Александр Звягинцев

Кто-то из вас должен умереть! Непридуманные рассказы

© А.Звягинцев, 2012

© Н. Сафронов (иллюстрации), 2012

© ОЛМА Медиа Групп (издание), 2012

Все права защищены. Никакая часть электронной версии этой книги не может быть воспроизведена в какой бы то ни было форме и какими бы то ни было средствами, включая размещение в сети Интернет и в корпоративных сетях, для частного и публичного использования без письменного разрешения владельца авторских прав.

© Электронная версия книги подготовлена компанией ЛитРес (www.litres.ru)

* * *

Глава I

Криминальное чтиво

* * *

Человек, работающий в правоохранительных органах, постоянно сталкивается с ситуациями чрезвычайными, крайними, порой выматывающими душу, смущающими ум. Он нередко оказывается среди людей, которых раздирают страсти и темные чувства, имеет дело с характерами на грани патологии…

Эти люди лучше других знают, на что способен человек, что череп его тревожит и мучит – до чего он может опуститься и как неожиданно подняться, встрепенуться духом, какие перемены и испытания пережить.

Об этом рассказы и зарисовки, которые автор начал писать еще в семидесятые годы – с первых лет своей работы в прокуратуре. Некоторые из приведенных произведений печатались в периодической печати, как отечественной, так и зарубежной. Из некоторых потом выросли большие произведения – повести и романы.

Обыск со смертельным исходом

* * *

Студеным январским утром начинающий работник городской прокуратуры Викентий Владиленович Багринцев ехал в составе следственной группы на первый в его жизни обыск. Возглавлял группу следователь по особо важным делам Герман Кириллович Коваль, по-спортивному поджарый мужчина с насмешливым и въедливым характером, о котором в прокуратуре ходили легенды. Говорили, что если он брался за дело, то доводил до суда любой ценой. Викентий, мечтавший стать таким же легендарным «важняком», давно хотел работать с Ковалем. И вот мечта осуществилась.

Уже в машине Викентий узнал, что группа – в нее входили еще два милицейских опера – едет на обыск в квартире директора мехового комбината Круглова, и сразу заволновался. Дело было в том, что в школе они учились вместе с дочерью Круглова. Он тут же сказал об этом Ковалю. «Важняк» покосился на него и усмехнулся:

– Шашни небось с ней крутил, с этой самой дочкой?..

– Да не было никаких шашней! Я и не видел ее уже много лет! Она после школы в Москве в университете училась, да там и осталась… Отец ей там квартиру сделал… Замуж она вышла за дипломата… Круглов для нее ничего не жалел, потому что мать у нее умерла, когда она совсем маленькой была, – торопливо рассказывал Викентий.

– Понятно… – задумчиво протянул Коваль.

Всю оставшуюся дорогу Викентий вспоминал Зину Круглову – высокую красивую девушку, в которую он действительно был тайно влюблен. Но тогда, в школе, Викентий был слишком тихим и незаметным, чтобы сказать об этом неприступной Кругловой, которую провожали жадными глазами, кажется, все старшеклассники. Вот такой она в его памяти и осталась – гордой и недоступной.

– А ты, Багринцев, раньше на обыски выезжал? – покосился на него Коваль.

– Нет, – признался Викентий. – Но нас учили…

– Учили… – чуть усмехнулся Коваль. – Занятие это, Багринцев, специфическое. Так что ты там не суетись. Будешь вести протокол. Пока с тебя хватит. Впечатлений и так будет достаточно… Это я тебе обещаю.

Ехали долго – Круглов жил в собственном доме за городом. Викентий старательно вспоминал, что им говорили по поводу обысков во время учебы в институте. В голове вертелись какие-то обрывки. Обыск – это следственное действие, характерным элементом которого является принуждение по отношению к обыскиваему… При обыске следователь должен не просто искать, а действовать, используя тактические и психологические приемы, постоянно оказывая влияние и давление на обыскиваемое лицо… И тут же он вдруг опять почему-то вспоминал Зину, ее всегда гордо поднятую голову, улыбку, обращенную к каким-то своим, тайным мыслям…

Круглов, дородный, представительный мужик с помятым, сонным лицом, ознакомившись с постановлением на обыск, моментально сник, бессильно махнул рукой и уселся на диван. Он словно не услышал предложение Коваля предъявить ценности и деньги, приобретенные незаконным путем.

Под большим портретом дочери Круглов сидел прямо и потерянно. Портрет этот буквально притягивал взгляд Викентия. Он узнавал и не узнавал свою школьную любовь. Потому что с полотна на него смотрела не юная девушка, которую он обычно видел в школьной форме, а молодая женщина в расцвете своей замечательной красоты. И было в ее глазах, вдруг показалось Викентию, нечто необычное, какое-то знание, с которым она ни с кем не может поделиться…

Но тут к нему подошел Коваль и еле слышно спросил:

– Она? Дочь?

Викентий кивнул – она, Зина…

Обыск шел успешно, опера просто не успевали складывать на огромном круглом столе под тяжелой люстрой золотые часы, браслеты, кольца, пачки денег, дорогие меха, которые были небрежно рассованы по всему дому, в каждой комнате. Викентий не успевал записывать. Круглов смотрел на происходящее безучастно. Когда все ценности в доме были обнаружены, Коваль сказал:

– Это все, гражданин Круглов?

– А вам мало? – вяло усмехнулся тот.

– Дело не в том – мало или много, – наставительно сказал Коваль. – Мы должны изъять все ценности, которые вы похитили у государства и народа. Понимаете – все.

– Я не помню, – пожал плечами Круглов. – Может, все… Не помню.

– Так-так, – остановился прямо напротив него Коваль.

Подняв глаза на портрет, он стал смотреть на Зину, словно прикидывая про себя что-то. Круглов, проследив за его взглядом, сразу напрягся.

– Это, я так понимаю, ваша дочь, – задумчиво, даже участливо сказал Коваль.

– Да, а что?

– Красавица, училась в Московском университете, сейчас живет в столице нашей родины, которую вы нещадно обворовываете. Муж у нее, кажется, дипломат… Я не ошибаюсь?

Круглов откинулся на спинку дивана.

– Откуда вы все это знаете? При чем здесь Зина?

Викентий понимал, что Коваль сейчас будет без всякой жалости давить на Круглова. Давить на самое его больное место. А указал ему на него совершенно случайно он, Викентий…

– Как при чем ваша дочь? – вскинул брови Коваль. – По данным следствия, вы похитили гораздо больше, чем то, что мы сейчас нашли. Значит, часть ценностей вы где-то спрятали? Вопрос – где? Скорее всего, у дочери – вашей самой близкой родственницы и, так сказать, наследницы. Поэтому сразу после обыска у вас мы свяжемся с Москвой и сообщим, что ценности могут быть спрятаны у нее. И к ней придут с обыском.

– К Зине? С обыском? – Круглов смертельно побледнел. – Вы сума сошли? У нее ничего нет! Она ничего не знает! Она… она… Она совсем другая… Она святая…

– Тогда укажите, где спрятаны оставшиеся ценности, – пожал плечами Коваль. – Ну, пожалейте дочь, гражданин Круглов. Я же вижу, что вы ее любите. Что она для вас важнее всего на свете. Зачем же подвергать ее таким испытаниям? А если у нее что-то найдут, то могут и ее привлечь – за соучастие в хищении, хранение похищенного…

Круглов с ужасом смотрел на хладнокровного Коваля и вдруг разрыдался. Смотреть, как плачет здоровенный, сильный мужик, было неприятно. Викентий опустил голову. Коваль же стоял там, где стоял, буквально в метре от Круглова, и спокойно смотрел на него. Лицо «важняка» было непроницаемо.

Через несколько минут Круглов признался, что помимо изъятых ценностей, он закопал несколько сотен тысяч рублей в трехлитровых банках во дворе дома. Там же спрятал несколько сберегательных книжек на предъявителя. Суммы денег, которые на них лежали, звучали для Викентия просто фантастически. Но и это было не все. Часть ценностей Круглов, как оказалось, прятал у своей любовницы, адрес которой он тут же сообщил.

Когда обыск окончили и уходили из дома, Багринцев невольно глянул на портрет Зины. И лицо ее показалось Викентию еще более исполненным какой-то тайной печали, затуманено неким предчувствием…

Коваль, поймавший его взгляд, одобрительно сказал:

– А ты, Багринцев, молодец. Ценную информацию о дочери сообщил. Во многом благодаря ей, мы Круглова так быстро раскололи… Я бы, конечно, все равно его заставил признаться, никуда бы он не делся. Но с твоей помощью время сберегли. Учти на будущее – чем больше знаешь о преступнике, тем легче с ним работать, потому как знаешь, куда бить…

Прошло какое-то время, и выяснилось, что арест Круглова был только одним из звеньев грандиозной операции по раскрытию целой сети устойчивых преступных групп, раскиданных по всей стране и действующих чуть ли не в пятидесяти городах Советского Союза. Ущерб, нанесенный ими государству, был просто гигантским. Все участники операции были представлены к наградам и поощрению. Благодаря Ковалю, отметившему перед начальством особое участие Багринцева, какое-то поощрение ждало и его…

Как-то уже к концу дня Викентий буквально налетел на Коваля. Тот остановился, как-то задумчиво поглядел на него, без обычной насмешки сказал:

– Багринцев… Зайди-ка ко мне…

В кабинете Коваль неожиданно спросил:

– Ну, как поживаешь?

– Нормально, – замялся Викентий, – я как раз хотел спросить… Про Зину Круглову… Ее квартиру обыскивали, допрашивали?

Коваль пристально посмотрел на него. Но опять без насмешки, а как будто с пониманием.

– Так, вижу, что у тебя с ней все-таки были шуры-муры…

– Да нет, Герман Кириллович, ничего такого… Вздыхал только, глядя со стороны, – выдохнул Викентий. – Я же младше нее на год, а в школе это пропасть. Я только хотел спросить… Неужели она в этом деле замешана и ее тоже будут привлекать?

– Московские товарищи уже ее навестили, – устало сказал Коваль.

Викентий смотрел на него во все глаза.

– И что? Уверен, что Зина ничего не знала про отца, про его делишки… Она же в школе в комитете комсомола была…

– В комитете, говоришь… Это хорошо, что в комитете… Только вот в квартире гражданки Кругловой был обнаружен тайник с большими ценностями… Очень большими…

Викентий подавленно молчал.

– Правда, гражданка Круглова утверждала, что ни она, ни муж о тайнике ничего не знали… Вот такая история. Арестовывать их не стали до выяснения обстоятельств. Но вечером муж объявил ей, что подает на развод, так как она погубила его карьеру… И съехал с квартиры. А через несколько часов Зинаида выбросилась с балкона. Десятый этаж… Насмерть. Вот такой, Викентий Владиленович, сюжет…

Викентий вдруг увидел, как побелели костяшки его пальцев, изо всех сил сжатых в кулаки.

– Но и это еще не все. Я сегодня допрашивал Круглова. И он сказал, что дочь про тайник ничего не знала. Он сам его сделал, когда там жил, пока они были в отпуске.

Вдруг стало заметно, что выглядит Коваль страшно уставшим и даже расстроенным.

– Ты, Багринцев, это… Я вижу, ты парень совестливый и чувствительный, а такие люди во всем себя привыкли винить. Так вот, нашей с тобой вины тут нет. Мы свой долг выполняем. А этому Круглову надо было понимать, чем все его махинации могут закончиться… Иди, но душу себе не рви. Иначе тебе здесь не работать.

Но Викентий его не слышал. Перед глазами у него стоял портрет Зины, и теперь он понял, что во взгляде ее таилось скорбное предчувствие.

1974 г.

Коккель-моккель

* * *

У женщины было неприятно красивое лицо – высокомерное и неумное. В прокуратуру она пришла в черном платье и черном платке, дабы подчеркнуть, что она в трауре по погибшему мужу и потому требует к себе соответствующего отношения.

Но Викентий Владиленович Багринцев, хотя и работал следователем всего второй год, уже обрел, кроме некоторого опыта, еще и определенную толстокожесть, которая, как считал он, необходима для хладнокровного и рассудительного ведения дела.

А дело гражданина Альберта Леонидовича Сазановича, директора популярного в городе кафе «Орион», было вовсе не таким простым, каким казалось на первый взгляд. Несколько дней назад его машину нашли за городом, уткнувшейся в фонарный столб. К тому же она совершенно выгорела. Как выяснилось, огонь был таким сильным, потому что на заднем сиденье машины находилась канистра с бензином. И поэтому труп на переднем сиденье обгорел так, что от него мало что осталось.

Вдова Сазановича, а именно она сидела сейчас перед Викентием, объяснила, что муж, вероятно, решил прикупить бензина про запас, чтобы он на всякий случай хранился на даче. Туда он, судя по всему, и ехал поздно вечером. Еще она рассказала, что муж последнее время часто жаловался на сердце, так что за рулем у него вполне мог случиться сердечный приступ.

Викентий по привычке, которую ему намертво привил его наставник в следственном ремесле Герман Кириллович Коваль, получив дело, прежде всего, собрал всю возможную информацию о Сазановиче. И быстро вышел на старшего инспектора ОБХСС Кировского РОВД капитана Лисицына, который уже довольно давно заинтересовался деятельностью директора «Ориона». Скрупулезный и въедливый капитан выявил в престижном кафе не просто мелкие обманы и обсчеты, за которые виновные обычно отделывались штрафами да дисциплинарными взысканиями, он разглядел там систематический и организованный характер преступных деяний, за что по закону полагался вполне приличный срок. И даже широкий круг знакомств Сазановича ему тут бы не помог. Лисицын провел огромную работу – тьма ревизий, десятки допрошенных свидетелей. И вот на тебе – Сазанович неожиданно погибает. «Слишком вовремя», – сразу подумал Викентий.

Поэтому, когда эксперты сообщили, что в сгоревшей машине обнаружено вовсе не тело Сазановича, он и не удивился. Теперь надо было искать то ли скрывшегося, то ли пропавшего директора «Ориона». А для этого следовало прежде всего выяснить – в курсе ли дела безутешная вдова или Сазанович пытаясь обвести всех вокруг пальца, заранее подготовил ее к даче нужных показаний?

– Гражданка Сазанович, установлено, что тело, находящееся в сгоревшей машине, не принадлежит вашему мужу, – сообщил вдове Викентий, не сводя с нее внимательного взгляда. Было очень интересно узнать, как она на это отреагирует.

Женщина отреагировала подозрительно спокойно и быстро сказала:

– Значит, его кто-то убил, забрал машину, а тело спрятал. Закопал где-то… Надо срочно искать!

«Ишь, как шпарит, прямо как на уроке», – подумал Викентий.

– Мы-то ищем. Только я хочу вас предупредить вот о чем. Если ваш муж жив и по каким-то причинам скрывается, но поддерживает с вами связь, то…

– Что – то? – огрызнулась «вдова», которая теперь вовсе не выглядела безутешной.

– То вы становитесь соучастницей. Со всеми вытекающими последствиями… То есть мы можем привлечь вас к уголовной ответственности.

– А я тут при чем? – сразу перепугалась «вдовушка».

– Подумайте, гражданка Сазонович. А если у вас есть возможность сообщить о нашем разговоре мужу, то скажите ему, что в его же интересах прийти ко мне и обо всем рассказать. Честно. Это и в ваших интересах.

«Вдова» – или как там ее теперь называть? – смотрела на Викентия со злобой, но в глазах ее уже плескался страх. Она была еще довольно молода и слишком избалована богатой жизнью, чтобы вести серьезную и долгую борьбу со следствием. Если Сазанович рассчитывал на нее, то это была его ошибка. Настоящего давления она не выдержит, подвел итог своим наблюдениям Викентий, – потому как попросту неумна и в серьезных переделках не была. Видимо, пожилому Сазановичу нужна была такая вот красивая кукла для развлечений на старости лет. Так что в свои планы он ее втянул зря…

Когда женщина ушла, Викентий вдруг вспомнил, что хотел попросить экспертов еще об одном исследовании. Некоторое время назад, только готовясь вступить на стезю следственной работы, он запоем читал книги по истории криминалистики. И наткнулся там на так называемое дело Коккеля. Произошла эта история в довоенной Германии. Некий коммерсант въехал на своем «опеле» в столб. Автомобиль загорелся, и тело водителя извлекли из него совершенно обгоревшим. У полиции было две версии: сердечный приступ и самоубийство. Но когда выяснилось, что коммерсант незадолго до этого застраховался на очень большую сумму, а сразу после его смерти жена предъявила претензии на страховые суммы, возникли подозрения, что тут имеет место какой-то обман.

Страховая компания обратилась к известному судебному медику Коккелю. Тот провел вскрытие и установил, что мельчайшие кровеносные сосуды в легких погибшего человека закупорены светлыми, как вода, каплями. Это была так называемая жировая эмболия. А Коккель знал, что хирурги и патологоанатомы давно уже обратили внимание на то, что в результате ударов по телу, переломов костей, жестоких пыток наступает закупорка мелких сосудов легких частицами телесного жира, что ведет к прекращению кровообращения и смерти. Причем такая эмболия может развиться буквально в течение нескольких секунд. И в той или иной форме она всегда следствие внешнего насилия над жертвой.

Исходя из этого, Коккель пришел к выводу, что человек в автомобиле не умер от сердечного приступа и не покончил жизнь самоубийством, а был убит прежде, чем сгорел. И вероятнее всего, убит именно самим коммерсантом, который задумал страховое мошенничество. За женой подозреваемого сразу установили слежку. И она довольно скоро принесла положительные результаты – ее муж действительно был задержан. Сначала коммерсант утверждал, что действительно в его машине был другой человек, но он его не убивал. Просто его попутчик заснул, а когда они врезались в столб и машина загорелась, сам он выскочил и от страха убежал. Однако Коккель был уверен, что наличие эмболии опровергает его версию. Он убеждал полицию, что человек в автомобиле погиб до пожара и погиб в результате насилия. В конце концов истина была установлена. Припертый к стене коммерсант сознался, что действительно сначала оглушил, а потом задушил потерпевшего и только потом уже аккуратно въехал в столб и сам поджег машину.

Сазанович явился на следующий день. Это был жилистый, цыганистого вида пожилой мужчина с длинными сильными руками и неожиданно прозрачными серыми глазами, в которых не было ничего доброго. Надо сказать, выглядел он вполне спокойно и уверенно. И тут же выложил свою версию случившегося.

В дороге, не доезжая одного населенного пункта, у него действительно прихватило сердце. Сазанович остановил машину у перелеска, принял таблетку и вышел на воздух немного отдохнуть. Вокруг никого не было видно. Ключ зажигания, разумеется, он не вынул, а дверцу оставил открытой. Когда он спустился с обочины и отошел от машины метров на двадцать, чтобы подышать свежим сосновым воздухом, очень полезным, как он утверждал, для сердечников, вдруг услышал за спиной стук захлопывающейся дверцы. Сазанович обернулся и увидел, что кто-то сидит за рулем. Через мгновение машина рванула вперед, а он остался стоять с раскрытым ртом, прижимая ладонь к работавшему с перебоями сердцу. Однако автомобиль, не проехав и ста метров, врезался в столб. Через мгновение страшно полыхнуло пламя. Сазанович подошел ближе и увидел в огне силуэт человека. Сильно испугавшись, он пошел прочь. Вернулся в город и залег на квартире, о существовании которой никто не знал. Никак не мог решить, что ему делать. Был уверен, что его обвинят в гибели человека. Промаявшись несколько дней, все-таки позвонил жене, она рассказала ему о визите в прокуратуру. Подумав, он решил, что другого выхода нет, надо идти с повинной…

Выслушав Сазановича, который вовсе не производил впечатление человека, который может потерять голову в какой-либо ситуации, Викентий доброжелательно поинтересовался:

– Гражданин Сазанович, а жену вы посвятили в свои планы?

Сазанович внимательно посмотрел на Викентия, но ничего не сказал.

– Видите ли, – неторопливо сказал Викентий, – экспертиза установила, что человек, сгоревший в автомобиле, был сначала сильно избит… А потом уже, когда машина аккуратно въехала в столб, его перетащили на место водителя, а машину подожгли… Наличие в сосудах погибшего жировой эмболии неопровержимо доказывает это. Так что ваша история не подтверждается…

– Ну зачем же, товарищ следователь, столь поспешные выводы так сразу брать и делать. Эту песню я уже слышал, а точнее, читал у Торвальда в книге «Сто лет криминалистики», – не моргнув глазом тут же невозмутимо парировал Сазанович. – Я ведь человек интересующийся… Поэтому не надо меня под клишированные чужие истории и под статью подводить. Уж если бы я хотел избавиться от кого-нибудь, то поверьте, не действовал так примитивно. Ведь, как видите, я не хуже вас знаком с возможностями современной криминалистики.

Потом Сазанович снисходительно улыбнулся и добавил:

– Так что, товарищ следователь, у меня другая история – своя. А что касается жены… Не трогайте вы ее. Ничего она не знает. Она у меня для других радостей предназначена…

Наслаждаясь вечерней прохладой, Багринцев и Коваль неторопливо шли по заполненной праздными людьми центральной улице города. Толпа выглядела веселой и беззаботной. И даже вечно озабоченный «важняк» чему-то улыбался, одобрительно поглядывая на стайки девушек в легких летних платьях. Но Викентию было не до них. Он рассказывал коллеге про допрос Сазановича.

– Да-а-а, – хмыкнул Коваль, – вот такой тебе Коккель-моккель получается! Рано рано ты ему все вывалил, рано… Сазанович – это такая рыбина, что на понты́ его просто так не возьмешь. Тут неоспоримые доказательства давай.

По-отечески посмотрев на зардевшегося Багринцева, Коваль доброжелательно продолжил:

– Дело-то мутное. Свидетелей нет. Никто ничего не видел. Так что суду предъявить нечего. Даже и с эмболией этой… Как только увидит он, что суд верит в эту эмболию, тут же заявит, что да – была драка… Он решил человека подвезти, а тот на него набросился с кулаками. Пока дрались, машина въехала в столб… Ну и далее как по-писанному – машина загорелась, он испугался, убежал… Самооборона выходит.

– А что же теперь делать? Отпускать? – совсем растерянно спросил старшего товарища Викентий.

– Ну, зачем так уж сразу…

Коваль загадочно улыбнулся.

– Потолкуй ты, Викентий Владиленович, лучше с нашим коллегой из ОБХСС, капитаном Лисицыным… Я как раз перед уходом с ним говорил. У него на этого Сазановича огромадный материал готов.

Мудрый Коваль как в воду глядел. За создание преступной группы, систематически расхищавшей государственное добро в кафе «Орион», Сазанович был приговорен к десяти годам лишения свободы. Добраться до места отбывания наказания ему было не суждено. Через день после вынесения приговоpa его парализовало и он скончался в следственном изоляторе не приходя в сознание.

Установить, кто сгорел в его машине, так и не удалось. Что это был за человек, почему его никто не искал, как причастен ко всему этому Сазанович, осталось загадкой.

1975 г.

Не ходите, девки, замуж

* * *

Следователь прокуратуры Альбина Шип, еще молодая одинокая женщина, слушала свою школьную подругу Веру и думала о том, как странно складывается жизнь. Еще вчера она подруге завидовала, а вот теперь смотрит на нее с сочувствием и тайной радостью. И радуется она сейчас тому, что у нее самой никаких серьезных отношений с Василием Кологривовым, мужем подруги, в свое время не сложилось, и выходить за него замуж она не решилась. А замуж ей и тогда уже было пора, а уж сегодня – и говорить нечего. Беда с этим замужеством…

Беда-то беда, а вот послушаешь Веру, как она со своим благоверным мается, так и вообще замуж расхочется. Василий, которого Вера после того, как Альбина с ним рассталась, подхватила, оказался человеком для семейной жизни совершенно негодным. Жуткий растрепай, бездельник и гулена, он ни на какой работе дольше полугода не задерживался, а последние три месяца и вовсе жил на иждивении жены. Занимался он тем, что целыми днями раскатывал на старенькой машине, подаренной Вере ее родителями. Вроде бы в поисках работы. Поиски так затянулись, что Василий решил даже попытать счастья в соседнем городке, благо на машине до него можно было добраться за полчаса.

И надо же – повезло, подвернулся хороший заработок. Две недели он уезжал с утра, а возвращался лишь вечером, страшно уставший. Вера, счастливая, что муж наконец взялся за ум, вокруг него на цыпочках ходила. Наконец настал долгожданный день расплаты за труды праведные. Василий укатил за зарплатой, обещал вернуться с подарками… И вернулся. С уведомлением из милиции, что его по дороге… ограбили. Случай для этих мест небывалый. Вымогатели отняли у него все деньги, что он заработал, как говорится, непосильным трудом. О чем он, расстроенный и чуть ли не убитый горем, сразу же по месту совершения преступления заявил в милицию. Еще больше расстроилась, услышав его рассказ, Вера. Вот и пришла к подруге просить о помощи. На эти деньги у нее были все надежды. Может, найдут грабителей.

Конечно, дело это было не прокурорской подследственности, да и совершен грабеж был в чужом городе, но чего не сделаешь ради подруги, к тому же несчастной. Поработать с этим сообщением о совершеном преступлении Альбина попросила своего приятеля, опера Аркадия Христофорова по прозвищу Колумб. Это был пижонистый молодой человек маленького роста, но до смешного самоуверенный и на удивление хваткий. Он только что вступил в партию и очень старался. К тому же он был родом из того самого городка, где Василий получил деньги. Там от него тайн не было.

Христофоров довольно быстро справился с поставленной задачей. Через день он уже сидел перед Шип и, поигрывая бровями, докладывал о результатах расследования:

– Ну и дельце вы мне подобрали, Альбина Тимофеевна… Прямо не знаю, с чего начать… Ну, ладно, поехали. Начал я с самого пострадавшего. Смотрю, стоит предо мной здоровенный бугай. Брюхо он себе, конечно, уже запустил, но ручищи, что твои окорока. Как же, думаю, ты, голубок, мог так просто двум гопникам зарплату, которую семья ждет, отдать?

– Ну, и спросил бы его об этом!

– Мерси за совет. Спросил я его, а он заблеял в ответ что-то несуразное – мол, от неожиданности, растерялся. Я ему говорю, что если бы ко мне трое подвалили с таким хамством, я бы их там же и загрыз! А он все про эффект неожиданности расписывает… А чего, спрашиваю, машину остановил? Ехал бы себе и ехал. Что-то, говорит, забарахлило. А потом, спрашиваю, починил, что ли? Да, говорит…

Альбина покачала головой.

– Что-то это мне все не нравится. Что они в кустах сидели и ждали, кто остановится?

– Это еще что! Спрашиваю, в каких купюрах точно была сумма? В разных, говорит. Ну, примерно – сколько пятерок, сколько червонцев? Не помнит… Ладно, говорю, давай адрес организации, где ты шабашил. А он… адреса не помнит.

– Интересно как!

– Ну! Детектив тот еще. Слава богу, где отделение милиции, куда он заявление подал, находится, вспомнил. Ну, я туда… А тама…

Колумб выдержал трагическую паузу:

– А тама сидит мужик, который оказался дружбаном этого самого потерпевшего Кологривова.

– Думаешь…

– А чего тут думать! Точно. Мне мои кореша сразу весь расклад выложили. Рассказали, как они шептались возле райотдела. Так что тут липа самая настоящая. Развесистая такая. Не было никакого ограбления. Придумал все с приятелем… Сажать его за это, может, и не стоит. Но пугнуть надо, чтобы впредь неповадно было. А то наш шалун в следующий раз еще чего-нибудь удумает.

На следующий день Альбина сидела у себя в кабинете и размышляла, как ей рассказывать обо всем Вере, чтобы как-то уберечь от чрезмерного расстройства, когда в дверь постучали. Это оказалась Вера.

Какое-то время они сидели молча. Альбина все подбирала слова, а Вера тоже не знала, что сказать. Наконец, Альбина решилась:

– Вера, тут такая история… Мы кое-что по твоему мужу выяснили…

– Ой, Альбина, ты прости меня, ради бога, что я тебя в это дело втянула, – заискивающе улыбнувшись, сказала Вера.

– Да при чем тут это! Дело-то в том…

– Да знаю все! Рассказал мне, что не было никакого ограбления… Обманули его, не заплатили. А он… Он сказал, что не мог уже видеть, как я переживаю из-за него, представил, как я расстроюсь, ну, и решил поберечь меня… Все-таки любит. Ты, я знаю, может, и не веришь, потому что у вас с ним что-то было тогда… А он, видишь, любит, раз на такое ради меня решился.

Вера подняла глаза, и Альбина вдруг увидела, что она смотрит на нее с каким-то торжеством и чуть ли не высокомерием. И тут она поняла, о чем сейчас думает подруга. Глаза ее как бы говорили: «Вот видишь, он женился на мне по любви, а не так просто, как ты, наверное, считаешь!»

Альбина смотрела на счастливое – да, именно счастливое! – лицо Веры и не знала, говорить ли ей, что, как установил проныра Колумб, любимый муж ее во время своих отъездов никакой работой не занимался, а проводил время у любовницы – гражданки Криворучко Светланы Фадеевны, проживающей в частном доме по адресу: улица Советская, дом номер восемь…

1976 г.

Колумб и ворожея

* * *

В небольшой салон проката бытовой техники во время обеденного перерыва вошла цыганка. Подойдя к стойке, уставилась тяжелым взглядом на работавшую в салоне девушку. Той вдруг стало не по себе.

– А сменщица твоя где, милая? – хрипло спросила цыганка.

– Завтра будет. А что?

– Да так. Ничего. Я ей кое-что принесла. Она просила…

Затем незнакомка вдруг взяла девушку за руку, ладонь ее была влажной, теплой, и заговорила торопливо, словно опасаясь кого-то:

– Ох, милая, смотрю и вижу, что порчу навели на тебя дурные люди! Сильную порчу, очень сильную. И на семью твою тоже. Мама у тебя скоро умереть может!

Цыганка буквально уставилась на девушку своими большими темными глазами, и та почувствовала как неясный страх проникает в нее.

– Не веришь? Тогда смотри.

Она быстро начертила пальцем на столе невидимый крест. А потом протянула девушке обрывок бумаги и спички:

– Бумага эта заговоренная. Все покажет. Сожги ее и рассыпь пепел по столу…

Девушка послушно сожгла бумагу, рассыпала пепел.

– Сдуй пепел, – приказала цыганка.

Уже ничего не соображающая девушка послушно дунула и увидела, что часть пепла не улетела, а осталась на столе в форме креста.

– Крест на тебе поставили, милая… Спасаться надо.

Девушка хотела что-то сказать, но не смогла.

– Я могу помочь тебе, милая. Жалко мне тебя. Дай-ка мне свой платок – я поворожу, порчу сниму, вылечу, помогу и ничего с тебя не возьму.

Девушка достала платочек. Ворожея принялась быстро завязывать концы его узлами, непрерывно бормоча что-то – то ли молитвы, то ли заклинания. У девушки, испуганно смотревшей за этими непонятными манипуляциями, закружилась голова, ее вдруг начало знобить… Через несколько мгновений она уже вытаскивала из ушей сережки, снимала с пальцев кольца, расстегивала цепочку с кулончиком… Цыганка быстро сложила все в платочек, завернула, сказала, что в этом золоте сосредоточена погибель и над ним надо провести обряд очищения.

Когда через несколько минут в салон зашел клиент, он увидел, что девушка сидит, закрыв лицо руками и горько рыдает…

Оперуполномоченный старший лейтенант Аркадий Христофоров по прозвищу Колумб пребывал в раздражении. Начальство накрутило ему хвоста и вставило хорошенького фитиля. Потому как именно ему поручили поимку наглой вымогательницы, которая под видом «ворожеи» ходила по магазинам и выманивала у продавщиц ценности и деньги. Последними были магазин «Хозтовары», торговый центр «Славянский», ателье по ремонту трикотажа.

Колумб уже составил для себя список приемчиков, которыми пользовалась ворожея. Она оказалась теткой не простой, весьма, расчетливой и осторожной. Например, придирчиво выбирала «клиенток» и не с каждой начинала работать. Иногда даже по нескольку раз заходила в магазины на разведку. Обычно выбирала время, когда в магазине было поменьше народу или вообще никого – утром или в обеденный перерыв. Была очень осмотрительна. Начинала «сеанс» и, если чувствовала, что «клиент» поддается, продолжала. Если видела, что клиент не реагирует, уходила сразу. Как установил Колумб, из десяти клиенток семеро просто «посылали» цыганку сразу, а вот двоих-троих ей удавалось раскрутить – женщины верили в напущенную на них порчу и сами отдавали драгоценности и деньги.

К тому же ворожея, судя по всему, владела навыками гипноза – пострадавшие просто забывали приметы мошенницы, не сразу приходили в себя и не осознавали, какую глупость совершили… И владела этими навыками ворожея неплохо. Поэтому не боялась действовать в одиночку, хотя «обрабатывать» жертву значительно легче вдвоем – напарница и поддержит, и подыграет, и поможет скрыться в случае неудачи…

Цыганка сначала устанавливала с жертвой контакт, вызывала доверие, сообщая, например, будто бы знакома со сменщицей и что-то ей принесла. Затем она запугивала ее, внушая, что на нее и на ее близких навели порчу. И тут же переходила к роли «избавителя», обещая «порчу» снять.

Все происходило очень стремительно. Жертва не успевала даже понять, почему ее вдруг начинает переполнять чувство благодарности к спасительнице. Она была готова сделать что угодно. В ходе «сеанса» ворожея постоянно повторяла ключевое слово – «снять». Сначала – «снять порчу», а затем – «снять украшения»… такой вид гипноза, как выяснил Колумб, в медицине называется «сомнамбулическим». В таком состоянии человек полностью подчинен гипнотизеру и выполняет все его команды. Но «сомнамбулическому» гипнозу поддаются, согласно статистике, лишь каждый десятый. Поэтому-то мошенница искала именно их…

А вот где искать ее? Тем более что драгоценности, которые она выманила, нигде не всплывали, то есть с реализацией цыганка не спешила. Колумб предложил было начальству объявить по радио и телевидению, что в городе действует мошенница, но получил по шапке. Мол, хочешь панику в городе посеять! Что нам в горкоме скажут? На весь Союз хочешь ославить?..

И вот теперь Колумб сидел в своем кабинете и тоскливо ждал нового сигнала о подвигах ворожеи. И дождался.

В магазине «Цветы» все шло как по маслу. Молоденькая продавщица оказалась абсолютно внушаемой и уже скоро сняла с себя и отдала серьги и золотой крестик. Оставалось забрать еще деньги, но тут в магазин зашел неведомо откуда взявшийся покупатель.

– Скажи, что магазин закрыт, – приказала цыганка.

– Закрыто, – послушно повторила девушка. – Попозже заходите.

– А мне срочно надо, – запротестовал незваный гость. – Я с работы отпросился. Ну что вам стоит!

Ворожея опытным взором отметила, что девушка «просыпается», и решила уходить, но было поздно. Девушка, словно стряхнув пелену с глаз, решительно сказала:

– А ну-ка верни мои драгоценности. Я сейчас милицию вызову!

– Нечистая сила забрала! – запричитала быстро злоумышленница, надеясь, что сомнабулическое состояние повторится. – Подожди, я обряд проведу, все само в кошелек вернется!

Но девушка становилась только злее. Она решительно загородила двери:

– Отдавай, я сказала! Не выпушу!

– Пусти! – закричала цыганка. – А то облысеешь! Морду перекосит! Паралик стукнет, лежать будешь!

Но запугать не удавалось, и тогда ворожея просто вцепилась ей в волосы. Девушка вскрикнула от боли, отпрянула, цыганка метнулась в открытую дверь.

Услышав, что мошенница только что навестила магазин «Цветы» на улице Энгельса, Колумб бросился к своим стареньким «жигулям», на которых раскатывал последнее время. Цветочный магазин был неподалеку.

Не доезжая до поворота, он вдруг заметил женщину, которая пыталась остановить уворачивающиеся от нее машины, бросаясь прямо на проезжую часть. «Жигули» Колумба, взвизгнув тормозами, остановились в полуметре от нее… Колумб уже выбрал лучшие слова для того, чтобы выразить всю глубину своих чувств, как женщина подскочила к машине и уставилась на него бездонными темными глазами.

– На вокзал, – решительно открывая дверцу автомобиля, приказным тоном выпалила она.

Колумб, чуть задумавшись, молча кивнул головой.

Когда тронулись, беспардонная пассажирка глубоко вздохнула, как бы стряхивая с себя сильное волнение.

– Успеем, – успокоил ее Колумб и, чтобы как-то отвлечь ее, свернув в переулок, спросил:

– Мне жена рассказывает, что ходит у нас здесь по магазинам гипнотизерша, усыпляет продавщиц, и они ей сами свои драгоценности отдают. Вот интересно, как она это делает?

Женщина только плечами повела, улыбаясь своим мыслям.

– А еще жена говорит, что она начертит пальцем крест на столе, а потом пепел от сожженной записки, прямо как заговоренный, на этот крест раскладывается… Чудеса да и только!

– Ну, чудеса уметь делать надо, – откликнулась женщина. – Палец сначала слюной намочи и черти, что хочешь. Мокрый след остается… Ну, к нему пепел и липнет.

– Ловко.

– Эй, красавец, а куда мы едем?

– Да приехали уже, – ухмыльнулся Колумб, тормозя у отделения. – Выходим, гражданка, только без фокусов. И предупреждаю – я гипнозу не поддаюсь.

Долго еще потом загордившийся Колумб гипнотизировал сослуживцев рассказами о том, как он хитроумно вычислил, лично задержал и расколол преступницу, которая, как оказалось, к тому же пребывала и во всесоюзном розыске за мошенничество. Гипнотизировал до тех пор, пока не получил звание капитана.

1977 г.

«Вот ведь оно как…»

* * *

Насупившись и тяжело дыша, прокурор Корчак хмуро слушал сбивчивый рассказ супругов Шуляковых. Его грузная фигура, втиснутая в видавшее виды деревянное полукресло, на фоне подпиравшего его спереди угловатого фисташкового цвета письменного стола, выглядела достаточно нелепо. Под весом главного законника района хлипкий артефакт периодически поскрипывал, а рассохшийся стол работы современных мастеров мебельного дела слегка пошатывался, создавая в кабинете дополнительное напряжение, которое от надрывно-драматического повествования Шуляковых и без того угрюмо витало в воздухе.

Судя по всему, обоим заявителям было уже около пятидесяти. Женщина болезненно полная, рассказывая, что привело ее к прокурору, непрерывно рыдала. Муж ее, тщедушный и робкий на вид, с тоской в глазах уговаривал жену не плакать и только поддакивал ей, повторяя все время бессмысленную фразу «Вот ведь оно как …» Корчака он почему-то называл «гражданин прокурор», словно обвиняемым был он, а не их сын, о котором шла речь.

Конечно же, такое обращение Сидору Артемовичу Корчаку очень не нравилось, но он, набравшись терпения, сопел, молчал и слушал. Это был его первый личный прием граждан на новом месте работы в качестве прокурора района. Прежний прокурор так торопился побыстрее переехать в областной центр, что даже не успел забрать свой форменный прокурорский костюм, с четырьмя маленькими звездочками в петлицах. Он, скукожившись, сиротливо висел на рогатой раскоряченной вешалке, стоящей в углу кабинета. А может быть, и не забыл. Просто решил, что виц-мундир, сшитый из недорогого шевиота, больше ему не понадобится. Ведь он теперь стал инструктором обкома партии и готовился к куда более серьезной карьере…

Шуляковы впервые обращались в прокуратуру. И обращались потому, что на хорошего столичного адвоката у них просто не было средств. Да и где было взяться ему в маленьком захолустном райцентре. Вот и посоветовали соседи: «Идите к прокурору. Там хоть денег платить не надо. Может, он поможет…» Простые рабочие, они трудились на местной ткацкой фабрике. Там же механиком-наладчиком работал их сын Сергей – он был их единственной радостью и надеждой. Потому что старший сын Шуляковых Николай, офицер-пограничник, который был гордостью семьи и примером для младшего брата, погиб несколько лет назад на китайской границе. И вот теперь они могли потерять и младшего сына, потому что его обвиняли в убийстве. Мало того, он сам во всем признался.

Не проявляя никаких эмоций и не перебивая заявителей, Корчак достаточно сдержанно дослушал убитых горем родителей. Убийство произошло в городском саду на танцплощадке, или «Жабе». Так, по-простому называла это место молодежь. Один из танцующих, а звали его Борис Скачков, вдруг упал. Другой молодой человек, расталкивая людей, бросился бежать. Скачков держался за живот, сквозь пальцы его текла кровь. До больницы его живым не довезли. Сергей, как утверждала Шулякова, которой и в голову не приходило что-то скрывать, пришел в тот день домой поздно, рубашка его, самая любимая голубая, была в крови. Он сказал, что подрался с какими-то парнями, был чем-то сильно расстроен, замочил сорочку и сразу же лег спать.

А через два дня за Сергеем пришла милиция. Его обвинили в совершении убийства. Он сразу признался. Рассказал, что в тот вечер подрался как раз с убитым, тот разбил ему нос и всячески оскорблял. Увидев потом на танцплощадке обидчика, он не сдержался, подошел сзади, ударил его ножом и убежал. По дороге выбросил нож в кусты. Нож нашли, и это был действительно нож из дома Шуляковых…

Мать рыдала, повторяя, что Толик не мог убить и что она не переживет, если его посадят, муж ее только качал головой и постоянно повторял свое «Вот ведь оно как…»

Корчак, человек уже немолодой, проработавший только прокурором района пятнадцать лет, в делах прежде всего видел трудности, а уж потом перспективы, сидел и думал: «Второй день как на новом месте, а жизнь сразу на прочность проверяет, такие сюрпризы подкидывает. Улики налицо и собственное признание – с ними не поспоришь. – Да еще и заключение экспертизы тоже не в пользу обвиняемого. Все это наверное учитывал мой предшественник, направляя дело в суд». Но сердце у Сидора Артемовича сразу же после ознакомления с надзорным производством по делу как-то неприятно сжалось и сомнения стали терзать его душу. И это было неспроста… К тому же он был не тот человек, который просто так, без проверки доводов, мог положиться на чье-либо мнение. Он привык лично изучать все дела, которые им направлялись в суд. При малейшем сомнении, сам допрашивал обвиняемых. И что он мог сказать Шуляковым? Да ничего… Ведь дело он не изучал, и оно уже было назначено судом к слушанию.

Вечером в доме для приезжих, где он временно разместился до получения жилья, поглядывая одним глазом в телевизор, Корчак думал о том, что Шуляковы, простые и бесхитростные люди и выгораживать сына-мерзавца никогда бы не стали. Правда, они могли заблуждаться. Ну уж больно велика была вера матери в невиновности сына. И он чувствовал какой-то дискомфорт от того, что не смог ответить аргументированно на их вопросы. Это задевало его профессиональное самолюбие.

Ночь прошла тревожно. Несколько раз Корчак просыпался, вставал и пил воду. Снились ему Шуляковы, его коллеги с прежнего места работы и прокурор-предшественник, который якобы его вызывает в обком партии для отчета и назидательно учит жить.

Утром Сидор Артемович, ничтоже сумняшеся, твердо решил лично участвовать в судебном рассмотрении дела по обвинению Сергея Шулякова в убийстве, чем очень удивил всех работников прокуратуры и председателя суда. Но еще больше удивил новый прокурор всех, когда после допроса подсудимого попросил суд вернуть дело на дополнительное расследование. И к тому, с точки зрения Корчака, были все основания…

Во-первых, очень поразило Корчака то, что на приобщенном в качестве вещественного доказательства кухонном ноже, которым по версии следствия было совершено убийство, не было обнаружено никаких следов крови. Но следствие объясняло это тем, что поздно ночью шел дождь и смыл всю кровь с орудия убийства.

Во-вторых, один из свидетелей, Тимофей Болаболов, утверждал, что человек, который бежал с танцплощадки, был в желтой рубашке. Тогда как Шуляков был одет в голубую сорочку.

В-третьих, подсудимый, на вид совсем юный, худой, светловолосый парень, хотя и показался ему нервным и обидчивым, но держался удивительно твердо. О происшедшем рассказывал четко и ясно. Вот видит обидчика, вот бьет его ножом, вот бежит, вот бросает нож в кусты, вот приходит домой, наконец, стирает рубашку… Зачем-то раз упомянул погибшего брата Николая. На наводящие вопросы адвоката, пытавшегося вывести Шулякова из-под удара и хоть как-то смягчить его обвинение, вообще никак не реагирует. Напротив, полностью признавая свою вину, как по заученным нотам все то же повторяет снова.

И только один раз, когда мать зашлась в рыданиях и на весь зал запричитала: «Не ве…е…рю…ю, не ве…е…рю…я в это!!!» – Шуляков закрыл глаза и, тяжело сглотнув подошедший к горлу комок, тихо прошептал: «Мама, не надо, не плачь… Я тебя очень прошу…»

И все это не прошло мимо внимания многоопытного Корчака – уж очень это походило на самооговор. Ну почему он это сделал? Это предстояло выяснить!

Суд удовлетворил ходатайство прокурора и вернул дело на дополнительное расследование.

Как только дело поступило в прокуратуру района, Сидор Артемович поручил его расследование другому следователю, а сам в тот же день вызвал на допрос Шулякова. Он вспомнил, что наиболее продуктивным методом воздействия на обвиняемого в таком случае считается рациональное убеждение, направленное на создание мотивации для сообщения правдивых сведений. То есть, говоря не суконным, а человеческим языком, надо попытаться поговорить с Шуляковым по душам и убедить его, что ему следует сказать правду. Пусть ему свою жизнь почему-то не жалко, но он должен осознать, что преступник будет гулять на свободе и совершать новые преступления, а суровый приговор может просто убить его мать…

Обо всем этом Корчак сказал парню во время допроса, но тот сидел, уставившись в пол, и, не поднимая глаз, твердил свое:

– Я это сделал. Я…

Допрос, который провел новый следователь, тоже ничего не дал. В прокуратуре района об этом узнали и стали шушукаться по кабинетам, ерничать. Из прокуратуры области тут же прислали зонального прокурора следственного отдела, чтобы он изучил дело и разобрался в ситуации. Тот попытался убедить Сидора Артемовича в поспешности поступка. Но не тут-то было!

На вид грузный и неповоротливый, Корчак был человеком холерического темперамента и быстрой реакции. Хотя среди прокурорской братии и не слыл скорохватом. Природная мудрость постоянно сдерживала его буйный нрав, давая возможность сначала все обдумать, а затем уже принимать хорошо просчитанные и взвешенные решения, – а на это всегда требовалось время. Наверное поэтому по тем делам, к которым он прикладывал руку, никогда не было лиц, незаконно арестованных и оправданных судами. В то же время Сидор Артемович совершенно не терпел, когда кто-либо бесцеремонно или некомпетентно вмешивался в его профессиональную деятельность, и сразу давал по сусалам, невзирая на должность, звания и заслуги.

И в этот раз Корчак как кремень стоял на своем. И не только стоял… Он действовал – интересовался связями обвиняемого, его друзьями, знакомыми, увлечениями, поведением. И кое-что узнал. Например, ему удалось выяснить, что Сергей Шуляков был тихий и нелюдимый. Болезненно застенчивый. В армию не взяли по здоровью. Корчак даже консультировался с психологом – мог ли такой человек вообще взяться за нож? Доктор ответил туманно: в обычной ситуации, конечно, нет, но вот в состоянии аффекта, кем-то подстрекаемый, мог и сорваться, не отдавая себе отчета, что делает…

Единственным ярким моментом в жизни Сергея был брат, офицер. Он был для него иконой. Приезд брата всегда становился главным праздником в семье. Когда он погиб, Сергей переживал страшно и с тех пор всегда носил с собой его фотографию в военной форме.

– Парень загнал себя в угол, – размышлял Корчак, – и уже не может отыграть назад. Но почему?…Брат!.. – вдруг осенило Сидора Артемовича. – Тут что-то связано именно с братом Николаем, – интуитивно почувствовал он и сразу же стал выяснять, кто дружил с Николаем, кто служил с ним и пересекались ли пути-дороги Сергея с этими людьми. Вскоре он выяснил, что на «Жабу» иногда захаживал ранее судимый сослуживец Николая Илья Рыженко. В день убийства его тоже видели здесь. И на нем была желтая рубашка. После случившегося Рыженко исчез из города и больше не появлялся. Допрошенный еще раз, но уже новым следователем, свидетель Болаболов, осмотрев фотографии Рыженко, с большой долей вероятности утверждал, что убегающий в желтой сорочке парень издалека внешне был очень похож на Илью.

– Да…а…а… Судя по всему, Рыженко еще тот фрукт. Крученый парень, – подумал вслух Корчак и немедля поручил следователю выяснить, не проходит ли он еще где-нибудь по делу.

Вскоре следователь доложил, что «проходит» – по делу Буркина, обвиняемого по статье 208 Уголовного кодекса УССР (а все эти события происходили на Украине) в вовлечении несовершеннолетних в занятие азартными играми. И что самое интересное – Буркин, характеризуя Рыженко как азартного картежника, сообщил следствию, что тот был хорошо знаком с убитым Скачковым. Они неоднократно бывали у него в доме и играли на деньги в карты. Но не так давно поссорились…

Повторно проведенная биологическая экспертиза, тщательно исследовав разобранный на части по требованию прокурора нож, нигде не установила следов крови человека. Зато установила остатки крови животных на внутренней части деревянной ручки ножа, прилегающей к металлу. Следствие выяснило, что в день убийства мать Сергея готовила жаркое и резала им мясо. Затем помыла нож и положила в ящик кухонного стола.

Это было уже что-то. И в корне меняло вектор расследования!

Для такого матерого волка, каким был Корчак, новых установленных обстоятельств было вполне достаточно, чтобы вывести следствие на более высокий виток работы и вплотную приблизиться к раскрытию преступления. И, как уже было не раз в его долгой прокурорской жизни, именно в такие минуты обострялась интуиция, мозг искрил и дымился. Он чувствовал, как в жилах закипала кровь, а сердце начинало биться все сильней и сильней в ожидании сладкого для него момента. Момента истины! В это время он забывал все вокруг. Это было его время. И что было особенно интересно – многочисленные болячки переставали его терзать и уходили в подполье. А он, презрев все авторитеты, всю подневольность сложившихся стереотипов поведения и провинциального бытия, все же продирался к намеченной цели.

За такую упертость и ершистость его многие недолюбливали, поэтому выше прокурора района он так и не прыгнул. Зато преуспел в профессии. И за это его коллеги высоко ценили. В такие периоды он работал днем и ночью, отдыхая по три-четыре часа в сутки. Прокурорские шутили: «Корчак, как пружина, – силен под нажимом».

Вот и сейчас, взяв все эмоции и нервы в кулак, Сидор Артемович, твердо знающий свою работу, сидел в кабинете и спокойно, по-отечески доброжелательно, допрашивал Сергея Шулякова:

– …Значит, говоришь, так запросто взял нож и убил человека. А вот матушка твоя утверждает, что ты даже птичку божью обидеть не можешь… Да, кстати, вот заключение экспертизы… Возьми его… Возьми и почитай-ка его во…о…от отсюда…

Шуляков не спеша, не проронив ни слова, очень внимательно ознакомился с выводами экспертов и, потупив взор, молча вернул бумаги прокурору. Корчак видел, как парень напрягся.

– Скажи мне, пожалуйста, – так же спокойно продолжил прокурор, – когда ты последний раз видел Илью Рыжова?

Парень резко вскинул голову, глаза его округлились. Он сглотнул слюну и зарделся. Корчак понял, что попал в яблочко. Но ответить на вопрос Шуляков не успел, так как в этот миг раздался телефонный звонок из приемной. А это означало только одно – случилось что-то чрезвычайное. Беспокоить шефа, когда он проводит следственные действия, секретарь по инструкции могла в самом крайнем случае.

Корчак недовольно нахмурил брови и одновременно с Шуляковым покосился на телефон. Он видел, что тот момент, который он готовил, наступил: – надо «брать быка за рога» – парень «поплыл», еще немного и он скорее всего начнет колоться. А тут этот телефонный звонок… – Вначале Сидор Артемович решил проигнорировать его, но потом что-то екнуло и он, не спуская глаз с обвиняемого, снял трубку. Из приемной звонил следователь, в производстве которого находилось уголовное дело Шулякова. Он сообщил, что мать Сергея только что «Скорой» доставлена в больницу в предынфарктном состоянии. Родительница слезно просила прокурора разрешить свидание с сыном: «Хоть бы одним глазком перед смертью на Сереженьку посмотреть – Не виноват он ни в чем… Не виноват…» – упорно твердила женщина.

Сидор Артемович повесил трубку, выдержал небольшую паузу и, укоризненно глядя в глаза Шулякову, сказал:

– Вот до чего доводит твое упрямство… Я тебя предупреждал… Себя не жалко, так хоть бы мать пожалел.

Парень встрепенулся и заинтересованно спросил:

– А что с мамой, что с ней случилось…

– Случилось то, что и должно было случиться… Испереживалась за тебя, вот сердце и не выдержало.

– Она жива? – испуганно вскинулся Сергей. И Корчак увидел, как лоб его покрылся испариной.

– Жива… – отрезал Корчак.

Связавшись с больницей и поинтересовавшись состоянием здоровья Шуляковой, он продолжил допрос обвиняемого, теперь уже ясно понимая, что у него появился еще один, и очень важный аргумент. И этот аргумент по своей мотивации был настолько сильным, что он сразу же изменил тактику допроса. Прокурор перестал давить на парня логикой и уличать его в дезинформации следствия. Он сочувственно смотрел ему в глаза и ждал, когда тот теперь сам откроется.

Расчет Корчака оправдался. Узнав, что благодаря своевременному вмешательству врачей матери стало лучше, Шуляков немного успокоился, чувство вины перед родительницей и боязнь за ее здоровье толкали его навстречу событиям, к диалогу с прокурором.

И когда взывающий о помощи, его виновато растерянный взгляд поймал Корчак, он сразу же приступил к последней, решающей стадии допроса.

– Ну если раньше только мать не верила и своим материнским сердцем чувствовала, что это не ты совершил убийство, то сейчас этой точки зрения и мы придерживаемся. И к этому у нас теперь есть все основания. Доказательств сейчас предостаточно… Вопрос только времени… Ну так что, будем и дальше в кошки-мышки играть или всю правду сразу выложишь и пойдешь матушку проведывать. Для нее увидеть тебя на воле – это теперь самое лучшее лекарство.

Шуляков, как бы взвешивая все «за» и «против», на какое-то мгновение сосредоточился, пристально посмотрел на прокурора и закрыл глаза. Затем, поджав подбородок и опустив голову, он подпер ее обеими руками и сквозь зубы, но совершенно членораздельно, процедил:

– Пишите!..

И через мгновение он взахлеб рассказывал, что произошло на самом деле… Да, сначала была драка. Хотя какая там драка! Двое здоровых парней решили поиздеваться над ним. Вот и все. Разбили нос. Он сидел под деревом, пытался унять кровь, когда к нему подошел знакомый, Илья Рыженко спросил, что случилось. Выслушав, выругался и сказал, что если бы этот гад знал, что брат Сергея жив, он, конечно же, не посмел бы тронуть его. Потом добавил: ладно, мы еще с ними разберемся…

Вскоре сразу после этого Сергей пошел домой. Проходя мимо «Жабы», он столкнулся с выбегающим оттуда Ильей. Тот ему крикнул: «Беги!» И он побежал. А утром к нему пришел Рыженко и тот сказал, что это он убил обидчика Сергея. Все дело в том, что он служил в той же части, что его брат, который умер фактически у него на руках, и, умирая, все время говорил, что теперь его братишку и защитить некому…

Илья вздохнул:

– Я ведь убивать не хотел. Так подошел – потолковать, объяснить, чтобы они тебя больше не трогали, потому что будут иметь тогда дело со мной. А он выступать стал. Ну, слово за слово…

Сергей слушал с замиранием сердца. Оказывается, есть на этом свете человек, который может не дать его в обиду! Который сам вступился за него!

– А теперь мне – кранты. Вышка светит, – сплюнул Илья. – У меня уже судимость есть – за драку. Я тогда за девушку вступился… А теперь скажут: рецидивист. Ну и отпустят по максимуму…

И тогда Сергей вдруг сам предложил:

– А давай я скажу, что это я…

– Что?

– Ну, ножом ударил. За то, что он меня избил… Мне-то по максимуму наверняка не дадут…

Илья задумался.

– Да. Ты, наверное, прав. Тебе точно много не дадут. А с учетом, что ты молодой еще, один сын в семье, брат у тебя погиб геройски… И потом они первые на тебя набросились… В общем, могут года два-три дать, да и то потом освободят…

Илья оценивающе посмотрел на Сергея;

– А не сдрейфишь? Когда в следственный изолятор сунут, колоться не начнешь?

– Братом клянусь! – весь дрожа от возбуждения, воскликнул Сергей.

Он чувствовал себя в этот момент настоящим мужиком, который спасает друга своего брата, человека, который не побоялся вступиться за него.

Два дня они с Рыженко отрабатывали, как нужно вести себя, какие «показания» давать. Согласовывали детали, маршрут движения, выбрали на кухне нож и спрятали в кустах.

Рыженко подробно рассказал, как он подошел к обидчику, какую музыку в это время играли…

Сергей чувствовал себя героем. «Показания» выучил наизусть.

Корчак слушал его и думал о том, как странно складывается человеческая жизнь – самые сильные и высокие чувства привели Сергея Шулякова к решению выгородить убийцу.

Вскоре Рыженко задержали. Выяснилось, что убитый Скачков проиграл ему в карты большую сумму денег. Очередные разборки на танцплощадке еще более обострили их отношения. Скачков заявил, что денег у него нет и отдавать их в ближайшее время не собирается. В гневе Рыженко убил своего должника. Его судили и дали пятнадцать лет. Процесс имел большой резонанс. Благодаря ему Шуляков стал в городе «первым парнем», от девушек отбоя не было, а Корчак выбился в «тяжеловесы».

Где-то через месяц после процесса Сидор Артемович встретил на улице отца Сергея. Тот кинулся благодарить его, а потом с горечью сказал:

– Вам, товарищ прокурор, конечно, большое спасибо, что вы сына спасли. Только я вот себя простить не могу, что не обратил внимания на все эти мелочи и нестыковки и поверил, будто мой Сережа убийца. Вот ведь оно как! Вы – человек посторонний, все заметили и не поверили, а я отец родной, поверил…

Он махнул рукой и побрел куда-то.

А Корчак подумал и вправду, «вот ведь оно как» – нет мелочей в следствии, все имеет значение. Ну а сердце матери уж точно никогда не обманет.

1978 г.

Рецидивистка

* * *

Прокурор Горелецкого района Владимир Данилович Позняк, мужчина сорока пяти лет, выглядящий значительно старше своего возраста, с суровым и решительным выражением лица, ехал с очередной проверкой в местную женскую колонию. Ехал в форме, ибо считал, что форма не только дисциплинирует внутреннее содержание всех прокурорских работников, но внушает окружающим уважение. Бывал он в этой колонии уже не раз и не рассчитывал увидеть что-либо новое. Долго задерживаться прокурор не собирался, наоборот, рассчитывал вернуться пораньше, сразу после обеда, дабы успеть на важное совещание в райкоме партии.

Выбравшись из городских закоулков, шофер дал газу, и машина покатила по асфальту плавно и ровно, так что приятно было ощущать это сильное движение.

Солнце уже растолкало утреннюю пасмурную дымку и умяло ее за кромкой леса. Небо как-то сразу посветлело и стало стремительно, прямо на глазах наливаться пронзительным синим цветом, обещая один из тех коротких, но ясных дней, какие бывают только в последнее предзимнее время. Глядя на это дивное преображение, Позняк даже перестал думать о перебоях в сердце, которые ощущал уже несколько дней. И даже негромко засвистел какой-то прицепившейся мотивчик. Шофер удивленно посмотрел на обычно всем недовольного и неприступного шефа и на всякий случай бросил взгляд в зеркало заднего вида. Он не мог знать, что настроение у прокурора было такое потому, что решение о давно ожидаемом повышении и даже его переводе в область должно было состояться буквально на днях. И это событие здесь и в области вряд ли бы кого удивило, ибо повышение это было вполне заслуженное. Владимир Данилович уже много лет считался, что называется, сильным работником.

В колонии Позняк сначала зашел к начальнику колонии, суетливому и чрезвычайно услужливому мужичку. Поговорил с ним. Принял записавшихся на прием осужденных. Потом в сопровождении начальника колонии и его заместителей отправился в столовую, спальные помещения, мастерские. Все было как обычно.

В крайнем бараке прокурор увидел старушку, этакий божий одуванчик, которая сидела на кровати и чему-то улыбалась. В другое время Позняк бы наверняка прошел мимо, а тут, несмотря на то, что спешил, чего-то остановился.

– За что сидишь, мать?

Старушка быстро, как кошка лапой, обмахнула сморщенное лицо, промокнула концами белого в крапинку платка слезившиеся глаза, аккуратно поправила платок, прикрыв зеленоватые провалы на висках, и, улыбнувшись, ответила:

– Так за карманку, гражданин начальник. Вытащила в автобусе кошелек, а в нем три рубля. Ну, меня сюда и определили на три года.

– И много осталось?

– Еще полгода – до весны буду тут.

– Понятно. Ну, недолго уже. Освободишься, не воруй больше, – наставительно сказал Владимир Данилович. Уже когда вышли из барака, начальник колонии со смешком покрутил головой. Позняк подчеркнуто недоуменно покосился на него.

– Вы, товарищ прокурор, наверное, подумали, что Бредихина, старушка эта самая, прямо такой божий одуванчик. А она на самом деле – рецидивистка. Да-да, самая настоящая… Это у нее четвертая ходка. Если все срока посчитать, лет десять наберется. Работает везде – в автобусах, магазинах, на вокзале промышляет…

– Кто бы мог подумать, – покачал головой Позняк. Он уже спешил в город и был погружен в свои привычные в последнее время мысли.

Прошел почти год. Владимир Данилович по-прежнему сидел в своем кабинете и рассеянно листал милицейскую сводку. У него было чемоданное настроение – завтра начинался отпуск. И они с женой уезжали в Коктебель, в пансионат «Голубой залив». В ожидании конца рабочего дня Позняк с нетерпением поглядывал на часы, но те будто замерли. В этом сезоне ему, как никогда прежде, хотелось побыстрее уехать отсюда, добраться до моря. Окунуться в его прохладный аквамарин и забыться. И к тому были основания…

Прошедший год для него был очень непростым. На давно ожидаемое повышение он так и не пошел. Какой-то доброжелатель пронюхал о будущем назначении и стал строчить анонимки. Начались бесконечные проверки, и все затормозилось. Его вопрос завис. Вначале это сильно подействовало на Позняка. Он переживал, нервничал, а потом вдруг смирился, махнул рукой – нет так нет. И нужно отдать должное Владимиру Даниловичу, руки он не опустил. Продолжал действовать строго и решительно – «Злодеям в страх, – как он любил шутить, а добрым людям в покровительство».

Вдруг в сводке его внимание привлекла фамилия, показавшаяся ему знакомой. Бредихина Лидия Ивановна… Профессиональная память, которой он, кстати, очень гордился, тут же подсказала – старушка, божий одуванчик из колонии, которую начальник назвал рецидивисткой. Позняк внимательно прочитал сообщение. Гражданка Бредихина, освободившаяся из колонии несколько месяцев назад, задержана при выходе из универмага, где украла широкополую шляпу с вуалью. Вот уж и впрямь рецидивистка – только из колонии, а ее опять поймали на краже. Но зачем ей шляпа с вуалью? Вспомнились ясные безгрешные глаза Бредихиной… Что-то тут не так, – чутьем опытного прокурора почувствовал Позняк. Не слишком задумываясь, зачем он это делает, позвонил в милицию и попросил доставить ему задержанную.

Через полчаса молоденький милиционер ввел в кабинет прокурора старушку.

Устроившись на стуле, та поправила все тот же платок в крапинку и безмятежно улыбнулась.

– Как же так, Лидия Ивановна? – укоризненно сказал Позняк. – Только вас выпустили, а вы опять… В ваши-то годы.

– А я тебя сразу признала, сынок. Ты в зону к нам приезжал…

– В колонию, – поправил ее Позняк.

– Ну да, в нее. Вот ты меня туда, сынок, и определи снова…

– Что значит определи! – пожал плечами Позняк. – Такие решения принимает суд. А я могу только определить – есть состав преступления или нет. Вот только мне одно непонятно, Лидия Ивановна, зачем вам понадобилась эта шляпа. Да еще и с вуалью? И как это вы собирались ее незаметно вынести из магазина. Ведь широкополая шляпа это не катушка ниток!

– А я и не собиралась ее прятать, сынок. Одела, чтобы лучше видно было эту шляпу на голову, и пошла невозмутимо мимо кассы. Они не заметили. Тогда я взяла ее и на манекен, который тут же стоял, надела. Вот тогда меня и схватили.

– Погодите… Объясните мне, все же зачем вы это сделали?

– Ну как зачем. Зима скоро. Пора в зону возвращаться, там забот никаких. Все за тебя решают. Одевают, кормят. А что мне еще надо, старому одинокому человеку. Так что, виновата, сынок, виновата я и готова отвечать за эту кражу по всей строгости советских законов.

– Да… Интересно. Очень интересно получается… – лукаво улыбнувшись и кашлянув, протянул Владимир Данилович. А вы знаете, уважаемая Лидия Ивановна, – откинувшись в кресле и свысока глядя на Бредихину, продолжил Позняк: – если верить вашему признанию, в действиях-то ваших нет состава преступления.

– Это ж почему… Ведь я уже все признала…

– А потому, что хищение – это по нашему советскому закону незаконное изъятие в свою пользу или в пользу других лиц каких-либо материальных ценностей, но обязательно из корыстных мотивов. А из вашего рассказа я эти корыстные мотивы и умысел на присвоение не усматриваю.

– Батюшки! Товарищ прокурор… Что ж это такое получается? Выходит, законы у нас какие-то не для людей…

– Эх, мать… При чем тут законы… Законы у нас вполне нормальные и дело не в них, а в людях, которые их применяют. Так что я вас выслушал, теперь ознакомлюсь еще с материалами проверки и, если это действительно так, как вы говорите, скорее всего, отпущу, – прервал старушку Владимир Данилович и демонстративно открыл материалы проверки, лежащие у него на столе – Живите на воле да глупостями больше не занимайтесь.

Глаза старушки налились слезами.

– Да как же нет, сынок? Как же умысла нет? И это никакие не глупости. Что же я ее так просто взяла, шляпу эту? От нечего делать? В беспамятстве?

– Может, и в беспамятстве. Возраст-то уже солидный…

– В том-то и дело, что возраст. Мне уже в автобус подняться нет сил. Раньше-то я все в автобусах чужое брала. Там никуда не денешься – сразу забирают. А теперь не могу в туда залезть, скрип в костях появился, вот и пошла в универмаг. Пойми ты меня, дорогой человек, мне давно уже на воле делать нечего. Пропадаю я тут, в подъездах сплю. А в колонии мне хорошо. Я тебе уже говорила. Кормят, лечат, одевают. Опять же, подруги у меня там. А на свободе у меня никого, никому не нужна.

– Что родных никого?

– В том-то и дело. Муж давно умер. Был сын, Тимофей, да уж нет его сколько лет.

– А что с ним случилось?

– Посадили.

– За что?

– А он шебутной был у меня, добрый, да безголовый. Все колготился чего-то, помогал всем и каждому, да только без толку. И в жены взял такую злыдню, что хоть караул кричи. Она не только меня, весь мир ненавидит.

– Так что с сыном случилось?

– А его, дурака безответного, друг попросил помочь мешки с цементом на машине отвезти, а цемент-то оказался краденый с завода… Ну и дали им по многу лет – за хищение государственной собственности…

– Погоди, значит, Тимофей Бредихин – твой сын?

– Ну да…

Позняк прикрыл глаза. Это было его первое дело на прокурорско-следственном поприще. Тогда прокурор района вызвал его и объяснил, что от первого дела во многом зависит его будущее – это, дескать, его визитная карточка, и на прощание авторитетно добавил: «Дело должно быть что вдоль, что поперек»! И Володя Позняк старался. Как мог. Ночами работал, чтобы вложиться в процессуальные сроки. И вложился. И пошел Тимофей Бредихин как соучастник, член преступной группы, похищавшей государственное имущество…

– А в колонии-то он не выжил, – услышал Позняк беззлобный голос Бредихиной. – Там бунт случился, вызвали солдат, а Тимофей и полез впереди всех… Ну жена его, когда пришло извещение, что погиб он, меня из дома сразу и выгнала. Да я и сама бы с ней жить не смогла – того и гляди кипятком ошпарит. В общем, первый раз я в автобусе украла от голода, когда уже не соображала ничего. Ох, как же тяжело было первое время в колонии, один Бог знает. А потом, когда прижилась там, присмотрелась, стала воровать уже для того, чтобы туда вернуться… Больше мне, сынок, деваться некуда. Сегодня мне куда идти? Вон, гляди за окном, холодный дождь хлыщет. Где я кусок хлеба возьму? Так что отправляй ты меня туда, бога ради!

Позняк внимательно посмотрел в ее выцветшие, словно уже ничего не видящие глаза. Потом твердо сказал:

– Ладно, мать. Давай так, ты сегодня в изоляторе переночуй, а завтра посмотрим, что с тобой делать. Может, удастся в дом престарелых пристроить… Что ж тебе и помирать в колонии. Не по-нашему это, не по-советски как-то выходит…

– Да мне-то уже не до того, сынок. Какая разница, где помирать. Вот жить – другое дело…

В это время раздался телефонный звонок. Звонил прокурор области – сам Трофим Кондратьевич Черепанов. Сообщил, что принял решение назначить Позняка своим заместителем. От такого предложения у Владимира Даниловича перехватило дыхание. Ведь в душе он уже давным-давно похоронил все надежды на повышение. Прокурор, видать, куда-то спешил, поэтому разговор был коротким. Обычно многословный Черепанов, на сей раз скороговоркой известил его, что ему сегодня же следует срочно прибыть к нему, чтобы еще до отпуска оформить все необходимые для представления в Москву документы. И будет ждать он его после шести.

Закончив разговор, Владимир Данилович тут же распрощался с Бредихиной и вызвал служебный автомобиль. Но прежде чем отправиться в областной центр, позвонил начальнику райотдела, Петру Акимовичу Дятлову, с которым у него за долгие годы службы сложились добрые отношения. Не обсуждая деталей, Позняк поставил ему задачу – завтра же разобраться с Бредихиной и как можно быстрее решить вопрос о ее устройстве в дом престарелых. При этом он безапелляционным тоном заявил, что в ее действиях состава преступления не усматривает и в возбуждении уголовного дела здесь следует работникам органов внутренних дел отказать.

Отгуляв отпуск и приняв новый пост, Позняк где-то через два месяца опять появился в родных пенатах. Начальник райотдела встречал его на самой границе района. Встречал по-милицейски шумно. Открыв бутылку шампанского и разлив его по бокалам, Дятлов в честь дорогого гостя три раза прокричал «Ура!». Владимир Данилович задерживаться не стал и предложил коллеге доехать до райцентра вместе с ним на его новенькой черной «волге». Тот был счастлив. Правда, посадил Позняк его рядом с водителем, а сам сел на заднее сиденье.

Как только машина тронулась, Позняк спросил:

– Ну доложи мне, Петр Акимович, дело Бредихиной ты довел до логического конца?

Начальник райотдела, сидящий вполоборота к Владимиру Даниловичу, хмыкнул, еще больше повернулся в его сторону, сунул раскрасневшуюся физиономию между передними сиденьями и затараторил:

– Владимир Данилович, докладываю вам, – я тогда все сделал, как вы велели. Сам посмотрел все материалы и в который раз убедился в том, что вы абсолютно правы – не было там, понимаешь, состава преступления. Гражданку Бредихину мы отпустили, и я, не без труда правда, устроил ее в дом престарелых.

– Ну что ж, молодец, Петр Акимович. Нам нужно за каждого советского человека бороться, невзирая на его социальный статус и возраст.

– Так то оно так, Владимир Данилович, но я вам откровенно скажу: ни одно доброе дело не остается безнаказанным. Как она нас с вами костерила…

– Кто костерил? – неподдельно удивился Позняк и насторожился.

– Ну кто еще… Бредихина. Называла нас глухарями бесчувственными. Ведь она буквально через неделю сбежала из дома престарелых, да еще, понимаешь, и деньги чужие с собой прихватила, причем не маленькие, ну и пошла опять под суд.

– Мда…а…а… – недовольно промычал Позняк, тяжело вздохнул и насычился.

Нахмурив брови и поджав губы, он каким-то совершенно отстраненным взглядом сначала посмотрел на Дятлова, потом еще раз вздохнул и уставился в окно.

Белесые косы первой в этом году обломной метели, пританцовывая, кружились и заметали бескрайние степные просторы, а Владимир Данилович смотрел сквозь них и думал о том, что когда-то, в такое же бессезонье, по этой же самой дороге, но только ловя дрожака в кузове попутной полуторки, он добирался к своему первому прокурорскому месту службы. И первым делом его тогда было дело Тимофея Бредихина. А теперь, покидая эти края, судьба как бы напомнила ему об этом, сведя с матерью Тимофея. Она будто бы предлагала ему искупить его обвинительное усердие и проявить заботу об одинокой старушке.

И вдруг перед ним возник лик его набожной матери. Уж очень она не хотела, чтобы он «шел в законники» и «людей судил». Ибо считала, что «суд настоящий и праведный только там у Него». Но когда он все же ослушался ее воли и стал прокурором, она ему сказала: «Помни, сынок, несправедливые решения виноватых творят, судьбы ломают. Не бери грех на свою душу. Если не знаешь как поступить по закону – поступай по совести. Низко преступление, а человек достоин сожаления».

– Ну хорошо… – придя в себя, спохватился Позняк. – А вот скажи мне, Петр Акимович, ты хоть выяснил, почему Бредихина сбежала из твоего дома престарелых. Может ее оттуда выжили? Еще и провокацию устроили?

– Да как же так, Владимир Данилович… Обижаете, – по-милицейски браво начал докладывать Дятлов. – Во время следствия я лично с ней встречался, все подробно расспрашивал. Никакой провокации…

– Не фонфаронь… не фонфаронь… – перебил его Позняк. – Задал я тебе вопрос – отвечай на него прямо. И не крути. Знаю я. Все знаю. Знаю и то, что наш дом престарелых это далеко не школа гуманизма и не санаторий. Ведь директора в том году не зря по моему представлению сняли. Все под себя греб. Жить в этом заведении, конечно, можно, но смотрение за ним надо иметь постоянное и наикрепчайшее.

– Вот, вот… Правильно вы все говорите, Владимир Данилович. Жаль только, что Бредихина не оценила всего этого. А наоборот – охаяла. Утверждала, что атмосфера там, понимаешь, хуже, чем в колонии. Вокруг одни брюзгливые старикашки, которые сутра до ночи с клизмами возятся и о болячках говорят. Душу, видите ли, ей там отвести не с кем…

– Давай ближе к делу. Не тумань, – нетерпеливо прервал его Позняк. – Чем вся эта история закончилась?

– Ну я же вам уже докладывал… Дело в суд направили. Привлекали ее за кражу личного имущества граждан.

– А прокурор, что же, Воскобойников?

– Воскобойников? Да ничего… Парень хоть и молодой, но очень старательный. Хорошего вы себе сменщика вырастили, Владимир Данилович. Ваша школа. От ответственности, понимаешь, не уходит. Сам утвердил обвинительное. Не стал на зама перекладывать. Ну вы же знаете, как это обычно бывает. Лично в суде выступал. Правда, просил как рецидивистке дать ей по-максимуму. В общем, все строго в рамках закона было. Бредихина даже после зачтения приговора, кроме нас с вами, всех благодарила за божескую милость. В особенности нового прокурора…

– Какая школа… – вздохнул Позняк. – Дурь это, а не школа. От молодости лет. От отсутствия опыта. Ведь недаром говорят: «Кто не был молод, тот не был глуп». Вот и мы с тобой еще тогда упустили Бредихину… Когда она с голодухи свою первую кражу совершила. Ни мы, ни хваленая общественность наша не смогли в ней вовремя спасти человеческое в человеке. Так что, Бредихина – это крест наш с тобой. Крест на всю жизнь.

1979 г.

Вольному воля

* * *

Время обеденного перерыва заканчивалось. Заместитель прокурора области Вязалов посмотрел на часы и закрыл лежащую перед ним книгу. Это был труд Анатолия Федоровича Кони, в котором известный юрист давал оценки реформам царя Александра Второго. «Да-а-а, – думал Вязалов, – и тогда тоже был бардак, провели судебную реформу вразрез с внутренними потребностями губернского строя и всей административной жизни России».

Приняв валерьянку, прокурор подошел к окну и пошире распахнул форточку – не хватало еще, чтобы в кабинете пахло лекарствами, как в больнице. И без того в прокуратуре последнее время сгустилось тягостное напряжение – всем уже было очевидно, что события, начинавшиеся под бодрыми названиями «перестройка» и «гласность», набрали такой ход и мах, что остановить их стало просто невозможно, а куда они занесут общество, государство, никому неведомо. В том числе и на самом верху. И что тут делать нам, блюстителям законности, поди разбери…

«Дождаться бы пенсии и поскорее уйти отдел», – привычно уже думал Вязалов. Тяжко было ему, кадровому прокурорскому работнику, отдавшему системе почти сорок лет на самых разных должностях, наблюдать, как рушится порядок, которому он верно служил по мере своих сил, как пропадает уважение к закону. Мало того, если почитать будто с цепи сорвавшиеся газеты, то следует, что теперь именно тот, кто закон охранял, а значит и он, – враг перемен, а кто на них плевал, тот, оказывается, приближал реформы. И именно они, все эти уволенные, разжалованные, осужденные, теперь ходят в героях и все больше и больше прибирают к рукам власть…

От привычных в последнее время мыслей Вязалова отвлек телефонный звонок. Это был давний знакомый, секретарь обкома по идеологии Кравчук. Звонки оттуда теперь тоже стали странными. Обкомовские жаловались прокурорским на какие-то выпады в газетах и на митингах в их адрес, просили принять меры… Какие? Когда ситуация такая, то что ни предприми, все будет не так, невпопад и только на руку критиканам и смутьянам.

Начал Кравчук уже привычно:

– Ты газеты сегодня читал?

«Так и есть, сейчас опять жаловаться начнет, – подумал Вязалов, – на какого-нибудь борца за гласность – мол, опять про нас что-то неправильное сказал и куда смотрит прокуратура». Но воспитанная годами службы привычка к субординации заставила ответить надлежащим образом.

– Смотрел.

– Значит, про этого художника, что у нас в колонии сидит и выходить по досрочному освобождению отказывается, знаешь?

– Знаю.

– Надо что-то делать… Мне уже из Москвы звонили по этому поводу. Ему, художнику этому, премий за границей надавали, а он у нас сидит. Сам понимаешь, как это все преподносится – узник совести, преследование за убеждения… Шум раздули на весь мир. Ходатайства международных фондов об освобождении поступили, каких-то ассоциаций художников-эмигрантов… А у нас сам знаешь, как теперь – раз за границей признали, значит трогать не моги… Москва требует вопрос закрыть. Боятся, что нашему Генсеку во время визита за «бугор» вопросы будут задавать неприятные на сей счет….

– Ну а я-то при чем? – достаточно дерзко и как-то мрачно спросил Вязалов, нутром чувствуя, что его подставляют.

Кравчук насупился и, нехорошо помолчав, с издевкой напомнил:

– А при том… Кто этого художника сажал?… А-а? Помнишь, когда вышло постановление ЦК об усилении борьбы с частным предпринимательством и нетрудовыми доходами?

Прокурор, конечно, все помнил. Этот самый художник, Литягин его фамилия, попал тогда в поле зрения прокуратуры в самый разгар компании по борьбе с нетрудовыми доходами. А в России, как известно, лучше попасть под поезд, чем под компанию. Поэтому, чего там лукавить – для отчета мели тогда всех подряд. И того же Кравчука информировали о проделанной работе. А тот все нагнетал. Но ведь формально-то этого художника посадили правильно, согласно действующему в то время законодательству. Кто ж знал, что через несколько лет частных предпринимателей объявят двигателями реформ, на которых вся надежда. И еще подумал Вязалов, что если дела вдруг станут совсем плохими, тот же Кравчук сдаст его вместе с потрохами. Представит все так, будто прокуратура сама проявила тогда кровожадность и партия здесь ни при чем.

– Так что давай решай свой вопрос, – закончил разговор Кравчук и положил трубку.

В машине прокурор хмуро молчал. С шофером не разговаривал. Водитель был новый, молодой, и чутьем старого следователя Вязалов сразу угадал в нем заядлого перестройщика-демократа. А с ними лучше в разговоры не вступать – такого наслушаешься…

Тем временем шофер, не спрашивая Вязалова, включил радио. Вот еще одна примета времени. Совсем недавно ни один водитель себе такого позволить не мог – обязательно спросил бы разрешения… По радио осуждали очередных ретроградов, говорили, что активнее следует обществу бороться с привилегиями, утверждали, что в стране слишком много персонального транспорта, обслуживающего начальство. Поэтому надо, во-первых, чтобы начальство за свои деньги покупало автомобили и бензин и само на них ездило. Вот это и называется демократией. А во-вторых, это же сколько освободится персональных «извозчиков», сильных рабочих рук, которые просто горы своротят и создадут в стране полное изобилие.

Водитель слушал, довольно хмыкая, и ядовито улыбаясь, бросал на Вязалова косые взгляды. А тот вдруг поймал себя на мысли, что ему этого молодого дурачка даже жалко. Где-нибудь, в какой-то там благополучной и законопослушной Швейцарии оно, наверное, так и будет. Но не у нас! Разве представляет себе этот парень, что его ждет? Ну отнимут у него, у прокурора, персональную машину, и что? При новом строе у нас в стране на ней все равно кто-то будет ездить! У нас страна такая. Ну, другой государственный чиновник… Или какой-нибудь демократ из новых хозяев жизни, которые уже начали прибирать к рукам народное добро. Думаешь, хозяин нефтебазы будет сам баранку крутить и тебя, товарищ водитель, на «Вы» величать? Вот уж нет! Пошлет так по периметру, что забудешь, как мать родную зовут. И пойдешь куда глаза глядят. Ведь на то она и демократия, что посылают тебя далеко, а идешь куда хочешь. Впрочем, как знать, ведь вполне может быть, что именно таким способом мы и учимся этой демократии…

Вот так, рассуждая, прокурор довольно быстро доехал до колонии. Выслушав доклад начальника исправительно-трудового учреждения, Вязалов приказал привести осужденного Литягина и оставить их вдвоем. Начальник, уходя, попытался еще раз оправдаться. Раньше такую ситуацию и представить было нельзя, а теперь черт знает что творится. Шум поднимать и привлекать к себе внимание никому не хочется. Вытолкаешь за ворота, так завтра начнут полоскать в газетах и вспоминать все грехи… Может, он сознательно провокацию устраивает, чтобы привлечь внимание? Вязалов устало махнул рукой – все и так понятно, веди.

Литягин за прошедшие годы изменился не сильно. Разве что похудел и посмуглел еще больше. А так как был жилистым, кучерявым, цыганистого типа мужичком, так и остался. И привычка та же – смотрит куда-то в сторону, изредка бросая на собеседника цепкий, оценивающий взгляд.

– Здравствуйте, гражданин Литягин, – уважительно, но в то же время официально, поздоровался Вязалов.

– Здравствуйте, гражданин прокурор, – спокойно ответил тот.

Вязалов какое-то время помолчал, пытаясь угадать, как себя поведет Литягин, в каком он психологическом состоянии – настроен агрессивно, будет права качать или можно говорить спокойно. Но по художнику понять что-то было трудно. И прокурор неожиданно разозлился на самого себя. Чего ты тут перед ним елозишь? Не хочет выходить – пусть сидит. И пропади все пропадом. Что ему перед этим Литягиным теперь чечетку покаянную бить? Не он, Вязалов, так другой бы прокурор оформил ему срок. Время было такое. Вот пусть на время и жалуется.

– Что-то я вас не пойму, гражданин Литягин, вас досрочно освободили, а вы выходить не хотите, – сухо сказал он. – Неужели так на зоне понравилось? Не верю. Тогда чего вы добиваетесь?

Художник пожал плечами.

– А у вас время есть, гражданин начальник?

– В смысле?

– Ну, вы меня выслушать можете? Я готов объяснить все, но в двух словах не получится. Тут разговор обстоятельный нужен.

– Время у меня есть. Я готов вас выслушать.

Литягин положил нога на ногу, обхватил ладонями колено и начал неторопливо рассказывать:

– Вы вот правильно говорите, что на зоне человеку нравиться нечему. Потому что зона – это обвал на тебя дерьма. Оно льется на тебя беспрерывно, окружает со всех сторон, душит, давит… Я когда сюда попал, то, честно говоря, подумал, что долго не протяну и очень быстро здесь сдохну. Не представляете, как мне стало страшно от всего… И главное – вонь. Вонь вообще, и человеческая вонь особенно. Понимаете, глаза можно закрыть, уши заткнуть, а от вони не спрячешься, даже если дышать ртом…

Литягин прикрыл глаза, и лицо его исказила гримаса отвращения.

– А потом я вдруг понял, что надо сопротивляться. Надо жить, а что со мной будет – Бог разберется…

– Вы что – верующий?

– Ну, как верующий… Я верю, что есть кто-то, кто видит и слышит тебя… И судит… Это именно тот, кто дал тебе, за что в этой жизни держаться. А вот сможешь ли ты держаться, тут уже твое дело. Хочешь держись, даже если кровь из-под ногтей, а хочешь – разжимай пальцы и вались в преисподнюю…

Литягин помолчал.

– У меня детство было тяжелое, бедное. Мать была строгая до свирепости, но зато в душу не лезла, не мешала. А отец был больной человек, который не мог обеспечивать семью. Он мне постоянно читал, когда у него были силы… Читал все подряд, а я запоминал. Ну еще я любил рисовать и лепить. Помочь мне родители тут ничем не могли, потому что сами к этому делу не имели никакого отношения. Был у нас в городе Дворец культуры текстильщиков, а там кружки рисования и лепки. Вот я туда и ходил, благо там все было бесплатно… Советская власть она же разная была, – усмехнулся художник.

Вязалов взглянул на него удивленно – он готовился совсем к другим речам.

– В общем, детство и юность прошли не зря – я понял, что в этой жизни могу быть только художником. Вот за это мне и нужно держаться. Как – это уже другой вопрос. Правда, когда я стал сознательно заниматься творчеством, то понял, что скульптурой заниматься не смогу…

– Почему? – не понял Вязалов, который всю жизнь был совсем далеким от искусства человеком.

– Ну, почему… Потому что скульптура – это монументальное искусство. Тут нужны мрамор, бронза, металлические конструкции, сварочные аппараты… очень много чего материального нужно. Мне это было взять негде. И потом скульптура – она должна жить в нашей социальной среде, быть частью ее… Понимаете? Она должна стоять на площади, быть вписанной в нее – тогда она работает, тогда она живет. А кто меня с моими фантазиями на площадь при Советской власти пустит?

– А при другой власти? – вдруг вырвалось у Вязалова. – При другой власти, думаете, пустят?

Литягин равнодушно пожал плечами:

– Не знаю. Всякая власть давит. Но по-своему. Какая тупо и грубо, какая хитрее и умнее… Вы не думайте, я по поводу никакой власти не заблуждаюсь… Ну да черт с ними, – махнул рукой художник. – В общем, понял я, что заниматься скульптурой – нереально. За что же мне в жизни держаться? Осталось одно – живопись. А раз так, надо учиться. И я приехал в Москву и поступил уборщиком в Третьяковскую галерею. Зарплата, конечно, мизерная, но прожить можно. Зато быстро убрался, полы помыл – и можешь смотреть картины, вбирать их в себя… В полной тишине и одиночестве… Это был кайф. Ну а потом сам уже рисовал дома… И так меня все это забрало, что мне с людьми стало тяжело, просто невыносимо… Потом как-то незаметно исчезла жена, потому что поняла, что я ее просто не замечаю. Я вдруг оказался в каком-то вакууме. Вокруг меня не было ни одного человека, а я на это не обращал никакого внимания…

Литягин покачал ногой и еще сильнее сцепил пальцы рук.

– А потом я из галереи ушел… Может, просто потому, что напитался живописью… Но жить-то надо. И оказался я на каком-то заводе совершенно неожиданно подсобным рабочим… А там работали с бронзой и латунью. И стал я для себя из этого металла некие фигурки делать, такие абстрактные композиции…

– А почему на заводе, а не дома?

– Так ведь для этого инструмент нужен, тиски, напильники, печи там всякие… Металл-то руками не помнешь, не оторвешь… Ну а сделанное кому-то дарил, что-то у себя дома хранил…

– Выносили, значит, с государственного предприятия, – констатировал Вязалов, напоминая Литягину, что инкриминировали ему тогда при предъявлении обвинения.

Тот легко рассмеялся:

– Точно, был несуном. Так что посадили вы меня вполне законно, гражданин начальник. А потом я то, что вынес с завода, стал таскать продавать на толкучку, где разные люди, в том числе художники терлись…

– И много денег выходило?

– Денег? Да нет… Да вы поймите, гражданин начальник, ну что для меня деньги? Да ничего. Ведь самое большое счастье, когда у тебя что-то такое выходит… Чего раньше не было и что никто, кроме тебя, сделать не может… С несколькими художниками я познакомился, они приходили ко мне и видели мои картины, которые я писал просто для себя… И стали их кому-то рекомендовать, кому-то пристраивать, в том числе и иностранцам… Собственно, вот так всё само собой и получилось… То, что я какие-то законы нарушаю, мне и в голову не приходило. Я вообще человек, живущий вне законов, – их не знаю и мне знать их не нужно…

– Ну, что-то же знать нужно? – не выдержал Вязалов.

– Божьи заповеди я знаю и чту – не убивай, не произноси ложного свидетельства, не желай ничего, что у ближнего твоего…

– Это хорошо. Но жить в обществе нужно все же по законам светским и их соблюдать. Ежели так жить начнут, вне законов, все, – загорячился прокурор, – тут такое начнется…

– Начнется, – согласился художник.

– Ведь даже тут у вас на зоне такие волки сидят, что дай им волю, они всех сожрут!

– Я знаю. Сожрут…

– Наверное, есть и не очень виноватые и не очень опасные, есть такие! Но ведь, сколько преступников и рецидивистов!

Прокурор замолчал, устыдившись собственной горячности. Он словно пытался объяснить этому странному, не от мира сего человеку, что его, Вязалова, жизнь все-таки тоже была прожита не зря и занимался он не за страх, а за совесть делом, без которого страны просто не может быть.

– Я согласен с вами, – с пониманием и сочувствием глядя на него, произнес Литягин. – Я тут таких гадов навидался, что у меня к вам никаких претензий нет. И работа ваша вполне даже нужная, хотя и скажу вам, что очень неблагодарная.

– Так почему вы выходить не хотите?

– Да все очень просто. У меня тут несколько работ неоконченных осталось. И есть несколько человек, которых я должен нарисовать. Понимаете, должен! У них такие лица! Замечательные, удивительные!

– А что на воле их найти нельзя?

– Можно. Но их надо найти сначала, потом в их человеческую суть вникнуть, а тут у меня все готово уже, понимаете… Я вот с вами разговариваю, очень интересно разговариваю, а у меня под ложечкой сосет – писать тебе надо, работать… Так что, гражданин начальник, разрешите мне еще некоторое время тут побыть? Закончу работу – и уйду. Честное слово! – художник даже руки просительно прижал к груди. – Никаких неприятностей от меня не будет. Никаких заявлений, ничего!

Прокурор тяжело вздохнул и как-то сочувственно посмотрел на Литягина. Сказал бы кто ему утром, что он поймет этого человека и даже захочет помочь ему…

– Кстати, – прищурясь и пристально глядя на него, продолжил Литягин, – вас бы мне тоже было очень интересно рисовать. У вас на лице много чего… Страсти угадываются… Я, признаюсь, не сразу разглядел, а теперь вижу многое и разное там у вас внутри…

Вязалов опешил – давно с ним никто так не разговаривал.

– Вообще я на вас, гражданин прокурор, не в обиде, – ободряюще улыбнулся ему Литягин. – Ну, за то, что вы меня сюда определили. У вас служба такая. Не вы, так другой меня бы сюда уконтрапупил… И хотя, как я вам говорил, тяжко мне тут было сначала во всем дерьме обживаться, но главное не это…

– А что?

– А то, что я тут писать стал сильнее!

Литягин даже не выдержал и вскочил со стула.

– Я тут такое пережил!.. И это все, пережитое, душу мне перевернувшее, в искусство ушло… Туда, туда все пошло… И мои нынешние картины тем ранним работам, что я до зоны писал, не чета. Потому что тогда я ничего не пережил, в бездну не падал и из нее не выкарабкивался, отдирая ногти… А теперь я сам чувствую, как от моих картин пережитое, настоящее прет… И люди это чувствуют. Вот видите, как оно в жизни бывает?

Весь обратный путь Вязалов думал об этом художнике, о том, что прав был, наверное, Кони, когда говорил, что только в творчестве есть радость – все остальное прах и суета. Думал также о том, что вот этот разговор со странным человеком, с которым у него вроде бы ничего общего не было и быть не могло, оказался за последнее время для него самым интересным и важным. И что-то он во время этого общения понял то, что не понимал раньше, – такое, что в дальнейшей его жизни, как бы она ни сложилась, ему обязательно поможет.

1989 г.

Во имя отца

* * *

В открытое окно тесного прокурорского кабинета с улицы врывался детский гомон, залетал, словно снег, тополиный пух.

Сидящая за столом немолодая женщина, а звали ее Галина Семеновна Лесновская, больше всего походила не на сотрудника такого грозного учреждения как прокуратура, а на уставшую от назойливых посетителей работницу какого-нибудь жэка.

– Ну вот, Виктор Викторович, – вздохнула она, – все документы по реабилитации вашего отца, Виктора Николаевича Шилова, готовы, подписаны…

Художник Шилов кивнул. Он не знал, как себя вести. Благодарить? Вроде бы как-то неуместно. Несколько лет назад, после смерти батюшки, он сказал себе, что будет биться за его честное имя, будет бороться за него столько, сколько потребуется, и не остановится, чего бы это ему ни стоило. Ведь сколько раз ему, его братьям и сестрам при заполнении анкеты на вопрос: «Были ли судимы его ближайшие родственники?» – приходилось отвечать утвердительно. На приставания детей: «Почему он не добивается реабилитации?» – Виктор Николаевич только отмахивался и говорил, что хотя и оклеветали его, но жаловаться он никуда не будет, поскольку это дело пустое. Вместо того чтобы пороги госорганов зря обивать и время на это тратить, ему надо деньги на жизнь семьи зарабатывать и детей уму-разуму учить. А с властью бодаться – себе дороже будет. Не любит наша власть своих ошибок признавать. Ох, как не любит. И вот…

Виктор Викторович снял с темных брюк несколько сцепившихся тополиных пушинок и как-то рассеянно посмотрел в окно.

Вдруг ясно вспомнилось, как он приехал домой навестить больного родителя. Тот уже долгое время практически не вставал, почти не говорил. Шилов тогда маялся с дипломной работой в институте – картиной на тему из русской истории, которая никак не складывалась, не придумывалась. Он сидел у постели отца и думал, как ему помочь. Но мысли скакали и периодически все равно возвращали его к диплому.

И как он ни пытался скрыть от отца свои тяжелые думы, тот все же вычислил его. Виктору ничего не оставалось, как рассказать отцу о своих страданиях. Тот шире обычного открыл глаза, очень проникновенно посмотрел на сына, потом куда-то мимо него и, повернувшись, спокойным, тихим, но абсолютно уверенным голосом, чуть улыбнувшись уголками рта, тихо сказал: «Сынок, взгляни вон туда – мороз какие картины рисует. Поэтому не суши зря мозги. Природа она совершенна. Окунись поглубже в нее, в нашу жизнь, присмотрись вокруг, и я уверен, найдешь нужное решение».

Шилов пытаясь понять, куда смотрит отец, бросил быстрый взгляд на унылые, выблекшие серо-зеленые больничные стены, затем на окно и замер. Он увидел на заиндевелом стекле необычный по красоте и совершенный по композиции узор.

Шилов смотрел на него жадно, как художник на натуру, запоминая его, буквально впитывая в себя, еще, правда, не зная зачем и для чего.

Вскоре он вернулся в Москву к своим творческим мучениям, а через несколько дней позвонила мать и сказала: «Папа умер». Сразу нахлынули мысли об отце. Виктор вспомнил, как последний раз сидел молча и бессильно у его постели, как смотрел на замороженное студеными январскими морозами окно, и почему-то в памяти всплыли все хитросплетения того узора… И вдруг он понял, что герой картины должен быть изображен именно на фоне этих вечных российских зимних узоров. И все тут же сложилось – он увидел будущую работу целиком и в мельчайших деталях. Словно пелена спала с глаз. Вот так родилось масштабное полотно – «Есенин в Англетере».

Дипломную работу оценили очень высоко, преподаватели института говорили, что благодаря удачно найденному решению, картина приобрела такую выразительность и достоверность, будто автор своими глазами видел тот трагический момент жизни поэта. А Шилов думал о том, что все случилось благодаря отцу, что он, уже беспомощный и немощный, тем не менее пришел на помощь сыну. Наверное, тогда он и решил про себя, что будет добиваться его реабилитации…

А жизнь отца была верченой и тяжкой. До войны он был партийным работником и в деле партии никогда не сомневался. И кто его знает, как бы все пошло, но его жена, у которой был любовник, решила его погубить и завладеть квартирой. Это было время свирепых партийных чисток, и она написала донос в органы, что муж ее хранит дома пистолет и якобы готовит покушение на самого товарища Сталина. Пистолет действительно был, лежал в столе – его подарил Шилову отчим, сотрудник тех же самых органов в отставке. Виктора Николаевича арестовали и быстро дали десять лет. Кстати, потом загребли и его жену-доносчицу – посчитали, что она не могла не участвовать в заговоре…

Отец попал на Соловки, сразу понял, что десять лет он там не протянет, и потому, когда началась война, попросился на фронт, хоть в штрафбат, а уж там как получится… Немцы тогда катили по стране, как на параде, и брали пленных несчётно. Среди них оказался и Шилов.

В это же время будущую мать Шилова, уроженку Украины Марию Михайловну Богиню, немцы угнали в фашистское рабство, но не в Германию, а в Польшу. Жили они там в небольшой деревушке. Работали на износ. Но деваться было некуда – куда убежишь? Рядом был концлагерь для военнопленных. Каждый день Мария вместе с другими такими же как она страдальцами ходила мимо него на работу и часто слышала доносящиеся оттуда выстрелы.

Однажды мать шла с подругой мимо оврага и до нее донеслись слабые-слабые стоны, идущие словно из-под земли. Сначала она не поверила своим ушам, испугалась, а потом сообразила – видимо, это кто-то из расстрелянных накануне пленных остался в живых. Ведь тела уничтоженных узников сваливали в овраг и присыпали землей. Она бросилась на голос, а перепуганная подруга убежала. Как мать откопала уже в потемках отца – а это был он – она и сама потом рассказать не могла. Но откопала. И как-то одна дотащила его поближе к деревушке. А по дороге – влюбилась. Хотя выглядел спасенный страшно, только все время просил воды… И все-таки именно тогда Мария Михайловна поняла: мой Николаевич, мой…

В общем, спрятала она его недалеко от барака, в котором жила и выходила, и дотерпели они до победы, а потом отправились на Украину. Там отец, как бывший зэк и военнопленный, смог устроиться только комбайнером. С такой анкетой на работу его больше никуда и не принимали. Через несколько лет случилась еще одна беда. Во время аварии отец потерял ногу, так что до конца жизни ходил на протезе с палочкой… Зато детей у них с матерью было десять, и матушку наградили Золотой звездой «Мать-героиня»… Вот такая судьба.

– Да, – непонятно усмехнулся Шилов, – судьба… Странная у вас у прокуроров служба – сначала сажаете, потом реабилитируете, а у человека вся жизнь к черту… Ладно, все равно спасибо вам за всё. До свидания…

Лесновская кивнула и ничего не сказала. А что она могла сказать Шилову? Что она лично к аресту его отца никакого отношения не имеет? Что сама из семьи раскулаченных, и родители ее скитались по всей стране с тремя детьми, спасаясь от ареста? Она уже привыкла к такой реакции и самих реабилитированных, и их близких.

Галина Ивановна вздохнула, придвинула к себе и раскрыла очередное дело. С фотографии на нее доверчиво глядела совсем молоденькая девчушка. История была тягостная. Девчонку вместе с двумя колхозницами постарше отправили на работу в поле в какой-то православный праздник. И уже в поле она сказала, что работать в такой день грех и того в Москве, кто это делает, Бог еще накажет… Рядом с ней никого не было – только они трое, слышать их никто не мог. Но тем же вечером девушку арестовали – на нее донесли обе женщины, работавшие с ней. Почему они это сделали? Из особой сознательности? Или просто из страха? За себя, за своих детей?.. Поди теперь разбери. А девушка так и сгинула в лагерях… В отличие от отца художника Шилова, который несмотря на все, что ему выпало, дал жизнь и вырастил десять прекрасных детишек.

«Из нынешнего дня, – который уже раз подумала Лесновская, – понять и почувствовать то время уже невозможно. То были совсем другие люди, и чувства, и мысли их были совсем иными, которые мы сегодня верно представить себе просто не способны… Хотя мы и жили рядом, и знали их долгие годы. Время уходит вместе с ними, и даже те, кто остаются, в новых условиях превращаются совсем в иных людей, а некоторые просто истлевают падью листопада».

Художник Шилов под пронзительные и радостные детские крики шел по улице, отгоняя ладонью от лица тополиный пух. Виктор Викторович только сейчас почувствовал, что печать вечной ущербности, долгие годы тяжелым камнем лежащая на душе, вдруг исчезла. От этого ему стало легко и благостно. И это состояние еще более усиливалось от сознания того, что данный себе обет он выполнил. Казалось, еще мгновение, и воспарит он к бескрайним небесным просторам майской голубени, и зальется в лазоревой выси беззаботным весенним жаворонком.

– Эх, жаль, что нет рядом батюшки. Уж он-то бы вместе со всей нашей многочисленной семьей, ох, как возрадовался этой весточке, – подумал Шилов, будучи абсолютно уверенным – это известие долетело до отца, ведь он оттуда, из-под небес, все видит и слышит. А что родитель был именно там, сын нисколько не сомневался, он считал его чистым и святым человеком…

2004 г.

Современная готика

* * *

«По причинам, о которых не время теперь говорить подробно…»

Вот так просто и гениально начал один свой рассказ Чехов. И не вижу причин, почему бы почтительно не последовать его примеру.

Так вот, по причинам, о которых не время теперь говорить подробно, я оказался недавно в Лондоне. Случилось это во времена, когда вся Англия билась в истерике по поводу отравления полонием бывшего сотрудника КГБ Литвиненко. И поскольку день был выходной, позвонил старому знакомому Крейгу Вудгейту, бывшему ответственному сотруднику Скотленд-Ярда, с которым мы в начале девяностых вместе работали по делам о нацистских преступниках. Я хорошо знал, что Вудгейт настоящий полицейский, политическая истерика на него не действует, он верит только фактам и конкретным доказательствам. А еще он не считает всех русских с пеленок агентами КГБ, что для нынешней Англии, судя по всему, что там творится, большая редкость. При этом я ясно понимал, что Крейг не станет обращаться за содействием к бывшим коллегам по Скотленд-Ярду, так как речь идет о деле неофициальном. Профессиональная этика у таких джентльменов, как он, даже не вторая, а первая натура.

Мы встретились в старинном пабе. Вудгейт сидел за столиком в самом углу, откуда ему был виден весь зал, и читал газету. Я помнил его высоким прямым, несколько скованным в движениях, как потом выяснилось, от хронических болей в колене. Настоящий английский офицер со щеточкой усов. В нем было обаяние доброжелательного, ироничного, но несколько печального джентльмена, много повидавшего в своей жизни.

– Добрый день, мистер Вудгейт, – отвлек я его от чтения.

Он отложил газету в сторону.

– А-а, это вы, Александр… Рад встрече. Извините, что не встаю, но мое колено сегодня совсем ни к черту. Присаживайтесь.

– Может, вам не стоило выбираться из дома? Я бы приехал к вам…

– Ну, не такая я уж старая развалина, – засмеялся Вудгейт.

Я поставил на столик подарок – коробку с самой лучшей водкой, которую нашел перед отлетом в Елисеевском.

– Ого, – почтительно оглядел бутылку Вудгейт, – серьезная штука. Насколько я понимаю, вам пришлось попробовать нашего полицейского хлеба?

– Пришлось, мистер Вудгейт… Правда не совсем полицейского…

– Крейг, – перебил Вудгейт, – зови меня просто Крейг. Давай без лишних церемоний.

Когда я рассказал ему о своем деле, он задумался.

– Хочу вас сразу предупредить, Александр… У нас тут иметь дело с лордами – радость небольшая. Особенно с теми, которые по ходатайству однопартийцев совсем недавно были осчастливлены этой монаршей милостью. Слишком много привходящих обстоятельств и соображений. Это, во-первых.

– А во-вторых?

– А во-вторых, это специфические люди.

– С голубой кровью?

– Нет, кровь у них обычная, красная. Но у них все-таки свое, особое восприятие жизни. И когда имеешь с ними дело, надо это не забывать.

– Я так понимаю, вам приходилось садиться в свое время какому-то лорду на хвост?

Вудгейт посмотрел на меня со снисходительной улыбкой:

– Я занимался делом лорда Лугана.

– Ничего себе! – не сразу поверил я. – Всемирно известный лорд-убийца, бесследно исчезнувший… Ведь это было тридцать лет назад?

– Тридцать три. Мне тогда тоже было тридцать три – какое забавное совпадение…

– Крейг, мне бы было страшно интересно поговорить с вами о деле Лугана. Я сейчас пишу роман, в котором будет присутствовать этот самый лорд, и у меня есть куча вопросов и сомнений… Кстати, недавно в Новой Зеландии его опять «видели»!

– Ну да, это, кажется, уже семидесятый случай после его исчезновения. По два случая на год.

– И все-таки там, в деле Лугана, есть о чем поговорить, – не унимался я.

– Хорошо-хорошо, – согласился Вудгейт и посмотрел на часы. – Раз вы такой упрямый… Только давайте тогда при следующей встрече за кружкой эля…

– Ради этого я согласен даже на эль, который, честно говоря, терпеть не могу… У меня есть своя версия.

– Я так и знал! Уж эти мне русские!..

После того как мы расстались, я отправился в окрестности Richmond Park. Мне надо было заглянуть там на так называемое «новое кладбище» – Patney Vale Cemetry, на котором обрел вечный покой Агасфер русской революции – Александр Федорович Керенский. Именно здесь, а не за оградой «старого, старого кладбища» (как сообщается в некоторых справочниках) Puttey Lower Common Cemetry, где мне пришлось побывать тоже, я отыскал могилы Керенского, его сыновей и первой жены. И теперь решил запечатлеть их для истории, поместив сделанные фотографии в своей новой книге, повествующей о трагических судьбах известных русских юристов. С этой задачей я справился довольно быстро, ибо это было уже не первое посещение сей юдоли скорби.

Возвращаясь обратно, я почему-то больше думал не о судьбе бессильно-неумелого диктатора, а о лорде Лугане. И вдруг взгляд мой совершенно случайно остановился на холодно-красивом и величаво-безучастном лице мраморного ангела. Протянутые вперед руки как будто отталкивали проходящего мимо от могилы. Какая-то печаль ощущалась только в наклоне головы.

Их было тут много, этих ангелов, иногда они стояли целыми группами, и все – строгие, отстраненные. Не опечаленные человеческой смертью небесные создания, а суровые стражники с огромными, мощными крыльями, ограждающие покойников от живых, которым нечего делать в том мире, куда уже ушли их предшественники.

Еще раз оглядевшись по сторонам, я, зашагав быстрее, направился в сторону крематория. Готический шпиль, стрельчатые окна, башенки приземистой часовни уже виделись впереди. За ней возвышалась пристроенная позднее могучая четырехугольная башня-крематорий из светлого кирпича с зубцами, какими славились рыцарские замки, приспособленные к долгой и безжалостной осаде.

Сразу за крематорием чернела непроходимая чащоба громадного парка, напоминавшего подмосковный лес. Там, вдалеке, я увидел несколько поваленных скособочившихся надгробий, наподобие тех, которые предстали перед моим взором на «старом, старом кладбище».

Вся эта обстановка, резкие порывы холодного ветра, загадочный шум деревьев, сумрачная бессолнечная мгла, сочившаяся с неба, заставили меня вспомнить ужасы готических романов XVIII века, пользовавшихся именно здесь, в Англии немыслимой популярностью. Там и сюжет строился обычно вокруг тайны – чьего-то исчезновения, неизвестного происхождения, нераскрытого преступления, лишения наследства… Там все должно быть окутано атмосферой страха и ужаса, а местом действия обычно служил древний, заброшенный, полуразрушенный замок или монастырь, с темными коридорами, запретными помещениями, запахом тлена и сырости. Ну и, конечно, завывание ветра, бурные потоки, дремучие леса, безлюдные пустоши, разверстые могилы… И неведомый злодей, который по ходу дела становится главной фигурой всей истории. В общем, вылитый лорд Луган, этот растворившийся в небытии убийца…

Итак, тридцать три года назад дверь переполненного посетителями лондонского бара в одном из самых престижных лондонских районов Белгравия вдруг распахнулась, и насмерть перепуганная босая женщина с лицом залитым кровью застыла на пороге. В холодный ноябрьский вечер она выглядела особенно ужасно.

– Помогите! – судорожно всхлипывала она. – Помогите!.. Мои дети!.. Мои малютки!.. Он там, в доме!.. Он убил Сару!..

Пораженные ее видом, посетители бара затихли. Обезумевшая от страха женщина ничего больше объяснить не могла. В промокшем до нитки платье, босая, с окровавленным лицом она выглядела ужасно. Хозяин бара с трудом узнал в ней леди Аннабеллу Луган, живущую в пятиэтажном особняке неподалеку, бывшую жену потомка одной из старейших аристократических семей Англии лорда Ричарда Лугана, с которым она уже больше года находилась в разводе.

Хозяин бара усадил несчастную леди Аннабеллу на стул, его жена дрожащими руками намочила полотенце и стала стирать кровь с лица несчастной. Тут же вызвали «Скорую помощь» и полицию. «Скорая» увезла застывшую в ужасе леди Аннабеллу в больницу, а полиция, естественно, кинулась в дом, где жила несчастная.

Когда двое полицейских вбежали в дом леди Луган, в здании царила тьма. Включив в холле свои фонари, они сразу же заметили пятна крови на противоположной от входа стене. Полицейские осторожно поднялись по ступенькам лестницы на первый этаж и наткнулись на лужу крови у двери в столовую. На полу четко были видны следы ног. Судя по размеру – мужских.

Крадучись и оглядываясь, опасаясь нападения сзади, полицейские добрались до второго этажа. Заглянув в одну из спален, они увидели окровавленное полотенце, брошенное на двухспальную кровать.

Поднявшись на следующий этаж, полицейские наконец кое-кого обнаружили. В детской безмятежно спали двое очаровательных малышей лет четырех, мальчик и девочка, а в соседней комнате их встретила старшая дочь Луганов – одиннадцатилетняя Флоренс. Она была в одной пижаме, глаза ее были широко раскрыты от ужаса.

Успокоив девочку, полицейские спустились в полуподвал, где располагалась кухня. Там, в углу они обнаружили большой брезентовый мешок, вроде тех, что используются для перевозки почты. В нем оказалось бездыханное тело няни малышей Сары Пирс. После самого беглого осмотра нетрудно было догадаться, что она скончалась от жестоких побоев, нанесенных ей обрезком свинцовой трубы, обернутой лейкопластырем, который валялся тут же на полу…

Больше в доме никого не было.

Тем временем другие детективы отправились в больницу к леди Луган, которую врачам удалось немного привести в порядок и успокоить, и по горячим следам расспросили о том, что же произошло в ее доме. Превозмогая ужас от пережитого, боль от побоев и рваной раны на голове, она постаралась припомнить все подробности этого события.

Леди Аннабелла провела весь вечер с детьми, у которых на следующий день был день рождения. Сара, няня, которая обычно по вечерам была свободна и отправлялась по своим делам, на сей раз осталась дома, чтобы лучше приготовиться к завтрашнему торжеству.

Около девяти часов вечера Сара заглянула в зал, где хозяйка смотрела телевизор, и спросила, не приготовить ли чай? Леди Аннабелла не возражала. И Сара отправилась на кухню внизу.

Прошло полчаса, но Сара с чаем так и не появилась. Леди Аннабелла решила посмотреть, в чем дело. Она спустилась вниз. В кухне было темно, ее освещал лишь свет от уличных фонарей, пробивавшийся в окно. Леди Аннабелла хотела позвать Сару и вдруг увидела фигуру человека, который, наклонившись, возился с каким-то бесформенным предметом на полу…

И тогда леди Луган поняла, что человек пытается засунуть в брезентовый мешок безжизненное тело Сары. В ужасе она закричала. Человек обернулся, потом кинулся к ней и, что-то выкрикивая, стал ожесточенно наносить удары по голове и рукам, которыми леди Аннабелла пыталась инстинктивно закрыть лицо… В полутьме она не смогла как следует рассмотреть нападавшего, однако узнала голос – это был голос ее бывшего мужа.

От боли и страха леди Аннабелла потеряла сознание.

Когда она очнулась, оказалось, что она лежит в своей кровати в спальне на втором этаже. Рядом стоит бывший муж и, промокая полотенцем рану на голове, пытается успокоить ее. Несчастная леди Аннабелла, испугавшись, что сейчас он вновь набросится на нее, пыталась закричать, но лишь прохрипела что-то… Муж же, удостоверившись, что она пришла в себя, после некоторого размышления ушел, не говоря ни слова… И тогда леди Аннабелла бросилась за помощью на улицу…

В доме полицейские поговорили со старшей дочерью Луганов Флоренс. Она рассказала, что вместе с матерью смотрела телевизор, когда няня заглянула в комнату и предложила приготовить чай. Не дождавшись ее, мать через некоторое время спустилась вниз, а затем Фрэнсис услышала крик. Через некоторое время в дверях появилась мать с окровавленным лицом, ее поддерживал отец. Он проводил мать в спальню и вскоре ушел, сказав, что мама себя плохо чувствует и ей надо отдохнуть. Флоренс удалилась в свою спальню и постаралась заснуть, но потом услышала чьи-то шаги на лестнице. Ей стало очень страшно. Она лежала в своей комнате и не знала, что делать, но потом появились полицейские…

Разумеется, полиция тут же занялась поисками лорда Лугана. Первым делом проверили квартиру, которую он снимал в том же районе. Его «мерседес» оказался припаркованным у входа в дом. В спальне на кровати были аккуратно разложены костюм, бумажник и связка ключей. Тут же нашелся и паспорт. Ничего подозрительного обыск на квартире лорда не дал, хотя полицейские добросовестно возились там два часа. Как потом выяснилось, он в это время находился уже за пределами Лондона, направляясь в арендованном «форде-корсаре» в загородное поместье к своим друзьям Айвену Фотергилу и его супруге леди Сьюзен.

Позже леди Сьюзен расскажет полицейским, что лорд Луган был «каким-то взъерошенным». Она налила ему виски, и он торопливо рассказал друзьям об ужасных событиях того вечера в его собственном доме. По его словам, он заехал туда, чтобы по договоренности с бывшей женой оставить подарки для детей. Их отношения с леди Аннабеллой после развода были окончательно испорчены. Лорд Луган попытался стать опекуном своих детей, однако это ему не удалось. Однажды он даже ухитрился выкрасть малышей, когда они гуляли с няней, но суд заставил его вернуть детей матери. С тех пор леди Аннабелла всячески препятствовал его встречам с ними. Вот и на сей раз она сказала, что он может заехать часов в девять, когда малыши будут спать, и оставить подарки на кухне. Благо ключ от входной двери у него есть.

Подойдя к дому, он открыл входную дверь своим ключом и пошел на кухню. Включив свет, он вдруг увидел, что пол залит кровью, а в углу лежит чье-то бездыханное тело, засунутое в мешок. Решив, что это тело леди Аннабеллы, он бросился к нему, но поскользнулся в луже крови и упал рядом с трупом.

В это время свет погас, и кто-то пробежал мимо него к выходу, на бегу ударив его чем-то тяжелым по голове… Пока лорд Луган, довольно сильно ударившийся при падении, поднимался, в кухню кто-то вошел. Ему показалось, что это жена. Он поднялся и пошел к ней. Жена закричала и упала в обморок, ударившись головой об стол. Лорд Луган с трудом включил свет и увидел жену, лежащую без сознания с залитым кровью лицом. Он попытался стереть кровь полотенцем, а потом подхватил жену на руки и понес в спальню. Там он положил ее на кровать, еще раз попытался стереть кровь с лица. Но тут она пришла в себя и, забившись в истерике, стала кричать, чтобы ради детей он не убивал ее, как убил Сару…

Лорд Луган, намеревавшийся вызвать полицию и «Скорую помощь», хладнокровным умом опытного карточного игрока вдруг понял, что он в ловушке, выбраться из которой у него нет никаких шансов. Жена твердит, что он убийца, и никто не поверит, что это не так.

Когда лорд Фотергил и леди Сьюзен пытались успокоить его, убеждая, что полиция во всем разберется, он только рассеянно качал головой. Было видно, что он принял какое-то решение и отговорить его не удастся. Потом он позвонил матери, и сказал, что произошла «ужасная история», в которой могут обвинить его. Пострадала жена и убита няня. А потом попросил мать забрать детей к себе, чтобы они не чувствовали себя покинутыми. Леди Луган сказала, что немедленно едет к внукам. Было уже за полночь, но в в доме вдовствующей леди Луган как раз находились полицейские, нагрянувшие туда в надежде найти ее сына. Немного помедлив, она сказала: «У меня тут полиция. Они ищут тебя. Ты не хочешь с ними поговорить?» Лорд Луган сказал: «Скажи им, что я сам позвоню им утром… И тебе тоже». После этого повесил трубку.

– Что ты намерен делать? – спросил лорд Фотергил.

– Вернусь в Лондон, – спокойно ответил он.

– Прямо сейчас? Может, переночуешь?

– Нет. Полиция может нагрянуть сюда, а я не намерен пока попадать ей в руки.

– Но почему? – не выдержала леди Сьюзен.

– Сьюзен, дорогая, ты же видишь, в каких мерзких обстоятельствах я оказался… Напавший на няню человек скрылся, а Аннабелла считает, что это я нанял его… Обстоятельства таковы, что дают ей возможность утверждать, что все происшедшее – моих рук дело. Она давно ненавидит меня и сделает все, чтобы я оказался за решеткой… Как будут жить мои малыши и Флоренс, зная, что их отец попал на скамью подсудимых по обвинению в убийстве? А мать будет убеждать их, что это так и есть. Согласись, для детей это слишком…

– И что ты решил?

– Самое лучшее для меня сейчас – залечь где-нибудь и немного переждать. Может быть, обстоятельства переменятся. Или вскроются новые факты… Но меня очень беспокоят дети. Если бы ты смог устроить так, чтобы они пожили у моей матери! Но боюсь, что…

Незадолго до этого полицейские допросили Флоренс. Она рассказала, что вместе с матерью смотрела телевизор, когда няня ушла готовить чай. Не дождавшись няни, мать через некоторое время спустилась вниз, а затем она услышала чей-то крик. Потом она увидела мать с окровавленным лицом, которую поддерживал отец. Лорд Луган уехал из поместья Фотергилов где-то в начале второго ночи, и больше они его не видели.

А вот леди Аннабелла наутро чувствовала себя гораздо лучше и потому сообщила новые подробности нападения.

По ее словам, войдя в кухню, она в темноте позвала Сару и лишь потом увидела мужчину в углу, который бросился на нее. Нападавший пытался дотянуться до ее горла, выкрикивая проклятия. Она пыталась сопротивляться, но потом потеряла сознание. Когда же очнулась, увидела мужа, склонившегося над ней. Она стала умолять его не убивать ее ради детей, которые останутся сиротами…

Муж, который выглядел потерянным, помог ей подняться и добраться до постели. Причем она все время дрожала от страха, что он опять набросится на нее. Как только он ушел, она выскочила на улицу и подняла тревогу.

Кстати, сразу нашлось и орудие нападения – кусок свинцовой трубы, обернутый лейкопластырем. Весь в крови, он валялся среди осколков разбитой посуды. Видимо, испуганная Сара уронила поднос с чашками, когда на нее накинулись.

Полицейские, которые расследовали это дело, объявили розыск исчезнувшего лорда Лугана по всей стране. Извещение о розыске поступило на все вокзалы, в морские и воздушные порты. Детективы начали методично проверять ближайших друзей Лугана – не исключалось, что богатые приятели-аристократы могли прятать его у себя в своих необъятных поместьях. Но его нигде не было. Зато брошенная машина лорда со следами крови была впоследствии обнаружена в графстве Восточный Сассекс…

Уходя с кладбища, мы наткнулись на свежую могилу – холмик засохшей земли, три горшка с цветами и словно светящийся в сумерках оранжево-желтый деревянный православный крест. Какими судьбами занесло на днях православную душу на лондонское кладбище? Бог весть…

– А кстати, Крейг, истинное положение вещей в финансах лорда Лугана вы тогда выяснили? – спросил я.

Вудгейт обиженно посмотрел в мою сторону.

– Господи, я думал вы уже забыли об этом! Конечно, выяснили.

– Ведь он сильно увлекался картами…

– Да, был практически профессиональным игроком. Через год после женитьбы на Аннабелле скончался его отец, оставив сыну титул лорда Лугана и немалое наследство. Но карты стали его манией, каждый день до поздней ночи он проводил в карточных клубах. Долги его росли, надвигалось банкротство, которое очень пугало леди Аннабеллу. К моменту развода от его состояния уже мало что оставалось. Леди Аннабелла кое-что отсудила себе и детям, но очень боялась, что лорд Луган все пустит по ветру и дети останутся без состояния. А он во всех своих неудачах винил жену. После развода он постоянно следил за ней, искал повод, чтобы заявить, что у нее нарушена психика, и отправить в лечебницу, а детей забрать себе.

– Ваши симпатии тогда были на стороне леди?

– Ну, она выглядела потерпевшей стороной. Ей досталось.

– А вам тогда не показалось странным, что подвергшаяся нападению женщина бежит за помощью из дома, в котором спят ее дети? Хотя логичнее было бы вызвать полицию по телефону?

– Да, мы спорили об этом. Но сошлись на том, что она была в состоянии, близком к прострации. После нападения она была вне себя от ужаса. Кстати, она выскочила на улицу босая… Видимо, именно поэтому. И потом она знала, что муж никогда не причинит вреда детям, он их слишком любил. Она думала, что опасность угрожает только ей…

– А другие версии, кроме той, что поведала леди Аннабелла, у вас были?

– Разумеется. Два наших начальника, занимавшихся этим делом с самого начала до своего ухода из Скотленд-Ярда, придерживались прямо противоположных точек зрения. Один был убежден, что правду о том, что на самом деле произошло в тот вечер на кухне, знает лишь лорд Луган. Что он до сих пор жив и, как истинный картежник, продолжает играть в свою азартную игру, уверенный, что никто и никогда его не найдет. А другой считал, что он убил няню по ошибке. На самом деле он намеревался убить жену, чтобы забрать к себе детей, которых он так любил. Когда он понял, что произошло и что его ждет, покончил с собой где-то в уединенном месте как лорд и истинный джентльмен…

– Понятно. А какая вам больше по душе?

– Третья, – усмехнулся Вудгейт. – Никто не знает точно, что тогда произошло, но я все же думаю, что Луган покончил с собой. Впрочем, я вам приготовил один сюрприз. Сегодня вечером я буду занят, поэтому отвезу вас поразмять мозги к одному настоящему потомственному лорду. Хороший парень. Вам будет интересно с ним пообщаться. Уверен, что вы получите дополнительную пишу для ваших фантазий.

Вечером я действительно оказался в гостях у настоящего английского лорда. Правда, молодого. Его звали Седрик, а его родители, как вдруг выяснилось, были последними и единственными людьми, которые видели лорда Лугана после того, что случилось…

– Интересно, – сказал я, – именно тут ваши родители разговаривали последний раз с лордом Луганом, который примчался сюда сразу после убийства?

Жена Седрика, худенькая брюнетка с темными глазами и живым лицом, удивленно посмотрела на него:

– Он что действительно был тут? Дорогой, а почему ты мне об этом ничего не рассказывал?

Тот только плечами пожал:

– Повода не было. И потом прошло уже столько лет… А откуда вы знаете об этом, Александр?

– Я иду к себе домой, КГБ идет за мной! – засмеялся я. – Просто я давно интересуюсь этой историей и прочитал все, что написано и издано на эту тему. А сегодня я разговаривал с Вудгейтом, который, как вам известно, занимался расследованием этого дела, и он мне сообщил, что виконт Айвен Фотергил и его супруга леди Сьюзен – ваши родители. А теперь я вспомнил одну деталь, которая раньше представлялась мне совершенно случайной и не имеющей отношения к делу… Я вдруг вспомнил, что, как выяснила полиция, утром того дня лорд Луган отправился в книжный магазин и купил несколько книг – о греческих магнатах-судовладельцах, о судостроительном бизнесе, о самых знаменитых яхтах мира… А перед своим исчезновением он мчится к своему другу виконту Айвену Фотергилу, который является владельцем RWG – гордости английского яхтостроения. Почему?

– Я могу только рассказать то, что мне говорил отец, – сказал Седрик. – Но надо знать, что это была за семья – лорд Луган и леди Аннабелла… У него вовсе не всегда была репутация картежника и неуравновешенного типа…

– Ну да, он был и граф, и барон, и лорд.

– Да, одно из лучших семейств Англии, – спокойно сказал Седрик. – выпускник Итона…

– Самого привилегированного и недоступного учебного заведения в мире – Королевского колледжа, – не удержался я от тщеславного желания продемонстрировать свои знания. – Итон – это социальное и культурологическое понятие, олицетворяющее собой добрую старую Англию, британскую аристократию и политическую элиту.

– Да, «фабрика джентльменов», – не нашел нужным спорить и реагировать на мою иронию Седрик. – Не всякий джентльмен – итонец, но любой итонец – уж точно джентльмен в классическом, чисто британском понимании этого слова.

– Седрик тоже итонец, – чуть насмешливо улыбнулась его жена.

Реакция Седрика на мою иронию свидетельствовала, что он настоящий итонец. Он как бы и несколько смущался того, что не такой, как другие, но и одновременно понимал, что тут ничего не поделаешь.

– Мальчикам в Итоне ставят специфическое произношение, по которому можно сразу узнать выпускника. Итонский акцент – это как визитная карточка. Итонцы – совершенно особая каста. Две трети – сыновья бывших итонцев, это наследственный клуб для богатых и знатных. Варианты жизненного пути могут быть любыми, но обычно итонец никогда не покидает своей касты. Он навсегда остается в мужском мире кожаных кресел, тиковых столов и шутливых прозвищ. Кстати, у лорда Лугана было прозвище «Счастливчик Люк».

– А у тебя, милый? – разумеется, не утерпела жена.

– «Ранняя пташка», – невозмутимо ответил Седрик.

– Это в каком же смысле? Из молодых да ранних?

– Нет, просто я почему-то тогда просыпался раньше всех. Вот и все.

– А я-то уж подумала…

– Итонцев обычно не тянет к сближению с людьми иного склада и социального положения, хотя в жизни всякое бывает. Поначалу лорд Луган шел обычным для итонца путем – министерство, потом Сити, большой бизнес… Но женился он не по-итонски – Аннабелла Майлз, бойкая привлекательная блондинка, была дочерью армейского майора и крутилась в модельном бизнесе в неясной роли – то ли модели, то ли мелкого менеджера на побегушках…

– Время «Битлз», хиппи, крушения порядков и ценностей старого общества, – напомнил я.

– Да-да, возможно, атмосфера эпохи сыграла свою роль в женитьбе лорда Лугана. Многие его старые друзья были убеждены, что именно женитьба на Аннабелле Майлз послужила толчком к его падению – он бросил службу, бизнес и увлекся игрой в карты… Играл он не очень удачно, появились долги. «Дурацкая любовь», так он сам выражался, к Аннабелле Майлз испарилась, более того, он стал считать ее виновницей своих неудач. Если бы не дети, он бы давно развелся, но ради них он терпел ее… Но в конце-концов, они все-таки развелись, и, как это часто бывает, она стала всячески мешать ему видеться с детьми. И даже настраивала их против него. Луган страшно злился…

– И даже однажды выкрал малышей, но суд вернул их матери, – вспомнил я.

– В общем, он ее возненавидел. Но с ним случилась очередная метаморфоза. Он охладел к картам. Им овладела мысль, что он должен удачно распорядиться остатками состояния, чтобы обеспечить детей…

– И он решил, что самое удачное – вложить деньги в предприятие своего друга Айвена Фоторгела?

– Откуда вы знаете? – удивленно спросил Седрик.

– Эта мысль пришла мне в голову, когда я узнал, что ваши родители были его друзьями, что это к ним он бросился сразу после убийства, что накануне он накупил книги про судостроение…

– Да, все так и было. Луган сказал отцу, что он продаст все, что осталось у него после развода, и вложит в RWG, которая тогда нуждалось в реконструкции и модернизации. А оставалось у него достаточно много, потому что в то время было не принято, как сегодня, после развода присуждать жене слишком много.

– И ваш отец был не против? Несмотря на дурную репутацию лорда Лугана?

– Он знал его еще по Итону… У Лугана был опыт работы и на государство, и в бизнесе. И еще у него были огромные связи, в том числе и те, что он приобрел за карточным столом. Многие его партнеры вполне могли стать серьезными клиентами…

– В общем, в тот вечер он примчался предупредить, что этим планам не суждено сбыться?

– Да. Во всяком случае предупредить, что все откладывается на неопределенный срок… Но я вижу, Александр, вас не устраивает официальная версия? Вы в нее не верите?

– Я бы сказал так: в этой истории есть масса вопросов, на которые официальная версия не дает ответа. Следствие по делу о смерти Сары Пирс после исчезновения лорда тянулось еще год, окончательный вывод – убийство. В заключении пропавший лорд Луган назван убийцей – для британской практики факт достаточно необычный…

– И что из этого следует?

– Думаю, в данном случае ими двигало желание приостановить производство по делу… Под предлогом, что обвиняемый скрылся от следствия. Собственно, и полицейские сами сознавались, что дело весьма темное и то, что произошло на кухне, загадка. Действительно, на кой черт лорду с подарками для детей набрасываться на няню? Хотел убить жену? Но почему не убил, когда она появилась там, а заботливо проводил в спальню?

– Господи, был припадок ярости, а потом прошел! – пожала плечами жена Седрика. – И ему стало совестно…

– В рамках этой версии мы будем биться как муха о стекло – ничего не складывается, а мы бьемся и бьемся. Давай попробуем зайти иначе, с другого хода… Итак, кто-то, кто не желает лорду Лугану добра, точно знает, что нынешним вечером часов около девяти он заедет в дом, откроет дверь своим ключом, спустится в кухню и положит там подарки детям… И этот кто-то решает устроить ему ловушку. В кухне лорда ждет еще теплый труп няни его детей… Луган или поднимает шум, или в смятении бежит с места преступления. В обоих случаях – он главный подозреваемый и засадить его за решетку, используя его репутацию и общеизвестную ненависть к жене, не представляется такой уж трудной задачей. Во всяком случае, одно совершенно очевидно – вложить все деньги в RWG он уже не сможет. Арест, скандал, суд – лорду будет уже не до этого…

– Но в таком случае кто-то должен был убить Сару прямо перед приходом Лугана? – задумчиво сказал Седрик.

– Да, ту самую Сару, которую хозяйка в тот вечер задержала в доме под предлогом подготовки к дню рождения… И которую за полчаса до прихода лорда Лугана отправила на кухню…

– Погодите, вы хотите сказать, что леди Аннабелла… – ошеломленно спросил Седрик.

– Я только выстраиваю установленные полицией факты в определенном порядке. И давайте забудем про леди Анабеллу и вспомним про Аннабеллу Майлз, крутившуюся в модельном бизнесе, известном своими нравами… Итак, бедняжка Сара спускается вниз, начинает готовить чай, и там на нее набрасывается с обрезком свинцовой трубы неизвестный убийца, который заранее проник в дом и знал, что Сара в половине девятого спустится вниз… Расправившись с Сарой, убийца запихивает ее тело в заранее приготовленный мешок, но так, чтобы сразу было видно, что там…

– Но зачем? – не понял Седрик.

– Для того, чтобы человек, который появится на кухне, подошел к мешку и даже попытался раскрыть его.

– Но зачем? – опять повторил Седрик.

– Потому что лорд Луган – а на кухне, как известно, должен появиться именно он! – непременно попытается заглянуть в мешок, потому что решит, что там тело его жены… И после этого судьба его будет решена. Отпечатки пальцев и все такое прочее. Он уже не сможет доказать свою непричастность. Лорд Луган сразу понимает это. Понимает, что если он сейчас убьет жену, а его арестуют, дети останутся полными сиротами… А дальше все согласно официальной версии. Бегство, отчаяние, надежды и… самоубийство. Я не думаю, что он столько лет скрывается. Все-таки не старец Федор Кузьмич…

Седрик вопросительно посмотрел на меня и в очередной раз подлил мне и себе виски в стоящие на приставном столике стаканы.

– Это еще кто такой?

– В России существовала легенда, что старец Федор Кузьмич, появившийся в Сибири после смерти императора Александра I, и был на самом деле императором, который не умер в 1825 году, а ушел от мира и скрылся в народе… Как видите, легенда о лорде Лугане – не такое уж оригинальное произведение.

– Кто был ее сообщником? Кто убивал?

– Вы сами сказали: сообщник, – улыбнулся я. – А кто именно? Я же не английский полицейский. И вообще прошло столько лет.

Седрик молча приложился к стакану и задумчиво сказал:

– Когда отец рассказывал мне, что произошло, он неодобрительно говорил о том, что у леди Аннабеллы был охранник, которого многие считали ее любовником… Это был какой-то офицер в отставке, которого она знала с детства… И все-таки мне трудно поверить в эту версию, – признался Седрик.

– Но официальная, в которую вы верите, вряд ли выглядит убедительнее, – сказал я.

– Но зачем сообщник дождался Лугана? – упрямился Седрик. – Он же мог спокойно уйти, не дожидаясь его?

– Мог, но… не смог. Поймите, Седрик, преступления совершают живые люди, и даже самые изощренные планы срываются из-за какой-нибудь ерунды. Сара Пирс должна была спуститься в кухню в половине девятого, а спустилась без двадцати, потому что у нее было расстройство желудка и пришлось посетить туалет. Сам Луган приехал не ровно в девять, а без четверти… Потому убийце пришлось срочно спасаться бегством…

– А зачем тогда Аннабелла сама спустилась вниз на кухню, – взволнованно спросил Седрик – рискуя попасть в руки Лугану?

– Да мало ли, – улыбнулся я его горячности. – Скорее всего, нервы не выдержали…

– Наверное, сообщник должен был дать сигнал, что все идет по плану, а сигнала все не было, ведь Луган спугнул его… А она этого не знала… Если она, конечно, действительно все так подстроила, то… Прямо леди Макбет какая-то!

– А может, и нет, – огорошил его я. – Возможно, все было совсем не так. Может быть, Луган просто подкупил няню, чтобы она доносила ему обо всем, что происходит в доме. А та стала требовать больше денег, стала шантажировать его тем, что расскажет обо всем хозяйке и она вообще запретит ему видеть детей… Ну, он и вспылил… Тоже сюжет, который вполне вписывается в картину…

– Так… И сколько же еще версий у вас в запасе?

– Если бы вы знали, Седрик, с какой удручающей монотонностью повторяются сюжеты и мотивы преступлений! Люди-то везде одинаковые… Отличается только фактура, детали. Ну, еще местный колорит имеет место быть. В общем, как утверждают атеисты, возможно все, что не противоречит законам физики.

– Например?

– Например, леди Аннабелла и Сара могли не поделить мужественного охранника. Такое тоже часто бывает – мужчин, связавшихся с леди, порой тянет на что-нибудь попроще, на пастушек или служанок, с которыми не надо напрягаться, а можно так, по-простому, по-солдатски… Аннабелла застала их и решила Сару убрать, подставив при этом мужа… Двух зайчишек – одним выстрелом…

Улетал я утренним рейсом и по дороге опять встретился с Вудгейтом. Мы вспомнили удачную загонную охоту в Лучкове, хлопнули по рюмке на прощание и посмеялись над сенсационным сообщением, что в Австралии очередной раз обнаружен скрывающийся там «лорд Луган», при этом нынешняя фамилия его – Вудгейт. Всего-навсего.

2006 г.

Глава II

Однажды в Лихоманске

* * *

В далекие советские, да и в «лихие девяностые», автор часто бывал в южных российских и украинских городах, где под знойным солнцем кипела и бурлила своя, особая жизнь. Здесь, по долгу службы, приходилось постоянно вникать в дела и события конфликтные, а зачастую и криминальные. Запомнилось, что местные были не то что совсем уж не похожи на жителей северной России, но все-таки были людьми с какими-то иными характерами: неклишированными, яркими, а порой и вовсе экстравагантными, – с какими-то своими совершенно незабываемыми манерами, вывертами и ухватками…

И вот из этих незабываемых отложений в памяти, однажды и возник некий виртуальный и очень славный город Лихоманск, утопающий в непроглядной зелени и продуваемый насквозь раскаленными степными ветрами. Город, в котором живут и работают видавший виды прокурор, хитромудрый и коварный адвокат, начинающий следователь-романтик, мечтающий о славе, занятный старикан с заковыристой фамилией, своевольные южные красавицы, столь рано начинающие расцветать, – прочая разудалая публика, то уморительно смешная, то необъяснимо грустная…

Месть осеменителя

«Он покончил жизнь путем погружения в воду без обратного выгружения, чего добивался и ранее, но ему чинили препятствия».

/Из материалов предварительного следствия/

* * *

Прокурор Друз смотрел в своем кабинете по телевизору новости из столицы.

В это время сотрудники прокуратуры старались его не беспокоить, потому что знали – для прокурора это святое время, когда он осмысляет происходящее в стране и мире. Конечно, не столько сами новости интересовали Друза в процессе обдумывания происходящего. Ему, старому опытному следопыту, было любопытно все – порядок освещения новостей, расставляемые дикторами акценты, детали телевизионной картинки, случайно пропущенные в эфир слова, выражение лиц высокого начальства… Все ему было важно, все им учитывалось, бралось на заметку, сопоставлялось с теми сведениями, что поступали из других источников, а потом вписывалось в общую картину творившегося вокруг. И, надо признать, Друз редко ошибался в своих умозаключениях.

Молодой сотрудник прокуратуры Егор Аверьянович Абелин заглянул в кабинет начальника именно в эти неприкосновенные минуты. Друз недовольно покосился на Абелина и только рукой махнул на стул – мол, садись да помалкивай. Новости, судя по всему, шли к концу.

На экране появилось безбрежное поле колосящейся пшеницы, колышимой порывами теплого ветра. Просто картина художника Левитана с их школьного учебника «Родная речь», подумал Егор Аверьянович. Или та самая картинка в букваре, с которой, как в песне поется, начинается родина.

И тут в кадре возник человек. Он вошел в волнующееся пшеничное море, задумчиво поглядел на далекий горизонт, потом сорвал несколько колосков и стал внимательно их изучать. Такие кадры Абелин видел по телевизору сотни раз. Телекорреспонденты не терзали себя муками творчества, выбравшись в сельскую местность. Они загоняли начальство в колхозное поле и заставляли теребить колосья. Все это называлось – «Труженики села вырастили богатый урожай зерновых».

Но с этим человеком что-то было не так, и Егор Аверьянович даже не сразу сообразил, что именно. Потом дошло. Человек был негром.

И тут диктор ликующим голосом сообщил, что сей молодой уроженец Африки после окончания института решил остаться в СССР и теперь работает агрономом в колхозе.

– Ни хрена себе агроном, – прохрипел на этих словах Друз, а Егор Аверьянович вздрогнул – Друз просто дословно угадал его мысли.

– Ладно, чего у тебя там?

Егор Аверьянович, дрожа от возбуждения, доложил что в ходе расследования одного хищения выяснилось, что преступник, прежде чем проникнуть в помещение, подслушивал за дверью, чтобы убедиться, что там никого нет…

– Ну и что? Что нам это дает? – не понял Друз радости Абелина.

– Как что? Он же ухом прямо к замочной скважине приложился!

– Ну приложился, – раздраженно сказал Друз. – Тоже событие! А если бы он задницей приложился? Ты бы тоже тут скакал от радости?

Но увлеченный своими соображениями Абелин раздражения начальства даже не заметил. Не до того было.

– Генрих Трофимович, так ведь доказано уже, что строение ушной раковины человека так же неповторимо и уникально, как и папиллярный узор пальцев! Контуры завитка, противозавитка, козелка отличаются абсолютной индивидуальностью! И почти не изменяются при соприкосновении с какой-либо поверхностью! Независимо от силы придавливания!

– Ну, это я думаю, зависит от того, как придавить, – не желал сдаваться Друз. – Если по уху дубиной двинуть, так, думаю, изменения там произойдут!

– Ну у нас-то дубины не было, Генрих Трофимович! А то придавливание, которое наблюдается, когда прикладывают ухо к замочной скважине, индивидуальные характеристики не меняет. Так что эксперт сказал, что отпечаток замечательный! Дайте, говорит, живое ухо – мигом идентифицирую!

– Ну, правильно! Есть у тебя отпечаток со всеми козелками и завитками, а где ты само это ухо возьмешь? В натуральном виде?

– Так ведь у нас не только ухо есть, Генрих Трофимович!

– Ну да? А еще что?

– Зубы!

– Чьи зубы? Откуда зубы? Он что, еще и дверь зубами грыз?

– Он же сторожа укусил, Генрих Трофимович, когда тот его зедержать пытался! Оттиск зубов оставил – просто загляденье. И тут я вспомнил! Мне врач зубной сказал, что он по зубам всех своих пациентов помнит.

– Ну, сказать-то он все может!

– Там оттиск необычный. Очень характерный!

– Ну, в общем все ясно. Следов – море. Уши с зубами! И что ты со всем этим богатством делать будешь?

– Преступника искать! Для начала надо обойти все зубные кабинеты – кто-то из дантистов может по оттиску клиента вспомнить?

– Может, вспомнит, а может, и нет. Только это, Аверьяныч, ты не забывай, что ты прокурор, а не опер начинающий, а то я же вижу – сейчас сам побежишь по зубодерам с высунутым языком. Пусть милиция тебе людей выделит для оперативной работы.

– Ага, и сама преступника поймает! – проговорился о своих тайных мыслях в азарте Абелин.

Друз крякнул.

– Тебе, Аверьянович, опыта, понимаешь, надо набираться. Потому что книжки это одно, а жизнь совсем другое. Такие козелки подбрасывает, что самому и представить невозможно. Я-то в твои годы такого уже насмотрелся!

Друз даже головой тряхнул, будто не веря собственным воспоминаниям.

– Я ведь в милиции начинал. Это потом в прокуратуру перебрался… Направили меня на работу в Новоукраинский райотдел милиции Кировоградской области на Украину. И было там большое, богатое село – тысячи две дворов, не меньше. Народ там жил… Не то чтобы как сыр в масле катался, но упитанно жил, ни в чем себе не отказывал. Самогон сулеями и четвертями пили. Кролей держали – орды, а кур и вовсе не считали. Борщ варили из всего, что в огороде растет, так что ложка в нем торчком стояла. По осени, как урожай соберут, гуляли так, что держись!

Суровое лицо прокурора даже помягчало от таких воспоминаний.

– И вот был там один хороший парень, ветеринар, Рома Панченко. Такой хороший паренек! И чистенький, и вежливый, и безотказный, и работу свою ветеринарскую любил. Но, правда, с какой-то грустью в глазах. Может, потому, что рос сиротой. Родители его разбились на машине, когда он только в школу пошел. Взяла его к себе сестра отца, и рос он все трудные подростковые годы в чужой семье. И, видимо, это крепко ему в душу запало. В общем, выучился он на ветеринара, потому как с животными и скотиной ему, пожалуй, было легче, чем с людьми, общаться, и направили его в наше село по распределению. Ну, ему жить-то надо где-то, вот директор совхоза и устроил его в хату Самусихи и сам за него платил…

А Самусиха эта жила с дочкой Вероникой, но без мужа, который от нее давно уже сбежал, потому как она кого хочешь доконать могла своей злобой. Есть такие люди, которым обязательно кого-то надо ненавидеть, на ком-то злость свою вымещать, вот она из таких и была.

– Самусиха – это фамилия такая? – спросил внимательно слушавший Абелин.

– Прозвище такое. Фамилия ее по мужу была Самусюк, вот и прозвали – Самусиха. И иначе ее за глаза никто не называл. Никто уж, наверное, и не помнил, как ее на самом деле звали. А Вероника ее, наоборот, была вся в отца – не от мира сего. Все время где-то в облаках витала. Ее спросишь о чем, а она тебя и не слышит. Потом посмотрит на тебя, глазищами похлопает и опять куда-то отъехала. Ну и, дело-то молодое, они с Романом друг друга и полюбили. А Самусиха уперлась против этого и ни в какую. Не отдам дочку за осеменителя и все тут. Видишь, почему-то ее донимало, что Рома по своей работе и осеменением занимался. Такая вот она была из себя аристократка! Она его этим осеменением затюкала до последней возможности. Может, потому, что о ней самой никакой осеменитель даже подумать не мог? А Рома терпел. Парень-то он терпеливый был – жизнь научила. Он мне как-то сам сказал: первая сиротская заповедь – терпи, сколько можешь. А когда уже не можешь, еще потерпи…

– Да, наука та еще! – с сочувствием к неведомому Роме согласился Абелин.

– А ты думал!.. Но потом Самусиха помаленьку сдаваться начала – смотрит, что Вероника тоже удила закусила, ни о ком больше не думает, да и народ ее застыдил: что ж ты, злыдня такая, дочкиному счастью мешаешь! В общем, сдалась, старая пробка! Свадьбу сыграли, и стал наш Рома уже не квартирантом, а приймаком… Так Самусиха совсем разошлась, потому как в тех краях приймак – положение постыдное, его тюкать – святое дело и никто за него не заступится. В общем, затюкала она его этим осеменителем да приймаком до последней стадии!

– А что же дочка ее? Мужа не защитила?

– Вероника? Да ей все было по барабану. Ее хоть коровой, хоть кобылой назови, она даже и не услышит. Всегда в отъезде – в небесах витает. И Роме тоже говорила: да ты не обращай на мать внимания! Но люди-то они все разные, с одного все как с гуся вода, а другой из-за пустяка удавится…

И вот однажды, в воскресенье Самусиха бедному Роме говорит, мы с дочкой в кино пойдем, а ты к нашему приходу пару кролей заруби да разделай, это вот занятие как раз по твоей осеменительской части. И ушли с Вероникой в клуб. Ну, Рома с горя хватанул самогонки, а у них там первач градусов по семьдесят бывает, топор достал, двоих кролей во дворе зарубил, а сам чуть не плачет от обиды. Ну, что за судьба такая несчастная ему досталась! И сколько еще можно его терпение испытывать? До самой могилы, что ли?

А он, знаешь ли, в каких-то вещах чистый ребенок был! Ведь многие дети, когда их обидят, представляют себе, что вот они умрут понарошку, а все вокруг будут плакать и думать, как же мы были к нему несправедливы! А он будет все видеть и слышать… Вот и Рома так же думал иногда: только, наверное, когда я умру вдруг от несчастного случая, все и пожалеют, что так жестоко и несправедливо ко мне относились.

– Детдомовские дети так часто думают, – задумчиво сказал Абелин, вспомнив дело, в котором проходили несколько ребят из детдома. Они никак не шли у него из ума.

– Ну и Рома наш такой был. И тут ему что-то в доме понадобилось, газеты старые, что ли… Он прямо так с топором в руках в комнату вошел. А потом видит, что с топором по углам шарить неудобно, положил его на стол. Искал он эти газеты, искал да залез в стенной шкаф. Была у них, знаешь, такая глубокая ниша прямо в стене сделана, а в ней полки положены – для горшков и кастрюль. Закрывалось все это хозяйство от глаз людских двумя ситцевыми занавесками, сходившимися посредине… А верхняя полка была как раз Роме по горло.

Причем верхняя полка была составлена из двух досок, нижних же тогда и вовсе не было – их во время ремонта вытащили… Рома, он худенький был, одну доску убрал, оставшуюся чуть от стены еще отодвинул и как раз между полкой и стеной поместился. Выпрямился и вдруг видит в зеркале напротив – его голова, как будто отрубленная, на верхней полке лежит! И топор весь в крови на столе…

От двери если смотреть – полная картина садистского убийства с расчленением и отделением головы от тела. Почему ему такое дело померещилось? Как такое в голову пришло? Черт его знает! Видимо, мыслями о собственной смерти себя уже до полного исступления довел…

– Ну, и самогон на этом психологическом фоне тоже не шутка, – сделал свое предположение несколько ошарашенный рассказом Абелин. – С расстройства так развезти может!

– Ага, первач там был что надо, – согласился Друз. – В общем, смотрит он на свою как бы отрубленную головушку в зеркале и представляет себе, как Самусиха входит, видит такую картину, падает на колени и начинает каяться: что же я наделала! Кто же нам теперь Ромушку нашего вернет? Да мы бы теперь на него надышаться не могли бы!..

И так ему, понимаешь, все это живо представилось, что решил он – надо достоверности добавить. Сбегал во двор, кроличьей кровью себе по шее полосу провел, по лбу да по щекам помазал, пол кровью побрызгал и опять в нишу за полку залез. Потом занавески задернул и под подбородком прищепкой бельевой прищемил. Посмотрел – ну, блин, полная достоверность! Ног и туловища не видно, одна голова на полке лежит… Аж, самому жутко стало.

Кто его знает, чем бы все закончилось, но тут народ из клуба повалил гурьбой. Кино, кстати, я потом выяснил, тоже было не подарок на день рождения – какие-то убийства, пытки, вампиры. Самусиха с Вероникой заходят во двор. Вероника говорит: мне, мол, мама, до ветру надо после таких страстей в кино. И побежала в уборную. А Самусиха прямо домой – где там этот приймак? Сделал, что ему велено было?

Зашла она в комнату, видит на полу кровь, на столе топор окровавленный блестит. Ах, думает, гаденыш, весь дом изгваздал! Куда ж он сам-то подевался? А потом глядь – на полке голова Ромина лежит… Залитая кровью, с закрытыми глазами, язык вывален наружу… Отрубленная!.. Ну, у нее дыхание, понятное дело, и сперло. А тут голова сначала глаза так медленно открывает, а потом начинает губами шевелить…

Тут уж Самусиха, само собой, на пол бухнулась и затихла.

Рома тоже в своем шкафу стоит ни жив ни мертв. В голове туман не знает, что делать. Понимает, что натворил чего-то, а что теперь делать, не понимает.

Тут как раз и Вероника из уборной подтянулась. Идет себе, что-то напевает с облегчения. Заходит в хату и видит картину – на столе топор в крови, на полу маманя родная лежит кулем и не шевелится, а на полке окровавленная голова мужа поставлена… Она сразу-то не упала, на крыльцо выбралась и как зайдется: «Рятуйтэ, люды добри, нэчыста сыла!» И потом только с крыльца скатилась и на четвереньках к забору поползла. И продолжает мычать чего-то…

Народу ж, понятное дело, после кино на улице много. Я тоже тут при исполнении – всегда после сеанса наблюдал, как бы чего не вышло. Кинулись мы к ней, а она только мычит и на дом показывает: там, мол, там… А сама потихоньку к забору так и ползет, наши ноги головой раздвигает.

Ну, я понятное дело, в дом. За мной еще народ. Вхожу – мать честная! На полу кровь, на столе топор, Самусиха лежит не шевелится, а на полке отрубленная голова с закрытыми глазами. Я за пистолет схватился, а потом думаю: ну, и куда из него палить? В голову или в Самусиху?

И тут мне сзади какой-то доброхот задрипанный говорит: «Товарищ начальник, а вы ее кочергой потыркайте, чтобы проверить… Вдруг живая еще?» И кочергу мне в руку сует. Я, честно скажу, тоже растерялся, кочергу сдуру взял и так осторожненько стал в голову тыкать…

Народ затих. Тишина мертвая.

И тут этот, понимаешь, живой труп, глаза открывает и зубами кочергу – цап! Народ взвыл и на улицу сыпанул. Я, Аверьяныч, честно тебе говорю, тоже следом…

– Это у него, у Ромы, видимо, нервный срыв случился от напряжения, – предположил Егор Аверьянович, очень сочувствовавший бедному осеменителю.

– Там, знаешь, не только у него нервный срыв случился, – помотал головой Друз. – В общем, стоим мы во дворе, а народ все прибывает, гудит… Что да чего? И уже кто-то говорит, что из Самусихи нечистая сила всю кровь выпустила, а Роме руки-ноги пооткусала! Кто-то кричит, что надо хату срочно поджигать, спалить ее вместе с нечистой силой к чертовой бабушке! А кто-то говорит, что за батюшкой бежать надо… Я сам зубами лязгаю и не знаю, что делать… А народ все валит, к крыльцу меня толкает, я упираюсь, да куда там! Ну, чувствую, сейчас меня затопчут. Выхватил пистолет да пальнул в воздух! Народ от страха осел, попятился…

И тут вдруг открывается дверь и выходит… Рома с топором в руке! Глаза горят, морда в крови… Жуть! А все еще, ты не забывай, после кино про вампиров, под впечатлением находятся…

Смотрим мы на него и не знаем, что делать.

А он и говорит замогильным голосом:

– Жена моя тут? Где она?

И рукой с топором пот со лба вытирает. Бабы – в рев!

Не знаю, чем бы все закончилось, но здесь он сам топор выронил, глаза закатил и в обморок свалился…

– И что же его – осудили? – после некоторой паузы поинтересовался дотошный Абелин.

– Да нет… Прокурором района там хороший, опытный тогда мужик был, Толопко фамилия, не стал парню жизнь ломать. Без суеты и всякого шума задания милиции, сельсовету дал, всякую разную информацию собрал, потом все сам лично исследовал и прекратил дело.

– Ну и правильно, – облегченно вздохнул Абелин.

– Так что учись уму-разуму, пока я жив. Главное – правильно организовать работу, заставить делать милицию, контролирующие органы все, что им положено, а не самому высунув язык бегать. Не набегаешься! И самое интересное – жизнь у них с тех пор наладилась. Самусиха язык свой поганый прикусила, когда малость очухалась, и так Рома с Вероникой хорошо зажили! Выходит, Аверьяныч, терпеть, конечно, надо, да не до бесконечности. И нельзя человека до крайности доводить, а то он так взбрыкнет, что мало не покажется.

1980 г.

Прокурорские страдания

Цель – определить стоимость обуви по оставленным в грязи следам.

/Из постановления о назначении экспертизы/

* * *

– И тут, Генрих Трофимыч, судья спрашивает: «А проводился ли следственный эксперимент?» Я говорю: «Какой эксперимент?» А он: «На предмет установления, в состоянии ли был обвиняемый инвалид догнать потерпевшую бегом в том случае, когда у потерпевшей трусы находятся лишь на одной правой ноге?»

Прокурор Друз с отвращением посмотрел на своего тщедушного и неудержимо лысеющего заместителя Драмоедова, который докладывал о своем неудачном выступлении на вчерашнем судебном заседании. Рассматривалась попытка изнасилования и нанесения побоев инвалидом второй группы Лепетухой диспетчерше автобазы Кормухиной, не пожелавшей «вступать с ним в половые контакты на добровольной основе за деньги».

Дело было смутное – сначала инвалид с диспетчершей вроде бы обо всем договорились, уже и трусы оба почти поснимали, а потом та вдруг заартачилась, стала говорить, что она не знала раньше про протез, а когда протез увидела, так ей прямо не по себе стало, и потому пусть инвалид еще денег добавляет. Инвалид разъярился, потому что был уже в состоянии сексуального аффекта, и сказал, что добавить он, конечно, может, но только кулаком по морде… Причем не один раз. И физиономия у него при этом была такая, что диспетчерша бросилась от него бежать в «недоснятых», как было отмечено в протоколе, трусах. А инвалид в неснятом протезе, но без трусов, поскакал, как козел, за ней, потому что у него уже там все дымилось…

Ну, и доскакался. Дипетчерша поскользнулась и сверзилась в какую-то колдобину, да так, что сломала руку и ногу и три месяца пролежала в гипсе без возможности работать. Мало того, перелом оказался такой сложный, что теперь ей самой приходится инвалидность оформлять.

Ну, естественно, теперь она, как человек, регулярно смотрящий телевизор, требовала, чтобы ей возместили и утрату трудоспособности, и моральный ущерб. А адвокат инвалида теперь доказывал, что догнать он ее на своем протезе вообще не мог ни в коем случае, в трусах она была или без трусов. И потому, получается, бежала она куда-то в недоснятых трусах по какой-то своей надобности, и инвалид тут совершенно ни при чем…

– Ну а ты что? – спросил Друз, который, глядя на зализанные белесые волосики Драмоедова, представлял себе, как гогочет зал суда над двусмысленными подробностями, которые вытаскивает из глупой гусыни потерпевшей, ловкий адвокат Шкиль.

– А что я? Сказал, как было. Не делался такой эксперимент, потому что никто из женщин не желает бегать от инвалида в трусах на одной ноге. Даже для следственного эксперимента.

– А судья что?

– Говорит: как же нам в таком случае судить?

– А адвокат?

– А адвокат говорит: гражданин прокурор, вы же понимаете, что нам для выяснения истины и вынесения справедливого приговора надо узнать об изнасиловании как можно больше – где, когда, как? Было это вообще? А может, этого и вообще не было? Как же мы можем это узнать без следственного эксперимента? Тем более, если обвиняемый вами инвалид утверждает, что страдает половой слабостью по месту жительства?

– Это как это – половой слабостью по месту жительства? Что, дома не может, а на улице – сколько угодно?

– Да нет, Генрих Трофимыч, это я просто выразился так для краткости… В том смысле, что у него об этом справка есть, выданная в поликлинике по месту жительства…

– Ну ты, знаешь, сокращай-то поаккуратнее, а то уж больно у тебя заковыристо получается, без бутылки не допрешь…

Драмоедов подобострастно закудахтал что-то.

Друза невольно передернуло. Бред какой-то получается. Инвалид, страдающий половой слабостью по месту жительства. Баба, снявшая наполовину трусы, а потом испугавшаяся прежде невиданного протеза и побежавшая в трусах на одной правой ноге по какой-то своей надобности…

Но во всем этом бреде ясно чувствовалась направляющая рука. И Друз прекрасно знал, чья это рука. Тут был виден почерк адвоката Шкиля. Он явно решил превратить все в посмешище – и дело, и суд, и прокуратуру. Причем, в особо циничной форме. И под все эти хихоньки да хахоньки выиграть дело.

– Я ему, адвокату этому, Генрих Трофимыч, хотел там ответить, срезать так, знаете, сказать все, что о нем думаю, на место поставить… Да потом подумал, что в зале пресса, стоит ли связываться?

– Я себе представляю, – усмехнулся Друз и даже поерзал своим громоздким телом в просторном кресле. – Тебе, Драмоедов, с ним связываться, особенно в присутствии прессы – это как раз то, что ему и надо. Так что хорошо, что не связался. А то бы ты тоже побежал по своей надобности в недоснятых трусах на одной ноге…

Драмоедов обиженно надулся. А что поделаешь, не таким, как он, такого адвоката, как Шкиль, осаживать.

Прославился Драмоедов тем, что наглый адвокат Шкиль, тогда только объявившийся в городе, в суде его чуть до слез не довел. Это в советском-то суде! Пусть уже и продуваемом насквозь ветрами перестройки, но советском же еще!

Тогда как раз родилась идея о привлечении КГБ к борьбе с экономической преступностью. Прокуратура области, как это и положено, должна была за следствием надзирать и в суде обвинение поддерживать. Но поскольку район находился далеко, область в порядке исключения поручила это дело Друзу, как многоопытному и проверенному товарищу. А Друз, надо прямо признать, поступил неосмотрительно – бросил почему-то на эту работенку Драмоедова, рассчитывая, что ушлые и высокомерные чекисты сами со всем справятся, а Драмоедов при сем лишь поприсутствует. Но чекисты оказались ребятами хотя и решительными, но привыкшими работать, не обращая особого внимания на разные тонкости уголовно-процессуального кодекса. Драмоедов же вместо того, чтобы хоть какие-то приличия при оформлении дела соблюдать, смотрел на них с открытым ртом, как на комиссаров в пыльных шлемах, слово неодобрительное произнести был не в состоянии.

Чекисты же, умники, не придумали тогда ничего лучше, как сделать главной обвиняемой по делу о хищениях в тресте ресторанов и столовых женщину с оравой ребятишек. Та как начала в суде рыдать – потом выяснилось, что проклятый Шкиль ее специально этому научил, – так весь процесс и проплакала, доведя судью Сиволобова до полного изнеможения.

Сам же Шкиль на протяжении всего судебного рассмотрения постоянно мордовал суд различными ходатайствами по поводу допущенных в ходе ведения следствия нарушений. Чуть ли не каждую минуту вскакивал и – караул! И обязательно, язва такая, присовокупит: невозможно понять, как многоуважаемый прокурор, который здесь, между прочим, присутствует, мог такое допустить! Куда смотрит прокурор? А может, он и к делу-то допущен не был?

Драмоедов дулся-дулся, а потом не выдержал и скулящим голосом стал судью Сиволобова умолять:

– Товарищ судья, да остановите Вы, наконец, это издевательство над прокурором! Чего он все время: «Прокуратура такая, прокуратура сякая!» Он что не понимает, что прокурор не может по пятам за следователем ходить? Прошу вас, товарищ судья, запретить ему без явной необходимости употреблять слово «прокуратура» впредь вообще!

Шкиль ядовито улыбнулся, а Сиволобов только плечами пожал. Он-то уже тоже видел, куда перестроечные ветры дуют и что с адвокатами теперь так просто нельзя.

Безжалостный Шкиль через минуту вскочил и залепил:

– Товарищи судьи, здесь снова грубо нарушен закон. А из этого можно сделать один-единственный вывод: должный надзор за законностью расследования не осуществлялся…

Тут он издевательски помолчал, посмотрел на Драмоедова, закатил глаза к небу, и когда все в очередной раз готовы были услышать слово «прокуратура», неожиданно закончил:

– …не осуществлялся, как положено, также за трестом столовых и ресторанов, в котором работает моя подзащитная!

Зал, конечно, издевательскую шутку адвоката оценил.

Услышав про тресты и рестораны, Драмоедов, который в бессильном ужасе ждал, когда адвокат снова начнет полоскать прокуратуру, вскочил, схватил бумаги, и чуть ли не рыдая у всех на глазах, проблеял:

– Меня тут… оскорбляют! Так нельзя, граждане!

Вид у него был такой, что даже обвиняемая плакать перестала. А Драмоедов схватил портфель и был таков.

Обомлевший от столь необычного поведения прокурора судья Сиволобов тут же объявил перерыв, помчался в свой кабинет, позвонил Друзу и сказал, умирая от смеха:

– Трофимыч, ты где таких пидоров подбираешь? Тоже еще чудо в перьях – прокурор со слезами на глазах! Он там у тебя не обоссался случаем? Может, вам в прокуратуре теперь на процессы подгузники одевать надо?

На следующий день Друзу пришлось самому идти в суд и в свирепой борьбе с адвокатом, гавкая и рыча на каждую его остроту, честь своей прокуратуры отстаивать.

Наверное, тогда он вполне мог от Драмоедова избавиться, но делать этого не стал. Не потому что ему этого слизняка жалко было, а просто Генрих Трофимыч, мужик тертый, хитрый, к тому времени уже все про систему, в которой живет и работает, знал. И понимал даже не разумом, а нюхом, что делать надо, а что не надо, и где лучше перетерпеть. За Драмоедова хлопотали серьезные люди, которые для прокуратуры много полезного могли сделать, а многоопытный Друз такими возможностями не разбрасывался. Он давно уже понял, что жизнь богаче всех законов и многообразнее любого из документов партии и правительства, даже самого исторического.

Но что делать в нынешней ситуации, Друз честно не знал. Не идти же ему самому на старости лет в суд и бодаться с хитрованом Шкилем по поводу того, с какой скоростью передвигались диспетчерша и инвалид в недоснятых трусах… Друз вдруг подумал с тоской, что раньше таких дел и представить было нельзя. Чтобы пожилые уже мужик с бабой поперлись в суд на публичное посмешище, да никогда! Договорились бы как-нибудь через родственников и знакомых.

Кстати, Друз инвалида Лепетуху немного знал. Мужик это был тертый, крученый, недобрый, но со своими понятиями о чести и совести. Жил он уже давно один в хорошем собственном доме – ни жены, ни детей. Пошел бы он раньше докладывать всему Лихоманску, что страдает половой слабостью и хотел попользоваться ласками какой-то затасканной диспетчерши за деньги?.. Да ни за что!

А на другой день к Друзу примчался сияющий и довольный Драмоедов.

– Генрих Трофимыч, конец процессу! Все!

– Чего так? – не понял Друз. – Помирились, что ли?

– Нет, лучше! Инвалид этот ночью удавился! Оставил записку: «А пошли вы все!» Так что все!

– Ну, все так все, – буркнул Друз.

Смотреть на счастливое лицо заместителя не было сил.

1987 г.

Адвокат берет свое

Надеюсь, суд вынесет такую меру наказания, которая не усугубляла бы уже имеющийся смертельный исход.

/Из речи адвоката/

* * *

Адвокат Артур Сигизмундович Шкиль лежал в душистой ванной и занимался умственной деятельностью – подводил итоги последних дел, материальные и моральные.

В свое время Артур Сигизмундович вовремя прочувствовал, что перемены, затеянные незадачливым коммунистическим вождем, остановить уже невозможно, так что надо действовать исходя именно из этого обстоятельства. Смысл же происходящего Шкиль сформулировал для себя очень просто: лопнул коммунистический панцырь, и обнаружилось, поперло наружу то, что этот панцырь долгие годы сковывал…

Наружу вылезло человеческое нутро. Опять оно, уже без всяких там идеологических оков, стало править бал на бесконечных просторах развалившегося государства российского. И сколько бы ни морочили голову простому народу демократией и либеральными ценностями, теперь снова каждый за себя, кто смел, тот и съел, у сильного всегда бессильный виноват, ты виноват уж тем, что хочется мне кушать…

Ничего нового. Все естественно. Люди остались людьми, какими были за тысячи лет до коммунистического эксперимента.

А значит, надо жить по законам современных джунглей. И ничего изобрести тут не удастся, то есть не надо и пробовать. Как в той же Америке, одним из хозяев жизни в джунглях теперь становится lawyer – адвокат, крючкотвор, законник, способный вывернуть закон наизнанку, умеющий кого угодно «отмазать», а кого угодно разорить и посадить… А это уже дает самое главное, что может иметь человек, – власть. Реальная власть, которую признают все – и государство, и прокуратура, и бизнес. А раз признают и испытывают в ней нужду, значит, и платят по полной программе.

Поэтому свою деятельность в Лихоманске адвокат Шкиль начал не с делания денег, а с создания репутации. Будет у него репутация, что он способен выиграть любое дело, – деньги ему сами принесут.

Артур Сигизмундович добавил в ванну горячей воды и душистого шампуня на натуральных лесных травах. Свое тело он любил и берег. Тем более что скоро оно ему очень даже понадобится…

Так вот о репутации.

Шкиль поначалу брался за любые дела, совершенно, в отличие от других осторожных коллег, не боясь связываться с городской прокуратурой, в которой восседал легендарный Генрих Друз. Потому что он знал, что обладает оружием, которое не по зубам застрявшей в советском прошлом прокуратуре.

Шкиль умел и любил превращать судебный процесс в спектакль, в зрелище, в шоу. Он устраивал представления со слезами, покаяниями, истериками и неожиданными признаниями, которые безошибочно действовали на публику. А в прокуратуре по-прежнему работали советские люди, изрядно развращенные годами потакания, обвинительным уклоном, ложными представлениями, что они все еще надзирают за судом и там автоматически проштампуют представленные ими дела.

И еще одно оружие бесстрашно обнажал в суде Шкиль – непристойные, физиологические стороны жизни. Он давно убедился, что русский человек пуще всего на свете стесняется именно этих сторон жизни, стыдится их и готов пострадать, только бы они не были выставлены перед другими наружу. Это самовлюбленный американец или европеец совершенно спокойно рассказывает в суде, что у него со стулом и каковы были последние анализы кала и мочи. А русский человек буквально исстрадается, измучается весь, когда дело доходит до дерьма или спермы. Может, он в душе себя бесплотным и непорочным ангелом считает? Вот Артур Сигизмундович их самым обыкновенным дерьмецом-то и доводил до судорог и безоговорочной капитуляции.

Первым, на ком он испытал это оружие, был бессменный директор местного техникума, член горсовета, упертый коммуняка Кремнюк, возомнивший себя одним из отцов города. Почему-то Кремнюк вообразил, что именно ему должно указать адвокату Шкилю, который быстро стал одним из лидеров демократической оппозиции в городе, его законное место – у параши. Пока другие демократы жаловались друг другу на самоуправство и тупость коммуняк, Шкиль искал дело, по которому можно было Кремнюка хорошенько прищемить за яйца.

И нашел. Секретарша Кремнюка за торт и бутылку легендарного в те годы ликера «Амаретто» согласилась сделать копии нескольких жалоб и рапортов, поступивших на имя Кремнюка как в качестве директора, так и в качестве члена горсовета. Артур Сигизмундович стал обладателем чудных бумаг, которые вопиющей безграмотностью и чудовищной бессмысленностью потрясли даже его ко всему привыкший разум.

«Так как я к умным не отношусь, решил обратиться прямо к вам…»

«За хорошую работу меня наградили почетной доской…»

«С детства и до замужества я не знала, что такое болезнь, была что вдоль, что поперек…»

«Пишу прямо Вам, причем предупреждаю, что по национальности я армянин…»

«Наблюдаются элементы зазнайства и сибаритства, в результате чего допускает незаконное увольнение граждан…»

Слегка очумев от этого словесного и умственного изобилия, Шкиль наконец наткнулся на документ, представлявший несомненный интерес. Другой бы тут ничего перспективного не увидел, но на то Артур Сигизмундович Шкиль и был lawyer милостью Божьей.

«Настоящим рапортом рапортую, что несмотря на то, что лично мною уже были поданы три рапорта о том, что необходимо повесить крючки на дверях уборной во дворе, таковых привешено не было.

Между прочим, отсутствие таковых приводит к скандальным происшествиям в уборной, куда ходят кроме студентов еще и служащие соседней типографии, у которых своей уборной нет и не предвидится.

27 декабря студенты, как всегда на переменах бывает, бежали как бешеные через двор в уборную. А там уже сидели по своим надобностям в кабинках граждане из типографии, некоторые даже инженеры. Ввиду отсутствия крючков, на что я неоднократно предупреждал, указанные граждане сидят

на унитазах в кабинах и руками держат двери за ручку. Причем из-за отсутствия сидений сидят орлом, что очень неустойчиво.

А студенты, как обычно бывает, ворвались в туалет, как дикие звери, и стали рвать двери кабинок на себя. В результате этого они стащили гражданина Пирожкова А. П. с унитаза. А так как он держался за ручку изо всех сил, его выволокло из кабинки и бросило вниз под писсуары, где он ушиб колени, разбил в кровь лицо и очки, вымазал и замочил экскрементами до полной негодности свой костюм. Вот в таком обидном виде он при прочих гражданах и студентах находился под писсуарами, пока не пришел в себя…

Прошу урезонить студентов, которые ведут себя недостойно и выволакивают с унитаза уже третьего оправляющегося по надобности гражданина. Крючки к дверям так и не повешены, а ругают меня как коменданта некультурными словами.

К сему

Комендант О. Квастушенко».

Убедившись, что бумага совсем свежая, Шкиль на следующий день разыскал гражданина Пирожкова А. П. и с удовлетворением убедился, что следы падения с унитаза и продолжительного лежания под писсуарами налицо. Пирожков оказался свой брат-демократ, и они тут же направились в поликлинику, где еще один близкий по духу человек демократических убеждений выдал Пирожкову справку о полученных травмах и при этом чуть сгустил краски. Так что травмы стали, конечно, совместимы с жизнью, но с большим трудом.

А потом они направились в прокуратуру, где Пирожков А. П. под руководством своего адвоката Шкиля А. С. потребовал привлечь к ответственности директора техникума Кременюка Г. В. – за халатность, ненадлежащие исполнение служебных обязанностей и возместить нанесенный ему материальный и моральный ущерб. Пирожков, оказавшийся демократом на все сто, при написании заявления прошептал: «Это вам, коммуняки, за мою погубленную молодость!» По наущению Шкиля он свой изгаженный костюм стирать не стал, а бережно упаковал в целлофан, сохраняя для следствия и суда.

Конечно, прокурор Друз попытался историю замять, старого знакомца Кремнюка выручить, но после нескольких инспирированных Шкилем выступлений так называемой демократической прессы сдался, и дело дошло до суда.

Ну, уж в суде Артур Сигизмундович постарался и развернулся. Красок и подробностей он не жалел. А так как и Кремнюк, и прокурор Драмоедов при словах «каловые массы» отводили глаза, суд превратился в его бенефис. Перебил его торжество разве что комендант Квастушенко, когда стал «разъяснять в деталях», как граждан сволакивали с очков, которые они занимали в порядке законной очереди, и как он вел смертный бой с руководством техникума за выделение средств для соответствующего нормативам оборудования туалета.

Очумевшего от стыда Кремнюка в результате приговорили к штрафу, частное определение о недобросовестном исполнении им служебных обязанностей ушло в областное управление образования.

И товарища Кремнюка не стало. Он как бы испарился. Сначала слег, так как не перенес пытки прилипшим к нему намертво прозвищем «Очкодав», а потом и вовсе убыл в неизвестном направлении. А всем в городе стало понятно, что с адвокатом Шкилем связываться – себе же самому Содом и Геморрой наживать, выражаясь словами одного лихоманского милиционера.

Да, чисто было сработано, с удовольствием вспомнил Артур Сигизмундович, взбивая пену еще пышнее. И самое приятное, что никто другой не увидел бы в идиотском рапорте коменданта такие перспективы. Между тем настоящий lawyer тем и отличается от обычного адвокатишки, что не ждет, когда кто-нибудь принесет ему на блюдечке выигрышное дело. Он ищет его сам, находит, а потом выигрывает.

На следующее утро Шкиль сидел в своем кабинете и с привычным удовольствием оглядывал обстановку. Кабинет настоящего адвоката, как и здание банка, должен сразу внушать клиентам почтение. И потому Шкиль позаботился не только о дорогой, солидной мебели, расставил по указаниям специально приглашенного дизайнера везде, где можно, домашние растения от фикуса «Бенджамен» до бансая, но и украсил стены кабинета портретами знаменитых российских адвокатов в тяжелых старинных рамах. Исходящая от них солидность и значительность словно покрывала и его самого неким таинственным и внушающим невольное почтение ореолом.

Процесс любования прервали двое посетителей. Вид их энтузиазма у Шкиля не вызвал – такие хозяйственные мужики с лихоманских окраин, явно жадные и прижимистые куркули. К тому же они приперли с собой какой-то целлофановый мешок, который сразу нарушил всю картину замечательного кабинета.

А потом куркули, оказавшиеся двоюродными братьями, хором поведали совершенно идиотскую историю. У одного из них был юбилей, так сосед-вражина со зла, что его не позвали, бросил в выгребную яму куркулей дрожжей несколько пачек. Ну, там и пошел процесс брожения. Да такой, что из ямы все добро вспучилось, весь двор затопило – из дома выйти нельзя. А уж запах – на все окрестности. Пока выбирались и дерьмо собирали – все парадные костюмы изгваздали…

– А я тут при чем? – удивился Шкиль, подозрительно крутя носом на огромный мешок.

– Хотим мы соседа засудить за диверсию и срыв торжества, – сурово поведали куркули. – Нам сказали, что вы как раз по таким делам мастер, недавно суд выиграли… Мы и костюмы измазанные в мешок вот сложили и вам доставили…

Шкиль смотрел на их сумрачно-упертые физиономии кирпичного цвета и вдруг ясно понял, что теперь к нему надолго прилипла кличка «дерьмовый адвокат».

1992 г.

По заветам ученой сучки

Установлено, что гражданин, отмечавший свой юбилей, кончил жизнь самоубийством без признаков насилия, т. е. повесился правильно.

/Из протокола следственных действий/

* * *

Мотя Блудаков вошел в кабинет адвоката Шкиля и растекся своим обильным телом по креслу.

Это был тот еще фрукт. На вид ему было за тридцать, а на самом деле всего двадцать пять лет. За нос, похожий на клюв, торчавший между массивными, как у бульдога щеками, крохотный, как куриная гузка, ротик Шкиль про себя называл его совой. Назвать Блудакова филином не представлялось возможным из-за того, что во всем его облике было что-то неоспоримо бабье. И вообще, Шкиль про себя был уверен, что Мотя – тайный извращенец, и никто не убедил бы его в обратном. Больше того, не было порока, который в его глазах не монтировался с Мотей. Он годился на все. На самом деле родители при рождении дали ему звучное и удалое имя Мстислав. Но оно настолько не подходило ему, что как звали его в самом раннем детстве Мотей, так и продолжали звать всю последующую жизнь. Шкиль был убежден, что времена, когда Мотю все-таки переименуют обратно во Мстислава, не наступят никогда.

Но, кроме отталкивающей внешности, противного голоса и гнусного отношения к человечеству в целом, Мотя Блудаков был наделен быстрым умом и вполне профессиональной хваткой. Правда, абсолютный цинизм и неприкрытое самодовольство делали его ум однообразным и негибким. Он вообще никогда не принимал во внимание соображения приличия, ему были непонятны слова долг и честь, а это порой ограничивало фантазию и адекватность реакции, считал Шкиль, который и сам ставил долг и честь не слишком высоко, но понимал, что раз они существуют, то и их следует принимать во внимание для пользы дела.

Несмотря на это, Шкиль, взял его в свою фирму.

Случилось это так. Мотя учился в Москве, в каком-то новоучрежденном в бурные времена перестройки университете, естественно, на экономическом факультете, поближе к деньгам, но оказался замешан в какой-то грязной истории и был вынужден вернуться в Лихоманск. Армия ему не грозила, он давно уже был обладателем белого билета, и семейство начало пристраивать «ребенка» на непыльную работенку. Но тут Мотя проявил неожиданную самостоятельность. Оказывается, общение с правоохранительными органами во время скандала в столице произвело на него такое впечатление, что он решил во избежание будущих осложнений стать адвокатом. Таков был его способ мыслить: не исключить всякую возможность попадания в грязные ситуации, а приобрести необходимую сноровку и знания, чтобы выпутываться из них без особых осложнений. Поэтому Мотя решил пристроиться для начала в адвокатскую фирму, чтобы набраться кое-какого опыта, а потом поступить заочно на юридический факультет. Конечно, с его взглядами на жизнь другого выхода у него не было. Ну и, естественно, он пришел к Шкилю – самому продвинутому и успешному адвокату в городе.

Шкиль, конечно, навел справки и узнал, на чем конкретно Мотя погорел. Оказалось, что в Москве Мотя устроился подрабатывать в какой-то продюсерский центр «Экстрим», который занимался организацией корпоративных и частных праздников и вечеринок для «новых русских». А погорел Мотя на том, что вместо легальных проституток поставлял для корпоративных и частных увеселений своих однокурсниц и требовал за них повышенный гонорар – «за интеллигентность и культурность». Как рассказал потом сам Мотя, однокурсницы ставили только одно условие – чтобы родители не узнали. Все остальное они воспринимали как забавное приключение. Причем среди них были детки из столь богатых семей, что ушлый Мотя стал их еще и шантажировать и собирать с них вполне солидный оброк.

Мотя тогда насмотрелся в столице такого, что будь здоров. Удивительно еще, как он не свихнулся по-настоящему. И вообще в его изложении креативные проекты «Экстрима» выглядели так, что кровь стыла в жилах. Вот и теперь Мотя принялся за свои излюбленные воспоминания.

– Атаман, вы не представляете, до чего народ доходит! – Мотя, вспоминая былое, даже сам головой качал. – Простой вроде бы советский народ, еще недавно строители коммунизма… Представляете, приходят сумрачные пожилые мужики из какого-то бывшего НИИ, а теперь ЗАО и говорят: хотим поиграть в помощников гинеколога. Причем, говорят: только без дураков! Мы платим, а вы нас устраиваете к настоящим гинекологам, мы работаем с настоящими пациентками…

Шеф наш, а она сучка была ученая, МГУ закончила, диссертацию по психологии защитила, правда, на такое не решилась. Больно стремное дело – можно в милицию угодить. И предложила этим бывшим строителям коммунизма альтернативный вариант – поработать помощниками массажиста. Только для этого надо пройти специальный курс. И эти старые козлы ходили на курсы, как цуцики! Ну, а потом мы их развезли по салонам. Там уже все пошло как по маслу. Реальный специалист, которому мы хорошо проплатили, спрашивает у тетки, пришедшей на сеанс: «У меня есть помощник удивительных способностей. Не возражаете, если он с вами поработает? Очень рекомендую». Бабы, конечно, разные попадались, но большинство не возражало. И, значит, эти козлы в белых халатах принимаются мять бабцов, причем стараются так, что от них обоих дым идет. И получают от этого какой-то свой особый кайф. А бабы, особенно в возрасте, тоже млеют. Чувствуют, видно, что мужик от души трудится и сам весь дрожит при этом. Нет, атаман, деньги точно ломают непривычного к ним человека!

Шкиль спорить не стал, он и сам повидал уже достаточно много доказательств этому постулату.

– Но самый атас, – продолжил свои воспоминания Мотя Блудаков, – это розыгрыши. Вот уж богомерзкое занятие! Причем пакостники, которые эти розыгрыши заказывают, делают вид, что все пакости – только от любви к клиенту. Хотим, мол, приятное ему сделать. А на уме у них черт знает что!.. Чего нам только не заказывали! Самый распространенный заказ – захватить с помощью спецназа фирму их дружбана, положить всех на пол, пострелять в потолок, разбить компьютеры, а потом объявить, что это была шутка. Видать, они давно об этом мечтали. Но мы на такое не соглашались, стрельба – не наш профиль, можно и подзалететь, тут и завязки с ментами нужны прочные…

Но однажды наша ученая сучка по доброте душевной дала слабину. Ее собственный знакомый решил подарить жене новый автомобиль и почему-то вбил себе в башку, что это надо сделать по-особому. Он, проказник, сам весь сюжет в деталях придумал, а нам осталось только людей нанять…

В общем, едет его старушка – такая молодящаяся дамочка лет пятидесяти – домой от парикмахера, и вдруг ее останавливают гаишники. Проверка документов. Выходите из машины. Она выходит, вся в понтах, да как вы смеете, орет. И вдруг видит, как мужики достают бейсбольные биты и начинают лупить по стеклам ее машины. Грохот, хруст, у дамочки, натурально, понты как рукой сняло, темнеет от ужаса в глазах, подгибаются ноги, и она в своей шубе за сорок тысяч баксов падает прямо в лужу, где грязный снег напополам с мазутом перемешан.

А когда открывает глаза, тот мент, что проверял документы, отдает честь и говорит: «Мадам, поздравляю вас с новой машиной! Вот она! Ваш муж любит вас!» И грациозным движением руки показывает на роскошный новенький «пежо», который стоит тут же. Мадам, натурально, снова закатывает глаза и опять ныряет с головой в снежную лужу. Менты ее достают из лужи, ставят на ноги, а ее коленки уже не держат и на губах пена… И тут муженек подкатывает на своем «мерседесе», чтобы поздравить благоверную прямо на месте… Немая сцена! В общем, у дамочки инсульт, у мужа инфаркт, а наши стоят и чешут репы – видать, перестарались маленько! Я вот все думаю, этот мужик на такой эффект рассчитывал или чего другого ждал?

Шкиль гадать не стал, только рукой махнул.

– Что вы, атаман, у нашей сучки ученой, целая концепция была разработана. Называлась «Архаичный праздник». Это, мол, время, когда люди выходят за рамки обыденного времени и пространства в иное измерение, в далекое прошлое, когда все было совсем иначе. Мы, толковала она нам, выводим человека из обыденного. Например, из обыденного круга общения. Мы выстреливаем его в то пространство, в тот круг, где он никогда не был и не мог быть…

А тут как раз приходят заказчики. У одного очень уважаемого человека день рождения, и подчиненные решили «выстрелить» его в новое измерение. Вроде бы он о таком желании когда-то по пьянке признался, но, разумеется, давным-давно забыл. И мы как верные бобики ученой сучки разрабатываем сценарий. Все строго по ее долбаной концепции.

В восемь утра раздается стук в окно клиента, а живет он на седьмом этаже элитного дома. Он в ужасе штору отдергивает – за окном все вице-президенты компании с букетами цветов, внизу оркестр играет. Он, ясное дело, в полном изумлении – седьмой этаж как-никак! Потом выясняется, что их, этих жополизов, в строительной люльке подняли… Так для него начинается этот самый день иных ощущений. А дальше пошло-поехало! Согласно концепции.

Он выезжает из дома в офис, где все его должны поздравлять, но по дороге его перехватывают машины с мигалками, вытаскивают его и охрану наружу, на их глазах открывают багажник – а там пакет с героином. На очумевшего дяденьку надевают наручники, везут в приемник, прессуют там по полной программе – колись, мол, старый мудель!.. Когда мудель доходит до кондиции, перед ним извиняются, говорят, что у всех бывают проколы на работе, не держи, мужик, зла, отдают документы, мобильник и отпускают… Он звонит секретарше, мол, еду и скоро буду, а она в истерике: «Где вы были? Вам надо срочно в Кремль, награду получать!» Его действительно везут в Кремль, и чуть ли не у Спасских ворот снова звонок – вручение откладывается… Он возвращается в офис, и там все, с кем он столкнулся за этот день, начиная с омоновцев, встречают его цветами и песнями!

Вот такой чудный сценарий. Только от вида вице-президентов за окном клиент падает в обморок, в милиции у него открывается язва и начинается удушье, и вообще он становится инвалидом на всю оставшуюся жизнь и ему уже не до «архаических праздников»… Но есть и другие, таким все по барабану. Клево, говорит, сменил обстановку!

Конечно, для такого дела специалисты нужны. Ученая сучка поэтому свою школу открыла, готовит специальных менеджеров для развлечений подобного рода. Эти ребята под ее руководством кого хочешь до психушки или до могилы доведут… Атаман, но народу-то нравится! Спрос на эти самые «архаические праздники», как на пиво в жаркий день! Бабло не жалеют. Народ он нынче такой лютый пошел, что с ним иначе, видать, нельзя…

– Ладно, изыди! – вяло пробормотал Шкиль. – Тебя много слушать нельзя.

Оставшись один, он задумался. Был Мотя отпрыском одного известного в Лихоманске семейства, в предках которого благополучно водились как дореволюционные купцы, так и советские красные директора. Как сам Мотя говорил, им, Блудаковым, вообще все равно, какая власть на дворе. Их это не колышет. Ибо при любой власти они, Блудаковы, живут хорошо, потому что всегда на стороне сильного. А уж какие ценности проповедовать, им и вовсе безразлично. Главное, чтобы было в струю. А законы жизни всегда одинаковы – или ты имеешь, или тебя имеют. Вот и вся наука. Остальное – антураж. Или понты. Кому что по вкусу. Возможно, и так. Но своим наметанным глазом Шкиль явно видел в Моте следы вырождения. Да, семейство Блудаковых во все времена держалось на поверхности, но все-таки жизненная энергия понемногу истощалась в нем, и Мотя Блудаков, судя по всему, был уже бесплодной ветвью. Цинизм и распущенность, не знавшие предела, иссушили его. Он разлагал все, к чему прикасался, а то, что не разлагалось, было выше Мотиного понимания. И потому, несмотря на несомненный ум, возможности его, видел Шкиль, были ограниченны. «На грязи не проживешь, – подумал Шкиль, – иногда надо и на небо посмотреть. Полезно».

И тут же подошел к окну. И увидел темные тучи на горизонте, надвигалась гроза.

1996 г.

Любовь на чердаке

У этой девушки была нахальная грудь и самые модные глаза.

/Из объяснения задержанного/

– Десять теплых ботинков и шапка в придачу!.. Это же представить невозможно, гражднин прокурор! На вас последняя надежда!

Егор Аверьянович Абелин, начинающий следователь прокуратуры, с тоской смотрел на лысый желтый череп посетителя, почему-то покрытый синяками и свежими царапинами, смазанными йодом.

– Хорошо-хорошо, гражданин Кресало, – вздохнув, сказал он. – Давайте попробуем еще раз разобраться, что же с вами конкретно произошло… Итак, вы утверждаете, что лейтенант милиции Шламбаум, то есть, простите, Кардупа, потребовал от вас взятку за прекращение дела, возбужденного по факту совместной драки, в которой вы нанесли увечья пенсионеру Гвоздюку…

– Нет, не так все было.

– А как?

– Этот Гвоздюк, хоть и пенсионер, а бугай еще тот! Такой изувечит и не заметит. А драка случилась от того, что мы проверяли самогон на вкус и крепость.

– Самогон-то вам зачем? – укоризненно спросил Абелин. – Ведь по закону самогоноварением заниматься нельзя. Водки вон теперь в магазинах – залейся. В любое время дня и ночи.

– Конечно, с водкой теперь не то что при коммунистах, – согласился Кресало. – Но, гражданин следователь, безопаснее! Самопал осетинский хлебать – себя не жалеть!

Кресало наставительно поднял указательный палец вверх и укоризненно посмотрел на Абелина – мол, не ожидал от вас, дорогой товарищ, такой глупости и незнания окружающей обстановки.

– Ну, понятно. Чего не поделили-то, товарищи бойцы?

Кресало вздохнул, покрутил раненой башкой и нехотя сознался:

– Дело тут не в самогоне, гражданин следователь … Бабу.

– Чего? – опешил Абелин.

– Бабу.

– Ну, пенсионеры, вы даете! И кто она? Тоже пенсионерка союзного значения? Или на молоденькую потянуло?

– Была молоденькая… Когда-то…

– Кресало, вы можете по-человечески объяснить?

– Да я объясняю! Мы с Гвоздюком, когда молодые были, за одной девкой ухлестывали. Девка была, гражданин следователь, самый сок! Что вдоль, что поперек…

Тут глаза Кресало, как показалось Абелин, даже затуманились.

– Но и вертихвостка, блин, была та еще. Она не только нам, а еще десятку парней головы морочила. Ну, вот Гвоздюк, когда мы уже самогону-то напробовались, и говорит: а Верка меня все равно больше любила! И так ему от этого хорошо стало… Аж весь замаслился, как блин! Ага, я ему говорю, любила она тебя, особенно когда мы с ней на ноябрьские на чердаке вдвоем пристроились! Уж так, говорю, любила, прямо по-всякому… Ну, тут он прямо озверел и на меня с кулачищами… А я вижу, деваться некуда, он-то всю жизнь сильнее меня был, ну и успокоил его – тубареткой по башке.

– Табуреткой, – автоматически поправил его Абелин, на которого рассказ старого зануды произвел сильное впечатление.

– Так я и говорю – тубареткой, – согласился Кресало.

– Ну и что с ней стало? – спросил заинтригованный Абелин.

– С Веркой, что ли? А что с ней, вертихвосткой, могло стать? Выскочила замуж за ветеринара приезжего, ну и спились они оба – у того же спирту дармового было сколько угодно. Померла она давно, Верка… Вертихвостка чертова!

Абелин с изумлением и невольным уважением смотрел на старого зануду, которого, как ему показалось сначала, уже ничего не интересовало в жизни, кроме теплых ботинков. А оказалось, что в нем бушуют страсти по женщине, которой давно уже нет на свете, и он готов драться за нее, как будто она все еще жива и от этого что-то зависит в его догорающей жизни.

– Что же вас в милицию понесло? Ведь вы уже сколько лет с Гвоздюком знакомы?

– Да лет пятьдесят, если не больше! А в милицию он из-за Верки пошел. Если бы мы, как обычно, из-за Ельцина или Сталина подрались, так он бы ни за что жаловаться не стал. А Верку, видишь, простить мне не может… Я вот думаю, может, он и не знал до сих пор, что мы с ней тогда на ноябрьские на чердаке? Со сколькими она путалась, но ему, понимаешь, главное было, чтобы не со мной… Да только было, друг ситный, давала она мне! И ничего тут уже не изменишь! – с нескрываемым торжеством заключил Кресало.

Еще какое-то время поудивлявшись силе старческого задора, Абелин наконец вернулся к исполнению служебных обязанностей.

– Так что было потом? Лейтенант Кардупа вам предложил заплатить за прекращение дела?

– Да нет, я к нему сам пошел, в тюрьму-то неохота… Добрые люди научили.

– Да уж, добрее не бывает.

– Говорю так, мол, так, сколько могу – готов заплатить. А он говорит: «Козлы вы старые с Гвоздюком! Песок уже сыпется, а все хорохоритесь!» Потом говорит: «Ладно, сделаю. Хотя Гвоздюк про тебя слышать ничего не хочет! Засужу, орет, падлу! Будет у меня всю жизнь на нарах париться!.. Что ты ему сделал-то, что он про тебя слышать не может?» Ну, я про Верку ничего говорить ему не стал. Поднимет, думаю, на смех!

– А чего же мне рассказали? – поинтересовался Абелин.

– Так вы – другое дело. Про вас люди только хорошее говорят, да я и сам сразу увидел, что вам довериться можно.

– Ну, ладно, проехали, – смутился Абелин. – Дальше что было?

– А дальше он говорит: я тебе помогу, потому как мне тебя жалко. Только дело это рискованное, нас сейчас прокуратура очень плотно пасет… Ну, это я так понял. Он же, Кардупа этот, проклятый, так говорит, что его без бутылки не поймешь. Ты, говорит, стал «козлом опущения»… Какого опущения? Почему?

– Он, видимо, имел в виду «козла отпущения», – разгадал милицейское умозаключение Абелин, в которой раз подивившись неожиданной тонкости его мыслей. – Так говорят про того, на кого сваливают всю ответственность за происшедшее.

– Ну, это-то я знаю. Хотя вот почему, интересно, именно козел, а не баран?

– Потому что в Библии описан древнееврейский обряд возложения грехов всего народа именно на козла. Священнослужитель возлагал на козла руки в знак того, что все грехи переходят на него.

– А потом что с этим козлом было? – заинтересовался древней историей любознательный Кресало. – Жарили и съедали что ли? Вместе с грехами? Опять в себя их запускали?

– Нет, после возложения грехов козла изгоняли в пустыню.

– Ага, это как в ссылку примерно…

– Вероятно. Но давайте вернемся к вашему разговору с лейтенантом Кардупой!

– Ну, да, вернемся… А чтобы, значит, не быть «козлом опущения», говорит, надо, как положено, «дать на лапоть»…

– На лапу?

– Да нет, он, проклятый – именно «на лапоть» сказал. Шутка, видно, у него такая.

– Понятно, но сути дела это не меняет. Продолжайте, Кресало!

– Так я, говорю, для того и пришел. А он говорит: а вдруг ты, сука переметная, утереть очко мне хочешь? Нет у меня к тебе сердечного доверия – заложить можешь запросто… Поэтому сделаем так. Ты круглую поляну в городском парке знаешь? Там у пивного павильона две березы растут? Приходишь туда сегодня в полночь и залазишь на верхушку одной. Потом подхожу я и забираюсь на верхушку другой… А потом мы оба начинаем деревья раскачивать, и когда верхушки приблизятся, ты передаешь мне деньги. Только смотри, говорит, чтобы тебя никто не видел! А то сразу на нары оформлю – будет тебе шиворот и выворот! А еще все время каким-то прапорщиком меня пугал. Хрюков его фамилия. Видать, полный разбойник!

Абелин слушал Кресало со все нараставшим изумлением и недоверием. В полночь лезть на деревья, а потом раскачивать их… И зачем? Но, с другой стороны, представить себе, что Кресало мог придумать такое, тоже было трудно.

– Ну, пошел я, значит, в полночь в парк. Страху натерпелся! Там ночью, как на кладбище, того гляди покойники повылазят! И главное, дождь идет, ветер поднялся, не видать ни бельмеса… Ну, думаю, попал! А куда деваться? В тюрьму неохота! В общем, нашел я эти березы. Расстояние между ними действительно небольшое, достать можно. Но, с другой стороны, ветер, мотает их то туда, то сюда… Но деваться некуда, натаскал я кирпичей под одну, чтобы лезть удобнее было, перекрестился и полез. Темно, мокро, сучья царапают, ветки по морде хлещут, а я лезу башкой вперед, ничего не соображаю… Вот так всю башку и расцарапал!

Тут Кресало наклонил для убедительности голову, и Абелину стало ясно происхождение синяков и царапин на его черепе.

– В общем, как долез до верхушки, не помню, но долез. Обхватил ствол руками и ногами, чтобы не сверзиться, сижу дурак дураком. Хоть куковать начинай. Долго сидел, ну, думаю, обманул Кардупа проклятый, пошутил надо мной, а я, старый мерин, поверил… А как вниз буду спускаться, даже представить страшно. И тут кто-то из кустов вылазит. Смотрю – он. Эй, говорит, мужичок, ты чего середь ночи на дерево залез? Лунатик что ли? Какой, к черту, лунатик! Я это, таварищ лейтенант, кричу, Кресало! По общему делу!

Тут Абелин не выдержал и хрюкнул, представив себе эту картину.

Кресало обиженно посмотрел на него, но продолжил свой трагический рассказ:

– Ага, он говорит, раз по общему делу, придется тебя уважить… И на соседнюю березу полез. Да так ловко, стервец, полез, что я и глазом моргнуть не успел, как он на верхушке оказался. Сел он на ветку и кричит: давай, раскачивай! Какой там раскачивай, когда меня и так ветром мотает, только держись! Ну, я стараюсь, а он, стервец, только покрикивает: «Задницей, кричит, мужик, елозь, глядишь, поможет!..»

Кресало на какое-то мгновение примолк, видимо, заново переживая случившееся.

– Задницей! Я уж чем только не елозил, но ведь ветер, из-за него наоборот нас друг от друга относит. Не помню, сколько я промучился так… Ну, думаю, нету больше моих сил, не получится ничего! И вдруг он раз – и рядом со мной оказался. Прямо как черт какой-то! И конверт с деньгами сразу хвать! Я и охнуть не успел, а его уже нет на дереве. Снизу кричит: «Эй, лунатик, может, тебе скорую помощь вызвать? Или пожарников?» И опять в кустах пропал. А я сижу, весь поцарапанный, в крови, без денег… Передохнул малость и спускаться стал. Разодрал, товарищ прокурор, на себе все – и пиджак, и штаны. Домой шел, думал, что если увидит кто, точно решит, что напился и в канаве валялся. Жена как увидела, плакать принялась…

– Что было потом?

– Позвонили из милиции, сказали, что дело прекращено. Я подумал, что, слава богу, не зря такого страха на березе натерпелся. А потом мне один человек шепнул, что зря я деньги давал – дело все равно закрыли бы. Ну, я прямо как ошпаренный стал. Бегом в милицию к стервецу этому, а он смотрит на меня и ничего как будто не понимает. Да еще капитана своего позвал. Тот послушал, нет, говорит, мужик, ты точно лунатик. Или пыльным мешком прибитый. Нормальный человек разве до такого додумается? Откуда нам знать, по кому ты по ночам лазишь и на ком задницей своей елозишь. Иди говорит, а то я тебя прямо в психушку свезу, там тебе таких уколов понаделают, что ты своей задницей уже вообще елозить не сможешь… Ну, пошел я, а тут добрые люди посоветовали: иди в прокуратуру к Егору Аверьяновичу Абелину, он один тебе помочь может, больше некому! Вот я к вам и пришел.

Егор Аверьянович посмотрел на пылающее надеждой лицо старика и понял, что отправить его просто так не удастся. Да и нельзя было поверить, что такое можно выдумать.

– Понимаете, гражданин Кресало, – осторожно сказал он, – история, которую вы рассказали…

– История будь здоров! Пальчики оближешь! – согласился Кресало. – Такую историю кому рассказать!

– Вот именно, – покачал головой Абелин. – Кому рассказать… Лучше бы пока вообще никому не рассказывать. Ну, ладно ночью – в это еще поверить можно было бы. Но зачем на березы лезть? Бред какой-то…

– Так это же он, гад, специально и придумал! – всплеснул руками Кресало. – Чтобы мне никто не поверил! Вот когда до меня дошло! Эх, дурья башка!

– Зачем же вы соглашались? Взятка, между прочим, преступление. Подкуп должностного лица.

– А что же мне в тюрьму было идти? – резонно спросил Кресало.

– Ну, сказал бы, что радикулит, не могу на дерево лезть… Или что голова от высоты кружится.

– Эх, – огорченно крякнул Кресало и повесил раненную голову, – не додумался. Уж такой вот я уродился – не могу врать. Сколько я из-за этого в жизни пострадал!

– В общем, все это надо серьезно проверить. Для начала удостовериться, что такое действительно возможно.

– Ну, так пусть ваши работники проверят. Я все покажу, как было! – сразу оживился Кресало.

– Да-да, – пробормотал Абелин, – проверят! Вы поймите, гражданин Кресало, мне для этого надо сначала дело возбудить. Потом вас обоих допросить. Может быть, и очную ставку провести. А уж потом, после всего этого, по деревьям лазить…

Егор Аверьянович в подробностях представил себе, как отнесутся в прокуратуре к его предложению провести такой следственный эксперимент – слазить в полночь на березы и раскачивать их…

– И лезть на дерево придется опять вам, кстати.

– Это еще зачем? – сразу насторожился Кресало. – Мне и одного раза хватило. Ищите кого помоложе.

– Но ведь надо удостовериться, что такое на самом деле могло быть – то, что вы тут так красочно расписываете. А вдруг вы на дерево вообще залезть не способны? В ваши-то годы?

– Опять на березу лезть, – закручинился Кресало. – Да не смогу я больше! У меня на башке и так живого места нет! Прошлый раз так пиджак изгваздал, что старуха меня потом неделю пилила. У меня костюмов лишних для экспериментов ваших нету. Да и голову мне беречь теперь надо…

– Ну, я не знаю, шляпу тогда придется надеть какую-нибудь, что ли! Вы поймите, пока я не буду знать точно, что вы в состоянии сделать то, о чем рассказали…

– Вот гад! – душевно произнес Кресало. – Ах ты, стервец…

Егор Аверьянович вскипел – чего это он себе позволяет!

Но тут Кресало прояснил ситуацию:

– Знал, вражина, что никто мне не поверит! Все рассчитал… Да не на того напал! Давай Егор Аверьянович, возбуждай!

– Чего? – не понял Абелин.

– Как чего? Дело это самое, уголовное. Допрашивай меня по полной форме, как положено. А потом в парк пойдем, и залезу я на эту березу, чтобы ты убедился, что Кресало никогда не врет! Пусть я убьюсь к чертовой бабушке, но я туда залезу. Не на того напал!

– Гражданин Кресало, погодите вы со своим деревом! – остудил пыл раскипятившегося старика Егор Аверьянович. – Надо же понимать: возбуждение уголовного дела – очень ответственное решение. Его вот так с бухты-барахты по одному вашему желанию не принимают. Так что для начала вы напишите мне заявление со всеми подробностями. Мы его проверим, если найдем достаточно оснований, будем возбуждать дело. Еще раз пригласим вас для дачи показаний и проведем очную ставку. А уж потом, если будет в этом необходимость, проведем и следственный эксперимент… Вы меня поняли?

– Чего тут понимать, – разочарованно буркнул Кресало. – Контора пишет, а люди сами по себе. Вмиг бы слазили. Вы на одну березу заместо Кардупы, я на другую… И все ясно. А теперь одно ясно – что ничего не ясно.

– Иначе, гражданин Кресало, нельзя, – утомленно сказал Егор Аверьянович. – Я ведь на службе, должен действовать строго в установленном порядке. Так, как предписывает уголовно-процессуальный кодекс.

– Я не против порядка. И кодекс тоже уважаю. Как кодекс строителя коммунизма. Раз положено, то положено. Только вы не тяните, а то у меня прямо душа горит от этой несправедливости! – вздохнул Кресало.

Егор Аверьянович не торопясь шел по утреннему парку, помахивая кожаной папкой с документами, и удивлялся, как быстро, всего за несколько ночных часов природа словно омыла и очистила окружающий мир. Вокруг все сияло, блестело, дышало легко и радостно. Абелин тоже ощущал непонятное возбуждение, какую-то необъяснимую приподнятость. В жизни бывают странные моменты, когда ты ощущаешь вдруг себя важным и нужным в этом мире человеком.

Егор Аверьянович дошел до известной всем в городе круглой поляны и сразу понял, о каких двух березах говорил Кресало. Они действительно были примерно одной вышины, и если их нагнуть, даже не очень сильно, два человека на верхушках вполне могли передать что-то из рук в руки.

У одной из берез были аккуратно уложены друг на друга несколько кирпичей. Видимо, именно на эту взбирался Кресало, догадался Егор Аверьянович.

До прокуратуры от парка было рукой подать. И уже через несколько минут Абелин был у себя в кабинете. Но задумчиво-мечтательное настроение не пропадало, и он думал вовсе не о конкретных делах.

За время работы он расстался уже со многими иллюзиями. И, пожалуй, главной из них было представление, что все юристы – коллеги, люди одной крови, всегда способные и готовые найти общий язык. Когда-то он был убежден, что коллега – это друг, товарищ и брат. А оказалось, что чаще всего – конкурент, завистник, всегда готовый подложить свинью. Происходит ли это потому, что в юристы идут люди с подобными склонностями? Или профессия делает их такими? Ведь ты должен растоптать оппонента в суде. Мало того, сделать это публично, на глазах присутствующих. Убедить их в его глупости, слепоте или подлости. При этом вознестись самому, продемонстрировать, какой ты умный, неподкупный, аки ангел небесный на фоне продажных и жалких противников.

Тут надо сразу отметить, что Егор Аверьянович вовсе не был прекраснодушным мечтателем, этаким Анжелико, как выражался писатель Шукшин. Но так как вопросы достоинства и чести всегда были для него непререкаемой ценностью, он тяжело переживал все те грязные уловки и обманы, на которые, например, шли адвокаты, «отмазывая» своих подзащитных. И признавая на словах, что именно в этом и заключается их работа, про себя он по-детски удивлялся: как же они могут защищать заведомого преступника? Неужели не совестно?

Поэтические думы Абелина были безжалостно прерваны телефонным звонком. Звонили из милиции – всегда веселый капитан Мурлатов.

– Егор Аверьянович, тут такое дело… Прямо не знаю, что сказать! В парке обнаружен сидящим на верхушке березы гражданин, который благим матом орет: «Пригласите сюда товарища Абелина из прокуратуры! Он в курсе! Он разберется!»

«Старик Кресало, – сразу понял Абелин. – Не выдержал, правдолюбец несчастный, устроил представление!»

– Вы как – прибудете? – вежливо, но явно издевательски осведомился Мурлатов. – Или мне пожарников вызывать, чтобы они его сняли? Пока он оттуда не свалился?

– Сейчас буду, – тяжело вздохнул Абелин.

И бросился в парк.

Дед Кресало был в вязаной зимней шапочке, резиновых кедах и брезентовой робе, в которой только пожары тушить. Он сидел на суку у верхушки, обхватив, как лягушка, ствол березы руками и ногами.

Под деревом стоял капитан Мурлатов и лениво вопрошал:

– Как, дед, не иссякла еще сила казацкая? Есть еще порох в заднице? Или пора пожарников звать?

– Врешь, не возьмешь! – тяжело дыша, отчаянно отвечал Кресало.

Увидев подошедшего Абелина, дед возликовал:

– Здравствуйте, товарищ прокурор! Вот видите! Вот так и прошлый раз было! Теперь-то верите?

– О чем это он, Егор Аверьянович? – весело блестя бесстыжими глазами, спросил капитан. – А может, это вы ему поручили? Задание дали?

Егор Аверьянович посмотрел вверх. Сквозь блестящие желтоватые листочки было видно ослепительно синее небо и белые, как снег, облака. Легкий ветерок был напоен утренней прохладой…

И только нелепый старик на дереве портил картину мира.

– Товарищ прокурор! – вдруг услышал он отчаянный крик Кресало. – Раскачивать-то надо для полной достоверности? Или как? Может, не надо – так поверите? А то, боюсь, упаду…

– Чего это он раскачивать собрался? – спросил капитан.

– А черт его знает! – от всей души выругался Абелин.

Не рассказывать же капитану, зачем старик забрался на дерево! Хотя тот, хитрая бестия, наверняка, сам уже давно обо всем догадался.

– Ладно, – сказал капитан, – вы тут постойте немного, а я за помощью схожу. Сам он, старый дурак, не спустится, а мне за ним лезть тоже неохота. Не люблю я, Егор Аверьянович, с детства по деревьям шастать, – с очевидным намеком вдруг сказал капитан. – Один раз маленьким так свалился, что чуть язык от удара не откусил. С тех пор – ни-ни, меня на дерево никакими коврижками не заманишь!

Капитан скрылся в кустах, а Егор Аверьянович, проводив его взглядом, сердито спросил:

– Ну, что вас туда понесло, Кресало? Чего вы этим добиваетесь?

– Вашего доверия, Егор Аверьянович. Не поверили вы мне, я же сразу понял, – с горькой обидой и тоской сказал Кресало. – Всю ночь не спал, мучился. А утром понял – не могу я ждать, пока вы там эксперимент назначите!..

– А капитан тут откуда взялся? Или вы его с собой специально привели?

– Не ведаю! Аки бес из кустов вынырнул и давай опять издеваться! Сейчас, говорит, я в тебя из пистолета палить начну, как в нарушителя общественного порядка. Не хочешь на свободе жить, так тюрьма всегда к твоим услугам. Измывался!

– Вы спускаться-то думаете, Кресало?

– А вы скажите – верите мне или как!

– Ну… – замялся Абелин.

– Эх, пропадать так с музыкой! – вдруг залихватски воскликнул Кресало и качнул березу. – Вот смотрите – так все и было! Кресало врать не станет!

И тут руки Кресало вдруг разжались, ноги разъехались, и он медленно, глядя в небо мученическим взглядом, повалился вниз.

Егор Аверьянович бросился ловить тело правдолюбца.

Падал Кресало долго и с перерывами – время от времени тормозя падение шлепающими ударами о ветки.

А потом, почти у самой земли Кресало все же удалось схватиться за ветку, но она треснула, и он промелькнув мимо расставленных рук Абелина, мягко шмякнулся о землю. И так и остался лежать без движения на спине, глядя открытыми глазами на то самое небо, которым еще только что любовался Абелин.

Егор Аверьянович бросился к старику:

– Гражданин Кресало! Вы как? Руки шевелятся? – почему-то спросил он.

– Руки-то, может, и шевелятся, – печально сказал Кресало. – Все остальное – не знаю. Не доберусь я до дома, товарищ прокурор…

– Ну, ничего, до дома я вас как-нибудь доставлю, главное, что живой.

– Живой… А как же эксперимент? – тревожно спросил Кресало. – Неужто не удался? Что же я зря жизнью рисковал?

– Ну почему же, – пожалел старика Абелин, – теперь я вижу, что такое могло быть.

– Ну и хорошо, – закатил глаза Кресало. – А то я уж испугался, что зря страдания принял.

– Ладно, Кресало, пойдемте… Капитана нам лучше не дожидаться.

В фильмах о войне Егор Аверьянович много раз видел, как выводят раненых с поля боя. И теперь делал все автоматически. Приподняв Кресало, он поднырнул под его правую руку, выпрямился, и пристроил его обмякшее, как матрас, тело на своих плечах.

– Ну, двинули, – бодро сказал Егор Аверьянович.

И они пошли.

Когда они уже скрылись из виду, из кустов вылез веселый капитан-разбойник Мурлатов в сопровождении лейтенанта Кардупы.

– Сделали мы их, лейтенант! И не просто сделали, а с перевыполнением плана!

– А не надо было поперек нас в печку лезть, – невозмутимо ответил Кардупа.

– Это товарищ прапорщик Хрюков говорил? – рассмеялся капитан.

– Нет, это я говорю. А товарищ прапорщик Хрюков говорил: у кого ахиллесова пята, а у кого ахиллесова голова!

– А ведь прав он, Хрюков твой.

– Так потому и прапорщик был, а не ефрейтор.

Через несколько месяцев Абелин столкнулся на улице со стариком.

– Товарищ прокурор, не узнаете! – восторженно вскричал Кресало и бросился жать ему руку. – А помните, как мы с вами по березам шастали?

– Такое разве забудется, – криво усмехнулся Абелин. – Ну, а вы как, гражданин Кресало, после наших подвигов живете? Самогон надеюсь уже не гоните?

– Это почему же? Я же для себя! – удивился Кресало. И туманно пояснил: – Одно другому не помеха. Как в библии сказано? Подкрепите меня вином, освежите меня яблоками… А так как мы самогон из яблок гоним, получается, что одновременно и подкрепляемся, и освежаемся! Ведь уголовную ответственность за это еще в 1997 году сняли.

– Зато административная осталась. И я вас уже предупреждал. И с кем же вы теперь… подкрепляетесь?

– Как с кем? С Гвоздюком же и подкрепляемся. Мы – люди, испытанные временем, нам экспериментов не нужно. Ну, а насчет административной ответственности вы не беспокойтесь, в Лихоманске тут все гонят и своих не сдают…

– Значит, теперь без мордобоя?

– Пока обходились. А что там дальше будет – кто ж его знает? Ибо сказано: не клянись вовсе!

1998 г.

Сельские удовольствия

Учитывая, что кур съели свиньи, что подтверждается наличием на их мордах пуха, уголовное дело по данному факту кражи возбуждать нет оснований.

/Из постановления об отказе в возбуждении уголовного дела/

* * *

Прокурорская «Волга», набитая гостинцами и подарками для сельских родственников Друза, несла Абелина из города в неведомые дали, дабы мозги его, как выразилось начальство, маленько охолонули после напряжения последних дней.

Перед Абелиным, сидевшим рядом с водителем, расстилалась бескрайняя степь, испускавшая из своих подземных глубин жаркое марево. Белесое небо над степью тоже исходило жаром. Тугой горячий ветер бил в раскрытое окно машины и постепенно выдувал из головы Абелина все мысли о работе.

До села добрались часа через два, и началась для Абелина расчудесная жизнь в большом просторном доме Трофима Васильевича Друза.

Старик Друз, обросший, как леший, седой бородой, страдал ногами и потому целые дни сидел во дворе на широкой оттоманке, застеленной ковром, зорко наблюдал за всем, происходящим вокруг, и слушал радио. Так что был в курсе всех событий как в стране, так и в мире. И спорить с ним о международном положении было тяжело.

Время от времени дремавший на оттоманке дед покрикивал на Барса – такую же крупноголовую, как он сам, кавказскую овчарку, то спавшую на сырой земле, спасаясь от жары, то неутомимо носившуюся вдоль забора, охраняя хозяйство деда Друза и немилосердно облаивая всякого, кто шел по улице.

А хозяйство у старого Друза было просторное и богатое – сад, огород, курятник, виноградник, малинник, пруд. Старик уходил в дом только спать. Так и текла бы его жизнь в философском направлении, если бы не проклятые пацюки. Эти расплодившиеся неизвестно по какой причине в ходе перестройки и реформ крысы довели деда до состояния пролетарского гнева, и все его мысли в последнее были заняты только ими. Дед вынашивал планы их полного уничтожения и готовился к большой военной кампании против богопротивных иродов.

Абелину отвели в доме тихую прохладную комнату, где его никто не тревожил.

Но в первый же день старик предложил ему ночевать в саду под открытым небом. И Егор Аверьянович провел необыкновенную ночь, разглядывая звездное небо, прислушиваясь к таинственному трепету листьев, вникая в перекличку собак, вздрагивая от ударов падающих яблок о землю…

Утром старик как бы случайно спросил:

– А ты, сынок, как – женатый!

– Да нет, холостой еще, – как можно равнодушнее ответил Абелин.

– Эх, жалко! – поскреб в бороде старый Друз. – Холостые мужики – они народ беззащитный.

– Это почему же? – удивился Егор Аверьянович.

– А потому что у них рога не растут, – не моргнув глазом, ответил старик. – Им ни бодаться, ни упереться нечем!

За сивой щетиной было не разобрать, ухмыляется старый Друз или нет, но одно Абелин уяснил себе сразу – старик непрост и на язык ему лучше не попадаться.

А следующий день приехал в гости «местный Анискин» – именно так отрекомендовали ему еще в городе местного участкового Григория Лукича Желвакова. Это был суровый, неулыбчивый мужик, с загорелым до вишневого цвета лицом, постоянно промокавший изнутри свою форменную фуражку, на которой пот выступал, как роса поутру, носовым платком.

Желваков покатал Абелина по району, а как-то за пивом, криво усмехаясь, поведал Егору Аверьяновичу историю, которая несколько лет назад прервала его служебную карьеру и оставила в звании майора на веки вечные…

Его направили в соседний городок заместителем начальника отдела внутренних дел. С перспективой, так сказать, потому что действующий начальник выходил уже на пенсионную прямую. Желваков прибыл к месту службы, полный надежд и желания проявить себя. Но начальнику кто-то из доброжелателей настучал, что приехал он с указанием как можно быстрее занять его кресло. И начальник, человек завистливый и болезненно мнительный, решил сыграть на опережение.

Был устроен грандиозный запой по поводу его собственного дня рождения, на котором он умело довел Желвакова до потери способности разумно соображать. А потом сказал, что теперь пора по бабам, потому что глупо им, двум таким завидным мужикам, надираться, как каторжникам, без женской ласки. Когда Желваков осведомился, где ж их взять, начальник на правах старожила продиктовал ему адрес и приказал идти по нему в поисках некоей Зины, которая их, красавцев, только и ждет. Причем строго наказал: стучи, пока не откроют. Дом большой, она может быть в дальней комнате и не услышать. А сам остался прибраться и пообещал скоро быть следом.

Желваков хоть и не без труда нужный дом нашел. Принялся стучать, ему долго не открывали. Возбужденный, он приложил ладони ко рту и закричал: «Зина! Открывай!» Ответа не последовало.

С тупым пьяным упорством, восхищаясь собственным остроумием, он продолжил свои занятия: «Зиночка! Зинаида!.. Зинуля!.. Зинушечка!.. Зинок!..» Веселье так и распирало его.

Наконец на крыльцо вышел встревоженный мужик в майке-сетке и официальным голосом спросил:

– Товарищ, вы, собственно, по какому вопросу?

С пьяной удалью и прямотой Желваков ответил:

– Да мы, собственно, на предмет…

И тут Бог смилостивился над ним и удержал от последнего ужасного слова.

– … на предмет женской ласки! – закончил он.

– А почему по этому вопросу вы пришли именно по этому адресу? – несколько нервно поинтересовался мужчина.

– Дак, – пьяно икнул Желваков, – это всем известно… Улица… дом… постучать… Спросить Зину… И полный вперед!

– Интересно, – задумался мужчина в майке-сетке. – Интересно! Значит, всем известно?

– Всем-всем, – замахал руками Желваков. – Сюда весь район дорожку знает!

– Вот даже как! – охнул мужчина. – А вы кто такой?

– Я-то? Настоящий советский человек! – изумился непонятливости таинственного мужика Желваков. – А ты кто?

– А я первый секретарь райкома партии, – звенящим от едва сдерживаемой ненависти голосом ответил мужик.

– Ага, секретарь, значит… Да еще первый! – с рассудительностью и дотошностью совершенно пьяного человека, проговорил Желваков. – А что же ты тогда здесь делаешь, если ты секретарь? – с хитрой, как ему казалось, улыбкой спросил он. – Да еще первый?

– Живу я здесь.

– Ишь ты, живет он, – не поверил Желваков.

И вдруг почувствовал, что стремительно трезвеет. А вместе с трезвостью на него неудержимо накатывают ужас и стыд…

– Вот такая, понимаешь, запендя получилась, – раздумчиво произнес участковый, видимо, в тысячный уже раз переживая события той давней бурной ночи. – Всем запендям запендя! На всю оставшуюся жизнь…

– А запендя – это что? – не удержался от вопроса Абелин.

– Запендя-то? Ну, это заковыка, казус. У меня милиционер один служил, белорус, вот он эту запендю и запендюривал по любому случаю. И ко мне с тех прилипло…

– А что, слово интересное, выразительное, – пытался отвлечь Желвакова от печальных воспоминаний Абелин.

– Ну так! Считай, народная мудрость.

– А потом-то что было? С секретарем?

– Что там у него со своей Зиной было, я точно не знаю, но представить очень даже можно… Сам я с места происшествия смылся – догадался, слава богу.

– А начальник?

– Начальник? В морду я ему тогда, конечно, дал, – задумчиво припомнил Желваков, предварительно хорошо хлебнув холодненького пивка. – Так аккуратно, чтобы никто не видел. Но польза от этого была только моральная – с должности меня поперли сразу. Потому что я, как товарищ Берия, сразу выпал из высокого доверия. И навсегда. Начальство меня невзлюбило страшно. Уже ни райкомов сколько лет нет, ни секретарей, ни первых, ни всех остальных, а начальство с тех пор все на меня косится, каких-то пакостей ждет… Да мне уже на это наплевать. Жду не дождусь, когда на пенсию уходить. Буду тогда со старым Друзом на лавочке сидеть, радио слушать и ворчать на всех во всем мире. А сейчас мое хозяйство вот оно…

Желваков достал потертую планшетку, вынул из нее несколько бумаг и торжественно зачитал:

– «Кандыба В. Т. без моего разрешения лег на меня и стал совершать возвратно-поступательные движения так быстро и ловко, что я не успела и не посмела посопротивляться». А, Егор Аверьянович, как излагает, собака! Понимаешь – не успела, а главное, не посмела… И заметь, именно – посопротивляться! Маленько так, для вида и очистки совести… А то, не дай бог, этот Кандыба В. Т. с нее слезет!

А вот еще… «Кроме того, прошу учесть, что прежние судимости характеризуют меня как хулигана. А хищение – не мой профиль работы». Или: «Он остановил меня и попросил десять рублей. Я дал. А он стал давать мне сдачу кулаком. Нанес сильный удар в живот и тем самым разбил до крови нос». «Хвощан бывает пьян систематически, каждый раз устраивает скандал, не упускает случая и побить. В работе не нуждается, так как живет на моем иждивенстве и даже спасибо не скажет. Прошу принять меры к хулигану. Но если будете сажать, то ненадолго. Потому как я к нему сильно привыкла».

Егор Аверьянович, и сам читавший немало таких бумаг, тем не менее не выдержал и расхохотался.

А Желваков уже зачитывал другое сочинение.

– «Отношения в нашей семье накалялись с каждым днем. И вот в этой нервной обстановке я совершил кражу кирпича со стройки. Что является смягчающим меня обстоятельством. А сумма иска о разделе двора, предъявленная мне вышеупомянутой женой, является ненаучной фантазией и прямо пропорциональна ее корыстным запросам»… А вот! «Алкогольные напитки употребляет не зло, но имеет опасную тенденцию – пить в одиночку. В последнее время снизил требовательность к себе, но повысил халатность»…

Абелин сжал зубы, чтобы не заржать в голос. На душе стало легко и весело.

– Смешно? – спросил Желваков, засовывая бумаги обратно в планшетку. И сам себе ответил: – Смешно. Но это мой мир, Егор Аверьянович, мой. Я его знаю и понимаю. Тут я свой человек. А то, что сейчас надвинулось, мне чужое напрочь. Не понимаю я, что происходит. И понимать не хочу.

Желваков секунду задумчиво помолчал.

– Ну, как понять, когда мальчишка, тихий и застенчивый, студент техникума, пишет письмо настоятелю нашей церкви с требованием положить в условленное место «дипломат» с миллионом рублей, а иначе он взорвет в храме во время службы гранату с отравляющим веществом! Ты, понимаешь, Аверьянович, не сам храм взорвет, а людей молящихся – гранатой с отравляющим веществом! Ты мне объясни, как такое сопливому еще пацану в голову прийти может?!.. Там же во время службы только бабки с детишками – и вот их он отравляющими веществами…

Или мы тут задержали молодых бандитов с оружием. Стали разбираться, что да как, да почему… А они, знаешь, что говорят? Мы, говорят, делим район на сферы влияния! Кто что контролировать будет. Понимаешь, нас всех с дедами, бабами, ребятишками, с отцовскими домами и могилами делят между собой. Я, как услышал, меня аж ошпарило как будто. И самое интересное, все всё знают, а сделать ничего нельзя. Так еще адвокаты из города понаехали – а почему вы их задержали, по какому праву? Говнюков этих… Я бы их, будь моя воля, на площади положил голыми задницами кверху и порол розгами в рассоле недельку. И день, и ночь. Может, до них бы что и дошло! Так нет, я им права должен зачитывать!.. И адвокатов этих тут же расстелил бы, чтобы понимали – защищать надо людей, а не выродков со свихнувшимися мозгами.

Не могу я на все это спокойно смотреть, душу мне выворачивают наизнанку. Я могу понять, когда человек буханку хлеба украл, чтобы с голоду не сдохнуть. Но когда врач продал все запасы донорской крови в больнице и ему не с чем операции делать – понять не могу… Нет, лучше с дедом Друзом на лавочке на солнышке греться.

Старый Друз сиял, как намасленный блин. Оказывается, во время отсутствия Абелина он провел давно задуманную войсковую операцию против пацюков. Операция прошла блестяще. Всем сельским пацанам было сказано: тот, кто принесет в дом старого Друза крысоловку, поставит, где укажут, а потом принесет пойманного пацюка, получит сразу десять рублей. Пацаны тянулись в дом Друза несколько дней, были даже и девчата. Крысоловки расставили по все углам подвала, а в объявленный день пришли их забирать, так как семейство Друза даже подходить к ним боялось. Друз лично принимал каждого пацюка, визжащего от злобы и страха, а взамен вручал десятку.

Прием боевых трофеев к приезду Абелина и Желвакова был закончен, и им только оставалось слушать хвастливые речи старика, гордого собственной смекалкой. Решив покурить на свежем воздухе рядом со счастливым от собственной хитрости стариком, Желваков бросил в стоявшую рядом бочку с дождевой водой горящую спичку.

И тут из бочки вдруг полыхнуло адским пламенем, и раздался отвратительный и страшный визг, от которого у всех заложило уши. Желваков заглянул в бочку. Увиденное так ужаснуло его, что он невольно пихнул ее от себя. Бочка свалилась набок, и из нее врассыпную бросились по всему двору взятые старым Друзом в полон пацюки, горящие адским огнем.

Оказалось, разрабатывая план операции, дед Друз, увлекшись планами поимки, совершенно забыл о финальной стадии – куда пойманных гадов девать. И когда пацаны понесли их одного за другим, не нашел ничего лучшего, как сказать, чтобы они бросали их в бочку с «отработкой» – отработанным машинным маслом, которым Друз обычно покрывал доски забора, чтобы не тратиться на краску. Отработка пропитывала доски до такой степени прочности, что их уже не брали ни дождь, ни снег. А когда Желваков бросил туда спичку, она, само собой, полыхнула!

Горящие пацюки трассирующими патронами разлетелись по двору и скрылись из глаз. Но несколько нырнули в летний курятник, сколоченный из реек и фанеры, и чуть ли не сразу в нем занялось-загудело веселое пламя. И тут же раздался отчаянный петушиный крик и испуганный клекот кур.

Дед Друз смотрел на происходящее с раскрытым ртом, не в силах вымолвить ни слова. Застыл и обалдевший от неожиданности происходящего майор Желваков с сигаретой в руке.

И лишь Егор Аверьянович Абелин героически бросился к курятнику. Он распахнул хлипкую дверь, и обжигающий ком горячего воздуха и искр ударил его в лицо, в грудь, опрокинул на землю. А потом над ним пронеслась орда уцелевших, но изрядно обгоревших и обезумевших от страха кур, после чего прямо на него рухнула горящая крыша курятника…

Отбросив ненужную уже сигарету, майор Желваков ринулся на выручку. Так как первое, что попалось ему на глаза, были ноги Егора Аверьяновича, он вцепился в них и одним могучим рывком выволок все тело Абелина из-под полыхающих обломков курятника.

Дед Друз закрыл глаза – ему показалось, что Егор Аверьянович не шевелится.

Когда он открыл их, ситуация уже радикально переменилась. Егор Аверьянович, которого майор Желваков пристроил под ближайшей яблоней, прислонив спиной к стволу, бессмысленно смотрел то на догоравший курятник, то на кур, которые, уже как ни в чем не бывало, кудахтали прямо у его ног.

– Ничего, Аверьяныч, вроде все цело, на лбу только ссадина, да волосы маленько обгорели, – успокаивал его Желваков. – Ну да мы в парикмахерскую тебя сводим, подровняем, будешь как новенький! У нас, знаешь, такая парикмахерша молоденькая! Как начнет возле тебя виться… И стрижка, и массаж в одном флаконе! А под халатиком у нее, считай, ничего нет… После такой стрижки мужики чуть ли не вприсядку идут!

– Прямо дым с коромыслом, – прохрипел дед Друз. – Было дело под Полтавой!

– Да, всем запендям запендя получилась, – согласился Желваков. – Кто на нашего пацюка руку поднимет, тому головы не сносить. Дело известное.

1998 г.

Глава III

Тихое следствие

* * *

Со времен Конан-Дойла в детективных историях зачастую действуют двое напарников, воплощающих разные стороны сыщицкого таланта. В наших условиях такой тандем составляют обычно следователь и оперативный работник. Между ними могут быть разные, порой весьма сложные отношения, но именно вдвоем они способны добиться того, что не по силам даже талантливым одиночкам.

Автору довелось знать множество таких следователей и оперов. Из этих знаний и наблюдений и соткался дуэт, приключения которого предлагаются вашему вниманию….

Первое дело

* * *

Свое первое дело следователь обычно запоминает навсегда. У Максима Алексеевича Северина им стало расследование обстоятельств исчезновения десятилетнего мальчика Вити Милешина.

Вместе с ним делом занимался молодой опер Анатолий Братко. Они были ровесниками, но если Северин, в отличие от платоновского героя, который не был наделен особой чувствительностью и на гробе своей жены вареную колбасу резал, этой самой нервной чувствительностью был наделен в совершенно ненужных для работы в прокуратуре размерах, то Братко, наоборот, толстенной шкурой, необходимой для работы в органах, обладал от рождения. Как ерш чешуей и шипами. Он и внешне был, как колючий ершик – маленький, верткий, с детским светлым чубчиком, он все время куда-то мчался, ругался, всегда был готов с кем-нибудь сцепиться, а потом тут же выкинуть все происшедшее из головы. Все убийства, трупы, зверства, с которыми он сталкивался по долгу службы, Толик Братко воспринимал как кино. Такой занятный фильмец из нашей жизни. Тут слезы лить и переживать нечего. А уж ставить себя на место жертв, входить в их страдания – тем более, потому как вредно для дела.

Об этом он скоро и прямо Северину заявил, заметив, что тот все время представляет себя на месте жертв, входит в их положение и переживания. Одно дело в интересах следствия понять образ их мыслей и способ действий, а просто переживать их страхи, ужасы, отчаяние, тоску – излишество. Так и в психушку загреметь недолго, заботливо объяснил Братко. И еще сразу предупредил: задачи перед ним ставить надо четко и ясно. Его дело землю рыть, а не разные фантазерские версии выдвигать. Пока, усмехнулся он, а там видно будет. И видно было, что человек с такими способностями и отношением к жизни пойдет далеко.

За три года до того, как Северин с Братко занялись делом с изчезнувшим мальчиком, в милицию поступило заявление супругов Милешиных о пропаже ребенка. Родной отец Павел и мачеха Нина считали, что мальчик, видимо, сбежал из дому, взяв с собой все бывшие дома деньги. Нина Милешина даже подсказала, где искать мальчика – в Иркутске, там когда-то жила его родная мать, умершая через несколько лет после его рождения. Вроде бы там остались и какие-то ее родственники. Еще Милешины говорили, что у мальчика была неустойчивая психика, он и раньше надолго уходил из дома, но обычно скоро возвращался.

В лихорадочной суете того времени, когда милиция в основном думала о том, как прокормиться, а лучшие люди убегали и оттуда, и из прокуратуры, оскорбленные разгулом безнаказанности и невозможности жить по-человечески, когда улицы заполнили голодные стайки пацанов, готовых на что угодно за бабки на еду и выпивку, усердствовать в расследовании исчезновении пацана никто не собирался. Следователь, выполнив все необходимые первоначальные следственные действия, тут же по надуманным мотивам приостановил расследование. А сам через месяц уволился, потому что нашел более подходящее для эпохи первоначального накопления капитала занятие.

Но через три года городская прокуратура, где сменилось начальство, вдруг отменила постановление о приостановлении следствия, потому что в деле были обстоятельства, свидетельствующие, что не все в нем так просто. Семья Милешиных вела весьма разгульную жизнь, на них постоянно жаловались соседи. Вспомнили, что мальчик им мешал и поэтому его довольно часто били… От таких родителей можно было ожидать всего что угодно.

Ушлый Братко сразу объяснил Северину, что дело на него повесили дохлое. Пацан пропал, и никаких следов его не обнаружено. В том числе и в Иркутске, о котором говорили Милешины. А без тела невозможно доказать, что пацан погиб. А если не погиб, то где его искать? Полная труба!

Выслушав Братко, Северин не стал с ним спорить, а поручил плотно заняться семейством Милешиных. Разузнать о них все, что возможно. Братко, хотя и выслушал его с кислым выражением, добросовестно прочесал всех их родных и знакомых и в конце-концов вышел на дальнюю родственницу – проводницу поездов дальнего следования Надежду Рачкову, женщину добрую, но пьющую. Северин приказал отработать ее по полной – если пацан хотел уехать, то вполне мог попросить о помощи родственницу-проводницу. А та вполне могла его пожалеть, потому что знала, как тяжело ему приходится в семье.

Как уж Братко ее раскручивал, с поллитрой или без, но примчался он к Северину с сияющими глазами, страшно довольный собой. Ему нравилась хорошая работа.

– Расколол я ее, – скромно сообщил он. – Темнила-темнила, отпиралась, как могла, а потом призналась: «Он просился, чтобы я его взяла покататься, но когда я Нинке сказала, та уперлась вдруг. Пусть дома остается, он тут нужен… А я с Нинкой связываться не хочу, боюсь я ее, она же ненормальная».

Братко с сомнением помотал головой.

– Дома он ей нужен! А для чего? Бить всем, что под руку подвернется?

Вскоре выяснилось, что Милешины недавно хотели сдать мальчика в интернат, но раздумали. Как выяснилось, потому, что Нинка узнала – за ним тогда все равно сохраняется право на жилплощадь. Да еще алименты придется платить на его содержание.

– Это Нинка там всем крутит, – докладывал Братко. – Злая, как цепная собака, ей и повода не надо, чтобы на людей бросаться. А тут жилплощадь какому-то сопляку отдать!

Северин невольно представил себе мальчика, живущего среди злобы и пьяного скотства, чувствующего себя обреченным и ничего не способного этой обреченности противопоставить…

– Значит, считаешь, они с ним сами что-то сделали? – задумался он. – Ну ладно она, Нинка эта, но сам Милешин? Это же его сын…

Братко посмотрел на Северина с искренним интересом:

– Ты, Максим, в детстве в музыкальную школу не ходил? Со скрипочкой? Нет?.. А может, ты гербарии собирал? Ботаником был?

Северин хмуро посмотрел на раздухарившегося опера. Умехнулся:

– Я каратэ занимался. А ты?

– А я в рабочем поселке Первомайском школу жизни проходил. Там у нас, чтобы тебя на улице своим признали, надо было… Ладно, замнем для ясности. В общем, если исходить из той информации, что я про Милешиных набрал, ждать от них можно чего угодно.

– Ну, ладно, допустим… Но если эти скоты сами что-то с пацаном сделали, то где тело? Где нам теперь его искать?

Толик сразу посерьезнел:

– В том-то и дело, что тело…

Северин решил, что Братко надо еще раз поговорить с Рачковой душевно, как своему. У человека, выросшего на улицах рабочего поселка Первомайский, это должно получиться. Братко пожал плечами – надо, сделаем. Вернулся он от Рачковой в задумчивости.

– Тут, гражданин начальник, вот какое дело… Эта тварь, Нинка Милешина, сама Рачковой по пьяни как-то сказала, что, мол, фиг ему, волчонку неблагодарному, а не моя жилплощадь! Мне, говорит, его лучше убить и в топке сжечь.

– В топке? – изумленно уставился на Братко ошеломленный Северин.

– Ну да, в топке, – пожал плечами Братко. Его удивить таким поворотом дело было трудно.

– Какой топке? Откуда?

– Да в том-то и дело, что эта топка у нее не просто так в голове появилась… У Милешина тогда, когда пацан пропал, какой-то собутыльник в котельной работал. Они там у него часто выпивали. В тепле… Это мне тоже Рачкова сказала…

Но больше Рачкова не сказала ничего. Свидетельницей тоже быть не захотела. Похоже, главным ее желанием было забыть то время – она бросила пить, у нее был теперь муж, она мечтала о ребенке. Очень, правда, теперь боялась мести Милешиных – до дрожи, до потери речи. И обещания Братко, что он не даст им и пальцем до нее дотронуться, если она даст показания, никак на нее не действовали. Единственное, что удалось сыщику, – вытянуть у нее имя и фамилию истопника. Марат Абдуллин – вот так его звали.

– Ладно, и то хлеб, – подвел итог Братко своим трудам. – Я этого Абдуллу за пару дней вычислю, а ты попробуй Милешиных поколоть – мол, есть такие-то сведения на их счет…

Работу он подкинул Северину ту еще.

Нина Милешина, злая, как черт, на весь белый свет молодая еще баба, симпатичная, но явно спивающаяся, смотрела на Северина белыми от бешенства глазами и орала, что на нее наговаривают и она знает кто. «Сука завидущая, – шипела она. – Сжить меня со света хочет, но это мы еще посмотрим!»

Павел Милешин, высохший от водки, когда-то красивый, видимо, мужик с седыми уже волосами, лишь сумрачно и глухо молчал. Иногда только монотонно говорил, глядя в сторону: «Раз трупа нет, то и убийства нет. А трупа нет».

Кто-то его этому, судя по всему, научил, слова были явно чужие. Северин смотрел на него и тупо думал о том, что должно произойти с человеком, чтобы он превратился вот в такое существо? Может, это было у него на роду написано?

А потом позвонил Толик Братко: «Он у меня, приезжай в отделение».

Абдуллин, черноволосый мужичок в турецком спортивном костюме, безмятежно улыбался и не думал ничего скрывать. Да, он работал тогда истопником в психиатрической больнице. К нему туда часто заходил Паша, друг детства, с женой Нинкой. В котельной было тепло, и потом в больнице всегда можно было закуску бесплатно достать. Однажды они пришли с пацаном – сыном Пашки. Пока они распивали большую бутылку водки, мальчик тихо сидел в углу, молчал и будто завороженный смотрел на дверцу топки, за которой бился огонь.

Потом Нинка встала, походила по котельной, нашла в углу кусок мягкой проволоки, ничего не говоря, подошла к пасынку сзади, накинула ее ему на шею и стала душить. Мальчик захрипел, стал вырываться изо всех сил, может, и вырвался бы, но тут Нинка крикнула: «Помогите, гады!» Они с Пашей схватили ребенка за руки и за ноги, а Нинка тянула проволоку. Когда мальчик затих, Нинка сказала: «Давай, топку открывай!» Он открыл топку, и они с Пашей затолкали туда маленькое тело. А Нинка бросила в огонь и куртку, которую мальчик до этого в жаркой котельной снял…

Потом выпили еще бутылку, но уже обычную. Когда уходили, Нинка сказала: «Ты, Абдулка, помалкивай, потому что ты нам помогал!» А его никто ни о чем и не спрашивал…

Черноволосый человек с темным от постоянной близости к огню лицом смотрел на Северина ясными глазами. Потом стал спокойно объяснять:

– Начальник, ты пойми, это же Пашки сын был. Родной. Был бы чужой ребенок, я бы им не помогал. А тут собственный сын, родной, чего мне лезть? Раз Пашка решил, что так надо, я тут при чем? Родной сын – имеет право.

Он все время напирал на то, что мальчик был родной сын Милешина. Почему-то был уверен, что это все объясняет и оправдывает.

Оставалось только провести экспертизу. Она установила, что «труп мальчика-подростка массой 30–35 кг в топке котла „Универсал-6“ при использовании в качестве топлива каменного угля может быть кремирован в промежутке 45–60 минут. При дальнейшей эксплуатации печи полностью сгорели не только органические соединения, но и минеральные остатки». Мальчик Витя буквально обратился в огненный шарик, улетевший в небо.

Милешин-старший упирался недолго. Увидев Абдуллина, сразу признался. Все так же равнодушно. Братко рассказывал, что таким он стал, связавшись с Нинкой после смерти жены. До этого вроде нормальный мужик был. Смерть первой жены, матери Вити, переживал тяжело. А в Нинку влюбился намертво, со смертным, последним отчаянием. Готов был ради нее на все.

Сама Нинка на следствии так ни в чем так и не созналась. Темная злоба на весь свет распирала ее.

Потом еще была проблема с направлением дела в суд. Заниматься «убийством без трупа» никто из судей не хотел. Потом дело как-то решилось. На суде Милешин все время молчал, только кивал в ответ на вопросы прокурора, Абдуллин твердил, что это был родной Пашин сын и потому он им не стал мешать, а Нинка шипела, что все вранье, ее оговорили и она знает кто…

Все-таки их посадили надолго. В прокуратуре Северина поздравляли – без трупа у подобных дел судебных перспектив немного, а тут удалось добиться приговора. Естественно, были бесконечные шутки, что новичкам всегда везет… Ау Северина в голове так и застряла строчка из акта экспертизы – «сгорели даже минеральные остатки». Какой-то мистический ужас и непоправимое отчаяние мерещились ему в них. От мальчика Вити Милешина не осталось ничего, в прямом смысле ничего. Только смутные воспоминания тех, кто его когда-то видел. А скоро он узнал, что Милешин, протрезвевший в колонии, повесился. Наверное, когда его мозги немного очистились, он вспомнил о сыне, который сидел и смотрел, как завороженный, на бьющийся в печи огонь.

1994 г.

Память мышц

* * *

В небольшом по меркам мегаполиса подмосковном городке завелся сексуальный маньяк. Дело было тухлое и лавров не сулило. Расследование его прокурор поручил Северину. Для того чтобы не слишком одиноко было в краю чужом, Северин добился прикомандирования к нему старого приятеля и классного опера Толика Братко. Пока они ехали к месту работы, тот, нахохлившись, всю дорогу молчал, заранее переживая, что на его репутацию лихого и удачливого опера может лечь пятно неудачи.

Северин был настроен более оптимистично. «Вычисление маньяка дело самое муторное и противное, – думал он. – Тут можно полагаться либо на счастливую случайность, самую надежную подругу следопыта, либо на кропотливое изучение подробностей и мельчайших деталей преступлений, чтобы понять, какие мотивы двигают маньяком. То ли он „голоса“ слышит, то ли кто-то его обидел в детстве, то ли на него просто помутнение находит в определенное время. Поди вычисли».

Перед отъездом Северин прочитал перепечатку из одного английского журнала, что психологи вроде бы разрабатывают тест, по которому серийных убийц психопатического склада скоро будут разоблачать всего за несколько часов. Как известно, психопаты безжалостны, им незнакомо понятие совести, чести, милосердия, но часто они бывают интеллектуально одарены и очень обаятельны в общении. Они могут очень умело скрывать эмоции, в которых испытывают острый недостаток, и это, естественно, затрудняет их поиск.

Присущее маньякам, жизнью которых управляет неустанная жажда убивать, здравомыслие в поведении и быту приводит к тому, что психопатические убийцы могут совершать преступления и скрываться в течение многих лет. И история криминалистики, вспомнил Северин, знает великое множество таких случаев.

В общем, это исследование показывает, что убийцы психопатического типа могут быть совершенно безжалостны, но именно они имеют особое пристратие к чрезвычайному и постоянно повторяющемуся насилию. Причем во время тестов эта склонность проявляется и у тех психопатов, которые еще не убивали, но уже постоянно мечтают об этом.

Все это, конечно, было очень интересно, но никак не могло способствовать их расследованию. Описанную в журнале систему было взять неоткуда, да и она к тому же только разрабатывалась, – прикидывал Северин, – придется обходиться собственными. И в частности рассчитывать на нюх и бесстрашие Толика Братко. Северин толкнул его в плечо и ободрительно подмигнул.

– Ох, чует мое сердце, застрянем мы там по самые уши, – грустно выдохнул тот. – Причем без толку.

Городок был хоть куда. Как им сразу объяснили местные сыщики, которых московский десант тоже не радовал, из проживающих тут мужчин чуть ли ни сорок процентов были ранее судимы. Так что, господа из столицы, тут у нас своя специфика. Откуда им было знать, что в рабочем поселке Первомайский, где постигал азы жизни Толик Братко, процент судимых был, пожалуй, и покруче.

Особенностью местного маньяка было то, что он убивал женщин, а потом уродовал трупы. Каждый раз, задушив жертву, психопат затем швырял на бездыханное уже тело что-то очень тяжелое, оказавшееся рядом. В одном случае это была железная балка, во втором камень, а в третьем здоровенный кусок бетона… Следов спермы на несчастных не было, хотя одежда была разорвана, белье тоже, а на внутренних сторонах бедер и груди оставались синяки. Деньги, документы и ценности жертв маньяка не интересовали.

Съездили на место последнего преступления, где маньяк орудовал куском рельса, осмотрели фотографии, сделанные на месте преступления, – свидетелей ни в одном случае найти не удалось.

Братко, оценив тяжесть рельса, покачал головой:

– Здоровенный бугай, я бы такую хреновину не поднял.

После этого отправились спать в гостиницу, потому что было уже поздно.

А утром Северин набросал местным операм небольшой портретик. Нужен бывший штангист, еще сохраняющий форму, то есть достаточно молодой. У него должна быть специальная походка культуриста из-за гипертрофированных бедер, накаченная шея, специфическая посадка головы из-за слишком развитых мышц спины. Летом он, видимо, носит маечки с глубоким вырезом на груди и желательно без рукавов…

Выслушав Северина, местные сыщики только переглянулись и тут же отправились по какому-то хорошо известному им адресу. Братко собрался было с ними, но Северин его остановил – не мешай людям.

Местные обернулись мигом – через полчаса в отделении сидел молодой мужик с бычьей шеей и монотонно давал показания. Только каменно молчал, когда речь заходила о том, почему на жертвах не было его спермы. «Ты что, не кончал что ли? – напирали местные. – Или презервативы с собой брал». Маньяк закрывал глаза и сжимал огромные кулачищи. Северин отвел их в сторону: «Мужики, пусть его врач проверит. Я думаю, он просто импотент…» «Импотент? Этот бугай?..»

На обратном пути Братко стал приставать с расспросами. Северин снисходительно улыбнулся:

– Ну, смотри… Сразу стало ясно, что убийца явно обладал громадной физической силой – ведь судя по характеру повреждений трупов, он бросал тяжести на жертв с высоты человеческого роста. То есть он поднимал эти тяжести над головой. Обычный человек, как ты или я, на такое не способен. И самое главное, на что я сразу обратил внимание, – рельс, который он шмякнул на последнюю жертву, судя по оставленным следам, лежал до этого на боку…

– Ну и что?

– А то… Значит он сначала перевернул этот рельс таким образом, чтобы его было удобно взять… Взять примерно так, как штангист берет штангу.

Северин растопырил и чуть сжал пальцы, показывая, как штангист берет гриф штанги.

– То есть это мог быть штангист с отработанными за годы тренировок навыками, которые отложились в его сознании и психике. Каждый раз, когда он брался за тяжести, срабатывала «память мышц». Ты соревнования штангистов когда-нибудь видел? Они, зафиксировав вес, обожают потом грохнуть штангу на помост со всей высоты. Находят в этом какой-то особый кайф, особый шик. И непонятное другим удовлетворение. В общем, вот так я его прямо увидел перед собой, как живого, – маньяк-штангист…

Братко вздохнул:

– А почему я сразу не догадался?

– Ты, друг мой, думал о чем-то другом… Наверняка, более приятном и возвышенном. А меня смущало, что прямых следов сексуального насилия не было… Он что убивал из психопатического желания убить?.. Правда, кое-какие признаки изнасилования все-таки были – разорванная одежда, синяки на бедрах… Значит? Значит, попытки были… Но ничем не закончились… И тут у меня все само собой сложилось в голове – словно живую картинку увидел. Убийца – практически импотент и не способен на полноценный половой акт. И это – последствия неумеренного употребления анаболиков, чем грешат некоторые штангисты и культуристы. Значит, набросившись на женщину и убедившись, что на сексуальное насилие он не способен, маньяк в ярости от собственного бессилия душил жертву… Потом хватал что-то тяжелое, что было рядом, привычным движением штангиста поднимал над головой и так же привычно бросал тяжесть на жертву… Таким вот манером компенсируя только что испытанное унижение… Совмещал «насильственное» с «приятным», как сказали бы ученые английские товарищи.

Удовлетворив любопытство, Братко как-то сразу потерял интерес к теме. Отрешенно посмотрев на Северина, он с видом человека, которому было глубоко плевать на мнение английских товарищей, совсем не по-джентльменски потянулся, широко зевнул и разочарованно сказал:

– Ты, Северин, конечно большой ученый, да вот только местные все себе припишут – мы, мол, сами вычислили, а эти московские только под ногами путались.

– Ага, – согласился Северин. – Можно подумать, ты на их месте поступил бы иначе.

– Все-то ты знаешь… – опять зевая, промямлил Братко, прикрыл глаза и тут же уснул.

Поспать для Толика всегда было – святое дело.

1998 г.

«Кто-то из вас должен умереть!»

* * *

Полковник в отставке Крестовский, прошедший Афган и Чечню, а после увольнения из армии превратившийся в удачливого бизнесмена, лежал на полу, словно прижимая что-то к груди. На самом деле, падая, он просто схватился обеими руками за рану. В него выпустили из пистолета семь пуль – четыре в спину, по одной в живот, грудь и шею. Палили с близкого расстояния, пока не кончились патроны.

На стене висела фотография – молодой, счастливый Крестовский в мундире с погонами капитана, с улыбающейся женой, полнеющей блондинкой, и очень серьезной темноглазой дочкой, словно предчувствующей какие-то ужасные события впереди.

Тело Крестовского нашла его дочь Альбина, вернувшись с прогулки с собакой. Та самая, что-то предчувствующая темноглазая девочка с фотографии. Она сидела на диване, не шевелясь, и прижимала к себе собаку, видимо, боясь выпустить ее хоть на секунду. Утром ей надо было идти в школу, потому что завтра 1 сентября, а теперь она не знает, можно ли ей завтра идти туда.

«Если бы дело было только в этом, – завершив осмотр места происшествия, подумал следователь по особо важным делам, Северин. – Кто знает, что теперь будет с ее жизнью… Ведь, судя по всему, ее отца убила ее мать».

Братко, который времени на чувства не тратил, быстро установил, что случилось накануне.

Отец задержался на работе, и когда пришел, мама Альбины стала его ругать. Родители ссорились громко, девочка не хотела при этом присутствовать и поэтому пошла гулять с собакой. Гуляла долго, надеясь, что родители к ее возвращению успокоятся. Вернувшись, она нашла отца лежащим на полу в луже крови. На столе лежал пистолет. Матери дома не было… Она позвонила в «скорую помощь», отперла дверь и спряталась в другой комнате.

Альбина говорила медленно, но очень внятно и разумно, изо всех сил стараясь правильно и подробно отвечать на вопросы Братко. Да, папа опять задержался на работе, мама из-за этого, как обычно, сильно переживала… Было видно, что девочка достигла того переломного момента в своей жизни, когда родители уже не выглядят всемогущими и всепонимающими людьми, их слабости и недостатки становятся видны ребенку совершенно отчетливо, а скорее всего, даже преувеличиваются…

Братко спросил у девочки, где может быть мама? Девочка чуть слышно ответила, что, наверное, у тети Жени. А кто это? Мамина подруга, она живет рядом. Северин с Братко отправились по этому адресу. Крестовская была там. Они с тетей Женей, такой же стареющей и расплывающейся бабенкой, допивали вторую бутылку водки. С пьяным упрямством Крестовская принялась твердить, что с мужем она не ссорилась и ни в кого не стреляла… Ушла из дома, потому что он стал распускать руки.

Пьяненькая тетя Женя сидела рядом и утвердительно кивала головой: подтверждаю, все так и было!

Когда Северин, которому надоели эти две пьяные сговорившиеся дуры, резко и зло спросил, знает ли Крестовская, что ее муж убит, она, не поднимая глаз, замотала головой. Но в глазах ее стоял какой-то предсмертный ужас, который уже пробирался в ее затуманенные водкой мозги. Наверное, она, когда убегала, надеялась, что Крестовский все-таки остался в живых.

Утром, слегка протрезвев, терзаемая похмельными страхами и судорогами, Крестовская во всем созналась – выстрелила во время ссоры. Но мужа она любила и любит. Выглядела она нехорошо, как и должна выглядеть спивающаяся и пожилая уже клуша. От спеси полковничьей жены в ней не осталась ничего. Она превратилась просто в полумертвую от страха глупую бабищу, испоганившую собственную жизнь и жизнь дочери.

В деле не было ничего интересного, все экспертизы подтверждали ее признания, оставалось выяснить, откуда в доме взялся пистолет. Братко обещал обернуться мигом. Он был доволен собой и судьбой – еще одно быстрое расследование в карьере бравого старшего лейтенанта, которому задуматься и о погонах капитана уже не грех. Но с пистолетом вышла заковыка, он не был нигде зарегистрирован, его следы нигде не обнаруживались.

– Да ясное дело – Крестовский из Чечни привез, – торопил Северина настырный Братко. – Там этого добра – как грибов в лесу. Решил себе оставить на свою голову. Оружие в доме – всегда скрытая угроза, потому как не известно, как жизнь повернется. Не держал бы Крестовский пистолет дома, мог бы остаться в живых.

– Ну, если женщина из ревности возненавидела, она и сковородкой убить может.

– Может. Но, согласись, что сделать это куда труднее… Тут есть шанс отбиться.

– Ишь ты, куда тебя понесло. Смотри – философом станешь. А философам в операх делать нечего.

– Не боись за нас, мы меру знаем. Лишнего в мозг не берем, – усмехнулся Братко. – Мне вот другое не нравится: чего-то ты, гражданин следователь, с этими Крестовскими задумал… Вола за хвост тянешь. А ведь дело-то ясное.

От этого неугомонного опера скрыть что-либо было сложно.

– А может, и нет, а?

– Чего тут неясного! – взвился Братко. – Пистолет их – в спальне среди белья хранился. Отпечатки на нем – жены Крестовского. Стреляли явно по-бабьи – палила, закрыв глаза, пока не выпустила всю обойму.

– А если по-бабьи, как эта клуша могла перед этим хладнокровно сходить за оружием, снять с предохранителя, передернуть?

– Да потому что она – прапорщик в прошлом. Понимаешь – прапор! Наверняка ее в гарнизоне научили с оружием обращаться. А может, это вообще ее пистолет? И Крестовский о нем ничего не знал?

– Толик, они прожили вместе восемнадцать лет. Знали друг друга с детства. Она вышла за него, когда он был лейтенантом, а ей было всего двадцать лет. Она из-за него бросила институт и моталась с ним по гарнизонам и горячим точкам… И после всего этого вот так взяла и убила? Зная, что вот сейчас войдет дочь?

Братко безнадежно махнул рукой.

– И на что ты намекаешь? Стреляла-то она.

– Да. Но ее могли просто натравить на него. Убедить, что он хочет с ней развестись, бросить ради молодой, забрать дочь…

– Ты это сейчас придумал? Или во сне увидел?

– Какая тебе разница?

– Ну, после того, как ты во сне штангиста-маньяка, который к тому же еще и импотент, вычислил, я стал подозревать, что сны у тебя вещие. Что делать-то?

– Посмотри, что у него на фирме творится. Мы даже не знаем, есть у него компаньоны или нет.

– Ладно. Завтра сгоняю.

Он был уже в дверях, когда Северин его окликнул.

– Толя, ты прикинь. Сейчас у нас на руках самая банальная бытовуха – жена убила мужа. Хорошо еще, что не сковородкой. А если там окажется запутанное резонансное дело? Это же совсем другой расклад, совсем другие заслуги и, соответственно, поощрения…

Хмурое лицо Братко сначала сделалось задумчивым, а потом просветлело – слово «резонансное» действовало на Толика магически. Он такие дела любил и в отличие от начальства не боялся.

Предчувствия, как всегда не обманули. Через несколько дней после похорон к Северину пришла темноглазая девочка Альбина. Впрочем, девочкой ее назвать было уже трудно, настолько она повзрослела за эти дни. Совсем другое лицо.

Альбина протянула Северину бумажную папку. В ней были фотографии и отпечатанные на принтере короткие письма.

– Где ты это взяла? – спросил Северин, быстро просмотрев бумаги.

– Они на столе лежали и валялись на полу, когда я тогда пришла… Когда папу убили. Я их собрала и спрятала.

– Почему ты их сразу нам не показала?

Альбина, чуть помедлив объяснила:

– Я не знала, что вы подумаете… И не хотела, чтобы об этом знали другие.

– А теперь?

– Теперь я хочу помочь маме. Потому что что папе уже помочь нельзя.

На фотографиях был запечатлен Крестовский с молодыми женщинами. Отставной полковник, судя по ним, жадно набирал те радости жизни, которыми трудно было пользоваться в военных гарнизонах, где вся жизнь на виду и никуда не спрятаться от местных сплетниц. В анонимных письмах же Крестовскую в коротких, энергичных и порой и просто непристойных выражениях информировали о забавах и увлечениях мужа. В более поздних по времени аноним давил на то, что муж давно решил ее бросить, а дочку взять себе… «Ты, прапорщица, останешься с голой задницей, никому не нужная. Почаще в зеркало смотрись, какой мужик на тебя полезет…»

– Вы же видите, ее специально изводили, толкали на убийство, – сказала Альбина.

– Альбина, кто тебе посоветовал принести это мне? – спросил Северин. – Я же вижу, что ты не сама это придумала.

– Адвокат, – с вызовом сказала Альбина. – Маме наняли очень хорошего адвоката. Он сказал, что эти… бумаги очень помогут. Что они меняют дело.

«Что-то они меняют, – подумал Северин, – но вот Крестовского из могилы они все равно не поднимут. Кстати, очень интересно узнать, откуда у Крестовской вдруг появились деньги на адвоката?»

Скоро это выяснилось. Братко перетряхнул фирму Крестовского и выяснил много интересного. Оказывается его совладельцем была Вера Максимовна Клейменова, по совместительству главный бухгалтер. Мало того, Братко раскопал, что в прошлом они были любовниками, однако любовь увяла, остались одни дела. Но и с делами не очень ладилось – Крестовский так увлекся сладкой жизнью, что это стало сказываться на бизнесе. Клейменова, женщина не только интересная, но и деловая по натуре, даже предлагала ему уйти из бизнеса, продав ей свой пакет акций, но тот об этом и слышать не хотел.

Зато его жене, оказавшейся под следствием по обвинению в убийстве мужа, деваться было некуда. И вскоре Клейменова объявила персоналу фирмы, что она теперь является единственной владелицей, потому что Альбина, наследница Крестовского, обязалась продать ей весь пакет акций фирмы после вступления в права наследования. Естественно, за солидную сумму денег. Солидную, но, разумеется, несопоставимую с рыночной стоимостью. Но на адвоката хватило. В общем, именно Клейменова оказалась вся в шоколаде – бросивший ее любовник наказан, фирма от непутевого совладельца спасена, сама она при этом еще и получила большие деньги. С таким везением и на свободе…

Северин с Клейменовой, разумеется, встретился. Мадам произвела впечатление. Но взять ее было решительно не за что. На самые интересные вопросы: «Могла она представить себе, что жена способна застрелить Крестовского?», «Знала ли, что в доме есть оружие?» – ответ был один: «Нет». На этом и расстались.

И даже Братко не удалось на нее ничего нарыть. Хотя он и старался, когда Северин сказал ему, что изводить Крестовскую могла именно Клейменова, все указывает на нее. «Макс, я тебе, конечно, после импотента со штангой верю, но концов нет. Тетка грамотная», – признал Братко. А он такое признавать ох как не любил.

Крестовская получила минимальный срок. Адвокат у нее был действительно хороший. Но вот что с ней будет, когда она выйдет, подумал Северин, узнав о приговоре. И что ей скажет темноглазая Альбина, которая нашла в доме труп своего отца, убитого собственной женой…

Зашедший вечером к Северину после работы Братко был в этот раз вообще не похож на себя – задумчивый, никуда не спешащий. После пары рюмок вдруг сказал:

– И все-таки знаешь, не могу поверить, что эта самая Клейменова жену Крестовского до убийства довела…

– Давай-ка я тебе лучше одну историю расскажу, – миролюбиво предложил Северин. – Перескажу своими словами старинный японский детектив.

– Ну, разве что японский, – согласился Братко. – Наших детективов мне на работе хватает. Только выпьем сначала – чтобы лучше думалось.

Выпив и закусив, он изобразил на лице полное внимание:

– Погнали, пока при памяти.

– Так вот жил-был много-много лет назад, считай, в Средние века, один хороший японский следователь. И был у него друг – классный опер, с которым они много мокрых дел раскрутили. И вот однажды случилась такая история – в роще за городом дровосек наткнулся на труп самурая. На теле была всего одна рана, уже запекшаяся, а рядом ничего, чем эта рана могла быть нанесена. Разумеется, наш опер-молодец вместе со следователем начинают дело крутить.

А так как опер наш действительно молодец, то скоро он находит свидетелей, которые видели самурая. Но не одного, а с женой, молодой и очень красивой. Женщина сидела на лошади, рыжеватой, с подстриженной гривой. А у самурая, кроме меча и кинжала, был черный лакированный колчан со стрелами. Они направлялись в ближайший город.

Потом наш опер, который землю роет, натыкается неподалеку от места убийства на человека, который лежит со сломанной ногой на земле. Рядом валяется черный колчан со стрелами, а неподалеку пасется рыжеватая лошадь с подстриженной гривой.

– Какой везучий был опер! – завистливо помотал головой Братко. – К нам бы такого!

– Настоящий опер – всегда везунчик, – усмехнулся Северин. – Ты слушай дальше. Так вот, опер наш вспоминает словесный портрет одного известного разбойника и сразу понимает, кто перед ним. И, разумеется, волочит его к следователю, дабы тот предстал пред его светлые и все видящие очи. А следователь наш такой ушлый и умный, так умеет построить допрос, что разбойник скоро признается, что вчера он действительно встретил самурая с женой и пошел за ними, потому что она сразу произвела на него, так сказать, неизгладимое впечатление. И понял он, что должен обладать этой женщиной. Но было ясно, что для этого придется убить самурая. Ибо когда хотят завладеть женщиной, ее мужчину всегда убивают. Но, как сказал разбойник, он не собирался убивать его так сказать физически – мечом или стрелой. Он решил убить его морально – овладев женщиной прямо на его глазах…

В общем, он хитростью заманил самурая с женой в рощу, там оглушил его и привязал к дереву. А потом прямо на его глазах изнасиловал жену, как она ни сопротивлялась. После этого он благоразумно решил просто смыться, но женщина вдруг как безумная вцепилась в него крикнула: «Кто-нибудь из вас двоих должен умереть!.. А я пойду к тому, кто останется в живых». Разбойник, глядя в ее пылающие глаза, вдруг понял, что не может уйти без нее. А значит, должен убить ее мужа. Но, понимает он, если он просто прирежет его связанного, это будет подло и навсегда запятнает его в глазах женщины… Едва он разрезал веревку, самурай выхватил меч и бросился на него. Во время отчаянного поединка разбойник убил его.

Но когда он с окровавленным мечом в руках обернулся к женщине – ее нигде не было! Он стал искать ее и не нашел. Только мирно щипала траву лошадь. Разбойник испугался, что сейчас она приведет людей, взял меч убитого, лук и стрелы, сел на лошадь и помчался прочь. Но недалеко от города лошадь поскользнулась, он свалился с нее и сломал ногу… Тут и появился наш замечательный японский опер.

– Прямо как в кино! – не выдержал Братко.

Но Северин не стал обращать на него внимания.

– Это еще что! Пока следователь колол разбойника, опер нашел монаха, которому скрывшаяся женщина рассказала, как все было. Оказывается, разбойник не просто связал мужа и изнасиловал ее, он при этом всячески издевался над ними… А потом, когда все было кончено, он встал и брезгливо оттолкнул ее ногой от себя. В этот миг, как сказала женщина, она увидела в глазах мужа какой-то «неописуемый блеск».

«Даже теперь, вспоминая его глаза, я не могу подавить в себе дрожь, – сказала она монаху со слезами на глазах. – Муж в это мгновение излил всю свою душу во взгляде. Его глаза выражали холодное презрение и затаенную ненависть. Он был совершенно безучастен к моим страданиям. Я поняла, что не могу выносить этот взгляд… А тем более жить с ним». И тут она увидела кинжал на траве. Подняла его и сказала мужу: «После того, что случилось, я не могу больше оставаться с вами. Я решила умереть. Но… но умрете и вы. Вы видели мой позор. Я не могу оставить вас в живых».

– Она что же, с мужем на вы? – удивился Братко.

– Так она же японка. Чего ты от нее хочешь? Да еще муж самурай! И смотрит на нее с ненавистью и презрением. В общем, схватила она кинжал и вонзила в грудь мужа. И потеряла сознание. Когда она очнулась, муж висел на веревках уже мертвый. Она разрезала веревку и… Она понимала, что у нее есть один выход – умереть тоже. Но и чувствовала, что убить себя она не сможет. Как она сказала: «Не могла найти в себе силы умереть». Она бросила нож и побрела прочь…

– Ну да, себя зарезать – то еще упражнение… – с пониманием заметил Толик.

– После этого рассказа наш японский следователь задумался. Версии противоречат друг другу. Кто же прав, а кто лжет? Он приказал доставить дровосека, который нашел труп. И по ходу разговора понял, что тот что-то скрывает – путается в показаниях, говорит о вещах, которые знать вроде бы не должен. Поняв это, следователь принимается за него всерьез. И тогда дровосек сознается, что видел убийство своими глазами, сидя в кустах, но побоялся сразу сказать это…

– Ну и что поведал этот ханыга? Знаем мы таких, которые в кустах сидят, – усмехнулся Братко, наполняя рюмки.

– А сказал он вот что… Разбойник, обесчестив женщину, стал уговаривать ее уйти с ним и жить вместе. Но она сказала, что не сможет быть с ним при живом муже. Разбойник говорит: отвяжи его, и я вступлю с ним в честный бой за тебя. Женщина отвязывает мужа… Но самурай не собирает драться за нее! Он говорит, что не собирается рисковать жизнью ради обесчещенной женщины. «Забери эту потаскуху себе, если хочешь!» – говорит он разбойнику, отталкивая женщину от себя. Но и разбойник, как выясняется, уже не горит желанием драться. Весь пыл его куда-то улетучился, и он собрался уходить. А вы, мол, тут разбирайтесь сами. И вот тогда, как рассказал дровосек, женщина принялась страстно убеждать их вступить-таки в поединок. Она взывает к их доблести и гордости. Она смеется над их трусостью. Женщину, мол, нужно покорять мечом, вы просто не мужчины… И в результате ей удается разозлить их, они вступают сначала в перепалку, а потом и в поединок, в котором разбойник убивает самурая… Однако женщина после смерти мужа убегает, а разбойник даже не пытается ее искать. Собирает добычу, забирает коня и уходит прочь. Вот какую историю рассказал следователю дровосек.

Братко с задумчивым видом жевал сыр. Потом поинтересовался:

– Ну и что следователь, наш японский друг и коллега? Опер-то у него нормально работал, а сам он?

– Сам-то… Дело в том, что был он товарищем несколько философского расположения мыслей. Например, иногда размышлял о том, как можно ловить убийц в стране, где любой самурай может отрубить любому крестьянину голову только потому, что ему надо проверить, хорош ли его новый меч? Или просто потому, что крестьянин чем-то ему не понравился.

– Можно подумать, у нас иначе! – пробормотал Братко, принимаясь за оливки.

– Ну, головы все-таки прилюдно теперь вроде не рубят, – возразил Северин.

– Вот разве что, – усмехнулся Братко. – Зато джипами давят как курей! И без всяких последствий.

Северин возражать не стал, только вздохнул и продолжил.

– В общем, закончив допросы, наш следователь стал думать о том, как мерзко устроен человек… Ведь все, что он узнал сегодня, говорит не только о том, как трудно установить истину, но и о греховности людей, их бесчестности и эгоизме. Они все сегодня лгали. Почему? Только от страха? Или чтобы выгородить себя? А может, они просто не способны сказать правду?.. В общем, наш следователь довел себя до того, что ночью ему приснился то ли сам убитый самурай, то ли дух его и рассказал, что случилось на самом деле…

– Неплохо устроился дядя – сам дрыхнет, а ему во сне признательные показания дают.

– Толик, а ты хотел бы, чтобы бандюки тебе еще и во сне являлись? Вместо баб?

Братко задумался, почесал нос и рассудил, что это было уже слишком. Правда, проворчал с обидой:

– К тебе-то, небось, приходят!

– Бывает, – не стал отпираться Северин. – Так про самурая рассказывать?

– Давай-давай! Интересно же, что у него там за версия организовалась?

– И нарисовал дух убитого самурая нашему следователю такую картину… Овладев женой самурая, разбойник уселся рядом с ней на землю и принялся ее всячески утешать. Жена сидела на опавших листьях и не поднимала глаз. Можно было подумать, что она внимательно слушает разбойника. А тот говорил женщине, что после того, что произошло, жить с мужем она все равно не сможет. Так не лучше ли ей уйти с ним? Ведь он сделал все только потому, что она сразу поразила его сердце и теперь он не может без нее жить. А муж будет только все сильнее ненавидеть ее, потому что никогда не простит…

Женщина вдруг подняла голову. «Никогда еще я не видел ее такой красивой!» – признался, не в силах сдержать волнение, самурай.

И что же ответила красавица жена разбойнику?

– «Ведите меня, куда хотите», – сказала она. А потом послушно, как во сне, последовала за разбойником, который вел ее за руку.

Они уже вышли из рощи, как вдруг, женщина остановилась, указала на связанного самурая и несколько раз, как безумная, выкрикнула: «Убейте его! Я не могу быть с вами, пока он жив!» Разбойник в недоумении остановился. «Убейте его!» – умоляла женщина, хватая его за руки. Но разбойник только отшвырнул ее от себя и обернулся к самураю. «Что делать с такой женщиной? – спросил он. – Убить?» Самурай не успел согласно кивнуть, как его жена бросилась бежать… Разбойник только посмотрел ей вслед. Потом он забрал добычу, вскочил на лошадь и был таков. Но перед этим он надрезал в одном месте веревку, которой был связан самурай, и сказал: «Выбирайся сам и живи, как сможешь». Когда самурай освободился от пут, то увидел кинжал, который разбойник забыл захватить с собой. Он вспомнил, как его прекрасная жена с искаженным лицом умоляла: «Убейте его!», поднял кинжал и одним взмахом вонзил себе в грудь. И наступила тишина. Только горели печальные лучи закатного солнца на стволах бамбука. И вдруг кто-то вынул кинжал из его груди. После этого он навеки погрузился во тьму небытия…

Северин замолчал.

– Надо будет моей рассказать, – задумчиво сказал Братко. – Пусть знает, какие они, бабы, бывают. Даже в Японии. Ну, гражданин Северин, теперь вопрос на засыпку. Кто кинжал-то из самурая вынул?

– А ты как думаешь? Могла жена вернуться… Мог разбойник…

Ставить в известность Братко, что в рассказе Акутагавы об этом не говорится, он не стал. Есть, правда, своя версия в гениальном фильме Куросавы. Интересно, какую выберет опер Толик Братко?

– Да нет, жена и разбойник тут ни при чем, – отмахнулся Братко. – Кинжал должен был спереть этот самый тихий ханыга-дровосек… Знаю я таких свидетелей. Особенно, если учесть, что он сначала темнил: мол, ничего не видел! Точно – сидел в кустах, пускал слюни, а когда все закончилось, пошел и кинжал прихватил. По тем временам вещь, наверняка, ценная.

– Ты с Куросавой случайно не был знаком? – улыбнулся Северин.

– А кто это?

– Великий японский кинорежиссер. Мыслите вы с ним одинаково. У него в фильме тоже дровосек кинжал вынул. У Акутагавы, между прочим, это впрямую не говорится.

– Поработал бы этот Акутагава со мной в розыске!.. Макс, а теперь колись: на хрена ты мне эту притчу поведал?

Северин помолчал. Черт его знает для чего!

– А ты как думаешь? – наконец спросил он.

– Думаю, решил вот так хитро объяснить мне, дурачку, что дело с Крестовской такое же запутанное и психическое… Только вот что я тебе скажу. Следователю твоему впечатлительному надо было не сны смотреть, а провести весь комплекс следственных действий, дабы установить, каким оружием была нанесена рана – мечом или кинжалом? Надо было провести очные ставки и следственный эксперимент, пальчики снять с кинжала, у всех одежду исследовать, экспертизы провести… И тогда стало бы ясно, кто именно самурая нашего кончил. Вот что следствие должно установить и суду предъявить. Этому, по-моему, ты меня постоянно учишь. А что там обвиняемые и подозреваемые врут, не наше с тобой дело. Их на том свете черти за то крючьями драть будут. А ты, Северин, классным следователем был бы, если бы не изводил себя всякими мерехлюндиями. Дался тебе этот Акутагава! Где он, а где мы? В прокуратуре Акутагавам делать нечего.

– Это ты точно заметил, – засмеялся Северин. – Тем не менее, дорогой мой друг, запомни одно – если не будешь сомневаться, все проверять и перепроверять, много безвинных людей от такой скорострельности пострадает.

– Согласен. Но я, Макс, тебе еще одну вещь скажу. Нет, две. От себя и от того японского опера, который свою работу честно сделал. Первое – все-таки чаще всего преступник есть, причем конкретный и реальный. Так что не надо его вину по другим размазывать. Особенно по жертвам. Ладно, допустим, сам Крестовский был не сахар, а эта баба, Клейменова, его жену травила, к убийству подводила… Но за пистолетом в другую комнату разве она не сама сбегала? Не сама его на мужа направила? Не сама стрелять начала?.. У меня с женой тоже, знаешь, скандалы бывают еще какие! Но ведь я не собираюсь брать пистолет и шмалять в нее. Так что если ты убил, значит, ты и виноват. Ты и расплачивайся.

– А вторая умная вещь? – напомнил Северин, несколько удивленный неожиданно открывшейся в Братко способностью четко формулировать неуставные мысли.

– Была тебе белка, будет и свисток, – попридержал его тот. – Ты первую усваивай, а я пока хлопну рюмочку и закушу.

Исполнив задуманное, он откинулся на спинку стула и совершенно трезво, цепко поглядел на Северина.

– Ну, доказал ты мне, что истину в этом японском деле установить не так просто. Что каждый не только лжет, но и не помнит, что было в действительности. Что с того? Что это меняет? Искать все равно надо. И люди ее, истину, все равно будут искать. Не в судах и прокуратуре, а в разговорах на кухне. Там они все равно свой приговор вынесут и виновного назовут. Потому что жизнь без истины – бардак, а люди – плохие клоуны или мартышки.

– Ну, Толик, ты прямо на глазах растешь. Ход этих твоих мыслей нас очень сближает. Кстати, Акутагава покончил с собой в состоянии депрессии, – задумчиво сказал Северин.

Толика известие о печальной судьбе Акутагавы нисколько не удивило.

– Ну, правильно, с такими мыслями долго не протянешь. И поэтому большинство людей верит, что она, истина, есть. И никогда не согласится с тем, что ее нет вообще. А для нас с тобой это, знаешь, что значит? Что если есть убитый, значит, есть и конкретный убийца. И найти его наше с тобой дело.

В кармане у Братко запел телефон. «Если кто-то кое-где у нас порой…»

Северин все время забывал спросить, Толику действительно так нравится эта песня с дурацкими словами или он так – прикалывается? А может, специально для допросов держит? Например, уперся подозреваемый, а тут вдруг – «Если кто-то кое-где у нас порой…»

Братко выслушал неведомого собеседника, с грустью оглядел недоеденное и недопитое, сунул телефон в карман и встал.

– Все, Макс, сумрак ночи зовет. Я помчался. Опять убийство. И судя по всему, на бытовой почве. Прямо полный Акутагава!

1999 г.

Менты-дуэлянты

* * *

Ехали на место преступления вместе, и Братко загружал Северина уже имеющейся у него информацией. Он обладал способностью только ему ведомым способом улавливать ее прямо из воздуха, в котором вились обрывки слухов, разговоров, официальной информации. А дело было неприятное.

В отделе вневедомственной охраны районного отдела милиции два офицера учинили перестрелку. Один убит на месте, другой в тяжелейшем состоянии в больнице. И вообще это была самая настоящая дуэль из-за женщины. Причем женщина служит там же в звании капитана…

У Братко блестели глаза в предчувствии интересного дела, а Северин только вздыхал. Дуэль в райотделе милиции! Из-за женщины в погонах капитана. Господи, помилуй! К тому же он хорошо представлял себе, какие вокруг этого закрутятся интриги, чтобы соблюсти честь мундира. Начальство предупредило его – дело деликатное.

Когда прибыли в райотдел, на месте уже работали медэксперты и криминалисты. «Дуэлянт» в наличии был только один, убитый. Он лежал в курилке на полу ногами к выходу, лицом вниз. Одна рука была прижата к груди. Лежал он на ней всем телом, откинув вторую руку в сторону. Рядом валялся пистолет, а чуть дальше мобильник.

Братко, тихо шепнув: «Я с людьми пообщаюсь, у меня тут знакомые есть», – пропал в коридорах райотдела. В плане «общения с людьми» Анатолий был совершенный гений, ему почему-то рассказывали то, что скрывали от других.

Первой, как выяснилось, обнаружила «дуэлянтов» молодая женщина по фамилии Мотылева, служившая в отделе инспектором. Она уже отошла от испуга и рассказывала с удовольствием, чувствуя себя чуть ли не героиней.

Итак, в райотделе уже несколько дней шел ремонт. В этот день рабочие очищали от старой краски стены в коридоре. И вдруг они услышали три выстрела в курилке, куда рядовой состав обычно не ходит. Перед этим в курилку зашли капитан Живилло и лейтенант Бушманов. Рабочие растерянно глядели друг на друга, когда из своего кабинета вылетела Мотылева. Она была назначена наблюдать за ремонтом и почему-то решила, что рабочие замкнули проводку, и хотела на них наорать. Но рабочие сказали, что стреляли в курилке. Когда Мотылева вбежала туда, лейтенант Бушманов уже лежал на полу, а рядом сидел капитан Живилло. Он стонал и зажимал рукой окровавленное плечо.

– Значит, рана была не смертельной? – уточнил Северин.

– Крови было много, а так он даже начальнику, когда тот прибежал, показал свой мобильный, – успокоила его Мотылева.

– Это еще зачем?

– А там эсэмэска была.

– Как интересно! – протянул Северин. – И какого же содержания?

– Сейчас точно скажу, слово в слово, – сосредоточилась Мотылева. – «Последний наш разговор сегодня. Виктор».

– Виктор, я так понимаю, это лейтенант Бушманов?

– А вы откуда знаете? – Мотылева удивленно уставилась на Северина.

– Догадался. Вы так наглядно все рассказываете, что это нетрудно.

– А он еще и сказал что-то, – уже в открытую кокетничая, сообщила Мотылева.

– И такая внимательная женщина, как вы, разумеется, запомнила, что именно, – продолжал разыгрывать из себя галантного кавалера Северин.

– Разумеется. «Он свое обещание выполнил». Вот, слово в слово.

– Побольше бы таких свидетелей, у нас бы все дела были раскрыты, – по возможности обольстительно улыбнулся Северин.

Инспектор Мотылева многозначительно хихикнула.

Вечером они подводили предварительные итоги расследования. Как выяснил расторопный Братко, капитан Живилло и лейтенант Бушманов любили одну женщину – Вику Пешкову, «королеву красоты» райотдела.

– Ты ее видел? – поинтересовался Северин. – Что, действительно королева?

– Для здешних мужиков – да. Но не для тебя. Для тебя, Максим, она из другой оперы, – туманно проинформировал Братко.

– Больно много ты обо мне знаешь.

– А чего тут знать, – пожал плечами Братко. – Я что, твою женщину не видел? Вика рядом с ней – продавщица.

– Не понял.

– Ну, твоя – покупательница с платиновой карточкой, а Пешкова продавщица. Вот так.

Северин только головой помотал от столь смелого сравнения.

– Но мужиков рядом с ней, с этой самой Викой, всегда много было. Только мужей официально было трое, а баба-то она не старая. Женщина она – пробивная, сильная. С мужем последним знаешь, где познакомилась? В тюрьме…

– Сидела, что ли?

– Нет, работала там. Она, когда в Москву приехала за счастьем, устроилась надзирательницей, рядовой надзирательницей, хотя у нее диплом учительницы физкультуры. Но уже скоро Вика стала лейтенантом и получила офицерскую должность. Ну, поработала, познакомилась с мужем будущим. Он опером был и потому в тюрьму к своим подопечным часто захаживал. А потом она перевелась во вневедомственную охрану. Да как – стала командиром «группы захвата»

– Это которая выезжает на место, если сработала сигнализация?

– Ну да. Вот там она с капитаном Живилло и сошлась. Причем у него тоже семья, дочки… И началась между ними любовь. И какая! Несколько лет длилась. Их даже называли потом – два влюбленных капитана.

– А муж? Который опер?

– А муж объелся груш. Он ей верил, хотя вокруг все знали, что происходит. Правда, потом все-таки прозрел, и они развелись. Ну, Вика тут же стала Живилло душить – женись. Бросай жену свою и женись. А у того что-то заколодило. И чувства вдруг остыли.

«Не бог весть какая оригинальная история, – подумал Северин. – Только с какого бока тут лейтенант Бушманов?»

– В общем, она поставила Живилло ультиматум – или расписываемся, или расстаемся. Ну, он подумал и решил, что можно и расстаться. И вся их любовь как бы осталось в прошлом, стали они друзьями. И вдруг в отдел перевели лейтенанта Бушманова. И завязался у молодого холостого лейтенанта с разведенной Викой бурный роман. Прямо на глазах у Живилло.

– И Живилло вдруг обнаружил, что ему это обидно, – вздохнул Северин.

– Точно. Оказалось, смотреть на любовь Вики и Бушманова спокойно, он не в состоянии. Корежить его от этого стало.

– Теперь говорят – колбасить, – усмехнулся Северин.

– Ну, заколбасило, – не стал спорить Братко. – Да так, что ни для кого это тайной не было. Все в отделе видели, как его колбасит.

– Ладно, с этими корсиканскими страстями все понятно. Картину преступления мы имеем?

– Вполне.

И Братко тут же рассказал, как нарисовалось ему дело со слов очевидцев и самого Живилло. Северин знал, что Братко в последнее время любил развернуться, набросать версий, и потому всегда предоставлял ему возможность посолировать. Растет человек не по дням, а по часам.

Итак, рассказал Братко, утром после ночного дежурства лейтенант Бушманов сдавал табельное оружие только что заступившему на дежурство капитану Живилло. Причем, как утверждают очевидцы, процесс проходил совершенно мирно, с взаимными шуточками. Потом был развод, после которого Живилло и Бушманов и отправились в злополучную курилку. Бушманов уже без оружия, Живилло при табельном пистолете. А потом раздались выстрелы…

Как успел рассказать Живилло до того, как его отвезли в больницу, случилось следующее. Бушманов после развода сказал Живилло, что надо поговорить без свидетелей. Едва они вошли в курилку, Бушманов прошипел: «Я тебя предупреждал, сука! Если не оставишь Вику, башку отвинчу! Ну, вот и получай!» Живилло решил, что сейчас начнется драка, поднял руки, чтобы защищаться, но Бушманов просто выдернул у него из кобуры пистолет и выстрелил. Стрелял он с двух шагов, целился прямо в сердце, но Живилло успел присесть, и пуля попала в плечо. Живилло упал. Лежа на полу и обливаясь кровью, он в ужасе ждал, что Бушманов его добьет. Тот смотрел на него безумными глазами, а потом вдруг поднял руку с пистолетом и дважды выстрелил в себя. Видимо, хотел в голову, но руки у него тряслись, и он первый раз попал себе в шею, а второй – под челюсть. После второго выстрела – упал.

– Я так понимаю, что если бы разговор состоялся без оружия, то Бушманов бы Живилло спокойно накостылял, – задумчиво уточнил Северин.

– Ну да. Живилло он хилый такой, дерганый, а Бушманов парень был здоровый, спортсмен. Поэтому все и боялись, что он не выдержит и как-нибудь сопернику по рогам надает. Тем более что Живилло в последнее время сам напрашивался.

– Ну и зачем Бушманов стрелял в Живилло, если он мог ему просто в лоб дать? Зачем в себя стрелял?

– Стрелял он, судя по всему, в состоянии аффекта.

– А чего в него, в это состояние впал? – продолжал придираться Северин.

– Живилло его довел до беспамятства, – объяснил Братко. – Он всем рассказывал, что Вика все равно его баба, а Бушманова называл козленком на два дня. Бушманов был парень довольно стеснительный, говорить с Живилло не решался, поэтому слал ему эсэмэски. Мол, оставь Вику в покое… Живилло их всему райотделу показывал со смехом. Особенно предпоследнюю. «Если она не будет моей, то и твоей тоже!» – с чувством продекламировал Братко.

– Что-то уж больно красиво для офицера вневедомственной охраны. Свихнулись они с этими эсэмэсками, уже нормально поговорить не могут, – пробормотал Северин, думая о своем.

– Это точно. Но для нас, сыщиков, тут большое удобство – следы остаются, – хмыкнул Братко. – В общем, дошел парень до точки. А в себя стрелял, когда увидел, что убил офицера при исполнении, и понял, что ему теперь грозит…

– Ну, во-первых, не убил, – остудил Толика Северин. – А во-вторых… Смотри. В левой руке, на которую Бушманов упал, у него была барсетка. То есть эта рука у него была занята. Берем правую руку. Кисть застыла в полусогнутом состоянии, что вроде бы подтверждает, что перед смертью он держал в руке…

– … пистолет, который выскользнул из руки при падении, – встрял нетерпеливый Братко.

Северин назидательно поднял указательный палец.

– Но рядом с пистолетом валялся еще и мобильник… Его, Бушманова мобильник. Он что – правой рукой держал и пистолет, из которого стрелял, и телефон вместе? А до того он выхватил этой же рукой пистолет из кобуры Живилло?

Братко задумчиво почесал где-то за ухом.

– Ну, мобильник мог выпасть из кармана.

– Мог, – не стал спорить Северин.

Тем более тут позвонила та самая женщина, у которой Братко подозревал наличие платиновой карточки.

С улыбкой глядя на Братко, Северин не удержался и спросил: «Слушай, а у тебя есть платиновая карта?.. Пришла в голову одна странная мысль».

Братко хмыкнул и посмотрел на Северина победоносно. Тот поднял обе руки вверх.

– Ладно, на сегодня все. Давай дождемся результатов экспертизы. Мне почему-то кажется, что в них будет много интересного.

Получив результаты экспертизы, Северин вызвал Братко, и они отправились в больницу на свидание с оставшимся в живых дуэлянтом-капитаном Живилло.

Тот не выглядел ни страдающим, ни удрученным. Скорее даже умиротворенным, как человек, у которого свалилась с плеч долго мучившая его забота. Первым делом Живилло сообщил, что пуля скользнула по ключице, важных органов не задела, операция была легкой и скоро его выпишут. При этом он глядел в потолок и чему-то улыбался.

– Все понятно, капитан, – остановил его Братко. – Теперь давай к делам перейдем.

В машине, после того как Братко изучил заключения экспертов, Северин сказал ему, чтобы он вел допрос, а сам он какое-то время понаблюдает за происходящим со стороны.

– Мы люди свои, так что давай по-честному, чтобы зря время не тратить, – предложил Братко. – Поговорим как офицер с офицером.

– Пожалуйста, я готов, – чуть ли не весело сказал Живилло. – Только должен предупредить, что у меня уже был адвокат и объяснил мне, что говорить.

– Быстрый ты! – удивился Братко.

– Так я же понимаю – ситуация непростая…

– Тогда поехали. Значит, так. Медэксперты установили, что Бушманов скончался от второго выстрела под подбородок. Первый выстрел смертельным не был – пуля практически только пропорола кожу.

– Ну да, правильно. Убил он себя вторым.

– Идем дальше. Дактилоскопическая экспертиза установила, что на пистолете четко отпечаталась ладонь Бушманова. Кисть его руки находилась в полусогнутом состоянии, что подтверждает – в ней был пистолет…

Живилло кивнул.

– Но вот рядом с пистолетом лежал его мобильник, – деловито сказал Братко. – Другая рука была тоже занята – барсеткой… Что же он в одной руке и пистолет, и мобильник держал?

Живилло пожал плечами.

– Может, он у него в кармане был? А когда он свалился – выпал…

– Я вот тоже так товарищу следователю сказал, – кивнул Братко в сторону Северина. – Но вот дальше-то, капитан, что-то у нас не складывается…

– Что именно?

– Ты же знаешь, что первая пуля из ствола всегда выходит со следами оружейного масла? – глядя на Живилло ясными глазами спросил Братко.

– Да?

– Да. Так вот эксперты установили, что «масляная» пуля действительно была первой. Но она была выпущена не спереди, а сзади… Понимаешь, капитан, что это значит?

Живилло ничего не ответил. Просто лежал, уставившись в потолок. По-прежнему улыбаясь.

– Мало того, – продолжал нажимать Братко, – установлено, что первый патрон был загнан в патронник заранее, задолго до выстрела. Понимаешь, капитан? К стрельбе готовились… И вот еще. Мы выяснили, что угрозы от Бушманова, которые поступали тебе на телефон и ты показывал всем в отделе, на самом деле слал ты себе сам с другого телефона…

Северин смотрел на Живилло и никак не мог понять, что тот переживет теперь, когда стало очевидно, что никакой «дуэли между ментами» не было. А было хладнокровно спланированное и осуществленное убийство соперника в любви к женщине… Он, этот самый Живилло, по рассказам коллег вовсе не был уверенным и умеющим держать себя в руках мужиком. Наоборот, его считали истериком, склонным зачастую паниковать без всякого повода. А тут лежит и чуть ли не доволен тем, что его уличили в убийстве, за которое ему придется платить по полной программе.

– Ну что, капитан, сам расскажешь или как? – спросил его Северин.

Живилло вздохнул.

– Витьку, конечно, жалко. Он мужик был неплохой, но вот не повезло ему… Мы так из-за нее, из-за Вики, сцепились, что уже не расцепить нас было по-хорошему. Не смог бы я терпеть, что они живут рядом и от счастья аж светятся…

– Так ты же сам на ней жениться не захотел! – напомнил Братко.

– Сам, – согласно кивнул Живилло. – Я ведь и свел их сам. Мы с ней разошлись уже тогда, а Витька в нее сразу влюбился, только сказать боялся, как пацан. А я ему и предложил: «Давай скажу ей?» Он перепугался. А я думаю, пусть Вика немножко с меня на другого переключится, а то больно уж переживает она наше расставание, достала просто… В общем, подошел к ней по старой памяти и говорю: «Есть у нас человек, который в тебя влюбился без памяти, а сказать боится». Ну, посмеялись. А потом смотрю – у них такое началось. Я был уверен, что ничего у них серьезного быть не может, Витька-то был младше нее… А она на меня вдруг как на пустое место стала смотреть… И почувствовал я, что не могу я это вытерпеть. Выше это моих сил. Не могу и все. Ну и придумал… теракт… Стал себе эсэмэски с угрозами слать и всему отделу их показывать. Самое интересное между нами с Витькой никаких ссор не было. Он вообще говорил мне, что никогда не забудет, что это я его с ней вроде как свел, будет всю жизнь благодарен… Лучше бы не говорил.

В общем, выбрал я день и момент, когда он точно без оружия будет. Понимал, что мне надо стрелять быстро – если я начну у него на глазах пистолет доставать да передергивать затвор, он может меня успеть скрутить, потому что мужик здоровый… Так что загнал заранее патрон. А когда он свой пистолет сдал, сказал, что надо поговорить… «Пошли, – говорю, – в курилку, там никого нет». Идем по коридору, я смотрю – у него на левой руке барсетка болтается. Надо, думаю, и правую руку чем-то занять, чтобы он ничего не успел… Только в дверь вошли, я говорю: «Сышал, у тебя мобильник новый? Вика подарила? Покажешь?» Он мобильник вынимает, чтобы похвастаться, как она его любит, я тут же и выстрелил, попал в шею… Он упал, лежит, смотрит на меня, ничего не соображая… А я говорю: «Она моя и всегда только моей будет!» Он что-то замычал, типа – возражает, я наклонился и выстрелил второй раз под подбородок. Потом в плечо себе выстрелил. А пистолет Витьке в руку вложил и сжал его кисть, чтобы отпечатки на рукоятке остались. Я вообще-то хотел сам в коридор выйти позвать, но у меня вдруг голова закружилась, и я рядом с ним грохнулся…

Живилло помолчал, помотал головой.

– Очнулся, а его лицо от моего в полуметре… И я еще подумал: вот так, Витя, не мог я ее тебе уступить, не мог.

Северин с некоторым изумлением смотрел на этого заурядного капитанишку, в котором вдруг обнаружились этакие страсти.

– Ну, будешь чистосердечное писать? – деловито спросил Братко, ни на секунду не забывавший, когда надо ковать железо.

– Чистосердечно, не под протокол, я вам все рассказал. Зачем мне вас дразнить, раз вы обо всем и без меня догадались, – засмеялся Живилло. – А писать мне адвокат пока запретил. Скажет написать – напишу. Скажет не писать – не напишу. Ему виднее.

– Ты чего такой радостный, а, капитан? – удивился Братко. – Ты хоть понимаешь, что тебя теперь ждет?

– Это все еще доказать надо. Мало ли что я вам тут наплел. Правда я и такой вариант продумывал, что следствие обо всем дознается, – потянулся Живилло. – Давай посчитаем. Мне больше восьми лет не дадут – у меня смягчающие обстоятельства – аффект, двое детей малолетних. Служба безупречная. Сидеть буду на милицейской зоне, там за хорошее поведение на поселение быстро переведут… Знакомые кое-какие солидные помогут. Так что годика через три буду на свободе…

– А если Вика за это время еще кого-нибудь найдет? – поинтересовался Северин.

– Нет, теперь не найдет, теперь она знает, что за это бывает.

Живилло вдруг весело подмигнул им. Господи, он действительно чувствовал себя чуть ли не счастливым. Во всяком случае, человеком, который сделал то, что должен был сделать.

Потом у Северина был еще последний разговор с Викторией Пешковой. Постаревшая и подурневшая женщина, которую уже никто не смог бы назвать «королевой красоты», в полном отчаянии не могла понять, в чем она провинилась перед Богом и за что ей такие испытания. Рассказала, что в отделе поговаривают, что дело постараются как-то замять, тем более, у Живилло есть знакомый генерал. Отмазать Живилло совсем, конечно, не удастся, но срок, скорее всего, ему дадут небольшой, а там и досрочное освобождение возможно подоспеет…

– Я, знаете, чего больше всего боюсь? Что он опять ко мне заявится и начнет свои права предъявлять. Не вынесу я больше этого… А он точно заявится.

На следующий день Северину приказали дело Живилло передать другому следователю для окончания расследования, ведь с ним все уже ясно, а самому переключиться на другие, более важные дела.

2000 г.

Неуловимая

* * *

Примчался неугомонный Толик Братко и потащил на место происшествия. Взрыв в охраняемом гаражном комплексе, есть жертвы, – азартно объяснял Братко по дороге. Руководство взволновано – вдруг терроризм? Тогда весь город будет стоять на ушах.

Ехать было недалеко.

У гаражей уже работали криминалисты и врачи «скорой помощи». На земле в луже крове лежал человек с черным обугленным лицом. У него были по локоть оторваны обе руки. Невозможно было понять, жив он или мертв.

– Живой, но… Шансов почти нет, – покачал головой врач.

– Что-то взорвалось у него прямо в руках, – доложил эксперт. – Взрыв был граммов так на сто в тротиловом эквиваленте. Как он еще жив остался, не понимаю! Башку должно было снести напрочь. Повезло мужику.

Северин еще раз взглянул на обугленный обрубок – если такое считать везением…

Братко, известный скорохват, уже выяснил, что потерпевший – владелец одного из гаражей Кирилл Селиверстов. Причем в свой гараж он, судя по всему, даже не вошел – дверь была заперта. Это же подтвердил один из охранников, видевший, как Селиверстов, не открывая дверь, зашел за угол гаража. А через минуту грохнул взрыв.

– С собой он, что ли, эту бандуру принес? – хмыкнул Братко.

– Или тут нашел, – пожал плечами Северин.

Пока врачи в больнице спасали Селиверстову жизнь, эксперты установили, что в руках у него взорвалась коробка с видеокассетой, от которой практически ничего не осталось – только крохотные куски пластмассы.

Братко неустанно таскал Северину добытую информацию.

Так как тридцатипятилетний Селиверстов, как выяснилось, служил в коммерческой структуре, начали отрабатывать версию, связанную с профессиональной деятельностью. И ничего явно подозрительного не нашли. Сам он никаких финансовых вопросов не решал, и вообще от него в фирме мало что зависело.

– Я с владельцем говорил, – доложил Братко. – Он прямо сказал: если бы хотели наехать на фирму, то имели бы дело лично с ним. Получается бытовуха…

– Ну и какие предложения? – устало поинтересовался Северин, на котором, как обычно, в то время висело еще несколько неоконченных дел. Успокоившееся начальство, для которого все, что не терроризм, может подождать, уже не требовало срочных отчетов, поэтому можно было спокойно разобраться в том, что случилось.

– Надо, пока он сам не заговорил, поработать с семьей, – не стал долго думать Братко.

– А он сам все-таки сможет когда-нибудь заговорить?

– Врачи говорят, что теперь шансы есть, хотя… Хотя рук нет, легкие обожжены, от глаз ничего не осталось, еле-еле слышит…

– Да, повезло мужику, – вспомнил Северин слова эксперта. – А что у него за семья?

– Семья – одно название. Развелся он месяц назад. Ушел от жены.

– Характерами не сошлись? Или были другие причины? Или что?

– Откуда я знаю? – решил немного осадить его Братко. – Я пока его работой занимался.

– А я вот хочу знать, что у него с семьей, – ворчливо сказал Северин. – Причем очень надеюсь услышать это от тебя.

– Слушаюсь, товарищ начальник! – козырнул Братко.

Братко, как всегда, обернулся быстрым соколом. И уже на следующий день выложил весьма любопытную информацию. Бывшая жена Селиверстова рассказала, что муж очень изменился за пару месяцев до развода, но она поначалу на это не обращала особого внимания, потому что была занята ребенком – родившаяся год назад девочка все время болела. А потом Селиверстов заявил, что уходит. Причем решительно настоял на официальном разводе. Немедленно. Жестко, без экивоков сказал: «Чтобы у тебя не было иллюзий, что я вернусь».

– Видимо, у него кто-то появился, – подвел итог услышанному Северин.

Братко, зажмурив глаза, потянулся, как кот.

– Что характерно, я и сам до этого дошел.

– Иди ты! Ну, ты даешь!

– Да-да, гражданин начальник. Не ты один у нас такой умный.

– И кто она, эта разрушительница семьи?

– Ищу.

– Давай. И без женщины не возвращайся.

Братко вернулся без женщины, но зато со смышленым парнишкой, который не только видел у гаражей мужика, звонившего по мобильнику, но и ясно слышал, как он сказал: «Кассета будет лежать на крыше твоего гаража, завернутая в пакет». Парнишка оказался настолько смышленым, что запомнил марку машины, цвет и последние цифры номера. Да еще помог составить фоторобот звонившего. Для Братко этого было, по его собственному выражению, выше крыши.

Он заявился через день, сел напротив и уставился на Северина, который молча ждал, когда Братко начнет колоться. Наконец тот сказал:

– Я нашел похожую машину.

– Кто бы сомневался.

– И владелец очень даже похож на фоторобот.

– Ну и кто это?

Братко со значением глубоко вздохнул.

– Подполковник.

– Настоящий?

– Еще какой. Сотрудник центрального аппарата МВД…

Братко сколотил удрученную физиономию и закончил:

– Гладыш Николай Николаевич.

Северин тоже немедленно впал в задумчивость – ничего себе поворот сюжета!

– Может быть, совпадение?

– Может, – послушно согласился Братко. – Только еще я нашел женщину Селиверстова. Ту, из-за которой он бросил семью. Ее зовут Нина Владимировна. Фамилия – Гладыш.

Северин удивленно посмотрел на хитрую физиономию Братко.

– Не может быть.

– Да-да, – подтвердил тот. – Любимая ныне женщина взорванного Селиверстова – жена подполковника Гладыша.

И нетерпеливо спросил:

– Будем брать товарища подполковника?

– Успеешь, – успокоил его Северин. – Куда он от тебя денется… Ты же понимаешь, что ошибки тут быть не должно. Так что давай еще покапаем. Пройдись по родственникам, знакомым, сослуживцам…

Уже через пару дней Братко расписал Северину всю диспозицию.

Подполковник Гладыш был совершенно сумасшедшим мужем и отцом. Нину, жену свою, он отбил восемь лет назад у какого-то сослуживца, который с горя подался в далекие края. От первого брака у нее уже был сын, а через два года от Гладыша родился второй. Гладыш обожал обоих. С женой он буквально нянчился – возил на работу, забирал, сам делал все по дому. Он открыто гордился своей ненаглядной, даже в присутствии посторонних зачастую просто не мог отвести от нее страстного взгляда, смущая не только других, но и ее тоже. Вот такое счастье… Но полгода назад влюбленный подполковник с недоумением заметил, что жена вдруг внезапно исчезает с работы, а ее мобильник в это время почему-то отключается. Жена в ответ на расспросы устало улыбалась: «Ты что ревнуешь?» Однако и на работе ее исчезновения среди бела дня тоже не остались незамеченными.

На то, что творится что-то необычное, обратили внимание и в фирме, где трудился Кирилл Селиверстов. У него тоже начались регулярные отъезды в неизвестном направлении, появилась непривычная мрачная задумчивость, время от времени вырывались помимо воли странные фразы: пора что-то менять, начать другую жизнь.

А потом их, Селиверстова и Нину Гладыш, кто-то увидел вдвоем… А потом кто-то еще.

– Они, конечно, скрывались, как могли, встречались только в рабочее время, но, сам понимаешь…

Братко почесал щеку, вздохнул.

– К тому же Селиверстов решил, что хватит скрываться. Намерения у него были, судя по всему, самые серьезные. Он хотел, чтобы Нина Гладыш стала его женой. Он для того и разводился.

– А у нее такие намерения были?

– А она, как я понимаю, уходить от мужа не собиралась. Да и зачем? Мужик растит ее детей, что родного, что неродного, готов носить на руках, с карьерой у него все в порядке, глядишь, в генералы выбьется… Ее все устраивало, но Селиверстов пошел буквально в разнос – уходи от мужа и все тут. Сдается мне, что Гладыш все узнал, ну и…

Северину уже было ясно, что так все и было. Он просто чувствовал это. Интуиция его, если срабатывала, то практически не ошибалась.

– Он мужик-то неплохой, Гладыш этот, – задумчиво сказал Братко. – Я наводил справки. Десантник в прошлом…

– Значит, и бомбу сделать может при нужде, – сказал Северин.

– Да понятно тут все, – махнул рукой Братко, как бы отодвигая в сторону сантименты. – Брать надо!.. Одного не пойму – зачем ей, этой самой Нине, все это было нужно? Было у бабы все, а теперь что? От любовника – слепой обгорелый обрубок остался, муж в тюрьму на долгие годы сядет… Сломала жизнь и себе, и мужикам.

– Ты ее саму-то видел? – поинтересовался Северин.

– Так, посмотрел со стороны. Из любопытства.

– Ну и как?

– Честно? Не в моем вкусе. Только чувствуется в ней что-то… – Братко пощелкал пальцами. – Какая-то она, понимаешь, неуловимая.

– В смысле?

– Ну, на первый взгляд, тихая, спокойная, а потом вдруг начинает казаться, что способна она на многое. Что-то она такое обещает, от чего у мужика голова едет.

– И всюду страсти роковые, и от судеб защиты нет?

– Сам придумал?

– Пушкин. Заключительные строки поэмы «Цыганы».

– Класс! – одобрил Братко.

– А ты думал. Слушай, ты приведи-ка ее ко мне, сию, как выражаются французы, la femme fatale.

– А не опасаешься? – ухмыльнулся Братко.

– Чего? – не понял Северин.

– Что она того – произведет на тебя сильное впечатление? За бомбой не полезешь? – заулыбался Братко.

– На тебя же не произвела, – отмахнулся Северин.

– Так то я! А ты у нас впечатлительный. С женщинами у тебя всегда все очень запущено…

– Ладно, разговорился, – проворчал Северин. – Свободен.

Северин не стал говорить Братко, что он задумал нечто, что может лишить его лавров победителя в расследовании покушения в гаражном комплексе. А Толик Братко такие вещи, всякие там лавры и благодарности в приказе очень уважал. Нравилось ему быть победителем. И начальству напомнить про свои доблести он никогда не стеснялся.

Прирожденный оперативник, Братко действительно углядел в Нине Гладыш самое главное – неуловимость.

Это была не очень высокая, но стройная женщина со светлыми распадающимися волосами и непроглядно-темными за падающей на лоб челкой глазами. На первый взгляд ее лицо могло показаться просто правильным, но будто стертым, невыразительным. И вдруг буквально тут же, улыбнувшись чему-то своему, она превращалась в загадочно-прекрасную женщину, в глазах которой ясно угадывалась затаенная страстность. И мужчине невольно хотелось этой женщине понравиться. Ибо скользящая по губам усмешка обещала очень многое.

– Нина Владимировна, – сказал Северин, аккуратно подбирая слова, – у нас есть все основания считать, что взрыв, во время которого пострадал Кирилл Селиверствов, организовал ваш муж Николай Гладыш. Мы могли бы арестовать его хоть сегодня…

– Господи, и за что мне это все, – устало, с искренним непониманием произнесла женщина.

– Что именно?

Но она словно не услышала Северина и продолжила говорить о чем-то своем, видимо, давно наболевшем:

– Подруги крутят романы и – ничего. Все с рук сходит. Отвлеклась, побаловалась – и домой. А я как проклятая – каждый раз такая история закручивается, что хоть вой! Ведь и с ним, Николаем, так же было. Думала, так, интрижка, романчик, ни к чему не обязывает, а он впился в меня насмерть и пока от мужа не увел, не успокаивался…

Она покачала головой.

– И с Кириллом тоже сначала ничего серьезного не было – баловство одно, развлечение на скорую руку. А потом и он туда же – уходи от мужа и все. Куда уходи? У меня двое детей! Да и не хочу я с мужем разводиться. А Кирилл как с цепи сорвался! Сам развелся, мне ничего не сказав, планы стал на наше общее будущее строить… Я уже прятаться от него стала, на звонки не отвечала. Так он заявил, что сам встретится с Николаем и все ему объяснит по-мужски. Бред! Я уже просто не знала, что делать…

Было ясно, что она говорит совершенно искренне.

– Видимо, Бог наделил вас способностью вызывать в людях глубокие чувства, – мягко сказал Северин.

– Да? А меня он спросил – нужно мне это?

Северин не стал объяснять ей, что Господь не спрашивает чьего-либо разрешения. У него иные резоны.

– По-моему, вы сразу догадались, что взрыв устроил ваш муж, – сказал он.

– Догадывалась, – не стала отпираться Гладыш. – Догадывалась, но… старалась не думать.

– То есть вы с ним об этом не говорили?

– Нет, конечно.

– Ну и как вы с Гладышем живете после этого? Зная, что он искалечил Селиверстова?

Она непонимающе посмотрела на него.

– Нормально. Делаем вид, что ничего не случилось. Что ничего не было. Что мне – руки на себя накладывать. У меня дети.

Северин видел, что женщина действительно способна все забыть и жить так, словно ничего и не было. И уверена, что слепой обрубок, оставшийся от здорового красивого мужика, полного надежд и страсти, не имеет к ней никакого отношения…

Он вздохнул.

– Нина Владимировна, вам надо убедить мужа прийти к нам и во всем признаться. Иначе мы придем за ним сами.

Она посмотрела на него задумчиво, но ничего не сказала.

– Я достаточно много узнал о нем. Он приличный человек, но… Видимо, буквально ослеплен страстью, которую вы ему внушаете. У него чистое прошлое, прекрасная репутация, есть государственные награды… В случае явки с повинной все это будет учтено. Да и Селиверстов все-таки остался жив. Хороший адвокат способен многого добиться при таком раскладе. Срок может быть вполне терпимый. К тому же амнистии, условно-досрочное освобождение… И потом… Мне кажется, если вы его дождетесь, он вам все простит.

– Он уже простил, – грустно улыбнулась женщина.

Гладыш пришел на следующий день. Написал явку с повинной, из которой следовало, что он решил убрать Селиверстова вовсе не из ревности, а потому, что тот преследовал его жену своими гнусными домоганиями. И что его жена была только ни в чем не повинной жертвой, которую он должен был спасти от преследований… Сам он это придумал или ему подсказал хороший адвокат, Северин уточнять не стал. Срок Гладыш получил минимальный.

Из колонии, как случайно узнал Северин, Гладыш писал жене письма, полные любви и страсти. Чуть ли не каждый день. А как вела себя она в это время, Северин не интересовался. Хотя его не удивило бы ничего – ни известие, что она закрутила новый роман, ни рассказ, что она живет теперь только семьей и ждет мужа…

Удивило его другое – к искалеченному, полуслепому Кириллу Селиверстову вернулась жена и они опять живут вместе.

А Толику Братко, которому Северин своими действиями помешал героически взять опасного преступника, убедив того с помощью Нины Гладыш явиться с повинной, он клятвенно пообещал в следующий раз помочь проявить свою железную хватку и получить за это причитающуюся звездочку на погоны.

2001 г.

Глава IV

Донские дали

* * *

Пелена утреннего розового тумана укрывает прибрежные левады и заречные плавни. с крутояра кажется, что река наполнена не весенней мутной водой, а парным, пенным, дымящимся молоком. Масляно переливаются в нем солнечные блики, расплываются дробящимися кругами, когда пудовый сазанище выпрыгивает на поверхность, чтобы глотнуть настоянного на траве горького воздуха и снова уйти в темную глубину.

Не потерявший былой силы и стати костистый старик с седыми усами и гривой белых как снег волос улыбается, глядя, как играет рыбина…

На Дону, родине моих предков, как-то оказался я по делам служебным, которые сложились так, что ранним утром и поздним вечером, а еще и выходные дни, мог выбираться на рыбалку, где и встретил старого казака. За рыбной ловлей о многом мы тогда переговорили, многое ему вспомнилось.

И потом долго еще слышалась мне его такая непривычная, забористая речь, глухой, но сильный голос. К счастью, кое-что мне тогда удалось записать. Вот из тех наших разговоров и сложились эти рассказы и некоторые зарисовки. И нельзя было написать их иначе, чем языком того старого казачины.

Степные тюльпаны

* * *

– Деда, а чем конь отличается от лошади? – спросил вихрастый мальчуган, поспевая бегом за широким дедовским шагом.

– Брюхом! – ответил старик, направляясь к стоящей на горе конюшне. Перед конюшней, в загоне, с десяток заморенных лошадей тянулись к подошедшим мосластыми мордами, на которых светились скорбно понимающие глаза. Старик отвернулся от них и сердито спросил у корявого, заросшего щетиной мужика, от которого так разило перегаром, что, казалось, даже мошкара падала вокруг замертво:

– Чего животину заморили – ни в стремя, ни в беремя теперича ее?!

– В колхозе-то ни фуража, ни сена, в зиму-то лишь солома ржавая, – ответил тот, часто моргая мутными глазами.

– Брешешь, чудь белоглазая! – подал голос невесть откуда взявшийся коренастый старик в длинной вытертой кавалерийской шинели. И, обращаясь к деду, сообщил: – Пропили они с бригадиром да ветеринаром и фураж, и сено…

– Не пойман – не вор! – взвился корявый.

– Вор! – гневно крикнул в ответ старик и вновь повернулся к деду: – В казачье время за такое сверкали бы на майдане голыми сраками…

– Дык время ноне не ваше – не казачье, а наше – народное! Накось выкуси! – крикнул корявый и сунул впереди себя грязный волосатый кулак.

– Цыц, возгря кобылья! – гаркнул на него старик в шинели и для острастки замахнулся нагайкой. – Понавезли вас!..

Мужик на глазах потерял всю свою смелость и с явной поспешностью скрылся в темноте конюшни, а старик в длинной шинели стоял и внимательно всматривался в лицо деда.

– Никак Тихон Григорьевич? – наконец после длительного молчания недоверчиво спросил он.

– Здорово ночевали, э… Макар Матвеевич! – несколько ошеломленно ответил дед, протягивая ему руку. – Не гадал встренуться, паря. Думал, сгинул ты в колымских краях.

– Летом ослобонили по отсутствию состава преступления.

– Гляди-ка! А за то, что, почитай, вся жизнь псу под хвост, спрос с кого?

– Расказачивание… мол, перегиб и все такое. Сталин, мол, виноват – с него и спрос, – невесело усмехнувшись, ответил старый дедов знакомец.

– Да-а, лемехом прошлась по нам, казакам, Россия… – вздохнул дед.

– Чего там гутарить! Она для своих-то, русских, хуже мачехи, а уж для нас-то, казаков! За тридцать лет насмотрелся я… – неприязненно передернув плечами, сказал старик.

Старые знакомые сели на грубую, сколоченную из неровных подгнивших досок лавку перед конюшней, завернули самокрутки и продолжили свой невеселый стариковский разговор. Мальчонка пристроился рядом с дедом и жадно ловил каждое слово.

– А я, как сейчас помню, Тихон Григорьевич, тебя и батяню мово, Матвея Кузьмича, царство ему небесное, в погонах есаульских золотых, при всех «Егориях», – сказал старик в шинели и наклонился к деду ближе. – Сказывал один в ссылке, что это ты достал шашкой комиссара, который батяню твово в распыл пустил…

– Чего гутарить о том, что было? – проронил дед и, глядя куда-то в задонские дали, со вздохом добавил: – То все быльем-ковылем поросло, паря…

– И то верно! – согласился Макар Матвеевич и мягко сменил тему разговора. – А сыны твои где? Прохор, Андрей, погодок мой, Степа?.. По белу свету, чай, разлетелись?

– Разлетелись! – кивнул дед. – В сорок первом, в октябре месяце, когда германец к Москве вышел, под городом Яхромой сгуртовались казаки и по своей печали прорвали фронт и ушли гулять по немецким тылам. Добре погуляли! Аж до Гжатска, почитай, дошли… Как говорится, гостей напоили допьяна и сами на сырой земле спать улеглись. Не вернулись мои сыновья с того гульбища. Все не вернулись. И могилы их не найти, лишь память осталась.

– Бона што! – вырвалось у Макара Матвеевича, и, заглянув в лицо старика, он спросил с надеждой: – А поскребыш твой?.. Я ему еще в крестные отцы был записан.

Тихон Григорьевич прижал к плечу пацаненка, хмуро произнес:

– Гвардии майор Иван Тихонович Платов пал геройской смертью под корейским городом Пусаном семь лет назад. – Он кивнул на пацаненка. – Этот хлопец, стало быть, Платов Андрей Иванович. Мы с ним вдвоем казакуем, а мамка его, как Ивана не стало, по белу свету долю-неволю шукает…

– Эх, жизнь моя! – нараспев воскликнул Макар Матвеевич. – Лучше бы ты, Тихон Григорьевич, не завертал сюды!..

– Не можно было!.. – сказал тот и подтолкнул пацаненка. – Пора птенца на крыло ставить. Да смекаю, товарищи под корень вывели табуны наши платовские. А какие чистокровки-дончаки были!

– Помню, Тихон Григорьевич! В императорский конвой шли без выбраковки.

Дед оглядел ветхую конюшню, обложивший ее высокий бурьян и произнес с печалью в голосе:

– Н-да, все прахом пошло!..

Макар Матвеевич бросил на него взгляд и нерешительно молвил:

– Председательский жеребец по всем статьям вроде бы платовских кровей, тольки к нему не подступиться – не конь, а зверюга лютая.

– Кажи жеребца, Макар! – вскинулся дед. – Я нашу породу и по духу отличу.

Старик ушел в конюшню. Скоро из нее донеслось раскатистое ржание, и темно-гнедой дончак с соломенным, до земли, хвостом и роскошной гривой показался в воротах конюшни. Стремясь вырвать чомбур из рук Макара Матвеевича, конь взвился в свечку.

– Тихон Григорьевич, перехватывай – не сдержать мне его! – крикнул старик, что есть силы пытаясь удержать коня на месте.

Дед бросился к шарахнувшемуся от него жеребцу и схватил его под узду.

– О-о-о… Орленок какой! – сказал он, глядя на коня загоревшимися глазами. – Выжил, сокол ты мой ясный! Покажись, покажись, Орлуша! О-о-о… какой Орлик! Блазнится мне, что твои дед и прадед носили меня по войнам-раздорам… По японской, по германской и по проклятой Гражданской… Последний кусок хлеба и глоток воды мы с ними пополам делили, вместе горе мыкали!..

Орлик захрапел, раздувая ноздри, и в ярости стал рыть землю копытом.

– Не связывайся с ним, Тихон Григорьевич! – запричитал старик в шинели. – Зашибет, зверюга необъезженная!

Но дед словно и не слышал его. Он потрепал коня по крутой шее, перебрал узловатыми пальцами его густую гриву и начал разговаривать с ним на каком-то непонятном языке, древнем и певучем. Этот язык понимает любой степной конь. И, прислушиваясь к словам, Орлик склонил к седой голове старика свою гордую голову, выказывая полное смирение. И старик приник к его груди лицом и никак не мог надышаться конским запахом, который для природного казака слаще всех запахов на свете.

– Эхма! – воскликнул изумленный Макар Матвеевич. – Тольки встренулись, а друг к дружке!.. Выходит, кровь – она память имеет!.. Али приколдовал ты его чем? А?

– Чавой-то старый хрен со скотиной, как с бабой, в обнимку? – угрюмо спросил колченогий мужик, высунувшийся из дверей конюшни. Он, икая, затряс отечным лицом, будто отгоняя тяжкое похмелье, и сказал зло, с какой-то затаенной давнишней обидой: – Не-е, казаков пока всех под корень не сведешь, дурь из них не вышибешь! Скотине безрогой почтение, как прынцу какому!..

Макар Матвеевич обжег колченогого взглядом, и тот попятился в глубь конюшни, от греха подальше.

– Ты че, старый?! Че ты?.. – запинаясь, затараторил он и оттого стал выглядеть еще более убогим и никчемным.

– Сгинь с глаз, вша исподняя! Сгинь!!! – люто, выдохнул старик и ударом нагайки, как косой, срезал куст прошлогоднего бурьяна.

– Контра недорезанная! – злобно огрызнулся уже из темноты конюшни колченогий.

Старик зашел внутрь конюшни и через несколько секунд появился вновь, неся седло и сбрую, которые отдал Тихону Григорьевичу. Тот обрядил коня, а потом несколько раз провел Орлика под уздцы по кругу и только после этого позвал истомившегося пацаненка:

– Не передумал?

– Не можно никак, деда!..

– Добре! – усмехнулся Тихон Григорьевич и, взяв его за шкирку, как щенка, бросил в высокое казачье седло. Орлик от неожиданности прыгнул в сторону и вновь поднялся в свечку.

– Держись!!! – крикнул дед, отпуская узду.

Почувствовав свободу, Орлик легко перемахнул жердяной забор и по древнему шляху, мимо конюшни, пошел наметом в лазоревый степной простор.

Старик в шинели, с волнением наблюдающий за происходящим, схватил деда Тихона за плечо:

– Держится в седле малец! Едри его в корень, держится! По-нашему, по казачьи – боком!

– В добрый час! – ответил дед.

– А может, и впрямь, Тихон Григорьевич, козацькому роду нэма переводу, а?..

Дед усмехнулся в седые усы и, подняв руку, окрестил степной простор.

– Святой Георгий – казачий заступник, поручаю тебе моего внука! – торжественно произнес он. – Храни его на всех его земных путях-дорогах: от пули злой, от сабли острой, от зависти людской, от ненависти вражеской, от горестей душевных и хворостей телесных, а пуще всего храни его от мыслей и дел бесчестных. Аминь!

А пацаненок тем временем мчался вперед, туда, где небо встречалось с землей, где сиял клонящийся к закату золотой диск жаркого донского солнца. Степной коршун при приближении всадника нехотя взлетел с головы древней скифской бабы и стал описывать над шляхом круги. Пластался в бешеном намете Орлик. Настоянный на молодой полыни тугой ветер выбивал слезы из глаз пацаненка, раздирал его раскрытый в восторженном крике рот. Хлестала лицо соломенная грива коня. Уходил под копыта древний шлях. Плыли навстречу похожие на белопарусные фрегаты облака. Летело по обе стороны шляха ковыльное разнотравье. А в нем сияли, переливаясь, лазорики – кроваво-красные степные тюльпаны. Говорят, что вырастают они там, где когда-то пролилась горячая кровь казаков, павших в бою.

1987 г.

Волчий сглаз

* * *

Однажды по студеному ноябрьскому чернотропу разбойный ветер улан просквозил в степи старого казачину. В одночасье скрутила Тихона Григорьевича режущая поясничная боль. А тут как назло не вернулась к ночи на баз щедрая их кормилица – безрогая пятнистая корова Комолка. Пьяница пастух, из тамбовских переселенцев, что-то мыкал-икал, но объяснить толком пропажу коровы не мог.

– Эх-ма. сгинет добрая животина! – кряхтел ворочаясь на печи старик. – Зеленей объестся, либо таборное цыганье зараз нашу кормилицу обратает. Аль, неровен час, в степи бирючи приберут.

Не сказав ничего деду – единственному для него на всем белом свете близкому человеку, – бросился тогда восьмилетний внук его Андрюха к колхозному конюху Макару Матвеевичу. Размазывая по мордахе слезы, выпросил у него Орлика, с которым на ночных табунных выпасах дружбу водил, сиротским сухарем делился.

Той ветреной, промозглой ночью обскакал Андрюха верхом на Орлике всю окрестную озимь, прибрежные левады и овраги, но комолая корова как сквозь землю провалилась. Порой ему казалось, что она вон за тем бугром, вон ее силуэт у замета соломы маячит, а то блазнилось, будто порывистый низовой ветер доносит ее мычание из мелового лога, и он гнал Орлика к тому замету и к тому логу. Но все было напрасно.

А за полночь огляделся он по сторонам с вершины старого скифского кургана и, не увидев нигде огоньков человечьего жилья, понял, что заблудился в промозглой степной глухомани.

– Куда ж нам теперь – в страхе спросил он коня.

Орлик лишь виновато покосился лиловым глазом, в котором отражались луна и раздерганные, зловещие облака.

После долгих бесплодных блужданий по ночной степи бросил Андрюха повод на луку седла и залился горькими слезами. Не представлял он, как с дедом теперь выживать будут без комолой кормилицы. Работать в колхозе дед не мог, потому что шел ему уже девятый десяток, да и на колхозные трудодни-палочки как прокормиться?.. Надеяться на обычную для казаков заботу о стариках, вдовах и сиротах теперь не приходилось – почитай половину куреней в станице, взамен сгинувших на войне да сосланных в Сибирь казачьих семей, занимали ныне переселенцы с Рязанщины и Тамбовщины – от них особой помощи не жди! Колхозное начальство само в голодранцах ходит, а к коммунистам на поклон дед не пойдет… По сей день он для них – царский золотопогонник и контра белогвардейская. Давно бы они схарчили его, но из-за авторитета бывшего есаула Тихона Платова власти опасались бунта казачьего. А тут перед войной сам Сталин стал заигрывать с казаками, даже отдельные воинские части казачьи учредил. Пять сыновей есаула Платова призваны были в те части, и все пять головы свои буйные на войне геройски сложили. Последний сын, отец Андрюхи, пройдя всю Вторую Германскую от звонка до звонка, сложил голову на чужой, на корейской войне. Подумал пацаненок об отце, которого никогда не видел, и еще сильнее полились из его глаз слезы.

Между тем предоставленный самому себе конь вынес его к какому-то жнивью с длинными скирдами соломы, тревожно заржал и закрутился на месте. Из чернеющего за скирдами оврага порыв ветра донес хриплое коровье мычание. Привстав на стременах, вгляделся пацаненок в ту сторону – и захолонула душонка его от липкого страха: между скирдами пластались над жнивьем стремительные тени…

«Волки, – понял он. – Комолку обкладывают, бирючи проклятущие!»

– На помощь, выручай. Орлуша! – заорал Андрюха, направляя коня к оврагу.

Аргамак, словно забыв вековечный лошадиный страх перед серыми хищниками, без понуканий застелился в бешеном намете им наперерез.

Тем временем волчье семейство прижало в овраге безрогую корову к сплошной стене колючего терновника, и молодые волки в охотничьем азарте разбойными наскоками полосовали ее бока. Отец семейства – матерый подпалый волк, чтобы показать молодняку, как надо одним махом резать коровье горло, готовился к последнему, роковому прыжку. Услышав нарастающий конский топот, подпалый отступил от коровы и злобно оскалил клыки для схватки с человеком. Он уже спружинил сильное свое тело для прыжка, чтобы хлестнуть на лету клыками по сонной артерии на конской шее, но, увидев в седле ребенка, всего лишь па секунду замедлил с прыжком, однако ее хватило Орлику, чтобы на полном скаку крутануться и садануть задними копытами в волчий бок. Подпалый отлетел в терновник и захрипел, выталкивая из развороченной грудины пенистую кровь.

С рыком метнулась к шее Орлика мать-волчица, но конь взвился в свечку и с такой чудовищной силой всадил копыто в ее хребтину, что та враз хрустнула и переломилась, как сухостойная осина. Пацаненок, не удержавшись в седле, перелетел через голову коня и повис на кусте терновника рядом с хрипящим подпалым. Бросились было к легкой добыче два молодых волка, но и им пришлось отведать копыт разъяренного Орлика. Оставляя на колючках шерсть, молодые волки с тремя еще не заматеревшими прибылыми волчатами метнулись наверх. Там они, враз лишившиеся обоих родителей, сбились в полукруг и застыли на фоне раздерганных, подсвеченных луной облаков черными пнями-обрубками.

Поначалу в темноте Андрюха принял глаза подпалого волка за сизо-чёрные терновые плоды, но когда облака открыли луну и овраг озарился зыбким зеленым светом, он, помертвев от страха, будто завороженный, не мог отвести своих глаз от подернутых кровавой мутью глаз издыхающего зверя. Ему показалось вдруг, в этой мути заметались сполохами две церковные свечки, и подпалый, прежде чем испустить дух, хочет сказать ему своим мутным взглядом что-то очень важное, самое важное из того, что он, вожак стаи, постиг за всю свою волчью жизнь.

Пацаненку хотелось немедленно отвести глаза от проникающих в самую его душу волчьих глаз, но сил на это почему-то не было. Глаза волка гипнотизировали его и лишали воли к действию. Но вот из пасти подпалого вырвался тяжелый, предсмертный стон, и зверь, обнажив клыки, вывалил наружу окровавленный, подрагивающий язык. Полыхнув в последний раз ярким светом, угасли в его глазах мерцающие свечки, а зрачки, устремленные прямо в захолонувшую душу пацаненка, стали покрываться белесым налетом. Рванулся пацаненок, как чумной, от мертвых волчьих глаз и даже не почувствовал, как разодрал наискось левое надбровье об острый терновый шип.

Стараясь не смотреть в сторону мертвого подпалого, он один конец веревки, догадливо сунутой дедом Макаром в переметную суму, накинул на коровью шею, другой привязал к луке седла, но вскарабкаться потом на высоченного коня так и не смог. Ноги и руки от пережитого страха стали ватными, кружилась голова, к тому же из разодранного надбровья хлестана кровь, застилая темной пеленой глаза. Содрогаясь от жалости к самому себе, мальчик без сил опустился к конским копытам. Он знал, что если сейчас потеряет сознание, то молодые волки, сторожащие с овражьего угора каждое его движение, враз сведут с ним счеты за своих мертвых родителей.

– Боженька, спаси и помилуй меня грешного! Спаси и помилуй! Спаси и помилуй! – прижимаясь к нависающей конской голове, взмолился он, вспомнив слова, с которыми в трудную минуту обращалась к Богу умершая по весне его бабушка Фекла.

С верха оврага долетел протяжный вой – это молодые волки, задрав к лунному диску острые морды, завели по родителям поминальную волчью песню. От надсадного воя задрожала осиновым листом комолая корова и даже по захрапевшему Орлику волнами побежала знобкая дрожь.

И тут свершилось чудо… Уняв дрожь, Орлик ткнулся теплыми мягкими губами в шею Андрюхи и, встав перед ним на передние колени, наклонил к земле косматую гриву.

– С-с-спасибо!.. Ты услышал меня. Боженька! – всхлипывал пацаненок, перекатываясь с конской гривы в седло…

Овраг остался далеко позади, но протяжный, с тоскливыми переливами вой осиротевшей волчьей стаи колотился то совсем рядом, за спиной, то впереди, то звучал из темноты откуда-то сбоку.

По следу идут, бирючи проклятущие! Не отстанут, пока своего не добьются.

Перепуганную корову волчий вой подстегивал, как пастух кнутом, она бежала во всю коровью прыть и, если вой раздавался рядом, жалась к Орлику вздрагивающим боком и путалась у него под копытами.

Пацаненок время от времени собирался с силами и, привстав на стременах, в надежде увидеть огоньки жилья, до рези в глазах вглядывался в темень. Но вокруг простиралась лишь глухая степь, освещенная тусклым лунным светом. Скоро на лунный диск наползла рваная черная туча и стеной повалил мокрый снег. Косые полосы снежных зарядов в считаные секунды одели в белый саван степь, корову, лошадь и маленького всадника.

Чтобы не вылететь из седла от порывов ураганного ветра, пришлось Андрею завязать повод на луке седла и вцепиться двумя руками в конскую гриву, полностью вручив свою судьбу Орлику.

Почувствовав свободу, конь трепещущими ноздрями втянул в себя воздух и крутанулся на месте, вслушиваясь в завывания ветра. Потом, круто изменив направление движения, уверенно шагнул навстречу борею и постепенно перешел на размашистую рысь. Корова старалась не отставать от него.

Уткнувшийся в конскую гриву, закоченевший пацаненок хоть и не отдавал себе отчета в происходящем, но догадывался, что ему надо полностью довериться умному животному. И еще он понимал, что если сейчас заснет, то свалится с коня и неминуемо погибнет в этой ревущей ураганной ночи.

А под утро, когда силы совсем уже оставили его и поплыли перед глазами цветные круги с немигающими волчьими глазами. Орлик вдруг резко осадил на месте и призывно заржал. Из снежной круговерти донеслось еле слышимое ответное ржание. Ошалелым мычанием откликнулась на него корова и, оборвав веревку, бросилась в ту сторону. Скоро из занимающихся рассветных сумерек показались несколько всадников с дымными факелами в руках.

Позже пацаненок узнал, что это конюх Макар Матвеевич, встревоженный его долгим отсутствием, собрал молодых казаков на его поиски.

При виде всадников цветные круги перед глазами пацаненка закрутились с бешеной скоростью и вдруг рассыпались на множество волчьих глаз, полыхающих церковными свечками. В наступившем сразу же беспамятстве, похожем на падение в глубокий черный колодец, опять в упор смотрели на него собравшиеся из осколков желтые глаза издыхающего подпалого, и не было у него более сил уклониться от них.

Подскочившие казаки, растерев его снегом, влили в рот какую-то обжигающую, дурно пахнущую жидкость и завернули с головой в мохнатую горскую бурку.

– Гли-ка, у коровы шкура лоскутьями!.. С бирючами комолая встренулась… – слышались удивленные возгласы спасителей.

– Хвать брехать, с бирючами встренулась – не разошлась бы.

– Ли разошлась как-то!

– Казаки, выходит, платовский малец отбил безрогую у волков-то, а?!

– Выходит, отбил. Добрый казак из пацана получится!

– В платовскую, крепкую породу, в платовскую! – одобрительно заметил Макар Матвеевич и, словно очнувшись, ударил себя по коленям: – Чем я думал, старый пень, когда в ночь искать скотину мальца наладил. Бог дал, обошлось, а зарезали б волки его аль жеребца колхозного – опять бы шкандыбать старому Макару по гребаному колымскому этапу…

– Все путем теперича, Макар Матвеевич, не причитай дюже! – ощерился калмыцкой стати молодой казак.

– Дюже не дюже, казаче, а нагайка Тихона Григорьевича по моей дубленой шкуре, чую, зараз погуляет.

Так и вышло. Когда казаки внесли бредящего пацаненка к Тихону Григорьевичу в курень, тот выслушал Макара Матвеевича и наотмашь полоснул по его горбатой спине нагайкой.

– Эх, мать твою! – сквозь зубы выругался он. – Коммунячьи тюрьмы, видать, научили тебя, Макар, кровь людскую дешевше коровьей ставить?..

– Ох, научили! – ухмыльнулся в прокуренные усы конюх. – Шаг вправо, шаг влево, Тихон Григорьевич, и красная юшка сразу хлестала бы из лба и из всех остальных дырок… Итит в их партию мать! – люто скрипнул он гнилыми зубами.

Однако под застолье с самогоном, устроенное Тихоном Григорьевичем по случаю спасения внука, конфликт между стариками был полностью исчерпан.

В тот же день Макар Матвеевич привез на санях из тернового оврага двух матерых мертвых бирючей – подпалого с вываленным наружу языком и рыжую с проседью волчицу.

– Выдублю шкуры, Тихон Григорьевич, и кожушок тебе из них сроблю. – пообещал он. – Волчья шерсть страсть как от позвоночного скрыпу помогает.

– Не кличь беду на мой курень. Кондрат, увози бирючей с база! – решительно потребовал Тихон Григорьевич.

– Тю-ю, старый казачня, неужли волчачьей мести испужался! – удивился Макар Матвеевич. – Теперича без папки и мамки поярковые с прибылыми бирючатами зараз за Волгу или к калмыцким кочевьям подадутся…

– Плохо ты волчью породу знаешь, Макар! – строго оборвал его старый есаул и для острастки хлестанул нагайкой по сапогу. – Увози, не доводи меня до греха!.. Чем языком молоть, вези с конюшни на мой баз теплого конского навозу, а на ночь глядя накрой Орлика кошмой и гоняй ею до белой пены. Как кошма зараз конским потом пропитается, не мешкая вези ее сюда.

– Знамо дело, – закивал Макар Матвеевич. – Обложить навозом, опосля завернуть в кошму, конским потом пропитанную, – первое лекарство при лихоманке.

Всю неделю, пока внук не пришел в сознание, Тихон Григорьевич не отходил от его постели. Обкладывал его теплыми лошадиными «яблоками», два раза на дню заворачивал в пропитанную конским потом кошму, вливал сквозь стиснутые зубы горькие степные настои. А когда тот оклемался малость, старик потрогал красную полосу на его рассеченном надбровье и первым делом спросил:

– Ты это в беспамятстве про какие-то глаза все гуторил, внуче… А ну сказывай, как на духу, что там между тобой и бирючом стряслось?

– Когда бирюч умирал, он мне все в глаза смотрел, деду, – обкусав коросту на губах, ответил тот.

– А ты ему? – вскинулся дед.

– И я ему в глаза смотрел…

– От-то. беда на долю сиротскую – хуже полыни горькой! – затосковал сразу дед. – Отвести очи-то от бирюча надо было, да тебе ли, несмышленышу, ведать о том…

– О чем ты, деду?

– Истинную правду тебе скажу. Андрюха, а ты во все уши слушай, – перекрестился на передний угол Тихон Григорьевич. – В старину, когда, значит, на войну казаки шли, то походного атамана зараз себе выбирали. «Любо», стало быть, на майдане ему кричали. Опосля, если воля на то его атаманская была, молодые казаки затравливали в степу матерого бирюча. Пока тот бирюч кончался, атаман в глаза его неотрывно смотрел…

– Зачем?

– Стал быть, по древнему казачьему поверью, кончаясь, бирюч душу свою волчью передает тому, кто последний раз в его очи глянет.

– Брехня то деду!..

– Брехня не брехня, а тот атаман царю-батюшке победу на конце клинка подносил. Нахрапом в бою он брал, хитростью волчьей да коварством, а поперва всего, внуче, тем, что ни к своим братьям-казакам, ни к супротивнику-басурману пощады и жалости он не ведал. Война тому атаману, что мать родна делалась. Худо в том, внуче, что для жизни станишной, мирной он потом совсем пропащий был, хуже каторжанина. Потому по возврату с войны на том же самом майдане, стал быть, казаки зарубали таких атаманов, а потом в мешке в Дон-батюшку с круто-яри бросали.

– 3-з-зачем?.. – округлил глаза пацаненок.

– Чтоб они опосля одной войны на другую войну и всяческие безобразия народ станишный не баламутили, как зимовейские атаманы Стенька Разин да Емелька Пугачев, да еще атаман бахмутский Кондрашка Булавин.

– З-з-значит, когда я вырасту, у меня душа будет в-в-волчья?! Тогда мне зараз жить не мож-ж-жно, деду!

– Про душу волчью може то и впрямь брешут, – провел натруженными пальцами по его рассеченному надбровью дед и тихо добавил – Все ж наказ мой тебе таков: что в овраге промеж вас с бирючом сгоношилось, при станишниках языком не мели, а вот про то, что зараз я тебе тут гуторил, как в года войдешь, чаще вспоминай, внуче.

– 3-з-зачем?..

– Штоб никогда над твоей человечьей душой волчья душа верха взять не смогла, – вздохнул дед и, подойдя к переднему углу, стал истово молиться иконе святого Георгия.

– Святой Егорий, казачий заступник, спаси и сохрани внука моего, Андрюху, на путях-дорогах его земных… – доносился до потрясенного пацаненка его сбивчивый шепот. – Не дай ему одиноким волком-бирючом прожить средь людей… Не дай ему быть волком к детям своим и чужим и к жене, Богом ему данной… А коли выпадет на долю ему труд кровавый, ратный, не дай, святой Георгий, сердцу его озлобиться злобой волчьей к врагам его смертным и супротивникам.

А когда хворь окаянная отступила от казачины, достал Тихон Григорьевич из сундука свой потраченный молью есаульский мундир, перекрестившись на икону, взял Андрея и повез его в славный город Киев. Прибыв в Мать городов русских, первым делом направился он в Киево-Печерскую лавру, где в Ближних пещерах, припав к мощам Ильи Муромца, помолился за внука своего. Затем, немного поплутав по старым Печерским закоулкам, вышел старик через Наводницкие ворота к Суворовскому училищу, куда и определил учиться Андрюху военному делу настоящим образом.

1987 г.

Content

Александр Звягинцев
Кто-то из вас должен умереть! Непридуманные рассказы

Глава I Криминальное чтиво

Обыск со смертельным исходом

Коккель-моккель

Не ходите, девки, замуж

Колумб и ворожея

«Вот ведь оно как…»

Рецидивистка

Вольному воля

Во имя отца

Современная готика

Глава II Однажды в Лихоманске

Месть осеменителя

Прокурорские страдания

Адвокат берет свое

По заветам ученой сучки

Любовь на чердаке

Сельские удовольствия

Глава III Тихое следствие

Первое дело

Память мышц

«Кто-то из вас должен умереть!»

Менты-дуэлянты

Неуловимая

Глава IV Донские дали

Степные тюльпаны

Волчий сглаз