Исай Давыдов

Я вернусь через 1000 лет

Книга 3

Часть 1. Расшифрованный Нур-Нур

1. Коэмы с неведомой планеты

— Хочу, чтобы ты сразу понял, кого слушаешь сейчас и с кем, возможно, тебе придётся иметь дело в будущем, — так начинает Нур-Нур первую свою коэму. — Поэтому сначала — о моей родине. Ты должен знать, почему здесь оказался я и могут оказаться другие, такие же, как я.

…Он показывает мне свою страну, и я плавно лечу в прозрачном шаре над её городами, лесами, полями, озёрами, извилистыми реками, по линейке прочерченными каналами, изящно изогнутыми дорогами. Города здесь в основном двух типов: выросшие из древних крепостей и охватившие их концентрическими кругами жилых кварталов, которые живописно впитали в себя все неправильности земли, или современные, новые, расположенные чёткими прямоугольниками и ромбами, подмявшие под изначальную заданность все вольности отведённых им участков. Просторная, широко, вольготно размахнувшаяся по планете страна, равномерно насыщенная городами и живописными посёлочками, заводами и искусственными водохранилищами возле плотин, космодромами и первозданными заповедниками, охваченная морями, пропоротая в разных направлениях горными кряжами, кажется спокойной, мирной, вполне благополучной. Нигде на её просторах не стреляют, не видно изготовившихся к бою армий или толп протестующих людей.

— Понравилось? — спрашивает Нур-Нур. — Хороша моя земля?.. Хотя бы на первый взгляд… Я долго думал, что она лучше всех на свете. Про это мы с детства слушали песни и пели их сами. С этим я вырос. Этим гордился. Хотя какие-то сомнения возникали. Стоило поглубже копнуть историю — и возникали сомнения. Но они тревожили душу, и я гнал их прочь. Всё же что-то оставалось от них, врезалось в память, копилось одно к одному. Вот хоть такое…

Богато одетый большеглазый и темнокожий человек возлежит на роскошном диване. Возле него столик с яствами. А возле столика сидит босиком на полу скромно одетый белокожий и рыжий воин — в кольчуге, но без оружия. Они вполне мирно беседуют. А потом этот же рыжий, но уже с мечом, ведёт необозримое темнокожее войско на крепость, которую защищают белокожие и рыжеватые воины. Такие же, как предводитель темнокожего войска. И крепость падает, и захватчики терзают её, жгут, грабят, насилуют…

— Это один из героев нашей истории, — объясняет Нур-Нур. — Он предаёт города своего народа чужеземным захватчикам. Он отлично знает, где слабое место наших крепостей. А детям в школе рассказывают, что он всеми силами собирал единое государство из раздробленных владений и готовил будущее свержение сегодняшнего чужеземного владычества. Однако при жизни своей он практически укреплял его… Или вот ещё один подобный властитель…

Воины волокут красивую юную девушку, пинают ногами её старого седого отца, вталкивают её в повозку, привозят в роскошный дворец, ведут в спальные покои властителя. А потом под окнами этих же покоев, на глазах толпы, отрубают отцу девушки руки, ноги, голову. Полуодетый властитель спокойно смотрит на казнь из высокого окна богатого терема. Девушка бьётся в истерике на растерзанной постели.

— Это всего лишь один из бесчисленных эпизодов той страшной эпохи, — слышу я голос Нур-Нура. — Отцов и мужей красивых женщин травили ядом, отдавали на растерзание диким зверям, замуровывали живьём в крепостные стены. Невозможно показать все те ужасы, которые тогда подряд творились в столице моей страны. Позже погибали и сами красавицы, вырванные из своих семей. Яд был для них наиболее лёгким способом ухода из жизни. Их место во дворце занимали другие. Правителю позарез надо было собрать у себя всех известных красавиц… А в наших школах всё это выдавалось за борьбу с крамолой вассалов, которые якобы хотели разорвать страну на части.

Впрочем, изредка вассалы не выдерживали и поднимались против тирании. Целыми городами. Расправа была в таких случаях столь жестокой, что я не решаюсь показать тебе картины изуверских казней своих же граждан. Эти казни невозможно смотреть. Покажу лишь то, как расправлялся этот наш правитель с жёнами и детьми бунтовщиков. Расправлялся с женщинами и малолетками, которые сидели по домам и ни в каких восстаниях не участвовали.

…Я вижу, как воины с мечами и кинжалами на обрывистом берегу реки срывают с женщин одежды, связывают им назад руки с ногами, привязывают к талии младенцев и в таком виде, изогнутых колесом, сбрасывают с обрыва в воду. А по реке кружатся лодки, и другие воины баграми бьют по головам и топят тех, кому удалось выплыть.

Представляю, какой дикий нечеловеческий визг стоял тогда над рекой. Воспроизвести его Нур-Нуру, видимо, не удалось.

Ничего более жуткого, чем эта сцена, видеть мне в жизни не доводилось.

— Этого тирана, — слышу я голос Нур-Нура, — историки прозвали «Жестокий». И в школе нам внушали, что жестоким он был только с врагами нашего великого и прекрасного государства… А вот ещё один наш тиран…

Десять новеньких виселиц стоят в ряд на каменном возвышении. Десять молодых мужчин интеллигентного вида стоят возле виселиц. И примерно полсотни одинаково одетых воинов с кинжалами окружают это возвышение на земле. Толпы вокруг нет. Поодаль виднеются крепостные стены. Что-то вроде плаца внутри крепости. Последние минуты перед казнью. Кто-то громко читает какой-то текст. Потом другой голос заунывно тянет молитву. И вот уже приговорённые болтаются на перекладинах. Вдоль ряда виселиц медленно проходит высокий лысый человек с тяжёлым взглядом, в прямоугольном мундире, наглухо застёгнутом на все пуговицы.

— Этот наш государь, — комментирует голос Нур-Нура, — тоже боролся с крамолой — вешал цвет нации или десятилетиями мурыжил его на каторге, в рудниках. Казнили и отправляли на каторгу тех, кто хотел сделать власть выборной, а не наследственной, кто хотел ввести справедливые законы и поставить их выше человека. На виселицах — наши первые республиканцы. Век спустя они стали гордостью нации. Но, увы, ненадолго. И нам, малолеткам, снова представляли властителя-палача как борца за ясность и чистоту народного духа, как просветителя и успокоителя державы. Историческая наука наша всегда была, к сожалению, угодливой служанкой власти, сегодняшней политикой, обращённой в прошлое. И это шло веками. За всю долгую жизнь нашей страны её историю переписывали не раз — по указанию каждого нового правителя, который этим интересовался и хоть что-то в этом понимал. Впрочем, были и такие, которые не понимали в истории ничего и не способны были извлечь из неё для себя никаких уроков. Судьба не дала нам ни одного чистого от крови, по-настоящему дальновидного, справедливого и при этом ещё просвещённого руководителя. Ни один не обладал всеми этими качествами сразу! Не зря же один наш поэт ещё за век до моего рождения написал: «Для жизни быстротечной // Судьбою нам дана // Извечно и навечно // Несчастная страна». Как при этом выжил мой народ, я и сам не пойму. Но всё-таки он построил города, связал их дорогами, создал кошмарное оружие, способное уничтожить всю планету, и даже вышел в космос. Только зачем?.. Поначалу мы и сами этого не знали…

Я вижу старты космических кораблей. Сперва — такие же, как у нас, на Земле — стремительные, на ревущих огненных колоннах. Потом — бесшумные, плавные, на колеблющемся прозрачном мареве неведомых излучений. Они как бы пружинисто отталкивали корабль от планеты. Подчиняясь им, он медленно и строго вертикально уходил вверх и лишь на большой высоте включал двигатели. Это отталкивание, по-моему, исходило не из корабля, а от космодрома. Похоже, действовала антигравитация. И, значит, на родной планете Нур-Нура нашли более экономичный, чем на Земле, способ выведения на орбиту космических аппаратов. У нас антигравитация применялась лишь для небольших строительных эпизодов, сжигала уйму энергии и на космос почти не работала.

— Для нашей страны, — объясняет Нур-Нур, — космос долго был проблемой престижа. Утирали нос государству-сопернику, которое было не слабее нас, но жило получше. Потому что с самого его создания умные законодатели поставили там закон выше человека. И ни один правитель своею личной волей изменить там законы не мог: тотчас становился преступником. У нас же получивший власть сразу подминал под себя и законы, перечёркивал прежние, принимал новые — преступлением это не считалось. Потому и должного уважения к законам у народа не было. А значит, не могло быть и благополучия, которым славилась страна-соперник. Её народ быстро укоротил захватнические стремления своих правителей, остановил рост территории, все силы направил на создание удобной жизни. Моя же страна, отбив атаки внешних врагов, непременно присоединяла к себе великой кровью какие-то окрестности, подчиняла соседние народы. А спустя полвека или век тихо и виновато уходила с их земель. И чаще всего добром там нас уже не вспоминали. Хоть там и оставались построенные нами города, заводы, дороги. Всё это становилось не нашим. Страна как бы пульсировала, то разбухая за счёт соседей, то сокращаясь из-за внутренних распрей. И за этими её пульсациями, обычно кровавыми, с ужасом следила вся планета. Соседям моей страны никто не завидовал. Несмотря на то, что мой народ делал для них очень много доброго. Но добро это не ценили…

Возможно, развитие твоей планеты тоже пройдёт через долгую эпоху жизни отдельных государств. До единого всепланетного государства у нас пока не дошло. Не скоро дойдёт и у вас. Может, пригодятся вам наши печальные уроки?

…Шестой мой — искусственный! — палец начинает набухать болью. Точнее, не он сам, а соединение его искусственных нервов с моими живыми. Неохотно разжимаю я кулак, опускаю на столик инопланетную коэму, рассчитанную на шесть пальцев. Теперь резким движением можно откинуть зажим искусственного пальца, снять мыслеприёмник, залепить прокол на ребре ладони стрептимиоловым пластырем и подождать, пока заживёт. А потом снова — прокалывать кожу, прилаживать искусственный палец, натягивать мыслеприёмник на голову и смотреть да слушать воспоминания Нур-Нура. Может, и доберусь когда-нибудь до их конца. Пять коэм передо мною! На сколько рассчитана каждая — понятия не имею. Пока что меня хватило на десять минут.

Путь к чтению был извилистым. И начался он совместной охотой трёх племён на стадо ломов, которую затеял Фор, отец Тили, новый вождь племени ту-пу. Два стада ломов спустились с севера в леса племени, и Фор пришёл к купам с предложением охотиться вместе. А купы, понятно, позвали айкупов. Последнюю точку в охоте довелось поставить мне — уложил выстрелом в глаз крупного самца, загнанного в ловушку. Тор говорил, что ловушку вырыли очень давно и рыли очень долго — купы вместе с ту-пу. Ещё при прежнем вожде «пещерных крыс»… Именно в ловушке ломы всегда становились чрезвычайно опасными. Понимали, что выхода нет, что смерть близка. Ни одна такая охота не обходилась прежде без жертв. Добить копьями громадного толстокожего мохнатого зверя куда трудней, чем загнать его в глубокую яму с кольями на дне. Но моему крупнокалиберному карабину хватило одного выстрела. Никто не погиб. Никто даже не был ранен.

Собственно, лома можно было подстрелить и раньше, хоть в полёте на ранце. Но ведь тогда племена не получили бы удовольствия от охоты…

В горячке дня и познакомился я с Ларом, молодым вождём айкупов, и заговорил с ним безо всяких мыслеприёмников. Не до них было! И оказалось, что мы прилично понимаем друг друга. А чего не понимаем — договариваем жестами. Пришла, наконец, долгожданная пора!

Лар пригласил в своё племя. Дальше откладывать визит было невозможно. Полетели мы туда на вертолёте вместе с Лу-у, привезли два контейнера подарков — всем возрастам и на любые вкусы. Может, когда-нибудь айкупы будут вспоминать этот визит так же, как купы до сих пор вспоминают визит Ната Ренцела и Неи Нгуен. Мы постарались для всех быть хорошими…

Весь второй день этой поездки провёл я с колдуном племени. Звали его Чат, лет ему было много — он сам не знал, сколько! — но двигался он легко и сам предложил отвести меня к могиле Нур-Нура. А по пути наставлял — как старший колдун младшего:

— Если хочешь, чтобы люди тебя слушались — сначала приучи их просто тебя слушать. Рассказывай что-нибудь полезное. Потом начнут слушаться. И гляди в их глаза. Темноглазые слушаются раньше. Светлоглазые — позже. Могут и совсем не послушаться. Но в опасности светлоглазые не побегут от тебя в разные стороны, а прикроют и защитят.

Чат был сероглазым и совершенно седым. Как я… Может, поэтому мы с ним сразу почувствовали взаимное доверие?

Могила Нур-Нура оказалась всего в трёх с половиною километрах южнее селения айкупов. На тяжёлой неотёсанной глыбе красноватого гранита была выровнена — видимо, чем-то вроде пескоструйки! — небольшая площадочка, и по ней шли выбитые буквы, какие-то до удивления простые и с детства знакомые.

Не нужно было долго чесать затылок, чтобы вспомнить: почти такие же знаки видел я на корректурах отцовских книг. Отец всегда требовал корректуры и неторопливо читал их — вылавливал ошибки. Особенно боялся он ошибок в цифрах и формулах. Ибо одна такая ошибочка порой меняла суть дела — состав пластмассы. Это всё-таки химия!

Такими же угловатыми значками ошибка помечалась в тексте, выносилась на широкие поля, и рядом ставилась правильная цифра, буква, формула.

Но в корректурах значки не имели смысла, не обозначали звук, не были ни буквами, ни иероглифами. Они оставались всего лишь обозначением места ошибки и с лёгкостью заменяли друг друга. Отец называл их корректурными знаками.

Здесь же, на гранитной глыбе, они явно были буквами. Может, даже словами.

Я сфотографировал эту надпись, передал в Город по факсу и через неделю получил расшифровку: «Когда вы сможете прочесть это — сдвиньте камень».

Оказалось, что буквы на гранитной глыбе очень близки к знакам самого простого на Земле алфавита, о существовании которого я и не подозревал. Ещё в средние века корейский учёный Со Чжон предложил его для замены сложных и трудных иероглифов китайского типа. Но даже несмотря на то, что Со Чжон был придворным, алфавит не сразу прижился. Хотя простота и доступность его была удивительна!

Большего лингвисты сказать не могли. В досье звездолётов корейская история начиналась лишь с середины двадцатого века, с восстановления независимости после японского владычества. И среди астронавтов всех трёх кораблей не отыскалось ни одного корейца. Спросить было не у кого. Как уж так на Земле прошляпили?..

Поэтому я мог только гадать: откуда взялась такая невероятная близость алфавитов из разных планетных систем? Был Со Чжон чужим астронавтом или их потомком? Посещали или нет средневековую Корею «летающие тарелки»? Наконец, как проник средневековый алфавит Со Чжона с Дальнего Востока в книгопечатание европейского Запада и обернулся там корректурными знаками?

Ответов на эти вопросы не было. Но одно стало мне ясно: «коренному» наследнику местных императоров, с детства грамотному, не было острой нужды вводить простенький буквенный алфавит вместо сложных смысловых иероглифов. Это было сделано ради женщины-императора и сработало на всеобщую народную грамотность. Но откуда появился такой учёный в средние века в глухом азиатском углу? Не космонавтом ли он был?

Так на далёкой планете вырисовывается вдруг любопытнейшая загадка земной истории. И нет шансов разгадать её. Может, на следующих кораблях прилетит кто-нибудь из Кореи?

…Могильную глыбу сдвигали мы вместе с Бруно и Натом О'Лири — на всякий случай в скафандрах. Сдвигали переносными квантовыми антигравитаторами, которые сжигали много энергии. Два контейнера с почти опустошёнными батареями оставили мы возле этой могилы. Под глыбой оказался небольшой склеп, выложенный мелкими необработанными щитами песчаника. Каждая весила примерно столько, сколько три-четыре стандартных кирпича. Подмытый обрыв из точно такого же мелкого песчаника нашёл я позже над ближним ручьём.

В нише склепа лежали рядком пять чёрных коробочек из пластмассы, отчётливо прошитой блестящими металлическими нитями. И рядом пластинка из такой же пластмассы, с процарапанными на ней теми же простенькими буквами, что и на глыбе. Лингвисты прочитали её в тот же день, что и получили по факсу: «Не ищите нас — не найдёте. Нур-Нур».

Дальше вход был замурован глиной. Мы вскрыли его и обнаружили полусгнивший гроб из толстого горбыля, грубо срубленный «в лапу», без гвоздей, и стянутый лианами. Всё это мы обернули плёнкой, плотно запечатали края и погрузили в вертолёт, который пришёл с Материка. Потом обезвредили ультрафиолетом скафандры, я сбросил свой и прыгнул в вертолёт. Мой скафандр Бруно и Нат запечатали точно так же, как и гроб Нур-Нура, и тоже увезли на Материк, И сами улетели в скафандрах.

А через сутки мы узнали, что предосторожности были излишними. Микробиологи не нашли ни на скафандрах, ни в гробу никаких неизвестных дотоле микробов. Видно, слишком долго жил Нур-Нур на этой планете. Если и были на нём неведомые микробы, то отсеялись задолго до смерти.

Заодно Бруно сообщил:

— Похоже, Нур-Нур оставил что-то вроде твоих коэм. Тут уж по твоей части. Прилетай — разберёшься.

— Привезу Лу-у, — сообщил я. — По-моему, пора учить её на птичницу. Психологическая подготовка проведена.

— У Совета нет возражений! — Бруно хмыкнул. — Хоть на кого учи!

Я вызвал маму, объяснил ситуацию и спросил, где нам лучше остановиться, чтобы никого не стеснить и не обидеть. Всё-таки Лу-у — гостья не совсем обычная. Элементарным вещам её надо учить… Есть небольшая гостиница для жителей Нефти… Да и на корабле моя каюта — всегда моя.

— Мы с Мишей обидимся, — ответила мама, — если вы остановитесь не у нас. Мало ты нас обижал? Ещё хочешь?

И вот мы летим с Лу-у над морем, которое она видит впервые, и я объясняю ей, что такое море, и делюсь давними своими наивными мечтами: сделать купов морским народом.

Лу-у слушает напряжённо, но, кажется мне, не очень внимательно. Она боится — и большой высоты, и необычной скорости, какой не ощущала в вертолёте прежде, и бесконечной зеленоватой воды внизу, и предстоящей встречи с неведомой жизнью сынов неба.

Всё, что было в её силах, Лу-у сделала: помылась в реке с мылом, надела голубоватое бельё и шёлковый сарафан, подаренные Неяку, надела спортивные тапочки, в которых почти хромала, накинула на плечи расстёгнутую мою тёплую рубашку. На большой высоте прохладненько, если лететь долго. Да и в Городе будет не жарко…

Перед посадкой в вертолёт я гладко причесал жёсткие волосы жены и стянул на затылке лентой. Вероятно, в Городе ей сделают другую причёску. А я в таком деле на большее не способен… И ещё надел я на шею Лу-у нитку строгих чёрных бус. И шея стала от этого чуть-чуть светлей.

Но, может, Лу-у кажется, что сделано не все необходимое? Может, это и отвлекает её мысли от моей болтовни?

Когда мы прошли Заводской район, я вызвал маму, как она просила. И на крыше Города она нас встретила.

— Какая Лу-у красивая! — сказала мама и обняла её.

Лу-у была в мыслеприёмнике, всё поняла и ответила достойно:

— Я не знала, что ты такая молодая.

Мы дали Лу-у возможность оглядеть с высоты окрестности, обняли её с двух сторон и повели к лифту. А в лифте она испугалась и громко спросила:

— Мы падаем?

Пришлось снова обнять её. Она успокоилась.

…Коэмы Нур-Нура были рассчитаны на шесть пальцев. И сам Нур-Нур оказался шестипалый — по шести пальцев на руках и ногах. Причём, на руке шестой палец рос оттуда, где у нас ребро ладони. В таких руках любое орудие должно было держаться, как говорят, мёртвой хваткой. Не вышибешь из таких рук ни нож, ни топор. Но как прочитать рассчитанную на такую руку коэму, я сообразил не сразу.

Поразило меня уже то, что принцип записи образных биотоков, который придумал я на Земле, оказался универсальным, и был открыт также на неведомой планете Нур-Нура. А в том, что для Риты он инопланетянин, теперь сомнений не возникало.

Коэмы были пронумерованы палочками — от первой до пятой. Но пока этим и ограничивался доступ к их содержанию. Читать их с пятью пальцами оказалось невозможно: всё путалось, любая понятная информация погружалась в хаос.

Я вызвал киберлабораторию, которую когда-то создавал в Заводском районе, и спросил:

— Ребята! Можете вы сочинить мне чувствующий шестой палец? На ребро ладони. Для чтения инопланетных коэм.

— Можем, — ответил Грицько Доленко. — Но тебе будет больно. Он ведь должен выйти на нервы. И этим ребром ты долго не сможешь обо что-то ударить.

— Плевать! — согласился я и махнул рукой. Вполне по-русски. Мы с Грицем всё время сбивались на русский, который он знал не хуже украинского. — Плевать! Пусть будет больно. Лишь бы прочитать!

Лу-у сидела сбоку от меня, слушала разговор внимательно и неожиданно повторила:

— Плевать!.. Теперь я поняла.

И махнула рукой.

Видно, вспомнила давнюю мою телебеседу с Аней Бахрам. Тогда я никак не мог объяснить значение слова «плевать». Никакие синонимы до Лу-у не доходили.

А тут вот вдруг… Прорезалось!

В этот день мы улетели на ферму. И, пока Лу-у знакомилась с работой птичницы, а я, по старой памяти, ремонтировал киберустройства, в лаборатории сделали мне съёмный чувствующий шестой палец. С первой же пробы он погнал в мой мозг вполне связный зрительный ряд и вполне отчётливый текст на чужом — плавном и певучем! — языке. Правда, больше чем на десять минут меня не хватало. Набухала боль в ладони, и приходилось останавливаться. Минимум на сутки.

На следующий день я решил попробовать сочетание коэмы с мыслеприёмником. Принцип тут и там один — расшифровка биотоков. Только в коэме — со зрительным рядом и без перевода. А в мыслеприёмнике — с переводом, но без зрительного ряда.

Сочетание себя оправдало. Благодаря мыслеприёмнику, чужой язык коэмы как бы ушёл в глуховатую тень, стал еле слышен. Коэма заговорила на «глобе» отчётливым, чуть хрипловатым голосом Нур-Нура, никогда этого языка не знавшего.

Так началась расшифровка.

2. Знакомство сидя на полу

…— И всё же это была моя родина, — продолжает Нур-Нур. — И я любил её, как любят свою мать — пусть непутёвую, не шибко умную, несчастную от нехватки ума. Родину, как и мать, не выбирают.

Страна-соперница была умнее моей. Я видел её дважды. А сейчас посмотри и ты…

И вновь прозрачный шар бесшумно плывёт над городами, дорогами, лесами и озёрами. Города здесь росли не из крепостей, а из рынков. Рынки превратились со временем в просторные супермаркеты и громадные склады при них. И это стало центром большинства городов.

В этих городах больше небоскрёбов, они выше и светлей, чем в тех, что видел я вчера. Дороги здесь шире, ровнее и чище, обычно — многолентные, берега озёр почти сплошь застроены утопающими в зелени особняками, окантованы живописными набережными и чётко спланированными парками. Небольшие посёлочки сияют яркими свежими красками, а не дышат пыльным серым запустением. Берега морей застроены так же плотно, как и берега озёр. А вчера я видел очень редкую застройку морских берегов. Большинство их было пустынно… Чистая умытая свежепокрашенная страна плывёт под моими ногами — более богатая и благополучная, чем родина Нур-Нура.

— Ты, наверное, подумал о богатстве? — слышу я чуть хрипловатый басовитый голос Нур-Нура. — Ты прав. Она неизмеримо богаче моей. Прежде всего потому, что умеет лучше работать. И не проматывать заработанное. И ещё потому, что всё украденное у нас целый век тащили сюда. Как, впрочем, и из других стран… Тут с наворованным спокойнее. Оно тут целее… И сотни тысяч лучших наших работников тоже бежали сюда всего за один век. А отсюда к нам бежали лишь единицы неудачников. Этим, по сути, всё и сказано. Где хорошо — оттуда тысячами не бегут.

…Длинный худой рыжеватый парень, чуть прищурившись, смотрит на меня. Он в спортивном костюме и стоит в ряду таких же худощавых юношей. Вот они срываются со старта и бегут по эллипсу, прыгают через препятствия, переплывают реку, на верёвках спускаются с отвесных скал, занимаются боксом. Обычная спортивная тренировка. Почти как у нас в «Малахите».

— Когда я пошёл в звездолётчики, — рассказывает Нур-Нур, — страна моя начинала рассыпаться. Отваливались дальние окраины, уходили из них войска, и новые правители крохотных окраинных государств смешно, как нам казалось, потрясали маленькими кулачками. Мы ещё не знали тогда, что за спинами новых правителей новых государств вырастет вскоре вся мощь страны-соперницы, что она станет, как говорится, гарантом их свободы. Свободы от нас…

Мы радостно шли в космос, создавали базы на соседних мёртвых планетах, посылали автоматические зонды к ближним звёздам, обнаружили радиомаяк другой цивилизации. И нам казалось, что наша сфера влияния растёт безгранично. А тем временем страна разрушалась изнутри, останавливались заводы, люди беднели, зверели, угрожающе сокращалась продолжительность жизни, и озлобленность стала просачиваться даже в ряды звездолётчиков. О чём раньше и подумать никто не мог.

Не сразу мы поняли, что традиционная умственная ограниченность давних наших правителей сменилась явным предательством правителей современных. Они всё более откровенно уничтожали собственный народ и собственную страну, превращая её из страны-соперницы в страну-вассала. Это происходило настолько бессмысленно, чудовищно и вроде бы бесцельно, что никак не укладывалось в голове. Но — происходило!

…Снова плывёт прозрачный шар над родиной Нур-Нура, но уже пониже, помедленней и останавливается над затихшими цехами с выбитыми стёклами, над фермами для скота, с которых содраны крыши, над опустевшими посёлками и залитыми водой рудничными карьерами, в которые спиралью уходят шоссейные дороги и заржавевшие рельсы.

Только зелень буйно торжествует в обезлюдевших местах: зарастают дороги и некогда возделанные поля, кроны деревьев прикрывают разгромленные цехи и фермы, кустарники обживают спортивные площадки и стадионы. Чуть приподнимется шар — и торжествующая зелень скрывает следы разрухи. Чуть опустится — они снова видны.

— Как неизлечимая болезнь, расползалась разруха по телу страны. — Хрипловатый бас Нур-Нура почти шепчет. — Ну, кому это может быть выгодно? — спрашивал я себя. — Кому?.. Ответ был однозначен, вариантов не возникало. И страну-соперницу я закрыл для своей души. Вначале перестал ею восхищаться, потом начал тихо ненавидеть. Да, целый ряд её правителей оказался дальновиднее ряда наших. Да, её сдержанная сила пересилила нашу разухабистую, презрительно не вступая с нею в открытый бой. Да, её звездолётчики быстро воспользовались нашими открытиями и нашими космическими базами, чтобы проникнуть в космос дальше нас… Звездолётчиков за это я уважал. Их бесстрашию и мастерству можно было поучиться. Но страну их не любил всё сильнее. Учиться у неё уже не хотелось. Никогда не считал я возможным строить собственное благополучие на чужом несчастье. Да и не обязан я любить чужую страну! Правители её заботятся вовсе не обо мне, и не о таких, как я. Но, к сожалению, и мои правители обо мне тоже не заботятся…

Прощальный взгляд бросает автор коэмы на страну-соперницу. Умытые пейзажи удаляются холодно и равнодушно. Их не жаль. Они затягиваются облаками, исчезают, и я понимаю, что больше их не увижу.

— Зачем я рассказываю всё это? — вдруг спрашивает Нур-Нур. — Затем, чтобы ты понял то, что произойдёт дальше. И особенно — на твоей планете.

Коэма вдруг переносит меня в космос. Автоматический зонд спокойно плывёт вокруг жёлтой звезды и неожиданно попадает в стремительно поднявшийся из её недр гигантский огненный протуберанец. Как будто огненный язык фантастического дракона слизнул букашку.

Нур-Нур, разумеется, не мог своими глазами увидеть такого. Лишь другой автоматический зонд, гуляющий на орбите подальше, мог записать на плёнку эту ужасную катастрофу. А Нур-Нур мог только запомнить этот фильм.

— К тому времени, — продолжает звездолётчик, — подоспело угрожающее астрономическое открытие. Серия не предсказанных чудовищных взрывов на нашей звезде обнаружила, что горение водорода в её недрах пошло ускоренно, катастрофично, что срок её оставшейся жизни рассчитан неправильно, что водород в ней такими темпами выгорит намного раньше, чем предполагали астрофизики. А после этого начнёт гореть гелий. Ошибочка выходила почти в два миллиарда лет. И, значит, куда раньше, чем предполагалось, жёлтая наша звезда вспухнет красным гигантом и поглотит ближние планеты. В том числе — нашу. Короче, нам пора было присматривать новый дом для всего населения. И вместо автоматических зондов на поиски приемлемых планет возле более молодых жёлтых звёзд отчаянно рванулись люди. С третьей экспедицией ушёл и я. Мы исследовали здешнюю звезду, которую командир корабля без колебаний душевных назвал своим именем — Капи, — и твою прекрасную планету, которую назвали именем жены командира — Кара. Понятно, ты называешь свою планету и свою звезду иначе. Но на картах тех, кто может прилететь сюда после меня, будут, вероятно, стоять такие имена. Если, конечно, наша третья экспедиция вернётся домой… Судьба её мне неизвестна. А звезда твоя оказалась намного моложе моей. И поэтому прилететь сюда могут. Если не найдут ничего лучшего.

…Шестой палец ныл уже нестерпимо, и я радостно содрал его с ребра ладони, опустив на стол коэму, а за нею — мыслеприёмник. Теперь было ясно, почему Нур-Нур мог остаться на этой планете. Он потерял родину в душе своей. Он уже не верил в её светлые перспективы. И не мог обратиться к стране-сопернице. Она тоже не вызывала у него добрых чувств. В таких обстоятельствах достаточно любого толчка извне. Может, им стала та необъяснимая для нас атомная бомбардировка, которая уничтожила почти всё племя ра?

Что ж, посмотрим и послушаем дальше, узнаем. Похоже, Нур-Нур вполне откровенен и нигде не темнит. Да и зачем ему?.. В предсмертной-то исповеди… А пока становится совершенно очевидно, что главная проблема Земли — это не только проблема Земли. В разных районах Галактики стареют жёлтые звёзды второго поколения, родившиеся одновременно или почти одновременно с нашим Солнцем. И вызревшие возле них технологические цивилизации начинают искать новое пристанище. Раньше на миллиард лет, позже на миллиард лет, но они выходят в космос на поиски таких планет, как Рита. И с этими цивилизациями нам придётся общаться.

Однако это потом. А сейчас, как говорит в подобных случаях Розита, мне надлежит позаботиться о загрузке в вертолёт маленькой сборной птицефермы. Пока — без инкубатора, на естественном высиживании цыплят. Потом повезу их с Центрального материка готовенькими. Ибо электроэнергию для инкубатора на Западном материке брать пока неоткуда. А вот недостатка в птичницах, похоже, не будет. Женщины племени купов загружены не чрезмерно. И, надеюсь, Лу-у сумеет организовать их и обучить. Теперь она самый крупный птицевод на Западном материке. Таких знаний, как у неё, там больше нет ни у кого!

Пока училась Лу-у на птицеферме, кто-то сказал ей, что видел по телевидению беседу её отца с нашим Тушиным. И что отец её всем очень понравился: солидный, спокойный, рассудительный… Конечно, Лу-у это было приятно услышать. Но саму беседу она не видела. Хотя, разумеется, знала про неё: Тор рассказывал… И вчера за ужином Лу-у громко пожалела, что никогда не увидит эту беседу.

— Почему «никогда»? — простодушно удивилась мама. — Есть запись. Прогоним…

И вот сегодня прогнал я на «видике» для Лу-у эту давнюю запись.

С появлением Тушина на телеэкране Лу-у словно окаменела. Зрачки её расширились, рот полуоткрылся, ладони застыли на коленях. Не шелохнувшись, просидела она до конца записи, и на лбу у неё выступили капли пота. А когда экран погас, как-то заторможенно Лу-у спросила:

— Значит, ты сын вождя?

Сопоставила Миха на экране и Мишу дома…

Я стал объяснять ей, что родной мой отец погиб очень давно и очень далеко отсюда. А Мих — просто хороший человек и второй муж моей мамы. Есть у нас такое слово — «отчим»…

— Плевать! — вдруг решительно заявила Лу-у и махнула рукой. — Плевать! — повторила она уверенным тоном, — Ты сын вождя. А я дочь вождя.

Она вскочила с кресла, закружилась по комнате в каком-то невероятном немыслимом танце и всё повторяла:

— Плевать! Ты сын вожди, я дочь вождя! Плевать! Ты сын вождя…

Тихо вошла в квартиру мама, за нею — Розита, и обе молча остановились в дверях. Не замечая их, Лу-у всё кружилась и повторяла:

— Плевать! Ты сын вождя, я дочь вождя! Плевать!

— Она прелесть! — тихо произнесла Розита. — Возможно, Сандро, ты недооцениваешь то сокровище, которое случайно попало тебе в руки.

Слово «случайно» Розита подчеркнула.

Лу-у остановилась, подняла глаза, увидела Розиту, и лицо её резко изменилось. Опять расширились зрачки от немого изумления, полуоткрылся рот. Она узнала ту женщину, которую дважды видела в селении на телеэкране. Женщину, которая плясала и пела и песня которой вызвала тогда у Лу-у слёзы и запомнилась навсегда. Та женщина, наверное, казалась ей богиней или почти богиней. И, как перед богиней, Лу-у опустилась на колени перед Розитой и глядела на неё снизу вверх так же молитвенно, как на незатейливое украшенное ленточками и звериными хвостами деревянное божество в лесу возле селения купов.

Розита всё поняла. Она всё и всегда понимала мгновенно и точно. Она присела на корточки, погладила Лу-у по волосам, поцеловала в лоб и, ткнув себя пальцем в грудь, назвала своё имя. Лу-у тоже ткнула себя пальцем в грудь и назвала своё имя. Так, сидя на полу, они и познакомились.

3. По пути к космическому «Феномену»

— Теперь придётся кое-что объяснить тебе, — продолжает Нур-Нур. — Я не представляю уровень твоих астрономических знаний. Но, если ты смог прочитать мою запись до этих слов, ты должен хотя бы минимально знать, что такое звёзды, планеты, планетные системы и созвездия на небе. Общий уровень астрономических знаний обычно опережает понимание такой тонкой техники, какая сейчас у тебя в руках. Поэтому объяснять элементарные астрономические понятия я не стану. Начну сразу с того, что имеет значение для нашего разговора — со звёздных скоплений. Просто покажу тебе их. Вот сейчас перед твоими глазами сияет шаровое скопление звёзд. Оно примерно имеет вид шара, и звёзд в нём может быть до миллиона. Вместе они удерживаются взаимным тяготением. Шаровые скопления — самые старые группы звёзд в нашей громадной звёздной системе. Их мало — нам известны полторы сотни. А общее их количество, вероятно, около пятисот. Остальные скрыты облаками газа и заслонены ярким центром всей звёздной системы. Поэтому точное число шаровых скоплений неизвестно.

А сейчас ты видишь рассеянное звёздное скопление. Оно обычно не имеет определённой формы. Это как бы размытое звёздное облако. В нём может находиться от сотни до десяти тысяч звёзд. Эти скопления в десять-пятнадцать раз моложе шаровых, и их в сотни раз больше. Специалисты считают — до двадцати тысяч на всю нашу звёздную систему. Хотя пока нашли и обозначили раз в десять меньше. Остальные рассеянные скопления также скрыты облаками газа и заслонены центром звёздной системы.

Типичный возраст шарового скопления — около десяти миллиардов лет. Средний возраст рассеянного скопления — один миллиард лет. Понятно, среди них есть более молодые и более старые.

Наши астрономы, а за ними и писатели-фантасты долго считали, что самые древние, самые развитые цивилизации надо искать в самых древних звёздных образованиях — в шаровых скоплениях. Особенно надеялись на центры, которые трудно изучать. Потому что изображения дрожат в плотной планетной атмосфере. Пытались ловить оттуда радиосигналы. Даже посылали в шаровые скопления автоматические зонды. Ни один из них, понятно, не вернулся и никаких сигналов нам не передал.

Развитие спектрального анализа поначалу уверило нас, что надежды были пустыми. Весь этот переливающийся огнями шар, который ты сейчас видишь, всё гигантское шаровое скопление звёзд состоит чаще всего лишь из двух самых лёгких элементов — водорода и гелия. Из них состояла первичная Вселенная, они и сгустились в первые звёзды, которые собрались в шаровые скопления. Никакая жизнь в подобной среде невозможна. Для жизни требуются сотни различных элементов. Все они тяжелее водорода и гелия и создаются в ядерных топках первого поколения звёзд. Отжив свой срок, эти первые звёзды взрываются и разбрасывают тяжёлые элементы по Вселенной облаками газа. Облака постепенно сгущаются и образуют новые звёзды, уже с тяжёлыми элементами. Их называют звёздами второго поколения. И возле них, на планетах, жизнь уже возможна. Такова наша звезда Зера. И такова ваша, которую мы назвали Капи. Но в шаровых скоплениях первые спектральные анализы таких звёзд не обнаружили.

Однако когда нам удалось вывести телескопы за пределы атмосферы, на околопланетные орбиты, такие звёзды в шаровых скоплениях отыскались. Хотя и немного, и не в центре, а на окраинах.

Ещё позже наши дальние зонды засекли мощный радиомаяк, который утверждал, что его «хозяин» находится как раз в шаровом скоплении. Он называл его «рой звёзд». Это был единственный конкретный адрес другой развитой цивилизации, который удалось получить всей нашей космонавтике.

Шаровыми скоплениями после этого занялись особенно тщательно, исследовали каждое. И выяснился очень большой разброс их по возрасту. А это означало, что в самых молодых шаровых скоплениях тоже может зародиться жизнь — возле пусть и немногих звёзд второго поколения. Так что тот радиомаяк вполне мог сказать правду. Да и зачем ему неправду говорить?

Мы проверили вокруг всё, что было нам под силу. Самым перспективным оказалось звёздное скопление, которое ты сейчас видишь. По форме — не рассеянное и не шаровое. Этакий размытый эллипс. С нашей точки зрения. Хотя с другой точки его можно увидеть и как шаровое. Оно моложе всех известных шаровых и старше всех известных рассеянных. Его спектральный анализ показывал наличие звёзд обоих поколений. Этакое переходное скопление примерно из двух с лишним тысяч звёзд. Единственный свидетель той эпохи, когда, по мнению астрофизиков, звёзды вообще не образовывались в нашей системе. Перерыв этот длился от пяти до девяти миллиардов лет. Предшествовали ему массовые взрывы звёзд первого поколения, быстро отживших свой век. Они рассеяли повсюду такие громадные и плотные облака газа, что сквозь них не мог пробиться звёздный ветер оставшихся светил. А без его напора звёздообразование не идёт.

Однако пролетели миллиарды лет, гигантские облака газа уплотнились, сгустились, возникли внутри них звёздные «коконы», очистилось пространство для звёздного ветра, и звёздообразование возобновилось. И теперь ясно, что второй такой же перерыв в будущем почти гарантирован. Примерно через пять-шесть миллиардов лет, когда начнут в массовом порядке одна за другой умирать звёзды второго поколения.

Необычное скопление звёзд назвали у нас «Феноменом». Хотя остальные названий не имеют, только номера.

Постепенно выяснилось, что перерывы в звёздообразовании вовсе не всеобщий закон для Вселенной. У нашей гигантской звёздной системы («Галактики»! — переводит мыслеприёмник) есть два небольших соседа, Большой и Малый…

— Магеллановы облака, — уточняет мыслеприёмник.

— …И у этих растрёпанных соседей, — продолжает Нур-Нур, — перерывов в звёздообразовании не было. Там легко можно отыскать и старые и молодые шаровые скопления. Мы называем их «красные» — старые — и «голубые» — молодые. По цвету преобладающих в них звёзд. И «голубые» шаровые скопления состоят там из таких же молодых звёзд, какие у нас характерны для рассеянных скоплений.

Понятно, к «Феномену» послали автоматические зонды. Пока они не вернулись и сигналов не подали. Но ещё рано. Именно к этому «Феномену» и снаряжалась наша срочная экспедиция. Наша звезда Зера торопила нас… Мы надеялись, что среди жёлтых звёзд «Феномена» отыщутся несколько спокойных и долговечных светил с удобными планетными системами. Много ли нам надо? Даже одной подходящей планете были бы рады. Но в такой густой куче, может, найдутся и две подходящие? И тогда мы могли бы разойтись со страной-соперницей на разные планеты. Каждая страна — со своими союзниками… Летали бы друг к другу в гости… Делить было бы нечего…

Уже почти перед самым нашим вылетом космическая астрономия обнаружила планетную систему возле твоей звезды Капи. Размеры ближних планет нас очень заинтересовали. Система лежала чуть в стороне от нашего курса. Смотри сам! Звёздная карта перед твоими глазами. Вот «Феномен». Вот твоя спокойная Капи. Вот моя обречённая Зера. Видишь? Совсем небольшое отклонение от курса. По космическим, понятно, масштабам… Мы решили заглянуть в этот уголок и заложили такой курс в мозг корабля.

Получался рейс одновременно и разведывательный и научный. Была надежда разрешить астрофизическую загадку «Феномена» и географическую загадку чужого радиомаяка. Кроме как к «Феномену», привязывать его было не к чему… Добавлялась ещё и надежда на разрешение другой космической загадки, может, не менее сложной. Десятки тысяч различных фактов, рассеянных по всей нашей планете и пронизывающих нашу историю, говорили о том, что мы давно находимся под наблюдением другой цивилизации, более развитой, чем наша. Вот смотри её проявления на нашей планете…

Нур-Нур умолк на минуту, и в моём мозгу замелькали картинки, знакомые с детства. «Летающие тарелки» с иллюминаторами, бесшумные светящиеся шары, «сигары» и «зонтики», стремительные прозрачные и беззвучные подводные корабли, окутанные сиянием. Всё это я видел в магнитозаписях и кинолентах, в журналах и книгах. Это называлось то АЯ — аномальные явления, то НЛО, то ФФ — феноменальные факты. Это не имело законченного научно признанного объяснения ни до моего рождения, ни до нашего отлёта на корабле «Рита-3». Эта загадка была одновременно и земной извечной загадкой.

— Изучающая нас цивилизация, — продолжал Нур-Нур, — никак не хочет идти на прямой открытый и широкий контакт с нашей. Видимо, считает нас не созревшими для нормального контакта. Может, и справедливо… Пока планета разделена на конкурирующие державы, пока существует возможность глобального конфликта, пока не ликвидировано оружие массового уничтожения, — опасно давать такой планете дополнительную научную и техническую информацию. В руках конкурентов она сейчас же обернётся новым оружием для уничтожения людей.

Нур-Нур тяжело вздохнул, а я почувствовал, что заглядывать в эту загадку сейчас уже не могу. Рука раскалывалась от боли, бежала уже не десятая, а тринадцатая минута. Пришлось стремительно выпустить из ладони коэму, снять шестой палец, под которым боль буквально набухла, и залепить ранку. Потом я положил на стол мыслеприёмник, отдышался и хотел переключаться на текущие хозяйственные дела.

Однако по инерции мозг оставался во власти информации Нур-Нура и почти автоматически «перебирал варианты». Хотелось разгадать «Феномен» сейчас же, перевести его на земную астрономическую классификацию.

По многим признакам «Феномену» могли соответствовать два известных Земле звёздных скопления. Одно из них имело номер 188 по каталогу NGC и считалось «фирменным» скоплением уральской астрономии. Ещё в десятом классе мы его «проходили» и называли самым старым из рассеянных. Возраст его — около четырёх с половиной миллиардов лет.

Именно уральская астрономическая школа, созданная в двадцатом веке Клавдией Бархатовой, исследовала это скопление особенно долго, тщательно и всесторонне. Всю жизнь Бархатова от него не отступалась. И её ученики — тоже. В итоге скопление стало как бы краеведческой достопримечательностью. Нигде не знали о нём столько, сколько на Урале. В «Малахите» неожиданно для меня выяснилось, что средние школы других районов Земли далеко не всегда включали это скопление в свои программы. Зато вчерашние уральские школьники знали его поголовно.

Однако англичане и американцы прилично знали изученное в Шотландии скопление Лебедь II из трёх с лишним тысяч звёзд в основном второго поколения, состоящих из тяжёлых элементов. И примерно триста звёзд там ничем не уступали Солнцу в возможностях для возникновения жизни. По форме скопление было почти шаровым, по составу — почти рассеянным. И во всяком случае — самым молодым из шаровых. Какое из них ближе к нур-нурову «Феномену»?

По возрасту — вроде бы «уральское». По составу — вроде бы «шотландское».

Здесь, на Западном материке, без справочников, без звёздных каталогов и атласов, мне такую задачку не решить. Да и не моё дело решать её. Я не астроном. Я способен только восхищаться людьми этой удивительной профессии, как восхищался в юности красавицей и умницей Клавдией Бархатовой, которая ещё студенткой, в тяжёлые годы войны с фашистами, поставила перед собою цель: «Хоть час в день — звёздам!»

Невероятно многого добилась она за этот «час». Она открыла два звёздных скопления, которые так и названы её именем: «Бархатова-1» и «Бархатова-2». Она построила первую на Урале астрономическую обсерваторию и создала всемирно известную уральскую астрономическую школу. Воспитанники этой школы вели астрономию и в нашем «Малахите». Бархатова исследовала в сотнях своих работ всю систему рассеянных звёздных скоплений нашей Галактики — почти по всем астрофизическим параметрам. Четыре тома атласов звёздных скоплений выпустила Бархатова за свою жизнь. Последние тома — уже со своим учеником. Её атласами пользуются и сегодня. Именем Бархатовой названы два астероида. И, таким образом четырежды повторяется её имя в космических объектах. Ни один из других российских астрономов этого не удостоился. Имена же трёх шотландцев, изучивших скопление Лебедь II, — Реддиша, Лоуренса и Пратта, — с трудом вспоминали в «Малахите» даже их соотечественники…

От звёздных скоплений мысль поползла к знакомому радиомаяку. Не он ли «окликал» нашу «Риту-3» на полпути от Земли? Тоже ведь утверждал, что его «хозяин» находится в «рое звёзд»…

Ну а если это просто другой маяк той же сверхцивилизации? Ведь она могла поставить и не один маяк!.. Как не один земной радиомаяк стоит на окраинах Солнечной системы…

Во всём этом предстоит разбираться астрономам, когда передам им расшифровку нур-нуровых коэм. А у меня сейчас — свои срочные хозяйственные заботы. В Заводском районе обстоятельно загружался мой вертолёт. И надо было проследить, чтобы уложили в него и двуручные пилы — очищать площадку для птицефермы; и второй самовар — одного на всё племя уже не хватало! — и дополнительные сатины, ситцы, нитки и ножницы — кройкой и шитьём занималась уже не одна Лу-у; и первые красочные буквари — приучать детишек хотя бы к виду книги и перелистыванию страниц.

Как раз на эту работу выпал и тот день, когда все астронавты первого корабля покидали с обеда или раньше свои рабочие места и стягивались в клуб. А их подменяли ребята с других звездолётов.

Четырнадцать лет назад, именно в этот день, «Рита-1» опустилась на Материк. Семь лет этот день не замечали и не отмечали. Не до того было… Но с приходом «Риты-2», с появлением четырёхсот новых астронавтов, годовщины первого экипажа стали замечать и отмечать. В этот день переизбирали членов Совета от первого корабля, устраивали небольшой концерт — для всех! — и «узкий» банкет — только для «ветеранов».

Концерт, разумеется, готовила прежде всего Розита. И потому на узле связи с утра дежурила Аня Бахрам. А при ней, «на подхвате», Али. Ещё накануне вечером на прогулочном этаже он сообщил мне, что на концерт не пойдёт, ограничится телетрансляцией. Так как в «Малахите» торжественно поклялся Анюте нигде без неё не развлекаться. И, разумеется, получил такую же ответную клятву. На что и рассчитывал…

Со щемящей болью вспомнилось в ту минуту, что мы с Бирутой таких клятв друг другу не давали. Как-то в голову не пришло. Но практически и не развлекались врозь. Если не считать предотъездного отдыха Бируты в родительском доме на Рижском взморье, в Меллужи. Да и то я туда вскоре прилетел.

А на концерт я собирался. И самому интересно, так как в прошлый такой праздник я подменял Джима Смита на киберремонте в Нефти. И ради Лу-у надо пойти. Для неё пропустить подобное непростительно. Когда-то ещё поймёт она, кто мы такие и откуда тут появились!.. Но уж увидеть, как мы живём и развлекаемся сообща — не на телеэкране, а в жизни! — это-то необходимо!

Для меня представление Лу-у в клубе не было проблемой. Взял за руку да повёл. В чём есть… Дорожный костюм с брюками мама подобрала ей по фигуре ещё перед отлётом на ферму. И Лу-у к нему быстро привыкла. Как и к спортивным тапочкам… Всё вокруг так одевались — и Лу-у это вполне устраивало. Она чувствовала себя в этой одежде своей среди своих. И постепенно расширяла понятие «свой». Мама с Мишей — «свои». Ежедневно забегавшая Нея — «своя». Дочь Тушина Света и её муж Райко — «свои». И Розита стала «своя». И работники фермы — тоже «свои». В плотном круге «своих» Лу-у чувствовала себя защищённой и спокойной. К одиночеству не стремилась. И как-то само собой выходило, что в одиночестве не оставалась. Да и я брал её с собой всюду, куда только можно, даже на загрузку вертолёта. Пусть смотрит! Потом разберётся…

Однако приближение концерта, как я заметил, почему-то стало проблемой для окружающих женщин. То у мамы промелькнёт вопрос: «В чём пойдёт Лу-у?». То у Светы…

— Какая разница, в чём? — как-то вставил я, — Что есть, в том и пойдёт. Пока не избалована…

— Ты этого не понимаешь! — Мама, как обычно, было немногословна и категорична. — Не вмешивайся!

Они решали эту глобальную проблему вначале вдвоём со Светой, потом втроём — ещё и с Неяку. И решили кардинально. Ничего не подозревавшая Лу-у получила уже готовое решение — в виде роскошного индийского сари. Такие же переливающиеся сари, только других оттенков, надели Света и Нея. И в этих сари двинули на концерт. Все три рядышком. Лу-у — посерединке.

Зрелище было эффектное. Никого больше в сари среди присутствующих не оказалось. И потому троицу все заметили.

Чего я вовсе и не хотел…

Но женщины всегда решают подобные проблемы по-своему. С этим приходится смиряться. Говорят, проблема «Что надеть?» — или, точнее, «Нечего надеть!» — была бы первой и главной на всемирном женском конгрессе, если бы такой вдруг состоялся…

Концерт поначалу шёл традиционно, почти в классических канонах. И вполне в русле традиционности вышла на сцену Неяку в блестящем голубоватом сари и превосходно спела алябьевского «Соловья». Ну, может, в Ла Скала её сразу и не взяли бы, но уж в Уральскую консерваторию — точно! И после этого Лу-у смотрела на Нею так же, как и на Розиту — словно на божество.

А сама Розита, вместо привычных эстрадных песенок, вдруг объявила арию Розины из «Севильского цирюльника» Россини. Хоть та и написана для колоратурного сопрано, а не для Розиты с её сочным контральто. Но уже то, что Розита взялась за арию Розины, настраивало зал на благосклонное восприятие этого экспромта.

Получился он, разумеется, комическим, и Розита явно на это рассчитывала. Слушать её начали всерьёз, а потом смеялись от души. И только бедная моя Лу-у не понимала, в чём дело, и не смеялась. И наверняка удивлялась: над чем смеются другие? Но я был не рядом, а спросить Нею или Свету она не решилась.

Розита же тем временем на особо низких тонах, почти угрожающе выводила:

…Сто разных хитростей,

И непременно

Всё будет так, как я хочу!

Всё будет так, как я хочу!

И ножкой по сцене звонко притоптывала.

Зал покатывался.

Прелестное свойство истинно умного человека: он не боится быть смешным. Знает: ему это никак не повредит.

А дальше экспромты двинули косяком.

Как-то очень вальяжно и одновременно озабоченно вышел на сцену Натан Ренцел с гитарой — будто хотел объявить о неожиданном перерыве. Но объявил другое:

— Предки мои были из России. И потому бессмертный романс этот дошёл до меня на русском. Так и спою. Как дошёл…

И запел «Очи чёрные» — густым сверхмужественным басом. И глядел неотрывно на Лу-у, сидевшую во втором ряду. Будто для неё одной пел. Хотя и знал, разумеется, что ни слова она не понимает.

Впрочем, рядом сидели и Света, и Нея — обе тоже с чёрными очами. Поди разбери!..

— Ну, Нат меня достал! — тихо, но азартно произнесла мама, сидевшая рядом со мной, выбралась в проход, легко взбежала на сцену и исчезла за сдвинутым вбок занавесом.

За электронным пиано на сцене в это время Ружена Мусамба, программистка из нашей киберлаборатории, наигрывала собственного сочинения «Конголезские напевы». И среди африканских взрывных эскапад мелькали у неё отчётливые — грустные и напевные! — шопеновские ноты. Как следы органичного слияния в её душе музыки обеих родин — Конго и Польши. В Варшаве родилась, на берегах Конго училась и оттуда махнула в «Малахит». А потом уж попала в экипаж «Риты-2»…

Вслед за Руженой у пиано как-то почти незаметно оказалась Розита, легко пробежала пальцами по клавишам, и знакомая старинная мелодия вдруг выпорхнула в зал. А на сцене уже стояла мама и вполне прилично — с моей, понятно, точки зрения! — пела на еврейском языке «Тум, балалайка, шпиль, балалайка!» Такую же, в общем-то, древность, как и «Очи чёрные».

Это был почти сверхэкспромт. Зал понял. Аплодировали маме долго.

— Откуда у тебя такое блестящее знание еврейского языка? — спросил я маму, когда она вернулась на место.

— Я его совсем не знаю. — Мама пожала плечами.

— А «Балалайка»?

— Это с Антарктиды. Мы там много чего пели. Такой же был молодёжный интернационал. Как здесь.

На сцене проникновенно пел протяжную турецкую песню Омар Кемаль, а возле меня стояла Розита и шептала:

— Эрнесто ногу подвернул. Ты не можешь заменить его в «байле»?

— С чего вдруг?

— С того, что у тебя получается.

— Эрнесто с чего ногу подвернул?

— Он сам не свой. Его сегодня в Совет выбрали. Он не хотел. Говорит, это будет мешать работе.

— Вместо кого выбрали?

— Вместо Вебера… Так ты пойдёшь на сцену?

— Только безо всяких переодеваний!

Розита на секунду задумалась, потом согласилась:

— Может, оно и лучше. Сразу видно — экспромт. Сегодня это главный принцип концерта.

Она увела меня за кулисы, и после Омара на сцену выскочили мы.

— Как в космосе! — успела шепнуть Розита. — Давай точно как в космосе!

Она, видно, боялась, что будет хуже. Но получилось, мне кажется, даже лучше. От полного моего отчаяния!..

Когда в космосе плясали мы с Розитой кубинскую «байлю», — всё было впереди. Мы были полны надежд. И мысли не возникало, будто что-то может быть у нас в последний раз. Всё было в первый! А сейчас всё главное, всё самое прекрасное было позади. И я выкладывался полностью. Потому что, может, и это — в последний раз? Ни за что не угадаешь, когда настигнет тебя последний танец, последняя ночь, последняя сладкая «остановка» в биолёте с прекрасной женщиной. Ни за что не угадаешь!

Не было у нас с нею «проводов любви». Всё оборвалось так стремительно! Но в этот танец, кажется, невольно вложил я наши проводы…

Мы остановились в полной тишине. Зал замер. Неужто настолько плохо?

И тут обрушились аплодисменты.

Я посмотрел на маму. У неё в глазах стояли слёзы. Похоже, она безошибочно поняла, что у нас позади.

В третьем ряду я отыскал Вебера. В его голубых глазах застыл страх. Перед тем, что будет. Или может быть…

Непроницаемые узкие глаза Неяку смотрели иронично и подозрительно: «У вас всё впереди? Или уже позади?»

Миндалевидные индийские очи Светы были снисходительны: «Ну, побесись, братик, побесись… Пройдёт! Перебесишься!»

Почему-то именно в этот момент я вдруг почувствовал, что появилась у меня старшая сестра, которая может вот так подумать и даже сказать. По-родственному… Раньше не воспринимал я Свету как старшую сестру…

И только Лу-у была в полном восторге, и в глазах её сияло счастье. Ничего она не поняла, кроме того, что я так лихо умею дрыгать ногами.

После этого какая-то часть концерта для меня будто провалилась. Никак не воспринимал её. Перед глазами были только руки, ноги да чудесный ласкающий взгляд Розиты — в бешеном танце, в бешеном темпе. Снова и снова! Как в бреду…

Выплывать из бреда стал я, когда на сцену тихо вышли супруги Косовичи со скрипкой и альтом.

— Паганини, — тоненьким голоском объявила моя тёзка, Алессандрина, которую в «Малахите» называли так же, как меня — «Сандра». — Соната номер три, — уточнила она. — Обычно исполняют её с гитарой. А мы давно исполняем с альтом. Судите сами!

И чистым звонким горным ручьём, с хрустальными перепадами и водопадами, с редкими тихими заводями, понеслась с заснеженных вершин пронзительная мелодия. И в ней сразу сосредоточились для меня и трагическая жизнь самого Паганини, и детские да юношеские мои мечты о том, чтобы побродить по прекрасной Италии. Но на Земле этого я не успел. Лишь в стереокино гулял по итальянским городам да в неподвижных голограммах осторожно трогал неповторимые мраморные скульптуры.

Судить об уровне исполнения я не мог — не тот знаток… Для меня оно было прекрасно! Как и то бесконечно далёкое в пространстве и во времени место, где познакомился я с миниатюрной итальянкой Сандрой.

Я спешил тогда в киберлабораторию «Малахита», и звонкий девичий голос окликнул меня на одной из аллей:

— Сандро! Сандро!

Я обернулся и увидел, что незнакомая девчонка смотрит мимо меня и подзывает кого-то рукой. Шёл первый «малахитский» месяц. Мы ещё мало кого знали. Тысяча девчат со всего мира, тысяча парней…

— Вы ко мне? — растерянно спросил я.

Она отрицательно помотала головой, и в это время из боковой аллеи донеслось:

— Эля, я тут!

Прелестное маленькое создание вывернулось из-за кустов, почти ребёнок — однако со вполне развитыми женскими формами.

— Ты тоже Сандра? — спросило меня это создание и лучезарно белозубо улыбнулось.

— Тоже, — согласился я.

— Тогда будем знакомы, тёзка! — Она протянула крохотную ручку. — Сейчас ты нас извини — мы бежим в музыкальную студию. Если интересуешься скрипкой, приходи туда!

Скрипкой я не интересовался, в музыкальную студию не пошёл, некогда было. Но Сандру Тонелли быстро выделил среди других «малахитских» красавиц и улыбался ей ничуть не менее лучезарно, чем она мне. Дальше этих улыбок на бегу дело не двигалось. Она не заговаривала, я — тоже.

А вскоре в мою жизнь тихо, незаметно, но прочно вошла Бирута.

Улыбки наши с Сандрой она, разумеется, засекла, поинтересовалась как бы между прочим их предысторией, и ехидно подытожила:

— Знаешь, как звали бы вас, если бы вы вдруг поженились?

— Как?

— Сандры! Очень благозвучно! Почти как «крокодилы».

Насколько я понял, миниатюрная скрипачка Сандра не очень-то и огорчилась, когда несколько раз подряд увидела меня рядом с Бирутой. Возле Сандры в это же примерно время появился чернокудрый красавец с громадными карими глазами и с бровями, которые срослись над переносицей. Это был единственный серб, отпущенный его страной в наш «Малахит» за всю его историю. Звали его Милован Косович, изучал он строительные механизмы и уже в «Малахите» строил новые корпуса. Как практикант, понятно. А я, тоже как практикант, ремонтировал и заменял на его участках киберустройства.

Не знаю уж почему, но особой дружбы с этой парой у нас не возникло. Может, сказалось молчаливое отталкивание Бируты? Может, это были первые робкие проблески её последующей болезненной ревности? Отношения с Косовичами так и ограничились молчаливыми улыбками и отчётливой взаимной симпатией. Никакое общее дело Бируту и меня с ними не сближало. Их поглощала музыка, а мы с Бирутой могли её только слушать. Сандра позже прославилась в «Малахите» ещё и как фотограф-художник. Её уральские пейзажи были потрясающими. Она видела то, чего сами уральцы не замечали. Но я мог только любоваться ими. В моей практике фотография всегда была лишь техническим подспорьем, и не более. На искусство в этой области я был не способен.

Как, впрочем, и в других…

Здесь, на Рите, Сандра вела музыкальные занятия в школе и в интернате для малышей. Милован пропадал на стройплощадках. Отношения мои с ними оставались такими же, как и в «Малахите»: лучезарные улыбки и короткие приветствия. Но почему-то я чувствовал, что стоит сделать один шаг — всего шаг! — к ним, и оба сразу раскроются навстречу. И всё у нас будет легко и просто, как у старых друзей.

Вот только сделать этот шаг всё время было некогда…

После Косовичей настала полуминутная пауза, и вдруг откуда-то сзади негромкий голос нашего командира Пьера Эрвина отчётливо произнёс:

— Се-си-бон…

Все привычно притихли, как всегда притихали, чтобы услышать, что он скажет. Редко он говорил, но неизменно метко.

— Се-си-бон… — повторил он уже чуть напевно и вышел в проход между последними рядами.

А на сцене уже изгибался Джим Смит со сверкающим саксофоном и выводил мелодию бессмертной песни, слова которой обновлялись каждые полвека, а настрой сохранялся неизменным. И Нат Ренцел с гитарой стоял вальяжно на краю сцены, и натянутая, словно струна, Изольда Монтелло с мандолиной — на другом краю. И откуда-то сверху, с какой-то закулисной лестницы, высунулся сквозь малиновое полотнище занавеса длинный тромбон с сурдинкой, а за ним виднелась рано лысеющая голова Грицька Доленко. И я понял, что это не экспромт, а программная, плановая концовка концерта. Но — «под экспромт»! И слова песни были новые, наши, здешние. То ли сам Пьер их написал, то ли Розита…

— Хорошо, — пел Пьер, — что мы все вместе и добры друг к другу. Несмотря на всё, что с нами было. Поверьте, это счастье.

— Хорошо, — продолжал он, — что все мы хотим того, что имеем. Поверьте, это счастье.

— Хорошо, — утверждал он, — что мы свободны и не замечаем свою власть. Будто нет её! Поверьте, это счастье.

— Хорошо, — заканчивал он, — что нет у нас ни одного человека, более важного, чем другой человек. Поверьте, это счастье.

«Философская песня! — подумалось мне. — Наверное, пора уже и профессиональным философам тут появиться… Вдруг прилетят прямо на следующем корабле?.. Как бы попроще объяснить эту философию моей конкретно мыслящей Лу-у?»

4. Тайна движения НЛО

Вся зрительная информация о «тарелках» была в коэме Нур-Нура удивительно похожа на земную. Будто одна цивилизация их отправляла. Та же внезапность появления, будто из ничего. И внезапность исчезновения, словно в никуда. Та же бесшумность и то же многообразие форм. Тот же холодный облик чужих астронавтов, которые наблюдают за людьми примерно как мы за муравьями. В общем, знакомая песенка НЛО, АЯ и ФФ, знакомая и, кажется, бесконечная цепь эпизодов. И нет им до сих пор на Земле безукоризненного строго научного объяснения. Есть лишь туманные намёки на тайное общение инопланетян с какими-то сверхвысшими нашими кругами, которые подтверждать это общение никак не желают.

— Мы всё вокруг дотошно изучили, — признался Нур-Нур. — Неоткуда появиться этим наблюдателям, кроме как из звёздного скопления «Феномен». А там может разместиться не одна, но несколько цивилизаций более древних, чем наша. И, если они оттуда, значит, нам там искать нечего. Они, значат, сами ищут подходящую планету при подходящей звезде, куда можно перенести свой дом. Судьбы стабильных жёлтых звёзд в нашей жестокой Вселенной похожи, как человеческие. Девять миллиардов лет звезда созревает до вспухания в красный гигант, поглощающий ближние планеты. Это максимальный срок жизни звёзд, возле которых может зародиться жизнь. Все остальные типы звёзд живут меньше. За исключением разве красных карликов. Но возле них никакая жизнь невозможна… Половина жизни жёлтой звезды уходит на появление и развитие в её окрестностях мыслящей материи. Но едва эта материя осознает неумолимую судьбу собственного светила, как начинает искать новый планетный дом. Возле такой же точно звезды, но помоложе. Хоть чуть-чуть помоложе! В космическом понимании миллионы лет туда — сюда — это как раз и есть «чуть-чуть».

Нур-Нур остановился, перевёл дыхание и показал себя.

— Это я в зеркале, — тихо пояснил он. — Чтобы ты представлял, кого слушаешь…

У него был лысый череп, как и предполагал Али, который начал реконструкцию бюста по сохранившимся костям. Глаза Нур-Нура были озорные, рыжевато-зелёные, как у сибирской кошки. И громадные, по земным понятиям. Раза в полтора больше моих. Уши оттопыренные, как локаторы. Губы — толстые. И лёгкая улыбка — усталая. Не красавец! Но умница и озорник!

Невольно вспомнилось, как на концерте самодеятельности в «Малахите» Марат Амиров громко требовал:

— Пусть нами правят лысые! Они дальше других ушли по пути превращения обезьяны в человека!

— Твоей цивилизации, — предупредил Нур-Нур с усталой улыбкой, — предстоят те же самые поиски другого планетного дама. Ничто иное разумной цивилизации не светит. Едва созреете — начнёте искать другую планету возле другой звезды.

Лицо Нур-Нура стало прозрачным и растворилось в звёздном небе. И в центре его возникло знакомое изображение скопления «Феномен». Удивительно похожего на NGC 188.

— У твоей звезды Капи, — продолжал Нур-Нур, — будет такая же судьба, как и у нашей Зеры. Только случится это на два миллиарда лет позже. Вот и весь ваш резерв! Хотя, поверь, это немало. Боюсь, что у тех, кто взял под наблюдение мою планету, резерв вообще на исходе. Отсюда и их бешеная активность. И, значит, их массовое вторжение ожидает нас куда раньше, чем вас наше массовое вторжение. Собственно, нашего может и не быть, если они нас уничтожат. Вместо нас тогда придут они, более сильные. Но вы не отличите их от нас…

Нур-Нур снова перевёл дыхание, сделал паузу, а я подумал, что одним махом он разрешил извечную проблему земных космологов, радиоастрономов и космонавтов: зачем разным цивилизациям искать друг друга? Одни полагали: из чистого любопытства. Другие — из жажды новой технической информации. Третьи — из бескорыстного желания помочь отставшим. А Нур-Нур обозначал всё резко и безжалостно: из неумолимой необходимости спасти свою цивилизацию от кошмарного конца собственной звезды, которая, став красным гигантом, сожрёт ближние планеты.

Землянам это уже знакомо. До поисков нового дома мы созрели…

— В судьбе вторжений из космоса, — продолжил Нур-Нур, — всегда действует закон оптимального развития мыслящей материи. Есть такой закон! Суть его в том, что заинтересоваться вашей планетой могут только такие же существа, как мы или как они. То есть, такие же, как вы. Разумным существам иной природы, иных категорий ваша планета не подойдёт, будет ни к чему. Они не смогут на ней жить. Хотя она, на мой взгляд, и прекрасна. Потому что сами иные существа будут высшим, оптимальным результатом, венцом творения другой среды, другой природы. И именно её будут искать в космосе. Как мы ищем планету, подобную нашей. И не сможем свободно и спокойно жить на другой — ни большего размера, ни с иной атмосферой или иной водой. Иные условия породят иной вид разума. Мы уже знаем, что встречается разум в облаках космической пыли. Что есть планеты, где разумен мировой океан. Что чётко организованные сообщества могут создавать гигантские насекомые, заселяющие целые планеты. Но зачем нам такие космические дома? Рядом с их разумом мы не уживёмся. К их природе не приспособимся. Да это и не нужно. Потому что разум, не соответствующий данной природе, сразу же будет угнетён ею, деградирует, а потом и уничтожен. Этот закон оптимального развития мыслящей материи надо учитывать загодя, до начала своих действий. Иначе они будут бессмысленны, и конец их будет ужасным. Вот, примерно, таким…

Я увидел, как гигантские пауки мчатся широко размахнувшимся полукругом по зелёной равнине и сжигают веерными лазерами всё живое на своём пути: людей, скот, небольшие посёлки… А потом эти же пауки, неподвижные, бессильные, грязно-серые, издыхают на берегах озёр и рек, из которых хотели напиться. Обычная вода стала для них быстрым ядом.

— Это из нашего фантастического фильма. — Нур-Нур усмехнулся за кадром. — Ещё в юности я его видел… К счастью, подобных вторжений моя планета не пережила… Но не исключено, что и твоя планета давно под тем же колпаком, что и моя. Под колпаком наших биологических братьев… Просто вы этого не замечаете. Ибо не понимаете, того, что видите. У нас когда-то было то же самое. В древности наши народы не понимали космического наблюдения и потому не замечали его. Даже когда наблюдатели делали для нас что-то очень полезное. Например, создавали алфавиты древнейшим государствам. Лишь в новое время выяснилась странная общность всех древнейших алфавитов. Их создатели не имели корней в своей нации, возникали ниоткуда и в никуда исчезали. Историки не могли докопаться ни до их родителей, ни до их детских и юношеских лет.

И не могли найти их могил. Появился человек, создал алфавит для народа, тихо исчез… А уж на базе древнейших алфавитов возникали другие, вторичные, более молодые. Их создатели просматриваются чуть ли не до пятого колена. И могилам их поклоняются толпы… Космическое наблюдение мы заметили лишь с этого…

Я вижу, как три гигантские «летающие тарелки» с иллюминаторами ровным строем идут сравнительно невысоко над землёй. А навстречу им — эскадрилья «махолётов», чёрных и мрачных. И «махолёты» разворачиваются, рассыпаются, удирают на разных высотах к своим базам. А «тарелки» собираются в треугольник и неподвижно повисают над местом несостоявшегося боя.

— Так была предотвращена одна из малых войн, — комментирует Нур-Нур. — Пиратский налёт на маленькую страну не состоялся… Тут уж все признали инопланетное вмешательство. Других объяснений быть не могло! А поначалу инопланетные корабли считали шпионскими аппаратами конкурирующих держав. Десятилетия прошли, пока удалось разобраться, что конкурирующим странам такая техника не под силу. Но к моему созреванию всё стало предельно ясно: и недоступность их кораблей нашим средствам изучения и обороны, и демонстративная, больше показная их нейтральность, и способность помочь нам в критических ситуациях, спасти жизнь людей, а порой и судьбу малых стран. В то же время обнаружилось и жестокое стремление чужаков изучать нас любой ценой — хоть откровенным и навечным похищением, хоть расчленением на части.

Очень многие таинственные необъяснимые исчезновения людей по всей планете, порой на глазах у десятков свидетелей, получили, наконец, логичное объяснение именно в любознательности наших незваных космических гостей. Если бы все они были с одной планеты, давно изучили бы нас до тонкостей, и не понадобились бы им ни похищения, ни расчленения, ни многочисленные опыты на биологическую совместимость. Однако всё это продолжалось, конца не просматривалось, и становилось ясно, что изучают нас представители разных планет, разных цивилизаций. Но, похоже, соседствующих. Об этом говорили и различный их рост и различный внешний облик. Хотя всё было в пределах обычных понятий о гуманоидах. Объяснялось это — и легко! — лишь их происхождением из одного звёздного скопления. Вероятно — из «Феномена».

— Мы были бессильны перед ними, — грустно признаётся Нур-Нур. — Как бессильны перед человеком лесные букашки. И, как букашки замирают порой под безжалостным взглядом, так и нас парализовал обычно их холодный взгляд. Ни рукой шевельнуть, ни ногой… Пока они от нас не удалялись на приличное расстояние… Приятного в этом мало. Но куда денешься? Выскочить со своей планеты почти так же нелегко, как и из собственной шкуры. Наша экспедиция выскочила, но я до сих пор этому не рад. Лучше уж не ходить мне в звездолётчики, чем прожить жизнь так, как я её прожил. А ведь другой жизни не дадут!

Нур-Нур отчётливо вздохнул, и перед ним (и передо мною) промелькнули солнечные картинки его детства с ласковыми руками и влюблёнными глазами родителей, первые свидания с белокожей и рыжеватой девушкой, первые победы в прыжках через высоко поднятую планку, первые полёты над землёй в прозрачном шаре. Обычное начало жизни! И необычное продолжение, тяжкий конец в девственных джунглях чужой планеты, которые сменили, оттеснили и плотно заслонили светлые воспоминания детства и юности.

— Нам удалось, — продолжал Нур-Нур, — разгадать принцип движения ИХ кораблей. Некоторые из них всё-таки терпели аварии на нашей планете… Обломки мы собирали, изучали… И во всех погибших кораблях обнаруживались обязательные торы[1] — горизонтальный и вертикальный. Соотношение их величин было различным — в зависимости от назначения корабля… И все торы — с сильнейшими магнитными полями. Я воспроизвожу их сейчас по памяти, по тем чертежам, рисункам и фотографиям, которые мы изучали в школе звездолётчиков… Понятно, и все конструкции их кораблей были таковы, что в них легко вписывались два перпендикулярных тора. А внутри торов, в нерушимых объятиях магнитных полей, крутился с бешеной скоростью жгут плазмы, или ртути, или просто железного порошка. И эти жгуты поднимали корабль и двигали в любом направлении практически с любой скоростью. Скорость жгута и определяла скорость корабля. Она могла быть и сверхсветовой. Поэтому и казалось, что корабль возникает из ничего и исчезает в никуда. А он просто переходил границу световой скорости…

— Мы начали строить такие же корабли, но не всегда удачно. — Нур-Нур опять отчётливо вздохнул. — Аварий было много! Надёжности — мало. Для медленных экскурсий на небольших высотах они ещё годились. Но для космоса!.. До этого было далеко! Да и сейчас, наверное, далеко. Иначе такие корабли с нашей планеты уже появились бы здесь. А их не видать… Но ещё придут! В покое твою планету они не оставят… Слишком уж она хороша!

— Мы любовались твоей планетой, — признался Нур-Нур, — ещё из космоса. Девственная прекрасная зелёная земля, без городов и дорог, безо всяких следов технической цивилизации. Лишь редкие крошечные первобытные селения… Обилие воды и кислорода, постоянство климата — о чём ещё мечтать? Всё было бы отлично, если бы нашему командиру Капи не пришла в голову идиотская мысль привезти домой, как он выразился, «представителей здешней мыслящей фауны». А заодно и произвести над ними в дальней дороге, по его славам, «несложные эксперименты на совместимость».

Не я один — пять членов команды сказали: «Незачем нам уподобляться тем, кто дома нас самих изучает так же. С теми же «несложными экспериментами»… Но командир не уступил. Он сделал всё по-своему, и кончилось это ужасно…

Нур-Нур умолк, я тут же вырубил коэму, ибо знал, чем это кончилось. С детства знал про тот остров, засыпанный неведомо откуда взявшимся на первобытной планете радиоактивным пеплом. И вот теперь добрался до того, как это началось.

Однако рука стреляла болью, ровный зрительный ряд в мозгу начинал сбиваться на бессмысленное мелькание, и сеанс чтения коэмы пора было прервать.

Сегодня предстояло закончить загрузку вертолёта. Чтобы завтра поутру вылететь. Автоматический пеленгатор сдуру я вернул вместе с контейнером, на котором он был установлен. Забыл снять. Другого отсюда включаемого на Западном материке нет. Так что летишь — гляди в оба! И на ночь глядя не полетишь…

С собою мне предлагали куб с цыплятами. Я отказался — куда там с ними?.. При несобранной-то ферме… Согласился лишь на один выводок вместе с наседкой и петухом. Для них сборную загородку можно поставить за полдня. А остальное — потом. Когда расчищу площадку, поставлю хоть одну секцию фермы, подготовлю корм и воду.

Помимо того, что Лу-у стала птицеводом, мне и самому пришлось им стать. Не на женщину же вешать сборку фермы! А как её собирать, не ведая основ дела? Пришлось позаботиться и о ручной помпе со шлангами в полкилометра. Не в вёдрах же воду таскать!.. И о печке для сжигания помёта. Иначе чистую Аку запакостим… И о мешках для золы от помёта. Прекрасное будет удобрение! Только огородов пока нет. Сюда придётся везти… И ещё о многом-многом другом, чего женская птицеводческая наука в себя не включает.

Одно осталось практически не решённым: вентиляция. На аккумуляторах её не наладишь: не навозишься аккумуляторов. Хоть и есть небольшой запас в селении ту-пу… Но это — крохи. Вот когда ветряк удастся привезти, тогда и вентиляция обретёт почву. А пока куда денешься от естественной?

Вертолёт получался загруженным под завязку. Машины эти у нас самые лёгкие изо всех земных. Средние обещали с последующими кораблями. В «Малахите» объясняли это просто:

— У вас поначалу проблемой будет горючее, а не грузоподъёмность. Пока обеспечите себя нефтью в достатке — придут другие машины.

Мы не спорили в «Малахите». Много ли понимали?.. А теперь чешем затылки из-за грузоподъёмности.

Диспетчер Толя Резников предложил:

— Давай разделим груз на две машины и вторую пошлём на следующий день по радиолучу.

Я прикинул, сколько времени уйдёт на разгрузку всего добра и перетаскивание в селение — и ужаснулся. В контейнеры влезало далеко не всё, переносить надо сразу после выгрузки, особенно живность и корм. Да ещё загородку… Всё самое срочное уже лежало в вертолёте. Выходило, что вторая машина простоит в пойме Кривого ручья несколько дней. Так не проще ли через несколько дней её и отправить?

Сели пересчитывать с Толей всю загрузку заново, выкинули из первой машины запасные пилы, страховочный запас кормов и даже петуха. Погуляет пока наседка без него… Выкинули ящик «Тайпы» и заменили тремя бутылочками. Выкинули коробку со сладостями и почти весь запас мешков для золы от помёта. Оставили три мешка. Количество букварей сократили тоже до трёх. Убрали контейнер с инструментом, который я надеялся отвезти в селение ту-пу — для Вига. Давно уже там не был… И, в конце концов, привели наши желания в соответствие со скромными возможностями машины.

А когда после этого вернулся я домой, увидел в коридоре громадную битком набитую сумку, куда мама нежно укладывала переливающееся сари в прозрачном пакете.

— Это что, с собой? — удивился я.

— А как ты думаешь? — невозмутимо ответила мама. — Поносила — и оставила?

— Ты хоть смутно представляешь себе, — спросил я, — куда там можно прогуляться в этом сари?

— А хоть куда! Ей видней!

— Дамы там ходят в шкурах или в юбках из сатина. — Я старался объяснить как можно спокойнее. — У Лу-у — единственный на всё селение сарафан. Для приёма гостей. Но гости там редки. Куда ещё сари?

— У тебя костюмы разбросаны от Нефти до космодрома, — столь же спокойно парировала мама. — Для тебя это нормально. Но это не может быть нормально для женщины. Ей надо иметь при себе максимум одежды.

— А что там ещё, в этом максимуме? — Я кивнул на сумку.

— Бельё. Обувь. Платья. Сарафаны. Всё очень скромно. Ничего лишнего.

— Может, наряды оставить здесь? Прилетит — наденет. Там-то наверняка не наденет. И хранить негде.

— Ну как ты не понимаешь? — возмутилась мама. — Если ей подарили, она должна взять с собой. Если не возьмёт с собой, — значит, не подарили, а дали поносить. Ты хочешь, чтоб она мыслила так же, как Бирута?

Всё! Я был бит и понял, что зря полез в этот спор. По инерции, разумеется, полез… Только что ужимали до минимума груз вертолёта… Ну, что ж, выкину в последний момент ещё один мешок для золы. Если, конечно, он отыщется сверху…

За ужином спросил я отчима:

— Проявляет себя как-нибудь племя ра после гибели Марата? Раньше они нередко появлялись на ферме, наблюдали. А сейчас, пока мы там были, ни одного случая!

— В других местах — то же самое, — подтвердил Тушин. — Будто вымерли! Они сейчас не заходят восточнее дороги на космодром и севернее дороги в Заводской район. По сути, нам от них только того и надо. Пока!.. А им от нас, наверное, надо уже больше.

— Привыкли к снабжению?

— Мы сами приучили. — Тушин усмехнулся. — И свежее молочко, и сгущёнка, и сладости, и немало мяса — всё шло через Марата. А сколько разного инструмента мы им отдарили!.. Марат приучил их к супам — мы подкидывали им бульонные кубики. Многое давали! — Тушин вздохнул. — И не жалко — стали бы только людьми!.. Теперь, понятно, ничего этого у них нет. Что ж, пусть думают! Воспитание людей, в конечном итоге, сводится к умению думать над своими поступками. Чем выше процент обдуманных поступков, тем ближе просто Homo к Homo sapiens. Тебе, как кибернетику, это должно быть хорошо известно.

Тушин умолк, а я вспомнил то, что объяснял нам ещё в детской киберлаборатории первый мой преподаватель электроники Юлий Кубов.

— Самый неквалифицированный человек, — рассказывал он, — обдумывает всего пять процентов своих поступков. Остальные совершает совсем не думая — или инстинктивно или по привычке. На этом уровне раньше находилось мышление необразованных чернорабочих. Потом их легко заменили роботы. Сейчас мало кто мыслит на этом уровне. Разве больные?.. Примерно десять-пятнадцать процентов своих поступков обдумывает средний технический персонал. Раньше это был слой бригадиров и мастеров, которые командовала чернорабочими. Сейчас это командиры роботов. То, что вы, ребятки, уже умеете… — Кубов обвёл всех широким движением руки. — Следующий рубеж — двадцать-двадцать пять процентов обдуманных поступков. Это киберремонтники, инженеры, конструкторы, рядовые врачи, и такие учителя, как ваш покорный слуга. — Кубов при этом церемонно наклонил крупную голову и сверкнул лысиной. — А вот академики, космонавты, крупные изобретатели, дипломаты, разведчики в пору великих войн обычно достигали тридцати процентов обдуманных поступков. Больше у человека пока не зарегистрировано. Так что стремитесь к своим тридцати процентам. Используйте мозг по максимуму!

Вопросов тогда было много, и я спросил о политиках. Юлий Кубов сморщился как от зелёного лимона и отмахнулся от моего вопроса.

— У кого как, — сказал он. — Эта профессия демонстрирует полный диапазон — от пяти до тридцати процентов. Понятно, что чем меньше трупов и крови на политике, тем он умнее. Самый бескровный, не погубивший ни одной души — он же и самый умный…

На следующее утро мы с Лу-у улетели, и затем я убедился, что мама оказалась кругом права. Сумку со своей одеждой Лу-у сразу унесла в хижину отца, и по вечерам, после возни с наседкой и цыплятами, демонстрировала там новые наряды вначале дамам из своей семьи, а потом — всем женщинам селения. Какие разговоры при этом шли, я уж не знаю. Но женщины текли в хижину несколько вечеров подряд, как на популярные спектакли в театрах моего родного уральского города. А бедный Тор, изгнанный на это время из собственного жилища, терпеливо плёл пол из лиан во второй геологической палатке.

Вероятно, это были первые на Западном материке массовые уроки современной моды и разговоры об эстетике одежды. Уж в каких они велись терминах — Бог весть! До того ли?.. Важно, что велись. И безо всякой организаторской работы.

Вполне возможно в этих беседах затрагивались и перспективы птицеводства на Западном материке, и говорилось о том, как живут за морем «сыны неба».

К темноте Лу-у возвращалась в нашу палатку и засыпала быстро, очень усталая.

— Что хоть ты им рассказываешь? — как-то поинтересовался я.

— Всё! — ответила Лу-у. — Я одна видела больше, чем все они вместе.

И срезу уснула.

Каким был бы я болваном, если бы настоял на том, что новые наряды Лу-у надо оставить в доме мамы!

5. Бусы для избранницы вождя

Теперь коэма Нур-Нура показывала мне то, о чём когда-то, давным-давно, поведала на нашей ферме Ра — первая женщина этого несчастного племени, попавшая в руки землян. Только те древние события, предание племени, предстали сейчас в моём мозгу с другой точки зрения. Нур-Нур, оказывается, принимал в тех событиях участие. По его свидетельству, оно было пассивным.

В первом визите на тропический остров, населённый племенем ра, руководил группой астронавтов заносчивый сын командира корабля. Звали его Ангру. Именно он решил прихватить «для несложных экспериментов» симпатичную рослую девчонку. Проверить «биологическую совместимость». Этой девушкой и прикрылся Ангру от отравленных стрел, которые неожиданно полетели в незащищённые глаза астронавтов. Двое при этом погибли. Сын командира «героически» вернулся на корабль с их телами, и первый заговорил о необходимости «достойно ответить». Чтобы никому на планете неповадно было! На все века!

— Кому мстить? — возражал навигатор Нур-Нур, которого в ту пору звали Роли. — Они же не ведают, что творят!

— Ответить надо так, чтобы впредь ведали! — настаивал Ангру. — Не хотят нас слушаться — пусть боятся! Не любви их мы ищем, а повиновения! Страх должен сковывать их так же, как нас самих перед чужими астронавтами. Мы не можем и даже не решаемся делать им зла. То же самое должно быть и здесь, таков закон космоса. Не в наших силах его изменить. И не в наших интересах.

Командир Капи не участвовал в споре, хотя и внимательно слушал. Но следующий шар на остров племени ра повёл он сам.

И, похоже, включил в экипаж Роли не случайно, а ради «перевоспитания». Чтоб осознал неумолимое торжество силы.

…Я увидел прозрачный шар, из которого неторопливо выбрались астронавты в лёгких серебристых скафандрах. Один остался в шаре.

— Не вышел я на этот раз, — пояснил Нур-Нур. — Кто-то должен был остаться в лодке, и я вызвался сам. Поскольку трусом меня никто никогда не считал. Я мог себе это позволить… Видел я всё. Однако всего не знал. И в голову мне не могло прийти, что в днище лодки помещена небольшая атомная бомбочка.

Роли видел, как астронавты тащили к шару захваченных в плен подростков. Он видел, как над островом командир нажал кнопку. Он и мне показал это. Но только когда поднялся огненно-чёрный атомный гриб над несчастным остовом, Роли понял, что произошло. И ужаснулся. И чуть ли не с предсмертным холодом в сердце осмыслил, что с таким командиром он никуда летать не может.

— То, что совершил Капи, — объяснял Нур-Нур, — стало для меня отчётливым свидетельством полного разложения не только правящей элиты, но и моей среды. Если звездолётчики оказались способны на такое, те чего ждать от политиков, которых мы всегда считали намного ниже себя в нравственном отношении?..

Я увидел жуткий разрастающийся чёрно-красный гриб глазами Нур-Нура. И, хоть было это сотни лет назад, ощутил такой же, как у него, холод в сердце.

Наверное, после такого холода жить по-старому невозможно.

— Не знаю… — Нур-Нур отчётливо вздохнул. — Восстановится тут когда-нибудь справедливость, нет ли… Обычно несправедливость творится быстро, порой стремительно, а справедливости приходится ждать десятки лет. И можно вообще не дождаться… На моей планете это, увы, закон истории. Вот как сложится на твоей?.. Во всяком случае, я советую тебе всеми силами сокращать этот разрыв. Чем он будет меньше, тем меньше станет и несправедливости. Жестокие люди не боятся дальнего возмездия, но будут бояться возмездия близкого и быстрого.

Собственно, после этих событий у Роли осталась одна задача: незаметно сбежать с корабля имеете со своей женой Азгу. Не хотелось возвращаться на преданную, проданную и разорённую родину, не хотелось просить брезгливой милости у ненавистной страны-соперницы. А больше профессиональному космическому навигатору негде приложить свои силы на родной планете. И нечего искать в космосе под началом командира, способного на варварское массовое убийство.

— Не пропадём? — спросил Роли жену.

— Не пропадём! — ответила Азгу. — Вдвоём мы не пропадём нигде!

Она была медиком и биологом. Знания её были необходимы в любых условиях.

Супруги напросились вместе в экспедицию на следующем разведывательном шаре и тихо исчезли в непроходимых джунглях на юге того материка, который позже мы назвали Западным. Сын у них родился уже здесь, и жили они не в одном месте, а во многих, постепенно передвигаясь к северу, где климат для них был более привычным.

Их долго искали. Они видели из густых зарослей несколько поисковых шаров. Они слышали и громкие звуковые призывы, и обращения по радио. Вероятнее всего, товарищи по экспедиции сочли их погибшими.

С собою у них было немногое: надувные палатки, портативные двигатели на ногах, достаточно оружия, инструментов и лекарств. Скромную жизнь в лесах, полных дичи, это обеспечивало. Роскоши они никогда не знали и не стремились к ней. Тут действовало неизменное преимущество неизбалованных людей над избалованными… А душевное равновесие и чистую совесть они обрели на новой земле сполна.

Наши медики, патологоанатомы и микробиологи, которые сообща анализировали останки Нур-Нура, пришли к выводу, что прожил он около двухсот восьмидесяти лет по земным меркам. Выяснилось это довольно быстро.

Даже для вполне благополучной Земли такой срок жизни был недостижимым, когда мы улетали с неё. И уж, как минимум, он доступен только человеку, который жил в ладу со своей совестью. Те, кого совесть терзает за давние подлости или преступления, долго не живут. Сие известно давно и не одним медикам…

На этом отложил я чтение коэмы, не дожидаясь боли в руке. Впереди было самое важное: Нур-Нур на Западном материке. Так, по крайней мере, мне казалось. Мой предшественник… А, может, и учитель?

Ещё до начала расшифровки, когда выяснилось, что оставил Нур-Нур именно коэмы, а не что-то другое, Бруно Монтелло попросил меня:

— Если обнаружишь в коэмах атомную бомбардировку — сообщи мне сразу. Договорились?

Я пообещал, и теперь пришла пора выполнять обещание. Поэтому, отложив коэму, я сразу вызвал Бруно и коротко пересказал то, что узнал сегодня.

— Ожидал я что-то подобное, — признался Бруно. — На такие акции против беззащитных народов способны лишь тиранические режимы. Они либо уже стали, либо становятся фашистскими. Такой позорный эпизод был и в истории моей страны. В Италии тогда правил фашист Муссолини. Именно его авиация залила ипритом непокорную Абиссинию. Вначале применили иприт против абиссинских войск, а потом — против всего населения. Целые деревни заливали! Только так и покорили страну. Через девять лет Муссолини повесили за ноги. А в Абиссинии ещё полвека тысячи людей умирали от кожных болезней. — Бруно вздохнул. — Теперь, по крайней мере, я знаю, кто может пожаловать к нам из космоса. Если у них сверхсветовые скорости, они могут объявиться на орбите в любой момент. И никакие астрономы загодя их не обнаружат. Потому и попросил я тебя о своевременной информации… Ну, что ж, подготовимся. Спасибо!

— А ты не допускаешь, — вставил я, — что прилететь могут другие люди? Всё-таки полтыщи лет прошло… Земля за такой срок изменилась очень сильно!

— Допускаю! — согласился Бруно. — В этом случае приготовления не понадобятся. К хорошему чего готовиться? — Он коротко хохотнул. — Если взять за точку отсчёта полёты в дальний космос, — предположил Бруно, — то на Земле тиранические режимы исчезли спустя примерно полвека. А вслед за ними — и войны. В масштабах истории это миг! Но ведь не для всех обязательны законы земной истории! Даже и для биологических братьев… Готовиться всегда надо к худшему варианту. Тогда и будешь готов к любому. Согласен?

Возражать было нечего. Бруно отключился, и я потопал к вертолёту за очередной порцией оборудования для птичника. Лу-у развлекалась с наседкой и цыплятами. Для неё это пока было не столько работой, сколько игрой. В игре, понятно, участвовали и дети. Особенно старался братишка Лу-у, Гар. Тот самый, которого когда-то Тор шлёпнул за возглас «Ухр Сан-Сан!» Как прояснилось позже, повторение имени означало что-то вроде прилагательного «великий»: Нур — высокий человек, Нур-Нур — великий высокий…

Осторожности, конечно, детям не хватало, и двух цыплят в своих играх они успели задушить. Все, кажется, ждали за это моего гнева. И пришлось для вида погневаться — чтоб не придушили остальных.

Потихоньку первая секция птичника поднималась. Ещё немного, и выводок можно перевести в стандартные условия, а временную загородку использовать для куриных «прогулок на воздухе».

За выгрузкой из вертолёта сборных элементов и застал меня Вук.

Как и в прошлый раз, он появился неожиданно, будто возник из ничего, и протянул ко мне пустые руки.

— Сан! Сан! — заорал он и быстро залопотал что-то на своём языке. Но я его не понял, так как мыслеприёмника на мне не было. А вот на нём — был! Тот самый, в котором он ушёл в прошлый раз.

Я снял мыслеприёмник с крючка возле дверцы, надел его и попросил:

— Повтори, Вук, что ты сейчас сказал, Я не понял.

— Я сказал, — ответил он, — что пришёл к тебе как вождь урумту. Теперь я вождь! Но в племени этого почти никто не знает. Так у нас положено.

— Рад за тебя, Вук! — Я улыбнулся. — Надеюсь, ты будешь справедливым вождём.

— Я буду сильным вождём! — Вук ударил себя кулаком в грудь. — У нас никогда не было такого сильного вождя, как я. Ни один вождь не имел такого ножа! Ты бросил мне из своей хижины лучший нож на земле. Поэтому я быстро стал вождём. Не бросай такого ножа больше ни одному урту!

— Не брошу! — пообещал я с большим облегчением. — Какие заботы привели тебя сюда?

— Ты говорил, что двое наших скоро вернутся с жёнами из чужого племени. И с тёплыми хижинами. Где они?

— Они не вернутся. — Я постарался не опустить взгляд и лгать дальше с самым невозмутимым видом. Потому что сказать правду невозможно. Пример великого французского дипломата Талейрана вдохновлял меня. «Язык дан человеку для того, чтобы скрывать свои мысли!» — его афоризм сейчас пришёлся удивительно кстати. — Жёны твоих соплеменников, — объяснил я, — не захотели идти в твоё племя. Они узнали, что вы не выпускаете женщин из пещер, что женщины живут у вас без свежего воздуха. Это испугало их, и они увели ваших охотников в своё племя. Там женщины живут свободно. И поэтому живут долго. А тёплые хижины ваших охотников стоят пустые. Там до сих пор лежат их шкуры.

— Ты можешь отдать нам эти пустые хижины?

— Могу. Только скажи — зачем?

— У нас появилось двое глупцов. — Вук произнёс это с явным огорчением начальника, отвечающего за глупости подчинённых, — Они не хотят делиться своими женщинами с племенем. Они охраняют их и рычат на других охотников. Они даже перестали ходить на охоту. Ловят птиц на озере, собирают яйца и едят со своими женщинами. Не оставляют их.

— Эти женщины из новеньких?

— Да. Как ты узнал?

— Сыны неба знают многое… Для этих глупцов и нужны хижины?

— Для них, — согласился Вук. — Я не хочу, чтобы мои охотники дрались в пещерах. Пусть глупцы живут со своими жёнами отдельно!

— Ты прав! — поддержал я его. — Ты будешь хорошим вождём! У справедливого вождя охотники не дерутся между собой. Надо только научить глупцов обогревать хижины.

— Это трудно?

— Можно научиться. Те двое ваших научились… В нашей хижине нельзя жечь открытый огонь, как в пещере. Хижина сгорит. Маленькие твёрдые пещерки стоят в наших хижинах. Огонь держится в них. И выпускать его нельзя. Тогда будет тепло. Мы научим этому ваших глупцов и дадим хижины. Сколько понадобится!

— Как это сделать?

— Мы перенесём ваших глупцов вместе с их женщинами в наши хижины. Научим — привезём обратно. Вместе с хижинами. И поставим их возле ваших пещер. Глупцы поедут?

— Я заставлю! — Вук посмотрел на меня со снисходительной непреклонностью горного орла. — Не хотят жить как все люди, пусть учатся жить отдельно!

— Ты прав, вождь Вук! — снова поддержал я, — Пусть учатся! Сейчас я обо всём договорюсь с нашей пятёркой. Сиди, смотри и слушай!

Я показал Вуку на откидное сиденье, захлопнул на всякий случай дверцу вертолёта и вызвал сразу Совет, Фёдора Красного. Председателем в этот месяц был он. Включил и видик: пусть Вук полюбуется на эффектного вождя «сынов неба». А Фёдор пусть посмотрит на Вука — тоже теперь вождь…

— Важные новости? — спросил Фёдор и улыбнулся. — Не часто ты вызываешь Совет…

— Важнее некуда, — ответил я. — Новый вождь племени урумту сидит у меня за плечами. Посмотри!

— Где-то я его видел, — признался Фёдор.

— В давней записи допроса.

— Вук?!

Услышав своё имя, Вук вздрогнул и заёрзал на сиденье. И в мыслеприёмнике прозвучал вопрос:

— Кто это, Сан?

— Наш великий вождь Фёд, — ответил я.

— Это ты ему меня представляешь? — догадался Красный.

— Это я вас знакомлю, — уточнил я. — Вдруг вожди сами захотят побеседовать?

— Так что ему надо? — поинтересовался Фёдор.

— Он согласен прислать двух курсантов в пустующие хижины из супердека. Причём курсантов вместе с жёнами. Эти жёны — из неведомых нам каннибальских племён. Курсанты хотят жить с этими женщинами отдельно. Первые сторонники парного брака… Вук, понятно, называет их глупцами. Но пришёл за них похлопотать. Уже отец народа… Может, обучить их и вернуть вместе с хижинами?

— Прекрасно! — Фёдор даже руками всплеснул от удовольствия. — Возрождается компьютерный вариант! Сам собой! Как это ты видишь практически?

— Наверное, нужны два вертолёта, и я в небе — для страховки.

— А в один не влезут?

— Пилот останется наедине с двумя охотниками. А руки у него заняты…

— Ты им не веришь?

— Лучше подстраховаться.

— Согласен. Когда и где?

— Дней за пять Вук дойдёт домой. Дня четыре они будут добираться до старых пещер. Брать лучше оттуда.

— Почему не от новых?

— Там народу поменьше. А значит, и возможностей для эксцессов.

— Значит, через девять дней?

— Давай ещё денёк накинем? Страховочный.

— Что-то у тебя зачастило это слово…

— Обжёгся на молоке — на воду дую.

— Хорошо! Десять! И две команды.

— Сейчас при тебе буду договариваться. Слушай!.. Вук! Отсчитай на пальцах десять!

Вук понял меня и поднял вверх две руки — с растопыренными пальцами.

— Через десять дней, — сказал я, — на закате, приведи своих глупцов с их женщинами к старым пещерам. К той пещере, которая ближе всех к восходу. За глупцами придут две летающие хижины. Ты понял?

— Понял, — ответил Вук. — Я сделаю.

— У меня, Фёдор, ещё вопрос, — сказал я. — Для хижин надо приготовить что-то вроде фундамента. Придёт Вук ещё или нет, не знаю. Сейчас надо решить, при нём.

— В подробностях не силён, — признался Фёдор. — Вебер придумал что-то простое и удобное. Переключить тебя на него?

— Переключай.

Тут же на экране возник Теодор Вебер и так посмотрел на меня пронзительными своими голубыми глазами, как будто спросил: «Будешь убивать?»

Я постарался не заметить сугубо личного его вопроса и коротко объяснил суть дела.

Вебер облегчённо вздохнул, и мне показалось, что его не оставляет чувство временности того, чем он сейчас владеет. Не позавидуешь…

— Включи факс, — тихо попросил он. — Набросаю эскиз.

Рисуя эскиз прямо на экране факса, он объяснял:

— К хижине приварена платформа. Шесть на шесть метров. Диаметр хижины — четыре с половиной. Достаточно навалить на закраины платформы камни — и никакого фундамента не надо. Лишь бы площадка была ровная… Камни потом можно присыпать землёй.

— А внутри пол приподнят? Вода не зальётся?

— Конечно! — Вебер развёл руками. — Не тазик же мы сделали! Не беспокойся за них! Жить можно! Там ещё и крючки внутри, и петли. Чтоб вешали что хотят. Всё в одной отливке!

— Спасибо. Буду объяснять.

Я отключился и тут же услыхал вопрос Вука:

— С кем ты говорил сейчас, Сан?

— Как у вас называют членов «пятёрки»?

— Первый, второй, третий…

— Вот это наш «третий». Все хижины — в его руках.

— Он нам даст?

— Даст. Просил подготовить для них две ровные площадки. Чтобы в длину было двадцать полных шагов, а в ширину — десять. Ну-ка, встань, сделай полный шаг — я посмотрю.

Вук поднялся, сделал полный шаг. Он был поменьше моего, сантиметров семьдесят. Достаточно! За эти секунды я включил магнитофон. У меня были к Вуку вопросы.

— Ты запомнишь, Вук? Повтори: двадцать полных шагов в длину, десять — в ширину.

Он послушно повторил и показал эти цифры на пальцах. Технические вопросы на этом уровне с ним вполне можно решать. Да и к телевидению он отнёсся спокойно, без потрясений. Видимо, само общение с «сынами неба» заранее настраивало его на сплошную цепь всяких чудес.

— По краям ровной площадки, — предупредил я, — приготовьте побольше крупных камней.

— Зачем? — Вук удивился просьбе.

— Глупцы вернутся, объяснят.

— Они будут знать больше меня? — В голосе Вука прорезалось возмущение.

— Больше тебя никто знать не будет. — Я решил отступить. — У вас бывают сильные ветры?

— Бывают.

— Они валят деревья?

— Редко.

— Вот чтобы такой ветер не свалил хижину, её надо окружить камнями. Тогда она будет стоять крепче дерева. Понял?

— Да.

— Теперь ты знаешь больше всех. Глупцы этого пока не знают.

— Они же глупцы. — Вук усмехнулся.

Мне показалось, что гостя пора покормить, я распечатал банку тушёнки и бутылку «Тайпы», протянул Вуку ложку и стаканчик.

— Поешь! Запей!

Вук занялся этим с явным удовольствием. Ещё в прошлый раз я заметил, что моя постоянная пища ему по душе. Нашлось единство вкусов!..

Пока он ел, я подкидывал ему вопросы для обдумывания:

— Как уводили вы новых женщин из лесов? Их защищали или отдавали легко?.. Ты сейчас не отвечай, Вук, ешь, потом ответишь… Как эти женщины живут в вашем племени? Им нравится у вас или нет? Ещё пойдёте в те леса за женщинами?

Вук проглотил порцию тушёнки и торопливо ответил:

— Пойдём! Женщинам у нас нравится. Лучше спать на шкурах, чем на деревьях.

— Их защищали?

Вук скривился, глотнул «Тайны» из стаканчика и ответил:

— У тех охотников только палки да камни. Они боятся нас.

— Убегают?

— Одни убегают. Другие отдают женщину за ногу оленя. Им трудно убить оленя.

— Вы не учите их делать копья и луки? Как вас учил Нур-Нур.

— Зачем учить? Чтобы они стали сильнее нас?

— Никого из ваших там не съели?

— Одного съели. Он заснул возле их женщины.

— Вы за него отомстили?

— Он сам виноват. — Вук усмехнулся. — Женщин сразу надо уводить подальше. Ему это сказали. Он не послушался. Молодой был.

— Какие женщины вам нравятся больше — прежние или новые?

— Новые! Они всему рады. И еде и шкурам. Часто смеются. А старые часто плачут. И долго говорят по-своему. А новые — сразу по-нашему.

— Вы и сейчас не выпускаете женщин из пещер?

— Новых выпускаем. Они не убегут.

— Ты пришёл ко мне один?

— Вождь не ходит один! — Вук произнёс это с явной гордостью. — Меня рядом ждут охотники.

— Много?

Вук поднял вверх три пальца. И пояснил:

— С каждым, кто в «пятёрке», ходят охотники.

Значит, проглядели их наши спутники в густых лесах… Видно, такие мелкие группы спутникам не по зубам. Да ещё при отсутствии специальных заданий… Вот где пробелы современной техники! Хорошо хоть урумту о них не подозревают.

— Вук, — спросил я, — в новых пещерах стены светятся?

— Нет, — отозвался мой гость, выскребая пальцами опустевшую банку тушёнки. Ложка для этого не годилась.

— А тёплая вода в пещерах есть?

— Только в двух местах. Но нам хватает.

— Ещё вопрос, Вук… Кто у вас колдун? Он входит в «пятёрку»?

Вук замер. Взгляд его стал испуганным. Глубоко сидящие глазки заметались, словно он почувствовал себя в ловушке. Совсем как в первом разговоре, когда я попросил назвать вождя племени.

— Что же ты молчишь, Вук? Забыл, кто у вас колдун?

— Я не скажу, — глухо отозвался мой гость.

— Боишься колдуна?

— Боюсь богов.

— Они защищают колдуна?

— Он говорит с ними каждый день.

— А ты?

— А я говорю только с колдуном.

— Не бывает так, чтобы ты сказал одно, а колдун — другое?

— Бывает.

— Кто решает, что делать?

— Пятёрка.

Ну, что ж… Вроде всё я выспросил, что хотелось. Будет над чем подумать и мне, и Совету, когда я переправлю ему магнитофонную запись… Чем же одарить Вука на дорожку, кроме тушёнки да последней бутылочки «Тайпы»? Уж так мы с Толей Резниковым ужимали груз на этот рейс… Кажется, ничего лишнего в вертолёте не отыщется…

Почти безнадёжным взглядом обвёл я машину и вдруг заметил на крючке возле дверки, под мыслеприёмниками, две нитки стеклянных бус. Когда-то страшно давно, в конце самой сумасшедшей ночи своей жизни, когда искал я по всему Материку исчезнувшую Розиту, взял я три нитки бус в Нефти, для Лу-у. Одну, чёрную, отдал ей. Остальные повесил тут — и забыл про них. Нужды не возникало. После поездки на Материк всяких бус у Лу-у полно. А те две старые нитки так тут и висят — нитка прозрачных и нитка зелёных.

— Скажи, Вук, — спросил я, — есть среди ваших женщин одна, которая нравится тебе больше других?

— Есть, — охотно признался Вук. — Её зовут Ач.

— Оно из новеньких?

— Да.

— Подари ей эти бусы! — Я снял с крючка прозрачную нитку, на которой стёклышки переливались синеватыми и красноватыми огоньками. — Может, она станет с тобой поласковей.

— Она и так ласковая.

— Тут не бывает предела, Вук, — грустно сказал я. — Поверь мне! Я тоже кое-что знаю о женщинах. И не забудь: через десять дней, на закате, у крайнего входа в старые пещеры. У крайнего на восход! Запомнил?

— Запомнил, — отозвался Вук.

На этом мы с ним простились, и я открыл дверку машины. Мыслеприёмника с гостя я не снял — не по забывчивости. Да и вещь уже принадлежала ему.

Как хорошо, что новоиспечённый вождь ничего не знает про официальные рукопожатия и официальные политические поцелуи! Мы обошлись без этого, но он всё равно ушёл очень довольный.

6. Нур-Нур среди аборигенов

Он умел разговаривать с местными жителями безо всяких приборов. Догадывался об этом я давно, ещё с первых мифов о Нур-Нуре. Теперь я это увидел. Племена в его исповеди менялись. Метод разговора оставался один: он легко читал чужие мысли и так же легко транслировал собеседнику свои. В коэме это были прежде всего разговоры с вождями.

Наверняка общался он так же и с колдунами, и с рядовыми охотниками. Но коэма этого не отражала. Она говорила о главном.

Никаких объяснений по способу общения Нур-Нур не давал. И, значит, с его точки зрения, это не требовало объяснений, было нормой. А уж для кого нормой — дело тёмное. Может, только для звездолётчиков? Может, с этого умения и начинался их первичный профессиональный отбор? Как у нас — отбор в гипнотизёры… Один умеет, другому от рождения не дано… Потому что если бы обладали свойством читать чужие мысли все жители планеты, то и облик её, и уровень бытия были бы там другими, глубокие политические распри стали бы невозможны, и сам Нур-Нур не остался бы здесь, даже если случайно и залетел.

На этой земле Нур-Нур спокойно проходил сразу к вождю племени, дарил ему какую-нибудь сущую безделицу, вроде искусно вырезанного из дерева свистка, и получал разрешение поставить свою надувную палатку на окраине селения.

А дальше начинался обычный быт, изучение местных нравов, помощь советами, приобретение друзей, знакомство с окрестностями и окрестными племенами. Когда Нур-Нур и его жена становились в каком-то племени в доску своими и крайне необходимыми — они неожиданно исчезали и объявлялись в другом племени.

Там начиналось то же самое, а тут их жалели, часто вспоминали, и они уходили в легенду.

Спустя долгое время они появлялись вновь — и их встречали почти как богов, вернувшихся из легенды. Если раньше с ними просто советовались, то со второго захода им беспрекословно повиновались. И вожди и колдуны принимали теперь их советы как указания свыше.

Именно в результате этих скитаний и появились у вождей тиары из перьев. Первую Азгу сплела для себя, от солнца. Вторую сплела мужу. Когда их издали стали узнавать по этим тиарам, Нур-Нур и Азгу начали дарить такие же тиары вождям. И убеждали их не убивать других вождей, а только брать в плен, требовать выкуп и даже женить на женщинах своего племени.

Постепенно тиары проникали и в те места, где не бывали звездолётчики. Вожди сами стали дарить друг другу тиары при заключении союзов и установлении мира. Обычай этот вышел из-под контроля Нур-Нура. С усмешкой он подытожил:

— Этого-то я и хотел.

Бывшие астронавты кочевали по материку много лет, и почти в трёх десятках племён успели пожить по три, а то и по четыре раза. Они спасали племена от соседних нападений, узнавая о них заранее. Они отговаривали «своих» вождей и колдунов от агрессивных акций против соседей, предсказывая верное поражение. Они лечили болезни и принимали роды. Вместе со здешними умельцами они изобретали салазки и колёса. Нур-Нур показал, как человек в набедренной повязке из пальмовых листьев везёт на деревянной двухколёсной тележке какую-то растительную поклажу. Колёса «жидкие», меняющие форму при движении, сплетённые из лиан, но это колёса! И, значит, где-то на юге материка мне предстоит их увидеть.

У Роли и Азгу появляется сын. Я вижу, как он, белокожий и рыжеватый, играет с темнокожими ребятишками. Такой же голенький, как и они. Но вот он вырастает и учится стрелять из какого-то оружия вроде нашего древнего фотоаппарата. И вдали, пронзённый мелькнувшей как молния световой стрелой, падает на бегу олень.

— Избегал я только людоедских племён, — признаётся Нур-Нур. — И из брезгливости и из осторожности. Туземцы обычно угощают. Не хотелось по незнанию отведать однажды жареной человечины. И самому не хотелось быть съеденным. Как ни берегись, но если живёшь среди людоедов, они тебя однажды сожрут. Поэтому среди них я не провёл ни одной ночи. Впрочем, у них и селений, как правило, нет. Кочуют по определённой местности, ограниченной более сильными племенами… И нет смысла в эту местность заглядывать. Хотя изредка приходится…

В четвертой коэме я и обнаружил начало рассказа о племени, которое называло себя урумку — люди лесов! — и жило не на деревьях, а в шалашах. Среди каннибалов оно было, пожалуй, наиболее развитым. Поэтому, как сформулировал Нур— Нур, «за него стоило бороться».

Однако борьбу пришлось отложить до следующего раза, так как ладонь моя под шестым пальцем уже ныла и отчётливо намекала на желательность перерыва.

…Лу-у знала: когда я зажимаю в руке коэму, не стоит меня отвлекать. Сути того, что происходит, она не понимала. Довольствовалась простым объяснением: я слушаю Нур-Нура. А значит, занимаюсь делом явно колдовским. Ибо не колдуну это недоступно: Нур-Нур давно ушёл к предкам.

Но уж когда я коэму отложил, можно и потревожить…

— Что это? — Лу-у держала за уголок переплёта раскрытый букварь, который извлекла из неразобранного багажа.

Страницы букваря рассыпались веером. Держала его Лу-у вверх ногами.

— Книга, — ответил я.

— Зачем это?

Она часто спрашивала «зачем», когда видела незнакомую вещь.

— Сядь рядом, Лу-у, — попросил я и пересел на раскладушку. — Давай посмотрим книгу вместе.

Первая картинка изображала разрезанный арбуз. Его я и назвал.

— Это кхет, — поправила Лу-у. — Но почему красный?

Внутренность кхета была бледно-оранжевой. И семена того же цвета, не чёрные. И отчётливых полос на кожуре кхета не водилось.

— У нас нет кхетов, — объяснил я. — Есть арбузы. Когда ещё раз полетим на ферму, я их покажу тебе. У них другой цвет и другой вкус.

Арбузы мы выращивали в теплицах. Только для детей. Потому что теплицы расширялись слишком медленно. Лу-у в них заглядывала. Но, увидав там цветы, дальше не пошла.

Через страницу она увидела петуха и обрадовалась.

— Кок! — закричала она. — Смотри — кок!

На петухов она насмотрелась. А букварь шёл на неизменной «глобе» — смеси английского с русским.

…Над букварём мы просидели долго. Картинки жену мою заинтересовали. Букв она не замечала, и я решил не отвлекать пока на них внимание. Перелистывать страницы научилась быстро. Названия предметов запоминала сразу. Не думал я, когда брал с собою буквари, что именно так произойдёт первое знакомство с ними у купов. Но получилось вот так…

— Я хочу показать это Гару. Можно взять твою книгу? — спросила Лу-у.

— Конечно! У нас ещё есть.

Лу-у убежала вместе с книгой к братишке, и так первый на этом материке букварь пошёл извечным путём — к детям. Правда, пока не как букварь, а скорее как альбом.

На другой день к хижине Тора потянулись дети — как до этого тянулись женщины. И Лу-у без конца перелистывала перед хижиной книгу, терпеливо называла предметы, объясняла их назначение — как сама поняла. Меня уже ни о чём не спрашивала.

За неделю букварь истрепали в клочья. Я отдал другой. В этот заглядывали и женщины. Вперемежку с детьми. Мужчины почему-то оказались к букварям почти равнодушны. И подумалось, что в предстоящей ликвидации безграмотности работа с мужчинами будет самой сложной.

7. Астронавты и каннибалы

О том, что урумку едят людей, Нур-Нур узнал в соседних племенах. Они избегали тех лесов, где постоянно шныряли быстроногие каннибалы.

Однако урумку сами врывались во владения соседей, захватывали одиноких охотников, вылавливали женщин и детей, которые собирали ягоды и грибы возле своих селений.

Если жители селений ловили людоедов, то убивали на месте. Никакой жалости к ним никто не испытывал. Но урумку потерь не замечали. Видно, не умели считать. И, разумеется, не понимали ценности жизней соплеменников. Коли уж ели их…

Озлобление и предельная жестокость окружали это племя. Лишь севернее него никто не жил, и под давлением ненависти соседей урумку постепенно и неохотно выжимались в более холодные места.

Нур-Нур и его жена, которую в местных племенах прозвали Уйка — белая важенка, — побывали в селениях и килов, и айкупов, и ту-пу, и других племён, живших южнее и западнее килов. Звездолётчики видели, как отравляют жизнь мирных племён энергичные и жестокие людоеды. Однако не сразу нашлась возможность помочь тем, кто вызывал симпатии и жалость.

Индивидуальные реактивные двигатели астронавтов были надёжны и рассчитаны на много лет. Пользовались ими бережливо. Поэтому и хватило их почти до конца жизни Нур-Нура. Уже и стариком совершал он недалёкие путешествия по воздуху. Но пояс северных озёр материка успел исследовать ещё молодым, и тогда же обнаружил пещеры, в которых светились стены и сдвигалась стрелка атомного счётчика.

В эти пещеры, за полосу озёр, и надумал Нур-Нур загнать каннибалов, которые отравляли жизнь всех окружающих.

— Там вымрут старики, которых всё равно едят после неудачных охот. — Так объяснял Нур-Нур жестокое своё решение. — Вместе со стариками, надеюсь, исчезнут и сами традиции людоедства. Иначе от них быстро не избавиться… Вблизи благодатных озёр голод этому племени не грозит. Птицы там — на века! Тем более я сразу решил, что научу племя делать луки и ставить ловушки. А заодно решил и застраховать его от возможных ошибок недалёких вождей. Хотя, как правило, вожди умнее окружающих… Но не всегда, увы, и не везде… Знаю это по своей несчастной стране и по своему космическому кораблю, с которого пришлось бежать… Поэтому я просто приказал племени урумку выбирать не одного вождя, а сразу пять. По числу пальцев на их руках… Чтоб не сбились со счёта… И приказал держать в тайне, кто из пяти — главный. «Выдадите главного, — предупредил я, — погибнете все. Сохраните его имя в тайне — будете жить! Так велят ваши боги, которых вы прогневили».

Себя Нур-Нур представлял не только этому племени, но и другим, посланцем сразу всех богов.

Целью же Нур-Нура было в данном случае ограничить власть вождя. Ибо если вождь — тайный, то и власть его не беспредельна. И правит практически не он один, а все пятеро. Впятером всё-таки наломают дров меньше…

Однако не мог Нур-Нур предусмотреть абсолютно всё. Не предвидел он и того, что какая-то очередная «пятёрка» закроет всем женщинам выход из пещер, увеличит их смертность, а это опять же превратит бывших каннибалов в бич для окружающих.

И всё-таки мирные племена получили хоть какие-то передышки. Порой большие — в несколько разливов! — от одного налёта до другого. А прежде ни дня спокойного у них не было. В любой день кто-нибудь где-нибудь исчезал. И все знали, что несчастного непременно сожрут.

Это напоминало то положение, от которого бежало когда-то с Восточного материка на Центральный племя ра. То самое, в котором погиб Марат Амиров… Но беглецов-ра вёл маленький «морской» народ гезов, знавший, что недалеко за морем есть пустая земля. А тут, кроме килов, «морских» народов не было. И что за морем, килы не знали, так как никогда не доплывали до другого берега. Никто не мог указать племенам путь бегства. Потому Нур-Нур и решил избавиться от источника несчастий.

Щедро показал мне астронавт северные пещеры, ещё пустые, до появления в них каннибалов. Он прошёлся по ним без космического скафандра. Да и как бы он прихватил скафандр для дальнего космоса, усаживаясь в планетную лодку на ближнюю и недолгую экскурсию? И зачем скафандр в бегстве?

Его глазами увидел я изумительно красивые гроты, тихие подземные ручьи и пруды. Его ушами услышал размеренную неостановимую капель и рёв подземных водопадов. Были здесь сталактиты и сталагмиты самых причудливых форм и расцветок, были узкие коридоры и просторные залы. И всё это Нур-Нур не на плёнку снимал, а восстанавливал по памяти. Какова же была его образная память!..

— Поймут ли эту красоту те, кому она досталась? — размышлял автор коэм. — Хотелось бы, чтоб хоть какую-то малость поняли, чтоб смягчила эта красота их необузданные ожесточённые души. Если буйное племя станет в пещерах поспокойнее, полегчает и его соседям. Когда-нибудь оно отсюда уйдёт — хорошо бы не людоедским! Мне этого не увидеть — уже немного осталось… Но, может, увидишь ты? Прочитавший мои заметки и задумавшийся над моей несладкой судьбой… Не к такой судьбе готовил я себя. Не ради неё ушёл в космос. Но и продолжать его исследование, сознавая себя убийцей и слугой убийц, тоже не мог. Мой славный командир Капи, может, обнаружит другие цивилизации и вернётся на родину героем. Но не завидую я тем, кто будет греться в лучах его славы. В их глазах до конца их дней будет стоять атомный гриб над несчастным островом погибшего племени.

И вновь увидел я багрово-чёрный гриб, всплывший в памяти Нур-Нура. Увидел уходящим вниз, вдаль, под редкие серебристые облака. Каким видел его молодой звездолётчик Роли из поднимающегося на околопланетную орбиту прозрачного шара.

— Главное я изложил, — заканчивал Нур-Нур четвёртую коэму. — Остались соображения, которые не вписались в сюжет, но могут тебе пригодиться. Кое-что приходило в голову по ходу моей повести. Но не хотелось прерывать её и возвращаться к сказанному. Кое-что было в стороне от сюжета. Посмотри, послушай. Надеюсь, я тебе не надоел?

Нур-Нур кокетничал. Слушать и смотреть было интересно. И он не мог этого не понимать. Если бы не шестой палец, я проглотил бы его мемуары за день.

Впрочем, мне предстояло вернуться к их началу, просмотреть и прослушать всё по второму разу и продиктовать на плёнку максимальное количество полученной информации. Чтобы она дошла до всех! Чтобы стала частью нашего общего культурного фонда.

Было над чем подумать. Ведь и мы прошли возле того таинственного радиомаяка, о котором говорил Нур-Нур. Как раз я и услышал его во время своего космического дежурства. Чей же он был? Если тех цивилизаций, которые навещают нас на НЛО, то новой информации мы им не добавили. О Земле они знают давно и, видимо, всё. Как, впрочем, и о цивилизации возле звезды Зеры. Зачем же маяк, если о самых ближних всё известно? Неужели он просто забытый, заброшенный след первых выходов в дальний космос?

Пересказ коэм был исключительно моим делом. Не имел я права перевалить на кого-то такую работу. Если уж взялся за гуж…

Однако и ограничиваться пересказом не хотелось. В конце концов, у каждого эти коэмы вызовут какие-то комментарии и ассоциации. И ничто не будет лишним. В том числе и мои. И в том числе — к расшифрованному сегодня рассказу о судьбе племени урумку, которое стало в итоге племенем урумту.

Рассказ невольно напомнил мне знакомую из курса русской истории тяжкую судьбу миллионов российских стариков в последнем десятилетии двадцатого века. Стариками тоже решили пожертвовать ради изменения идеологии страны. Именно поколение, родившееся в эпоху Ленина и Сталина, вынесшее на себе грандиозную войну с фашизмом, считалось главным носителем марксистских взглядов. А взгляды эти решено было искоренить. На худой конец — вместе с носителями. И для беззащитных стариков России были созданы невыносимые экономические условия, которые косили их почище эпидемий. На миллион людей в год убывало население России. Как во время крупнейшей войны… Причём характерно, что решение об этом принимали те же правители «передовых» государств, которые непрерывными бомбёжками уничтожили экономику маленький Сербии, пытаясь «вбомбить её в каменный век». А выполняли решение временщики, правившие в то время Россией.

Позднейшие историки окрестили «людоедами» и заказчиков и исполнителей этой бесчеловечной акции. А марксистские взгляды подхватила молодёжь России, и они стали неискоренимыми в моей стране. Вариант Нур-Нура тут не прошёл. Потому что был он с другим математическим знаком. А вот параллель сама прочертилась. И в свой пересказ я её непременно вставлю. Пусть тоже войдёт в наш культурный фонд…

Все параллели, однако, были впереди, а сейчас предстояло взяться за пилу. В буквальном смысле: распилить на чурбаки три ствола, которые занимали место на окраине селения. Здесь предстояло поставить небольшую печь для сжигания куриного помёта.

Деревья мы валили двуручной пилой вместе с Щуром, Саром и Кыром. Я специально не взял с Материка бензопилу, чтобы научить купов пользоваться пилой двуручной. Как научились они пользоваться ножовкой.

Валили деревья ради места для птичника. Пеньки я осторожно подорвал специальными патронами и укатил к реке сквозь кустарник. Может, когда-нибудь они сгодятся для прибрежной скамеечки… Сучья с лежачих стволов спиливали ножовками все, кому не лень. Даже мальчишки. И сучья сгорали в кострах. Теперь предстояло избавиться от стволов.

Первый чурбачок весело отпилили мы с Щуром. Я перевернул чурбачок «на попа», присел и громко дал ему название на «глобе»:

— Блок!

Надеялся я, что чурбаки станут своеобразными стульями возле костров. И может — в отдалённой перспективе! — вообще научат купов сидеть на стульях. Если, конечно, не сгорят прежде в кострах…

Кроме того, чурбак был изображён в букваре, на второй странице, при латинской букве «В». Знакомый предмет мог впоследствии облегчить и знакомство с буквой. Приходилось и это учитывать… А на языке купов подходящего понятия не существовало. Как не существовало и самих чурбаков.

После меня на чурбаке торжественно посидел Щур, потом, по очереди, мальчишки, а потом и Сар подошёл посмотреть, из-за чего такой ажиотаж.

С Саром мы легко и отпилили ещё один чурбак. А Щуру не терпелось снова взяться за пилу, я видел. И потому охотно уступил ему рукоятку.

Пока они с Саром пилили, подошёл Кыр. У него тоже руки зачесались… И неизменно благородный Сар пожертвовал ради него своим удовольствием. Потом чурбаки в охотку пилили Тор, Бир и даже малолетний Гар. Однако у него дело не пошло: силёнки не хватало. Купы сходились к поваленным стволам один за другим, и сначала образовалась очередь на пилу, а потом возникло и соревнование: кто больше чурбаков отпилит?

На скорость, слава аллаху, они не соревновались, ибо не имели ни секундомеров, ни элементарного понятия о ценности времени.

На отпиленных чурбаках расселись женщины, болтали ногами, обсуждали происходящее, за кого-то «болели», над кем-то смеялись. А работа шла! Второй ствол приканчивали. И всё весело, в охотку, с удовольствием.

В этом веселье Кыр и резанул себе пилой по пальцу. Брызнула кровь, и мне пришлось бежать за пластырем. Стрептимиоловый пластырь купам был знаком, многие им попользовались, и, когда я плотно замотал палец Кыра, общественное мнение сразу успокоилось. Соревнование продолжалось, но темп несколько снизился. И я просил не спешить, и зрители то и дело кричали:

— Бла-бла! Бла-бла! Подожди!

Вслед за мной из соревнования вышел Сар. Все и так знали, что он тут самый сильный. Но ещё и как самый справедливый, он стихийно стал судьёй. И, чтоб не ставить своею любимца в трудное положение, из соревнования вышел и Тор.

В конце концов, стволы были распилены, и победителем Сар объявил Кыра, который продолжал работать, несмотря на «производственную травму». А я наградил самоотверженного пильщика второй двуручной пилой. Чурбаки весело растащили к кострам, и первое спортивное соревнование на Западном материке закончилось. К счастью, обошлось малой кровью…

Слово «блок» слышалось теперь в селении возле каждого костра и каждой хижины. Сразу вошло в быт.

Один чурбачок Лу-у деловито укатила в нашу палатку, присела на него, раскрыла букварь на второй странице и, радостно похлопав по чурбачку, ткнула пальцем в картинку.

— Смотри! Блок! Блок!

До этого она замечала на второй странице лишь изображение книги — «Бук».

Так чужая, непонятная и далёкая поначалу книга «Букварь» начинала обретать для Лу-у конкретную, совершенно осязаемую связь с жизнью.

8. Опять отрубленные головы…

О «спортивном» соревновании я докладывал Розите лишь на следующий вечер. Потому что в день соревнования развеселившихся купов неожиданно охватило праздничное настроение. Целая делегация женщин, во главе с Нюлю — мачехой-сестрой Лу-у и, следовательно, моей теперь близкой родственницей — пришла просить о повторении знакомого телеконцерта. Давно не видали и очень соскучились…

Невинные желания народных масс лучше всего удовлетворять сразу. И я вытащил на взгорок к парашютному куполу экран и динамики. Всё было отработано. И концерт пошёл традиционно, кроме одной детали. Появился конферансье — живой и увлечённый. Он подал голос прямо на заставке, изображавшей наш Город.

— Я там была! — громко объявила Лу-у. — Это Город.

А потом она называла имена Омара, Розиты, Ани и каждый раз добавляла:

— Я его видела! Я её видела!

И хоть видела она далеко не всё и не всех, кого показывали, сам концерт невольно переходил для купов из области красивой сказки в область реальной жизни. Если кого-то или что-то видела своя девчонка, значит, это существует, и ещё кто-нибудь из купов может увидеть. Пусть и не всё, но хоть что-то!

Мне показалось, что именно в этом направлении текли мысли притихшего племени. Не могло же оно не понимать, что жизнь постепенно меняется, и не к худшему, а к лучшему, что ворвавшаяся в тревожные дни красивая сказка, невероятно далёкая и совершенно несбыточная поначалу, становится ближе и понятнее, начинает касаться то одного, то другого, входит в хижины вёдрами и мисками, ложками и перочинными ножами, юбками и сладостями, лопатами и пилами, меткими стрелами и крепкими инструментами. А сегодня ещё и «блоками», с которых смотреть сказку куда удобнее, чем с земли.

После концерта, разумеется, поплясали. И почему-то бросилось мне в глаза, что большинство женщин было в сатиновых или ситцевых юбках. А мужчины — все! — в шкурах. Привезти штаны хоть кому-то из них я не догадался.

Впрочем, станут ли они надевать штаны по одному? Наверное, тут необходимо что-то вроде массового порыва, стихийного вторжения моды.

Только как это организовать?

Может, с помощью карманов?

Первый в селении карман я собственноручно пришил на «рабочую» юбку Лу-у.

— Зачем это? — удивлённо спросила она. Я опустил в её карман сложенный перочинный ножик, ложку, зажигалку, которой Лу-у научилась пользоваться. И всё стало ясно. Лу-у даже попрыгала от радости, что можно не носить всякую мелочь в руках.

Вскоре карманы появились на многих женских юбках. Мужчины поглядывали на это удобство с явной завистью. И пытались пришивать карманы на свои шкуры. Но занятие было очень трудоёмким и неблагодарным. Карманы на шкурах и из шкур получались либо мелкими, либо косыми, либо быстро отваливались, либо эти «достоинства» проявлялись вместе.

Когда ажиотаж вокруг этой детали одежды стал понемногу утихать, я пришил на «рабочую» юбку Лу-у второй карман, симметрично первому.

Для купов это стало крупным техническим открытием. Интерес к карманам вспыхнул вновь и по сей день не угас. Вторые карманы появились у многих. Хотя о симметричности расположения и строгости формы говорить не приходилось. Но ведь не в том и суть! Важно освободить руки для работы! Когда-то, ещё в ранней юности, я прочитал шутку мужского портного: «Именно карман сделал человека человеком. Освободил руки!» И, собственно, та давняя шутка подсказала мне эту эпопею.

Так, может, карманами на шортах и соблазнить мне в будущем мужскую часть купов?

…Розита слушала мой «отчёт» с явно сдерживаемым нетерпением. Будто сама хотела рассказать нечто куда более важное. Я понял это по её напряжённым глазам, по вздрагивающим пухлым губам, по еле заметной снисходительной усмешке. И стал свёртывать рассказ. О Лу-у, разумеется, вообще не упомянул. Давно перестал упоминать её.

— Ну, а что у вас? — наконец, спросил я.

— Вчера ты нас не слушал? Развлекался?

— Развлекал! — уточнил я.

— А сегодня утром?

— По утрам стараюсь работать. Дурная привычка…

— Вчера передавали начало событий. Сегодня — продолжение.

— Опять ра?

— А кто же ещё?..

— Что они выкинули на сей раз?

— Пришли просить молоко, мясо, инструменты.

— Сами?!

— Своими ножками! Два дня топали вдоль дороги на Заводской район. Многие видели их из биолётов. Но не останавливали, понятно. Мчались мимо. Лишь бы не стреляли! Но они, как агнцы, шли без оружия.

— Это ново! Кого же они искали?

— Фёдора, понятно. Других не знают.

— Им же запрещено общаться с врагами!..

— Этих послало племя. Дети просят молока. Привыкли к сгущёнке… Фёдор обещал всё, что им надо. Но просил выдать убийц. Он принял послов торжественно, как послов иностранной державы. Накормил до отвала. До икоты! Только что не вымыл… — Розита усмехнулась. — Они пообещали доставить убийц. И даже согласились вернуться домой на вертолёте. Чтоб быстрее… Привыкли уже к машине… Вчера их отвезли, а сегодня они снова топают вдоль дороги обратно в Город.

— Сколько же их сегодня?

— Те же трое. Но с мешком. На этот раз их остановили, спросили, где убийцы Марата. Послы раскрыли мешок. В нём две головы… — Розита вздохнула. — Больше их не останавливают. Идут… Торопятся…

— Что их ждёт?

— А что с них взять?.. Фёдор обзванивает членов Совета, собирает предложения. Может, у тебя есть какие-нибудь?

— Не хватает опыта. Я имел дело всего лишь с трупами на реке. Головы у них были на месте.

Розита хмыкнула.

— Трудно с тобой говорить о серьёзных вещах.

— Давай о несерьёзных. К примеру, я готов принять вертолёт по радиолучу. Моя машина разгружена.

— Хорошо. Сообщу диспетчерам… Да, ты, говорят, когда-то забыл в Нефти мегафон. Искали, чей он. Нашли, что твой. Вернуть?

— Пусть вернут. Твой подарок… может, ещё и пригодится. Хотя пока всё тут мирно.

— Ты воспринимаешь его только как военное оружие?

— Другого опыта нет.

— А как атрибутику колдуна использовать не хочешь?

— Не приходило в голову.

Розита грустно и молча улыбнулась. Словно хотела сказать, что мне ещё очень многое туда не приходило…

Почему-то сейчас, впервые, я почувствовал, что она старше меня. Никогда прежде не было такого ощущения!

9. Где искать жизнь в Галактике?

— Трудно мне судить, насколько глубоки твои астрономические знания, — так начал Нур-Нур пятую коэму. — Не вижу смысла говорить об астрономии вообще. Это необъятно! Рискну лишь дать несколько практических советов, которые могут сберечь немало времени будущим исследователям космоса с твоей планеты. Когда-нибудь выйдете же вы в космос! Это неизбежно! А у нашей космонавтики уже есть небольшой опыт…

Надеюсь, ты понимаешь, что время — это самая крупная материальная ценность, выданная человеку, да и всему человечеству, вперёд, авансам. Растратить его зря, на пустяки и глупости, на поиски того, что найти в принципе невозможно — значит, зря растратить жизнь. Сэкономить его хоть где-то, хоть на чём-то — значит, продлить жизнь. А она у каждого одна. И у всего человечества тоже лишь один срок.

Практических целей для выхода в космос я вижу три. Первая — защититься от возможного инопланетного нападения. Защита может быть удивительна проста. Вот тебе картинка лишь одного варианта из многих — выстрелы облаками металлических иголок. Это парализует почти любое космическое оружие.

Нур-Нур представил себе такую защиту, и я увидел её. Впечатление было сильное. Иголки рассеивали любые лучи, отражая их частично и на сам агрессивный корабль. Иголки меняли траектории боевых ракет. Одна из них вернулась к пославшему её кораблю и разорвала ему бок.

— Вторая задача, — продолжал Нур-Нур, — найти родственные цивилизации и обменяться с ними информацией и опытом. Это сбережёт время. Третья задача — найти планету или планеты, пригодные для жизни, для переселения в будущем, когда твоя звезда Капи — или как ты её назовёшь! — отживёт свой век и станет реальной угрозой для твоей цивилизации.

Первую космическую задачу быстро решат военные на первом же этапе выхода в космос. Знание дальнего космоса для этого не понадобится. Разве что использование звёзд в качестве ориентиров…

Вторая и третья задачи решаются вместе — дальним поиском. На основе научных данных. Их добывают различные обсерватории в горах и пустынях, на орбитальных спутниках и соседних планетах. Некоторые из них я видел своими глазами и воспроизвожу по памяти. Некоторые — по чужим съёмкам. Смотри и сравнивай!

Я смотрел и сравнивал. Сам я видел всего три земные обсерватории — Уральскую над Чусовой, чилийскую на Огненной Земле и Зеленчукскую на Северном Кавказе. Обсерватории родины Нур-Нура были крупнее, разнообразнее и эффектнее того, что видел я на Земле.

Но ведь и на Земле самых знаменитых обсерваторий я не видал! Так что судьёй тут быть не мне…

— В космическом поиске, — продолжал Нур-Нур, — экономить время — значит не искать там, где ничего нужного не найдёшь. То есть, необходим метод исключения. Как предшественник любого успешного поиска.

Возможно, ты уже знаешь, что такое двойные звёзды. Их невероятно много — почти половина всех звёзд нашей громадной звёздной системы. Они очень красивы, разнообразны и динамичны. Перед твоими глазами — несколько образцов… Двойные звёзды дают самые неожиданные эффекты при изучении в различных диапазонах спектра — видимых и невидимых. По двойным звёздам можно определять космические расстояния и изучать законы звёздообразования. Но всё это можно делать, не выходя за пределы зоны тяготения своей планеты. Для этого достаточно наземных и орбитальных обсерваторий. Бойся безумцев, которые скажут, что к двойным звёздам надо посылать корабли! Свяжи руки этим безумцам! Ведь никакая жизнь возле таких звёзд невозможна. Даже если и возникнут случайно рядом с ними планеты, они будут разорваны быстро меняющимся тяготением двух светил. Жизнь на этих планетах возникнуть просто не успеет. Атмосфере там не бывать. И поселиться там способен лишь сумасшедший.

Теперь ещё немного о шаровых скоплениях, в которых наши учёные и фантасты когда-то предлагали искать древние цивилизации.

Большинство шаровых скоплений расположено не в плоскости нашей звёздной системы, а в её шаровой составляющей…

Тут мыслеприёмник мой выдал лаконичный термин земной астрономии: гало. Именно так обозначает она эту шаровую составляющую, в которую, собственно, и вписан спиральный диск нашей Галактики.

— По сути, — продолжал Нур-Нур, — и сама наша звёздная система возникла прежде всего как шар, начинённый шаровыми скоплениями. И лишь потом этот шар прорезала сначала газовая, а затем и звёздная плоскость, закрутившаяся спиралью. Она пронзила шар посередине и вышла далеко за его пределы.

Будто в планетарии моего родного уральского города представилась мне на чёрном фоне мерцающая общая схема нашей Галактики с её диском и проникающей сквозь него шаровой системой шаровых скоплений, которые словно очертили первоначальные контуры Галактики.

Нур-Нур помолчал минутку, пока я любовался картинкой, и заговорил вновь:

— Понятно, что часть шаровых скоплений оказалась в звёздной плоскости. Хотя генетически к ней и не принадлежит. Просто пронизывает её. Шаровые скопления старше, плоскость — моложе. Да и вообще, нынешние несколько сотен шаровых скоплений — жалкие остатки того, что было когда-то, на первом этапе жизни нашей звёздной системы.

По высоте подъёма над звёздной плоскостью можно определить относительный возраст и звёздных скоплений и отдельных звёзд. Чем дальше от плоскости — тем старше, тем меньше там различных элементов. И, значит, меньше шансов найти в очень старых скоплениях и возле очень старых звёзд первого поколения какие-то условия для жизни. Значит, и поиск в районе таких объектов — пустая трата времени.

Именно в шаровой составляющей («В гало!» — уточнил мыслеприёмник) больше всего невидимых и ни в каких лучах не ощутимых мёртвых звёзд и ненасытных пожирателей вещества. («Чёрных дыр!» — вставил мыслеприёмник). Это ещё один довод против того, чтобы искать тут жизнь или подходящие для неё условия. Достаточно астрономически определить подлинную массу звёздных скоплений и сопоставить с их видимой массой. Чем больше обнаружится невидимой массы, тем меньше шансов на жизнь. Невидимая масса нашего звёздного мира всегда мертва и обещает смерть всему живому, что к ней приблизится. Неумолимость этого космического закона мы поняли давно. Исключений он не знает.

То же самое и в центрах шаровых скоплений. Даже самых молодых, второго поколения, которые обнаруживают наличие тяжёлых элементов. Нет в этих центрах никаких цивилизаций и никакой жизни! Там можно найти либо ненасытный пожиратель вещества, разрушающий звёзды на дальних подступах, либо нейтронную звезду, убивающую всё вокруг жёстким излучением.

Да и звёзд там слишком много, они близки друг к другу и сталкиваются чаще, чем в иных местах. При этом уничтожаются планеты, если они где и возникли. И не допускается зарождения даже микроскопической жизни. Нечего там искать, незачем туда летать! Вполне достаточно наблюдений этих объектов со своей планеты.

Лишь на самых дальних окраинах самых молодых шаровых скоплений есть небольшие шансы найти что-то биологически интересное. Но уж никак не цивилизации! А за неведомыми микробами стоит ли далеко летать? Что, кроме новых болезней, могут обещать они?

Другое дело — скопления рассеянные. Они настолько молоды и разнообразны, настолько насыщены тяжёлыми элементами, что подходящие условия для жизни можно найти во многих. Особенно в тех, что расположены в зоне совместного вращения звёзд и межзвёздного газа.

— Смотри, — предупредил Нур-Нур, — сейчас ты видишь диск нашей звёздной системы не сбоку, как обычно, а сверху. Или снизу. В космосе эти понятия равнозначны… Обрати внимание, как вращается диск. Центральная часть — быстро, стремительно, средняя часть — медленнее, окраины — ещё медленнее. За ними тянутся рукава.

Почти по самой окраине диска межзвёздный газ вращается с такой же скоростью, как и сами звёзды. Только здесь! Поэтому и не образуется здесь сплошная ударная волна, порождающая новые звёзды в большом количестве. А именно ударные волны и можно назвать спусковым крючком звёздообразования. Они дают толчок — и дальше работает гравитация. Она сгущает постепенно гигантские облака молекулярного водорода в звёздные коконы — будущие звёзды. Чем меньше ударных волн, тем меньше новых звёзд. Увы, новые, самые молодые звёзды своим сверхжёстким излучением и убивают жизнь на больших расстояниях вокруг себя. Как раз из таких звёзд — горячих голубых гигантов и сверхгигантов — состоят почти сплошь дальние «рукава» нашей звёздной системы. Своим излучением они быстро убили бы вокруг всё живое, если бы оно там было. Но его там нет и быть не может. Изучать «рукава» лучше издали. Появляться там опасно. После этого долго не проживёшь…

— Узкую зону спокойного совместного вращения звёзд и межзвёздного газа, — уточнил Нур-Нур, — мы называем «поясом жизни». И мы в нём живём, и ты! И немало рассеянных звёздных скоплений плывёт по этому поясу, как по спокойной реке. Вне этой зоны, вне этой спокойной звёздной реки, очень мало шансов найти разумную жизнь. По крайней мере, мы вне этой зоны ничего и не ищем. И скопление «Феномен», о котором я уже говорил, находится почти в этой зоне. Чуть-чуть приподнято над нею. Что и говорит о его возрасте: моложе всех шаровых и старше всех рассеянных.

В этой зоне совместного вращения примерно семьдесят миллионов спокойных жёлтых звёзд — таких, как твоя Капи и наша Зера. Почти половина из них имеет подходящие по размеру планеты — такие же, как твоя, где гравитация не раздавит человека. Вполне достаточно для поисков! Ни одна цивилизация за всю свою историю не сможет столько обследовать. Да и зачем ходить далеко, если всё нужное можно найти близко?

— Конечно, — Нур-Нур вздохнул, — и твоя цивилизация и моя крутятся на крохотном участке этого необозримого «пояса жизни». Дальние его зоны находятся позади бушующего центра нашей громадной звёздной системы — никогда нам не посетить его, и даже в телескопы не увидеть. Яркий центр, где звёзды сталкиваются, дробятся, уничтожаются и рождаются, всё заслоняет и забивает. Но отрадно сознавать, что эти дальние зоны жизни всё-таки существуют, что там наверняка найдутся такие же люди, как мы с тобой, что во Вселенной мы не одиноки. Хоть и не можем обменяться с теми людьми ни мыслями, ни сигналами. Но люди там есть! В это я верю. И тебе советую…

— К сожалению, — продолжал Нур-Нур, — никто не может предсказать, что ждёт «пояс жизни» через четыре с лишним миллиарда лет, когда к нашей звёздной системе приблизится другая, в несколько раз большая. Вот эта красавица, погляди!

…В моём мозгу возникла знакомая с детства лихо закрученная в наклонном положении спираль туманности Андромеды. Знал я, что Нур-Нур может воспроизвести всего лишь фотографию, и то по памяти, но казалось, будто крохотные звёзды её подмигивают холодно и предупреждающе, словно живые. Будто и не фотография это, а прямое наблюдение в сильный телескоп.

— Начнётся взаимопроникновение звёздных систем. — Нур-Нур опять грустно вздохнул. — А по сути, пожирание меньшей системы. То есть нашей. Почти все звёздные системы разбегаются. Но эти две, на нашу беду, сближаются. И наша система растворится в своей громадной соседке. Всё перемешается! Река «пояса жизни» разобьётся для начала на мелкие «озёра». Сольются ли они когда-нибудь в новую реку? Какой она станет? Где пройдёт? У чьих богов искать на это ответ?.. Но пока мы живы, и дом наш пока цел…

Общая картина Галактики вновь возникла в моём мозгу так ясно, так отчётливо, будто видел я её воочию в уральском планетарии. Громадный и вроде бы туманный диск из ста миллиардов звёзд. Ажурные купола мерцающего гало и над диском и под ним. Ослепительно яркий шар галактического центра — балдж, как говорят астрономы, а где-то в сердце его — невидимая ненасытная чудовищная «чёрная дыра», дробящая звёзды и лихо закручивающая весь галактический мир.

Две яркие точки быстро замигали недалеко друг от друга почти на самой окраине «пояса жизни».

— Это мигают наши звезды, — пояснил Нур-Нур. — Твоя Капи и моя Зера. В масштабах всей системы они близкие соседки. И ни от твоей звезды, ни от моей не видно, что там, за сияющим центром… Пока мы знаем много картин того, КАК организованы звёзды, но не знаем, ПОЧЕМУ они организованы так, а не иначе. Можно списать всё на богов — им, конечно, виднее… Но чем старше цивилизация, тем меньше списывает на богов. Ищет ответы сама! Мой совет прост: объяснение всех звёздных особенностей ищи в возрасте звёзд и звёздных скоплений. Почти всё в их жизни — функции возраста. Звёзды и скопления живут как люди и племена: рождаются, растут, стареют, распадаются и умирают. Наша жизнь очень коротка. Мы видим звёзды в разных состояниях, и эти состояния кажутся нам вечными, потому что длятся миллионы и миллиарды лет. Но мнение об их вечности — ошибочно. Мы видим лишь разные фазы типичного развития: сгущающийся комок в облаке молекулярного водорода, тёмный непроглядный «кокон» звёздной личинки, ослепительный, убивающий вокруг всё живое голубой шар новорождённой звезды, равномерное подмигивание юной, «легкомысленной» переменной, долгое благотворное спокойствие зрелого жёлтого светила, угасающий жар красного гиганта и жуткий его взрыв напоследок. Он разбрасывает тяжёлые элементы в пространство и обеспечивает рождение новых звёзд ударной волной. После этого остаются звёздные трупы: либо остывающий белый карлик, либо пульсирующий нейтронный, либо невидимый и ненасытный пожиратель вещества.

Стремиться к ним не стоит. Любого исследователя возле мёртвых звёзд ждёт неизбежная смерть. Причём даже ценой жизни он не сможет передать никакой информации из той зоны. Всё добытое им погибнет с ним вместе.

— В беге на длинные дистанции, — подытожил Нур-Нур, — побеждает не тот, кто бежит быстрее, а тот, кто выбирает вернейший и кратчайший путь. Кто не бежит лишнего! То есть работает не только ногами, но и головой. Поверь мне, в молодости я неплохо бегал… Поиск в космосе — тот же бег на очень длинные дистанции. Кто выберет не лучший путь, может не найти ничего и никогда!

…Нур-Нур умолк, может, всего на миг, но я воспользовался этим и выключил коэму. Терпеть боль под шестым пальцем было невозможно. Но и оторваться от коэмы тоже я не мог. «Дополнения и замечания» оказались куда увлекательнее «сюжета».

Подумалось сразу о тех, кто в двадцать первом веке отправлял в дальний космос корабль «Урал» — единственный земной звездолёт, который нашёл планету, пригодную для жизни землян. Что знаем мы о тех дальновидных стратегах? Практически ничего. Вся слава досталась вернувшимся в двадцать третий век космонавтам. Но ведь кто-то подсказал им, где искать!.. Наверняка не методом «тыка» определялся их путь!

Возможно, те стратеги были не менее осведомлены, чем Нур-Нур и его космонавтика. Хотя за их спинами и не было успешных дальних полётов… Но то были великие умы, блестящие анализаторы! Земная история, к сожалению, не донесла до меня их имена. Она вообще редко сохраняет имена пророков и мудрецов. Гораздо чаще — имена завоевателей и разрушителей.

Разумеется, кое-что из «дополнений» Нур-Нура знал я и раньше. Изучали же мы астрономию и в школе, и в «Малахите». Но в тех курсах было больше математики и навигации, чем поиска жизни во Вселенной. Те курсы вели нас к исполнению приказов. А информация Нур-Нура — к их разработке, к их составлению. Там была тактика. Тут — основы стратегии. Совсем другой ракурс! Жаль, что не дали нам в «Малахите» такого специального курса: «Поиск разумной жизни во Вселенной». Или хотя бы в Галактике… Возможно, это был бы самый увлекательный курс…

Впрочем, нас и готовили в «Малахите» не для космического поиска, а всего лишь для транспортного рейса. А вот Нур-Нура явно готовили как исследователя. Может, так же учили когда-то, ещё до нашего рождения, в подмосковном Звёздном городке и будущих командиров наших кораблей? Никогда прежде не задумывался я об объёме их знаний. Понимал, конечно, что знают они больше меня. Но насколько?..

Может, теперь, при обсуждении Нур-Нуровых коэм это для меня прояснится?

Но ещё со школьных лет предельно ясно мне: если бы звездолёт «Урал» обнаружил не биологически братское человечество, а, предположим, мыслящих насекомых или моллюсков, птиц или пресмыкающихся, никакого желания лететь на планету Рита у меня не возникло бы. Может, и полетели бы сюда немногие земные биологи — холодно понаблюдать. Но толпы юных добровольцев не рвались бы в «Малахит». Да и самого «Малахита» наверняка не существовало бы. И вряд ли стал бы кто-нибудь рисковать собой ради процветания недоразвитых букашек или медуз. Понаблюдали бы их и оставили в покое.

Как, впрочем, и они нас… Если бы вдруг куда-то полетели и нас обнаружили… Космический союз не братских в биологическом отношении цивилизаций с детства казался мне невозможным, несуразным, бессмысленным. И я не верил той фантастике, в которой про такие союзы читал. Она воспринималась как чистая несбыточная сказка. Вроде сказок про говорящих зайцев, волков и лисиц…

А вот ради людей с других планет казались оправданными и риск, и лишения, и даже жертвы.

Правда, не думалось тогда, что жертвы так близко коснутся меня…

Нур-Нур в своих коэмах не углублялся в эту тему. Закон оптимального развития мыслящей материи избавлял его от этих переживаний и, похоже, был для него с детства такой же непреложной истиной, как для нас — закон всемирного тяготения. Если на другой планете цивилизация не братская в биологическом отношении, — значит, и условия там непригодны для жизни людей. И наоборот: непригодные условия создадут не братскую цивилизацию. Всё просто, однозначно, и думать не о чем.

До тебя всё продумано и сформулировано.

Мне бы с детства такой готовенький закон! Сколько времени сберёг бы!..

…Сегодня предстояло установить печь возле птичника. Площадка готова, яма под основанье вырыта, и сама печь лежит возле ямы. Её надо поставить на штыри, выровнять, засыпать штыри быстросхватывающимся цементом, залить водичкой да перемешать прямо в ямке. И пусть себе твердеет! Была бы энергия — для вибратора это пять минут. Вручную помешаю полчасика.

Однако прежде хотелось узнать, чем завершилась очередная эпопея с племенем ра на Центральном материке. Поэтому я включил радио. Как раз подходило время утренних новостей.

Были они лаконичны, как и положено новостям. С малоприятным мешком из племени ра Фёдор Красный улетел в стоянку племени гезов, отыскал там жену Марата Даю и показал ей отрубленные головы. Дая с ужасом узнала тех, у кого урумту угнали жён. Ра, выходит, были честны перед нами… «Но убивали Марата не только они, — сказала Дая. — Их было много. От двоих Марат наверняка защитился бы».

Дая ждала ребёнка, и оставаться в доме родителей после визита Фёдора опасалась. В селении гезов ра хозяйничали как у себя дома. Поэтому Фёдор увёз её в Город. Посланцам племени ра было обещано прежнее снабжение, но только «до первой стрелы». Полетит в нашу сторону хоть одна стрела — снабжение прекратится сразу. И навсегда.

В это «навсегда», разумеется, я не верил. Но не требовать же от дикого племени массовых репрессий в своей среде!..

Устанавливая печь, я обдумывал эти события и печально констатировал, что начинаю постепенно привыкать к отрубленным и проломленным головам, к похищению женщин, к дикому насилию и диким расправам. Не в моих силах и не в силах моих товарищей остановить этот поток жутких событий то на одном материке, то на другом. Разумеется, убийц Марата просили выдать не затем, чтобы уничтожить. Идёт борьба за каждого ра, которого можно как-то воспитать, обучить, и в составе большой сильной группы вернуть в племя. Чтобы изменить его судьбу. Чем быстрее сложится такая группа, чем многочисленнее и образованнее она будет, тем легче станет потом. Получилось же совсем не то, что ожидалось. Как и с пленниками-урумту… Всё-то мы ждём от них в любом конфликте не той реакции, на которую они способны. Ожидаемая реакция получается только когда их гладят по шёрстке.

Но ведь не всегда это возможно!

Вечером меня вызвал диспетчер Армен Оганисян.

— Ты, говорят, готов к приёму вертолёта, — сказал он. — Посылать?

— Посылай.

— Ставь пеленгатор. На том же месте?

— Там же. Когда ставить?

— Через час нажмём кнопку. Всё собрано. Осталось загрузить.

— Придёт уже в темноте.

— Впервой ли? — Армен хмыкнул. — Спи спокойно! Прибытие сообщишь утром. Никуда не денется.

Армен отключился, и тут же радиофон зазуммерил вновь. Я было подумал, что Армен забыл о чём-то предупредить. Однако вызывал на этот раз Омар.

— Тут по тебе одна дама скучает, — сообщил он, — Просила хотя бы показать тебя. Если уж невозможно пощупать…

— Телепередатчик у меня в вертолёте. Добежать?

— Далеко?

— Минут пять-шесть. А что за дама?

— Дая. Марат, оказывается, ей много о тебе рассказывал. Она надеялась увидеть тебя сразу, как прилетит в Город. И очень огорчилась, узнав, что ты за морем.

— Ладно. Бегу. Переводчиком ты будешь?

— Придётся. Беги!

Я прихватил пеленгатор, чтобы потом срезать путь к пойме Кривого ручья и не заходить за ним в палатку. Хорошо бы, конечно, представиться незнакомой женщине побритым… Но на бритьё времени не оставалось.

…Дая была симпатична, даже по европейским понятиям. Нежный овал лица, гладко причёсанные волосы, большие печальные тёмные глаза, полуоткрытые пухлые губы, растерянная, слегка испуганная улыбка.

Она была в мыслеприёмнике, говорила медленно, на своём языке, и Омар, тоже в мыслеприёмнике, переводил:

— Марат сказал мне, что, если будет плохо, я должна прийти к тебе. Вы братья, и ты обо мне позаботишься. Но я вижу, что ты не похож на него.

— Мы действительно братья, — поспешил подтвердить я. И вспомнил: Марат ведь сразу объявил в племени ра, что в Городе осталась его родня. Вот и попал я в эту «родню»… — Мы не похожи, но у нас так бывает. У нас ещё есть старшая сестра. Её зовут Света. Она тоже не похожа на нас обоих. Марат не говорил о ней?

— Он говорил про сестру. — Дая улыбнулась чуть пошире. Видимо, сообщение о сестре обрадовало её. — Но не назвал имя.

— Сейчас я ей сообщу, и она к тебе придёт, — пообещал я. — Она близко от тебя. А я — за морем. Ты знаешь море?

— Знаю! — Дая улыбнулась ещё шире. — По морю я плавала. Я рыбачка.

— Скоро я прилечу, и мы увидимся. А потом ты прилетишь ко мне. Хорошо?

— Хорошо, — согласилась Дая.

— Никуда не уходи! — повторил я. — За тобой придёт Света.

Дая простилась со мной улыбкой, я тут же вызвал маму и объяснил неожиданную ситуацию.

Мама обрадовалась предстоящему увеличению родни. Но поинтересовалась и своей ролью:

— Кем же я должна быть?

— Может, для начала тётей? Вряд ли Марат говорил о маме…

— Вряд ли… — Мама вздохнула. — Ладно, сейчас поищу Свету. Не беспокойся, всё сделаем. Её и так без внимания не оставили бы…

— Ну, одно дело чужие, другое — родня… Родне всегда доверяют больше.

— Откуда это в тебе? — удивилась мама.

— Вникаю в психологию купов. Когда я стал родственником, кое-кто ко мне сильно потеплел.

Мы простились, я натянул на лоб фонарь, выскочил из вертолёта и двинул в пойму Кривого ручья. Быстро темнело. Ручей я переходил в темноте, босиком, и пришлось вновь обуться. Потому что в темноте выползали из нор змеи. В селение они заползали редко: боялись костров и камней. Купы убивали змей сразу, как только замечали, бросая все дела. Град камней обрушивался на любого неосторожного змеёныша. Уйти ему не давали. Да и я потихоньку учил купов вырезать ножом длинные рогатки и прижимать ими змей к земле. Чтобы безопаснее и вернее уничтожить. Рогатки постепенно появлялись возле многих хижин. Поэтому в селении вечером и ночью было почти безопасно. Но в тёмном лесу и на открытом тёмном пространстве змеи были непуганые.

Перейдя ручей и влезая мокрыми ногами в сухие ботинки, я подумал, что пора соорудить тут хоть примитивный мостик из трёх-четырёх обрушенных с обрыва стволов. Рассчитать только надо точно, чтоб упали вершинами на другой берег. Как в селении ту-пу… Неужто не сумею я, при своём-то образовании, соорудить такой же мостик, какой соорудили эти замечательные строители каменного века?

Впрочем, если и сумею, в первый же разлив его снесёт. А если не снесёт, то начнёт гнить. И придётся сооружать новый…

Поставив пеленгатор в знакомой точке, я включил его и потопал в селение — через ручей, через лес, к своей палатке. Путь был знакомый, уже и тропинка обозначилась, и свет я вырубил — почти автоматически, не задумываясь. Берёг батарейки. Тут не заблудишься.

Не скажу, чтобы шёл я очень тихо. Но и не шумел. Впереди уже мигали между деревьями костры купов. И вдруг сбоку в кустах раздался отчётливый чих. Кто-то чихнул почти по-человечески.

Сейчас же правой рукой я включил свет, а под левую попался на поясе карлар. В луче света обозначились между кустов три мужские фигуры — высокие, безо всякой одежды, с густой шерстью на груди и ногах, со свирепыми физиономиями и вывернутыми губами. Это, разумеется, были не купы, не ту-пу и даже не урумту. В руках, точнее, лапах, они держали суковатые дубины. И ничего больше.

С ужасом, застыв на месте, эти люди — люди? — смотрели на меня. Вернее, на мой фонарь. Затем один из них взмахнул дубиной.

Пришлось полоснуть по ней лучом карлара, и дубина переломилась. Но, похоже, луч задел руку.

Человек — человек? — взвыл по-звериному. И все трое мгновенно исчезли за деревьями. Будто их не было!

И только тут обругал я себя за то, что забыл о слипе. Как и обычно, он торчал на поясе под правой рукой. Надо было усыпить хоть одного. Иначе как узнаешь, кто он и откуда?

Уснуть в этот вечер я долго не мог: перебирал срочные завтрашние дела. Предстояло расспросить об этих людях Тора, проверить приход вертолёта, сообщить Совету о ночной встрече, договориться о транспорте для «курсантов» Вука. Три дня оставалось до встречи у старых пещер. Пора договариваться о деталях.

И ещё о Дае не забыть бы! Что там с моей названной сестричкой?

10. «Новая напасть!»

Утром, едва проснувшись, я сбегал к Кривому ручью. Вертолёт стоял на месте. Ещё с обрыва я его увидел. Если бы не пеленгатор, можно было сразу и уйти. Но привычка беречь батарейки заставила разуться, сбегать в пойму и выключить пеленгатор.

На обратном пути я разыскал место, где встретил вчера голых волосатых людей. Никаких следов обнаружить мне не удалось, кроме свежесломанной веточки. Но ведь и следопыт я никакой! Всё же половинка дубины, обожжённая карларом, валялась именно здесь. Я оставил её на месте и потопал к Тору. Вождь перебирал стрелы с наконечниками из иголок и увязывал пучками — по пять штук. Готовился к дальней охоте… Меня он выслушал спокойно, лишь замедлив своё занятие, и тихо предложил:

— Пойдём. Посмотрим.

И на всякий случай прихватил копьё. Следы, которых я не обнаружил, Тор высмотрел сразу и двинулся по ним на запад. Пережжённый обломок дубины он осмотрел и презрительно отбросил, сказав:

— Это не оружие. Просто палка.

Однако далеко Тор не пошёл, остановился, подумал и подытожил:

— Они ушли к ту-пу. Откуда и пришли.

— А вообще откуда они взялись? — спросил я. — Возле ту-пу их раньше не было.

— Были, — возразил Тор. — Но редко. Они из дальних лесов на закате. Я не раз видел таких людей. Когда мы ещё до тебя охотились на ломов. По ночам эти волосатые выходили из леса. Доедали наше мясо. Собирали кости. Уносили кишки ломов. Мы не мешали им. Мяса было много. Говорят, они едят людей. Но я этого не видел.

— Кто говорит?

— Уйлу. И его колдун.

— Они уводили людей ту-пу?

— Детей, женщин, — раздумчиво уточнил Тор. — Чтобы съесть. Если поймают в лесу. Охотников они боятся. Копий у них нет, луков нет. Только палки и камни.

На обратном пути в селение Тор предложил:

— Расскажи об этом всему племени. Ты уже говоришь по-нашему. Тебя понимают. Тебе верят. Ты видел. Предупреди людей.

— Хорошо, — согласился я. — Сегодня вечером.

И свернул к своему вертолёту на поляне. Теперь можно вызывать Город.

Для начала я вызвонил диспетчерскую, где дежурил Толя Резников, и сообщил о прибытии вертолёта.

— Не тяни с разгрузкой, — посоветовал Толя. — Там живой петух и ещё один выводок с наседкой. Хорошо бы сегодня же вынести их на свежий воздух.

— Вынесу, — пообещал я. — Ещё полчасика потерпят?

— Корма у них на сутки, — сообщил Толя. — А помёт — весь твой. Позже придёшь — больше соберёшь.

— Естественно, — согласился я. — Помёт всегда мой. Я уже привык.

Толя хмыкнул и отключился. А я вызвал Совет и сразу врубил экран. Разговор с Фёдором предстоял серьёзный, и я хотел его видеть.

Однако на экране, в кабинете председателя, увидел я не Фёдора Красного, а Марию Челидзе и Розиту. Мария сидела за председательским столом, а Розита — сбоку, в кресле.

— Куда я попал? — невольно вырвалось у меня. — Это салон красоты?

Обе женщины улыбнулись. Розита тихо прокомментировала:

— Сандро в своём репертуаре.

— А куда, собственно, ты направлялся? — ехидно поинтересовалась Мария.

— К Фёдору.

— Вчера он сдал дежурство мне, — пояснила Мария. — Поскольку сегодня отбыл в пещеры твоих любимых урумту. А Розита здесь стажируется. Скоро и ей на дежурство.

— Он в скафандре?

— Зачем? — Мария пожала плечами. — Всё его драгоценное на вашем корабле. А в пещерах всего лишь динамическая голограмма. Ты забыл про компьютерный вариант?

— На него уже столько навалили!.. Думал, он похоронен.

— Только в том, что касается психологии, — уточнила Мария. — Остальное будем реализовывать. Эрнесто сидит на втором корабле. Голограмма его тоже в пещерах. Гуляют там, оглядываются. Потом пойдут геологи в скафандрах.

— Они долго будут гулять, — заметил я. — Там очень красиво. Изумительные пейзажи! На уровне знаменитых земных пещер.

— А ты откуда знаешь?

— Да я там тоже недавно побывал. — Произнёс я это с некоторой ленцой. — Правда, геологического толку от моей прогулки — никакого.

— Ты?! — У Марии расширились глаза. Холодные, северные, пронзительные, в громадных чёрных ресницах, они были полны откровенного ужаса. И Розита встревоженно заёрзала в кресле. — Как ты туда попал? Без скафандра?!

— Откуда у меня тут скафандр? — Мне понравилось их откровенное беспокойство о моём здоровье и хотелось продлить удовольствие хотя бы на лишние полминуты. Приятно, что прелестные и умные женщины хоть как-то о тебе тревожатся. Пусть даже и по ошибке.

— Кто тебе разрешил? — Мария была возмущена, и в голосе её отчётливо прорезалась властная нотка самого крупного на планете медицинского начальника.

— Нур-Нур разрешил. Успокойтесь, девочки. — Я постарался улыбнуться как можно более невинно. — Нур-Нур в своих коэмах провёл меня по этим пещерам. Там на самом деле очень красиво!

Мария облегчённо вздохнула и как бы притушила возмущённый взгляд своих холодных голубых глаз. Розита снова тихо прокомментировала:

— Я же говорю: Сандро в своём репертуаре.

— Скоро ты кончишь Нур-Нура? — не поднимая взгляда, спросила Мария.

— Смотрю последнюю коэму. Потом начну переводить и записывать.

— Нового много?

— Кому как… Мне интересно.

— Не копи перевод до кучи. Отправляй частями.

— Хорошо.

— А что ты хотел от Фёдора?

— Через три дня забирать «курсантов» из урумту. Пора уточнить детали.

— Тут я в курсе. — Мария взглянула на меня коротко и ещё сердито. — Хижины перенесены к Нефти. Учить их будут там. Это во всех отношениях удобней и безопасней. Вертолётные команды сформированы. Пилоты — Джим Смит и Нат О'Лири. Они с тобой сработались. Вылет из Нефти уточни с ними. В машинах — Билл Фоссет и Чжан Ши. Ещё какие вопросы?

— Вопросов больше нет. Есть информация.

— Давай.

Я рассказал о вчерашней вечерней встрече в лесу и утренней прогулке с Тором.

— Новая напасть! — Мария тяжело вздохнула. — Только действующих людоедов нам не хватало для полного счастья! Какие у тебя соображения?

— Может, давление урумту с севера вызвало такой протуберанец? Или неожиданный демографический взрыв… Что тут ещё придумаешь?..

— Но, так или иначе, разведка?

— Возможно. Если им вообще знакомо такое понятие.

— Ну, что ж, понаблюдай.

— Хотелось бы и от спутников того же. Сейчас они просматривают движение с севера на юг. А может, посмотреть ещё и с запада на восток? Особенно — крупные группы. Три человека не опасны. А вот тридцать… К их встрече лучше бы подготовиться.

— Передам твои пожелания спутниковой службе. — Мария наконец-то улыбнулась по-доброму, как в начале разговора. Значит, простила мои «шалости». — С этим всё?

Я кивнул.

— У нас тут тоже возникло пожелание. — Мария лукаво усмехнулась. — Как ты отнесёшься к идее медосмотра купов? Выскочила такая мысль.

— Поголовного?

— Не обязательно. Хотя бы детей и женщин для начала.

— Логично. Мужчины могут не пойти. У купов это наиболее консервативная часть общества.

— Не только у купов, — философски заметила Розита.

— Ну, должен же кто-то быть консервативен, — примирительно произнесла Мария. — Какого медика ты хотел бы у себя увидеть?

— Я был бы очень рад тебе. Но купы, мне кажется, легче пойдут к Свете. Всё-таки она подруга и родственница дочери вождя. Почти свой человек! Если хочешь посмотреть купов, притворись её помощницей.

— Спасибо! Подумаю. Мы это поставим в перспективный план. Будем искать момент. Надеюсь, с твоей помощью.

Мы отключились разом, и я вызвал маму. Чтоб уж всё подряд!

— Как Дая? — спросил я.

— Пока она у меня, — ответила мама. — Очень милая девочка. Послушна, как ягнёнок. Потом поживёт у Светы. Может, удастся освободить для неё квартиру рядом со Светиной. Возникла вчера такая мысль… Дая просто ухватилась за Свету! Поначалу хотели определить Даю в гостиницу. И приставить к ней кого-нибудь из женщин-ра. Поскольку гезов у нас нет ни одного!.. Но что этой девочке гостиница?.. Ей надо в семье.

— Похоже, Марат об этом подумал раньше всех. У него были тяжёлые предчувствия. Это я давно заметил. Ещё во время дежурства в космосе. Да и после гибели Ольги… Не оставляй Даю, мамочка, ладно?

— Как же я её оставлю? — Мама удивилась. — Она теперь моя дочка. Раз уж твоя сестра…

Весь день звучали во мне эти мамины слова. И когда вместе с Лу-у выгружал, перетаскивал и устраивал в птичнике срочную живность с пришедшего ночью вертолёта. И когда вечером, перед закатом, впервые говорил сразу со всем племенем купов — говорил на его языке. Эти слова непрерывно вертелись в мозгу и, словно пеленгатор, определяли направление мыслей. И в каждой женщине, которую я предупреждал об опасности из западных лесов, подступившей прямо к границам селения, виделась мне такая же названная сестра, как Дая. И в каждом ребёнке, которого просил не выбегать за черту хижин, чтобы не быть съеденным, виделся такой же мой племянник, как будущий сын Даи. И в каждом охотнике, которого просил терпеливо охранять женщин и детей, отправившихся за грибами и ягодами, виделся мне такой же друг и по сути брат, каким был Марат Амиров.

Понятно, не говорил я об этом неожиданном родственном чувстве, только ощущал его. Но как-то оно купам передалось. Я видел: они слушают меня как своего, а не как чужого. Притихшие, грустные, придавленные новой бедой, подступившей вплотную к хижинам, они сидели или стояли почти не шевелясь и не перебивая меня. И лишь когда я закончил, громко заговорил Сар, сидевший на «блоке»:

— Мы сделаем, как ты говоришь, брат мой! Говори с нами почаще. Мы перебьём всех волосатых, которые к нам приблизятся.

— Тогда придут другие, — ответил я Сару. — Они ведь не будут знать, куда делись те, кого вы перебили. А вот если вы сумеете их крепко напугать, даже ранить, но не убить — они вернутся к своим и расскажут о вашей силе. И тогда другие могут не прийти сюда. Побоятся. Как перестали приходить сюда напуганные хуры.

…Перед сном, уже в темноте, рассказал я Лу-у о том, как неожиданно появилась у меня и, значит, у неё, новая сестра.

— Ты помнишь день, когда убили моего друга? — спросил я.

— Помню, — тихо ответила Лу-у. — Я все твои дни помню. Они стали моими днями, моей жизнью.

«Как хорошо она говорит! — подумалось мне. — Научиться бы ей писать — писала бы стихи!»

Однако до «писать» ещё невероятно далеко. Осваивались пока первые буквы алфавита, и трудней всего было объяснять, зачем они вообще нужны…

— Вот тогда всё началось, — сказал я. — С того дня, когда погиб друг. Он завещал нам Даю. И она стала нашей сестрой. Теперь она в Городе, у мамы.

— Пусть прилетает сюда, — предложила Лу-у. — Здесь ей будет теплее, чем в вашем Городе. Его хорошо посмотреть. А жить лучше здесь.

11. К первобытной честности! Размышления над картой

Чжан Ши и Билл Фоссет, которых назвала Мария Челидзе, были атомщиками. Видимо, пришла их пора, начиналась на этой планете их эпоха.

Американец Билл прилетел сюда на первом корабле, а Чжан — на нашем. Вместе со своей маленькой Ли он появился в «Малахите» тогда же, когда и Бруно Монтелло с Изольдой — к самому концу курса. Только Бруно был из Миланского политехнического, а Чжан — из Пекинского. Бруно был инженером-механиком, а Чжан — учёным, кандидатом физических наук, создателем учебного курса «Малые атомные электростанции».

Здесь же, на Рите, всех атомщиков определяли на тепловую электростанцию, поскольку атомной пока не существовало. И жили они рядышком с электростанцией, чуть западнее Заводского района, где потихоньку поднимался такой же дом-кольцо, как и в Нефти. Только поменьше и высотой и диаметром.

Обычно энергетиков старались не отвлекать от их дел на какие-то посторонние. Как и положено в нормальном обществе, энергетика у нас считалась основой всего хозяйственного развития. А следовательно, и время энергетиков принадлежало прежде всего их главному делу.

Но если сейчас двух атомщиков вдруг включили в совершенно не атомную команду, значит, были на то очень веские основания. Значит, очень важно им посмотреть на будущий атомный рудник хотя бы со стороны одного из естественных входов. Тем более — самого близкого к морю. Кто знает, какая судьба выпадет этому входу в будущем устройстве всего рудника?.. Может, именно отсюда и потечёт на переработку первый ручеёк урановой смолки, которую добудут в пещерах роботы?

Где вот только поставят переработку — на восточном берегу пролива или на западном? Вот главный вопрос! Если на восточном — руду далеко возить. Да и сложно, она ведь радиоактивна… Если на западном — далеко везти оборудование и стройдетали. Они ведь невероятно громоздки! Завод на Центральном материке был бы обеспечен работниками, живущими в Нефти. Для завода на Западном материке придётся строить новый посёлок. И это — в сравнительной близости от пока что непредсказуемых урумту… Не завяжется ли тут такой же нервный узелок, как на Центральном материке с племенем ра? Там наших женщин убивают, тут их могут похищать…

Видимо, вскоре предстоит Совету решать эту проблему. Отсюда и участие двух атомщиков в невинной экспедиции к бывшим владениям урумту.

Впрочем, почему к «бывшим»? Сами урумту наверняка так не считают!

На обсуждение меня могут и не позвать. Я не атомщик, не экономист, не строитель, не машиностроитель и даже не представитель племени урумту. Ещё интересы купов так-сяк мог бы я представить и самолично и с помощью близких родственников. Ещё представительство интересов ту-пу как-то мог бы организовать с помощью нового вождя Фора и его дочки Тили. А на большее претендовать рано. У айкупов был всего один раз, про килов только слыхал… Времени не хватает! Даже на чтение, без коего, как тонко заметила Розита, вполне можно одичать, остаются какие-то минутки перед наступлением темноты. Гляди, ещё и читать разучишься…

Вчера, кстати, взялся наконец-то за дневники Давида Ливингстона, написанные во время путешествия по Центральной Африке. Ещё в первом вертолёте Розита отправила мне эти микрофиши. И вот только руки дошли. Вставил микрофищу наугад, глянул в первую попавшуюся страницу и наткнулся на знакомые строчки: «Иногда нам подряд попадались покинутые деревни… Все двери хижин были закрыты: пучок листьев тростника или связка зелёных тростинок, положенная поперёк двери, означает «входа нет».

Ещё в «Малахите» я читал это — когда пролистывал Ливингстона в натуральной книге, а не через аппарат для чтения микрофиш. На сплошное изучение дневников времени тогда не хватило. Надеялся, не очень понадобится…

Много ли мы знаем о своём будущем? Марат тоже, небось, надеялся, что не понадобятся ему подробности жизни Стивенсона на островах Самоа…

Стоит ли при такой первобытной честности, о какой говорит Ливингстон, удивляться тому, что слой тонкой клейкой плёнки, запечатавшей на два-три дня мой парашютный купол, оказался неодолимой преградой даже для любопытных мальчишек из племени купов? Не говоря уже о взрослых… Тысячи лет возвращалось земное человечество к той простейшей честности, в которой жили первобытные племена. Лишь к концу двадцать первого века этот первобытный уровень честности снова возобладал на большей части земной суши. Почти столетие понадобилось человечеству, чтобы прийти в себя от потрясающей вакханалии безудержного всеобщего воровства, которой неожиданно завершился великий двадцатый век. А ведь начинался он в этом отношении более или менее благополучно, не хуже других… Но какие-то существенные нравственные тормоза были сорваны с человечества вскоре после второй мировой войны и полностью отброшены после поражения первой социалистической системы в Европе, рухнувшей под тяжестью тех самых массовых преступлений, о коих говорили исторические новеллы из личной библиотеки Розиты. Размах воровства в последнее десятилетие века стал максимальным: от дворников до депутатов парламентов, министров, премьеров, президентов и даже целых правительств в полном составе. Ничего подобного земная история не знала ни прежде, ни потом.

Однако всё проходит. Прошёл и пик почти всеобщего воровства. Человечество излечилось от него так же, как от инквизиции, от массовых репрессий, от истребительных войн, от межнациональной розни и подавления одних народов другими. Распространилось по планете понимание того, что плохих народов нет, что все равнозначны и имеют право жить по-своему, что есть лишь неумные подлые правители, которые стравливают народы друг с другом, чтобы затушевать своё неумение править.

От всего ужасного человечество постепенно излечивается. Вот только в какие сроки и какой ценой?

Возродилась понемногу и социалистическая система в Европе, но уже на другой основе, в других формах, «с человеческим лицом», как писали первые её историки. И систему эту назвали «второй». Из неё и улетели мы с Земли.

…Обо всём этом плавно думалось над картой северо-восточной части Западного материка. Надо найти на ней подходящее местечко для посадки сразу трёх вертолётов. Чтобы и безопасно, и удобно, и ко всему нужному близко. Ибо, наперекор прежним планам, решил я садиться вместе с Джимом и Натом, а не барражировать над ними в воздухе. Подумалось, что не с воздуха смогу я обеспечить им лучшую защиту, а именно внизу. Наверняка там будет Вук. А я уже вроде научился с ним договариваться. Авось и на этот раз удастся.

Пожалуй, самый восточный перешеек между двумя озёрами будет наиболее безопасным. С флангов — вода. С тыла урумту не сообразят зайти, потому что не знают моих намерений. Я и сам их до этой минуты не знал… На карте тут — ровная зелень. Теперь бы получить от спутника фото и данные локации, чтобы не вляпаться в болото.

…— Город слушает.

Голос Розиты.

Я коротко объясняю свою просьбу к спутниковой службе. И прошу указать время, когда надо быть возле факса в вертолёте. В палатку фото мне не принять — нет второго факса.

— Есть, — возражает Розита. — Отправлен тебе второй факс вместе с петухом и цыплятами. С него и начинали загрузку вертолёта. Я там была. Ищи в глубине! Включи да иди куда надо… Заодно вытащишь из упаковки факса музыкальный приветик. Соскучился, небось, по нормальной музыке?

— Дискеты?

— Да.

— Спасибо! Что делал бы я без твоей постоянной заботы?

— Не преувеличивай! — Розита вздыхает. — Ухр!

К вечеру получаю я десяток цветных фото и данные локации самого восточного перешейка. Болота нет. Деревья редки. Кустарник низкий. Небольшие полянки заросли высокой травой и крупными цветами. Под ними могут оказаться камни. Осторожность не помешает. Но это мелочи.

Теперь можно вызвать Джима и договориться о деталях.

Джим, как всегда, немногословен.

— У нас совпадение мыслей, — сообщает он. — Сегодня я пошёл за теми же данными, которые запросил ты. Сейчас разглядываю фото.

— Как тебе эти места?

— Боюсь только крупных камней. Но лучшего мы, наверное, не найдём. Для лучшего надо там погулять.

— Давай прилетим пораньше и погуляем. Пригодится ещё…

— Давай!

— За сколько до заката?

— За полчаса.

— Договорились. Перед вылетом я тебя вызову. Ты пойдёшь из Нефти?

— С утра буду там. Надо ещё посмотреть площадку возле хижин…

— Очки не забудь. Для всех!

— Боишься стрел?

— Не исключаю. Вспомни, как безжалостно мы их гнали! Думаешь, это забылось?

12. Последнее слово Нур-Нура

…— Последнее, чем, я считаю, нужно поделиться, — это некоторые общие наблюдения над местными племенами. — Голос Нур-Нура негромок, неспешен, и нотки усталости звучат в нём довольно отчётливо. — Вероятно, для историков твоего времени я даю самые древние сведения с этого материка. А может, и со всей планеты. По крайней мере, наш звездолёт никаких признаков технической цивилизации на твоей планете не обнаружил. Значит, не должно быть и других цивилизованных свидетельств той поры, в которой довелось мне тут доживать свой век. Ничего, кроме моих записей…

По этому материку продвигался я на север почти с самого юга. Для меня и моей жены экваториальная зона была чрезмерно жарка и влажна. И чрезмерно насыщена опасными насекомыми, от укусов которых у нас не было достойных противоядий. Мы спасались отталкивающими средствами, которые постепенно иссякали. Восстановить их запас мы не могли. И это гнало нас в места, где мягче климат и меньше насекомых.

Кроме того, постепенно выяснилось, что на юго-востоке материка довольно регулярны землетрясения. Не очень разрушительные, но опасные именно своей регулярностью. Возможно, за циклом средних по силе землетрясений скрывается более широкий цикл катастрофических. По крайней мере, для моей родной планеты это характерно и связано с циклами активности нашей звезды.

Проверять эту цикличность на себе не хотелось. Вести наблюдения над активностью твоей звезды мы не могли — нет приборов. Мы предпочли уйти.

Не исключено, что местные племена отступают на север именно после того, как землетрясения разрушат или поглотят их хижины. Жить на земле, которую постоянно трясёт, никому не хочется.

Продвигаясь на север, мы задерживались в иных местах надолго. Но зоной самого длительного нашего обитания стал северо-восток материка. О нём и самая подробная речь.

У всех племён, которые мы видели, отсутствует рабство. Нигде не довелось узнать, чтобы людей из чужих племён угоняли для подневольного труда. Сама мысль об этом не появляется. Но вожди могут взять пленников ради выкупа или своих попавших в плен, или пищи, или оружия. Других обменных ценностей мы не встречали.

Наша планета через рабство, увы, прошла. Может, твоя планета его избежит? Или хотя бы этот материк?

Разумеется, ещё и людоеды берут пленников — чтобы съесть. Но это доступная им охота, борьба за пищу. Она обычна в племенах, не знающих лука, копья, не способных догнать стрелой быстроногих животных или справиться копьём со свирепыми и сильными. Характерные особенности этих племён — энергичность, быстрота движения и размножения. Бегство для них — едва ли не главный способ спастись от любой опасности.

Среди племён северо-востока наибольшие симпатии вызывают килы, айкупы и ту-пу. Если внешние обстоятельства не изменятся, именно у этих племён впереди самые широкие перспективы.

Строительные способности сильнее всего развиты у ту-пу. Мне удалось научить их грамотной планировке пещер, созданию в них естественной вентиляции, сооружению мостов через реку, по берегам которой они поселились, созданию плотов, использованию естественных бухточек. Вырубил я им и несколько лодок. Но удерживать их на воде в равновесии они пока не научились. Да и отдать им единственный свой инструмент я тоже не решился. Негде изготовить другой.

Килы, прижатые судьбой к дельте сразу двух рек, самостоятельно научились вязать плоты и выдалбливать лодки каменными топорами. Это рыболовецкое племя способно в будущем дать отличных мореплавателей.

Для охотничьего племени айкупов, мне кажется, характерна наибольшая здесь быстрота принятия безошибочных решений. Есть такой интеллектуальный измеритель у психологов моей планеты… Многие принимают решения быстро. Но часто они оказываются ошибочными. Быстро принять безошибочное решение умеют немногие. Среди айкупов таких людей больше, чем в любом другом здешнем племени. Безусловного объяснения этому в обстоятельствах их жизни я не нашёл. Но допускаю, что именно постоянная охота вырабатывает у айкупов такие качества. На охоте надо решать всё быстро и безошибочно. Иначе зверя упустишь и останешься голодным.

Эти три племени объединяет страх перед людоедами племени урумку. Поэтому я и решился изгнать из этих мест источник постоянного ужаса. Однако предвижу другое: грядущее нашествие родственных урумку племён, тоже людоедских, из густых лесов западнее зоны ту-пу. Эти племена не далеки от животных, у них нет селений, как-то воздействовать на них невозможно. Строго говоря, там даже не племена, а семьи. И во главе их не вождь, а просто самый крупный и сильный самец. Давление из этих лесов будет возрастать на юг и восток.

Севернее этих племён холодно, А племена не знают одежды. Западнее них — громадное сухое безводное плато. Поэтому движение в этих направлениях маловероятно. Опасность просматривается опять же для наиболее перспективных племён этой части материка. И выхода тут пока я не вижу. Надежда лишь на то, что людоеды не вечно остаются людоедами. Это такой же естественный этап развития племён, как и остальные этапы. Одни народы проходят его раньше, другие — позже. У племени урумку, возможно, этот этап удалось оборвать досрочно. Если удалось… Итоги пока подводить рано.

Общие воззрения по поводу развития племён и народов на моей родине таковы. Народы рождаются, живут и исчезают — как люди и звёзды. Нет бессмертных людей и вечных звёзд. Нет и вечных народов или вечных государств. Хотя каждое государство твердит своим подданным о своей вечной незыблемости… И даже само человечество всей нашей громадной звёздной системы — если оно когда-нибудь объединится! — тоже не будет вечным. Оно родилось вслед за рождением нашей Вселенной — как венец её развития! — и умрёт перед её концом, в период неизбежного сжатия.

Блаженны племена, не ведающие этого!

Впрочем, здесь моя задача не в том, чтобы утешить, а в том, чтобы предупредить. Пока в племени все трудятся — племя молодо, развивается, идёт вверх. Как только одни начинают жить за счёт других — племя стареет, вырождается и затем исчезает. Бездельники и паразиты везде и всегда тянут за собой в небытие тех, на ком паразитируют. Для тех, кто трудится, это печально, но это факт. Разумному лучше знать его наперёд. Неразумному вообще никакие теоретические знания не помогут. Ибо он не способен применить их к делу. Его судьба — узкая практика.

Вот, пожалуй, и всё, что собирался я сказать. Буду рад, если тебе это пригодится.

Нур-Нур умолк, и больше звук не возникал.

Последние минуты оказались без зрительного рада — только звук! Но мне, собственно, мысли и слова этого человека были интересней любых картинок. Хотя предположение его, что самые далёкие мои предки, как, впрочем, и его самые далёкие, были людоедами, не очень согревало душу. Хотелось бы вести свой род от какой-нибудь другой древней обезьяны…

И всё же спасибо за то, что он сказал! Видимо, ничего больше от него я не услышу.

…Сегодня предстояло лететь на север. Второй вертолёт потихоньку разгружался. Хотя факс я добыл сразу после разговора с Розитой. Идти на север надо на своём, привычно стоявшем посреди лесной полянки. Однако садиться на неё ночью, в темноте, не хотелось. Можно попортить лопасти винта о близкие деревья.

Постепенно возник простой и удобный вариант: сесть ночью в пойме Кривого ручья, возле загруженного вертолёта, днём перегрузить из него всё оставшееся в свой и отпустить опустевшую машину на Центральный материк. Вертолётов у нас не избыток, каждый на счету… А потом уже перегнать свой на обычное место. Разгрузка оттуда будет полегче. Тем более что среди оборудования птичника оказались две тележки на резиновых шинах. Через ручей с ними таскаться неудобно, а по лесу пройтись — удовольствие.

В дальней дороге надеялся я послушать «музыкальный приветик» от Розиты, извлечённый из упаковки факса. Карманный маг величиной с ладонь и три кассеты величиной со старинные пятачки со светящимися надписями на футлярах: «Лунная соната» Бетховена, вальсы Шопена, «Венгерские танцы» Брамса, «Времена года» Чайковского, альбом русских романсов и «Севильский цирюльник» Россини (увертюра, арии). Последнее, понятно, ради арии Розиты. А всё остальное — для раздумий о жизни. Когда-то перечислял я Розите этот набор мелодий, под которые с детства хорошо думалось о жизни — спокойно, светло и грустно.

И всё она запомнила! И всё тут повторила! Словно любящая старшая сестра, которая не устаёт заботиться о своём непутёвом братишке. Что он ни выкинет — а всё братишка!

Когда объяснял я Лу-у, куда и зачем полечу и почему вернусь среди ночи, она слушала меня, широко раскрыв глаза и от волнения сжимая и разжимая смуглые кулачки.

— Возьми меня! — попросила она.

— Там может быть опасно. Я не знаю, что нас там ждёт. Мы ведь спустимся на их землю.

— Поэтому я и прошу: возьми меня!

— Тогда я буду думать прежде всего о том, чтобы отвести опасность от тебя.

— Значит, я буду тебе мешать?

— Будешь.

— Разве я тебе когда-нибудь мешала?

— Нет.

— Почему же теперь?

— Такого у нас ещё не было. Но ты жди спокойно. Нас там будет пятеро. — Я показал Лу-у пять пальцев. — Мы сумеем выручить друг друга.

— Столько хлопот из-за проклятых хуров. — Лу-у тяжело вздохнула. — Убить бы их всех!

— Никогда не говори такого сынам неба! — попросил я. — У нас даже говорить об этом нельзя! Сыны неба ни за что не согласятся уничтожить целое племя. Хурам будут помогать, чтобы они жили по-человечески. И никому не мешали.

— Хорошо. — Лу-у опустила голову. — Не скажу. Но по-человечески хуры жить не будут.

…По пути на север я слушал «Лунную сонату» и думал о том, что под эту музыку хорошо бы неспешно рассказывать Лу-у о земных лунных ночах, которых никогда не бывает на этой планете. Хорошо бы показать ей лунные ночи Куинджи и Айвазовского! Может, с красавицы-Луны и начать общее знакомство с астрономией? Поймёт ли?..

Вот и ещё задачка: затребовать на свой экран репродукции картин, связанных с лунными ночами. Дело было нехитрым, я тут же набрал справочное библиотеки Города и попросил сделать подборку живописных пейзажей с лунными ночами — на мой номер, «до востребования». Будет возможность — сразу переведу на свой экран. Искать не придётся. Выкроилось бы время смотреть!

Послушал по пути и вечерние известия. Читала их Аня Бахрам. Из них и узнал первые результаты визита Фёдора и Эрнесто в бывшие пещеры урумту. Все внешние признаки урановой смолки Эрнесто обнаружил. Жаль, образцы взять не мог… На динамические голограммы наткнулись там двое бывших хозяев этих пещер. Видно, искали что-то забытое. Аборигены, понятно, пришли в ужас от созерцания движущихся прозрачных неощутимых людей. И с воплями убежали. Теперь наверняка появятся в племени легенды о привидениях в покинутых пещерах. А первым практическим результатом этого «путешествия» стало составление программы для визита геологов в скафандрах. Уже за образцами!

К самому восточному выходу из пещер прилетел я первым. Одинокий костёр слабо светился на фоне чёрного входа. Темнота ещё не упала, огонёк не казался ярким. Значит, Вук уже здесь… И, значит, народу немного, иначе костёр был бы не один.

Сделав круг низко над костром, я развернулся к перешейку между озёрами и услыхал вдогонку крик:

— Сан! Сан! Сан!

Видно, Вук думал, что прямо возле костра я и опущу свою непонятную летающую хижину.

Однако опустил я её в полукилометре южнее, когда слева и справа обозначились берега озера. Камни под машину, к счастью, не подвернулись, и стала она сразу ровно, спокойно, среди знакомой по фотографиям высокой травы с крупными цветами.

Джим и Нат были на связи с тех пор, что я вылетел, слушали вместе со мной Бетховена, и о посадке своей я их сейчас же известил. Им оставалось минут пять-шесть лёту. Погулять полчасика уже не получалось…

От костра бежал ко мне человек. Один! Значит, Вук.

Я надел очки, мыслеприёмник, взял гостинцы для вождя, спрыгнул из машины в траву и захлопнул дверцу.

Вук бежал, протянув вверх руки, показывая, что ничего в них нет. Словно в плен сдавался. Мне тоже пришлось протянуть руки вверх и показать, что в одной — банка тушёнки, в другой — бутылка тайпы. Предметы Вуку знакомые…

Мы только что не обнялись с разбегу. Вук остановился передо мной, тяжело дыша, и я поспешил загрузить его руки, освободив свои. Выпустить из рук любимое угощение он ни за что не решился бы.

Мыслеприёмник лихо, набок, сидел на его голове, и я спокойно спросил:

— Где же твои глупцы, Вук?

— У костра. Позвать?

— Подожди. За ними сейчас придут две другие хижины.

— Откуда придут?

— С большой воды. Смотри на восход — скоро увидишь.

— Почему ты всё знаешь заранее, Сан?

— Не всё, Вук! Не знаю вот, нашёл ли ты место для тёплых хижин. Помнишь, я просил тебя найти ровное место? Десять шагов на двадцать… Помнишь?

— Помню! — радостно заорал Вук. — Я нашёл!

— Камни с него убрал?

— Убираем.

— Когда уберёте все?

— Ещё дней десять.

— Через десять дней разожги на этом месте два костра. В полдень. Я прилечу поглядеть. Не забудешь?

— Я всё помню, что ты говоришь.

— Смотри, Вук, на восход! Видишь две точки в небе?

— Это птицы.

— Это летающие хижины. Они идут сюда.

— Там сыны неба? Такие же, как ты?

— Такие же, как я.

— Они отпустят глупцов? Как ты меня отпустил.

— Они привезут их на то место, которое ты расчистишь от камней. Вместе с тёплыми хижинами.

— Они не заберут себе наших женщин? Глупцы боятся этого.

— У нас хватает женщин. Потому что мы не держим их взаперти.

— Мы тоже не будем держать. Я уже говорил с пятёркой.

— Как зовут твоих глупцов?

— Рул и Цах.

— Как зовут их женщин?

— Не знаю. Я не касаюсь их. И моей женщины теперь тоже никто не касается. С тех пор, как я надел на неё твои бусы.

— Может, и тебе нужна тёплая хижина? Мы можем привезти три. А Рул и Цах научат тебя топить печь.

— Вождь должен жить со своим племенем! — очень серьёзно и достойно ответил Вук. — Если меня прогонят из вождей, я попрошу у тебя хижину.

— Согласен. Смотри! Теперь ты видишь, что это не птицы?

— Вижу. Позвать глупцов?

— Зови. Пора.

Вук убежал к костру. Вертолёты опустились без него, и без него я обнимался с Джимом и Натом, пожимал руки Биллу и Ши. С Чжаном Ши мы были знакомы ещё с «Малахита». А Билла я видел второй раз.

Впрочем, в первый раз он меня и не заметил — глядел на Бируту и слушал её. Было это на литературном вечере, где она читала отрывок из своего рассказа. Я и не знал поначалу, что это за долговязый парень, который на неё так пристально смотрит. Потом Бирута объяснила, что он тоже пытается писать космическую фантастику и приходит на литературные обсуждения. Правда, начал он сразу с повести. И она у него не очень получалась.

На обсуждении этой повести Бирута и поспорила с ним. Потому что обнаружила возмутившую её реплику главного героя: «Россия всегда жила в ожидании смерти очередного тирана. Из таких ожиданий и состоит вся российская история».

Мысль показалась Бируте несправедливой, основанной на поверхностных знаниях. Однако Билл спокойно отстаивал право своего героя думать и говорить так, как ему хочется. Даже если кто-то и сочтёт его мысли и слова ошибочными или невежественными.

Закончил он ту повесть? Нет? Как спросишь?.. Да и какое моё дело? Это Бирута могла бы спросить…

Сейчас, глядя на долговязого Билла, почему-то подумал я: то, что делают в своём творчестве он, или Али, или Розита, что делала в своих рассказах Бирута — не сможет сделать никто другой на свете. Ни здесь, ни на Земле! А то, что делаю я, или Джим, или Омар, или Нат О`Лири — сумеют сделать очень многие. Может и получше нас. И в этом главная разница между творцами и не творцами. Они — штучные произведения природы. Мы — массовая серия. Жаль, редко мы вспоминаем об этом. А многие и вообще не догадываются. Это общая наша беда. И в этом же — главная драма всех творцов. Они всю жизнь окружены глухой стеной такого непонимания и нежелания ценить их время.

… От костра навстречу нам шли люди. Почему-то не пятеро, а шестеро. Женщин, кажется, было три.

Билл и Ши разглядывали в бинокли вход в пещеру. Он интересовал их больше, чем местные аборигены.

— У входа стоят дикари с копьями, — спокойно произнёс Билл. — И даже с луками. В тени скал. Но не двигаются.

— Наверное, охрана, — предположил я. — Члены «пятёрки» у них без охраны далеко не ходят.

— Типично деспотическая организация! — Билл не отрывал глаз от бинокля. — Она всегда охраняет начальство. Наименее ценное, что есть у людей.

— Тут вообще-то и дикие звери встречаются, — заметил я. — Только одного охотника знаю, который гулял без сопровождения.

— Вот это и есть настоящий охотник! — сейчас же отозвался Билл.

Подошли урумту. Женщин на самом деле оказалось три. На шее одной красовались стеклянные бусы. Значит, это и была возлюбленная Вука. Пришла посмотреть на «сынов неба»… Долгий путь проделала! Что ж, любознательность — признак ума… А может, всё проще: Вук побоялся оставлять её в пещерах, чтоб не досталась другому?

Как угадаешь, где истина?

Не красавица она, прямо скажем. Широкий нос, толстенные губы, лоснящаяся кожа, нечёсаные волосы, крошечный низенький лобик. Но глаза умные — пронзительные и откровенно оценивавшие каждого, на кого смотрели. Громадный темнокожий Джим показался этой женщине, вероятно, самым главным. Ибо силы в нём явно было больше, чем в любом другом. По невысокому Чжану её взгляд лишь скользнул, не задерживаясь.

Вук рассматривал нас совсем по-другому. Ему неважно было, кто главный. Для него главным был я. А вот наши внешние различия наверняка его поразили. Он, наверное, думал, что все «сыны неба» — такие же, как я: небритые, седые, высокие, сероглазые. А тут чёрный кудрявый Джим, рыжий длинноволосый и голубоглазый Нат, маленький узкоглазый Чжан, и долговязый коротко стриженый зеленоглазый Билл. Все бритые и очень разные. Будто из разных племён…

Наверное, так же реагировали земляне двадцатого века на различных НЛОнавтов — трёхметровых, двухметровых и тонконогих в метр двадцать…

Нат О`Лири деловито оглядел всех подошедших и спокойно протянул мыслеприёмники двум охотникам, которые были пониже Вука. Оба на всякий случай отшатнулись. Один даже слегка наклонил копье. Взгляды их были насторожены, колючи, недоверчивы.

Вук рявкнул на них что-то ругательное, чего мой мыслеприёмник не перевёл, взял мыслеприёмники из рук Ната и самолично надел их на головы своих «глупцов».

— Теперь вы будете что-то понимать, — сказал он им. — Не снимайте эти дуги. А то сразу оглохнете и онемеете.

— Вук, — спросил я. — Женщинам такие дуги нужны?

— Зачем? — Вук усмехнулся. — Они должны слушаться своих мужчин. И никого больше.

— Кто тут Рул? — спросил я. — Кто Цах?

Тот, кто наклонил копьё, ударил себя в грудь.

— Рул!

Другой молчал. Видно, сообразил, что ему бить себя в грудь незачем. Значит, был поумнее.

— Бери Рула, Джим! — Я вздохнул. — Так мы с тобой и не погуляли…

— Не в последний раз! — Джим улыбнулся, обнял меня за плечи мощной рукой. — У нас с тобой всё впереди!

«А сколько позади! — подумал я. — Гибель Вано Челидзе… Похороны Ольги, Бируты, Марата… Сколько уже позади!»

Джим распахнул дверцу своего вертолёта и пригласил:

— Рул! Бери жену, иди сюда!

Рул молча схватил за руку одну из женщин, толкнул к вертолёту и полез по ступенькам впереди неё. Она торопливо вскарабкалась в машину вслед за своим избранником. Потом Вук подал им копьё, лук с пучком стрел и небольшой мешок из шкур.

Чжан Ши пожал мне руку и тоже удалился в машину. Джим со ступенек скомандовал:

— Отойдите подальше!

И захлопнул дверцу.

Я взял за руку Вука, потянул его в сторону и попросил:

— Позови своих сюда! Быстрее! Сейчас хижина взлетит.

— Ач! — заорал Вук. — Цах! Ко мне!

Первой кинулась к нему женщина с бусами. Значит, я не ошибся — она и была Ач.

Вертолёт поднялся и вскоре завис над самым входом в пещеру. Видимо, Чжан хотел разглядеть его вблизи. А может, и пофотографировать.

— Может, ты поднимешься раньше? — предложил Нат.

— Не стоит, — успокоил я его. — Мы с Вуком почти приятели. Ну, на всякий случай повисите, пока я не взлечу…

Билл, торопливо пожав мне руку, поднялся в вертолёт — очень прямо и ровно.

Нат царственным жестом показал Цаху на дверцу. Тот точно таким же жестом показал на дверцу своей возлюбленной из диких западных лесов. Она опасливо огляделась по сторонам и неохотно полезла в машину на четвереньках, с перекошенной от страха физиономией. Сверху ей протягивал руку Билл. Но этой руки она испугалась и проскользнула под ней. Почти по-собачьи…

Цах поднялся за своей возлюбленной степенно, не сгибаясь, будто жердь проглотил. Явно подражал Биллу. Хорошо, что был он не так высок, как Билл. А то расшиб бы лоб о дверной проём.

На прощанье Нат обнял меня и шепнул:

— Знал бы ты, как не хватает тебя в лаборатории! Мы ведь начинаем роботов для этих пещер…

Я отошёл от вертолёта и потянул за собой Вука. А Вук — свою Ач.

Машина поднялась и зависла прямо над нами. Теперь и я двинулся к своему вертолёту, распахнул дверцу и увидел, что возле неё висит на крючке под мыслеприёмниками нитка зелёных бус, которые когда-то взял я в Нефти для Лу-у. Да так и забыл про них.

Впрочем, различных бус Лу-у привезла из Города немало. Хватит, наверное, на все торжественные случаи жизни.

Я поднялся в вертолёт, снял бусы, протянул Вуку.

— Отдай своей Ач! — сказал я. — Пусть это надёжно охраняет её от всех других мужчин.

Умные глаза её из-под густых бровей внимательно следили за каждым моим движением. Она понимала суть происходящего, хоть и не понимала моих слов. Она широко улыбнулась именно мне, глядя в мои глаза, и показала крепкие, не по-женски крупные сильные зубы.

А я, грешным делом, в ответ на эту чарующую улыбку подумал: «Так вот какими зубами рвут человечину!»

И слегка помахал ей пальцами.

— Не забудь, Вук, — напомнил я. — Через десять дней разожги костры на ровном месте для хижин!

— Не забуду! — пообещал Вук.

На обратном пути слушал я «Венгерские танцы» Брамса и вальсы Шопена. И думалось под них почти так же спокойно и светло, как в детстве.

По сути, сегодня буднично, без труб, без барабана, произошло событие историческое. Первые дикари с этого материка поехали чему-то учиться. Пусть пока лишь печи топить… Но — учиться! Научатся и чему-нибудь другому заодно… И потом потянутся на учёбу другие.

Строго говоря, Рул и Цах не первые. Первая была Лу-у. Но с ней случай особый. А тут — начало массового ряда. Не усыплённые пленники — добровольные курсанты. Да ещё из того племени, с которым мы не знали, что и делать…

И оттого на душе — спокойствие, тишина, штиль.

В конце концов, хоть и через пень-колоду, но как-то всё налаживается, устраивается и отвешивает тебе кусочек тихой жизни — без нервотрёпки, без грозных опасностей, суеты и железной необходимости защищаться и кого-то защищать. Кусочек того, что называется отдыхом.

Не было в моей взрослой жизни никакого отдыха, кроме тех трёх недель, которые перед отлётом с Земли провели мы с Бирутой на Рижском взморье, в доме её родителей. Всего три недели, не так уж много для целой взрослой жизни. Да ещё два сказочных дня в Нефти — с Розитой. И, пожалуй, ещё денёк, когда прилетали на Западный материк Натан Ренцел и Неяку. Для них это была работа. Для меня — отдых. И вот сегодняшнее спокойное ночное возвращение домой с прекрасной музыкой.

Всё обошлось нормально, мирно, как договаривались. Зря, наверное, не взял я Лу-у… Небось, не спит сейчас, мучается. Хуры кажутся ей самой грозной опасностью в жизни. Страшнее хура зверя нет… А ведь можно было успокоить её — если была бы связь. Пожалуй, пора оформить ей на узле связи новенький номер да получить радиофончик. Вызвал бы сейчас да поговорил…

Среди шопеновских вальсов вдруг прорезается отчётливый контральто Розиты:

— Думаешь, у нас всё кончилось, Санюшка?

Я спохватываюсь: на связи два вертолёта. Они тоже слушают мои танцы. Как слушали «Лунную сонату» по дороге сюда. С собою, видимо, музыки не прихватили… Приходится одним движением вырубить музыку. Кто знает, что ещё она сказанёт? Она ведь говорит это только мне, а не всему свету!

— Что у тебя с музыкой? — спрашивает по радио Нат. — Такие шли убаюкивающие вальсы…

— Какая-то театральная запись вдруг полезла, — объясняю я. — Вырубил. Вы далеко от Нефти?

— Мы её уже миновали. Снижаемся к хижинам. Площадка освещена. Нас ждут.

— Тогда я откланиваюсь, ребята. Мне тоже недалеко.

— Сядешь — сообщи в диспетчерскую, — напоминает Джим.

— Непременно! Привет курсантам и особенно — курсанткам!

Джим хохотнул в микрофон, я отключился, и тут же снова врубил маг.

— …Ничего у нас не кончилось, — продолжила Розита. — Я знаю: ты хочешь меня. А я хочу тебя. Никуда от этого не деться. Это сильнее нас. У тебя там жить не смогу. И без тебя тут жить не могу. Из одного тупика попала в другой. Выхода пока не вижу. Но всё время ищу. И лишь прошу тебя словами древней поэтессы:

… Ни с целью, ни случайно

Не возвращайся БЕЗ МЕНЯ

В края, где наши тайны.

«Без меня» Розита выделила. Значит, с нею опять можно? Значит, снова: «Сбежимся в Нефти»? Уже без «шуток»?

Иначе как всё это поймёшь?

Невольно промелькнул вопрос: какая древняя поэтесса столь точно сказала про нас?

Но снова потекли шопеновские вальсы. Самые, кажется грустные. Плёнку не спросишь…

Однако теперь сквозь грустные вальсы отчётливо звучала натянутая до предела струна — обнажённый нерв наших отношений с Розитой. Что от себя скрывать: не обрывался он, и неведомо, оборвётся ли когда. Не моя рука подтягивает всё время ту струну. Не в моей власти ослабить или оборвать её.

Но и щенком на поводке быть — не для меня!

… Когда пеленгатор оказался подо мною, когда сквозь деревья мелькнул вдалеке огонёк догорающего ночного костра купов, я включил нижнюю фару, чтобы осветить место посадки. И в ярком свете увидел три тёмные фигуры, облепившие загруженный вертолёт в пойме. Они были полностью обнажены. Кто-то из них дёргал ручку дверцы. Открыть, понятно, не могли, но пытались.

Опять, значит, людоеды! Неймётся им…

Я включил вторую фару, посильнее, и успел рассмотреть их, пока они разбегались в разные стороны. Мегафон был в машине, но шуметь не хотелось. Можно разбудить селение купов.

Ночные гости были покрыты шерстью — как земной австралопитек. Однако физиономии у них почти как у земного кроманьонского человека. Такая вот странная смесь того, что существовало на Земле три с половиной миллиона лет назад и сорок тысяч лет назад.

Австралопитека, с его явно обезьяньей физиономией, к людям, как известно, не относят. Хоть он и передвигался на двух ногах. А вот кроманьонец уже в чистом виде человек. Как раз из каменного века.

Сегодня на закате видел я трёх женщин из тех же, примерно, племён. Грудь и спина у них были закрыты шкурами, а на руках и ногах был лёгкий пушок, не шерсть. Не очень-то он и бросался в глаза… Может, эти дамы из другого племени? А, может, у них, как и у современных землян, на мужчинах больше шерсти, чем на женщинах?

Со временем это прояснится. А сейчас важно одно: мы имеем дело, по-моему, всё-таки с людьми, не с далёкими предками людей. И, следовательно, относиться к ним нужно как к людям, а не как к животным.

…Посадив машину, я сообщил об этом в диспетчерскую и выпустил в приоткрытую дверцу фейерверк из ракетницы. Если и недалеко затаились ночные гости — сейчас в ужасе умчатся подальше. И теперь можно натянуть на плечи ранец, а на лоб — фонарь, выйти из машины, выключить пеленгатор, запереть шифром дверцу, нажать кнопку движка и подняться над поймой, над лесом.

«Собак надо заводить! — подумал я, пока летел. — От этих проныр спутники не спасут, только собаки!»

Лу-у не спала. Лежала в тёмной палатке, прижав кулачки к подбородку.

Увидав меня, она вскочила, подбежала — и заплакала. Впервые увидел я, как она плачет.

— Лучше бы ты взял меня с собой, — сказала Лу-у. — Ждать тебя в темноте, от хуров — хуже этого ничего нет! С тобой мне не страшно. Страшно без тебя.

13. «Сделай из англов ангелов!»

Утром я перетащил в свой вертолёт весь новый груз и сообщил в диспетчерскую, что можно забрать пустую мамину.

— Забираем, — отозвался Армен Оганисян. — Очень кстати! Ты управление на себя не переключал?

— Даже не касался.

— Тогда отойди подальше.

Через минуту мотор пустой машины включился и лопасти завертелись. Ещё через минуту она покачнулась, перевалилась с боку на бок, будто неохотно оторвалась от земли, плавно развернулась носом на восток и, постепенно набирая высоту, пошла к морю. А я забрался в свою машину, поднял её невысоко и над верхушками леса повёл к давно обжитой полянке возле чистого родничка с прохладной и вкусной водой. Когда иссякала «тайпа», родничковая водичка, даже и сырая, была немалым утешением.

Посадив машину, я распахнул дверцу, повернул к ней пилотское кресло, чтоб никто не мог подойти незамеченным, и решил кое-что обдумать на свежем воздухе, прежде чем начинать трудовой день. С вечера не удалось — значит, надо утром. Иначе неизбежно возникает пустая суета, и времени теряется куда больше, чем на обдумывание. Давно уже заметил…

Прежде всего предстоял разговор с Городом сразу по нескольким проблемам — от сторожевых собак до сооружения мостика через Кривой ручей. Щенков сам не родишь и нормального мостика без геодезического универсала не положишь. Определять на глазок точную высоту дерева пока я не научился. Как это сумели сделать строители ту-пу — ума не приложу.

Впрочем, Нур-Нур признался, что учил их строить мосты. Может, у него были с собой какие-нибудь карманные инструменты?

Но не похоже, чтобы мостик, который я видел, продержался больше двухсот лет… Наверняка это копия какого-то давнего, разрушенного временем. Значит, они умеют то, чего не умею я?

Разумеется, теперь нет смысла целый день чирикать на обрыве двуручной пилой, чтобы научить этому занятию купов. Научились! Наперегонки чирикают! Значит, я имею моральное право взять в руки хотя бы бензопилу, ежели нет тут пока энергии для лазерного луча…

Настанет когда-нибудь время, ляжет через море силовой кабель, и придёт электроэнергия в порт, который поднимется рядом с устьем Аки. И уж там-то деревья можно будет валить лазером, как учили нас в «Малахите». Но когда это будет? Доживу ли?.. Пока что строительство порта на Центральном материке ещё не начиналось, и дорожные машины осваивают последние километры до морского берега. Они уже идут по территории будущего города, будущего порта, прокладывают его завтрашнюю главную магистраль. А потом разойдутся в две стороны вдоль полосы прибоя — и проложат просторную набережную. И после этого двумя гипотенузами двух треугольников поползут через леса обратно к Заводскому району. Эти гипотенузы и очертят транспортные границы будущего города. А машины уйдут от Заводского района на север — к ферме, к руднику, к Нефти. Северная трасса нанижет всё это на себя и будет строиться годами. Когда-нибудь она выйдет к проливу Фуке и продолжится уже на Западном материке — как раз там, откуда отправлял я вчера курсантов-урумту. И создадут там, чего доброго, ещё и паромную переправу… Вспомнят ли тогда о Жюле Фуке, о Сандро Тарасове? Вряд ли! У новых поколений всегда свои срочные и сверхсрочные заботы, и некогда им оглянуться назад!

Жаль только, что племена ра и гезов никакого участия в дорожном строительстве не принимают. Если гезы к этому просто равнодушны, то ра — активно враждебны. Ибо инстинктивно чувствуют, что наши дороги становятся чем-то вроде границ резервации.

Может, так оно и есть?

Характерно, что даже те ра, которые излечились от своих болячек и пока остались у нас, не пожелали учиться на дорожного строителя. Ни один из них! Хотя в жилом и промышленном строительстве работают — подсобниками, понятно… Научить их электросварке не удалось — боятся. Не понимают природу электричества, сколько ни объясняй… Но спокойно пользуются выключателями, розетками, сидят перед телевизорами… В то же время и всякие замыкания случаются прежде всего у них. Не понимают, в чём суть дела.

Наверное, с купами и другими местными племенами будет то же самое. Хотя, не исключено, отношение к дорогам у них сложится иное. Здесь, на Западном материке, дороги, надеюсь, никак не будут восприниматься границами чьей-то зоны обитания. Только каналами связи! Если это удастся, аборигены согласятся их строить.

Какими станут здешние племена через три года, через десять лет, через пятьдесят? Как угадаешь? И к чему стремиться?..

В последнее утро перед уходом моим «в боги» с крыши Города, за тихим и грустным семейным завтраком вспомнил Михаил Тушин малоизвестный исторический эпизод. В самом конце шестого века папа римский, отправляя в Англию аббата Августина, напутствовал его: «Сделай из англов ангелов!»

— По-моему, это не удалось, — заметила мама.

— Однако, — возразил Тушин, — английская нация постепенно заняла в мире весьма достойное место. Не менее достойное, чем те нации, которые начинали путь к цивилизации куда раньше неё. Хотя, разумеется, место нации ангелов так и осталось вакантным… — Тушин усмехнулся. — Может, тебе, Алик, пригодится пожелание папы римского?

— А чем прославился этот Августин? — спросил я. — Не силён, увы, в духовной истории…

— Ну, в духовную историю крупно вошёл другой Августин. — Тушин понимающе улыбнулся. — Который умер за полтораста лет до этих событий и был объявлен святым. Он считается одним из важнейших теоретиков христианства. Наш же аббат Августин был не теоретиком, а практиком. Он стал настоятелем Кентерберийского собора — первого христианского храма в Англии. И, по сути, создал английскую церковь. Всего-навсего… А уж как эта церковь повлияла на характер формирующейся нации, думай сам!

— Буду думать! — бодро пообещал я.

А думать-то и некогда. И этот разговор напрочь вылетел из головы и лишь сейчас всплыл в памяти. Когда чуть ли не впервые за всё время жизни на Западном материке я собрался просто посидеть и подумать над своим планом работы.

Справа от меня стоит контейнер с инструментами для ту-пу. Наверняка то, что отвёз я им уже давненько, частично поломалось, частично затупилось. А расширять «квартиры» надо! А заточить инструмент они пока не умеют… Полезно бы им тоже привезти такую слесарную мастерскую, как у Бира… Но предварительно надо подготовить мастера. Например, братишку Тили, Вига. Выпросить его на выучку к тому же Биру… Старикан-то многое умеет! Да и я под боком… Если же привезти инструмент, пока не готов мастер — всё растащат, разбросают, поломают… Это как мартышке очки…

Значит, у ту-пу надо не только раздать новый инструмент, но и посмотреть старый, прощупать возможность отправки «курсанта» в племя купов. Согласятся ли?

Да и с купами лучше это предварительно обсудить — с Тором, с Биром… И вообще — пора снова поговорить со всем племенем сразу! Пока они ничего не знают о вчерашней моей встрече в пойме Кривого ручья. Даже Лу-у не успел рассказать, она и без того дрожала вчера от страха за меня. Сообразила уже, что «неуязвим» я лишь тогда, когда лежу смирненько на своём матрасике, и ранец у ног. А когда двигаюсь — всё как у других людей…

Но про вчерашнюю мою встречу племя должно знать!

И, наконец, надо подготовиться к разговору с Розитой. Он, судя по всему, неизбежен. Сегодня ли, завтра ли, через неделю, но он состоится. Вероятнее всего, она будет поначалу ждать реакции практической. Не дождётся — возникнет разговор.

Хоть самому себе пора признаться, что сказала она между шопеновскими вальсами чистую и жуткую правду. Ту жуткую правду, которую никто на свете, кроме нас двоих, знать не должен и которую сегодня же сотру я с плёнки. Вот только кресло поверну…

Однако — куда деваться? — знал я эту правду и до её слов. Кожей чувствовал! В глазах её видел! Как моё тело всю её помнит, словно только вчера мы были вместе, так и у неё наверное. Потому что не может такое забыться! Не забывается такое, хоть сколько потом проживи! И держаться бы за это всеми силами — «моряцкая» она жена или не «моряцкая»… Лишь бы вместе!

Но ведь жена должна быть абсолютно надёжной! В этом убеждении вырос я с малолетства: если друг — то только надёжный, который не отвернётся в любых передрягах, если жена — то только надёжная, которая никогда тебя не подведёт и не оставит. Ненадёжный друг — не друг. Ненадёжная жена — не жена. Так говорилось и так оценивалось у нас дома. И в меня впиталось, как говорится, с молоком матери.

И когда впервые, сразу после похорон отца, сказал я маме о том, что уже есть в моей жизни Бирута, назвал и главное её качество: надёжная. И маме этого было достаточно. И всей своей короткой жизнью Бирута это качество подтвердила.

Надёжна ли Розита как друг? Безусловно! Проверено! И это надо сохранить любой ценой.

А вот как жена?..

Если никогда мне не забыть жаркие её ласки и умопомрачительную нежность, то не забыть и ту кошмарную ночь, когда метался я по Центральному материку, отыскивая пропавшую свою любимую.

Именно в ту ночь обеспечила она и своё и, заодно, моё несчастье. Ничего уже тут не исправить! Сделанное в ту ночь непоправимо и незабываемо.

Внешне всё может выглядеть вполне нормально. Но — только внешне. Счастья не будет!

Не хочу больше такой ночи! Даже если она будет оплачена новыми ласками. У ворованной любви света нет!

То, что было, не вернётся. Ни безоглядная вера, ни беспредельная нежность… Как бы ни хотели мы оба! То — умерло.

А то, что может быть — цена-то ему!.. Во что превратимся мы оба, если попытаемся вернуться к прошлому, которого уже нет?

Да и другие жизни связаны теперь с нами. Если Вебер знал, на что идёт — всё-таки постарше нас! — то ведь Лу-у ничего этого не знала! Уж она-то безгрешна, как ангел!

С несчастьем своим я смирился. Куда денешься от неизбежности?

А Розита не смирилась: бунтует, мечется, и хочет вернуть то, что вернуть невозможно. Надеется быть счастливой.

И немыслимо объяснить ей невозможность этого. Язык не повернётся. Это ведь всё равно, что ударить.

Ударить женщину?..

Ничего не стану я ей объяснять! Чувства мои от меня не зависят, но поступки-то мои зависят только от меня…

Хватило бы духу не махнуть в Нефть, если она туда позовёт!

…На узле связи дежурила Аня Бахрам.

— А где Розита? — невольно вырвалось у меня.

— В Нефти, — ответила Аня. — Дня на три… Наблюдает твоих курсантов. Готовит репортаж с местной студией. Так сказать, обучение на практике.

— Анализы крови у них взяли?

— Возьмут! — успокоила Аня. — Каждому будет дана возможность случайно порезаться. Это предусмотрено.

Я продиктовал Анюте свои запросы, начиная с геодезического универсала и бензопилы. Щенки были последней просьбой.

— Порода? — деловито уточнила Аня.

— Немецкая овчарка.

— Не самая сильная.

— А мне и не нужна их сила. Нужен умный звоночек. Чтоб отличал своих от чужих и никого в кровь не рвал. Даже и людоедов.

— Гуманист ты! — Аня вздохнула. — У нас в посёлке ещё добавляли: зачуханный… Людоедов пожалел! Да плевать на них!

— Между прочим, говорят, мы тоже произошли от людоедов.

— Откуда ты это вычерпал?

— Теория Нур-Нура. Вот переведу коэмы, сама послушаешь. По его мнению, все племена проходят стадию людоедства. Одни раньше, другие позже. Как солнца проходят стадии подмигивающей переменной, жёлтого карлика, красного гиганта, белого карлика. Или там пульсара с чёрной дырой… Помнишь малахитский курс?

— Я много чего малахитского помню! — Анюта хмыкнула. — Помню даже, как ты там по кустикам с толстой девчонкой целовался. Не нашей, не малахитской… Ещё до Бируты… Тоже был малахитский курс… Вы, небось, думали, вас никто не видит?.. А я очень тебе тогда удивилась. Своих, что ли, не хватало?

— Она была своя, Анюта! В доску своя! Из соседней школы. Вместе с Маратом училась. Просто ей не повезло.

— Больно уж нам повезло!

— Это мы сейчас понимаем… А тогда считали себя счастливчиками. И Марат — тоже…

— Ой, не говори мне про Марата!.. Ой, не говори!.. Как увижу, что вертолёт жратву понёс на юго-запад, так его и вспоминаю. Мы же ещё их и кормим после всего этого… Твои-то куда как по-людски себя ведут. А жратвы не просят…

— Они ещё не знают молока. Вот погоди…

— Чего ж ты их в чёрном теле держишь?

— Накладно молочко через море возить. Вот пойдут теплоходы…

— Ты, говорят, грозился их до тех пор к морю вывести…

— Может, и придётся! Людоеды наступают. Если не помогут овчарки, придётся отступать нам.

— Удачи тебе! В любую сторону!

«Завтра же лечу к ту-пу! — решил я. — А сегодня надо всё лишнее выгрузить из вертолёта. Не гонять же его с контейнерами…»

О том, что Розита сейчас в Нефти, я запретил себе думать. Вот запретил — и всё!

14. Рисует «нежная» из ту-пу

Тили ждала ребёнка. Если б не была она такой худенькой, это, наверное, можно было и не заметить. Но уж когда девчонка и так кожа да кости… Лицо её осунулось, заострилось, голова стали больше, руки — тоньше.

Когда я вошёл в её пещеру, Тили закрыла ладонями живот и обрадованно закричала:

— Сан! Сан!

И явно хотела по-девчоночьи попрыгать. Но не смогла. Боль и испуг отразились на заострившемся её лице, она согнулась и тихо ускользнула в боковой проход. Но быстро вышла оттуда с мыслеприёмником в руке, надела на голову и почти спокойно сказала:

— Я знала, что ты придёшь. Я всем говорила, что ты придёшь. А мне никто не верил.

— Почему не верили, Тили?

— Фор был у купов. Охотники были у купов. Все видели, что в твоей хижине живёт дочка вождя. Охотники сказали: «Ты не нужна ему!» А я ответила: «Он всё равно меня не забудет. Он придёт, даже если я не нужна!» И ты пришёл!

На балконе перед пещерой дымил небольшой костёр, и Тулю осторожно жарила рыбу на сучках. Рядом тоненький Виг отбивал кремнёвые наконечники для стрел — уже не другим камнем, а острым концом железного молотка. Поднялся в пещеру запыхавшийся Фор — видно, спешил откуда-то с другого берега реки, увидев мой вертолёт над селением.

Я расстелил на плите песчаника скатерть из плёнки и выложил главные подарки.

— Смотри, Тили! Я принёс чем рисовать и на чём рисовать. На этом рисуют сыны неба. Это — бумага! Хочешь, я нарисую плот? Смотри! Вот продольные брёвнышки, вот — поперечные… Вот ваша бухточка возле холма… Вот лиана привязывает плот к дереву…

— Как хорошо ты рисуешь, Сан!

— Ты нарисуешь лучше! Возьми эту палочку. Это фломастер. Вот коричневый — браун. Вот чёрный — блэк. Вот ваш тёплый красный — ай. Вот зелёный — грин. Попробуй! Рисуй, что хочешь! Вот тебе чистая бумага! Как чистая стена!

Вокруг собрались Фор, Тулю, Виг — и молчали. Я вручал им подарки из сумки. Фору — достойный вождя охотничий нож. Тулю — красивую коробку конфет и красивую пластмассовую посуду. (Научил-таки меня Натан Ренцел!) Вигу — набор мелкого слесарного инструмента — напильники, долота, молоточки. А Тили быстро рисовала — фломастерами на белой бумаге, и плакала от счастья. Лучшего подарка ей, наверное, нельзя было сделать.

Жаль, что так поздно привёз я его! Сколько пролежал он у меня в палатке, этот школьный набор, взятый в Нефти ещё в конце той сумасшедшей ночи, когда искал я по всему Материку исчезнувшую Розиту!.. Всё некогда, некогда, некогда… А привёз бы раньше — и раньше появились бы эти слёзы счастья на глазах осунувшейся девчонки.

Но что же рисует она фломастерами на фоне лихо заштрихованной зелёной травы? Догорающий костёр, чёрные угли, кости коричневые возле них, отрубленную голову — женскую, с очень длинными волосами, красные пятна на зелёной траве и на костях.

— Что ты нарисовала, Тили?

— То, что увидела. Хуры съели наших детей и женщину. Это увидели охотники. Потом туда пошли все.

— Те хуры, у которых ты была?

— Другие. Голые. Волосатые. Всё равно — хуры.

— Когда это было?

— Недавно. Я не считала дней.

— Десять дней назад, — вставил Фор.

Я и не заметил, откуда взял он мыслеприёмник, когда надел на голову…

— Вы их поймали? — спросил я.

— Поймали. Этих или других, не знаю. — Фор отвечал как-то растерянно. — Они все одинаковые. Мы пустили в лес другую женщину с ребёнком. И шли вокруг неё бесшумно. А она кричала, звала ребёнка. Выскочили из кустов три хура. Хотели её убить. Но мы успели убить их. Всех! А сейчас опять три хура бродят вокруг нашего холма. Может, другие, может, убитые вернулись из страны предков. Я запретил женщинам и детям выходить в лес. Но дети не слушаются вождя, убегают. Женщины идут их искать. Опять могут кого-нибудь сожрать…

— Есть такие звери, Фор, овчарки. Они живут вместе с людьми в пещерах. Хорошо знают всех своих. А чужих слышат издалека. Когда ты ещё не слышишь. И поднимают шум. Даже ночью разбудят. Они растут медленно, от разлива до разлива. Но живут долго. И становятся хорошими защитниками. Они любят и слушаются только своих. Лучших защитников сыны неба не знают.

— Где взять таких зверей, Сан?

— Я привезу. Детёнышей, маленьких. Через столько дней, сколько пальцев на десяти руках. Ты их вырастишь. Они будут совсем твои — ласковые, послушные, верные. Это у них в крови.

— И никого у нас не съедят?

— Никого! Рвут они только чужих.

— Привези. Буду ждать. Я всегда жду тебя. Тут всегда твой дом. Ты не забыл?

— Всё помню. Фор. Для племени я привёз новый инструмент. Старый ещё не поломался?

— Ломаются палки. Мы вставляем новые. А инструмент вечный. Только становится тупой.

— Его можно заточить. Ты не видел у купов, как работает старик Бир?

— Мне показывали старика, который что-то крутил.

— Он крутил наждак. А наждак затачивает инструменты. Если ты отпустишь Вига, он может научиться у Бира. А наждак я отдам свой. И Виг прямо здесь, в твоей пещере, будет затачивать любые инструменты.

— Для этого я отпустил бы Вига.

— Передай ему свою дугу.

Фор охотно передал сыну мыслеприёмник, и я спросил юношу:

— Хочешь ты научиться затачивать инструменты? И делать новые.

— Хочу, — тихо ответил Виг.

— Для этого тебе надо поучиться у купов. Они умеют. Если у них поживёшь, тоже научишься. Ты не боишься пожить у купов?

— Купы нам всегда помогали, — спокойно ответил Виг. — С купами мы вместе охотились. Я их никогда не боялся.

— Полетишь со мной?

— Полечу.

— Отдай дугу Фору.

Фор снова натянул мыслеприёмник, и я доложил ему:

— Виг согласен. Он полетит со мной.

На суровом лице Фора одновременно отразились и грусть и радость. Ему не хотелось расставаться с сыном. Но очень хотелось получить своего оружейника.

Ещё раз я убедился, что, родись Фор в другом обществе, стал бы неплохим артистом. Ведь ни слова не сказал, даже жеста не сделал, а сразу душу раскрыл. Настежь!

И невольно вспомнилось, как сегодня утром я обговаривал возможность такого приглашения с вождём купов. Почему-то особого восторга оно у Тора не вызвало. Он отводил взгляд. Но вроде и не возражал.

— Хочешь — приглашай, — сказал он. — Я ещё не понял, зачем. Но тебе верю.

— Если ту-пу будут сильней, то и купы будут сильней, — объяснил я. — Чтобы научить ту-пу, мне надо прожить в их пещерах немало дней. А кто в это время будет защищать купов?

— Я тоже так подумал, — не очень охотно согласился Тор. — Лучше пусть их охотник живёт здесь, чем ты там.

Так вот уклончиво вроде бы и договорились. Но я понял, что главного вождь не раскрыл. То ли опасался он, что неизвестный умелец слишком серьёзно увеличит силу соседнего племени… А кому хочется иметь под боком сильного соседа?.. То ли Тор не хотел, чтобы тесные связи с ту-пу привели в конце концов в мою хижину давно предназначенную мне дочку нового вождя того племени. То ли вообще допускал в душе, что я могу перенести в тамошние пещеры свою резиденцию. И что при этом будет с Лу-у?

В общем, не определил я для себя чётко сегодняшний ход его мыслей. Туман остался! В отличие от того, что мгновенно прочитал на лице Фора.

А Тили тем временем рисовала фломастерами на широком белом листе. И когда я поглядел на него, увидел до боли знакомую сцену бегства девчонки из плена: склонённые чёрные головы и плечи по нижнему краю — как выпуклые булыжники на речном перекате; крутой бок полосатого вертолёта с провисшей лопастью — справа, по краю листа; а слева, тоже по краю — схематичный ряд чёрных фигур. И летящую по головам и плечам к вертолёту тонконогую сплошь голубую девочку, которая вытянула руки вперёд, как перед броском в воду.

— Ты узнал, что это? — спросила Тили.

— Это ты убегаешь от хуров.

— Это ты спасаешь меня, — поправила она. — Это самое главное, что было в моей жизни.

— Тебе надо учиться! — У меня горло перехватило от жалости к этой изломанной жизнью девчонке. — Когда родишь сына и вырастишь его, я увезу тебя к сынам неба. Они научат тебя рисовать так, как рисуют боги.

— Когда выращу сына? — Глаза Тили были широко раскрыты. — Когда он станет охотником?

В её интонации мне послышался испуг. Она, видимо, хотела бы пораньше…

— Не так долго! — поправился я. — Когда его можно будет оставить на Тулю. Когда ты его выкормишь.

— Это будет не скоро. — Глаза Тили отчётливо погрустнели. А я вспомнил, что в племени купов младенцев кормят грудью по три-четыре разлива. А то и больше. Потому что другого молока, кроме материнского, для малышей нет.

Впрочем, будет ли молоко и для этого малыша? Грудь у Тили совсем детская, неразвитая. Молоко в ней может и не появиться. Тогда младенец обречён. Если, конечно, не отыщется в племени кормилица.

Так, мимоходом, проверилось в разговоре главное: от будущего младенца — плода насилия! — здесь и не думают избавляться. Его собираются растить так же, как и всякого иного.

Хотя в каком-нибудь другом племени его могли запросто сбросить в реку. Если уж на Таити и в «героической» Спарте отцы собственных детей уничтожали…

— Когда бы ни попала ты к сынам неба, — пообещал я Тили, — ты будешь рисовать лучше всех на этой земле. Рисуй сейчас больше. Не раздавай свои картинки никому. Собери их. Скоро я привезу к тебе своего брата. Среди сынов неба он рисует лучше всех. Он посмотрит твои картинки и чему-то научит тебя прямо здесь. А потом ты будешь учиться у него там, где мы живём. Теперь я покажу тебе, как работать красками и карандашами…

Я раскрыл коробку акварели, достал кисти, поставил перед Тили стаканчик с водой и набросал крупными мазками три осенние золотые берёзки по зелёному косогору, два облачка над ними и замысловатую голубую лужицу на переднем плане.

Эта стандартная мазня на уровне школьных уроков рисования в третьем классе потрясла Тили. Она смотрела на мой рисунок широко распахнутыми глазами. А удивляться тут, по-моему, можно только быстроте. Но ведь не знала Тили, что такие композиции мы всем классом шпарили именно на скорость.

Потом перочинным ножичком, на глазах Тили, я заточил шесть цветных карандашей и так же схематично — кружок на кружке, как учили нас в первом классе — набросал щенка и взрослую собаку.

— Это овчарки, — объяснил я. — Дитя, щенок, и взрослая. Скоро такие щенки появятся в твоей пещере, вырастут и будут охранять всех вас от хуров. Это очень умные и ласковые звери. Ты их полюбишь, а они полюбят тебя. Это друзья на всю жизнь!

Ну, что ж, главное, зачем летел я сюда, услышано и сказано. Оставалось выгрузить контейнер, опорожнить его да поднять обратно в машину. И прихватить несколько аккумуляторов из того контейнера, который остался тут от Брунова «Контура». Знал я, что кроме инструментов прислали для племени ту-пу и немного посуды, и неизменные отрезы сатина. Этого долго им будет не хватать. Да и как иначе?.. Старые отрезы сейчас в несколько слоёв облегали талии Тулю и её дочки. При таком расходе никаких доходов не хватит! Всё как и у купов: сначала в лохмотья изорвут целые отрезы, потом научатся пользоваться ножницами и раскраивать ткань. Для этого впору ещё одну «курсантку» везти в селение купов. Но не всё сразу!.. Наверняка кое-что удастся показать и объяснить Вигу. Может, он сам и подходящую ученицу подберёт? По своему вкусу… Вмиг все проблемы не решишь!

Выбравшись из вертолёта, я увидел с холма, что многие работают в ущелье: вырубают каёлками ступени, расширяют тропинки, сбрасывают лопатами в воду щебень. Кто-то выносит его из пещер на шкурах. Значит, и внутри расширяются помещения…

Когда я вышел из жилища Фора, в ущелье не работал никто. Застывшими цепочками стояли люди на площадках, лестницах и переходах по обе стороны реки. Похоже, всё племя выбралось из пещер наружу. И чего-то ожидало от меня на фоне своей новой беды. А отвести её так быстро и эффектно, как прежнюю, я не мог.

Люди кричали вразнобой:

— Сан! Сан! Сан!

Как будто просили защитить.

Я должен был им что-то сказать. Но я не знал их языка, хоть он и близок к языку купов.

И всё же лучше, наверное, сказать хоть что-то на малопонятном наречии, чем не сказать ничего.

— Идите к вершине! — произнёс я на языке купов и показал на неё рукой. — Я привёз вам то, что облегчит работу и защиту от хуров.

Они поняли. И двинулись наверх. Многие бежали. Да ещё кричали по пути:

— Сан! Сан! Сан!

Это уже звучало как заклинание от беды.

«Надо изучать их язык, — подумалось почему-то с грустью. Наверное, потому, что на всё времени не хватало. — Не раз, похоже, придётся говорить со всеми. Опять великая надежда на Вига!»

Контейнер разобрали стремительно, в несколько минут, как и в прошлый раз. Обратно в машину подняли его десятки рук.

Аккумуляторы я решил сейчас не забирать. Не дело на глазах толпы увозить что-то отсюда. Пусть даже и своё собственное. Полежит, не прокиснет!

Когда вместе с Вигом мы взмыли над толпой, я не смог найти в ней ни большие печальные глаза Тили, ни умное и жёсткое лицо её отца. Так много было внизу глаз, поднятых кверху лиц, так плотно стояли люди на маленьком пятачке вершины.

15. «Сангину ты дикарке привозил?»

— Я прослушала твою последнюю заявку, — сказала Розита, — и хочу слегка облегчить твою участь.

— В чём?

— В заботах о мостике. Тебе достаточно определить его длину. И получишь готовенький. Из супердека. Уже стандартный! Три мостика отлиты для Зоны отдыха. Сумеешь определить длину без геодезического универсала?

— Попробую. Подручными средствами. В конце концов, тут не микроны ловить…

— Попробуй! — Розита хмыкнула. — Так всё же быстрее. Новые заботы есть?

Я рассказал о визите к ту-пу и обо всём из него вытекающем.

— Вызовешь Али? — уточнила Розита.

— Прямо сейчас!

— Они полетят вместе?

— Давно собирались. Анюта ведь увлечённая пейзажистка. Просто шума не любит. Но любит пленэр!

— Она ещё и медсестра, — напомнила Розита. — С акушерским уклоном. Я думаю о медосмотре Тили… Как начале других медосмотров.

— Ты рассуждаешь как член Совета.

— Постажировалась… — Розита помолчала. — Вот что, Сандро… Через три дня соберётся «Большой хурал». Ну, расширенный Совет… Дел много! В том числе — по твоему материку. Может, прилетишь? Послезавтра к вечеру. Потому что начнём утречком. Разговору — на весь день!

— Прилечу.

— Тогда, пожалуйста, изучи по карте устье Аки и той реки, где живут килы.

— В устье Аки, может, успею и слетать. У килов, слышал, сливаются две реки. Слышал и название: Жог.

— Прекрасно! Сделай, что успеешь. Всё надо! Значит, дополнения, как я поняла, щенки и слесарная мастерская для ту-пу?

— Причём упакованная в отдельный контейнер. Чтоб полежала, пока Виг учится.

— Записала. У тебя всё?

— Спасибо за музыку.

Розита помолчала. Потом тихо и грустно уронила:

— Будем считать, что поняла. Ухр!

Она отключилась, и я вызвал не Али, а маму.

— Знаю про ваш «Хурал», — сказала мама. — Жду тебя вместе с Лу-у.

— Дая у тебя? Не много нас соберётся?

— Дая у Светы. Как раз после вашего «Хурала» освободится соседняя квартира. Иржи Славек заберёт свои вещи.

— Там живёт Иржи Славек?

— Жил! — поправила мама, — Живёт он давно в Зоне отдыха. Достроит её — будет жить в Порту. Он живёт там, где строит. Квартира в Городе была для него гостиницей.

Легендарный Иржи Славек, строитель-организатор с первого корабля, начинал строить Город, начинал Нефть, строил Заводской район, рудник и ферму. А потом — Зону отдыха. Всё это я про него знал. Не знал только, что квартира его — рядом со Светиной.

Впрочем, квартиры всегда выделяли по алфавиту. А «Славек» и «Станевы», считай, рядом.

— Чем занята Дая?

— Работает у меня санитаркой. — Мама произнесла это с явным удовольствием. — Следит за чистотой в ординаторских. Бывает в операционных. Приучаю! Чтоб не боялась тут рожать. Очень полюбила белый халат. Попросила разрешения ходить в нём дома. Может, и Лу-у на денёк-два взять в свои апартаменты? Пока ты заседаешь…

— Возьми! Любую конкретную информацию она впитывает как губка.

— Ну, с абстрактной у них у всех трудно. — Мама вздохнула, — Может, оно и к лучшему? А то ещё задумаются вдруг о смысле жизни?.. Да, после «Хурала» ты очень спешишь?

— Там «воздуху» — три дня. Потом полёт на север. Проверка площадки для «курсантских» хижин. Вопрос твой неспроста?

— Угадал! Остались два-три тёплых денька в Зоне отдыха. Последние в этом периоде. Что если махнуть туда всей семьёй? Имеем мы на это право?

— И Даю — с собой?

— Конечно!

— Прекрасная мысль!

— Можно всё готовить?

— Готовь, мамочка!

…Али куда-то спешил. Или просто был очень занят. Потому что слушал меня, не перебивая. Что на него было совершенно не похоже.

Когда я выдохся, он подытожил:

— Верю твоему вкусу. Говоришь: стоит посмотреть — посмотрю! Да и порисуем с Анютой. Мы на пленэре тут нигде, кроме Нефти, не были… Сангину ты своей дикарке привозил?

— Намертво забыл! Наверно, потому, что в Нефти не было этого волшебного карандаша. А я всё брал для неё в Нефти.

— Хорошо, я привезу. Когда ты это планируешь?

— Вот пройдёт «Большой хурал»… Ты слышал о нём?

— Слышал.

— Потом мама увозит всю семью в Зону отдыха. Два-три дня. Потом денёк — полёт на север. Это не сдвинуть… А дальше всё свободно. Выбирай любой день!

— Хорошо. Согласую с Анютой. К твоему отлёту будет точный срок. Не устаю восхищаться твоей мамой…

— О чём ты?

— О вашей большой семье. Создать большую семью из сплошных обломков!.. Какое сердце для этого надо иметь! Какой талант!

— Милый Али! Ещё в «Малахите» я говорил, что ты поэт. Так коротко и точно! Как у Омара Хайяма!

— А-а… Не бей меня великими по голове! Ты всегда преувеличиваешь достоинства друзей.

— А если бы я преуменьшал их?

— Тогда у тебя их вовсе не было бы!

Али хохотнул и отключился.

…Вечером я снова рассказывал всем купам о людях-нелюдях, которые бродят вокруг и нашего селения и пещер ту-пу. О том, что видел тут, что слышал там. О том, что узнал из последней коэмы Нур-Нура. И снова просил женщин следить за детьми. Просил охотников охранять женщин.

На этот раз были вопросы.

— Сыны неба, — сказал Кыр, — задолго видели хуров, которые идут с холода. Почему не видят хуров, которые идут с заката?

— Тех было много, — ответил я, — И они шли днём. Этих мало. И они идут ночью. Никто их не увидит.

Хотелось сказать о собаках. Но решил, что рано. Пусть сначала полюбят щенков!

Потом спросил тёзка мой — Щур:

— Если хуров придёт много, сыны неба прогонят их?

— Прогонят! — пообещал я. — Но они придут снова. Этих хуров очень много. И они очень глупы. Представь себе, Щур, что ты на охоте не спал три ночи. Что у тебя в голове?

— Туман, — ответил Щур.

— Вот у них всегда туман. Даже когда спят!.. Может куп отдать свою жену за оленью ногу?

Взрыв смеха остановил меня. От души хохотали. Как мы на собрании после похорон Марата… Истерическая разрядка…

— А эти хуры отдают жену за оленью ногу. Тем хурам, которые с холода… Этих голых волосатых, сколько ни перебей — она этого не заметят. Как комары не замечают потерь. Убьют одного — прилетит другой. Вот сколько ума у этих хуров.

— Что же делать купам? — потрясённо спросил Шур.

— Быть осторожными, — посоветовал я. — Умный куп отличается от глупого хура именно осторожностью. Если хуров станет очень много, отступим на восход, к большой воде, вместе с племенем ту-пу. Сыны неба построят возле большой воды новые хижины для купов, новые пещеры для ту-пу. Сыны неба окружат хижины и пещеры невидимой стенкой. Ни один хур не пройдёт сквозь неё! Но здесь поставить такую стенку мы не можем. Только возле большой воды!

— Оставить хурам наши леса? — закричал Сар. — А где нам охотиться?

— На охоту идут без женщин и детей, — ответил я. — На большую охоту идут кучей. Охотникам глупые хуры не страшны. У них нет луков и копий. Они боятся охотников и не нападают на них. Где охотились раньше, там и будете охотиться. Ты ведь охотишься на восходе, за болотами?

— Чаще всего, — согласился Сар.

— Не всё ли равно, откуда туда идти: с восхода или с заката?

— Всё равно, — согласился Сар.

Море он знал — сам рассказывал мне. Он плавал в нём, не боялся его, и море ему нравилось. Не так уж отсюда и далеко до моря… Намного ближе, чем до северных озёр, куда Сар тоже ходил в одиночку.

— Купы не пропадут! — пообещал я. — Сыны неба не позволят пропасть ни купам, ни ту-пу. Мы братья навсегда!

Виг сидел рядом со мной, понуро опустив на руки нечёсаную голову. Разумеется, он плохо понимал то, что говорилось. Хотя и был в мыслеприёмнике. Но главное, похоже, понял. Потому что потом спросил у меня:

— А что же делать нам?

— Объединяться с купами, — ответил я. — Жить рядом возле большой воды. Помогать друг другу. Если ту-пу объединятся с купами, никакие хуры не будут страшны.

— Я расскажу это своим, — пообещал он. И ушёл спать в мой первый парашютный купол, где ждали его раскладушка, матрасик и ведро воды со стаканчиком. Большее ему не требовалось.

Перед сном я спросил Лу-у:

— Если ты улетишь дней на пять, сможет ли Нюлю справиться с курами?

Сестра-мачеха давно и охотно помогала Лу-у в работе на птичнике. Для неё, собственно, это было, по-моему, и не работой, а игрой, развлечением. Как и для Лу-у… Может, вторым за всю жизнь Нюлю развлечением. А первым, понятно, был сынишка Бур, который уже встал на ножки и резво бегал возле хижины под присмотром двух старших женщин семьи. Нюлю в это время помогала присматривать за курами и цыплятами.

— Нюлю справится, — спокойно ответила Лу-у. — Гар ей тоже поможет. Я попрошу Гара. А Нюлю возьмёт Ре-а. Она тоже любит кормить кур. И пить яйца.

Молоденькая смешливая Ре-а, ровесница Лу-у, недавно перебралась в новую хижину Щура. Произошло это тихо, спокойно, незаметно для всех. Ещё вечером она привычно ушла от костра в хижину своих родителей. А утром, щурясь от солнца и лениво потягиваясь, вышла из хижины Шура. И он, счастливо улыбаясь, выбрался вслед за нею, встал рядом. Так, безмолвно, всем было объявлено, что в селении появилась новая семья.

— Мы улетим в Город? — спросила Лу-у.

— Да.

— Опять на ферму?

— Нет. Из Города мама хочет всю нашу семью увезти на большую воду. Будешь там плавать, как в Аке.

— Дая поедет с нами? Твоя новая сестра…

— Поедет.

— Давай заберём её потом сюда!

— Не знаю. Дая ждёт ребёнка. А к нам лететь через море.

— Плевать! — вдруг решительно произнесла Лу-у и махнула рукой. — Я тоже жду ребёнка. Но не боюсь летать через море.

16. Рывок. План Розиты

Утро

«Большой хурал» открыла бледная спокойная и неожиданно чопорная Мария Челидзе. Рядом с нею сидела Розита — румяная, даже пылающая, как дитя. Видно, волновалась. И больше никто за председательским столом не появился. Остальные разместились за боковыми зубчатыми столиками. Но и тут не хватило мест. Немало стульев внесли из других комнат.

— До сих пор, — сказала Мария, — мы в основном работали по программам, которые привезли с Земли. С поправками, понятно… Решали отдельные проблемы. Они наваливались на нас одна за другой. Подспудно готовили общее наступление. Но всё казалось рано. Розита впервые попробовала составить единый план. Пусть сама расскажет…

— Прежде всего это план транспортный, — призналась Розита. — Выход в море и ускорение строительства дорог. Мы скованы транспортом. Тут наше самое узкое место. Дорог не хватает. Строить их быстрее вроде бы не можем. Говорят, достигли «потолка». Не хватает вертолётов и дирижаблей. И строить их мы вообще пока не можем. А в кораблях лежат три «Вихря» на подводных крыльях. И в каждом из них — по три катера. Целый флот! Но ему негде приткнуться. Лежит! Хотя мог бы ходить.

Неизменно галантный Пьер Эрвин взялся за бутылочку «Тайпы», сдвинул колпачок, тихо выпустил газ, плеснул лимонада в стакан и поставил перед Розитой. Она взглядом поблагодарила командира корабля и глотнула. И все заулыбались: вода к воде. А мне подумалось: доклад у неё долгий. Иначе Пьер не взялся бы за бутылку.

— Наш знаменитый Иржи Славек, — продолжила Розита, — сделал первый шаг. Строил морской солярий в Зоне отдыха, а под ним незаметно построил морской причал. По типу старых земных курортов… Точненько для «Вихрей» и катеров! И заказал секции второго причала. Сегодня их ставят возле космодрома. Все, наверное, помнят там оплавленный пологий спуск к морю. Первый корабль предусмотрительно выжег его в граните посадочными дозами. По сути это дорога. Хоть и не очень гладкая… Но для малой скорости сойдёт. Вот у этого спуска ставится причал. От одного причала до другого ляжет первая морская трасса. Космодром и Зона отдыха сразу становятся соседями. Они ведь рядышком, а сообщение было только вертолётом. Или биолётом — через Город… Образуется первое на планете транспортное кольцо. Карту подсветить?

— Зачем? — отозвался Бруно. — Все там не по разу бывали.

Я чуть приподнялся и взглянул на поверхность стола перед Розитой. Ни одной бумажки там не было.

«Молодец!» — подумал я.

Розита уловила моё движение и тоже поблагодарила быстрым взглядам. За моральную поддержку… Видно, она очень волновалась.

— А дальше — такой круг, — продолжила она. — Два причала у перешейка Южного полуострова позволят перегородить его силовым полем и начать добычу цветных металлов. Роботы, запущенные туда лабораторией Сандро Тарасова, нашли почти всю менделеевскую таблицу. Появятся редкие и драгоценные металлы, сможем создавать авиационные приборы. А за ними и вертолёты с дирижаблями… На юге полуострова, где наш «мыс Кап», ставим ещё один причал и создаём в субтропиках вторую Зону отдыха. Уже не зависящую от капризных течений… Сквозь силовое поле туда ра не проберутся. А сам Южный полуостров мы теперь имеем право назвать полуостровом Бируты. Так же, как бухту Аномалии возле селения ра — заливом Марата. Так же, как будущий порт на западе — городом Чанда. И так же, как будущий порт возле Нефти — портом Вано Челидзе. В конце концов, имеем мы на это право? Жизнью дорогих нам людей оплаченное…

Секунду стояла в комнате полная тишина, и в ней густой баритон Фёдора Красного уронил всего одно слово:

— Имеем.

— Следующий по кругу причал… — Розита вздохнула. — Да, следующий, но когда-нибудь… Его надо ставить в заливе Марата! Пока это невозможно. С племенем ра ещё много хлопот… Поэтому следующий поставим в порту Чанда. Набережную там уже начали утюжить. Маршевые спуски к морю заливают в опалубку. Строительство большого порта сдвинем, а вот причал поставим сразу! Чтобы флот работал! И, наконец, северный причал — возле Нефти. Порт Вано! Сама Нефть перестанет расти кольцами. Будет расти в сторону причала. Оборонительная архитектура там для нас необязательна! Ни один ра туда до сих пор не забрёл. Можно спокойно соединять город и порт. Откроется кольцевая морская трасса! Грузы с космодрома пойдут в Нефть морем. Окружим свой материк причалами — перешагнём на другие материки… Сандро, ты побывал в устье Аки?

— Да.

— Есть там место для причала?

— Две протоки из шести годятся. Средние. Они в базальтовых породах. Южнее две протоки в глине. Севернее две протоки в болоте. В разлив вода здесь выходит из берегов.

— Значит, планируем в средних, — согласилась Розита. — А на севере материка, возле пещер урумту, найдётся место для причала?

— Там побережье изрезано бухтами. Но я их не изучал. Может, Жюль знает?

— Знаю, — тихо отозвался Жюль Фуке. Он сидел в кресле у окна, закинув ногу на ногу. Длинный, худой, он и в кресле казался очень высоким. — Там около десятка симпатичных бухточек. Все рядышком. Выбирать можно любую. Какая дорожникам удобнее… Это ведь ради урана, как я понимаю?

— Ради урана, — согласилась Розита. — Значит, этот причал — на откуп дорожникам… И ещё вопрос, Жюль… Зона обитания племени леров далека от моря?

— Не очень. — Жюль пожал плечами. — Примерно полтора десятка километров. Ты хочешь и там причал ставить?

— Лучше бы связать его с лерами. — Розита улыбнулась, — Больше на Восточном материке связывать не с кем… Можешь ты определить место для такого причала?

— Попробую.

— А подготовить благожелательный приём у леров?

— Тоже можно попробовать. — Жюль хмыкнул. — Всё же там мои родственники! Особенно я страдаю без общества тёщи…

Волна улыбок снова прошлась вдоль зубчатых столов Совета. Оглядывая улыбки, переводя глаза с одного лица на другое, я вдруг заметил новое текстовое табло на торцовой стене, возле окна, почти за спиной Розиты. Текст был слегка подсвечен и очень чёток: «…конец будет тот же: всемирное государство, которому каждый будет служить по мере своих сил и которое будет обслуживать каждого, соответственно его [разумным] потребностям». Герберт Уэллс, речь в Петрограде, 1920 год.

Текста этого раньше в Совете не было. Значит, или Эрнесто или Розита?.. Новых членов Совета всего двое… Они пришли сюда минимум на год и решили обозначить что-то своё?.. Причём не только в самом Совете, но и в тексте классика мировой фантастики… По крайней мере, слово в квадратных скобках явно и откровенно Уэллсу добавлено. И возразить, как подумаешь, тут нечего. Всё справедливо!

…— И, наконец, последний причал первого этапа, — как-то залпом выдохнула Розита. — В дельте реки Жог, возле селения килов. Это Западный материк, южнее Аки. Сандро там пока не был. Фотографии со спутников показывают свайные постройки, плоты и долблёные лодки. Рыбаки — вроде наших гезов. Надеюсь, к появлению этого причала Сандро установит с килами дипломатические отношения. А может, и торговые? Рыбы нам не хватает!

— Попытаюсь, — пообещал я.

— Теперь по дорогам… — Розита глотнула «тайпу» из стакана. — Появилась идея пока, из-за крайней нашей бедности, не строить дорог ни в четыре, ни даже в две ленты. Пока не вытянем основные магистрали хотя бы в одну ленту. Ради этого лесодорожные машины пойдут навстречу друг другу по основной магистрали Заводской район — ферма — рудник и далее на Нефть. Дотянемся до Нефти — перебросим одну машину на полуостров Бируты. Без дорог его не освоить… Новые дороги разгрузят дирижабли и загрузят двадцать новеньких грузовиков, которые давно стоят на колодках.

— А ради чего они стоят? — удивился я. — При нашей-то бедности…

— Чтоб аварий не было! — ответил мне Жюль Фуке. — Это я предложил разгрузить дороги. Мы слишком бедны, чтобы гробить машины в авариях.

Розита переводила взгляд с меня на него и обратно на меня. Немой упрёк почудился мне в её прекрасных тёмных глазах. Мне бы самому подумать, а не перебивать её вопросом… Когда я понял это, кровь бросилась в лицо. И, кажется, Розиту это обрадовало.

…— Наконец, по контактам с племенами, — продолжала она. — Мне довелось два дня провести в обществе обаятельных женщин Уш и Ор. Обе были угнаны кошмарными урумту из каннибальских дебрей Западного материка. Обе довольны своей судьбой. Считают, что им крупно повезло. Не надо теперь лазать по деревьям, которые кишат ядовитыми насекомыми и змеями. Обе дамы весьма нежны со своими мужьями. То и дело гладят их, чешут и облизывают. А в остальном — вполне вменяемые женщины. Любят поесть и нарядиться. Даже и в наши наряды… Любят посмотреть на всё, что двигается. В том числе и в телеэкране… Сейчас с ними и их мужьями неотлучно работают Сумико и Сергей Агеевы. Надеюсь, у них появятся прочные связи в племени урумту. Есть они и у Сандро. Хорошо бы это соединить! Когда «курсантов» вернут домой, я бы очень попросила Сандро, вместе с Агеевыми, набросать план работы по урумту. Любые проекты проникновения в их среду и влияния на их поступки! Пусть поначалу они покажутся бредовыми! Невозможное отсеем. Возможное — выполним. Что-то вроде мозгового штурма… Не возражаешь, Сандро?

— Не возражаю, — ответил я. — Особенно по бредовым проектам!

Обе председательницы разом хмыкнули, и улыбки опять прошелестели вдоль зубчатых столов.

— Кстати! — Розита снова взяла в руки развеселившееся общество. — Ты хочешь отложить обучение художницы Тили, пока она ребёнка не вырастит. А зачем? Или у нас детей растить не умеют?.. Мужа у неё нет, страдать некому… Может, забрать её, не откладывать? Мы ведь тем самым откладываем контакты с племенем. Пусть рожает здесь!

— Пусть! — торопливо согласился я. — Мне не жалко.

И опять побежали улыбки. Видно, засиделись люди.

Розита это поняла.

— У меня всё! — неожиданно сказала она. — Может, вопросы?

— Вопросы потом! — возразила Мария. — А то утонем в них и не выплывем. Многое снимется содокладами. Остальное разберём. Сейчас, мне кажется, полезно послушать Нгуена Тхи. По силовой защите на Южном полуострове. Этот вопрос наверняка вертится у всех. Трагедия Бируты не должна повториться!

Невысокий худенький сдержанный Тхи сразу предупредил:

— Я постараюсь покороче. Собственно, по сухопутной защите и говорить нечего. Отрежем полуостров наглухо — мышь не пробежит! Вопросы возникнут по защите морской. Предположим, ра на лодках гезов рванут к полуострову с моря… Маловероятно, но… Исключить этого не можем. Для защиты годится «Контур», уже опробованный Бруно на Западном материке. Я изучил все тонкости этого опыта. К сожалению, не удалось в нём поучаствовать… «Контур» хорошо ложится на береговую зону. Если спутник засёк лодку, автоматически включается ближний сектор «Контура», и его петля выталкивает лодку в открытое море. По ночам гезы не плавают, спят. А днём всё просматривается. Нам надо только размножить «Контуры». Просчитать секторы — чтоб перекрывали друг друга! — да изготовить направляющие. Надеюсь, силовая лаборатория справится. Если подключить к ней Бруно… «Контуры» нужны только для западного побережья полуострова. На восточное гезы практически не заглядывают.

Тхи улыбнулся, вернулся на своё место, и Мария неожиданно спросила:

— Не устали ещё? На обед не пора?

Все начали подниматься. Действительно, подступало время обычно раннего конторского обеда.

Обед

Я думал, что обедать Розита будет с Теодором Вебером. Он сидел в Совете возле окна, рядом с Жюлем Фуке, и пока помалкивал. Оба прилетели на первом корабле, оба почти одновременно потеряли жён… Многое их связывало. Хотя тесной дружбы между ними я не наблюдал. Но мало ли что скрыто от глаз посторонних?..

Однако в столовой Розита отыскала столик возле стены, где устроились мы с Бруно.

— Не помешаю вам, мальчики? — спросила она.

— Не нарывайся на комплименты, — ответил Бруно. — И так в них тонешь.

— Что же это за женщина, — отозвалась Розита, — если её никто не хвалит? Вот твою Даю, Сандро, уже начинают со всех сторон нахваливать. Кто ни пообщается, все в восторге. Значит, женщина! Ты хоть её видел?

— Только на экране. Вчера прилетели к ночи. Дая не дождалась, ушла спать. Она засыпает с темнотой. Видимо, как все гезы… Только что Тхи сказал… Сегодня вечером, наверно, увижу. Если не уснёт…

— У меня на неё дальние планы. Тебе интересно?

— Конечно! Сестрёнка же!

— Ты не хочешь со временем взять её к себе?

— Лу-у предлагает такое. Но я этого до конца ещё не додумал. Тут должна быть высшая цель!

— Вот как раз я о высшей цели! — Розита задумчиво подвигала вилкой бифштекс по тарелке. И я вспомнил точно такое же её движение — давным-давно, в почти пустой столовой Нефти, где поздно завтракали мы, ошалевшие от своей яркой и тайной любви. Как недавно это было… И как давно! Словно в другой жизни… Зачем она всё порушила? Боже, зачем?..

— Ты ещё не отказался от своей мысли о морском народе?

— Пока не отказался.

— Мне кажется, твоим сухопутным купам и ту-пу не помешала бы морская закваска. Что, если её роль сыграют гезы?

— Всё племя?

— Ну, не сразу… Сначала — Дая. Как магнит! Потом, может, её родители, её братья. У неё два брата, я выяснила… Появится точка притяжения на Западном материке — потянутся другие гезы. Если их будут радостно встречать, у тебя может оказаться всё это небольшое племя. Оно и научит купов и ту-пу ходить по морю, ловить рыбу. Не ты же научишь!

— Это уж точно. Моряк и рыбак я нулевой.

— Мне кажется, они там будут очень полезны. — Розита вздохнула. — А здесь будет полезно их отсутствие. Притихнут ра. Ведь гезы для них — какая-никакая, а моральная поддержка. Буйным ра полезно почувствовать одиночество. Наверняка они заселят опустевшие хижины гезов. Может, и полностью переберутся туда. Южнее, теплее, рядом море… А залив Марата освободится для рудников. На севере магнитной руды у нас маловато. А возле залива — на век хватит! Вот такие соображения…

— Действительно — дальние! — согласился я. — Ты рассуждаешь как государственный муж!

— Просто старею, — Розита опять вздохнула. — За последние недели я это очень остро почувствовала. Старею!

— Важно, чтобы этого мы не почувствовали, — вставил Бруно.

— Ну, если уж вы заметите, — Розита грустно улыбнулась, — тогда совсем конец!.. Принципиальные-то возражения у тебя есть? — Розита напряжённо посмотрела мне прямо в глаза, и я вдруг догадался о втором смысле этого вопроса. И сразу же вспомнил «свеженькую» фразу Лу-у: «Я тоже жду ребёнка. Но не боюсь летать через море».

Да и вообще: зачем мне чужое? Даже если когда-то оно было моим…

— Чего ж тут возражать принципиально? — Я пожал плечами и опустил взгляд в тарелку. — Приглашу Даю. Понравится — пусть остаётся. Понравится другим гезам, пусть приезжают. Места хватит. Материк громадный!

Не столько увидел, сколько почувствовал я, что Розита тоже опустила глаза. Поняла, что я ушёл от ответа — по тому второму, тайному смыслу.

А Бруно заметил, что мой положительный ответ не вызвал у Розиты никаких положительных эмоций. И, видимо, поэтому настороженно перевёл взгляд с Розиты на меня и обратно на Розиту. Потом вдруг резко поднялся.

— Простите меня, ребятки! — извинился он. — Мне надо срочно бежать. Совсем забыл!

— Ты на Совет-то ещё вернёшься? — как-то устало, даже лениво поинтересовалась Розита.

— Для того и спешу! — объяснил Бруно. — Извините!

И убежал между столиками. Будто на самом деле куда-то спешил.

— Зря он так! — Розита улыбнулась очень печально. — Ты всё сказал. Я всё поняла. Вот он ушёл, а говорить нам не о чем. Как это мы с тобой до такого докатились? Ведь казалось, за целую жизнь всего не переговорим…

После обеда

— Сейчас послушаем сообщение Вебера, — объявила Мария после перерыва. — Вызвано оно планами переселения купов и ту-пу в дельту Аки. Раньше это намечалось как основа для создания порта. А сейчас может стать вынужденным отступлением перед каннибалами. Уже не бывшими, настоящими!

— Собственно, у меня узкая проблема, — тихо начал Вебер. — Архитектура… Если мы не подготовим им жилища в их духе, они никуда не пойдут. И не смогут развивать ни земледелие, ни животноводство. На огородах у всех земных дикарей работают в основном женщины. При постоянных набегах каннибалов это невозможно. Значит, и земледелия не будет!

Одна из стен Совета была экранам. Пульт его когда-то вмонтировали в боковину председательского стола. Вебер сделал шаг к столу и передвинул рычажок. Экран засветился.

— Вот хижины купов, — сказал Вебер. — Ренцел фотографировал… Вот копия хижины из супердека. В таких сейчас живут «курсанты» из урумту. Купам это жилище пока мы не показывали. Случая не было… Поставить два-три десятка таких хижин в дельте Аки для нас не проблема, А с ту-пу сложней. Потому что у них сложнее архитектура. Но в принципе всё разрешимо. Вот фото их пещер. Фотографировал Сандро. Рядом я включаю фото двух далёких друг от друга многоэтажных селений в южной Аравии. А под ними — фото трёхэтажных арабских домов в старой части Гадамеса, на севере Ливии. Улавливаете сходство? По сути — те же пещеры, только не вырубленные в известняке, а слепленные из глины с камнем. Да лестницы убраны снаружи внутрь. Вся и разница!.. Теперь я включаю типичный для двадцатого века многоэтажный дом в южной Италии. Обратите, пожалуйста, внимание: открытые лестничные проёмы или наружные лестницы, глубокие тенистые балконы, повсеместно распахнутые окна и двери. Стёкла нигде не блестят! Все наружу. Жарко! И все как у ту-пу… Так ведь такой итальянский домик с открытыми лестницами и окнами без стёкол мы можем запросто сложить из нашего сборного пластобетона. Из готовых элементов. Хоть три этажа, хоть пять! И для них это будут те же пещеры. Только с водой и канализацией. Научить их краном пользоваться… Неужели не научатся?

Вебер развёл руками. Холодные голубые глаза его блуждали по лицам, избегая моего. Хотя реальный ответ мог дать только я. Никто больше с ту-пу не общался.

Все молчали, оставляя мне территорию для ответа. Но раз прямого вопроса не было, зачем высовываться? Я тоже молчал.

Розита взглянула на меня, на него, и усмехнулась. Это была минута её торжества: я ревновал! Лишь ей это было понятно.

После Вебера сообщение сделал Эрнесто Нуньес. И было оно самым печальным.

— Как морской народ, — сказал Эрнесто, — мы заперты в небольшом пространстве. Выход в океан пока для нас закрыт. Таковы накопившиеся за эти годы геофизические данные. Сейчас вы это увидите.

Он подошёл к председательскому столу, переключил рычажки, и на стене-экране вместо пещер ту-пу, арабских «многоэтажек» и итальянского домика, появилась карта трёх материков — нашего и двух соседних. Западный и Восточный материки уходили далеко на юг, постепенно сближаясь к экватору. Наш материк утягивался на север, в белое пятно, пересечённое полярным кругом. А Южный, теперь имени Бируты, полуостров оканчивался на широте середины соседних материков. И южнее этого полуострова, наискосок, шла через море от материка к материку глубокая тёмно-синяя на карте впадина.

— Все вы сейчас обратили внимание на эту впадину, — точно подметил Эрнесто. — От неё и зависит наша морская судьба… Это громадный тектонический разлом. Глубина — до двадцати километров. Подводные вулканы. К сожалению, активно действующие. От них зависит регулярная смена течений в нашей Зоне отдыха. От них зависят и регулярные землетрясения на юге Западного материка. А также периоды ливневых дождей и разливов почти по всей его территории. От этих же вулканов зависит судоходность — точнее несудоходность! — всего моря над ними. А оно — от материка до материка!

Эрнесто подвигал рычажками на столе, чуть сдвинул карту влево и вверх, освободил чётко очерченный прямоугольник в правом нижнем углу экрана. И тотчас в прямоугольнике вспух над морской поверхностью белёсый водяной купол, напоминающий по форме кочан цветной капусты.

— Знакомая картинка? — спросил Эрнесто.

— Особенно мне, — отозвалась Розита. — В Карибском море это бывает часто.

— Подводное извержение! — Эрнесто кивнул. — Но это картинка не из Бермудского треугольника. Это наш спутник снял над нашей впадиной. И не впервые… После этого по морю стремительно растекается громадная зона газированной воды. По сути — пены. Из вулкана выходят газы. Если обычный корабль попадает в эту зону — немедленно проваливается. Ибо рассчитан на удельный вес нормальной воды, а не пены. Для преодоления этой зоны нужен совсем другой флот. Его надо рассчитывать заново. Нам придётся создавать специальное конструкторское бюро. Так что ищите добровольцев! И строить новый флот придётся из тех же материалов, что и воздушный. Только тогда мы выйдем в океан как морской народ. Однако и это ещё не все прелести…

Эрнесто снова подвигал рычажки на председательском столе, немного вдавил карту материков в левый верхний угол и увеличил размеры очерченного внизу прямоугольника. А в нём над морской гладью с постепенно опадающей «цветной капустой» стал набухать ком белёсой мути — плотный непроглядный туман, захватывающий всё видимое морское пространство и постепенно поднимающийся конусом вверх.

— И это знакомо? — спросил Эрнесто.

— И это! — отозвалась Розита. — Это я видела восточнее Пуэрто-Рико. Наш самолёт сразу завернули назад. И я опоздала в «Малахит» на сутки.

— Тебе сильно повезло. — Эрнесто усмехнулся. — Могла и вообще не долететь. Если бы лётчик попёр сквозь муть. Или над нею… Это ведь не туман! Это сернистый газ, пепел, пар. С громадной примесью угарного газа, У него, сами знаете, запаха нет… Потеря сознания гарантирована! И картинка эта — тоже наша. Поэтому вертолёты над этой впадиной не летают. Хоть и недалеко… Тут единственный воздушный путь — крюк над сушей.

Эрнесто махнул ладонью по рычажкам, вырубил сразу все изображения, и экран погас. Стройный, изящный, наглаженный и нарядный даже в обычном путевом костюме, он стоял возле стола, и все глядели на него, словно ожидали чего-то эффектного.

И он это эффектное преподнёс безо всяких картинок.

— Вы сейчас, наверное, думаете обо всём этом: «Доколе? Когда конец или хотя бы спад?» Утешить ничем не могу. Мы пытались установить корреляцию извержений с солнечными циклами. Астрономы-солнечники утверждают, что активность нашей звезды нарастает, спада не видно. А наблюдениям уже тринадцать лет. Значит, циклы тут шире земных. На земном Солнце, как вы помните, одиннадцать лет — и на подъём и на спад. А тут, повторю, тринадцать лет одного подъёма. Значит, цикл — никак не меньше двадцати шести лет. Натерпимся! Цикл может оказаться и больше. Надо готовиться к худшему варианту. Тогда, может, не пропадём.

На этой грустной ноте Эрнесто и закончил.

…Уже под конец дня отметил я про себя дружное молчание сразу всех наших командиров. Один лишь Фёдор за целый день обронил одно слово — по поводу имён погибших на карте. Командиры кораблей демонстративно не вмешивались в происходящее. Словно молча передавали бразды правления на планете в руки молодёжи.

— Все мы далеки от мысли, — сказала под занавес Розита, — решить сегодня что-либо окончательно. Детали будут проясняться, сроки будут уточняться. Думаю, осуществим мы всё не быстрее, чем за год, и не позже, чем за два. Важно, чтобы у всех работала мысль и была перед глазами общая картина развития. Мы вполне можем сделать крупный рывок. Было бы, наверное, нелепо упустить такой шанс…

* * *

Когда все стали расходиться, я прямо из приёмной вызвал геолога Сергея Агеева. Дома, как я понимал, сегодня вечером будет не до деловых разговоров. Да и завтра, похоже, тоже…

— Чему ты учишь курсантов? — спросил я.

— Как чему? — удивился Сергей. — Печи топить, дрова пилить-колоть. В поленницы складывать.

— Ещё чему?

— Жарить мясо на сковородках, варить супы в котлах, шашлыки поджаривать.

— Это прекрасно! Ещё чему?

— Пользоваться самоваром. Сделали им самовар.

— Превосходно! Возьмут его с собой?

— Хотят.

— Что ещё возьмут?

— Сковородки, котлы, шампуры, пилы, топоры, ножи… Всё, чем сейчас пользуются.

— А не можешь ты избавить их хотя бы от топоров?

— Зачем? Они уже привыкли… Да и каким образом избавить?

— Спиливать они могут только молодые деревья. Короткие чурбаки отлично горят без колки. А молодняка в их местах — на сотни лет. Я видел!

— Но зачем?

— Чтоб не было у племени топоров. Ты помнишь историю Марата?

— Где именье, где вода! — Сергей рассмеялся. — Это же другой материк! Другое племя! Да и вроде поутихли они… Эти парни очень даже покладистые.

— Нам одно время казалось, что и ра поутихли.

— По-моему, Сандро, ты зря боишься. Я, конечно, тебя понимаю. Но это ведь, как говорится, индивидуальное… — В голосе Сергея я уловил некоторую снисходительность и ни одной нотки колебаний. Он явно был уверен в полной своей правоте.

— И всё же, Серж, я очень-очень просил бы тебя: научи их валить и сжигать только молодняк. Пусть пока оставят в покое старые деревья. Не надо топоров на Западном материке! Рано ещё! Ни у купов, ни у ту-пу топоров нет. И у меня нет. Щепочки для самоваров купы колют туристическим топориком. Он один на всё племя. И хватает!

— Ну, и что же, что нет? — Сергей не понимал, зачем я его вызвал. — Там нет, а тут будут! Всё равно без топоров их жизнь не обойдётся.

— Подумай, Серж, над тем, что я сказал, — как можно более миролюбиво попросил я. — Обязательно посоветуйся с женой. Пожалуйста, прикиньте оба всё, что можете сделать для этого племени вдвоём. Что хотели бы вы от него. Может, и с моей помощью. Всё-таки я знаком с вождём… Кстати, у него единственный на всё племя охотничий нож. И он сам просил меня никому больше таких ножей не давать. Это как скипетр… Пока это всё же агрессивные дикари… От нас троих Совет хочет получить толковый план действий по этому племени. Дней через пять я тебя вызову. Договорились?

— Вызывай, — согласился Сергей. — Прикинем. Хотя нам с женой от них, в общем, ничего не нужно.

…Мария и Розита вышли в приёмную последними. Как хорошие хозяйки, проводившие многочисленных гостей.

— Почему именно Агеев учит «курсантов»? — спросил я Розиту. — Как это получилось?

— Само собой! — Розита пожала плечами. — Случайно… Сумико вызвалась помочь мне с репортажем. Она же там руководит радиостудией… Решили готовить вместе. А Сергей потянулся за женой. Отказывать ему в этом не было никаких оснований. А почему ты спросил?

— Мне показалось, что он чего-то не понимает.

— Знаешь… — задумчиво произнесла Розита. — Сумико сказала почти то же самое. Она сказала, что он «кое-чего» не понимает. А я в спешке не обратила на это внимания…

17. Всей семьёй — в рай

За неторопливым домашним ужином глядел я на Даю и дивился Марату: как удалось ему отыскать в первобытном племени такую воплощённую женственность и нежность, такую тихую, достойную и совсем не рабскую покорность? Подобное сочетание и в наших-то женщинах — величайшая редкость. По крайней мере из тех, кто пошёл в «Малахит», я ни одной не назвал бы.

Впрочем, может, покорных по натуре туда просто не брали?

Мне кажется, Дая понимала, что все вокруг желают ей только добра и могут сделать это добро несравненно лучше, чем она сама себе сделает. Потому что больше знают и умеют. Потому что знания окружающих несоизмеримы с её собственными. И оттого чем более покорной она будет, тем лучше ей и станет.

Понимание этого, выраженное в полной готовности слушаться, говорило о природном уме и доверчивости. Дая как бы постоянно ждала: чему ещё её научат? Какое добро ей сделают? И не ожидала подвохов.

Может, Марат воспитал в ней это постоянное ожидание одного только хорошего от нашего «племени»?

А может, напротив, природная доверчивость и послушность привлекли к ней Марата?

Она очень мало говорила — только когда её спрашивали! — но с интересом слушала всех, переводя большие тёмные глаза с одного на другого. А из-за неё да из-за Лу-у все мы были в мыслеприёмниках.

— Не уснёт Дая за ужином? — тихо спросил я маму на кухне.

— Я её кофейком напоила, — призналась мама.

В этот день Лу-у помогала Дае наводить чистоту в хирургических подсобках, коридорах и ординаторских. Дая уже знала, что там к чему, где вымыть и что протереть. Лу-у видела это сверкающее великолепие впервые. Операций сегодня не было. Обе «сестрёнки» просто поддерживали чистоту и заведённый до них порядок. И, кажется, успели подружиться, если это вообще возможно за день. Они чувствовали себя на равных и знали, что окружены заботой одних и тех же людей. Это сближало.

О прожитом дне мы за ужином почти не говорили. Мама знала, что про «Большой хурал» услышит от Михаила позже. А Лу-у о нём и понятия не имела. Как и Дая. Наши дела вне дома пока не попадали в сферу их интересов. Речь шла больше о завтрашней поездке к морю, в Зону отдыха, где ждали нашу семью номера в гостинице, солнечные солярии, золотой песочек пляжа и ласковые зелёные волны. Для Лу-у важно было море — «Большая вода»! — которую видела она лишь сверху, да неведомый новый город. Дая отлично знала море, ничего нового от него не ждала, и ей важны были люди, которые заботятся о ней и поедут с нею.

Впрочем, всех, кроме меня и Лу-у, она знала. И потому интерес её был направлен главным образам на нас двоих. Она будто догадывалась, что именно от нас с Лу-у её будущее зависит больше, чем от кого-либо другого. Хотя всё главное для неё было сделано без нас.

Ещё до ужина мама подготовила для каждого пластиковый пакет со всякими мелочами — плавками, тапочками, шапочками, зубными щётками и так далее. На каждом пакете она написала имя. Но Лу-у-то читать не умела! И потому я предложил:

— Ма! Положи Лушину сумку в мою.

— Зачем? — возразила мама. — Пусть у Луши будет своя сумка. Я нарисую ей весёлую рожицу.

Так случайно родилось домашнее имя: Луша, Лушенька.

Лу-у быстро поняла, что это относится только к ней, и стала на это имя откликаться. Но потом, в Зоне отдыха, спросила:

— Почему вы стали звать меня «Луша»?

— Ты заметила, что дома меня зовут «Алик»? — поинтересовался я.

— Заметила.

— А вождя Миха зовут «Миша». Заметила?

— Да.

— У нас так принято. Для купов я «Сан». Для друзей — «Сандро». А дома — «Алик». Если у тебя появилось здесь домашнее имя, значит, тут твой дом, ты тут своя. Нравится тебе это?

Лу-у молча потёрлась носом о моё плечо. Для неё это было равнозначно поцелую. Несмотря на все мои «уроки», целоваться первая она не начинала.

В Зону отдыха мы решили не лететь, а ехать, биолётами. Это, конечно, подольше, но могло создать дополнительный праздник для Лу-у и Даи. Обе уже летали на вертолётах. Но ещё не ездили по земле, не знали прелести быстрой езды, очарования стремительной смены пейзажей. И потому за ужином было решено, что поведём биолёты я и Райко, а на передних местах будут Дая и Лу-у. Со мною поедут родители, а Райко, кроме Даи, повезёт Свету и трёхлетнего сына Димку, которого по такому случаю утречком заберут из интерната и покормят в дороге.

Дим был весёлый парень, любил, когда я подкидывал его к потолку, визжал от страха и восторга, но требовал:

— Ещё! Ещё! Ещё!

Кроме того, он любил кататься на моей шее, звонко цокал и подгонял:

— Но, лошадка! Но!

Для него я был единственно возможной «лошадкой». Ни одной лошади на материке не водилось. Хотя эмбрионы их и лежали в холодильниках каждого звездолёта. Однако нужды в лошадях пока не возникало.

Утром мы вышли на прохладную из-за вечной тени стоянку биолётов у выезда из городского кольца и ждали там Свету и Дима. Потом выяснилось, что Дим капризничал, не хотел вставать, и Света одевала его в интернате сонного.

А на стоянке в это время собиралась вся киберлаборатория. По давней, ещё при мне заведённой традиции, на работу ездили вместе: и веселее, и безопаснее, И среди старых своих друзей — Бруно, Ната, Грицько и Ружены — вдруг увидел я Розиту. И естественно возник вопрос:

— Зачем?

— За репортажем, понятно, — объяснила Розита. — Готовят роботов-разведчиков для урановых пещер. На днях туда пойдут геологи в скафандрах и принесут блоки местной памяти. Остальное почти готово. Надо же отметить!

Розита успела поцеловаться с мамой, по-дружески обняла Даю и Лу-у, и в это время подошла Света с Димкой. Мы стали рассаживаться в два биолёта, киберлаборатория — тоже в два. Я заметил, как глядела Розита на всех нас — самую большую семью в Городе. Глаза её были какими-то пронзительными, жёсткими и сухими. Ни разу не видел я её плачущей. Но сколько тоски и боли было в её сухих чуть-чуть прищуренных глазах!.. Возможно, думала она о том, что место в этой большой семье было предназначено Богом для неё.

Что ж… Для каждого из нас приходит однажды момент просветления, когда понимаешь, что спрос за несбывшееся — прежде всего с себя самого… У меня это уже было. Теперь, видимо, у неё.

Волна острой жалости захлестнула меня. Впервые за всё время нашего знакомства мне стало до боли жалко Розиту. И я отвернулся. Чтоб она этого не заметила и не поняла. Её, неизменно гордую, жалость в моих глазах могла бы только унизить.

В биолёте я сразу вложил в маг кассету с шопеновскими вальсами и «Венгерскими танцами» Брамса. Для Лу-у… Пусть праздник движения будет для неё одновременно и праздником музыки. Жизнь дома пока не оставляет на это времени. Нет возможности просто сесть и послушать. И не устроишь музыку в птичнике. Какие уж вальсы под постоянное кудахтанье наседок и вопли горластого петуха?

Зато когда мы летели в этот раз через море, я включил «Лунную сонату» и выводил прямо из городской библиотеки на экран подобранные лунные пейзажи Куинджи, Айвазовского, Крамского, Шишкина и более поздних художников. А затем — просто видовые фильмы с Луной. И тихо, неспешно рассказывал о лунных ночах на далёкой земле, откуда пришли сюда все «сыны неба», о низеньком глухом лохматом и замкнутом человеке, которого звали Люд-виг, который всю жизнь сочинял музыку и смог сочинить такую волшебную, лучшую на свете музыку о лунных ночах. Для Лу-у это был первый рассказ о сочинении музыки. До него она считала, что музыку умеет сочинять только Розита.

Земную Луну моя жёнушка обозначила на «глобе» очень точно: «найт сан» — ночное солнце. Лучше не придумаешь! И тут же подарила это имя мне:

— Моё ночное солнце — это ты, — сказала Лу-у. — С тобой всегда светло.

Похоже, она родилась поэтом. А стала вот птичницей…

Вылетели мы в Город засветло, а прилетели в темноте. Потому что шли навстречу ночи. И когда появились в темноте огни Города, и я выключил музыку, Лу-у тихо подвела итог:

— Ты уже колдун, — сказала она. — Если для всех купов ты сделаешь то же, что сегодня для меня, все скажут, что ты колдун.

Теперь она слушала светлые грустные вальсы, смотрела во все глаза на разбегающиеся перед нею изумрудные леса нашего Материка, быстро оглядывалась на голубые лужи в придорожных кюветах, оставшиеся после ночного дождя, и ждала рассказа о человеке, сочинившем эти светлые мелодии.

Однако рассказывать ей сейчас о наполненной терзаниями жизни Шопена я не решился. Сзади сидели мама и Михаил. Лекция о композиторе показалась бы им неуместной. А один деликатный вопрос к Михаилу вертелся у меня со вчерашнего вечера. И, может, лучшего времени задать его не представится.

— Знаешь ты геолога Сергея Агеева? — спросил я, повернув голову к Михаилу.

— Как не знать? — Тушин пожал плечами. — Я всех тут знаю. Это моя работа.

— Он как, в порядке?

— У тебя был шанс в этом усомниться?

— Вчера. По рекомендации Совета я говорил с ним о перспективах по урумту. Мне показалось, он чего-то не понимает.

— А конкретно?

— Хочет снабдить «курсантов» топорами. Для колки дров. И охотничьими ножами. Но если «курсанты» привезут в племя охотничьи ножи, вождь Вук обидится на меня. Отношения с племенем не улучшатся, а испортятся. Вук однозначно просил: никому больше таких ножей не давать! В племени только один нож — тот, что я сбросил Вуку с вертолёта. Наверняка символ власти… Но на Агеева мои доводы не произвели впечатления. Потому я и спросил, в порядке ли он.

Тушин нахмурился, помолчал, ровно ответил:

— Не Агеев будет определять, что возьмут и что не возьмут с собой «курсанты». Я попрошу Фёдора…

— А как вообще Агеев сюда попал?

— Тёмная история! — Тушин грустно вздохнул. — Как сюда попал твой лучший друг Верхов? Кто ему посодействовал?

— Выходит, я.

— Ну, и Агееву тоже кто-то. По словам командиров второго корабля — начальник вашего «Малахита». Родственник… Мальчик рос без отца. Вот ему и устроили карьеру… Оба командира по сей день мучаются: привезли дуролома. Он и на дежурстве в космосе как-то себя обнаружил. И гибель Вано Челидзе тоже, считай, на нём.

— Как?! Вано?

— Да, Вано, — тихо согласился Михаил. — Твой первый наставник… Мы же потом выясняли, анализировали… Самописцы соседней буровой записывали все сигналы. Обычная дублирующая запись… Возникли резкие колебания грунта под самым буром. Надо было немедленно всё обесточить, остановить бур, прекратить давление на породу. И обошлось бы без взрыва, без факела. Вано был бы жив. Законсервировали бы буровую и потихоньку разобрались. Дежурил как раз Агеев. Нурдаль Берг спал. Мы уж не стали всё это афишировать. Какой с дурака спрос? Он же не специально! Перевели его с буровой. Сейчас камешки сортирует. По сути — коллектор. Ну, перепутает камешки — дело поправимое.

«Так вот в чём горе бедной Сумико! — подумал я. — Вот почему она так бесшабашно рвётся из семьи!.. Не разобралась в «Малахите»… Красивый парень, сильный, здоровый… Но «кое-чего» не понимает… Какая же это беспросветная тоска — изо дня в день жить с дураком! И знать, что конца этому не будет!»

Невольно вспомнилась невероятно давняя история, до которой докопался я, когда готовил в школе доклад о Второй мировой воине. Почти аналогичная история! И совершенно уральская. Рассказать, что ли?

— Хочешь неизбитую историческую аналогию? — спросил я Михаила.

— Давай! — Тушин кивнул. — Историю люблю. Может, потому что плохо знаю?

— В девятьсот сорок втором, — начал я, — тысячи российских девчат добровольно пошли в противовоздушную оборону. Прежде всего — в Москву. К концу войны в Московской противовоздушной обороне служили двадцать тысяч девушек. Половина — добровольцы. Три четверти добровольцев — уралочки. Отбирали их жёстко, просеивали через мелкое сито. В Нижней Салде военком пригласил к себе тех, кто уезжает, и предупредил: «Мы лучших отобрали. Вы сливки местного комсомола. И по тому, как вы себя покажете в армии, будут судить: можно девчат брать на фронт массами или нельзя».

— Так прямо и сказал? — Тушин удивился. — «Сливки»? Про девушек?

— Цитирую дословно, — подтвердил я. — По документам. Мальчишкой был. Память была крепкая.

— Ну, это и я помню, — вставила мама. — Ты же читал мне свой доклад. Тренировался на живом человеке…

А я и забыл, что читал тот доклад маме! Значит, всё-таки память стала не та…

— Показали они себя прекрасно! — продолжил я. — Сбивали фашистские самолёты пулемётными очередями, ловили в прожекторные лучи, погибали, спасая от бури аэростаты заграждения. Почти вся связь в ПВО держалась на девчатах. Тысячи были награждены. Многие стали офицерами. Прежде всего учительницы — самые грамотные. В историю мировой войны они вписали самый грандиозный женский коллективный подвиг. И всё же, всё же… В воспоминаниях одной тагильчанки есть вот эта щемящая нота: не может себе простить!

— Свой Сергей Агеев? — уточнил Тушин. — Только в юбке?

— Именно так! — согласился я. — Из Нижнего Тагила уходила колонна в сто семьдесят девчат. Город и два соседних района… Чемпионке города по лыжам сказали: «Вези их в Свердловск!» Её звали Нина Волженина. Девчата шли на вокзал с весёлыми песнями. А за ними бежали матери и бабки с истошным воем. Впервые в истории города столько девчат сразу уходило на войну… Нина эта стала потом в Москве первым среди девчат командиром аэростатного поста. Поднимала над Москвой Знамя победы в день окончания войны. А простить себе не могла того, что не разглядела одну землячку. Которая шла в той же колонне. Пела те же песни… В Москве эту тагильчанку перебрасывали с поста на пост. Везде она спала в караулах, сбегала в самоволки, заводила романы с командирами. Такие романы жёстко пресекались… В конце концов, её направили на пост к Нине Волжениной и сказали: «Ты привезла её в Москву — ты и воспитывай!» А та — в истерику: «Хочу на пост к мужчине!»… Десятки лет прошли, а Нина всё терзалась: «Как же я её в Тагиле не разглядела?» Так что ситуация почти типичная… Века миновали, а мы всё там же. Кто-нибудь да пролезет! Зачем только?

Мы помолчали, и я вдруг вспомнил две частушечные строчки, набросанные давным-давно выцветшими чернилами на полях воспоминаний Нины Волжениной. Про них я маме в ту пору не доложил…

— Там был абзац, — продолжил я рассказ, — где говорилось, как скудно кормили в военной Москве этих героических девчат. Хлебные крошки подбирали со стола после еды. По очереди! И кто-то на полях приписал: «Я хлебных крошек не едала — с войны до подлого Гайдара».

Мама удивлённо подняла бровь. Тушин погрузился в глубокое раздумье. Видно, мучительно вспоминал, кто такой Гайдар… Лу-у, по-моему, не уловила в этой тираде ни одного знакомого понятия. Тёмные глаза её выражали полную растерянность.

— Ты понял, о каком Гайдаре речь? — спросил я Тушина.

— Я встречал имя писателя Гайдара, — тихо ответил он. — Погибшего на войне. Был ещё один?

— Был! Внук этого писателя. Недолгий руководитель российского правительства. Но в разорении России преуспел очень много! Дед его дважды в жизни воевал за народную власть. Второй дед — уральский писатель Бажов — тоже сражался за неё в гражданскую. Внук власть предал и вверг свой народ в полную нищету. Почти полвека прошло после войны — и русские снова стали подъедать со стола хлебные крошки. В мирное время! Те строчки — как раз о внуке…

— Припечатали! — Тушин покачал головой. — Я где-то читал, что русская частушка — это народный суд. Самый объективный!

— А ведь точно! — согласился я. — Как математическая формула!.. Кстати, той же рукой на тех же полях воспоминаний было написано и другое: «В России порядочный человек — всегда в дураках. Что за напасть?»

— Скажи-ка, Алик, — вдруг резко спросил Тушин. — В чём ты видишь для себя смысл жизни? Если, конечно, задумывался над этим…

— Задумывался, — признался я. — Но для меня всё просто, Михаил. Должно быть, по молодости… Я давно понял, что зла в мире больше, чем добра. И зло более активно. Никакие общественные формации этого не отменяют. Но весы всё время колеблются. По сути, это весы энергетические. Однако и моя масса, помноженная на квадрат скорости, даёт какую-то энергию. Я кладу её на чашу добра. Массу я увеличивать не хочу, а в скорости напрягаюсь. Когда удаётся…

В водительском зеркале я увидел, как переглянулись Тушин и мама. И мне показалось, что мама моим ответом довольна. Все мы ехали в мыслеприёмниках. Лу-у молча слушала наш разговор, который шёл под тихие мелодии шопеновских вальсов и брамсовских «Венгерских танцев». Потом, в Зоне отдыха, Лу-у скажет мне, что рассердилась на глупого человека, который хочет дать ножи и топоры хурам. Она уже видела топоры на нашей ферме. И не хотела бы, чтоб такое страшное оружие досталось врагам её племени. Тем более что именно топорами, как она уже знала, убили мужа Даи… А про девчат-добровольцев и про какого-то Гайдара Лу-у не поняла ничего. Москва, Тагил, ПВО, пулемёты, прожекторы, аэростаты, самолёты и хлебные крошки были для неё пустыми сочетаниями звуков.

К холмам вокруг Зоны отдыха подъезжали мы под мелодии повторно поставленных «Венгерских танцев». И, как бы соответствуя рельефу местности, они тоже говорили о взлётах и провалах. Только в человеческой судьбе, которая никогда не бывает ровной, гладкой, спокойной. Если, конечно, она нормальная… Чего только в человеке не намешано! Даже в одном и том же человеке…

«В вас есть чёрт, в вас есть и ангел!» — сказал однажды генсек Хрущёв скульптору Эрнсту Неизвестному, поглядев на его непонятные генсековскому уму скульптуры и вполне понятную «яму» в спине. Клок мяса был вырван оттуда на фронте фашистским осколком.

«Как и в вас, Никита Сергеич!» — ответил бесстрашный художник.

Он ничего не боялся. Он уже был убит и оплакан всеми близкими.

А потом ему довелось делать надгробие Хрущёву. И скульптор выразил в камне мысль самого генсека: чёрная стела и белая, чёрт и ангел. В одном человеке!

Впрочем, для генсеков и их соратников тонкий лирик из костромской глубинки в ту же пору напророчил:

…Всё хорошее им позабудется.

Всё плохое за ними запишется!

…Мысли бежали — как дорога. Но у неё всегда бывает конец. Выехали мы рано и завтракали уже возле моря, на веранде гостиницы. А до послеобеденного пекла успели немного наплавать. Дая чувствовала себя в воде как рыба, свободно плыла любым стилем, будто в море родилась. Хотя о стилях вряд ли имела понятие. Но, может, имела? Учил же её чему-то Марат… А вот Лу-у пришлось учить — и лежать, и плыть на спине. Она ещё не понимала разницы между речной и морской водою, боялась довериться морю, и я подставлял ладони под её спину, чтобы снять страх.

Впрочем, вечером она осмелела и даже попросила:

— Убери руки! Но не отходи от меня!

Нас ждали три двухместных номера, и главный вопрос пришлось решить мне:

— Дая жила со всеми, кроме нас. Теперь пусть поживёт с нами.

И Дая разместилась в нашем с Лу-у номере.

К ужину я вспомнил про свой вертолёт, который загружался на обратный путь в Заводском районе, и вызвал диспетчерскую.

Дежурил Толя Резников. Я попросил его скомплектовать небольшую посылочку в самой бесхитростной упаковке: десяток банок тушёнки и десяток небьющихся бутылочек «Тайпы». А ко всему этому приторочить парашютик — такой же, на каких спускала наша бригада посылки геологам, когда шла в Нефть на очередной ремонт киберов.

— Скомплектуем, — пообещал Толя. — Дело нехитрое. Если не секрет — кому?

— Вождю урумту, — признался я. — Тому, которого я когда-то допрашивал. Может, видел по ТВ?

— Видел. А почему не из рук в руки?

— Наверно, не придётся сесть. А через три дня туда лететь — смотреть площадку для «курсантов». Ну, вот — президентский подарочек… К этому меню он уже привык. Банки и бутылки открывать умеет.

— Эту цивилизацию они осваивают быстро. — Толя хмыкнул. — Магниты нужны?

— Сброшу с небольшой высоты. Далеко не уйдёт.

…Перед сном, после вечернего заплыва в море, Дая заглянула к нам с Лу-у в белом своём медицинском халатике, присела в кресло, на самый краешек, как хорошо воспитанная девочка, сложила тёмные руки на коленях и тихо сообщила:

— В нашем племени, если погибает муж, жена достаётся его старшему брату. Или младшему. Если старший откажется. А если откажутся все братья мужа, она становится свободной. И может сама искать нового мужа. Как решишь ты со мной? Что меня ждёт?

Она медленно перевела взгляд с меня на Лу-у, и Лу-у, глядя в пол, тихо добавила:

— Мы говорили вчера об этом. Я сказала, что Дая мне нравится. Если ты хочешь, пусть живёт в нашей хижине.

— Тебя ждёт свобода, — ответил я Дае. — Ты можешь жить где хочешь и с кем хочешь. Я был бы рад, если бы ты жила с нами. Как наша сестра. У нас принято так: можно иметь много сестёр и только одну жену. С кем бы ты ни жила, ты будешь сыта и одета. И твой ребёнок — тоже. Везде у вас будет своя хижина и такая же защита, как у нас. Мы не сможем тебя защитить только в племени ра и в твоём собственном.

— Это я поняла, — призналась Дая. — Буду жить с вами. Ближе вас у меня никого нет. Когда-нибудь найдётся в вашем племени для меня муж?

— Найдём! — весело пообещала Лу-у. — У нас много хороших охотников. Ты сама выберешь. У нас выбирает женщина.

Лу-у была необычно нежна со мною в эту ночь и необычно весела утром. Никогда я не видел её такой нежной ночью и такой весёлой днём. Она плескалась в морском прибое как ребёнок, бегала по песку, визжала от восторга, падала в воду на спину и лежала в ласковых волнах ровненько, «солдатиком», как учил я её вчера.

Одно удовольствие её учить — всё схватывает на лету. Кроме алфавита… Может, потому, что не видит в нём необходимости?

Перед обедом Лу-у вдруг спросила:

— Как называется лучшее место?

— Лучшее — где?

— Лучшее на земле.

— Рай.

— Значит, я — в рай?

— Ты — в раю, — поправил я.

— А ты?

— Тоже в раю. Тебе здесь нравится?

— Здесь рай! — уверенно заявила Лу-у. — Лучшего места быть не может!

— Мы построим такой же рай для всех купов, — пообещал я. — Море нельзя привести к купам. Но купов можно привести к морю. И у них будет свой рай.

— Я хотела бы показать им всё это. — Лу-у обвела вокруг рукой. — Когда вернусь. Можно?

— Покажем! — согласился я.

После обеда я взял у кибер-портье съёмочную камеру, поснимал Зону отдыха и всех нас в этой Зоне. Особенно Лу-у — на гостиничных террасах, в столовой, на глиссере, на пляже, в шезлонге, в воде, на водном велосипеде. Семейные съёмки!

Просмотрев их вечером, я наложил на кадры шопеновские вальсы и брамсовские «Венгерские танцы», которые понравились Лу-у не меньше бетховенской «Лунной сонаты». Получилась удобная ёмкая кассета. И осталось лишь научить Лу-у вставлять её в телевизор да включать и выключать его. Пусть смотрят!

Надо же показать им тот «рай», который ждёт их на пути превращения в морской народ!

Часть вторая. На пути к морскому народу

1. Горящие леса

Настойчивый зуммер разбудил на рассвете. Протянув руку, я нажал кнопку, и густой баритон Омара ворвался в палатку:

— Сандро! Сандро! Ответь!

— Слушаю, Омар.

— Ты знаешь, что у тебя лес горит?

— Понятия не имею.

— Включи-ка экран!

— Секундочку…

Через полминуты на малом экране я увидел встревоженные тёмные глаза Омара.

— Вот тебе картиночка со спутника, — сказал он, — полученная десять минут назад.

На экране высветлился почти прямой угол тёмно-зелёного леса между двумя сливающимися реками. Вдоль рек тянулись две цепочки отчётливых костров. Они уходили за границы снимка. Огонь от них охватил центральную часть лесного сектора и веером тянулся в его глубину. Расстояния между кострами были примерно равными.

— Где это? — удивился я. — Никак не соображу спросонья.

— Второй северный приток Аки, — пояснил Омар. — Вот он уходит вправо, на север. А слева Ака. Ты, видно, плохо помнишь карту.

— Леса каннибалов?

— Они самые! Но это ещё не всё. Вот предыдущий снимок, два часа назад.

Изображение уменьшилось и сдвинулось в левый верхний угол экрана. А в правом нижнем углу возникла другая картинка. Тот же сектор, но с меньшим количеством костров. И огонь от них ещё не потянулся в глубину лесов.

— Всё понятно? — спросил Омар.

— Неужто поджигают лес?

— С тобой это кто-нибудь согласовывал?

— Как же можно со мной такое согласовать? Да и я им — не начальство…

— Это не ту-пу?

— Их зона! Только костров очень много…

— А у купов их ходоки не появлялись?

— В последнее время — нет.

— Значит?..

— Значит, помочь могли только айкупы.

— Как же ты это прошляпил? — искренне удивился Омар.

— Виноват… Служба внешней разведки у меня поставлена плохо.

— Может, проще — отсутствует?

— Согласен. Полечу сейчас на разведку сам.

— Огня уже не остановить. — Омар вздохнул. — Ветер — юго-восточный. Похоже, они и это учли.

— Ветер с юго-востока задул позавчера, — сообщил я. — Он объявляется дней за девять-десять до разлива. Не один я, понятно, это знаю. Они тут живут чуть-чуть дольше…

— Что же ты намерен предпринять? — поинтересовался Омар.

— Пока — только выяснить причину. Если уж такие радикальные меры — значит, что-то произошло.

— Удачного полёта!

Омар отключился, и из-за спины я услышал голос проснувшейся Лу-у:

— Возьми меня с собой.

— Ты всё поняла? — Я повернулся к ней.

— Главное, — ответила Лу-у. — Я могу одеваться по-вашему?

В полёт она теперь надевала только наши дорожные костюмы.

— Хорошо, — согласился я. — Заткни за пояс слип и карлар. Прихватим Полкана.

Одевались мы наперегонки. Потом я завернул в одеяло сладко спящего Вика, и Лу-у унесла его в хижину своих родителей. Вернулась она с Полканом. Хвост его описывал радостный полукруг, глаза были весёлыми. Он уже знал, что если его берут с собой, значит, есть шанс побывать в родном для него пещерном селении, обнюхаться с единоутробными братьями и сёстрами.

Пока Лу-у ходила, я пошарил по контейнерам и накидал в сумку немного подарков — всё те же отрезы, посуду, перочинные ножи, детские одеялки, которые пользовались успехом не только у детей. И ещё несколько инструментов для Вига. Ему всегда не хватало инструментов, сколько ни дай! Значит, стал настоящим мастером.

Втроём мы побежали через лесок к вертолёту и вскоре были в воздухе. Уже над лесами я выдавил в себя полтюбика витаминной пасты, а Лу-у распечатала две банки тушёнки, покормила Полкана и поела сама. Витаминную пасту она едой не считала.

Вообще-то, Полкана Фор когда-то назвал Каном. Щенок вырос в его пещере. Но потом я предложил обменяться полугодовалыми кобелями. Кан достался мне, и я несколько удлинил его имя. Пёс принял это спокойно. На фоне других изменении в его жизни перемена имени была самой незначительной.

Сегодня, собственно, я собирался в устье Аки. И посмотреть, что сделано, и подремонтировать роботов. С развёртыванием в устье строительных работ я смог потихоньку вернуться к прежней профессии. Строительных роботов там теперь хватало, и киберустройств на других механизмах — тоже. Как положено, они порой барахлили. Не гонять же киберремонтников за море, когда тут свой болтается…

Однако сейчас мы летели в обратном направлении вдоль обмелевшей Аки. Почва в пойме местами растрескалась от жары, и даже с вертолёта видны были глубокие чёрные трещины. Дожди не выпадали больше месяца. Так обычно случалось перед разливом. Незаметно наползала засуха, а потом сразу грозы, ливни, половодье, и на несколько месяцев — ни одной трещинки в почве, повсюду высокая сочная густая трава, пышное повсеместное буйство зелени. Кончалось оно опять же засухой перед разливом.

Вроде и нет смены времён года. Но природные циклы и тут действуют. Благо теперь мы хоть знаем, что завязаны они во многом на океанскую впадину и её подводные вулканы. А уж на что завязана вулканическая активность, ищут астрономы.

Как раз об этом слушал вчера по радио очередное интервью Розиты. Собеседницей её была Анжела Фоссет — астроном-солнечник, высокая изящная голубоглазая красавица, которая приходила встречать своего мужа Билла к концу литературных мероприятий. Своим присутствием она эти мероприятия не удостаивала.

Анжела наконец-то дождалась того, что построили близ космодрома современный вертикальный солнечный телескоп. Теперь можно начать вполне научное изучение здешнего светила. А до сих пор были лишь предварительные, хотя и постоянные наблюдения из лёгкого павильона на крыше Города. Анжела утверждала, что недалеко то время, когда наши метеорологические прогнозы будут начинаться не со спутников, а с солнечного телескопа, не с циклонов и антициклонов планеты Рита, а с движения солнечных пятен и просчёта их следствия — магнитных бурь. В общем, всё как на Земле… И потому прогнозы станут более точными.

По случаю пуска солнечного телескопа, собственно, и состоялось интервью. Особенно пленил меня последний ответ Анжелы.

— Почему ты стала именно астрономом-солнечником? — поинтересовалась Розита. — Мне, например, всегда казалось, что быть астрономом-звёздником гораздо интереснее. Бездонность и бесконечное разнообразие космоса постигают прежде всего звёздники.

— Знаешь, — ответила Анжела, — я всегда старалась жить как все люди. Не отделяться! В частности, работать днём и спать ночью. Солнечники именно так и живут. А у звёздников всё наоборот.

Уважаю людей с юмором!

Кстати, спросила Розита в интервью и об отношении астрономов к коэмам Нур-Нура.

— Разумеется, — сказала Анжела, — астрономы изучают их расшифровку с интересом. Все её прочитали не по разу, и разговоров было немало. Но скажу прямо: интерес больше исторический, чем научный. Для планеты Нур-Нура это уровень знаний примерно шестивековой давности. Земная же астрофизика вышла на этот уровень в начале двадцать первого века. За исключением отдельных частностей… Значит, примерно на четыре века мы от них отстали. Я имею в виду развитие астрофизики… По моей специальности там вообще ничего нет. Звёздники кое-что находят, обсуждают соответствие Нур-Нурова «Феномена» известным на Земле скоплениям. Склоняются к тому, что Лебедь-два из игры выпадает. И остаётся «уральское» эн-джи-ка сто восемьдесят восемь. Мне лично это обидно. Но куда денешься?

— Почему обидно?

— Лебедь-два изучен на моей родине, в Шотландии. А к Уралу я прикипеть не успела. Меньше месяца была в «Малахите»…

— Я всегда считала тебя американкой…

— Это муж мой — американец. Он приезжал в Шотландию на стажировку, и мы познакомились. Америку я и разглядеть толком не успела. И вообще мало на Земле видела. Разве что Францию да север Италии…

— Самое, может, прекрасное!

— Все почему-то так думают. — Анжела вздохнула. — А мне кажется, самое прекрасное — родной дом…

…К пещерам ту-пу я чуть снизился, но не сбавил скорость. Костров на площадках было мало, людей — тоже. Никто не долбил лестницы и балконы, не сбрасывал мусор в реку. А обычно это делалось, даже несмотря на решение племени переселяться в пойму Аки. Переселение переселением… Когда-то ещё оно будет!.. А дети рождаются, а новые семьи возникают — и пещеры надо расширять уже сейчас. Поэтому каждый день кто-то работал на расширение пещер. А сегодня — никто.

Ещё полсотни километров лесов — и впереди затянуло дымом горизонт. Под дымом мелькнул бушующий огонь, а под огнём — чёрный, выгоревший, но ещё тлеющий угол бывшего леса между слиянием Аки и второго её притока, уходящего на север, к новым пещерам племени урумту.

Через несколько минут запахло горелым и в машине. Послышался звонкий треск горящей древесины. Хотя юго-восточный ветер должен был унести все запахи и звуки на северо-запад вместе с огнём. Но не унёс…

Но в главном ветер сработал безошибочно: через приток пожар не перекинулся. Как и через саму Аку.

Возле слияния рек уже не осталось костров. Всё выгорело. Я сделал круг и пошёл на запад, вдоль Аки. Вскоре появились костры, начинающие пожар. Возле них было безлюдно. Ещё дальше люди торопливо бежали от пылающего костра к сложенному, но ещё не разгоревшемуся — несли горящие сучья. Кто-то бежал с ними к совсем тёмным пока кучам хвороста. А выше по Аке люди тащили хворост из леса и складывали в кучи. Людей было много.

Лу-у пристально и молча глядела вниз. Я протянул ей бинокль, она покрутила зубчатку и сообщила:

— Это айкупы.

Тогда я развернулся, дошёл до устья притока и двинул вдоль него на север. Тут происходило то же самое. Люди тащили из леса хворост, скидывали в кучи и поджигали головнями — от костра к костру.

— Здесь ту-пу, — сказала Лу-у, не отрывая бинокля от глаз.

Изменить что-либо я не мог. Приземлиться — тоже. Негде было сажать машину. Да и незачем. Даже если бы и удалось остановить нескольких возбуждённых пещерных жителей — сделанного не воротишь. Огонь уже пошёл, преград ему нет. Только ливни теперь его придавят.

Пришлось снова развернуться и двинуть назад, к селению ту-пу. Может, там что-нибудь узнаю?

2. «Деревьям колдун не нужен!»

Посадив машину на знакомой вершине холма, я выпустил поначалу из дверки Полкана. Он кинулся к краю обрыва, гордо встал над ним и рявкнул всего три раза. И многоголосий собачий лай в ущелье стал стихать. Псы пещерного посёлка узнали своего Кана. Сейчас они привычно потянутся обнюхиваться с ним.

Теперь можно спокойно выбираться из вертолёта и нам с Лу-у. В обществе Полкана мы гарантированы не только от нападения, но и от лая местных овчарок. Для того, собственно, когда-то и обменял я на Кана своего Исета того же возраста. Чтобы и я свободно мог пройти к Фору, и Фор — ко мне. Понятно, в обществе Исета, который в селении купов чувствовал себя как дома.

Сейчас Исет наверняка сидит на площадке возле пещеры Фора и кинется облизывать нас с Лу-у, когда мы подойдём поближе. Обнюхиваться с Полканом он никогда не спешит. Возможно — ревнует.

Имя Исету дал я в память об уральской реке, на берегах которой родился сам, и в память о древнем североуральском посёлке Ис, в котором родился мой отец. Посёлок славился добытчиками платины, первым некоронованным уральским чемпионом по шахматам Степаном Левитским — местным горным инженером, да, пожалуй, ещё тем, что в Исовском «политизоляторе» куковала после Второй мировой войны некая Дора Ройдман, известная всему миру под псевдонимом Фанни Каплан, стрелявшей в Ленина в 1918 году. Эсерку Каплан, как было широко объявлено, тогда же и расстреляли — безо всякого суда. А незаметная Дора Ройдман, которой то ли сам Ленин, то ли Свердлов сохранил жизнь, которую по приказу свыше снабжали газетами по потребности, пережила их обоих, да и Сталина вдобавок. Правда, уже не в исовской тюрьме, а в тобольской. В Исе у неё, единственной из заключённых, стояло в камере кресло — чтоб удобней читать. Что стояло в тобольской камере, до Иса не дошло. Но газет, по разным воспоминаниям, ей хватало и там.

Возможно, до конца дней своих эта маленькая полуслепая женщина ждала, что переменится власть, распахнутся ворота тюрьмы, и ликующий народ встретит её как героиню борьбы с деспотизмом. Так уже было однажды в бурной её биографии, весною девятьсот семнадцатого года, когда её, юную террористку, взорвавшую бомбу в Киеве и приговорённую царским судом поначалу к казни, а потом к пожизненной каторге, февральская революция вдруг освободила и даже направила на курорт в Крым. Подлечиться… Для новой борьбы…

Но то, что было однажды, не всегда бывает дважды. И Дора Ройдман скончалась в тюремной камере в тихой безвестности. Подробности её судьбы просочились в печать лишь в двадцать первом веке, когда не осталось в живых никого из её современников. А в нашей семье эти подробности сохранились только потому, что отец терпеливо собирал в специальные папки всю информацию, имеющую хоть какое-то отношение к родному посёлку Ис.

После гибели отца папки достались мне. А в микрофишах они и сейчас у меня. Точнее, у мамы. Вместе со всеми моими земными документами. Здесь, на Западном материке, документов моих почему-то никто не спрашивает. А собранные отцом папки мама отправила перед отлётом с Земли в Исовский музей.

…Вслед за Полканом мы с Лу-у быстро спустились к пещере Фора. Никто, кроме мальчишек на площадках, не кричал в этот раз «Сан! Сан! Сан!» Женщин почти не видно. На площадке перед пещерой Фора ждал нас не только Исет. Ждала и Дая, уже видавшая наш вертолёт. Исет бросился нас облизывать. Дая подождала, пока мы подойдём сами.

Жила она здесь уже полтора года, в качестве жены Вига. На руках у неё была их дочка Мая, а за юбку Даи держалась Мара — дочь Марата, очень на него похожая и в память о нём названная.

— Где Фор? — спросил я. — Где Виг?

— В лесу, — спокойно ответила Дая. — Все мужчины в лесу. Они пошли спалить лес, чтобы избавиться от хуров. Невозможно больше терпеть!

Из пещеры тихо вышла Тулю, протянула нам два кхета и две чистенькие белые ложки. Пришлось снимать с пояса нож, срезать верхушки, лакомиться сладковатой кашицей. Она была кстати: кхетов мы сегодня не ели. Лу-у управилась с этим быстрей меня, расстегнула сумку, стала доставать подарки. Она давно и отлично разбиралась, что — кому. Инструменты для Вига положила сразу на его слесарный стол, стоявший у самого входа в пещеру, но под навесом — чтоб и в дождь можно работать.

О Тили мы не говорили. Она жила теперь в Городе и была женой Женьки Верхова. У неё, как и у Даи, был свой радиофон, свой номер, и они могли общаться, минуя нас. На «глобе», разумеется. Даю начал учить этому языку ещё Марат, а продолжили моя мама и Света. Тили учили «глобе» Анюта, Али и Женька.

— Что произошло? — спросил я. — Почему сжигают лес?

Мы присели на чурбаки, которые Виг, по примеру купов, напилил для своей пещеры, да и не только для своей… И Дая стала рассказывать:

— Хуры бродят здесь уже пятёрками. — Дая подняла в воздух растопыренные пять пальцев. — Недавно напали на двух охотников. Они охраняли женщин и детей. Обычное дело — пошли за корешками, грибами и ягодами… Без охраны женщины с детьми давно в лес не ходят… Одному охотнику пробили голову дубиной. Другой успел воткнуть копьё в живот убийце. Обоих потом зарыли… Все охотники собрались, кричали, спорили, и колдун Рих сказал: «Их лес надо спалить». И все умолкли, согласились. Фор ходил к айкупам. Они обещали помочь. Возле над тоже бродят хуры. Рих сказал: «Вот пойдёт ветер перед разливом — тогда и зажжём. Чтобы не попало на наш лес». Когда подул ветер, айкупы сами пришли. Если хочешь, сходи к Риху. Он лучше всё знает. Он давно ждёт, что ты к нему придёшь.

С колдуном Рихом мы были знакомы. Фор водил меня к нему, когда сюда прилетали Тили с Женькой. Мне же и пришлось их привезти… Рих тогда спрашивал, не будет ли бедной Тили худо среди сынов неба, не обидит ли её неизвестный и непонятный муж. Пришлось обещать старому колдуну одно только хорошее. Хотя я надеялся, что обижать Тили Женька не станет. Никакого смысла!

Когда умер прежний вождь Уйлу, все ждали, что за ним уйдёт к предкам и Рих. Колдун был старше вождя… Но Рих всё жил и жил. Грелся на солнышке у входа в свою пещеру. Лечил людей, и люди тянулись к нему каждый день. Спускался он только к реке. Из селения не выходил. Всё время жаловался на болезни, но продолжал жить. И Фор перестал говорить о том, что племени нужен молодой колдун. Смирился со старым. Они не мешали друг другу. Фор поднимал людей на охоту. Колдун предсказывал её исход, утешал семьи, когда кто-то умирал или погибал. И даже позаботился о судьбе бедной Тили…

Я порылся в сумке, выудил перочинный нож, отрез сатина, и стопку пёстрых весёлых мисок с весёлыми стаканчиками. Сложил всё в ведёрко и стал спускаться по лесенкам и балкончикам к мосту, на другой стороне которого жил Рих. Полкана позвал с собой, чтобы не объясняться со встречными овчарками. Полкан это делал лучше меня.

Как и обычно, колдун грелся у входа на солнышке, опираясь на суковатую палку. Сидел он на аккуратно отпиленном чурбаке, и возле него стоял ещё один такой же чурбак. Виг явно позаботился о том, чтобы у колдуна была возможность удобно побеседовать с пришедшим к нему человеком.

Я отдал Риху подарки, он сразу выловил из ведёрка нож, открыл и закрыл его со знанием дела и опустил обратно в ведёрко. После этого я протянул ему мыслеприёмник. Но он слегка пристукнул палкой, из пещеры выскочила девочка лет десяти, Рих сказал ей одно слово, и она вынесла ему точно такой же прибор. Возможно, это был мыслеприёмник, оставленный здесь Тили. Когда увозил я её отсюда вместе с Али и Анютой. Тили пользовалась дугой, снятой со стенки вертолёта…

— Как живёт наша Тили? — спросил меня колдун.

— Она сыта и всем довольна, — ответил я.

— Её не обижают?

— Сыны неба никогда не обижают женщин.

— Мы думали, она войдёт в твою хижину.

— Тили решила иначе.

— Она хотела к тебе. Это все тут знают.

— Желания женщин часто меняются…

Рих улыбнулся, и морщины на его лбу побежали вверх. Глубоко спрятанные глазки почти исчезли в узких щёлочках. Я поймал себя на том, что не знаю цвета его глаз. У Тили и Вига глаза серые, как у матери. У Фора — тёмные. Значит, два цвета здесь есть. Наверняка отыщутся и зелёные. У купов несколько зеленоглазых женщин. Вот только голубоглазых ещё на этом материке не встречал. Какие же глаза у Риха?

Впрочем, зелёные, красные и коричневые полосы на его груди и плечах, хитроумные цветные завитушки на животе отвлекали внимание от маленьких прищуренных глазок. О глазах долго не думалось. Цветная разрисовка сбивала.

— Пришёл спросить о лесном пожаре, — признался я. — Это ты придумал?

— Я! — не без гордости ответил колдун.

— Лес жалко…

— Людей жалко больше, — возразил Рих. — Говорят, ты стал колдуном у купов. Это правда?

— Купам нужен был колдун, — объяснил я. — Другого не нашли.

— Научись думать вначале о людях, — тихо посоветовал Рих. — Потом — о деревьях. Колдун — для людей. Деревам колдун не нужен. У деревьев есть свой зелёный бог — Ру. Пусть он о них и заботится.

— А он не может разгневаться на людей? — спросил я.

— Для этого есть жертвы, — возразил Рих. — Когда люди собрались сжигать деревья, я принёс их богу жертву.

— Какие жертвы принимает Ру?

Рих посмотрел на меня снисходительно: молодо, зелено… Но объяснил:

— Сердце косули. Горячее. Свежее.

— Откуда же ты его взял, свежее?

— Когда подул ветер, — признался Рих, — я послал охотников за косулей. Её притащили живой. Учись — пока я тоже жив. Кто потом тебя научит?

— Никто, — согласился я. — Лучшего колдуна, чем Рих, никто не знает.

— Тебе надо раскрашиваться, — снова посоветовал Рих. — Когда говоришь с людьми, они на тебя смотрят. А ты весь одного бледного цвета. Смотреть не на что. Если ты раскрасишься, тебя будут лучше слушать. Зелёную и красную краску я могу тебе дать. Коричневую возьми из любой глины. Белую — из нашего камня. Его хватит на всех колдунов земли.

Рих опять пристукнул палкой и сказал несколько слов появившейся из пещеры девочке. А она принесла два пластмассовых стаканчика с порошком зелёного и красного цвета. В зелёном порошке я быстро разглядел крошечные узорчатые пластинки малахита. Это и был толчёный малахит. В далёкую старину его разводили в олифе и красили крыши в Нижнем Тагиле. Малахита там тогда было — завались… А через двести лет его стали ценить как драгоценный камень и измерять каратами. О том, чтобы толочь его в краску или выплавлять из него медь, и речи не шло… В красном же порошке, по-моему, был боксит. Может, вперемешку с толчёной красной глиной. Значит, где-то поблизости водились бокситы и медная руда. Где?

— Возьми эту краску себе, — сказал Рих. — Ты принёс мне подарки. Я должен отблагодарить тебя.

— Ты великий колдун! — ответил я. — Но тебе трудно ходить, я вижу. Может, я мог бы принести тебе такие краски? Скажи, где их взять?

— Принеси, — согласился Рих. — Если найдёшь много. Иди прямо к теплу от нашего селения. Айкупы живут левее. А ты иди прямо на полуденное солнце — целый день! К вечеру увидишь холмы. Между ними — озеро. На ближней стороне холмов — зелёная краска. На дальней стороне, за озером — красная. Наши охотники рыли там землю. Твоим оружием! Приносили мне краску. Увидишь…

— Какое племя там живёт?

— Никакое. — Рих усмехнулся. — Там мало воды. Только озерко и ручейки. Любое племя быстро выпьет эту воду. Я там давно не бывал. — Рих вздохнул. — Но нашёл эти краски я. Ещё когда ходил на охоту. И раскрасился. Поэтому и стал колдуном.

Вот, оказывается, как это происходит! Я-то всё гадал: с чего начинается в племени колдун? Выходит, с красок… А вождь может начаться с ножа, сброшенного сверху и единственного на всё племя. Как, например, у Вука…

Ну, что ж… Разговор получился очень полезный. Я и не ждал таких итогов. Теперь можно прощаться, забирать Лу-у с Полканом и прямо отсюда шпарить в вертолёте на юг, искать неведомые мне холмы. Медные и алюминиевые руды — да ещё вдали от местных племён! — для нас куда важнее, чем месторождение изумрудов в изломе Кривого ручья.

3. Взлёт «нежной» из ту-пу

Пока летел на юг, невольно вспоминались страшные извивы судьбы и неожиданный взлёт шустрой тоненькой девчонки, которую дважды удалось мне спасти, и которая, в конце концов, стала женой моего врага. По наивности стала и неведению, разумеется. Если, конечно, Женьку можно назвать врагом… Других личных врагов у меня, собственно, никогда и не было.

…Али и Аня, побывав в пещере Тили, посмотрев её рисунки на стенах и на бумаге, а главное — сам процесс её стремительного рисования на их глазах, пришли к тому же выводу, что и я: ей непременно надо учиться! Кроме того, Анюта, как медсестра-акушерка, пришла ещё и к выводу Розиты: лететь в Город надо немедленно!

— У неё узкий таз, — сказала мне Аня. — Почти гарантированы трудные роды, да вдобавок ещё и слишком ранние… Погулять бы ей ещё хоть годик в девочках… Бедное дитя! Может, кесарево сечение понадобится? Кто его здесь сделает?.. Ведь погибнут оба!

Уговаривать Тили пришлось мне. Поскольку Анюту и Али видела она впервые. В принципе-то она не возражала, даже хотела. Но вот так, сразу?.. Боялась! И главным доводом «за» стало то, что Анюту Тили считала моей родной сестрой.

Когда мы предстали перед нею рядом с Али, она внимательно посмотрела на него — чернобрового и темноглазого красавца, на меня, совсем седого, сероглазого, и недоверчиво спросила:

— Вы — братья?

Я растерялся перед такой юной проницательностью, но «беленькая» Анюта мгновенно нашлась:

— Сан — мой брат! — Она ткнула себя в грудь. — Мой! И, значит, моего мужа. — Она кивнула на Али.

Такое объяснение вполне устроило Тили, и больше она к этому вопросу не возвращалась.

Однако предстоящие роды её беспокоили, и она спросила:

— Кто у вас там поможет мне рожать?

— Я, — ответила Анюта.

— А ты умеешь?

— Так же, как ты — рисовать. Я уже многим помогла.

Взгляд Тили выразил задумчивое сомнение: слишком молода, по её мнению, была Анюта. Но, видимо, её уверенность перевесила: Тили согласилась лететь.

Я глядел тогда на Фора, на Тулю, и благодарил судьбу за то, что Виг, узнав об этой поездке, попросился с нами. Старики хотя бы видели в своей пещере живого и здорового сына. Без его присутствия им было невыносимо тяжело отпустить Тили. Старшая дочь, считай, погибла, младшую увозят неведомо куда, сын неведомо где…

Но сын, к счастью, был здесь, рядом, весёлый, довольный, и старики не решились задерживать дочку.

— Может, ей там будет лучше, — тихо произнесла Тулю. — Пусть…

В Городе Тили родила девочку, а молоко после родов у неё не появилось. Сказались, видно, все пережитые ужасы, да и сами ранние роды. Слишком ранние! Малютка, которую Тили назвала Галю — в память о сестре! — росла на искусственном питании, в интернате, и почти без материнской заботы. Раз в день Тили приходила посмотреть на дочку и посюсюкать с нею. Дитя, зачатое без любви и даже без симпатии, не пробудило материнских чувств. Страстью Тили стали живопись и учёба живописи. Вот тут успехи были поразительным.

Али и Анюта быстро устроили выставку рисунков Тили на одиннадцатом, «прогулочном» этаже нашего Города. Есть там полуоткрытые залы для коллективных бесед в безветренные дни… Очень увлечённо Анюта рассказала об этой выставке в последних известиях. Всё-таки заметное событие: первая художница из местных племён! И люди потянулись…

А рисунки Тили были динамичны, экспрессивны и красочны. Стремительно уходила она от статичного изображения людей и событий. Динамизм в живописи всегда привлекает. Даже когда он неотшлифованный, примитивный… Он и такой отражает жизнь — неведомую землянам, ежедневную и порой страшную жизнь племени «пещерных крыс».

Среди других пришёл на эту выставку и Женька Верхов. К живописи он с детства был неравнодушен: собирал репродукции, хвастался ещё в школе родительскими альбомами лучших картинных галерей мира. Но сам не рисовал — кроме обязательных уроков, разумеется. Что я умел, то и он. Не больше! Однако он умел поговорить о живописи, чем я никогда не блистал… И на эту выставку пришёл, похоже, из чисто искусствоведческого интереса. А зацепило его, видимо, что-то в облике самой Тили — неспокойной, всё время подвижной, как ртуть.

Может, сказалась и необычная, жуткая её судьба, которая тоже потихоньку становилась известной. Хотя и не через радио.

В общем, они разговорились на выставке, и Женька пригласил Тили к себе — посмотреть микрофиши с тех роскошных родительских альбомов, которые остались на Земле.

Как и что было потом, Анюта и Али не знают. Из Женькиной квартиры Тили вышла через два дня, и спокойно, с достоинством объявила первым своим учителям, что у неё теперь есть муж и что он очень давний, с детства, друг Сана. Она своими главами видела старые картинки, где её муж и Сан, совсем ещё дети, стоят рядом или почти рядом.

Фотография такие действительно были. И немало! Класс наш фотографировался минимум трижды в год. И полно было фотографий со всяких игр, лабораторных занятий, походов на лыжах и за грибами. За десять лет десятки раз фотографировались мы рядом или почти рядом с Женькой. Кого угодно могли эти фотографии убедить в нашей древней дружбе. А тем более наивную девочку из полудикого племени.

В ту пору никто мне об этом ничего не сказал, и узнал я про этот брак много позже, потому что долго не был в Городе. Но однажды диспетчер Армен Оганесян попросил меня включить пеленгатор в пойме Кривого ручья и встретить вертолёт, который забросит мне продуктовый контейнер. А если выкроится время, провести машину и дальше. Поскольку трассу я знаю лучше всех.

— Кто в машине? — спросил я.

— Твои друзья, — загадочно ответил Армен.

— Почему же они сами не скажут?

— Это ты их спроси. — Армен хохотнул. — А я делаю то, о чем меня попросили.

Я ждал какого-нибудь дружеского сюрприза. Может, Бруно с Изольдой? Может, опять Ренцел с Неяку? Может, наконец, Али с Анютой на пленэр — уже не в ущелье ту-пу, а на просторах купов?

Однако из вертолёта, который Лу-у и я встречали с радостным нетерпением, выглянула вначале Тили — в дорожном серо-голубом костюме, коротко остриженная под «татьянку», тоненькая, изящная, как до беременности. Вполне земная женщина!

Я протянул к ней руки, и она легко спрыгнула прямо в них. И потёрлась щекой о мою небритую щеку — совсем по-родственному.

Потом из машины неторопливо выбрался Женька и как-то смущённо и в то же время мрачновато сказал:

— Мы с Тили поженились. К счастью, семейная жизнь даётся нам не один раз… Тили хочет, чтобы я повидался с её родителями. Давай сейчас выгрузим твой продуктовый контейнер. А потом, если можешь, садись в кресло пилота. Тамошнюю посадочную площадку я знаю только по фотографиям…

Я повернулся к Лу-у и спросил:

— Полетишь с нами к ту-пу? Мне сейчас надо туда лететь.

Лу-у задумалась, перевела взгляд неожиданно насторожившихся глаз с меня на Тили, потом на Женьку и жёстко ответила:

— Не полечу. В птичнике много работы.

Вместе с Женькой мы выгрузили контейнер, и я сел в кресло пилота. А поздним вечером, вернувшись домой, спросил Лу-у:

— Почему ты отказалась лететь к ту-пу?

— Потому что он не обнял тебя, — ответила Лу-у. — Он глядел в землю, а не в твои глаза. Тили тебя любит, а он тебя боится. Я не хотела сидеть рядом с ним.

Подумалось ещё и о том, что, когда Лу-у бывала в Городе, Женька никак в нашей жизни не участвовал. Он был чужим, незнакомым и непонятным для Лу-у. И этого ей оказалось достаточно.

— Ты что-нибудь везёшь для племени? — спросил я Женьку в пути.

— Два контейнера, — ответил он. — Ты же видишь…

— У меня нет на спине глаз, — заметил я.

— Как это я не сообразил? — Женька рассмеялся. — Ты на самом деле сидишь к ним спиной… Тили всё сама отбирала…

— Топоров я не брала, — неожиданно вставила Тили. — Твоя сестра сказала, что ты против топоров. Хотя мне они понравились.

— Потерпи, Тили, — попросил я. — Будут у ту-пу топоры. Не всё сразу.

— Я знаю, ты желаешь нам добра. — Тили погладила моё плечо. — Я тебе верю. Пистолетов я тоже не брала.

Бог мой! Она уже знает про пистолеты!

Впрочем, чему удивляться: сам-то я потихоньку учу Лу-у пользоваться слипом и карларом. Если пистолеты висят на поясе и у Женьки, и у меня, и у Али с Анютой… Почему бы жене не поинтересоваться, что прикноплено на поясе мужа? Лу-у ведь тоже знает и слово это, и сам предмет. Не знает, правда, где предохранитель…

Племя ту-пу встретило наш вертолёт восторженно. Как обычно, люди стояли на лесенках и площадках. И по тому, как сразу узнали Тили — несмотря на другую одежду и другую причёску, я понял, что со зрением в этом племени полный порядок. Всё разглядят!

Пока мы шли от вершины холма до пещеры Фора — совсем недолгий путь! — по ущелью неслось:

— Тили! Сан! Тили! Сан!

Не сговариваясь, героиню дня мы с Женькой пропустили вперёд, и шли за нею как свита или как телохранители. А она шла как королева, и это наверняка были такие же минуты высшего её торжества, как не столь уж давно у Лу-у в селении купов, когда приезжали Ренцел и Неяку.

По-моему, Тили была полностью счастлива в эти минуты. И я был счастлив — оттого, что она счастлива. После стольких-то страданий…

Самый важный, наверное, разговор состоялся у Тили с матерью. Они так откровенно потянулись друг к другу, что я постарался занять Женьку техническими советами Вигу, а сам попросил Фора сводить меня к колдуну. Тогда мы с Рихом и познакомились… И никто не мешал главному разговору нашего визита.

Лишь после всех разговоров, после традиционного угощения кхетами мы пошли выгружать из вертолёта контейнеры.

Женька спешил. Видно, боялся ночного полёта над морем. Оно, в общем-то, понятно: первого ночного полёта и я побаивался. Потому и посоветовал:

— Не стоит ждать, пока освободятся контейнеры. Никуда они отсюда не денутся. Есть опыт… В следующий раз буду тут — заберу.

Женька облегчённо вздохнул, распахнул дверцы и спросил Фора:

— Разберётесь сами, что тут кому?

Фор молча улыбнулся.

Как удивительно умел он главное сказать без слов!

А Вигу я напомнил:

— Приходи к купам! И за инструментами и за советами. Я всегда тебе помогу.

— Приду, — пообещал Виг.

Он и, правда, пришёл — месяца через два, когда у нас гостила Дая. Прилетела посмотреть, пока без ребёнка.

Увидев Даю, Виг вытаращил на неё глаза, и я понял: быть роману!

Оба резко выделялись среди плотных коренастых и неторопливых купов: женственная гибкая и быстрая Дая, тоненький сероглазый застенчивый и стремительный Виг. Они гляделись как аристократы среди деревенской челяди.

Целый вечер тогда Дая шушукалась с Лу-у в своём парашютном куполе. А утром вышла из другого парашютного купола, в котором ночевал Виг.

Чья была инициатива — их тайна. Допускаю, инициатива Даи, как старшей и более опытной. Они решили не расставаться — это главное! А шофёрская работа по традиции выпала мне: везти их в пещеры, потом из-за моря привозить им Мару…

Собственно, поначалу они хотели идти к пещерам пешком — как Виг пришёл. Но не мог же я допустить, чтобы моя сестрёнка двое суток топала по дикому лесу без достаточной охраны!

Свой радиофон у Даи уже был. Десяти номеров ей за глаза хватало, и потому пользовалась она только тедром, в который был включён и мой номер. Попозже, когда выделили номер и Лу-у, Дая попросила и её номер включить в свой тедр.

— А кого выбросить? — спросил я.

— Иржи, — не задумываясь, ответила Дая. — Я не звонила ему ни разу.

— Как же он к тебе попал?

— Он дал свой номер, когда освобождал квартиру. Сказал: «Если вдруг понадоблюсь…» Но зачем он мне? У него есть жена. Я узнала…

Я порадовался за Вига. Представления о возможности внебрачных любовных связей у Даи просто не существовало.

Вслед за Даей Лу-у тоже довольно легко освоила пользование тедром. Цифры поначалу не означали да неё количество чего-то. Она воспринимала их как личные знаки: единица — это я, двойка — мама, тройка — Света, четвёрка — Дая, пятёрка — Неяку, шестёрка — Розита, семёрка — Анюта. И большего ей не требовалось. Сложить трёхзначный номер ни она, ни Дая не умели. И стремления к подобному умению пока не обнаруживали.

…А Рих объяснил верно: на северной стороне холмов копушки были отчётливо зеленоватые, с характерными пупырышками малахитов, на южной — красноватые. И крошечное круглое озерко трогательно голубело между ними, отражая в нетронутой ветром зеркальной поверхности три мрачные островерхие чёрные скалы. При случае надо будет потрогать их магнитом. Вдруг притянется? Что-то стрелка вертолётного компаса заволновалась…

Родниковая вода собиралась тут в низинку. И вытекала из озерка на восток, в сторону Малой Аки, на которой жили айкупы. Похоже, здесь рождался один из её притоков.

Хорошо, что есть в этих почти безлесных холмах хоть немножко воды! Для жизни этого, конечно, мало. И на глазок видно… Но для работы — первых геологических проб, наладки роботов-геологов — наверное, достаточно.

Похоже, не миновать мне снова киберлаборатории. Роботов-геологов выпускает только она. И кто, кроме меня, заполнит для них блоки местной памяти? Значит, летать да летать мне сюда!..

4. Катастрофа в неведомом племени

Хлынули, наконец, ливни, начался очередной разлив, и я облегчённо вздохнул. Погаснет лесной пожар, который юго-восточный ветер унёс далеко на север. Спутник показывал пылающие леса почти во владениях урумту. Южные границы их «угодий» уже были прочерчены пунктиром на моей карте… Не хватает ещё новых осложнений с этим беспокойным племенем!.. Ведь если они обозлятся, наверняка полезут в леса ту-пу. И тогда без новой большой драки не обойдётся. Взаимной ненависти накоплено — сверх меры.

Кроме того, разлив хоть ненадолго полностью избавит племя от визитов лесных каннибалов. Они и так прервались с началом пожара… А тут ещё большая вода! Пока ручьи снова не станут ручьями, а овраги — оврагами, можно спать спокойно. Лесные люди, к нашему счастью, с водой не дружат, плотов не вяжут, плавать не умеют. И потому водные преграды для них пока неодолимы. Если, конечно, их нельзя перейти вброд… Разлив позволит женщинам и детям купов и ту-пу всласть порезвиться в окрестных лесах, набрать грибов, ягод и каких-то корешков, которые купы высушивают, толкут и посыпают жареное мясо.

Разбираться в здешних корешках, грибах и ягодах я пока не научился. Всё некогда! И потому стараюсь избегать их в пище. Наш уральский боровик вполне может оказаться здесь ядовитой поганкой, а местная поганка — целебной. Проверять всё это на себе неохота. Ем только то, что предлагает Лу-у.

Конечно, колдуну положено изучить местные корешки, травы и грибы. Но главное — положено лечить. И я лечу — тем, что знаю: таблетками, пластырем, йодом, одеколоном, мазями, готовыми настойками лекарственных трав с Центрального материка. Спасаю от ран и поносов, от прыщей и укусов, накладываю шины при переломах, делаю простейшие инъекции шприц-карандашами. В общем, купы довольны. Не жалуются…

Допускаю, что после нынешнего разлива опять припожалует ко мне в гости Вук. Обсудить ситуацию… Сгоревшие леса наверняка создадут новые проблемы для его племени. И потому, что сократится площадь охоты. И потому, что откочуют на запад — больше некуда! — лесные семьи, где так много нетребовательных и простодушных дам, которых запросто могут уступить за оленью ногу. Нужда в них для урумту ещё не отпала, хотя женская смертность в пещерах, по словам самого Вука, заметно уменьшилась.

— Мы теперь выпускаем их побродить возле пещер, — признался Вук во время последней нашей встречи. — Но запрещаем приближаться к озёрам. Женщины довольны! Они собирают корешки, ягоды, едят их и кормят детей. Стали реже умирать. Больше здоровых детей. Это я предложил пятёрке! Я! — Он с гордостью ударил себя в грудь. — Пятёрка долго не соглашалась. Я сказал: «Никуда они не убегут. Никому они уже не нужны». Пятёрка подумала и согласилась.

— Ты молодец! — поддержал я. — Ты стал самым умным вождём в своём племени. Женщины разбираются в корешках и ягодах лучше нас с тобой. Так везде! Даже у сынов неба. Кто не ест корешков и ягод, умирает раньше, Хочешь жить долго — ешь то, что приносит тебе твоя Ач.

— У меня теперь их две! — самодовольно объявил Вук. — Ач и Ул. Они только мои. Я поделил между ними твои бусы. И у первых глупцов теперь тоже по две женщины. А у тех, кто взял ваши хижины потом, пока по одной.

«Всё как предсказала Сумико, — подумал я в тот момент. — Вот действительно мудрая женщина!»

Ещё когда составляли мы с Сергеем Агеевым первые «планы работы» по урумту, он процитировал слова своей супруги: «Многожёнство в этом племени было бы явлением прогрессивным».

— Да в принципе такого не может быть! — горячо возразил тогда я, не успев толком подумать. — В любом племени!

— Если Сумико сказала, так и будет, — тихо и, как мне показалось, с гордостью заметил Сергей. — Вот увидишь!

— Такая умная?

— Дураков в «Малахит» не брали! — Сергей коротко хохотнул, и мне стало не по себе. Сколько раз я утешался этой истиной, которая казалась абсолютной, не знающей исключений! И от кого теперь её слышу?

Но до чего же любопытны рассуждения дураков о дураках! «У них ахиллесова пята — в голове!» — заметил как-то Марат ещё в «Малахите».

Как гордились мы там, что оставим на Земле эту вечную «проблему дурака»! А она, оказывается, потащилась с нами… Совсем как вирусы коварного гриппа, который и здесь регулярно свирепствует раз в год. Несмотря на другую планету. Несмотря на трёхсотлетнюю борьбу с ним на Земле…

Видно, из своей шкуры не выскочишь — куда бы ни уехал, куда бы ни улетел…

Но ведь и на самом деле: если спокойно оценить обстановку, обнаружится, что Сумико глядела далеко вперёд. Чем больше женщин угонят урумту из диких лесов, тем заметнее сократится популяция каннибалов. И тем больше лесных самок приобщится к более высокому уровню жизни, приблизится к состоянию женщины, а не самки. Всё-таки урумту людей не едят. Всё-таки они обучаемы. Всё-таки с ними о чём-то можно договариваться.

В тот раз мы с Вуком договорились о хижинах для новых «глупцов». Возить их вдаль на обучение уже не было нужды. Отличными учителями стали бывшие «курсанты». Теперь требовались только новые хижины и новые пилы. Ибо старые быстро тупели и ломались. Как, впрочем, и было запрограммировано… Потому и делали их для всего Западного материка из обычной углеродистой стали. А не из инструментальной… Попросят ещё — дадим! Чем больше контактов с племенами по их просьбе, тем сильнее и влияние на них…

Дождливые дни я поначалу собирался использовать для ремонта строительных роботов в дельте Аки. Самое время: «Вихри» с кубиками-комнатами не придут, стройка стоит, роботы выключены… А полусферические склады-ангары уже поставлены, и работать в них удобно. Широкий причал накрыт небольшой уютной гостиницей из супердека. В ней крепко спится под шум морского прибоя. С детства мечтал почаще так спать. Да редко удавалось!

Впрочем, сейчас на море шторм, и волны так лупят галькой в стальные столбы причала, что вряд ли уснёшь под эту канонаду.

Однако от первоначальных задумок быстро пришлось отказаться.

— Падёж может начаться, — предупредила Лу-у. — В птичнике тесно. Под ливень кур не выгонишь. Я уже отдаю под нож больше петушков, чем проклёвывается.

— Буду ставить новую секцию, — пообещал я.

И вот я её ставлю. Верстак мой — в палатке, крепления там можно собрать. А остальное легко делается и под дождём. Не всё же время ливень…

От этой работы и оторвал меня зуммер радиофона.

— Тарасов слушает.

— Сандро, это Омар. Ты далеко от экрана?

— На другом краю селения.

— Беги к экрану! Включайся!

— Опять пожар? Дождь, вроде…

— Хуже. Беги!

Минут через пять на экране светилась картинка, переданная спутником: громадный чёрный разлом земной коры, уходящий извилистым ущельем вглубь материка. Явно свежий разлом — с острыми краями, упавшими и покосившимися зелёными деревьями, повисшими над бездной корнями. А со стороны моря вламывается в разлом мутная стена вспененной воды, подминая и слизывая всё, что осталось по краям ущелья.

— Сколько баллов, Омар?

— Девять! Ужасно! Теперь посмотри картинку за два часа до этого. То же самое место.

Омар привычно сдвинул первую фотографию в левый верхний угол экрана и поместил в правом нижнем углу спокойное фото, слегка размытое сеткой дождя: нетронутый цельный скалистый берег, умеренные штормовые волны в белой полосе прибоя, зелёный уютный вытянутый на юго-запад островок недалеко от берега.

На верхнем фото этого островка не было. И как раз от бывшей его «стрелки» начинался жуткий чёрный разлом, в который проваливалось море.

— Впадина бушует? — спросил я.

— Да. Но такого ещё не было.

— Примерно, где это?

— Сто семьдесят километров южнее килов. Показать по карте?

— Покажи.

— Тут наша рабочая, — пояснил Омар. — Не обращай внимания на некоторые забавы. Некогда перебеливать.

Картинки на экране исчезли, и появились знакомые очертания восточного берега Западного материка. Дельта Аки упёрлась в верхний край карты, и столбик разноцветных надписей увидел я возле неё: красная, размашистым округлым почерком Розиты: «Тарасполь»; синяя, меленьким аккуратным почерком Анюты Бахрам: «Тарасовка»; зелёная, затейливыми, почти арабскими письменами: «Тарасия» (видимо, Омар); чёрная, угловатыми, похожими на готические, буквами: «Тарасбург» (это, похоже, Вебер зашёл и отметился); коричневая, неведомой рукой: «Тарастаун»; наконец, фиолетовая, игривая, тоже неведомо чья: «Нью-Тараскон». А по морю, между материками, опять же размашистым почерком Розиты: «Средиземное море».

Действительно, забавы… Развлекаются на узле связи… Молодёжь!

Южнее «Тарасполя» была дельта реки Жог (точнее — двух рек), где жили килы. На юго-запад от них — размытая, не выходящая к морю зона с надписью «оли». И намного южнее олей — чёрная стрелка фломастером, направленная вглубь материка и перечеркнувшая крошечный островок.

— Цунами идёт? — спросил я.

— Идёт.

— До дельты Аки доберётся?

— Разве что ослабленное… — Омар вздохнул. — Всё-таки далеко! Да и идёт по касательной… Однако самое странное, Сандро, не это… Вот смотри!

Он вернул на экран прежние две фотографии, высветлил кружком почти чёрные пятнышки на верхнем снимке и дал рядом их увеличение. И я увидел разлом, проходящий посреди селения, рухнувшие шалаши по ту и по эту сторону пропасти, и тёмные точки бессмысленно суетящихся людей. Совсем как муравьи в разгромленном муравейнике… Многие шалаши там наверняка провалились в разлом. Многие люди наверняка погибли.

— Ты не знаешь это племя? — спросил Омар.

— Нет.

— А ведь они вполне могут теперь рвануть на север, — задумчиво произнёс Омар. — Больше некуда. Южнее — горы. И как раз упрутся в твоих олей и килов.

— Ясно. — Теперь вздохнул я. — Иссякнет дождь — слетаю. Нет мне покоя в этом мире…

Омар отключился, экран погас, я прихватил с верстака угловые крепления и потопал под дождём к птичнику. Приветствовали моё возвращение только петухи. Почему-то они подняли оглушительный галдёж.

5. Игра в угловые лузы

Племя бежало, как стадо без пастуха. Впечатление такое, что никто им не управлял. Оно продиралось сквозь леса и металось по речным долинам вслепую, не ведая, что впереди. Сохранялось лишь общее направление — противоположное полуденному солнцу. Так идут по маршруту, проложенному не человеком, а мифом.

Объятое страхом, племя текло на север и, как точно предсказал Омар, должно было упереться во владения рыбацких племён оли и килов.

Возможно, за историю бегущего племени это было не первое землетрясение, и страх перед ним глубоко въелся в людей. Нур-Нур предрекал исход туземцев из той южной зоны, где земля часто колышется под ногами.

Вместе взятых, оседлых рыбаков оли и килов было немного меньше, чем беглецов. Рыбаки, понятно, лучше организованы, и защищать им предстояло свои дома. Так что, если объединятся, пришельцев могут и прогнать.

Но не исключено, объединиться они не успеют. Или не захотят, поскольку нередко ссорились из-за рыбных угодий. И тогда обезумевшая полутысячная толпа промчится по их селениям, сея разрушение и смерть. Просто растопчет поодиночке.

В любом случае сотни людей погибнут.

Допустить этого я никак не мог!

Два дня летал я к бегущему племени, кружил над ним и ломал голову над тем, как отклонить его путь.

Если бы оно шло ночью, всё было бы просто, хватило бы ракет и мегафона.

Но оно шло днём. Фейерверки днём блекнут, сигнальные ракеты никого не пугают. И похоже, мне одному не справиться.

Значит, надо просить помощи у Совета. А в Совете сейчас дежурит Розита. Я давно не видел её и потому решил вызвать не по радио, а на экран.

Она глядела на меня с экрана молча — такая же красивая, как и всегда, с чёрной чёлочкой, скрывающей высокий лоб, с первыми морщинками возле умных карих глаз. Помолчала и вздохнула.

— Давно тебя не видела, — сказала она. — Соскучилась. У тебя дела? Или просто так?

— Дела…

Полные губы её дрогнули в едва заветной усмешке. Чего, мол, ещё от тебя ждать?

Я знал, что на душе у неё кошки скребут. И у меня — тоже. И, наверное, так будет всегда. От себя не уйдёшь, из своей шкуры не выскочишь… Мы своё недолюбили! Любовь наша не успела умереть естественной смертью. И потому щемит… Но у Розиты уже сын — белобрысый и голубоглазый, весь в меня. В детстве я был голубоглазым… И у меня сын — черноволосый и кареглазый, весь в неё…

А мог быть общий сын…

«Счастье было так возможно! Так близко!» На века вперёд сказано Пушкиным. И про нас с Розитой — тоже.

Однако кому повем печаль мою? Не с кем этим поделиться. Так и умрёт со мною. И с нею…

Конечно, можно и понять её и оправдать. Хватит оснований! Помню, на второй день бешеной нашей любви, ещё в Нефти, Розита призналась:

— Мне везде трудно. Я избалованное дитя природы. На нашей тысячекилометровой Кубе нет ни ядовитых змей, ни опасных насекомых, ни крупных хищников. Только на одном полуострове встречаются крокодилы. У нас не бывает эпидемий. Только здесь я поняла, что мне никуда не надо было уезжать с Кубы!

Конечно, дитя такого-то рая — да на дикий материк, в селение коренастых купов, которые ходят в шкурах и вытирают нос пальцем, а не носовым платком… Конечно, это безумие! Можно понять…

Но не могу ни понять, ни забыть, ни простить ту жуткую ночь, когда, потеряв голову, метался я над Центральным материком. Как вспомню, так сразу леденею. Если бы не был я к той ночи седым, наверняка поседел бы до утра.

И больше такого не хочу!

Ни за какие пряники!

Каждый раз, как возвращаюсь к нашему с ней прошлому, так упираюсь в ту ночь. И дальше ходу нет.

…— Что же у тебя за дела? — грустно спросила Розита.

— Про землетрясение ты знаешь?

— Конечно.

— Я обследовал то племя. Оно обезумело. Бежит строго на север, нечего перед собой не видя. На его пути оли, килы и айкупы. Одна прямая! Может быть большая кровь. Надо отклонить его путь на северо-запад.

— Ты определил, куда именно? Конечную точку…

— Да.

— Что же это за точка?

— Угол между центральным плоскогорьем и только что сожжённым лесом. В верховьях Аки. На границе с уцелевшими лесами каннибалов. Беглецов надо загнать в этот угол. Там можно жить, и они никому не помешают. Разве что перекроют каннибалам путь к айкупам и к ту-пу.

— Поставить беглецов на границе? — уточнила Розита.

— Получается так, — согласился я. — Ты сформулировала точно. Когда-то в России так ставили казачьи селения — по речным границам. Русский исторический опыт. Он дал отличные результаты!

— Ещё бы! — Розита хмыкнула. — Самая большая страна в мире! Ну, а технически ты это продумал?

— Вроде… Петарды, шутихи, дымовые шашки, сирены… Днём это должно сработать. Может, ещё динамические голограммы?

— Как ты это себе представляешь?

— Одеть двух крупных мужиков в ярко-красные костюмы, попросить, чтоб попрыгали в голографических узлах, и перекинуть их изображения на правый фланг беглецов. На этом фоне шутихи, дымовые шашки, петарды, сирены и мегафоны… На месте беглецов я шарахнулся бы влево. Что и требуется… Если уж грамотные люди двадцатого века шарахались от динамических голограмм, визжали о привидениях…

— А координаты?

— Я могу лететь над племенем и корректировать. Хорошо бы и ещё два вертолёта. И чтоб они не были бесшумными.

— Это ты поговори с Бруно. По его части.

— Поговорю.

— Когда всё это надо?

— Послезавтра они могут выйти на подступы к племени олей. Контактов с ними у меня не было. Поэтому предупредить не могу. А килов — могу.

— Подожди пока. Не было бы крови от твоих предупреждений. Килы ведь выйдут встречать с луками и копьями… Часа через два я тебя вызову. А ты пока поговори с Бруно.

— Слушаюсь.

Розита опять покривила полные губы в усмешке и исчезла с экрана.

…Бруно был в киберлаборатории. Я увидел на экране главный рабочий зал, и своих ребят в зале, и двух недоделанных роботов на обычном месте — по углам. И ребята увидали меня на экране, сбежались к нему.

— Что случилось, Сандро? — спросил Нат О`Лири.

— Послушайте разговор с Бруно — всё поймёте, — ответил я.

— Ну, конечно, — съязвила Ружена. — На пустой трёп у Сандро никогда нет времени.

Бруно сразу понял, что надо делать.

— Снять глушитель и дожигатель! — сказал он. — И вертолёт затарахтит, как первый фордовский трактор. Работы для двоих на пятнадцать минут. Правда, потом ставить их обратно — час… Кого ты приглашаешь на этот моцион?

— Если не возражаешь — тебя. И ещё Ната или Джима. Кто согласится.

— Я уже согласился, — подал голос Нат.

— Прекрасно! — Я обрадовался. Быстро всё решается.

— Сроки? — спросил Бруно.

— Это — с Розитой. Все нити у неё. Надо ещё загрузить петарды, шутихи, дымовые шашки. Сирены поставить. Мегафоны взять. И какие-то подарки айкупам. Придётся пользоваться их стоянкой. Так сказать, арендная плата…

— Какие подарки уместны? — деловито поинтересовался Бруно.

— Обычные. Посуда, ткани, инструменты. Кроме топоров.

— Твоё эмбарго на топоры уже вошло в анекдоты. — Бруно усмехнулся.

— Да хоть куда! — согласился я. — Лишь бы топоров не было!

— Подкармливать беглецов в пути не придётся?

— Их полтыщи! Важно напугать! А вот для себя берите по максимуму.

— Зачем? — удивился Бруно. — При твоей-то птицеферме…

— Так ведь разлив! — напомнил я. — Пойма Кривого ручья затоплена. На подкормку к купам не слетаешь. И насчёт горючки подумай. Нужен большой запас.

— Ну, ты наговорил!.. — Бруно покачал головой. — Ладно! Горючку возьму сухую, с корабля. Случай особый.

Сухую горючку, требующую только воды для разбавления, мы тут пока не производили и потому берегли, как до сих пор берегут золото на Земле — для особых случаев. Производство такой горючки требовало огромных давлений, которые на нашем оборудовании пока не получались. Новую технологию искали, но ещё не нашли. А запас потихоньку таял…

…Через два часа меня вызвала Аня Бахрам.

— Твой план принят, — почти торжественно известила она. — Сейчас Розита расписывает всем всё по часам. Послезавтра на рассвете вертолёты выйдут к площадке возле айкупов. Встреча там. Поскольку у тебя кругом вода…

— Какой план? — удивился я. — У меня не было никакого плана.

— Значит, мы все обмишурились? — Анюта рассмеялась. — Ты в бильярд играешь? Не сейчас, понятно, а в принципе…

— С детства не играл. Всё некогда.

— А в детстве предпочитал угловые лузы?

— Как ты догадалась?

— По твоему плану, которого не было. Ухр, Сандрик!

6. Обезумевшее племя послушно текло на северо-запад

Четыре дня мы старательно отклоняли племя от лобового пути на север. Видимо, ориентировалось оно только по солнцу и совершенно не понимало, что впереди.

А впереди — разлившиеся реки, сложившиеся племенные районы, неплохо вооружённые и чётко управляемые племена. Разве что маленькие: каждое вдвое-втрое меньше племени беглецов.

Дымовыми завесами, петардами, шутихами, сиренами, мегафонами и кривляньем красных динамических голограмм удалось постепенно отжать бегущее племя к верховьям двух рек — Большого и Малого Жога, где можно перейти реки вброд. А в нижнем и даже в среднем их течении многие беглецы неизбежно потонули бы при переправе. Потому что оба Жога, как и все реки вокруг, разлились.

Наблюдать сверху было страшно. Всё время плакали и визжали дети, кричали женщины и били детей, мужчины ругались, дрались и били женщин. На мой бесшумный вертолёт они таращились недолго и вскоре перестали замечать за своими бедами. А вот от тарахтящих вертолётов Бруно и Ната убегали словно зайцы.

Беглецы так спешили на север, как будто их ждал рай. Но я-то знал, что никто их не ждёт. И сладкой жизни им не будет.

Корректировка их движения давалась трудно, но всё же давалась. Восточнее, справа, при этом остались и оли и килы. И даже айкупы оказались теперь несколько восточнее прямого пути беглецов на север. Но этот прямой путь ещё мог вывести их на слияние Большой и Малой Аки, где стояло сейчас огромное озеро. Начнут его обходить — упрутся или в ту-пу или в купов. И быть беде!

Предстояло снова и снова отжимать беглецов на запад. А они уже сообразили, что появление над ними машин связано с непонятными пугающими огнями, густым чёрным дымом, грохотом, воем сверху и жуткими красными подпрыгивающими фигурами. Всё это неизменно возникало справа от племени, на всех полянах и опушках, во всех речных поймах. Всюду, где был хотя бы минимальный простор.

И обезумевшее племя вынуждено было отклоняться от основного пути левее, к закату. Каждый раз левее.

Дуга отклонения пролегла в конце концов и через те холмы с тихим голубым озером, где по подсказке колдуна Риха можно было найти бокситы и малахит.

На вершинах холмов мы сажали вертолёты две ночи подряд. Пили чистую родниковую водичку из крошечного озерка, растворяли ею сухую горючку для машин. А на третью ночь уступили холмы и озеро бегущему племени. Сами же ушли на ночёвку к селению айкупов. Другой подходящей площадки сразу для трёх вертолётов поблизости не было.

Вечером, уже в темноте, у костра айкупов, беседовали мы с вождём Ларом и колдуном Чатом, рассказывали о бедах бегущего племени, о том, куда направляем его движение. Хитроглазый Чат полагал, что племя сильно провинилось перед своими богами, если его прогнали с насиженного места. Коренастый могучий и простодушный Лар удивлялся, что вождь бегущего племена не знает, как спокойнее пройти к холоду, куда они стремятся.

— Вождь должен это знать! — утверждал Лар. — Я спокойно мог бы провести своё племя хоть до холодных озёр и никого не задеть. Я знаю все леса, реки и племена от холодных озёр до трусливых оли.

— Похоже, там нет вождя, — задумчиво произнёс Бруно.

— Что же это за племя, без вождя? — удивился Лар.

— Может, он погиб? — предположил Нат.

— Они должны были сразу выбрать нового! — твёрдо произнёс Лар. — А потом бежать.

— Ну, не успели! — Нат улыбнулся.

— Значит, страх у них больше ума! — заключил Лар. — Ноги быстрей головы. Трусливое племя! Хуже оли. Беда, если первый советчик — страх. И у племени, и у человека.

— А откуда вообще взялись эти оли? — поинтересовался я. — Про килов я слыхал давно. А про оли узнал уже от самих килов. Жалуются на своих новых соседей.

— Беспокойное племя, эти оли, — тихо заметил колдун Чат. — Килы всегда жили спокойно. Как и айкупы. Мы охотимся. Они ловят рыбу. Друг другу не мешаем. А оли пришли откуда-то с тепла, сели на середину двух рек и стали ловить рыбу там, где ловили килы. И стали охотиться там, где охотилась айкупы.

— Вы тоже ссорились с ними? — спросил Бруно.

— Нет! — Чат усмехнулся. — Мы им уступили. Сдвинули свою охоту к закату и к холоду. Глупым всегда лучше уступать. Они потом сами себе навредят. А килы уступить не могли. Им некуда сдвигаться. К восходу от них большая вода. Они стали ловить оли в своих реках, отнимать лодки и сети. Мы с женой ходили к её сёстрам. Она из килов. Видели всё это. Килы просили нас помочь. Вождь Гро просил. Айкупы послали столько охотников, сколько пальцев у человека. Оли увидали чужих охотников и убежали. Бросили свои лодки и сети. Трусливое племя!

— Давно они тут появились? — спросил я.

Чат задумался. Глаза его ещё сильнее прищурились, морщины на лбу сдвинулись.

— Три разлива прошло, — сосчитал он. — Раньше их не было.

«Три разлива…» — повторил я про себя. Как раз три разлива назад мы с Розитой прятались в гостинице Нефти. Тонули в своей невероятной любви… Интересно, было ли тогда на юге землетрясение?

…Утром вертолёты снова ушли к бегущему племени. Оно обломало кусты и молодые деревца вокруг озера, жгло костры на берегах. И собиралось в дальнейший путь. Женщины укутывали малышей в шкуры и стягивали их лианами. Мужчины набирали воду в меховые мешки, пристраивали связки стрел за спиной. Подростки рыскали по берегу в поисках ягод и ссыпали их в небольшие сумки.

Пришлось нам сворачивать точно на север, искать вблизи подходящий простор, на который непременно выйдут беглецы, определять его координаты, передавать на космодром, корректировать «пристрелку» корабельных голографических узлов.

— По-моему, сегодня конец, — пообещал я по радио Бруно и Нату. — Если они отсюда два раза свернут налево, к ночи выйдут на верховья Аки.

— А если форсируют её и попрут дальше? — спросил Нат.

— Пусть! Там можно дать им полную волю. Никого уже не заденут. Кроме каннибалов. Даже урумту останутся восточнее. Но они дальше не попрут. Сядут на Аку.

— Почему ты так уверен? — снова спросил Нат.

— Во-первых, Ака ещё в разливе, — объяснил я. — Трудно форсировать. Во-вторых, сразу за Акой — резкая температурная граница. В пойме Кривого ручья мне всегда хочется надеть рубашку. А на берегу Аки — снять её. Расстояние — полтора километра. И так — по всей Аке. Кхеты на Кривом ручье уже не растут. А на Аке их полно! Это же южане. Севернее Аки им сразу станет холодно.

— А когда ты к ним собираешься? — поинтересовался Бруно. — Знакомиться…

— Успею! Пусть обживутся, успокоятся, выберут вождя… Надо с кем-то разговаривать… Мне до этого хочется обследовать копушки на холмах. Похоже, там найдётся работка для ваших роботов. Подготовлю вам блоки местной памяти…

— Давай! — согласился Бруно. — Роботов для урановых пещер мы скоро закончим. Впереди — простор!

В урановых пещерах сейчас господствовало производство, копились контейнеры с готовой для переработки рудой. Поле для роботов-геологов там сокращалось, поиск постепенно свёртывался. И скоро роботы-геологи потянутся оттуда на годичную очистку от радиации. Севернее пещер, в скалах на пронзительных холодных ветрах сдует с них радиоактивную пыль в полярное море. И тогда можно будет прикинуть, годятся ли они для дальнейшего использования.

А вот роботы-горняки останутся в пещерах навсегда. Их не выведут даже когда выскребут из пещер всю урановую смолку. В них накопится столько радиации, что вычищать её нет никакого смысла. Их выключат и забудут про них.

Обогатительная фабрика уже строится. И не на Центральном материке, как намечали когда-то, а на Западном, недалеко от причалов, расположенных в трёх бухточках сразу. Чтоб нигде не задерживались, не простаивали лишних часов «Вихри» — единственное наше транспортное «узкое место», которое никак не удаётся расшить. До создания морских судов мы ещё не доросли. Даже не решили пока, где верфь ставить.

Из-за расположения обогатительной фабрики, да и будущей атомной станции, было много споров. Кончились они неожиданно и грустно: ушёл из Совета Аркадии Резников, второй командир «Риты-1». Он до сих пор убеждён, что вначале мы должны полностью благоустроить Центральный материк, а потом уже соседние.

— Мы увлеклись экспансией! — не раз говорил Резников. — Надо сосредоточиться на своих делах.

Большинство же в Совете считало, что важнее построить силовое полукольцо вокруг дельты Аки, а затем — силовую границу по Западному материку, обезопасить купов и ту-пу, дать им возможность заниматься полеводством и животноводством. Для этого атомная станция нужна именно на Западном материке. А Центральный пока перебьётся дополнительным блоком на тепловой. Новенькая турбина ждёт, блок давно строится, нефти хватает…

— Надо глядеть в будущее! — часто повторял Тушин во время споров. — Придут другие корабли. Пора готовить простор новым людям. Мы не замкнёмся на одном материке.

Впервые между Тушиным и Резниковым возникли разногласия, пролегла трещина. Впервые они спорили на людях. Когда бывал я у мамы, видел, как тяжело переживал это Михаил. Мне было жалко его — тоже впервые за всю жизнь. Но уступить он никак не мог: решалась судьба планеты. Ведь на своём материке мы, по сути, заморозили отношения с гезами и ра. Хоть и не по своей воле… С тех пор, как погиб Марат, никакого движения! Подкармливаем их — и всё. Стрелы за это в нас не летят, женщин не убивают, мужчины не уходят «в боги». Да и кто пойдёт теперь в племя ра?.. Перспектива отношений с ним — очень туманная. Особенно в сроках.

А вот на Западном материке перспективы ясны, возможности — многочисленны. Нелепо их упускать…

Не знаю уж, как спорили первые командиры вдвоём. Они издавна решали многое вдвоём, дома, на своих кухнях. Но в конце концов Резников из Совета ушёл — чтобы не мешать делать так, как считает большинство. И сохранил всеобщее уважение к себе. А в Совет вместо него «старички» выбрали Иржи Славека.

…Пока мы нацеливали голографические узлы на ближнюю поляну, бегущее племя просочилось между холмами и двинулось точнёхонько на север. Если не отклонить его, неминуемо упёрлось бы в спину пещерного посёлка ту-пу. Какой компас их ведёт? Ради чего выбирают они северный путь? Узнаем ли мы это когда-нибудь?

Уже привычно встретили беглецов на ближней полянке огонь, дым, грохот, вой вертолётных сирен и дрыгающие, машущие руками красные фигуры. Наверняка с Билла Фоссета и Жюля Фуке в глубине звездолётов пот градом катился.

И так же привычно, с покорной усталостью, племя беглецов свернуло налево. Но мы знали, что оно опишет плавную дугу, и эта дуга снова упрямо выведет на север. Из таких дуг, собственно, и состоял весь путь племени, пока мы сопровождали его.

Значит, надо подготовить ещё хотя бы одну преграду. Чтобы следующая дуга вывела беглецов на стык сгоревшего и уцелевшего лесов по ту сторону Аки. Там они или сразу сядут на реку или потекут вдоль неё вверх. И попадут вскоре в предназначенную им «угловую лузу». Дальше на запад начнётся безводное плоскогорье, а на север — ещё не сгоревшие леса каннибалов. Назад, на юг, беглецы не повернут — это проверено. Ни разу не сворачивали назад! Для жизни племени нужна вода. Кроме Аки, достаточной воды поблизости нет, значит, на Аке и успокоятся.

В общем, после следующей преграды и следующего покорного поворота племени налево незачем больше его мучить. Бруно и Ната можно будет отпустить домой. Соскучились, небось, по жёнам… И ни к чему ждать темноты и ночного привала беглецов. Никуда теперь они не денутся!

Когда второй за сегодняшний день поворот свершился, я сказал в микрофон:

— Дело сделано, ребята! Пошли по домам!

— А вдруг они ещё что-нибудь выкинут? — усомнился Нат.

— Утром слетаю, проверю, — пообещал я. — Простора для фокусов у них не осталось. С мелкими подвижками справлюсь сам. Всё главное — в порядке. Низкий поклон вам от спасённых племён!

Бруно звонко расхохотался.

— Я же говорил, — произнёс он сквозь смех, — что ты у нас единственный пока представитель дикарей.

Мы тоже сделали плавную дугу и пошли на восток.

А несчастное обезумевшее племя, имени которого мы так и не узнали, послушно текло по лесам на северо-запад.

7. Наше профессиональное чтение

Лу-у увлечённо читала по складам очередную птицеводческую инструкцию, полученную недавно из Города. Сидела она в шезлонге, на терраске птичника, в обществе дремлющего Полкана. Именно тут оборудовал я ей рабочий кабинет.

Это было её любимое чтение — о курах и цыплятах, о домашних птицах и вообще о птицах. Как они живут, что чувствуют, чем болеют, как их лечить и как лучше за ними ухаживать.

Специально для Лу-у литературу понемногу выуживали в городской библиотеке из микрофиш, увеличивали шрифт и печатали на принтере. С каждой оказией Лу-у получала какой-нибудь новый текст. А я переводил арабские цифры на римские, которые Лу-у понимала лучше. Арабские же оставались для неё не обозначением количества, а знаками лиц, которых можно вызвать нажатием кнопки на радиофоне.

Увидав меня, Лу-у встала, обняла и поцеловала три раза, по-православному, как положено на людях. Потому что мы были на виду… Вдвоём, ночью, в нашей палатке, она целовалась уже более увлечённо, ничего не считая. Разобрала вкус этого занятия… Но первая по-прежнему не начинала.

— Ну, как? — спросила Лу-у. — Загнал это племя в лузу?

— Откуда ты взяла «лузу»? — удивился я.

— Аня сказала, — простодушно ответила Лу-у. — Вызвала меня, спросила, не скучаю ли я без тебя. Пообещала, что ты загонишь племя в лузу и сразу вернёшься. Может, я не так поняла? Может — в лужу?

«Лужу» моя жёнушка знала. А «лузу» никогда не видела. И объяснять ей, что такое «луза» и «бильярд» было так же бессмысленно, как растолковывать суть карточных игр или сражений в домино. Она никогда не понимала в земных рассказах, что такое карточная игра и карточный долг. Оба эти понятия казались ей бессмысленными.

В этом отношении она как бы сразу перешагнула из каменного века в сегодняшний день. Точнее — в день Земли на время нашего отлёта. Ибо давным-давно Земля распростилась и с картами и с домино, признав их абсолютно пустой тратой времени. Бильярд, правда, сохранился — как сугубо детская игра. Малолетки нашего Города в бильярд ещё играют. А карт и домино совсем не знают. Ни один звездолёт не захватил их с собою.

— Вик здоров? — спросил я.

— Вон, возле Ка-а сидит. Видишь?

Сын сидел на ворохе шкур возле своей бабки и внимательно разглядывал пластмассового зайца. Почему-то заяц был зелёный. Штамповали их рабочие из племени ра. Небольшая группа их занималась в Заводском районе игрушками для малышей.

Родителей своих Лу-у обычно называла по имени. Так принято у купов. Однако мою маму она называла «мамой», а не Лидой. Видимо, копировала моё обращение.

— Ужинать хочешь? — спросила Лу-у. — Есть свеженькие-свеженькие яйца.

Сырые яйца, набитые с хлебом в стакан и круто посоленные, с детства моей были любимой едой. Наравне с макаронами по-флотски. Пока не развернулась птицеферма, удовольствия этого я был полностью лишён. Зато теперь!..

Сама же Лу-у предпочитала яйца варёные и кипятила их в половнике, опущенном в самовар.

Я сбегал в палатку за баночкой со свежим хлебом. Лу-у принесла чистенькие яйца и нормальный стеклянный стакан, и тут же, на терраске, я быстренько поужинал.

Сумерки только начинали сгущаться. Бруно и Нат шли сейчас над морем, и темнота двигалась им навстречу. А Город уже зажёг огни, и на прогулочном одиннадцатом этаже наверняка началось обычное вечернее оживление. Дети первых астронавтов в это время тусуются в танцзале. И среди них Андрюша Челидзе, сын Вано. Когда видел я Андрюшу в последний раз, он был почти с меня ростом и говорил свеженьким баском.

А Мария Челидзе всё ещё одна… Негде ей взять мужа. Мы можем найти себе дикарок в племенах, а она дикаря искать не хочет. Хотя мужчин-ра в Городе немало. И среди них — Чак, убийца Бируты. Именно он недавно проторил какой-то тайный путь в селение гезов и привёл себе оттуда молоденькую жену. За ним по этой же тропе прошли ещё двое — и с тем же успехом. А в своё селение им даже заглянуть нельзя — убьют. Поскольку живут у врагов. Нравы племени, увы, не меняются…

Честно говоря, раньше я допускал, что у Марии Челидзе может что-то получиться с Женькой. Несмотря на большую разницу в возрасте. Она ведь красавица! Правда, мне кажется — холодная. Но, в конце концов, любая женщина холодна, пока её не разогреют… Однако, похоже, Женькин норов и на дух ей не нужен. Это я почувствовал перед уходом «в боги», когда на Совете она пытливо расспрашивала меня об отношениях с моим «другом детства».

Теперь же и Мария Женьке не нужна. Тили, похоже, вполне его устраивает. Она умна, изящна, энергична, и пожизненная слава первой местной художницы ей гарантирована.

Кстати, читает она, как и Лу-у, только профессиональную литературу: историю и технику живописи. И немного — историю скульптуры. Из уважения к своему учителю Али… Остальная литература кажется ей бесполезной. По крайней мере, так она говорила Анюте.

Впрочем, иногда Тили листает ещё и адаптированный Коран, который стоит на полочке в мастерской Али. На этой же полочке — картонка с выписанным изречением: «Язык и руки твои не должны никому приносить зло. Коран».

— Кто такой Коран? — как-то поинтересовалась Тили.

— Не «кто», а «что», — объяснил Али. — Мудрая книга. Вот она.

И раскрыл сокращённый, изящно изданный Коран, в котором не было многочисленных «статей» о дележе наследства и наказаниях плетьми для неверных жён и наложниц.

С тех пор и Тили нередко раскрывает его, когда приходит в мастерскую. Хотя и жалуется, что в мудрой книге очень много непонятного.

Но ведь и в других книгах для неё — так же…

Как и для Лу-у.

Пытался я заинтересовать Лу-у рассказами русских и французских классиков, читал вслух, переводил и терпеливо объяснял самое непонятное. Но она напрочь не воспринимала обстоятельства жизни героев, мотивы их поведения и неизменную борьбу с материальными лишениями.

— Всё можно сделать проще, — обычно говорила Лу-у. — Зачем они так мучаются?

И предлагала свой вариант — прямолинейный, простодушный и полностью бескорыстный.

Корыстные мотивы поведения были недоступны её пониманию. Как и роль денег в прежние века. Самый чистый земной реализм наверняка казался ей сплошной фантастикой.

Если бы, конечно, она знала эти термины…

Зато поэзию Лу-у слушала с явным удовольствием. Её завораживало ритмическое рифмованное слово, сама музыка стиха.

Однако смысла она обычно не улавливала. Метафоры, сравнения, иносказания были ей недоступны — как тонкости песни на чужом языке. И, когда я кончал читать стихотворение, Лу-у вздыхала и виновато спрашивала:

— Про что тут?

И приходилось популярно объяснять ей, «про что».

А в инструкциях по курам ничего объяснять не требовалось, кроме редких специфических терминов. Она ещё и сама многое объясняла — своим помощницам Нюлю и Ре-е, своему братишке Гару, который быстро тянулся вверх и скоро мог догнать по росту сестру.

Впрочем, не только по росту… Он настойчиво перенимал у Лу-у «глобу», выпытывал любые подробности о Городе и ферме, въедался в букварь и даже пробовал перечитывать за Лу-у птицеводческие тексты. А вслед за мною — увлечённо топил печи и перерабатывал птичий помет в ценное удобрение для соседнего материка. За что Гару была обещана стажировка на той самой заморской птицеферме, где прежде училась и сама Лу-у — как только Гар достаточно подрастёт.

Собственно, я мог бы отвезти его на ферму хоть сейчас. Учиться, по-моему, никогда не рано. Как и никогда не поздно. Но Тор считал, что его сын ещё молод для дальних странствий, потому как физически не может постоять за себя.

А спорить с Тором в племени не принято. И я не спорил.

Потихоньку я готовил Гара к будущему путешествию — и уроками «глобы», и рассказами о том, что ему предстоит увидеть и у кого предстоит учиться, и показом того, как предстоит одеваться, и соображениями о том, как будут жить купы, когда переберутся в дельту Аки, заведут огороды и молочный скот, добавят к птицеферме инкубатор, поплывут по реке на моторках и начнут выходить в море за рыбой при спокойной погоде.

Пока что единственным ощутимым свидетельством этого будущего были для Гара шорты и брюки со множеством удобных карманов, рубашка и ботинки. Всю эту амуницию, специально для него привезённую, он охотно осваивал в моей палатке, но на люди не выходил. Хотя Лу-у спокойно надевала дорожный костюм с ботинками каждый раз, когда предстояла «вылазка» за пределы племени. К этому купы привыкли, внимания не обращали.

А над Гаром наверняка начали бы смеяться. Особенно сверстники.

Впрочем, сверстники его, разинув рты, слушали в пересказах Гара то, что узнавал он от меня и от Лу-у. Потом пересказы гуляли возле костров, проникали в хижины, обрастали, как водится, небылицами. Но однажды Гар сказал главное:

— Если я вернусь с фермы живым, все мальчишки попросятся туда.

— Всех сразу не повезу, — предупредил я. — Только по одному. Пусть сами решают — кто сначала, кто потом.

…Сегодня предстоял спокойный вечер. Куры были накормлены, яйца собраны, помёт сожжён, радиофон молчал. И дотемна можно посидеть на терраске за проектором, почитать в микрофишах последнее — более чем столетней давности! — исследование про тайны кровавых жрецов, которые тиранили древние американские народы — майя, тольтеков и ацтеков.

Правили там, на древнем Юкатане, оказывается, не цари, а именно жрецы. По их инициативе приносились в жертву богам тысячи рабов, пленников и своих соплеменников.

Однако меня, теперь уже колдуна купов, интересовал, понятно, не этот кровавый опыт. Было у тех жрецов и кое-что кроме него.

Работа моя была с массовым сознанием. А оно по своей природе не приспособлено к восприятию полутонов и нюансов. Ему доступны лишь цели и лозунги, простые, как мычание. И, по возможности, практически применимые.

Так это даже у цивилизованных народов! Что же говорить о дикарях?

Жрецы далёкого земного прошлого чувствовали это нутром. Хотя, может, и не могли чётко сформулировать. А кто не чувствовал — погибал без следа.

Следы оставались от удачливых. У них я и искал что-то для себя.

— Иногда, — рассуждали жрецы тольтеков, — боги прячут от людей днём солнце, а ночью — Луну. Как предсказать это? И как использовать?

Жрецы древнего Юкатана предсказывали затмения по точнейшему для своей эпохи земному календарю. Сами трудились, создавали его, хотя позже и приписывали историки этот феноменальный календарь кому угодно — от жрецов Атлантиды до космонавтов с Венеры.

Владея таким календарём — а он был секретным! — можно воздействовать на сознание многих тысяч людей. Достаточно лишь пригрозить им лишением солнца или Луны — за неповиновение. И, главное, вовремя — перед затмением!

Правда, здесь, на Рите, нет Луны и нет затмений. А сроки разливов племена и сами знают. И календарь им не нужен, ибо нет земледелия. Календарь ведь прежде всего необходим пахарю…

Но ведь всё это — впереди! И не так уж далеко. Агрономы на ферме уже сейчас прикидывают для Западного материка лучшие сроки посева кукурузы и других культур. Однако доводить эти сроки до купов придётся мне. Как и древним жрецам Юкатана… И первый совет у них я уже выудил задолго до рекомендаций наших агрономов: «Посевы маиса никогда не погибали, если зёрна высаживались в землю с первыми дождями».

Это жрецы писали на внутренних стенах храмов.

Значит, и мне придётся начинать первый сев кукурузы в самом начале разлива. Спасибо жрецам!

Кроме проблем земледелия, есть ещё проблемы медицинские и психологические: лечить и создавать цель жизни.

Лечить, к счастью, я учился не у жрецов. Были курсы первой помощи и в школе, и в «Малахите». Было медицинское воспитание дома — между делом, короткими советами, практической помощью мне самому. У хорошего хирурга многому можно научиться и дома, если хирург — мама…

А теперь уже и Лу-у помогала мне лечить купов. Вслед за Даей она освоила перевязки пластырем, остановку крови жгутом, применение желудочных, жаропонижающих и обезболивающих таблеток. Благо все они были в облатках разного цвета. Лу-у в надписях не разбиралась, а цветовые различия запоминала мгновенно. Даю обучил этому Марат. Лу-у учили этому понемногу и Дая, и мама, и я.

Цель жизни для купов определялась примитивно: уйти подальше от людоедов, от постоянной опасности для жён и детей. Возможность выращивать какие-то растения или выйти в море за рыбой была для племени иллюзорной — как сказка. Кроме Сара, Тора и Лу-у, никто моря не видал, и не ждал от него ничего хорошего. Будет — ладно, не будет — перебьёмся…

Но потихоньку, в редких беседах со всем племенем, я расширял знания людей о хлебе, кукурузе и овощах, о море, его богатствах и возможностях. А также о перспективе свободного и быстрого передвижения по собственной их Аке в самоходных лодках. Эта идея купов увлекала: быстро съездить к айкупам!..

Впрочем, хлеб и варёная кукуруза купам тоже нравились — не в разговорах, а в прямых дегустациях. К сожалению, случались они редко. Привезти на всех хлеба и кукурузы было сложно. Особенно если учесть, что кукуруза на Центральном материке выращивалась только в теплицах. В грунт её собирались высаживать в будущем — на тёплом полуострове Бируты.

Древние жрецы Юкатана особых перспектив своим подданным не раскрывали. Просвещение и прогресс не были их целью. И всё же их опыт влияния на людей был мне необходим. Просто другого под рукою не имелось. Соответственно и выбирал чтение. И оно уже вытеснило у меня ту литературу о первобытных племенах, которую заложила в мой вертолёт ещё Розита, отправляя меня «в боги». О первобытных племенах теперь я знал не меньше, чем авторы многих земных книг.

Мне бы побольше узнать о «работе» жрецов!

Что если Лу-у и Тили стихийно выбирали своё чтение так же, как я?

8. Что важнее всего на свете

Утром я загрузил в вертолёт всё, что могло понадобиться для первого делового разговора в племени беглецов: вёдра и стаканчики, каёлку и сапёрную лопатку, пилу-ножовку и геологический молоток, банки тушёнки и связку ложек, бутылочки с тайпой и мыслеприёмники. По карманам рассовал зажигалки, перочинные ножи и мотки пластыря. Уложил в вертолёт и ранец. Мало ли что случится?

— Возьми меня с собой, — попросила Лу-у.

— Не стоит, — возразил я. — Может, придётся выйти из машины. Я буду за тебя бояться и охранять вертолёт. А надо думать об этом племени.

Она опустила голову. Как обычно — смирилась. Хотя не раз говорила мне, что с карларом и слипом ей ничего не страшно.

Но я отлично помнил гибель Бируты. У неё тоже висели на поясе и карлар, и слип, и даже пистолет. Ей тоже не было страшно…

Пошёл я на запад низко и небыстро. Вода начала спадать, На месте слияния Большой и Малой Аки озеро заметно уменьшилось, оставляя после себя широкое заиленное и замусоренное кольцо. Скоро буйная высокая трава всё скроет. Вдоль низкого северного берега Аки тянулась извилистая полоса обожжённых сучьев и древесных стволов, вымытых водою кустов и увядшей травы. Горелую древесину могло принести сюда только из горевшего перед разливом леса. Тёмная, местами сплошь чёрная, полоса отчётливо обозначала самый высокий уровень воды. Сегодня он находился довольно далеко от реки.

Думалось о том, что на обратном пути хорошо бы завернуть в холмы, копнуть хоть слегка малахит и боксит, набрать по ведёрку «красок» для наших геологов и для колдуна Риха. Обещал ведь ему… Как без обещанного появляться теперь в племени ту-пу?

Над пещерным посёлком этого племени прошёл я совсем низко и отчётливо увидел Даю на верхнем балкончике в южной половине пещер. Возле Даи суетилась крошечная девочка, и обе они помахали вертолёту руками. Кто ещё мог бы сделать это, кроме моей сестрёнки?

Судя по всему, племя беглецов остановилось там, где и вышло вчера к реке. Не двинулось ни на запад, ни на восток. Не попыталось форсировать реку. Остановилось и замерло, глядя на страшный чёрный горелый лес справа — по ту сторону Аки. Левее уходил к северу лес зелёный — дожди спасли его от пожара. Однако и по нему протянулся на северо-запад длинный чёрный язык, вдали от реки. Беглецы не могли увидеть его с противоположного берега. А я с высоты видел отлично.

Устали, наверное, бежать. И уже смысла не видели. Разлившаяся широкая река не сулила лёгкой переправы. Да и не манила ничем. С противоположного берега наверняка тянуло ощутимым холодком. Вместе с запахом гари.

По крайней мере, беглецы уже ставили вдоль берега шалаши. На прежних ночных стоянках этого не наблюдалось. Суетились мужчины, ломая молодые деревья, тащили к берегу тонкие стволы и сучья, женщины хлопотали возле костров.

Тоненькой линией уходила вкось от берега на юго-запад странная лесная просека.

Начиналась она от самой воды срезанными и обожжёнными верхушками деревьев. Подальше деревья были обломаны и обожжены посерёдке. Ещё дальше — только обгорелые пни торчали. Между ними валялись замшелые стволы. Ещё дальше шла гладкая, заросшая травой поляна отчётливой прямоугольной формы. Упиралась она в почти идеально круглый котлован, заполненный водой и окружённый кольцом горелого леса. Как будто взорвалось тут что-то и опалило всё вокруг.

Если бы водилась на планете тяжёлая артиллерия, я мог бы сказать, что лес пропахал громадный снаряд. Но артиллерии на планете не существовало. И, значит, образовать просеку с котлованом под занавес мог только очень крупный метеорит. И сравнительно недавний. Упал он тут несколько лет назад. Травой всё позарастало, а кустарник на полянке ещё не вытянулся, не заматерел. Вполне можно сажать вертолёт прямо на него — не помешает. Собственно, если и сажать, то только здесь. Больше такого простора на южном берегу реки нет.

Ну, предположим, посажу я сейчас машину, пойду к здешним мужикам, скажу: «Здравствуйте, я ваш дядя! Вот, возьмите пилу, чтоб деревья валить. Хотите, научу ею пользоваться?»

Пока буду учить, мне сзади, вполне возможно, проломят голову дубиной. Чтоб не лез под горячую руку к озлобленным людям. Тем более что вертолёт они уже разглядели, узнали — как старого знакомого! — и вот бегом прячутся по кустам. За весь долгий и страшный их путь с юга на северо-запад не видели они от вертолётов ничего хорошего. Только дым, огонь, грохот, вой да ужасные красные фигуры прыгающих злобных богов.

Небось и сейчас беглецы ждут, что их отсюда прогонят.

Наверное, не так к ним надо прийти! Лучше уж на ранце — как человек к людям, как к купам я пришёл… Не знает же племя, что в вертолёте тоже сидит человек. Воспринимает машину как чудовище, как злого летающего дракона, этакого Змея Горыныча. И, может, со временем сложит былины про то, как местный Илья Муромец этого злого Горыныча обманул и победил.

Да и в другое время с ними лучше разговаривать, в спокойное. Когда они сыты, устроены и потому благодушны.

Ладно! Главную информацию я получил, через денёк можно её проверить, а сейчас — к холмам! На геологическую разведку.

…Крошечное голубое озерко посреди холмов гляделось сегодня совсем не так невинно и прелестно, как в первый раз. Берега его были замусорены, на них, словно язвы, чернели кострища, валялись обломанные стволы молодых деревьев, белели обглоданные кости. Один из костров ещё не погас и еле теплился. Возле него мне почудилось какое-то шевеление в кустах. Кто-то там, похоже, затаился. И вряд ли это был зверь. Не стал бы зверь прятаться возле костра.

Ну, что ж… Надену ранец, включу ЭМЗ, медленными шажками подойду к костру. Может, кого и обнаружу? Если и отстал кто, то наверняка больной или раненый. Авось, ни с копьём ни с палицей он на меня не бросится, оружие применять не придётся. А если получится разговор, узнаю хоть что-нибудь о племени.

Посадить вертолёт удалось недалеко от костра. Берег тут вдавался в озерко маленьким гладким мысом, который я видел в прошлые визиты сюда. Но тогда на этом мысу росли молодые деревья и кустарник. Теперь же от деревьев лишь пеньки торчали, кусты были выдраны и сожжены. Остались лишь песок, камни да свежие ямки от выдранного кустарника. На эти ямки и опустилась машина. Посадил я её ветровым стеклом на костёр. Чтобы понаблюдать прямо из пилотского кресла. Дикари обычно любопытны и нетерпеливы. Если они обнаружат мою неподвижность, начнут двигаться сами.

Так оно и вышло. Минут через десять кусты возле костра задвигались, и из них высунулась нечёсаная детская голова. Прямо на меня глядели пронзительные насторожённые глаза. Стекло кабины было слегка тонированное, снаружи сквозь него ничего не увидишь, и ребёнок не мог догадаться, что за ним наблюдают. Поэтому он постепенно осмелел и приподнялся. Под головой обнаружились худенькие тёмные плечи. А рядом вынырнула из кустов ещё одна детская голова. И под нею тоже обнаружились худенькие плечики. Второй ребёнок был явно младше первого.

Оба постояли в кустах молча, неподвижно, и старший ребёнок что-то сказал — раскрыл рот. Тотчас из кустов поднялась девочка-подросток, с полоской шкуры на худеньких бёдрах, с маленькой, едва обозначившейся грудью и копной нечёсаных волос на голове. Было ей, по моим понятиям, лет двенадцать-тринадцать.

Я понимал, что стоит мне задвигаться — и дети исчезнут, нырнут в кусты, убегут под их прикрытием. Надо чем-то их успокоить, привлечь, заворожить. Чем же, кроме музыки?

Ах, Розита, Розита! И тут ты меня выручаешь!.. Ведь в машине твой подарок — те кассеты, из которых давно стёрты тайные призывные любовные твои слова. Второй год таскаю кассеты с собой. А слова — помню. И рад бы забыть, да не могу.

И вот вставлена в маг кассета с шопеновскими вальсами, и включён наружный динамик — тихонько, робко! — и дети слушают, не шелохнутся, и глаза их из насторожённых становятся постепенно задумчивыми, растерянными, удивлёнными.

Оно и понятно: ничего подобного никогда они не слыхали. На их месте и я задумался бы и удивился.

Дети боязливо выходят из кустов, медленно, с опаской, двигаются к вертолёту и впитывают в себя нежные мелодии.

И под них я так же медленно, осторожно открываю дверцу, выглядываю из машины и улыбаюсь детям самой широкой и лучезарной улыбкой, на какую способен.

Они смотрят на меня молча, поначалу испуганно, но я неподвижен, и мальчишка, который выглянул из кустов первым, первым же и улыбается мне.

Я показываю ему издалека, несколько раз, действие зажигалки, и это заставляет его сделать ещё несколько шагов к вертолёту. Со ступенек лесенки я медленно протягиваю зажигалку к его рукам. Он стремительно подскакивает, выхватывает её из моих пальцев и отпрыгивает обратно, к своим сёстрам. Потому что маленький ребёнок, весь голенький, оказывается девочкой. Ей лет семь-восемь. А мальчишке — десять-одиннадцать. Они очень похожи друг на друга, даже издалека видно: одна кровь!

Разумеется, зажигалка в пальцах мальчишки не действует. Я вынимаю из кармана вторую и показываю её действие на расстоянии. Мальчишка внимательно смотрит, приближается, пытается повторить мои движения. Мелькает искра, и уже одно это приводит его в полный восторг. Он даже подпрыгивает от радости.

Кончается наш немой диалог тем, что мальчишка доверчиво стоит рядом со мной, щёлкает зажигалкой, заворожённо смотрит на живой огонёк, задувает его и щёлкает снова. Ребёнок есть ребёнок!

И тогда я медленно надеваю на себя мыслеприёмник, протягиваю второй ему и знаками прощу надеть на голову — так же, как я.

Он берёт мыслеприёмник осторожно, разглядывает, обнюхивает, пытается разогнуть пружинящую дугу, зажав зажигалку в зубах, и в конце концов надевает.

И тут же я прошу его:

— Не снимай эту дугу! Она позволит нам разговаривать, понимать друг друга. Я пойму тебя. Ты поймёшь меня, Я помогу тебе и твоим сёстрам. Я накормлю вас. Я сделаю всё, что вы захотите.

— Чем накормишь? — вдруг спрашивает он, вынув зажигалку изо рта.

— Хочешь мяса?

— Хочу.

— Подожди здесь. Не уходи. Сейчас принесу мясо. Подождёшь?

Он молча кивает. Как на Урале или в Москве. Как в Париже или Токио. Кивает! Первый из коренных жителей этой планеты!

Купы и айкупы выражают согласие, поглаживая по голове себя или собеседника. А чаще всего — просто длительным молчанием. Не возражают! Ту-пу соглашаются, прижимая ладонь к своей груди. У килов знак согласия — похлопать себя по плечу. А знак согласия на любовь — похлопать партнёра по попке. Когда с чем-то соглашается Вук, он поглаживает своё ухо.

А это дитя кивает!!!

Подфартило же мне выйти на такую счастливую случайность!

Я взлетаю в вертолёт, выношу три банки тушёнки, три ложки, три бутылочки тайпы.

Мальчишка ждёт. И даже зажигалкой не щёлкает. Я показываю ему нехитрую практику еды ложкой из консервной банки, и он осваивает её за две минуты, опустив зажигалку на землю и придавив босой ногой. Жуёт, торопится, судорожно глотает, словно боится, что я отниму эту удивительно вкусную пахучую еду.

Когда банка пустеет, я даю ему запить тушёнку тайпой. Прямо из горлышка. Потом спрашиваю:

— Как зовут тебя?

— Тат, — отвечает он.

— А твоих сестёр?

— Тата. — Он показывает на старшую. — Тати. — Показывает на младшую. — А ты кто?

— Меня зовут Сан.

— Ты дашь мяса моим сёстрам?

— Бери.

Я открываю две банки, всовываю в них две ложки и протягиваю ему в двух руках.

Он подхватывает с земли зажигалку, прижимает снизу к одной из банок, берёт обе и убегает к сёстрам.

Собственно, бежать недалеко. Они стоят поблизости. Видимо, шаг за шагом приближались. Любопытство брало верх над страхом.

Тат учит сестёр пользоваться ложкой. Они голодны и не разглядывают ни ложку, ни банку. Стремятся быстрей отправить еду в рот. У малышки, понятно, получается медленнее, чем у старшей.

Пока они едят, Тат возвращается ко мне и деловито протягивает руки за бутылками. Я отвинчиваю колпачки, отдаю бутылки, он относит их сёстрам, оставляет у их ног и снова возвращается ко мне.

— Ты дашь ещё мяса? — спрашивает он.

— Тебе?

— Нет. Тану и Тани.

— Кто это? Где они?

Он показывает на затухающий костёр. Позади него, на фоне кустов, стоят двое взрослых, которые раньше были не видны, а теперь наблюдают за нами. Это мужчина и женщина средних лет. Наверное, родители. У мужчины что-то с ногой. От вертолёта она кажется колодой. Что-то на неё намотано. И много!

— Сейчас принесу мяса для Тана и Тани. Подождёшь, Тат?

Он снова кивает. До чего приятно видеть этот кивок! Если бы только он знал!

Я выношу ещё две банки, две ложки, две бутылки, отвинчиваю колпачки, откидываю крышки, втыкаю ложки в пахучее мясо.

— Донесёшь? — спрашиваю Тата.

Он молча кивает, засовывает тушёнку подмышки, приподнимает бутылки за горлышки и бежит к костру.

Сёстры глядят ему вслед и продолжают жевать. От вертолёта не отходят. Они стоят почти рядом.

Хорошо бы предложить мыслеприёмник старшей, Тате, и поговорить с нею. Но ведь наверняка испугается, отшатнётся, может, убежит.

Лучше не спешить!

Вдалеке, у костра, Тат учит родителей (если это родители) пользоваться ложкой и пить тайпу из горлышка. А я тем временем достаю из вертолёта вёдра и стаканчики. К родителям придётся идти, ногу Тана придётся лечить. Вода понадобится…

Возвращается Тат спокойно, неторопливо, солидно — как человек, выполнивший важную работу.

— У Тана повреждена нога? — спрашиваю я.

Тат кивает.

— Хочешь, я её вылечу?

— А ты умеешь?

— Я колдун. Умею.

Тат вдруг падает передо мною на землю, упирается лбом в кустик травы и кричит:

— Вылечи отца! Вылечи отца!

И сёстры тоже падают на землю и что-то кричат. Но на них нет мыслеприёмников, и я не слышу перевода. Я поднимаю Тата и прошу:

— Веди меня к отцу. Буду его лечить.

Тат бежит впереди, всё время оглядывается: иду ли я за ним? Сёстры торопятся за нами.

— Я привёл колдуна! — кричит Тат издалека. — Он вылечит ногу Тана!

— Дай отцу эту дугу! — прощу я мальчишку. — Пусть наденет. Мне надо его спросить.

Тат выхватывает у меня мыслеприёмник, несётся к отцу и сам надевает на нечёсаную отцовскую шевелюру. Отец не сопротивляется, ему не до того — он ещё не справился с тушёнкой. Ложка верится в неловких толстых и коротких пальцах, выскальзывает, он ловит её и потому ест медленно.

— Тан, размотай ногу, — прошу я. — Кость у тебя цела?

Он удивлённо смотрит на меня, явно пытаясь постичь технику передачи смысла. Похоже, не связывает этот процесс с дугой на голове. Он вроде её и не заметил. Ведь надевал не сам, а сын. Сам-то он увлечён едой…

На вид Тану лет тридцать с гаком. Но ведь они тут стареют рано… Крупный приплюснутый нос, редкая седеющая бородка, смуглая, но не чёрная кожа, пронзительные страдающие серые глаза, У Тата — такие же серые.

Нога Тана обмотана крупными листьями, типа наших лопухов, и обвязала лианами. Но это не лопухи. На Западном материке ничего подобного нашим милым громадным уральским лопухам я не встречал.

Приятно, что семья не бросила Тана в беде, осталась с ним, не ушла с племенем. Невольно вспоминается, что молоденькую Налу, нынешнюю жену Жюля Фуке, вполне благополучное племя леров бросило одну посреди леса точно в такой же ситуации. И сестра ушла с племенем, и родители ушли. И осталась девчонка одна, среди диких зверей, вооружённая всего лишь дубиной и не способная убежать. Запросто могла бы погибнуть, если бы случайно не наткнулся на неё Жюль и не унёс к берегу Восточного материка на своём ранце. А уж оттуда доставили её вертолётом через море, в Нефть.

Давно это было. Ещё до моего появления на этой планете.

Видно, в обезумевшем племени, которое настойчиво загоняли мы в «лузу», несколько другие нравы.

…Неохотно Тан развязывает лианы, снимает с ноги один за другим крупные листья, потемневшие от крови, медленно роняет фразы:

— Мы ломали деревья. Одно распрямилось. Вначале я ещё мог идти. Потом не мог.

На голени громадная вертикальная рваная рана. Рядом с костью. Видимо, ободранный сучок проехался… Если вначале Тан шёл, значит, кость должна быть цела. Со сломанной костью и шага не сделаешь.

Жаль, не прихватил я холодильнички для анализов крови. Очень было бы кстати. Но не пришли в голову такие обстоятельства…

— Принеси воды, — прошу я Тата и протягиваю ему ведёрко.

Тат удивлённо разглядывает его, переворачивает и быстро понимает, что вода в нём должна удержаться. Бежит к воде и зачерпывает вначале вместе с илом. Потом разглядывает, выливает мутную воду обратно в озеро и заходит в него по пояс. Оттуда приносит воду прозрачную и протягивает ведёрко мне.

Я промываю рану из стаканчика, пустив в ход носовой платок. К счастью, рана не успела загноиться. Значит, зарастёт быстро. Хоть и не стремительно — слишком велика. Но, надеюсь, завтра Тан потихоньку заковыляет. А пока он только морщится. Я осторожен и стараюсь не причинить большей боли, чем та, что уже есть. Собственно, если станет больнее, Тан наверняка прогонит меня.

Когда рана промыта, я начинаю накладывать стрептимиоловый пластырь горизонтальными полосами, чтобы стянуть края. Потом бинтую пластырем ногу. Уходит на это почти всё, что было в карманах.

Полоски пластыря отрезаю ножом, и охотничий мой нож, понятно, вызывает самый жгучий интерес у всего семейства, кроме маленькой Тати. Лишь она остаётся безразличной к этой вещи. У остальных, как говорится, глаза горят.

Наверное, сейчас ко времени одарить Тана и его сынишку двумя перочинными ножами. Но что-то пока удерживает, даже и не знаю, что.

— Как называется твоё племя? — спрашиваю я Тана вроде бы между делом.

— Ори, — отвечает он. — А кто ты?

— Тат сказал тебе: колдун.

— Чей колдун?

— Этих мест. — Я обвожу руками вокруг. — Моё имя Сан. Все здешние племена меня знают.

— Мы не видели на своём пути ни одного племени, — задумчиво, с каким-то почти философским выражением лица замечает Тан.

— Потому что я отводил вас от них, — объясняю я. — Иначе они перебили бы вас всех. Вы обошли четыре племени. И все вы остались живы. Никто из твоего племени не убит. А могли быть убиты все. Почему вы упрямо сворачивали к холоду?

— Искали своих братьев. Они ушли к холоду раньше нас. Давно. Охотники говорили, что к холоду землю не трясёт.

— А у вас трясёт?

— Да. От этого ушли наши братья. А теперь ушли мы. Ушли все, кто был по эту сторону пропасти. Кто был по ту сторону, остался. Пропасть не перейдёшь.

Я вспоминаю снимок со спутника на своём экране. Часть шалашей осталась на южном краю пропасти. Значит, преодолеть её люди не смогли.

— Кто ваш вождь? — интересуюсь я.

— Он упал в пропасть.

— Кто ваш колдун?

— Он тоже упал в пропасть, — как-то обречённо произносит Тан.

Что ж, всё логично. Их шалаши, видимо, были в центре селения. Почти по центру и прошёл разлом. Хижина Тора — тоже в центре селения купов. Это только Фор, как новый вождь ту-пу, живёт пока «на окраине». А прежний — Уйду — жил в самом центре. Колдун Рих и сейчас там.

— Хочешь догнать своё племя? — спрашиваю я.

— Это невозможно, — отвечает Тан. — Нам придётся жить здесь.

— Я знаю, где сейчас твоё племя. Могу перенести туда вас всех.

— Это невозможно, — повторяет Тан.

— Может, ты видел, что моя хижина летает по небу?

— Видел.

— Вы войдёте в мою хижину и выйдете из неё в своём племени.

— Это невозможно, — настаивает Тан. — Даже колдун этого не может.

— А боги?

— Боги могут всё.

— Я попрошу за тебя богов. Они слышат мои просьбы.

В глазах Тана застывшее страдание сменяется ненадолго ироническим огоньком. Значит, боль начинает отпускать его. Иначе было бы не до иронии.

— Проси, — соглашается Тан.

Никогда ещё не просил я ни о чём богов. Но как-то надо. Раз уж колдун… И чтоб ему стало понятно.

Воздев руки к небу, по которому медленно, тяжело плывут на северо-запад последние, уже не дождевые тучки разлива, я начинаю кружиться в ритме бессмертного вальса и аккомпанирую себе любимой песенкой нашего «Малахита»:

Я пройду

Через тысячи бед,

Я вернусь

Через тысячу лет.

Я не брал

Ожиданья обет.

Я вернусь, —

А тебя уже нет,

Я вернусь

Через тысячу лет.

Так хоть в чём-то

Оставь мне

Свой след!

Останавливаюсь, вижу застывшие, вытянувшиеся лица зрителей и слушателей и нахально пользуюсь их временной потрясенностью:

— Боги согласны! Идёмте в мою хижину! Быстрей! Быстрей! Пока боги не передумали! Быстрей!

Я ору изо всех сил, сколько голоса хватает. И крик действует: Тан пытается подняться. Я помогаю ему, закинув его руку на свою шею.

— Копьё! — кричит Тан почти в моё ухо. — Стрелы!

— Быстрей! — кричу я в ответ.

Жена Тана торопливо подхватывает лежащие возле костра копьё и стрелы. Тат подхватывает лук и сумку из шкур.

— Быстрей! — тороплю я. — Быстрей! Пока боги не передумали!

Подросток Тата и малышка Тати лихорадочно собирают в ведро пустые консервные банки и бутылочки от тайпы. Для них же это великая ценность!

— Быстрей! — тороплю я. — А то боги передумают, и мы не найдём ваше племя!

И упорно тащу Тана к вертолёту. Он прыгает на одной ноге и боится наступить на другую.

Тат несётся впереди всех и застывает у лесенки машины.

— Лезь вверх! — кричу я ему вдогонку. — Быстрей!

Тат влетает в распахнутую дверку вертолёта и сразу выглядывает оттуда. Вслед за ним карабкаются Тата и Тати.

А мать их явно медлит. Она не хочет подниматься неведомо куда раньше мужа.

— Попроси жену подталкивать тебя сзади, — говорю я Тану. — А я потащу спереди.

Он выкрикивает несколько слов жене, и мы выстраиваемся по лесенке в цепочку: я вверху, он в середине, Тани — за ним. Копьё и стрелы мешает ей, и я снова прощу Тана:

— Прикажи жене отдать копьё и стрелы Тату! Быстрей! Быстрей!

Он опять выкрикивает несколько слов, и Тани послушно протягивает вверх копьё и пучок стрел. Тат хватает их и исчезает в машине.

Теперь, наконец, руки Тани свободны, и она упирает их в зад мужа, подталкивая его по лесенке. А я тащу его сверху за плечи.

— Быстрей! — тороплю я. — Пока боги не передумали!

Главное — не дать им опомниться и испугаться, не позволить задуматься.

В вертолёте я усаживаю четырёх пассажиров на боковые сиденья, а Тату командую:

— Садись сюда! Быстро!

И показываю на пол, по которому протянулось копьё.

Пока пассажиры не опомнились, я накидываю каждому через плечо страховочные ремни. Исключая, понятно, Тата…

— Не двигайтесь! — прощу я мужчин, поскольку женщины все равно ничего не понимают. Мыслеприёмников на них нет. — Сейчас боги поднимут нас в небо.

И включаю мотор.

Через три минуты озеро среди холмов оказывается у нас под ногами, и плавно уходит влево. В зеркале над штурвалом я вижу потрясённые серые глаза пассажиров. Чтобы хоть как-то успокоить их, нажимаю на маге клавишу обратной перемотки, а затем снова включаю успокаивающие шопеновские вальсы. И уже через несколько минут вижу в зеркале оттаивающие глаза первых людей племени ори, которых судьба подняла в небо. А они видят, что висят над землёй, что плывут под ногами леса, и это не мешает оставаться живыми.

Вертолёт идёт низко и небыстро. Машина почти перегружена: трое взрослых и трое детей. Хорошо, что ни одного контейнера не оказалось в салоне. А то пришлось бы оставлять его на озере.

Сажаю я вертолёт на просеку, прорубленную метеоритом. Люди внизу, под ногами, в ужасе разбегаются по кустам. Однако Тан успевает узнать своих.

— Ори! — кричит он. — Это ори!

В голосе его радость.

Когда останавливается винт, я выключаю музыку, поворачиваюсь на пилотском кресле к пассажирам, отстёгиваю ремни и прощу:

— Сидите! Пока сидите! Ещё немножко!

И ладонями показываю: сидите!

Они послушно сидят. Только Тат нетерпеливо ёрзает.

Из кармана я вынимаю перочинный нож с колечком и шнурком, раскрываю его и закрываю дважды и вешаю на шею Тату. Потом повторяю то же самое и вешаю нож на шею Тану, затем обещаю:

— Когда выйдете из моей хижины, я дам вам орудия, чтобы валить деревья и копать землю. Они прочнее камня. Вы сможете делать это лучше, быстрее всех в племени. Только не убегайте! Убежите — ничего не получите.

— Ты останешься с нами? — спрашивает Тат.

— Нет. Улечу. Так же — по небу. Жить вы будете без меня. Но я буду навещать вас. Буду помогать вам.

Я распахиваю дверцу, и Тат вылетает из неё первый. Просто спрыгивает на траву. За ним так же прыгает Тата. А я передаю им копьё, стрелы, сумку, ведро с банками… Тати спускается по лесенке как маленькая обезьянка. За нею спускается Тани и снизу помогает мне снять с машины Тана. Он плюхается на траву, вытягивает больную ногу и тяжело дышит.

Теперь можно сбросить под лесенку пилу, каёлку, молоток, лопатку, стопку вёдер. И вслед спуститься самому.

— Смотри, Тан! — прошу я. — Смотри, Тат!

Я втыкаю лопату в землю, надавливаю пяткой, выбрасываю вверх ком земли. Потом показываю работу каёлкой, разбиваю молотком первый попавшийся камень, спиливаю ножовкой тонкое деревце.

— Иди сюда, Тат! — прошу я.

Он подходит, и я показываю на другом деревце, как делать надрезы, чтобы дерево не упало на тебя самого.

Конечно, хорошо бы показать это не ребёнку и не в таком бешеном темпе. Но Тан сидит, и ему больно, женщинам показывать бесполезно, а остальные ори прячутся по кустам. Хорошо хоть не стреляют. Семья Тана надёжно защищает меня от стрел. Любые дикари понимают, что, если я привёз к ним отставшую семью, значит, не опасен и не желаю им зла.

— Попробуй, Тат! — предлагаю я и протягиваю ему ножовку. — Давай свалим это деревце!

Он неловко пытается пилить, ножовка ёрзает в пальцах, и я покрываю его кулачок своей ладонью. Мы вместе спиливаем одно деревце, затем он сам спиливает следующее. И в восторге прыгает возле пенька и вопит что-то нечленораздельное.

Что ж… Остаётся раздать им ещё по банке тушёнки, по бутылке тайпы и оставить на попечение родного племени. Теперь, надеюсь, они не пропадут. В местных племенах не принято отнимать чужую собственность, и со своими инструментами семья Тана наверняка получит и готовый шалаш и добрый кусок мяса.

— Сохраните эти дуги, — прошу я мужчин и показываю на свой мыслеприёмник. — Когда приду к вам, мы сможем снова говорить. Отдайте дуги Тани. Женщины сохраняют вещи лучше нас.

Так я и покидаю их — с открытыми консервными банками, из коих торчат ложки, с открытой бутылкой у каждого члена семьи. Машина «свечкой» уходит над просекой вверх, они остаются внизу, окружённые спрятавшимися по кустам соплеменниками, и, наверное, уже сегодня в ночной мгле всё случившееся станет казаться им сплошной сказкой — стремительной и невероятной.

Лишь зримые и осязаемые следы этой сказки останутся и будут помогать жить.

А мне возвращаться к копушкам в холмах уже поздно. До темноты ничего не успеть. Снова геология отодвигается. И никуда не денешься: человеческие судьбы важнее.

Они вообще важнее всего на свете. И если кто-то не понимает этого, значит, он не человек.

Даже если случайно, по какой-то нелепой ошибке природы, оказался в человеческом облике…

9. Мы в ответе за тех, кого приручили

Вечером я успеваю доложить о случившемся сегодня Омару Кемалю и передать запрос для астрономов — о давнем метеорите на Западном материке — и для геофизиков — о землетрясении на юге материка три разлива назад.

Думал ли я в ту пору, отвозя на Центральный материк первые анализы крови из местных племён, что буду потом вспоминать короткие дни разлива, прошедшие в Нефти с Розитой, как совершенно неповторимые, как самые сладкие в жизни?

В общем-то, жизнь наша тут сплошь детерминирована. Если пользоваться классической формулой Гегеля: «Свобода — это осознанная необходимость», — то мы абсолютно свободны. Железную необходимость своих действий мы понимаем отчётливо. Вырваться из её неумолимых тисков просто некуда. И поэтому можно двигаться быстро. На нашей шее не виснет армада недоумков, которые обычно шарахаются то вправо, то влево, то вбок, то назад. Нет надобности преодолевать их муторное сопротивление и терять время на разжёвывание очевидных истин. Это, можно сказать, удача! Но и на спокойные размышления для себя самого о том, «почему?» и «ради чего?», «кто виноват?» и «что делать?» — времени тоже не остаётся. Может, оно и к лучшему? А то Бог знает, до чего додумались бы…

Не зря тут нет философов. Не пришло ещё их время на этой планете.

Но всё же мелькают и в этой сплошной беспросветной детерминированности редкие и блистательные счастливые случайности, которые не предусмотрены общим движением вперёд.

Несмотря на свою краткость, они способны украсить целую жизнь. И когда понимаешь, что не на всякую жизнь такое выпадает, становится легче. Не совсем уж ты, вроде, обездоленный… Не хуже других. На Земле ведь, по сути, то же самое! Не на всякую жизнь и там выпадает даже краткий миг безумной яркой любви. Кому-то она может не достаться совсем. Ни разу! А на целую жизнь не достаётся вообще никому.

Женщины понимают это раньше и лучше нас. Недаром именно молодая женщина по имени Лиля выплеснула в середине двадцатого века отчаянные и бессмертные поэтические строчки:

Любви на свете очень мало.

На всех не хватит никогда!

Нам с Розитой повезло. Хоть малый кусочек полного счастья обломился. Чем дальше и безвозвратнее уходит то время, тем лучше мы понимаем это. Оба! Может, на беду?

…Уже в темноте, с налобным фонарём, сидел я в палатке над картой северо-восточной части Западного материка, отбивался от комаров, отмечал дугообразными набросками путь бежавшего от землетрясения племени ори и думал о неисповедимости путей разных племён и народов — что здесь, на планете Рита, что на родной Земле…

Пробиралось когда-то, в мифические дописьменные времена, крупное племя обычным для Земли путём — из Индии в Европу. Тысячелетия назад! Видимо, уже тогда тесновато было в Индии, и многие племена вытеснялись оттуда на север. Вышло племя просторными цветущими степями к устью Дона, упёрлось в восточный угол мелкого Азовского моря, которое сочло озером, и заспорили вожди: как обходить это озеро? По левому берегу или по правому? По южному или по северному? По южному — может не хватить воды. По северному — может быть чересчур прохладно. А люди одеты легко, идут из жарких мест…

Спорили вожди долго, договориться не смогли. Решили просто: ты со своими семьями обходи по южному, а я со своими — по северному. Потом встретимся и обменяемся впечатлениями.

Часть племени пошла налево — на Кавказ. Часть направо — по нынешнему Донбассу. Разошлись — и больше никогда не встретились.

Те, что пробирались через Кавказ, упёрлись в дальних горах в окрестности древнего государства Урарту и окружавшие его подвластные соседние народы. Пробиваться через них означало погубить почти всех людей. Но ради чего? Впереди были плотно занятые местными народами земли, а позади — плодородные цветущие и пустые горные долины. Племя задержалось в них, прижилось, размножилось — и стало грузинским народом, впоследствии, вместе с армянами, принявшим от соседней Византии православие.

Те, что двинулись направо, миновали причерноморские степи, просочились через всю Европу, не очень населённую в ту пору, и на юге нынешней Франции и севере нынешней Испании упёрлись в Атлантический океан, окружили юго-восточный угол Бискайского залива. Дальше идти было некуда. Севернее жили франки. Южнее — племена лузитан, вестготов, свевов.

Пришельцы обжились в свободных горных долинах, размножились и впоследствии приняли от своих соседей католичество. На их землях образовались испанская Баскония и французская Гасконь, населённые одним народом. В Испании его назвали баски, во Франции — гасконцы.

Со временем Баскония была включена в испанское королевство, а Гасконь — во французское. Но язык сохранился общий! И потому гасконское происхождение мушкетёра д'Артаньяна узнавалось в Париже не только по темпераменту, но и по акценту.

Дописьменная история древнего племени забылась.

И лишь в начале двадцатого века специалисты сравнительного языкознания случайно обнаружили удивительное родство грузинского и баскского языков. Они резко выделились среди всех языков Европы и составили особую — иберийскую — языковую группу. Ибо древнее название басков — иберы. А древнее название Грузии — Иберия.

Лишь после падения фашистской диктатуры в Испании, к концу двадцатого века, давнее открытие языковедов добралось до сознания самих народов басков и грузин. И зачастили делегации из Грузии в Страну басков, из Басконии — в Грузию.

Встречи были яркими, объяснялись люди почти без переводчиков — достаточно говорить помедленнее, — но совсем не понимали письменные тексты друг друга. Грузины хоть со школы знали «латиницу», а баски совсем не понимали грузинскую вязь. Но сходство фамилий!.. Одни вспоминали имя разведчика Мелитона Кантария, который поставил Знамя Победы над поверженным германским рейхстагом. Другие называли имя бесстрашного Хозе Кантаури, который не жалел ни своей жизни, ни — к сожалению! — и чужих ради объединения всех басков Гаскони и Басконии в одном независимом государстве.

Расставания басков и грузин были грустными. Судьбы народов сложились бесповоротно. Религии, обычаи, письменность и проблемы у них были разные, и помочь друг другу они не могли. И никогда уже не могли соединиться. Ибо не было на Земле для этого некогда единого народа общего свободного места. Лишь печальная память осталась там и тут: зачем пошли неразумные вожди по разным берегам «озера» тысячи лет назад? Зачем навсегда разлучили братьев?

Есть, правда, и другие версии братства грузин и басков. Но они представляются менее убедительными. А письменной истории нет.

Через сотни лет в ближних к тому «озеру» степях, от Терека до Волги, объявились из той же Индии хазары, занялись земледелием, создали немалое по тем временам государство, простоявшее три сотни лет, защитили свою свободу от полчищ арабского халифата и приняли от заезжих миссионеров иудейскую религию. Возможно — в пику ненавистному арабскому исламу.

Однако под методичными ударами новых пришельцев — половцев — непрочное хазарское государство рухнуло в десятом веке, и народ этот был выметен с Волги.

Часть хазар под натиском половцев отступила на запад и просочилась в Крым. Надеялись что там половцы их не достанут. В Крыму же пришлось довольствоваться горной местностью, так как побережье было занято греками, римлянами и отчасти скифами.

Так в горном Крыму образовался загадочный народ караимов, религия у которого была иудейская (как и у хазар), а язык ничего общего с древнееврейским не имел.

Центром обитания караимов стала древняя крепость Чуфут-Кале.

В годы второй мировой войны немецкие фашисты специально собирали раввинов, чтобы те прочли караимские тексты, написанные еврейскими буквами. Раввины прочли, но ни слова не поняли. И поэтому караимы, в отличие от евреев, уничтожению в оккупированном Крыму не подлежали.

Другая часть хазар, выброшенная за Волгу, обошла Каспий с востока, добрела до Бухары. Письменной истории у хазар не велось, причины их остановки в Бухарском ханстве неизвестны. Но, видимо, приняли их благожелательно. И в центральноазиатских краях они получили позже название «бухарских евреев». По религии…

Когда образовался Израиль, иудейская религия привела туда и многих караимов и многих иудеев из Бухары. И лишь в Палестине с превеликим удивлением обнаружили они общность своего древнего языка. Немногие хазары потрясённо встретили там таких же хазар. А братские народы остались там же, где и жили, вдалеке друг от друга, впоследствии даже в разных государствах, ничего не ведая о своей дописьменной истории и о своём древнем родстве.

Удивительный разброс племенных судеб и неразгаданных загадок дописьменной истории показывает и карта угро-финских языков, которую разглядывали мы в «Малахите» на исторических семинарах. От самой северной Скандинавии, от загадочного приполярного племени саами — до венгров тёплой румынской Трансильвании, от западносибирской тайги до финнов и эстонцев — родственные языки и, значит, родственные народы. Первый поэт-манси Юван Шесталов читал свои стихи на мансийском языке в самых разных аудиториях Венгрии. И везде его понимали без переводчика. И Венгрия затребовала к себе позже весь тираж первой книги Шесталова на языке манси.

Но ведь манси — типичные монголоиды, а венгры — типичные индоевропейцы, бывшие гунны. Где общий их корень, о котором буквально кричит родство языков? У какого «озера» разошлись они в древности и навсегда? До сих пор это загадка.

А загадочные и сегодня скифы? Остатки скифского языка учёные обнаружили в осетинской речи. Хотя сами осетины ведут свой род не от скифов, а от аланов, и страну свою называют Аланией.

Но ведь были аланы и в древней Испании!.. Роднит ли их что-нибудь с осетинами?.. Загадка!

Неопровержимые свидетельства языка!.. Не помогут ли они когда-нибудь разобраться в отношениях племён ори и оли? То ли в их родстве, то ли в их чуждости…

Не допустил ли я в последние дни роковую ошибку, разобщив братские племена? Что если ори и оли — один народ? Что если суетливый вождь килов Гро картавил, называя мне своих беспокойных соседей: «оли»? Что если в самом этом народе чередованию «р» и «л» особого значения не придают? Как в древнееврейском языке — чередованию гласных…

Ори искали своих братьев, ранее ушедших на север. Но ведь за последнее время в этих местах не появилось ни одного племени, кроме оли!

Теперь они насильно разогнаны в разные края. Причём разогнаны с самыми благими намерениями. И если когда-нибудь потом организовать их встречи, возить делегации ори в племя оли и наоборот, не получатся ли это встречи басков и грузин в двадцатом веке? Печальные и безрезультатные встречи… После обеда ложка… Та самая, которая дорога к обеду…

Не по себе становится от таких выводов. Выключив фонарь, я неподвижно сижу в темноте палатки и снова, снова проворачиваю эти мысли. Рядом, на раскладушке, ровно дышит Лу-у, положив руку на соседнюю раскладушку, где сладко сопит Вик. У входа, опустив тяжёлую голову на лапы, дремлет Полкан. В селении тихо. Только дежурный костёр слегка потрескивает. Да насекомые вроде наших цикад пощёлкивают вокруг. Всё спокойно. Людоеды далеко. Сквозь сгоревший лес, через разлившиеся реки и ручьи пока не добрался сюда ни один. Да если бы и добрался?.. Собаки подняли бы такой лай!.. И рванули бы в лес купы-охотники с фонарями!.. А фонари теперь в каждой хижине — и карманные, и налобные. То и дело приходится батарейки менять. Но зато ночные гости уже не страшны. Хотя ещё опасны дневные. Не уследишь за каждым ребёнком и за каждой женщиной. Несмотря на все мои уговоры в общих беседах с племенем… Сколько раз просил женщин и детей не отходить от селения как минимум без двух собак!..

Однако каждому свою голову не насадишь. Бывает, и без собак пойдут за ягодами и грибами, по старой привычке… Особенно мальчишки. И младший братишка Кыра однажды так ушёл, да и не вернулся. Искали его долго — не нашли. Только чужой след взяли овчарки на обрывистом берегу Кривого ручья. Шерсть на их загривках сразу вздыбилась, с рычаньем они рванули по следу, но он привёл в воду. И, значит, до этой невинной хитрости людоеды уже додумались: ушли по ручью. Потому что никому больше Кыров братишка был не нужен.

После этого оружейник Бир два дня не работал у верстака, а сидел на камне и качался из стороны в сторону, обхватив голову руками. И потом сказал мне, что, когда сыны неба построят для купов новое селение на берегу большой воды, он пойдёт туда первый.

…Ну, ладно, — думал я в темноте, — допустим, не гнали бы мы племя ори к верховьям Аки… Допустим, брело бы оно, как хотело, прямо на север и упёрлось бы в зону беспокойных оли. Допустим, радостно соединились бы две трети некогда единого племени… Что было бы дальше?

Если маленькому сейчас племени оли не хватает среднего течения Большого и Малого Жога, если там часто возникают конфликты и требуется вмешательство айкупов, то наверняка не хватило бы простора и объединённому племени. И, окрепнув, оно смело бы килов из дельты двух рек. Или уничтожило бы их. Килов немного. И они не воинственны. Рыбацкие племена вообще агрессивными не бывают. Потому что кормятся морем. А его хватает на всех… И побрели бы остатки килов неведомо куда. Лучше было бы?

А так, что ни говори, убитых нет, трупами путь ори не выстлан, остальные племена вокруг, можно сказать, ничего и не заметили. И самому племени ори досталось не худшее место на земле.

— Пока мы живы, всё поправимо, — не раз говорил отец. — Любое дело можно исправить, пока жив человек.

Разлука ори и оли — катастрофа, можно сказать, психологическая. Если, конечно, верны мои предположения об их родстве… Психологическую катастрофу можно со временем как-то излечить, сгладить, ликвидировать. Психику лечат — когда живо тело. А вот соединение ори и оли сегодня могло бы стать катастрофой физической. В том числе и для многих из них самих. Потому что без отчаянного сопротивления килы не ушли бы из дельты и не погибли бы. Сотни убитых легли бы в этом конфликте. И ещё сотни искалеченных появились бы на материке.

Ну, а если это вообще не родственные племена? Если домыслы мои об их родстве — всего лишь домыслы? Тогда сплошная цепь кровавых схваток протянулась бы от Жога до Аки. Ибо племя, обезумевшее от страха, оголодавшее в пути, потерявшее руководство, в упор не видело бы, не понимало бы интересы других племён. Из этого всегда и возникают войны — из непонимания интересов других народов.

Никуда не денешься от того, что и купы, и ту-пу, и айкупы, и даже дальние килы, которым мы регулярно возим сети, инструменты, ткани и посуду в обмен на рыбу, для нас, землян, уже практически родные племена. «Мы в ответе за тех, кого приручили», — эти слова французского военного лётчика и писателя Антуана де Сент-Экзюпери висели на стене в кабинете истории первобытного общества. В нашем «Малахите»…

— Вы будете дружить с племенами Риты, — обещали нам преподаватели в этом кабинете. — И вы будете отвечать за них. Перед своей совестью. И перед историей двух планет.

Не всё сразу получилось у нас. Не с дружбы, увы, началось на Центральном материке. Но не по нашей вине. И, в конце концов, здесь, на Западном материке, стало получаться. Так, наверное, мы обязаны были отвести неизбежный удар от близких нам племён. Ибо мы в ответе за них, как напророчил бесстрашный французский писатель. И теперь мы будем в ответе за племя ори. Жертв там пока нет, дорога в племя, считай, проложена — а остальное можно исправить. Пока мы живы…

10. Слухом земля полнится

После разлива ждал я появления Вука. Пожар в лесах создал повод для разговора. Я готовился к нему: держал в вертолёте тушёнку, тайпу, ложки, вёдра, новые бусы для двух его жён и парочку новеньких пил-ножовок. И всё же Вук появился неожиданно — именно в то утро, когда я собрался, наконец, лететь в дельту Аки.

На этот раз он не впрыгивал стремительно в вертолёт, а просто терпеливо дожидался меня, сидя на лесенке и задумчиво ковыряя в носу. Мыслеприёмник уже перекинулся через его редеющую шевелюру.

Алюминиевая лесенка машины была покрыта свеженькой тёмной ворсистой шкурой. На ней-то Вук и сидел, негромко и отчётливо покашливая.

— Возьми это себе! — сказал он, поднявшись и приподнимая шкуру. — Ты будешь на ней хорошо спать.

Это был первый подарок из племени урумту. Событие!

— Я отблагодарю тебя, — ответил я присловьем купов. — Ты не боялся, что купы могут увидеть тебя здесь?

— Меня охраняют, — с достоинством ответил Вук. — Если бы пришёл не ты, я знал бы задолго.

— Пойдём в летающую хижину, — предложил я. — Для тебя там тоже кое-что приготовлено.

— Ты ждал меня? — Вук удивился.

— Ждал, — признался я.

— Со мной пришёл Цах, — сказал Вук. — Помнишь того глупца? Из первых… Можно ему в твою хижину со мной? Он тоже без оружия…

— Зачем ты его привёл?

— Он теперь в нашей пятёрке, — объяснил Вук с некоторой гордостью. — Может, он станет вождём после меня. И к нему тогда перейдёт мой нож. Теперь этот нож всегда будет у вождя племени. Пусть Цах всё знает. С кем ты будешь говорить, когда я уйду к предкам?

— Ты рано собрался к ним, Вук.

— Мне это лучше знать.

Он криво усмехнулся и опять закашлялся. Его сухой отрывистый кашель и редеющие волосы без всяких анализов сказали мне, что лейкоз прогрессирует. И чем дальше, тем прогрессировать будет быстрее. Даже несмотря на новые пещеры… Племя, увы, пришло в них со старыми болезнями.

— Мы рано уходим к предкам, — напомнил Вук. — Мне уж трудно добираться до тебя. Скоро совсем не смогу, тогда придёт Цах.

Я знал, что Цаха и Рула близ Нефти слегка подлечили. Незаметно — таблетками, пищевыми добавками, соками. Подлечили настолько, насколько это возможно без операции. Потому что добровольно они на операцию, понятно, не пошли бы. И эта незаметная терапия должна была пристегнуть каждому из них по три-четыре дополнительных года жизни.

А Вук в «курсантах» не ходил, лечения не получал. Его срок короче. Хоть и надеялся я, что переход в неурановые пещеры как-то удлинит его жизнь.

Может, так и получилось? Не угадаешь… Может, в прежних пещерах срок его пришёл бы уже давно?

— Что ж, зови Цаха, — разрешил я.

Вук коротко свистнул. Цах вышел из кустов на дальнем краю поляны. Если бы вдруг они захотели уложить меня стрелой в глаз, вполне могли бы осуществить это сегодня. Но, похоже, им это было ни к чему. Видимо, живой я им нужнее, чем мёртвый.

Жаль, что не обнаружилось столько же ума у людей племени ра. Тот же самый критерий они могли бы применить и к Марату. И жил бы он сегодня, и был бы полезен племени. И ничего не пришлось бы этому племени унизительно выпрашивать.

Впрочем, там действовала народная стихия. А тут — холодный разум пятёрки самых умных или самых осведомлённых. Может, именно на это и рассчитывал когда-то Нур-Нур? Ведь, по сути, он создал в первобытном племени правительство!

У меня вот не обнаружилось столько ума, чтобы изменить к лучшему саму организацию жизни окрестных племён. Пока я приспосабливаюсь к тому, что сложилось у них издревле. А Нур-Нур сумел! И я не сразу понял, что он сделал в племени урумту. До сих пор меня захлёстывают эмоции. Никак не могу простить Вуку Тили… Не могу прикоснуться к нему — противно! Даже несмотря на то, что он потом Тили отпустил… Даже несмотря на то, что нельзя судить его по нашим меркам. Эмоции у меня явно сильнее рацио. Будем считать, что по молодости… Что со временем пройдёт…

Интересно, Цах участвовал в том походе или нет? В лоб не спросишь. Но вообще-то знать надо, на будущее. Если уж у него есть шансы стать вождём…

Больше полутора лет не видел я Цаха. За это время он округлился, возмужал, раздался в плечах. На перешейке между северными озёрами я провожал в Нефть испуганного юношу, почти дрожащего от страха перед неведомым будущим в лапах «сынов неба». Сейчас ко мне неторопливо, спокойно подходил уверенный в себе зрелый мужчина. С каким-то снисходительна взглядом. Держался Цах куда солиднее Вука. Видимо, понимал, что знает и умеет больше вождя.

Оно, в общем, понятно: учили же его чему-то почти месяц! Не только печи топить… И не один Сергей Агеев…

Что ж — тушёнки и тайпы в вертолёте хватит. Ложек — тоже. С бусами вот только, как обычно, непорядок. Придётся вручить каждому по одной нитке. Нет тут больше. И пусть эти начальники выбирают из своих жён самую любимую. Или делят нитку пополам. Если хватит ума…

Я поднялся по лесенке, набрал три цифры, открыл дверцу и первым вошёл в машину. Вопреки древнему правилу: не подставлять спину! Пропустить тут гостей вперёд невозможно. Да и не ведали они этой церемонии и не пошли бы впереди меня.

Когда устроились гости на боковых сиденьях, я открыл каждому по баночке тушёнки, по бутылочке тайпы и протянул ложки. Цах орудовал ложкой гораздо увереннее Вука. Чувствовалась напряжённая и успешная учёба… А вот от мыслеприёмника он отказался, произнёс два слова, и я услышал:

— У меня есть.

Оказывается, мыслеприёмник был ловко спрятан у него под шевелюрой. Я и не заметил… Видимо, сохранился с «курсов».

Отдаренную мне шкуру я аккуратно свернул и положил в конец салона. Она порядком воняла в закрытом помещении. Значит, плохо выделана. Но куда денешься? Презент от души! Придётся скоблить самому. Выбрасывать шкуру жалко. Она и на Центральном материке — редкость. Потому что охота у нас запрещена. Убить животное мы имеем право только в порядке самозащиты.

Ребята проголодались в пути. Тушёнку уплетали быстро и молча. Вук заговорил лишь тогда, когда уполовинил и бутылочку тайпы.

— Ты знаешь, что горел лес? — спросил он.

— Знаю.

— Кто поджёг, знаешь?

— Знаю.

— Чего они хотят? Зачем поджигали?

— Спасались от лесных людей. У них съели детей и женщин. Если бы съели у вас, вы стерпели бы?

Вук вздохнул, задумался.

— Нет, не стерпели бы! — наконец, признался он. — Но к нам лесные люди не ходят. Им у нас холодно. Значит, этот пожар не против нас?

— Вы тут не при чём.

— А пятёрка думает, это против нас. — Вук глотнул тайпу. — Мы охотились в этих лесах. Теперь там нет зверя. Надо ходить на охоту дальше.

— Лес отрастёт, — пообещал я. — Зверь вернётся.

— Нескоро, — грустно уточнил Вук. — Со зверем вернутся и лесные люди. Опять пещерные крысы будут поджигать?

— Не знаю. — Теперь вздохнул я. — Меня не спрашивали. Я сам не люблю, когда жгут лес.

— Накажи их! — потребовал Вук.

— Я никого не наказываю. Разве ты этого не заметил?

Вук опять задумался, как-то растерянно улыбнулся и согласился:

— Заметил… Ты только защищаешь. — Он допил тайпу до конца. — Потому что ты не совсем бог. Боги беспощадны. — Вук задумчиво ковырнул в носу. И уже другим, чисто деловым тоном поинтересовался: — Чем можно задобрить этих глупых пещерных крыс? Чтобы больше не жгли.

— Верните им их женщин. Хотя бы тех, кого угнали в последний раз. Больше их ничем не задобришь.

— У этих женщин дети, — возразил Вук.

— Верните с детьми.

— Они убьют наших детей!

— Нет! Не убьют! Они обрадуются своим женщинам. И не захотят приносить им горе. Они вырастят ваших детей, как своих.

— Откуда ты знаешь это?

— Я говорил с их вождём. У вас его старшая дочь. Её зовут Галю. Вождь будет любить её детей как своих внуков. Неужели ты не хочешь задобрить вождя племени?

— Когда ты с ним говорил?

— Давно.

Тут я не блефовал. Такой мечтательный разговор с Фором на самом деле был. Ещё когда я привёз в его пещеру маленькую Мару. Тогда Фор и сказал:

— Вот если бы вернулась Галю!.. Я любил бы её детей…

Вук думал, морщил лоб, слегка покашливал, потом искоса поглядел на Цаха. Тот понял это как разрешение высказаться.

— А кому эти женщины особенно нужны? — тихо спросил Цах. — Никто не зовёт их в свою хижину. Племя и не заметит, что их отдали. Приведём из леса других. Всего три женщины…

Вот он, момент! Цах сам подставился!

— Ты тоже ходил за ними? — как бы невзначай спросил я и поглядел в глаза Цаху.

— Нет, — спокойно ответил он. — Я охранял племя. Мы не оставляем его без охраны. Но я этих женщин встречал. Ты тогда навёл на меня сон. Больше я ничего не помню.

Значит, по нему прошёлся я слипом из вертолёта! Что ж, это лучше, чем если бы он ходил к пещерам ту-пу…

— Хорошо, — согласился Вук. — Поговорим с пятёркой. Нас уже двое… Но пусть крысы не жгут больше лес! Ты обещаешь?

— Я попрошу. Обещать могу только за себя. Я лес жечь не буду. Это обещаю!

Вук улыбнулся. Видно, понял юмор. Он вообще с каждой встречей становился заметно понятливее. Жаль будет, если он уйдёт… Договариваться с племенем урумту предстоит ещё о многом. Впереди фабрика обогащения, атомная станция… Всё это на землях, которые урумту считают своими. Нам придётся за них дорого платить. И хорошо бы — по-хорошему… Как будем договариваться обо всём этом без Вука?..

— Ты можешь дать ещё две хижины? — вдруг спросил Вук. — У нас появились ещё двое… — Он запнулся, остановился, задержал на языке привычное слово «глупцов». Сообразил, что обидит Цаха.

— Могу, — быстро ответил я. — Готовьте ровную площадку. Двадцать шагов на двадцать. Ты не забыл?

Вук удивлённо поднял голову.

— Новые хижины будут больше старых?

Значит, помнил прежние цифры.

— Хижины будут такие же, — ответил я. — Но мне нужна ровная площадка рядом, чтобы опустить свою летающую хижину.

Супердековые хижины шли на потоке. С каждым рейсом «Вихрей» их привозили в устье Аки и ставили на площадке будущего селения купов. Восемь пустых хижин там уже стояли. Ну, немножко задержат остальные… Купы и не заметят. Жёсткие сроки не обозначены.

Вук думал, загибал пальцы, сопел, кашлял и наконец ответил:

— Очистим площадку, двадцать шагов на двадцать.

— Сколько дней на это надо?

Вук три раза разжал ладонь. Молча.

— Сколько дней ты идёшь домой?

Вук сразу поднял вверх четыре пальца, потом подумал и отогнул пятый.

— Теперь я хожу медленнее, — объяснил он.

— Через двадцать дней я прилечу. В полдень. И заберу женщин из ту-пу.

Вук явно обрадовался:

— Нам не надо вести их к большей воде?

— Не надо. Детей погубите.

Вук удивился:

— Ты защищаешь наших детей?

— Не только ваших. Все дети ни в чём не виноваты… А хижины вам привезу не я. Другие сыны неба.

— Я знаю, что другие, — согласился Вук. — Им мы тоже дадим шкуры.

Не стал я его отговаривать. Пусть! Для душевного спокойствия лучше чувствовать себя равноправным партнёром. Комплекс неполноценности вреден для всех, даже для бывших людоедов.

Впрочем, по теории Нур-Нура все мы — бывшие людоеды. Важно только не впасть в это состояние снова, на высших витках цивилизации. Что тоже, увы, изредка случается… Никак не забуду кадры древней киноплёнки, показанные в «Малахите»: распахнутый холодильник, из которого торчит отрубленная человеческая нога. Дворец только что свергнутого африканского императора Бокассы. Конец двадцатого века! Император слопал оппозиционного министра, а ногу на закуску оставил…

Мир тогда пошумел и забыл. Потому что вскоре объявились другие правители, снискавшие прозвище людоедов. Эти не набивали холодильники человечиной, имели высшее образование и очень любили поговорить о правах человека. Однако на подведомственных им территориях человеки умирали почти по миллиону в год — от нищеты, болезней и голода. За что правление и было прозвано людоедским.

…У Вука, кажется, других проблем не было. «Оружия» он не просил. А пилы-ножовки видел в салоне вертолёта и наверняка понимал, что получит их на прощанье. Раз уж так открыто лежат… И просить не надо.

Я нагрузил гостей под завязку — вёдра, пилы, ложки, стаканчики, тушёнка, тайпа… Еле унесли! Бус только не хватило. Хотя и тому, что дал, они бурно обрадовались.

Когда гости ушли, я захлопнул дверку, прогрел мотор, поднял машину над лесом и двинул к устью Аки. Надо выполнять главные обязанности.

…Вода почти сошла. Ака и в нижнем течении вернулась в обычное русло. Только дугообразные старицы ещё не ужались да просторные болота в устье Кривого ручья и возле самой дельты блестели на солнце ослепительной сетью мелких озёр. Скоро и они затянутся ряской, позеленеют, сойдут на нет. Всё вернётся на круги своя. Не вернётся только несчастное племя, сорванное с места жутким землетрясением и загнанное в «угловую лузу» «сынами неба».

Теперь об этом племени придётся заботиться. И развитие его пойдёт быстрее, чем шло бы на старом месте без той страшной катастрофы. А со временем, может, удастся и племя ори спустить по Аке к устью и наладить его жизнь в обществе двух других племён, согласившихся жить по соседству.

Дельта встретила меня тишиной, которую нарушал только далёкий шум прибоя. Привезённые прошлым рейсом «Вихрей» пять комнат были поставлены в общую пирамиду здания, предназначенного для ту-пу. Роботы, краны и локомобили выключены. Возле причала лежали на берегу десятка полтора древесных стволов, аккуратно очищенных от сучьев. Деревья рубили на площадке будущего селения купов. «Вихри» увезут стволы на Центральный материк, когда освободятся от груза.

Так потихоньку Западный материк начинает помогать Центральному: строительным лесом, удобрениями, рыбой из устья Жога. В большом хозяйстве всё не лишнее… Тем более что на Центральном материке лес рубят не тогда, когда нужна древесина, а только тогда, когда нужно освободить от него землю — на ферме, на руднике, близ Города. В полукилометре от него расчищается площадка под второе здание-кольцо, понятно, что при таком отношении к лесу каждый ствол с Западного материка — в цене.

Вертолёт я посадил на площадке близ будущего селения купов. Как и на прежнем месте, их разделял небольшой лесок. Но площадка тут побольше — на четыре вертолёта. Пока…

Заглушив мотор, я выбрался наружу и увидел на краю площадки два холодильных контейнера. Прилепленная к ним плёнка гласила: «Тарасову». Значит, привёз вертолёт, забиравший строительную бригаду. Наверняка один контейнер — продуктовый, другой — медицинский. Сейчас об их отправке меня не всегда извещают. Устье Аки стало удобной перевалочной базой.

Втащить в машину полные контейнеры помогла небольшая лебёдка, укреплённая внутри вертолёта. Разместив их в салоне, я отправился в надувной склад. Именно туда строители собирали роботов перед уходом на Центральный материк. Ждать следующего визита «Вихрей» им некогда. И в порту Чанда полно работы! Придут снова «Вихри» — приплывут и строители. Установят привезённое — и снова вертолётом через море…

В складе возле моего верстака стоял поблёскивающий синеватой закалённой сталью выключенный робот, и на верстаке лежала записка: «Сандро! У С-17 дёргается левая рука и заедает левую ногу. Со стройплощадки я его снял. Посмотри! Косович».

Милован Косович был механиком здешней бригады. Все механизмы подчинялись ему. В строительную технологию он обычно не лез. В электронику — тоже. А гонять сюда специалиста из-за каждого робота через море накладно. Поэтому неисправные киберы доставались мне.

Дело оказалось нехитрое. В детали и я лезть не собирался. Тем более что и не мог. Условий тут для этого — никаких. А вот заменить левый двигательный блок в груди робота можно и здесь. Запасные блоки — в шкафу. А уж сам неисправный блок разберут и проанализируют в городской лаборатории, на специальных стендах. На них и работал раньше Женька Верхов. Пока не перешёл в разъездную бригаду Джима Смита. На тех стендах, может, и понадобится всего два контакта подпаять или две микросхемы заменить. И блок снова пойдёт в работу. Но важно найти эти контакты или микросхемы. Кропотливое дело! Требует усидчивости. Или свинца в одном месте, как говаривал отец. Мне этого металла там всегда не хватало…

Из шкафа я достал запасной левый блок стандартного строительного робота, вскрыл грудную клетку застывшего С-17, отвинтил левый двигательный блок и положил на верстак.

В эту минуту зазуммерил на руке радиофон.

— Тарасов слушает, — сказал я.

— Сандро, это Розита.

— Слышу, слушаю, слушаюсь…

Розита дежурила в Совете. Я обязан был её слушаться.

— Опять дурака валяешь?

— Нет, мой председатель. Робота ремонтирую.

— Где?

— В устье Аки. Ты, кажется, однажды обозвала его Тарасполем.

— И это уже знаешь?

— А почему бы не знать?

— Ты же тут не бываешь.

— Слухом земля полнится. Так говорят в России.

— Я не всегда понимаю, что говорят в России. У вас непереводимые идиомы. Но замечаю, что ты неплохо осведомлён. Это удивительно!

— Милый мой председатель! Я же общаюсь не только с тобой. Это и называется: «Слухом земля полнится».

— Теперь понятно. Обмен информацией. Так короче… У меня, вообще-то, к тебе дело. Прослушала твой рассказ о святом семействе из племени ори. И записала два интервью — у Бруно и у Ната О'Лири. О том, как вы гнали это несчастное племя. Мне показалось, тут можно сделать любопытный телеочерк. Тем более с Западного материка у нас давно ничего серьёзного не было. Слышал о таком журналистском понятии — «география»?

— Слышал. От тебя.

— Хорошо, что заметил и запомнил… Так вот… Я хотела бы сама познакомиться с этим племенем и этим семейством. Кое-что поснимать. Тут есть сюжет. Понимаешь? Сюжет!

— С трудом понимаю. Я же технарь.

— Опять тебя заносит?

— Прости. Я весь — внимание. Чем тебе можно помочь?

— Отвезти меня в это племя и обратно. Можешь?

— Ради Бога! Откуда?

— Из Тарасполя. Я пришла бы на «Вихрях». Вместе с комнатами и хижинами.

— Когда?

— Завтра кончается моё дежурство в Совете. Послезавтра отправляются два «Вихря». Ты мог бы встретить?

— Конечно!

— В племя отвезёшь?

— Хоть куда!

— Ну вот, сразу бы так.

— А сразу неинтересно. Мы же не кошки…

— Ну и сравнения у тебя!

— Я же не гуманитарий. Технарь, он и есть технарь. Сюжетов не понимает…

— У тебя, я вижу, стойкое хорошее настроение.

— Превосходное!

— Есть причина? Если не секрет…

— Даже три причины!

— Это так редко бывает! Может, поделишься?

— Во-первых, ты приезжаешь. Во-вторых, дорвался до своей работы. А в-третьих, Вук сегодня приходил. Со своим предполагаемым преемником. Ты, кстати, с ним знакома — Цах…

— Ну-у! В гору, значит, пошёл! И до чего же вы договорились?

— До возвращения женщин, угнанных из ту-пу. Вместе с Галю.

— Это победа! Поздравляю! Подробнее рассказать можешь?

— Прямо сейчас? Ты не спешишь?

— Ради такого дела…

— Тогда слушай!

Я рассказал ей подробно. Розита не перебивала — будто замерла там, в просторном кабинете Совета. Я сам перебивал себя и спрашивал:

— Ты тут? Слушаешь?

— Слушаю, — сдавленно отвечала она. — Продолжай!

Когда я закончил, Розита спросила:

— Сообщить об этом Тили?

— Подожди! Когда привезу, тогда и сообщишь. А пока стоит узнать у неё имена двух других… Кроме Галю… Пригодится!

— Тили сразу спросит: зачем имена? Она на удивление рассудочная девочка.

— Я слышал, она часами пишет закаты с крыши Города. Неужели это говорит об особой рассудочности?

— Так это же творчество! — Розита хмыкнула. — Другая сфера! А я — о жизни. В быту, по-моему, именно так — рассудочная!

— Может, на журналистику свалить? Так сказать, профессиональное любопытство…

— Попробую, — согласилась Розита. — Скажи, что привезти для племени ори? Может, конфет детям?

— Только не конфет! — закричал я. — Вспомни гибель Риты! Она же погибла из-за конфет! Возьми обычный ассортимент. Это знакомо. А конфетами угостишь, когда тебя, как Ренцела, пригласят в хижину вождя. До этого там далеко!

— Чем же порадовать детей?

— Они будут рады тушёнке! Не мудри! Там всё просто.

— Хорошо, — устало согласилась Розита. — Встречай.

И отключилась.

Я вставил стальному С-17 новый левый двигательный блок, проверил контакты, закрыл грудную клетку, включил и приказал пройтись по складу, размахивая руками.

Робот пошёл спокойно, левая нога действовала нормально, левая рука не дёргалась. Дойдя до стенки склада, робот лихо развернулся, через левое плечо, как положено солдату, и двинул обратно.

— Стой! — скомандовал я, когда он поравнялся с верстаком.

Робот остановился.

— Подними левой рукой груз в двадцать килограммов, — приказал я.

Робот нагнулся, подцепил клешнёй воображаемый груз и поднял на уровень плеч. Рука не дрожала, не дёргалась.

— Опусти груз, — разрешил я.

Робот повиновался.

Тогда я обхватил тросом нераспакованный ящик с запасными деталями, пуда в два весом, и приказал роботу перенести его левой рукой на двадцать шагов.

Робот легко выполнил указание, и я его выключил. Хватит! Чего разряжать аккумуляторы?

На обороте записки Косовича я написал: «С-17 — в порядке. Вынутый блок отвези в лабораторию. Сандро».

Записку я придавил на верстаке старым блоком.

Выйдя, из склада, я заглянул в гостиницу на причале. Дверь была заперта медной проволочкой, чтоб ветер не распахнул. Даже цифрового замка не посчитали нужным вставить. Потому что ни один абориген сюда пока не заглядывал. От всех племён устье было далеко.

Да если бы вдруг и добрёл сюда какой-нибудь одинокий охотник, наверняка испугался бы шума машин и большого количества непонятных людей. Особенно — роботов. Даже Лу-у их боится, несмотря на все мои объяснения. Даже Тор и Сар, которых дважды возил я в дельту, стараются держаться от роботов подальше. Тоже несмотря на все мои старания. Тор после моих объяснений поинтересовался:

— Когда купы придут сюда, каменные люди останутся?

— Их увезут, — ответил я. — За морем для них полно работы. Они построят два селения — и исчезнут.

— Селения придётся расширять, — напомнил Тор.

— Мы сделаем это сами, — пообещал я. — Как делаем сейчас.

Тора это успокоило. Уже заметил, что обещанное я выполняю.

Впрочем, и он ведь — тоже. За три разлива совместной нашей жизни не упомню случая, когда он обманул бы. Не только меня, вообще кого-либо. И не представляю себе, как он, вождь, обманувший кого-то, мог бы остаться у купов вождём. Наверняка быстро слетел бы.

Прямолинейной и безупречной честностью купы напоминали мне скифов — такими, какими представлял их «малахитский» курс истории первобытного общества. Накрепко засели в памяти три чёткие формулы из учебника: «Скифу легче было умереть, чем обмануть. Скифы никогда не нарушали заключённого договора. Скифы прощали всё, кроме измены и коварства».

В то же время у Давида Ливингстона я читал про множество случаев, когда вожди полудиких африканских племён обманывали всех подряд — и своих, и чужих. Уровень первобытного общества и это допускал… А уж в обществе цивилизованном обман поднялся до уровня неотъемлемого свойства политики. В двадцатом веке редкий вождь не обманывал свой народ и вождей соседних народов. Любимая и несчастная Россия побила все рекорды в последнем девятилетии того века. Если вождь её в то время что-то обещал, все наверняка знали: сделано будет всё наоборот.

…Я размотал медную проволочку, вошёл в гостиницу. Узенькие двухкоечные номера чем-то напоминали космические «пеналы» на «Рите-3». Та же планировка, тот же крохотный санузел… Только прозрачное окно в белый свет вместо телеэкрана, да неумолчный шум прибоя под ногами…

Все постели были аккуратно застелены свежим бельём. Каждая уходящая смена увозила с собою всё грязное и стелила чистое для следующей смены. Кто угадает, какой войдёт она сюда после морского путешествия? Может, и не до хлопотного устройства будет? Пусть уж ждёт всё готовое!

Вот в этом номере с левой стороны коридора ночевали мы вместе с Лу-у. И я сладко спал под рокот прибоя, а она смотрела в окно на незнакомое тёмное море с близкими белыми барашками волн, и побаивалась его.

Ей вообще часто бывает страшно, даже рядом со мною. Она верит в могущество своих лесных богов и точно знает, что у меня с ними контакта нет. И, значит, от них я не защита. И когда вспоминает об этом, уткнётся в моё плечо и молчит. И надо чем-то её отвлечь, успокоить или рассмешить. Как ребёнка!

Да она и есть ребёнок.

Что ждёт меня, когда встречу на причале Розиту? Впервые после нашего разрыва встретимся мы вне Города и его суровых условностей. В Городе всё уже сложилось, всё предсказуемо, и хоть внешне — спокойно.

А как сложится здесь? Особенно когда полетим в племя ори? Вдвоём! Не означает ли сам этот вопрос того, что зависеть всё будет не от меня, а от неё?

11. Неожиданная вечеря

Я уже открыл дверку машины, когда на севере вынырнул из-за низкой лиловой тучки бесшумный вертолёт и по прямой направился к посадочной площадке.

Вот неожиданность! Кто же это?

Строительная бригада давно отправилась на Центральный материк. Если уж и постели в гостинице сменила… Из зоны будущей обогатительной фабрики и рудника на севере никто сюда по прямой не летал. Нужды не возникало. Все грузопотоки были завязаны на порт Чанда. А из порта Вано близ Нефти забирали только пассажиров. И только на северную стройку. Оттуда сюда ничего не возили. Как и отсюда туда.

Кто же пожаловал? И зачем?

Я решил подождать и присел на ступеньки вертолётной лесенки. Невежливо подниматься в воздух, когда кто-то идёт в гости.

Минут через пять вертолёт приземлился в противоположном углу площадки, из него одним прыжком выскочил Милован Косович, помог выйти своей миниатюрной Сандрине, и, обнявшись, они двинули ко мне.

— Просто повезло, что мы тебя застали! — сказал Милован, пожав мою руку. — Редкая удача! Ты тут мелькаешь, как ясное солнышко в ненастный день.

— Такая жизнь! — Я пожал плечами.

— Какая? — Сандрина с усмешкой наклонила голову к плечу. Щёки, лоб и уши её пылали, кожа на руках и на шее была ярко-красная. Видно, славно обгорела на здешнем солнышке. И лишь вокруг больших широко распахнутых зелёных глаз оставались светлые круги — след от тёмных очков.

На Миловане же я не заметил никаких следов солнечного ожога. Наверное, из-за природной смуглости.

— Бешеная жизнь, Сандриночка! — с удовольствием пожаловался я. — И поплакаться некому. Племён вокруг много, в каждом что-нибудь да случается, а я, как говорится, один… Далеко вы летали?

— Заливчик тут есть! — Милован показал на север. — Круглый, как блюдце. Мы его так и назвали — Блюдце. У тебя для него другого прозвища не имеется?

— Принимаю ваше! Видел я его с высоты. Подумалось, что такую идеальную форму мог образовать только метеорит. Там хорошо?

— Там прекрасно! — с горячностью уточнила Сандрина. — Я сделала массу снимков. Получится целая выставка! Ты можешь хоть немножко задержаться? Пойдём в гостиницу, попьём тайпы, я покажу тебе то, что отпечаталось. Пробные!

— Только недолго, ребята! — попросил я. — До темноты надо быть дома. Пеленгатор я там не включил. Не думал задерживаться… Кстати, Ваня, робота эс-семнадцать я тебе починил…

«Ваней» мы называли Косовича в «Малахите».

— Прекрасно! — отозвался Милован. — Я на тебя надеялся. Лишних роботов тут нет.

По пути в гостиницу он признался:

— Ради этого заливчика я и вызвал сюда Сандрину. Такой красоты не видел я нигде, кроме Черногории и Хорватии. Правда, Сандрина говорит, что на Сардинии есть не хуже. Но там я не бывал… По-моему, если уж строить возле устья город, — то только вокруг этого Блюдца! Будет город-амфитеатр, город-сказка!

— Непременно слетаю посмотреть! — отозвался я. — Где вы посадили машину?

— На южной косе, — ответил Милован. — В сильный шторм её перехлёстывает. Деревьев там нет, только кустарник.

Вскоре мы сидели в крошечном холле гостиницы, запивали тайпой рассыпчатое овсяное печенье, и Косович откровенничал:

— Мне всё время не хватало родных пейзажей. Я удивлялся Сандрине: она и не вспоминала о природе своей Сардинии. А я был как неполноценный. Пока не разглядел это Блюдце. Вот мы и взяли ради него выходные. Вчера отсыпались, сегодня фотографировали. Завтра — тоже. А потом придут «Вихри», начнётся работа…

— Мне кажется, ваши фотографии — тоже работа! — Я снова и снова перебирал десяток небольших пробных снимков, которые Сандрина отпечатала в вертолёте. Виды Блюдца ничем не уступали пейзажам лучших курортных районов Земли севернее субтропиков. Только обходились без признаков цивилизации… Дикий лес на скалистых уступах, природный зелёный амфитеатр, поднимающийся от моря, хрустально прозрачные ручьи, падающие в залив, ярко-жёлтая широкая полоса чистейшего пляжного песочка у полосы прибоя, непуганые пёстрые птицы, доверчиво глядящий в объектив губастый оленёнок, громадный пень, заросший грибами и похожий на дикобраза, радуга цветов на крошечных полянках…

— Увидеть это и подарить людям, разве не работа? — уточнил я.

— Это считается нашим хобби. — Сандрина усмехнулась. — Вот у Бахрама скульптура — это работа. Живопись у твоей протеже Тили — тоже работа. А моя работа — детей музыке учить. Остальное — хобби. По выходным…

— Может, ты сама загоняешь себя в такие жёсткие рамки? — спросил я.

— Конечно, никто не скажет… — Сандрина пожала плечами. — Но ведь подумают! Мне достаточно…

— А сама ты могла бы без детей?

— О, конечно, нет! — Сандрина даже руками всплеснула. — Всё равно я бы их учила! Меня не дети угнетают, жёсткое расписание. В солнечный день лучше снимать. А я должна учить. В пасмурный хорошо учить. А мне дают время снимать. Расписание! Хотя, конечно, учить детей без расписания невозможно…

— Представь, возможно! — вдруг чётко возразил Милован. — Просто мы заорганизованы. Привыкли к этому. Но в принципе можно учить и без расписания. Так учили моего прапрадеда музыке. В тёмном бомбоубежище. Безо всякого расписания! И он стал великим музыкантом. Ему рукоплескала Европа.

Вот, оказывается, какие корни у альтиста Косовича!.. Работал с ним рядом в «Малахите» и ничего этого не знал. Думал — так, увлечение…

— А подробнее ты можешь? — тихо спросил я, словно боясь спугнуть заглянувшую на секунду предельную откровенность, доверчивую, но обычно пугливую. Как губастый оленёнок с утренней фотографии Сандрины.

— Могу и подробнее. — Милован растерянно улыбнулся. — Если тебе интересно.

— Было бы неинтересно, не спросил бы.

— Ты когда-нибудь задумывался над моей фамилией?

— Ещё в «Малахите». Когда мы строили новые корпуса. Решил, что твои предки — из многострадального края Косово. Так?

— Так, — согласился Косович. — Их изгнали из этого края, когда девятнадцать «передовых» держав сообща уничтожали маленькую Сербию. Потому что те, кто робко пришёл в Косово как гости, бежавшие от беды в своей стране, вдруг решили стать там хозяевами. И вышибли хозяев с помощью западного блока. По-моему, нормальной человеческой логике эти события до сих пор не поддаются. Их можно понять только через логику нелюдей… Подумай сам: кто может войти в чужой дом и навязывать хозяину свою волю вплоть до его изгнания или уничтожения?

— Мне тоже так всегда казалось. В Россию приходили монголы, поляки, французы, немцы… Когда я читал о трагедии сербской, вспоминал трагедии русские… Наши историки проводили эти параллели.

— Вряд ли писали ваши историки о подземном магазине в городе Ниш. — Милован грустно покачал головой. — Для историков это такая мелочь!.. А моего прапрадеда привезли туда пятилетним. Семейное предание!.. Громадный торговый центр под землёй надолго стал домом для тысяч сербских беженцев. Там были разные магазины. И музыкальные — тоже. Стояли рояли. На одном из них педагог из Приштины учил играть моего прапрадеда. Учил даже во время, бомбёжек. При свечах. Безо всякого, Сандриночка, расписания… Посреди крыс и грязных матрацев… Под плач младенцев и кашель больных… Бомбили Ниш с редким упорством. Засыпали кассетными бомбами. За две минуты самолёты доходили от болгарской границы. Болгария их пропускала… А в Нише — никакой противовоздушной обороны. И ни одной военной цели… Просто бомбёжки на уничтожение! Но назло всему из этого ада вышел знаменитый эстрадный певец. Собственно, вначале предок мой стал известным пианистом. Потом уже — эстрадной звездой. Сербы упорны. А если их гнут, становятся ещё упорней. Чисто славянская черта! Предок мой хотел донести крик из своего детского ада до всей Европы, И донёс! Когда певцу Косовичу рукоплескали громадные залы, он бросал со сцены: «Я Косович, потому что родился в Косово. И был изгнан оттуда малышом. Я учился музыке в подземельях Ниша, под ВАШИМИ бомбами!» После этого в залах проклинали сгинувших правителей, которые послали самолёты на Сербию, не спросив свои народы. Такие выступления, понятно, были скандальны. Но скандалы только добавляли предку славы. Он прожил почти сотню лет, и в Нише ему поставлен памятник. А вот болгарскому президенту, который пропускал самолёты на Ниш, памятник не поставили даже на его родине…

Милован замолчал, отломил половинку коричневого печенья, отхлебнул зеленоватую тайпу и поинтересовался:

— Я не испортил тебе вечернее настроение, Сандро?

— Что ты, дорогой! — Я тоже отломил печенье. — Читал я и слышал, что после этой трагедии Сербия стала одной из самых благополучных стран мира. Произвела столько талантов, сколько и великой державе не под силу. А вот как — до сих пор гадаю. В чём была механика этого возрождения?

— Сербы многому научились у армян, — признался Косович. — Было чему учиться! Ты знаешь хоть что-нибудь о резне, которую учинили им турки в начале двадцатого века?

— Читал. Про сплошные зверства. На уровне гитлеровских. По сути, уничтожали народ. В бешеном темпе!

— И вот представь, во время этого ужаса, когда за несколько дней уничтожили миллионы людей, армяне уносили через горы, в российскую Армению, не только детей и больных стариков, но и книги, древние рукописи. Унесли и спасли всё самое ценное — память и культуру своего народа. Другого такого случая в истории я не знаю… — Милован вздохнул. — Даже у нас, в Сербии, осмыслили это только после тех варварских бомбёжек. Когда нас откровенно хотели вбомбить в каменный век… Когда нас засыпали обеднённым ураном из «Томагавков»… Тот уран ведь до сих пор не выветрился!.. Рак у нас до сих пор болезнь массовая… Вот тогда сербы стали учиться у армян… И многодетности семей… У армян ведь восемь-десять детей в семье — не редкость… И умению национальные интересы ставить выше партийных. Рада спасения народа! И отеческой заботе государства о талантах… Когда Армения уже сверкала всемирно известными талантами, моя Сербия только задумалась о том, что ей это тоже крайне необходимо. Не упустить ни одного таланта! Воспитать всех! Если уж не можем родить больше… И ещё учились сербы у армян умению по клочкам, по кусочкам, терпеливо и неумолимо собирать земли, издревле населённые своим народом. Понятно, для этого народ должен быть многочисленным и активным… Потому-то Сербия и перестала поощрять эмиграцию. Потому долго не отпускала никого в «Малахит». И не только в «Малахит»!.. Ведь за каждым уехавшим тянется длинная череда потомков… Зачем терять их стране, которая провозгласила: «У нас нет лишних людей! Ни одного!»

— Как же тебя отпустили? — удивился я. — В такой обстановке…

— Нашёл я довод… — Косович растерянно улыбнулся. — До сих нор удивляюсь, что он сработал…

— Не секрет?

— Какие тут секреты!.. — Милован пожал плечами. — Я сказал в Комитете молодёжи: «Когда земляне полетят на Риту тысячами, только сербы окажутся там чужаками. Никто не встретит их как родных». Посмеялись — и отпустили. Сказали: «Жди и встречай!»

— Не жалеешь?

— Без «Малахита» я не нашёл бы Сандрину. А без неё не жизнь…

Мы замолчали, и только прибой под нами шумел. Только галька морская, подхваченная волной, яростно билась о стальные стойки причала и с бессильным скрежетом откатывалась обратно.

— Славно с вами, ребята! — признался я. — Но мне пора! Никуда не денешься…

И поднялся из кресла.

Косовичи проводили меня до вертолёта и потом всё махали, махали руками вслед машине. Два крохотных человека на фоне зелёной полоски леса и бескрайнего моря за ним. И всё звучали, звучали во мне прощальные слова Сандрины:

— Мы долго ждали, Сандро, пока ты придёшь. Мы верили, что ты придёшь. Не заставляй нас больше ждать так долго!

12. Сказка любви. Внезапное продолжение

И вот уже везу я Розиту над Акой и показываю окрестности «Тарасполя» не по карте, а в натуре. Речные жёлтые перекаты, которые предстоит прорыть, чтобы вверх по течению пошли катера. Сплошные тоннели из древесных зарослей, которые скрывают от глаз реку. Их предстоит прорубать. Вытянутые вверх по течению заманчивые зелёные острова чуть повыше дельты, которые исчезают под водой в разливы. Редкие серые скалы над рекою. По-уральски — бойцы. Камня здесь, увы, немного. Для строительства — плохо. Крутой поворот на север — и внизу идеально круглый заливчик Блюдце, обласканный Косовичами.

— Скоро ты увидишь этот заливчик на специальной фотовыставке, — обещаю я. — Сандрина тут только что была…

— Одна? — вроде бы безразлично интересуется Розита и демонстративно глядит вниз, на заливчик. — Или с тобой?

— С мужем.

Розита никак это не комментирует.

Наконец обширное болото в устье Кривого ручья, селение купов с дымящей печью для куриного помёта, жёлтый супердековый мостик через Кривой ручей к запасной вертолётной площадке… Когда-то этот мостик появился тут стараниями Розиты…

— Вот тебе на память местный пейзаж! — Я вынимаю из кармана яшму, когда-то отдаренную мне оружейником Биром. — Именно так смотрится пойма Аки с порога моей палатки. Считай, что ты там постояла и сфотографировала.

— Какая прелесть! — восхищается Розита, разглядывая камень. — Создаст же природа!.. А я привезла для твоей Лу-у очередное птицеводство. И для Даи — очередную медицину. Всё в сумке. Если забуду выложить, напомни.

— Напомню, — обещаю я.

Дая, как и Лу-у и Тили, читает только специальную литературу — по медицине. А сейчас — прежде всего по детским болезням. Лечит и своих дочек — в меру собственных знаний! — и других детишек селения. Как ни мало она знает, всё же больше остальных женщин в племени ту-пу. Городская библиотека подбирает для Даи популярно изложенные тексты. Мама комплектует для неё медицинские посылки. И в медицинском контейнере, который я перевёз из устья Аки, тоже разместилась специальная посылка для Даи. Но когда я доставлю её?.. Почтальон я неаккуратный…

— А для тебя, — Розита хмыкает, — я привезла проект конституции. Ты обязан прочесть и дать замечания.

— Женька разродился?

— Ну, не он один… Идёт от имени комиссии. Но пыхтит, конечно, больше всех он. Размножает, раздаёт, собирает замечания. Суетится…

— Ты читала?

— Конечно! За основу он взял американскую конституцию. Самую стабильную на Земле. Все остальные народы меняют свои конституции по три-четыре раза за столетие. А у американцев три десятка поправок за четыреста с небольшим лет. Долго надо было думать, чтобы это учесть!.. Но как это для нас? Двухпалатный парламент… Зачем он тут? Импичмент будущему президенту… Детские игры, по-моему! — Розита вздыхает. — Хорошо хоть главу о бюджете не написал!

— А про службу безопасности?

— Этого он не забудет! — Розита хмыкает. — Но подробности милостиво предоставил разрабатывать будущему парламенту.

— Значит, и место ему там обеспечено. Для разработки!

— Разве в этом счастье? — Розита грустно кивает. — Хоть на какое место сядь, счастье к нему не приложено. Не зависит оно от места! По себе знаю.

Развивать тему боюсь. Что счастья у неё нет, мне давно известно. Но и со мною вряд ли она была бы счастлива, доведись ей жить в селении купов. Для счастья ей необходим не только определённый человек, но и определённая среда. Которую требует профессия… А со средой у меня туго. И надолго! Наверняка всё это она не раз провернула в мозгу куда раньше меня…

— Вот здесь уходит влево Малая Ака. — Я делаю круг над зоной слияния двух рек. — В разлив тут громадное озеро. Выше по притоку — айкупы. Выше по Аке — ту-пу. Скоро их пещеры. Следи слева — самый верхний балкончик. Если оттуда помашут рукой, это Дая. Или её дочки.

— Как ты тут, оказывается, уютно живёшь! Завидно! — Розита вздыхает. — Словно в своём квартале — все тропочки знакомы. На всех балкончиках — друзья и родственники… Я тоже так жила, до пятнадцати лет. Отсюда это кажется немыслимым счастьем. А тогда всё рвалась куда-то. Подальше от дома. Казалось, счастье именно там, где нас нет.

— Кстати о ту-пу, — вспоминаю я. — Имена угнанных женщин ты узнала?

— Конечно! Кроме Галю, ещё Рату и Нали.

— Рату и Нали, — повторяю я. — Не забыть бы!

Вертолёт наш бесшумен. Но как-то и почему-то Дая его слышит. Почти каждый раз, когда прохожу над её селением, она машет с балкончика. Словно упрекает: «Что ж ты, братец, никак не заглянешь?»

Вот и сейчас машет. И девочка возле неё машет.

— Смотри, Розита! Вон Дая. Возле неё — Мара.

— До чего хочется у них побывать!

— Кто мешает?

— Не втиснуть всё в одну поездку! Ещё надо успеть к килам. И быстрей домой. Может, и «Вихрей» не дождусь. А тут ведь сядешь — на полдня минимум.

— Не меньше, — соглашаюсь я. — Но ведь и репортаж можно сделать.

— Его везде можно сделать! — Розита машет рукой. — Всем почему-то кажется, что журналисты гоняются за темами. На самом деле, всё наоборот: темы гоняются за журналистами. Мы живём среди сплошных тем, ходим по ним, на них сидим и лежим. Журналисты всего лишь выбирают: вот об этом я напишу, а об этом — не стоит, на это выкрою время сейчас, а на то — попозже. Поверь, всё именно так!

— Верю… Теперь смотри на правый берег. Видишь, вдалеке чернота?

— Вижу.

— Это начинается горелый лес. Тот, что сожгли ту-пу и айкупы. Пройдём его — и на левом берегу племя ори.

— Как зовут это семейство? Напомни!

— Тан и Тани. Дети Тат, Тата и Тати.

— Удивительный подбор имён! По-моему, в них — поэзия.

— Согласен.

Какой у нас нормальный дружеский разговор! Словно ничто нас давным-давно не душит…

А ори ещё боятся вертолёта. Разбегаются, прячутся по кустам и в наспех поставленных шалашах. И только три маленькие фигурки ошалело мчатся к просеке, прыгают через поваленные стволы и пеньки, летят прямо туда, где в прошлый раз я посадил машину.

Надо опередить их! Иначе угодят под салон…

— Надень мыслеприёмник, — прошу я Розиту. И сам надеваю.

Розита вынимает из сумки какое-то массивное колье и вешает на шею. В центре колье подмигивает крохотный живой зелёный огонёк. Значит, маг! Любой, кто заговорит с Розитой, невольно будет следить за живым глазком. И потому скажет всё прямо в микрофон.

Одну съёмочную камеру, такую же, как у меня, Розита вешает на ремешке через плечо, под правую руку. Другую пристёгивает браслетом к левой руке. Эта камера вытянута вдоль предплечья как ружейный обрез.

Впервые вижу я Розиту в журналистском «всеоружии».

Дверцу вертолёта открываю осторожно. Наверняка Тат уже здесь. Не сбить бы!..

Он врывается в салон и обхватывает меня за пояс.

— Сан! — вопит он. — Сан! Сан!

Мыслеприёмника на нём, конечно, нет. А вот нож на шее болтается.

Приходится снять мыслеприёмник с крючка и надеть на его шевелюру.

— Как нога Тана? — спрашиваю я. — Он ходит?

— Он вождь! — кричит Тат. — Его выбрали вождём!

— Это хорошо, — соглашаюсь я. — А как его нога?

Тат вдруг замечает Разиту и неотрывно, заворожённо смотрит на неё. Его можно понять. Такой красивой женщины он никогда не видел. В общем-то, и я — тоже…

Розита улыбается и повторяет мой вопрос:

— Скажи, Тат, болит ли у Тана нога? Твой отец ходит?

— Ходит, — наконец выдавливает из себя Тат. Взгляд его мечется между лицом Розиты и живым зелёным огоньком на её груди. Возможно, он считает эту женщину трёхглазой. — Тан ходит медленно, — уточняет мальчишка. — Но он вождь! Ему не надо бегать!

В вертолёт робко заглядывает Тата. Из-под её руки высовывается любопытная мордашка Тати.

— Какие они хорошенькие! — восхищается Розита.

— Ты дашь нам вкусное мясо? — деловито спрашивает Тат.

— Дам.

— А вкусную воду?

— Тоже дам.

— Давай скорее!

Приходится начинать с угощения. Открываем с Розитой банки, втыкаем в них ложки, отвинчиваем крышечки с бутылок. Дети торопливо едят и пьют. Ложками они пользуются вполне уверенно.

— Видишь, как всё просто, — тихо упрекает меня Розита. — Вполне можно было взять и конфеты. Никакого массового ажиотажа…

Кажется, она незаметно поснимала — пока дети ели и пили.

Потом все, кроме меня, спускаются на землю, и я сверху подаю Тату инструменты, посуду, сумку с тушёнкой и тайпой. Розита в сторонке снимает разгрузку. И попутно разговаривает с Татой, на голову которой она успела пристроить мыслеприёмник.

Когда всё закончено, я вешаю на пояс флягу с водой и ещё два мыслеприёмника, рассовываю по карманам пластырь, йод и тоже спускаюсь на землю, прихлопнув дверку машины. Розиты и Таты нигде нет. Маленькая Тати растерянно стоит на просеке там, где минуты три назад стояла Розита. Тат разглядывает лежащие на траве инструменты.

— Где твоя Тата? — спрашиваю я.

Он растерянно вертит головой и отвечает:

— Не знаю.

— Розита! — кричу я и прыжками несусь к Тати. — Розита! Розита!

Ответа нет. Вот уже и Тати рядом.

— Розита! — отчаянно кричу я. — Розита!

Руки сами собой выхватывают из-за пояса пистолет и карлар.

— Розита! — ору я и стреляю в воздух. Если она крика не слышит, может, услышит выстрел?

— Успокойся, тут я, — вдруг доносится из соседних кустов. — Потерпи секунду.

Я облегчённо вздыхаю, засовываю оружие за пояс и чувствую, как краска заливает лицо. А ещё через полминутки Розита и Тата выбираются из кустов, переглядываются, и видно, что они очень довольны друг другом. Совсем как Лу-у и Неяку в тот день, когда Ренцел со своей помощницей прилетал к нам за насекомыми.

— Чего ты переполошился? — с усмешкой спрашивает Розита.

— Могла бы предупредить, — упрекаю я.

— Не привыкла об этом кого-то предупреждать. — Розита хмыкает. — Сам бы догадался.

— У меня другой настрой, — оправдываюсь я.

Как-то очень заинтересованно она на меня смотрит, будто впервые увидала. И будто решает какую-то загадку, которую я только что загадал. Но задумываться особо некогда. К вертолёту уже ковыляет Тан, опираясь на палку. За ним идёт Тани и несёт на вытянутой руке мыслеприёмник. А за ними осторожно движется целая шеренга мужчин. Все без копий, луков и дубин. Вроде бы, мирная шеренга. Но явно насторожённая.

Я тороплюсь к Тану, и вижу, что мыслеприёмник уже на нём. Новый вождь готов к переговорам!

— Привёз тебе инструменты, — сообщаю Тану. — Привёз мясо и посуду. Хочу полечить твою ногу. Болит сильно?

— Хожу, — отвечает Тан. — А бегает за меня Тат.

Нога обмотана такими же крупными листьями, какие снимал я на озере в холмах. Снова их обдирать…

Однако присесть на корточки я не успеваю. Опережает Розита. Сунув мне в руки съёмочную камеру, сброшенную с плеча, она просит:

— Дай пластырь! Быстро! Я всё-таки медсестра. И снимай, что я делаю.

На поясе у Розиты охотничий нож — такой же, как у всех нас. Она обрезает лианы, сбрасывает листья, разглядывает рану, промывает водой из моей фляги, осторожно протирает края своим белоснежным носовым платком.

— Йод! — просит она. — Тут почти всё чисто.

Подаю йод. Тан морщится, нога невольно дёргается. Рана была слишком велика, чтобы зажить быстро. Даже и под волшебным пластырем. Но края её уже очистились, побледнели. А на тыльной стороне голени пластырь вообще висит лохмотьями — верный признак того, что кожа его отторгает, что он ей не нужен.

Действует Розита быстро, чётко, без остановок. Будто всю жизнь орудием её были йод, пластырь и нож, а не телекамера и перо.

— Принеси воду, — прощу я Тата, который подошёл ко мне.

Он мчится к вертолёту, выхватывает из стопки ведро и несётся к котловану в конце просеки. Вскоре он уже тут, с водой, запыхавшийся, но довольный. Аккуратно, тонкой струйкой, сливаю я воду из ведра на руки Розите. Она их вытирает моим носовым платком. Затем оба платка, скомканные, летят в кусты. Тата провожает этот полёт весьма заинтересованным взглядом. Возможно, когда мы улетим, она вытащит оттуда эти любопытные белые тряпочки и найдёт им применение. Тканей пока в племени нет. Не привозили. Везли более необходимое.

— Раз тебя выбрали вождём, — говорю я Тану, — значит, ты хороший охотник.

— Такой же, как все, — скромно отвечает он и обводит руками вокруг. А вокруг стоят мужчины, которые прежде приближались осторожной шеренгой. Розита оглядывается и потихоньку снимает их камерой, пристёгнутой к руке браслетами. — Мы тут все хорошие охотники, — продолжает Тан. — Наше племя раньше не голодало. Меня выбрали вождём не поэтому.

— А почему?

— Меня спросили: кто вернул нас по небу в племя? Я сказал: главный колдун этой земли. Кто же ещё ходит по небу со своей хижиной? Так я говорю, ори?

Охотники вокруг кивают. Розита потрясённо глядит на них. Этот жест согласия, которого до сих пор не видели мы у аборигенов планеты Рита, удивил её больше остального.

— Ори сказали, — продолжает Тан: — Если колдун полюбил тебя, пусть полюбит и нас. Нам теперь здесь жить. И выбрали вождём. Так я говорю, ори?

И снова кивки. И выкрики:

— Хак! Хак! Мари хак!

— Что такое «хак»? — спрашиваю я.

— Колдун, — отвечает Тан. — Большой колдун!

— А нового колдуна племя выбрало? — интересуюсь я.

— Нет, — отвечает Тан. — Мы ещё не знаем, кто тут у нас самый мудрый. Наши мудрые ушли к предкам. Колдун должен лечить. Как ты. Как твоя жена. У нас так никто не умеет.

— Выберите юношу, — прощу я. — Такого, как Тат. Я увезу его в другое племя, научу лечить и верну к вам. Он будет лечить не хуже нас.

— Сейчас увезёшь?

— Нет. За ним я приду позже. Опять привезу вам инструменты, мясо, посуду. А вы пока выберите юношу. Такого, который сам захочет. Насильно колдуном никого не сделаешь.

Розита снимает с моего пояса мыслеприёмник, поворачивается к Тани и жестами просит её надеть. Тани слушается, и у них возникает свой, особый, чисто женский разговор. А я предупреждаю Тана о людоедах, о том, чтобы женщин и детей он не отпускал в лес без охотников, а на противоположный берег реки вообще не отпускал никого, кроме охотников. Там должны ходить только вооружённые ори.

Попозже я предложу ему собак. Но нужду в них вызывает опасность реальная. А людоеды для ори — пока опасность гипотетическая.

По-видимому, Розита попросила, чтобы Тани показала семейный шалаш. Потому что женщины двинулись к берегу Аки. Пришлось и мне двинуться за ними. Тан, опираясь на суковатую палку, заковылял за мной. Мужчины племени, постепенно разворачиваясь из круга в шеренгу, потопали за нами. Тат держался возле меня, а сёстры его побежали за матерью.

По пути я увидел куст, увешанный кхетами, поразился, что их не обобрали, сорвал один и спросил Тана:

— Ты знаешь, как это едят?

— Разве это едят? — Он удивлённо поглядел на меня.

— Принеси три ложки, — попросил я Тата и поднял вверх три пальца.

Он понял, помчался к вертолёту и принёс связку ложек. Я снял с его шеи перочинный нож, срезал верхушку фрукта, зачерпнул ложкой сладковатую кашицу и дал Тату попробовать. Он понюхал, лизнул, глотнул и облизнулся от удовольствия. Совсем как наша кошка Мурка, когда ей предлагали незнакомую еду.

Этот кхет я отдал ему на растерзание, сорвал ещё один, срезал верхушку, воткнул внутрь ложку и протянул Тану. Ему тоже понравилось. Видимо, в тех местах, где племя жило раньше, кхеты не водились.

Теперь оставалось подряд срывать кхеты и угощать охотников. Ложек, понятно, не хватило. Тат бегом принёс ещё связку. Розита и Тани тем временем ушли далеко и были еле видны. Жаль, что сцену угощения Розита не сняла!

Я вернул нож Тату и бросился бегом за женщинами. Тат побежал за мной. И никто больше! Остальные наслаждались кхетами.

— Почему ты отстал? — спросила Розита, когда я догнал её.

— Решал продовольственную проблему, — объяснил я. — Они ходили мимо кхетов и не знали, что это съедобно. Теперь уж точно с голоду не помрут!

Мы улетали через час, и нас провожала толпа. Розита снимала её из дверцы.

— Хак! Хаки! — кричали из толпы. — Мари хак! Мари хаки!

«Хаки», видимо, означало «колдунья», если судить по аналогии с именами.

— Теперь хватит материала? — спросил я, когда дверка вертолёта захлопнулась.

— Хорошо бы ещё поснимать озеро, — ответила Розита. — Где ты нашёл эту семью. Далеко оно?

— Минут двадцать. Если не медлить…

— Не медли! — Розита усмехнулась, сняла с шеи колье-магнитофон, отстегнула браслеты, удерживающие на руке съёмочную камеру, и пристегнула страховочный ремень.

…Посадил я вертолёт на тот же узенький мыс-полуостров, с которого увёз Тана и его семью, заглушил мотор, и полная тишина охватила нас. Тишина безлюдья.

— Отсюда я наблюдал за детьми. Вот так же, из кабины, — объяснил я Розите. — Они вылезли из тех кустов, слева. Успокаивал я их твоими шопеновскими вальсами. Очень хорошо действуют! А по прямой тлел костёр. В кустах за ним прятались Тан и Тани. Сейчас выйдем — я тебе всё покажу. Наверняка и кострище сохранилось.

— Потом, — вдруг произнесла Розита почти шёпотом. — Всё потом… А сейчас…

Холодок пробежал по моей спине от этого привычного когда-то «потом… а сейчас…»

Она раскрыла сумку, выплеснула из неё гибкий свёрток, и он упруго расстелился по полу салона точно таким же пёстрым надувным матрасиком, на каком провёл я первую ночь в селении купов.

Нажатием ноги Розита включила насос, и матрасик вздулся.

Скинув ботинки, молча и не поднимая глаз, Розита раздевалась — вроде бы совсем неторопливо.

Я ошалело смотрел на неё из пилотского кресла. И вдруг заметил, что её бьёт мелкая дрожь. Ещё секунда, и такая же дрожь охватила меня — сладкая дрожь страха и нетерпения.

Почему-то вспомнилось, как однажды за ужином, по какому-то намертво забытому поводу, мама шутливо сказала Тушину:

— Ты, Миша, долго ещё будешь в том счастливом возрасте, когда мужчина просто не умеет говорить «нет». Это я тебе как медик объясняю…

Заодно и мне объяснила…

— Так и будешь сидеть и думать? — тихо спросила Розита, по-прежнему не поднимая глаз.

…Всё повторилось. Всё снова было, как в Нефти. Мы не могли насытиться друг другом и чувствовали себя преступниками. Мы явно были созданы Богом, чтобы быть вместе. Но пропасть между нами казалась теперь бездонной и безбрежной.

И всё же срабатывала какая-то защитная реакция: вся остальная жизнь, все заботы и проблемы отъехали в немыслимую даль и съёжились — будто смотришь на них в перевёрнутый бинокль. И невольно казалось: стоит ли сходить с ума из-за таких крошечных проблем?

— Не страшно тебе? — вырвалось у меня.

— Нет. — Розита помотала головой. — У меня только одна жизнь, и в ней только одна радость — ты.

— А Паоло?

Паоло — её сын. Мама моя зовёт его Павликом. Вебер, говорят, зовёт Паулем. А как записан в метрике — понятия не имею.

— Когда смотрю на Паоло, — тихо ответила Розита, — сердце заходится от боли. Он ведь твой сын.

— Мой?!

— Твой. — Розита печально кивнула, — Женщина всегда это знает. Подумай на досуге, посчитай… Недавно я перебирала у Лиды твои младенческие фото. А Паоло играл рядом. Лида присела ко мне, обняла и заплакала. Она одна всё понимает.

— Ну и намотала ты клубочек!

— Я хотела всем сделать лучше.

— И забыла, чем вымощена дорога в ад…

— Каждому кажется: его минует чаша сия… Просто мне не повезло. Без благих намерений жить тоже невозможно.

— Что же нам делать?

— А ничего! — Розита махнула рукой, — Мы в таком глухом и тёмном тупике, что ничего не придумаешь и ничего оттуда не увидишь. Нормального выхода нет. И потому — будь что будет! Куда-нибудь вынесет…

Мы немного поостыли, успокоились, оделись, и Розита вышла из вертолёта, поснимала прекрасное безмолвное и гладкое голубое озеро среди зелёных холмов, и нависшие над прозрачной водой скалы, и чёрное кострище, возле которого недавно грелась семья Тана, и неподвижные кусты, в которых прятались его дети.

— Обратно пойдёшь тем же путём? — спросила Розита.

— Хотел показать тебе ещё и селение айкупов. Хотя бы с воздуха.

— Покажи, — согласилась она. — Бруно и Нат его упоминали. Сниму, что удастся…

Когда вертолёт развернулся на восток, я спросил:

— Хочешь, спою тебе старинный романс? Он ходил только в моём родном городе. Из поколения в поколение! Я слышал его от отца. Отец разучил его в школе. Ну, и так далее… А написан был для какого-то спектакля.

— Что-нибудь про нас? — сразу догадалась Розита.

— Не совсем. Но…

— Спой, — согласилась она. — Интересно! Не думала, что ты поёшь романсы…

— Тогда слушай:

В этом парке

Пустом,

Где с тобой

До рассвета бродили,

Я хожу и ищу

От меня ускользающий

След.

Я деревьям шепчу:

«Где вы нашу любовь

Схоронили?»

А деревья молчат,

Не решаясь открыть мне

Секрет.

В пилотском зеркале я ловлю глаза Розиты — тёмные, напряжённые и нежные одновременно. Она как бы пытается понять: что сулит ей эта песенка? Какой секрет в ней?

Между мной

И тобой

Опустилась

Глухая завеса.

Нам теперь

Не найти

Человечных и искренних

Слов,

За деревьями мы

Второпях

Не увидели леса.

Из-за малых проблем

Проглядели

Большую любовь.

Слегка, чуть-чуть, я редактирую текст. В романсе было: «Из-за малых обид». Но какие у нас обиды? Не было обид. Шли проблемы. На самом деле малые. Но мы их не разрешили…

В этом парке

Пустом,

Где с тобой

До рассвета бродили,

Я пытаюсь найти

От меня ускользающий

След.

Я деревьям шепчу:

«Где вы чашу любовь

Схоронили?»

А деревья молчат,

Потому что печален

Ответ…

И опять невольно я редактирую текст, как когда-то сама Розита редактировала свою песню для срочной телепередачи на племя купов. В моём городе поют: «Потому что любви больше нет». Но для нас это было бы неправдой. И это оскорбило бы Розиту.

Однако, похоже, она думает не об этом. Или притворяется, что думает не об этом.

— Ты помнишь авторов? — спрашивает она.

— Юрий Мячин — слова, Евгений Родыгин — мелодия. Для нашего города они обессмертили себя этим романсом.

— Они написали песню любви и отчаяния, — жёстко произносит Розита. — Но — в ритме вальса. А это тема танго. Для вальса годятся радость или лёгкая грусть. Вспомни Штрауса, Шуберта, Вальтейфеля, твоего любимого Шопена… Мне кажется, вальс и отчаяние — несовместимы. Запиши этот романс прямо сейчас. Попробую переложить его на танго. Может, получится? Для нашего Города это будет новинка.

«Значит, Женька ей этого не пел, — думаю я. — Хоть мы с ним и из одного города…»

Розита явно не хочет говорить о содержании песни, только о ритме! И, значит, молча отметает «глухую завесу» между нами, не верит, что не найти нам подходящих слов. Не так уж это и худо!

— Давай маг, — соглашаюсь я. — Но по вальсу у меня есть теоретические возражения.

— Возражения — потом, — жёстко командует Розита. — Сначала романс!

Она прикалывает на мою рубашку обычный микрофон, проводок от которого тянется в её сумку. Видно, там второй маг — кроме того колье с зелёным глазком… И я повторяю старинный уральский романс — для будущих выступлений Розиты. С танго там или с вальсом… Было бы ей хорошо!

— А теперь слушаю возражения, — опять командует Розита.

— Ты ещё помнишь свою песенку? «На планету, где нет зимы…»

— Странный вопрос! Я не забываю своих песен.

— А нашу «малахитскую» любимую? «Я вернусь через тысячу лет…»? Ты же пела её…

— Пела. И что?

— Это ведь вальсы. И в них отчаяние. И в них любовь.

Она молчит. Только губы её чуть шевелятся и голова чуть покачивается. Словно в ритме вальса.

— Отчасти ты прав, — наконец соглашается она. — Хотя в моей песне нет любви. Одно отчаяние! А уж как оно выскочило вальсом, сама не пойму. Вторую же песню привезли на Землю космонавты «Немана». Может, ты помнишь… Для космоса земные музыкальные законы не обязательны… Выходит, обе песни — исключение.

— Таких исключений в России знаешь сколько!.. Целый поток вальсов перед первой мировой войной. Один прямо похоронный — «На сопках манчжурских воины спят…» И целый поток вальсов второй мировой войны. Все — с отчаянием и любовью. Среди них несколько бессмертных. Что это — российская особенность вальса?

— Может, и так, — быстро соглашается Розита. — Я почти не знаю ваших старинных вальсов. Трудно мне о них судить. Меня воспитывали танго. Они способны сказать всё главное о жизни и любви. Может, это наша, латиноамериканская особенность? Так ты не хочешь, чтобы я перекладывала ваш знаменитый уральский романс?

— Почему? Делай с ним что хочешь, милая моя! В моём городе никто никогда этого не узнает. И не обрадуется, и не возмутится… Пусть будет у тебя полный успех с этим романсом! Коли уж нет у нас с тобой полного счастья…

13. Ни за что не угадаешь!

«Вихрь» быстро бежит на юг на широких подводных крыльях. Бурный пенный след тянется за ним на север и тает вдали. На рассвете мы вышли из дельты Аки. К темноте должны вернуться из дельты Жога. Маяков по пути нет. На ночное путешествие вдоль берега рассчитывать не приходится.

Вчера вечером трижды набирал я на радиофоне номер Гро — вождя племени килов. Такая у нас с ним условная сигнализация — тройной вызов, тройной зуммер на его радиофоне. Это значит: завтра мы придём за рыбой. Это значит: сегодня к рассвету килы на всех лодках выйдут в море, в протоки Большого и Малого Жогов, и весь утренний улов задержат в садках. А днём выплеснут его в холодильники «Вихря».

Даже если сам Гро ушёл на дальнюю охоту в леса, радиофон будет зуммерить в хижине, и его жена сообщит об этом рыбакам. Так условлено.

К сожалению, поговорить по радио мы с Гро не можем. Языка килов я не изучил, а мыслеприёмник тут не помощник. И потому только зуммером и способен предупредить о визите.

За свою рыбу килы получат капроновые сети, яркие ткани, различную посуду и те же инструменты, которые получают здесь другие племена. А сверх того — крупные долота для долбления лодок и кувалды для забивания свай. Топоров они не видели и не скоро увидят. Спокойнее проживут… Перочинных же ножей у них немало. И беды от этого пока не случалось. По крайней мере, меня не извещали…

Рыбка от килов на Центральном материке далеко не лишняя. Рыбы там не хватает. Черпают её только из двух искусственных прудов на ферме да привозят из нерегулярных рейсов на катерах вдоль берега. Любители рыбной ловли сбиваются в небольшие бригады, весьма непостоянные, берут сообща выходные и уходят с ближнего причала куда кому вздумается. А потом раздают рыбку друзьям, привозят в интернат детишкам, хвастаются на работе громадными уловами, которых на самом деле не бывает.

На этом фоне улов килов — хоть и не частое, зато самое крупное рыбное поступление в продовольственный фонд Материка. Именно оно пойдёт в большие столовые и обязательно достанется всем детям. Им рыба нужнее, чем взрослым.

Мы сидим с Розитой в небольшом салоне «Вихря» и разглядываем сквозь стёкла быстро убегающий назад берег. В основном он каменистый, обрывистый и не очень высокий. Море бьётся в ровное древнее плато с покатыми заросшими лесом холмами. Они разделяют бассейны Аки и Жога. Спокойный берег.

Изредка прорезают его небольшие бухточки и живописные зелёные ущелья, по которым скатываются в море ручьи и мелкие пенистые речки. В маленьких устьях желтеют песчаные пляжи.

— На Земле, — замечает Розита, — почти все такие прелестные приморские ущелья застроены. Пансионаты, гостиницы, виллы, кемпинги, санатории — чего только нет! А тут — стерильная пустота! Никак не могу привыкнуть! После своей Кубы… Даже и на нашем обжитом материке — пусто!

Я вспоминаю Зону отдыха — единственную обжитую тёплую бухточку нашего Материка — и соглашаюсь с Розитой. Даже на живописном южном мысу полуострова Бируты, где уже стоит причал, пока пусто. Там ещё не отдыхают, не живут, а только сбрасывают на берег надёжно упакованные грузы, которые понадобятся будущей стройке. Развернётся же она после того, как сомкнётся силовая защита у основания полуострова, после того, как весь он станет изолированным от диких охотников-ра и их отравленных стрел, и будет просмотрен не один раз, днём и ночью и во всех направлениях. Если кого затаившегося и обнаружат — выпустят, вывезут и больше не впустят.

Будет это скоро, но не сейчас. Силовая защита строится медленно. И ещё медленнее — её энергообеспечение, две небольшие электростанции на мазуте. Лишь когда они дадут ток, такую же станцию начнут строить в дельте Аки. Уже для здешнего силового полукольца.

— Всё-таки перебор у нас одновременных строек. Тебе не кажется? — спрашиваю я Розиту. — Четыре порта, две ТЭС, урановая фабрика и её рудник… А ещё ведь Нефть, Город… Не много ли сразу?

— Так ведь всё вынужденно! Всюду подпирает! — Розита, видимо, задета за живое. Увеличить количество строек предложила именно она. — Что толку годами сооружать один громадный порт, из которого некуда плыть? Да к нему четыре ленты дорог. Из которых используется одна…

— Тебе же нравилось это величие! Ты же сама делала репортаж!

— Потому что не понимала! — Розита машет рукой. — А подежурила в Совете и поняла. Эти три пустые ленты — омертвлённый труд. Вместо них можно построить живую дорогу на рудник. И не возить руду дирижаблями… Когда-то я успела ухватить на юридическом основы мировой экономики. Но главную экономическую формулу вывела здесь. И недавно.

— Свою собственную?

— Не знаю. — Розита улыбается. — Может, я велосипед изобрела…

— И как это звучит?

— Коротко. — Розита хмыкает. — Как всякая формула… Труд должен давать отдачу максимально быстро. Чем быстрее отдача, тем выгоднее труд. Только и всего. Построили бы порт Чанда в первую очередь — полностью, под ключ! — получилось бы великое омертвление результатов труда. Он бы полностью-то не работал… А мелкие причалы в разных местах уже дают отдачу. «Вихри» снуют между ними, и сразу развиваются несколько районов. Кому бы это объяснять, но тебе!.. Резников давно твердит: «Сосредоточиться! Сосредоточиться!..» Ещё Марат, помню, возмущался: «Сосредоточиваться на собственных удобствах мы можем всю жизнь!..» Но спорить с Резниковым Марату было негде. А мне вы любезно предоставили такую возможность!

Розита разгорячилась, раскраснелась и, мне кажется, выкладывает те доводы, которыми оперировала в Совете. Ни для кого не секрет, что споров в Совете всё больше, что они всё острее. Но наружу не выплёскивается ничто, кроме добровольной отставки Аркадия Резникова. Возможно, Розита спорила с ним яростнее других. Лишь теперь это доходит до меня… И, значит, ТАМ она отстаивала мои интересы. А главный мой интерес — развитие Западного материка. Если победила бы точка зрения Резникова, немногое смог бы я тут сделать. Может, стал бы ещё одним Нур-Нуром…

Тёплое чувство благодарности к прелестной этой женщине ощущаю я почти физически. Оно буквально согревает грудь. Всегда и во всём Розита помогает — даже когда ни о чём я не прощу и ни о чём не догадываюсь. Как истинный друг, она сама понимает, что сейчас необходимо. И, значит, постоянно думает об этом. Может, и нет на всей планете у меня другого такого яростного друга, как она.

И в то же время никто на этой планете не причинил мне такой невыносимой боли, как она. Оказывается, боль не умерла, а лишь спряталась, затаилась на время, и теперь снова живёт, пульсирует, набухает другой, новой болью — из-за сына, которого я не имею права назвать своим и приласкать по-отцовски.

Однако не только боль в моей жизни от Розиты, и не только благодарность ей, но ещё и сладкое, хоть и короткое счастье. Оно ведь тоже от неё! Поначалу просто сладкое. Теперь ещё и с едкой горечью. И каждая «остановка» с нею в пути привычно кажется последней в жизни. И каждая ночь — как сегодняшняя, в гостинице на причале — кажется чуть ли не предсмертной. Когда всё остальное — трын-трава, и завтра жизнь кончится…

Как страшно всё запуталось в нашей с нею судьбе! Безнадёжно, бесповоротно и беспросветно… Куда ни кинь — всюду клин. Как ни повернись — всё будто слон в посудной лавке. Единственная в моей жизни сфера, где не знаю, что и делать. И потому невольно отдаюсь стихийному течению. Плыву, куда кривая вывезет.

Но говорить об этом с Розитой невозможно и ненужно. Оно не любит объяснять себя, и я — тоже. Весь в мамочку… Да и что она могла бы добавить? Что сердце у неё на куски рвётся? — Это уже выплеснулось. Что темно ей и страшно, хоть она такая умная и смелая? — Это я и сам понимаю. И она отлично знает, что я понимаю. Не было бы понимания в этих пределах, не было бы у нас и никакой любви. И даже дружбы… И болтались бы мы в мире так же далеко друг от друга, как туманность в Андромеде от нашей Галактики…

Говорить с Розитой лучше об экономике. Этим она сейчас больна, и выговориться ей не мешает. Если брякнет лишнее — пусть лучше мне, чем кому-нибудь другому. Если станет отшлифовывать какие-то доводы, опять же пусть лучше потренируется на мне. Безопаснее… Я-то её не подведу!

— И всё же, ты не боишься, что мы надорвёмся? — Я стараюсь подначить её на самой острой проблеме, — С таким количеством строек… При наших-то скромных возможностях…

— Не боюсь! — гордо отвечает она. — Я вообще ничего не боюсь. Я теперь железная. И экономика наша — тоже. Она построена так, что надорваться мы не сможем. Даже если бы очень захотели… У нас нет ни внешней угрозы, ни стремления к личной наживе, ни жёстких неумолимых сроков, ни долгов кому-нибудь. А именно эти причины и были всегда основой экономических срывов и кризисов на Земле. И все кризисы сводились в конечном счёте к тому, что сильные отнимали деньги у слабых, богатые — у бедных. Денег всегда и всем не хватало. Или казалось, что не хватает. Это едва ли не главное свойство денег. Отсюда — жажда неограниченней наживы. И, конечно, прежде всего — за счёт других. Отобрать у слабых легче, чем заработать самому.

— Розита, милая! Это было ещё и до денег. На этом основаны почти все войны с глубокой древности: напасть, ограбить, нахапать…

— Так ведь экономические кризисы — те же войны! Неужели ты не понимаешь? — Розита горячится. — Только другими средствами. Не пушками и ракетами, а денежными изъятиями. Даже и у лучших друзей… Деньги в кризисы никуда не деваются. Просто переходят в другие карманы. Есть у тебя силы устроить кризис — обогатишься. За счёт слабых. Нет — терпи. Как терпишь, когда тебя примитивно грабят. Наш профессор в Гаване формулировал это так: «Всех денег не захапаешь, но стремились к этому все. Любыми средствами. Пока существовали деньги». А у нас тут некому, некого и незачем грабить. Денег нет, золото не копим. Развиваемся естественно. Поэтому никогда не надорвёмся.

— Твоими бы устами… — вставляю я.

— А что — и моими! — соглашается Розита. — В меру своих сил и я хорошему помогаю, плохому — мешаю. Возрождения денег в любой форме постараюсь не допустить. Ты представь себе, сколько сотен миллионов людей на Земле тысячелетиями делали деньги и деньги из денег, то есть, из воздуха; считали и хранили деньги, выдавали и собирали, перевозили и охраняли, рисовали и печатали, делали для них бумагу, краски и металл, создавали печатные машины и чеканящие станки, придумывали, собирали и считали налоги, искали и наказывали их неплательщиков!.. Самая громадная армия людей на Земле не создавала ничего полезного. Занималась только деньгами. По сути, была полным паразитом. Ума не приложу: как могла держаться такая уродская экономика!

— Добавь сюда ещё и армию фальшивомонетчиков…

— С удовольствием! — Розита улыбается. — Твой Урал, кстати, тоже этим славен. Показывали нам на лекциях слайды ваших ужасных подземелий, где чеканили фальшивую монету… Но и ловила фальшивомонетчиков тоже целая армия!.. А сколько было других финансовых преступлений! Никакая статистика не сосчитает! Сотни миллионов людей из-за денег были убиты. Ещё сотни миллионов стали профессиональными преступниками и полностью выпали из прогресса планеты. Хотя могли бы работать на него… Вся Земля днём и ночью считала деньги, свои и чужие, и никто не брался подсчитать убытки от самого существования денег. Они оказались самым разорительным мероприятием в истории человечества. Никуда от этого не денешься…

Я слушаю Розиту и вспоминаю заученные в школе бессмертные пушкинские строки:

Бранил Гомера, Феокрита;

Зато читал Адама Смита,

И был глубокий эконом,

То есть, умел судить о том,

Как государство богатеет,

И чем живёт, и почему

Не нужно золота ему,

Когда простой продукт имеет…

Не знаю, читала ли Розита на своём юридическом Адама Смита, подобно Евгению Онегину… Вряд ли, конечно… Мне, увы, Смит тоже не достался. С основами мировой экономики знакомили в «Малахите» поверхностно. Видимо, полагали, что весь её грабительский и кровавый земной опыт на другой планете не понадобится, что там экономика будет сразу основана на простых и естественных принципах, по которым Земля живёт в двадцать третьем столетии.

А принципы эти денег не ведают, и золото учитывают только как необходимый технологический металл. В космических и авиационных приборах без него не обойдёшься…

У Розиты тем временем свой ход мыслей — профессиональный:

— Я как журналист тебе скажу, — произносит она. — Ни в каких политэкономиях этого не прочтёшь… Целая армия журналистов веками писала только о деньгах, выпускала тьму газет, журналов и книг только о деньгах. О том, как их наживать и грабить, как тратить и сберегать. Извечный спор, гениально сформулированный Бальзаком: «Деньги плоски, чтобы лежать, деньги круглы, чтобы катиться»… И сотни миллионов людей почти всю жизнь читали эту финансовую ахинею. Вместо того, чтобы читать более интересное и полезное… Мне кажется, общий ущерб от денег сопоставим с ущербом сразу от всех войн, которые пронизывали земную историю.

— Наверное, — тихо вставляю я, — ты могла бы написать целую книгу о разрушительной роли денег.

— Запросто! — Розита кивает, усмехается. — Если бы осталась на Земле. А здесь… Кому это надо? Но ведь на Земле отыскались бы журналисты, которые написали бы контркнигу — о великой регулирующей роли денег. О том, как они заставляли работать даже самых ленивых. Будто другого средства нельзя найти… О том, как они экономили транспортные усилия. Поскольку деньги, понятно, возить легче, чем товары… И в той контркниге непременно доказали бы, что любые человеческие жертвы оправдываются прогрессивной ролью денег в истории. Так же, как можно оправдать здешние жертвы величием освоения новой планеты. Только пойди — объясни это Бируте, Марату, Ольге, Чанде, Вано…

Я молчу. Говорить о Бируте не могу ни с кем. Это будет кровоточить до конца. Да и о Марате. Пока он был жив, он был темой для разговоров. А теперь стал только темой воспоминаний. Мы учились в соседних школах, жили в соседних дворах, всегда встречались с удовольствием, хотя и не были близкими друзьями. Теперь это отзывается болью — оттого, что упустили тогда шанс стать друзьями. Он и тогда был бы прекрасным другом — надёжным и преданным. Таким, каким и стал в конце концов. Но позже — в «Малахите»…

— Ты помнишь новеллу про итальянское золото? — вдруг спрашивает Розита. — В той книге…

— Помню, конечно? Спасибо, что дала почитать.

— Как жутко жили люди! — Розита вздыхает. — Как легко погибали за металл! Может, нам не лишне хоть изредка вспоминать об этом?.. Что, если попросить Ренцела разучить арию Мефистофеля? «Люди гибнут за металл!..»

— У него получится. Роскошный бас!

— Он, кстати, скоро приедет в твою дельту выпускать кастрированных комаров. Уже облучены тысячи яиц.

— Что потребуется от меня?

— Не знаю. — Розита пожимает плечами. — Он ни о чём не просил. Может, сам тебя вызовет?

На подходе к дельте Жога я вдруг вижу на высоком берегу громадный паукообразный ком из матово поблёскивающих металлических балок и коричневых супердековых плах. И не сразу понимаю, что этот искорёженный невероятной силой металл — наш причал. Тот самый, что после прошлого разлива торжественно и радостно поставили мы тут для торговли с килами.

— Ты видишь? — с ужасом спрашиваю Розиту.

— Я это ещё раньше видела, — как-то отрешённо отвечает она.

— Где?

— На фото со спутника. После свеженького землетрясения.

— Почему мне не сообщила?

— Спроси у Омара. Я дежурила в Совете… Ты был занят бегущим племенем… Возможно, поэтому… Остановить цунами ты всё равно не мог бы…

— Сейсмологи предупреждали о землетрясении?

— Да. Но полагали, будут обычные два-четыре балла.

— Теперь всё восстанавливать?

— Пока не будем. — Розита мотает головой. — Подкопим сейсмические наблюдения. Нет смысла ставить причал от разлива до разлива. Шлюпками обойдёмся. Рон поставил на наш «Вихрь» вторую шлюпку.

Рональд Робинсон из Бристоля, наш главный ихтиолог, сейчас в капитанской рубке — учится водить «Вихри». Он по-крестьянски тяжеловесен, широкоплеч, с квадратным подбородком, и неторопливо, основательно руководит всеми рыбными делами — от разведения карпов в искусственных прудах до торговли с килами и случайных рейсов любителей-рыболовов. Он главная их пружина, заводила. Прилетел он на первом корабле и когда-то знакомил нас, только что прибывших, с невеликим своим рыбным хозяйством. В тот день Марат тихо, за чужими спинами, прозвал его «Рыбинсоном». Но шутка эта удержалась только среди тех, кто свободно говорил по-русски. Остальные её не заметили. Поскольку за два года жизни в «Малахите» русским овладели далеко не все. И преподавание, и бытовые разговоры велись там на «глобе». Даже неудобно было говорить на людях с тем же Маратом, или с его Ольгой, или с Анютой, на чисто русском. Это могло бы обидеть остальных. На русском чаще говорили вдвоём. Как мы с Бирутой, как Марат с Ольгой… Анюта точно сказала однажды: русский был для Бируты языком любви.

А с Розитой мы говорим на «глобе».

А с Лу-у — на языке купов.

Три языка любви сложились в невеликой моей жизни. Видит Бог, я так много не хотел!

Бедная моя Лу-у! Невыносимо жалко её! И только одно утешение: никогда и ничего она не узнает, до конца жизни останется в полном неведении. Так ей будет легче. И на её судьбе случившееся никак не отразится. Будто ничего не было!

И больше ничем не в состоянии я ей помочь.

…Пока Рон ведёт обмен с килами — им сети, посуду, лопаты, каёлки, кувалды, пилы, молотки, долота, нам содержимое их садков, — мы с Розитой ведём спокойную беседу в хижине вождя Гро. Собственно, ради неё Розита сюда и приехала.

Хижина квадратна, составлена из переплетённых лианами стенок, которые с обеих сторон укрыты широкими и толстыми пальмовыми листьями. Наложены они аккуратными рядами, слегка перекрывающими друг друга. Почти как красная черепица на крышах в Латвии. В хижине нет очага, стены её не утепляют шкурами. Сказывается сотня с лишним километров к югу от селения купов. Холодные ветры с севера, которые изредка добираются до купов и вынуждают их жечь костры в хижинах, сюда, к килам, вообще не доходят. И поэтому хижине достаточно уберечь здешнего жителя только от дождя да от зноя.

Розита интересуется, почему не затронула волна цунами узенькие деревянные причалы килов.

— Они спрятаны глубоко в протоке, — объясняет Гро. — И всегда — торцом к течению. Мы давно знаем эти страшные морские волны. И знаем, где они теряют силу.

— Почему же мы не поставили причал там же? — Розита спрашивает уже меня. Хотя и не я определял место для причала. Этим занимались моряки.

— Может, потому, — пытаюсь я объяснить, — что «Вихрь» не развернётся в протоке? Ни по осадке, ни по размаху крыльев. Причал, наверное, ставили там, где способен развернуться «Вихрь».

— Значит, всё безнадёжно… — Розита опускает голову. — Пока безнадёжно.

— Может, поискать другие решения? — вставляю я. — Безнадёжных положений не бывает.

— Ты так считаешь? — Розита поднимает на меня взгляд удивительной пронзительности. Карие её глаза даже посветлели от этой пронзительности и кажутся чуть ли не жёлтыми. Никогда не видел у неё таких светлых глаз! Возможно, думает она сейчас не столько о причале, сколько о наших с нею судьбах. — Не бывает безнадёжных положений? — тихо переспрашивает она словно с затаённой надеждой.

А я молчу. Потому что как раз наше с нею положение кажется мне совершенно безнадёжным.

— Я заметила у вас новенький причал. — Розита вздыхает и переводит взгляд на Гро. Уходит от грустной темы. — Его стойки врыты необычно. Вверх комлем. А на остальных причалах — вниз комлем. Почему не везде одинаково?

— Так посоветовал Сан. — Гро показывает рукою на меня. — Сказал, так причал простоит дольше. Мы решили попробовать. Пока стоит.

— Это древний уральский опыт, — объясняю я Розите. — Хвойный ствол, поставленный вверх комлем, задерживает почти всю смолу в капиллярах. Они ведь к вершине сужаются… Смола не уходит, и ствол в воде не гниёт. Так построены все уральские заводские плотины. Сотни лет стоят! На уральской лиственнице, поставленной вверх комлем, веками стоят многие здания Венеции.

— Как интересно! — удивляется Розита. — Как просто! Почему же я так поздно узнаю об этом?

Опять я молчу. Вроде бы упрёк не ко мне… Женька был с нею почти два года. Мог бы рассказать, если бы знал, конечно. А нам с ней и так не хватило времени для более важных разговоров.

Впрочем, вот всё-таки рассказалось. Хоть и случайно. Глядишь, и обернётся когда-нибудь практической пользой в архитектурных достижениях Теодора Вебера…

Ах, как всё у нас горько и запутанно! Едва вспомнишь — сразу холод в груди.

…И только когда ушла ты —

Во сне,

Остался холодный камень —

Во мне.

Это я в юности написал. После разрыва с Таней. Долго она мне снилась…

…Вождь Гро казался суетливым, когда при первых встречах водил меня по селению, показывал хижины и причалы самых удачливых рыбаков. Хороший рыбак здесь старается поставить особый причал — для себя и своих помощников. Потому что свой причал даёт свободу действий, бережёт время, увеличивает улов. А килы умеют ценить время! И вокруг каждого причала объединяется бригада. Хотя здесь и не знают этого слова. В селении сорок хижин и восемь причалов. И никто никого не ждёт — ни с пустыми лодками, ни с полными рыбы. Все вкалывают.

Однако суетливый в селении Гро солиден и спокоен сейчас, в своей хижине, в неторопливом разговоре с первой женщиной из племени сынов неба, которая сама пришла в его дом и принесла в подарок прекрасный охотничий нож с цветной яркой рукояткой и поблёскивающие синеватыми загадочными огоньками бусы для его жены. Да и на груди самой этой женщины загадочно мигает живой зелёный огонёк, притягивающий к себе взгляд.

Гро худощав, остронос, тёмные глаза его быстры, движения рук с тонкими пальцами стремительны. Вождь айкупов Лар говорил мне, что Гро не только удачливый рыбак, но и меткий охотник. С пустыми руками из леса он не приходит, в пустой лодке с моря не возвращается.

Может, потому килы и жили спокойно, никого не задевали, ни с кем не ссорились — до появления племени оли в среднем течении двух рек?

— Как ведут себя оли? — спрашиваю я. — И откуда они тут взялись?

— Ведут себя как трусливые крысы. — Гро усмехается. — Наловят в нашей воде сеть — и удирают. Поймаем — отнимаем рыбу.

— А лодки?

— Топим. У нас своих хватает. Наши лодки лучше. На их лодках в море не выйдешь.

— Откуда они?

— С тепла. Тем часто трясёт землю. Люди падают в пропасть. Вместе с шалашами. Мы не гоним этих оли. Жалеем. Не лезли бы только в нашу воду.

— Ты знаешь их вождя?

— Знаю. Его зовут Нап. Он не раз обещал, что больше не полезут в нашу воду. Но опять лезут.

— А как зовут жену Напа, ты знаешь?

— Напи. У них жену всегда зовут по имени мужа. А сестру — по имени брата. Пока она не найдёт себе мужа. Своих имён женщины там не имеют.

Ну, вот, собственно, всё и выяснилось… Нап — Напи, Тан — Тани, Тат — Тати, Тата… Это одно племя!

И Розита сразу всё поняла, и с таким ужасом глядит на меня, разорвавшего один народ надвое… Теперь придётся выкладывать ей все доводы «pro» и «contra»… Но факт неумолим: народ разорван даже не надвое, а натрое. За пропастью тоже остались ори… И соединится ли когда-нибудь это несчастное племя на едином пространстве, только Бог знает.

…Входит в хижину Рон и докладывает Розите:

— Мы всё погрузили. Ждём вас.

Гро протягивает ему на вилке кусок жареной рыбы. Вилками тут научились пользоваться куда быстрее, чем у купов и ту-пу. Для рыбы вилки особенно удобны. Килы схватили это на лету. И поэтому среди посуды, которую сегодня выгрузили на причалы, целая коробка пластмассовых вилок. Примерно по десятку на каждый местный рот. И не впервые… Поскольку вилки ломаются и теряются.

Рон пробует и хвалит рыбу. Она нежна и ароматна. Мы с Розитой уже пробовали. Что-то вроде земной форели.

Розита поднимается с мягких пятнистых шкур, я встаю вслед за нею, и мы прощаемся здешним пожеланием удачи:

— Уша! Уша!

Как и купы, килы желают удачи и при встрече и при прощании. Розита всё записывает, а кое-что и незаметно снимает. Вскоре всё прозвучит по радио, пройдёт по телевидению, и может, мальчишки в Городе вместо «ухр» начнут говорить «уша!»

Шлюпка быстро бежит по главной протоке Большого Жога, негромко, чисто и даже как-то музыкально журчит мотор, селение килов скрывается за поворотом, исчезает за лесом, и только новенький последний причал на поставленных по-уральски вверх комлем хвойных стволах ещё выглядывает оттуда. Но вот и его закрывают прибрежные кусты и деревья. Всё! Стремительный визит к килам окончен, и впереди рокочет «Вихрь», греет моторы, развернувшись носом на север, нетерпеливо дрожит всем серебристым акулообразным корпусом. Сейчас он поднимет на верхнюю палубу нашу шлюпку и рванёт с места, выбросив за собою пенный след. Выбираться из шлюпки мы будем на ходу. Минутки дороги. До темноты нужно успеть в дельту Аки. На рассвете — погрузить на палубу очищенные от сучьев стволы и уйти в море. И опять же до темноты — успеть в порт Чанда. А там за сутки разгрузиться, загрузиться вновь и уйти к причалам урановой обогатительной фабрики или к полуострову Бируты. Работы много, «Вихрей» мало. Отдыхать им некогда. И потому на каждом — по четыре команды. Иначе морякам не отоспаться.

А у нас с Розитой впереди последняя ночь в гостинице на причале. То ли последняя в жизни, то ли последняя неведомо на сколько… Темно впереди. Ничего не видать! И ни за что не угадаешь, когда настигнет тебя последняя ночь или последняя «остановка» в пути с прекрасной женщиной. Ни за что не угадаешь!

14. Возвращение угнанных

Двадцать дней отстучали, две хижины для племени урумту уже пылились на морском берегу, близ причала в северной бухточке, и сегодня в полдень мне надлежало приземлиться возле новых пещер этого беспокойного племени.

Обратно, на юг, в селение ту-пу вертолёт пойдёт перегруженным. Это я всё время держал в уме. Четверо взрослых, шестеро детей, пусть и маленьких… Да ещё здоровенный Полкан, без коего местные псы не дадут женщинам с детьми дойти даже до ближних пещер… Да ещё мамина медицинская посылочка для Даи. Да два давно обещанных ведра мелкого малахита и комковатых бокситов для колдуна Риха… Как ни мешали обстоятельства, на озеро я всё-таки ненадолго вырвался, и первичный геологический прогноз вполне оправдался…

При таком весе набирать с собой ещё и обычную горючку невозможно. Вертолёт и так поползёт на юг почти над верхушками деревьев. Поэтому загодя я попросил диспетчеров обеспечить меня на обратный путь таблетками сухой горючки. Ручеёк с полянкой где-нибудь по пути найду. Авось дамы, наверняка перепуганные, за это время не разбегутся.

Прислали сухую горючку в контейнерах, предназначенных для ту-пу. Их выгрузили со второго «Вихря», пока мы с Розитой ездили к килам. Вернувшись оттуда, я увидел на краю вертолётной площадки в устье Аки один продуктовый контейнер для себя и два контейнера с налепленной надписью: «Тарасову для ту-пу». На одном из них и было написано от руки: «Сухая горючка здесь». Видно, положить её в мои продукты не решились. А в контейнерах для ту-пу продуктов не водилось — такой был давний уговор. Ибо сроки доставки гарантировать я не мог, а батарейки холодильников не вечны. Продукты могли и попортиться.

Собирала теперь контейнеры для ту-пу в основном Тили. С Женькиной помощью, понятно. Она уже отлично знала, что нужно и можно, чего нельзя, хоть и хочется. Не ошибалась. Ум и энергия этой худенькой женщины поражали меня каждый раз, когда я видел или узнавал их результаты. Она много и успешно рисовала, освоила и натюрморт, и пейзаж, и монументальную роспись стен, которую так любит Али Бахрам. Портреты только писать не решалась… Она сама пришла в больницу и попросила научить её делать перевязки и пользоваться таблетками. И её быстро научили… Она долго приглядывалась к работе нашего самодеятельного театра, и её даже стали агитировать в актёры. Но неожиданно и успешно она взялась за декорации. Вначале увлечённо раскрашивала их по чужим эскизам, потом стала фантазировать свои — чисто пейзажные. За интерьеры не бралась. В её пейзажных фантазиях было что-то одновременно от Николая Рериха и Рокуэлла Кента: чистота красок, резкость тонов, неожиданность сочетаний.

— Откуда она взяла это? — спросил я как-то у Али, разглядывая в его мастерской её последние работы.

— Наверное, из альбомов Евгения, — ответил он задумчиво. — У нас с Аней этого нет. Аня любит плавность переходов, тонет в туманах и дождях. А для меня живопись вообще лишь подспорье. Направление у меня взять невозможно. Разве что в скульптуре?..

Он не договорил, зная мои отношения с Женькой. Но я понял: Женька тоже воспитывает Тили именно как художницу. В живописи-то он разбирается! Никуда от этого не уйдёшь…

Все три контейнера я увёз на свою лесную площадку, и два из них — для ту-пу — до сих пор там. Всё пути не было… И сегодня не возьмёшь… Для них нужен отдельный рейс, особый день. Пока он не выкраивается. Из вечного моего цейтнота… У каждого в жизни своё проклятье. У меня — цейтнот.

…Путь на север был обычным, привычным. Скрашивали его новые музыкальные кассеты, которые Розита подарила мне на прощанье в устье Аки. Тут нашлись мелодии Паганини и Дунаевского, первый концерт Чайковского и почти вся «Травиата» Верди (любимая опера Розиты!), старинные испанские и старинные русские романсы — во главе, понятно, с «Очами чёрными», неравнодушие моё к которым Розита заметила давно.

Под эти романсы и летел я сейчас над лесами, реками и озёрами. Тайных посланий в музыке не встречалось. Да и к чему они теперь? Всё у нас до ужаса ясно! Нынешняя безысходность может тянуться сколько угодно, хоть всю жизнь! И «очи чёрные», всегда стоявшие передо мной, навсегда останутся очами Розиты. Это сильнее меня и движениям воли не поддаётся. Хотя совсем недавно и казалось: «Всё! Кончилось! Избавился!»

Ан нет! Не кончилось! Не избавился! Все муки впереди. Может, и сильнее, чем раньше.

…Расчищенную площадку увидел я издалека. На ней горели два костра и толпились люди. Но это была не толпа, а группа. В бинокль я увидел женщин с детьми на руках. И с малышами, которые держались за мамины шкуры на бёдрах.

Рядом с этой площадкой располагалась другая, поменьше. На ней стояли две хижины из супердека. А возле них — три женщины.

Я сделал круг и разглядел метрах в ста от площадок тёмный вход в пещеру. Возле него тоже горел костёр, стояли и сидели охотники с копьями. Редкий лесок отделил хижины от пещеры, и отчётливо видимая сверху тропка связывала их.

Приготовив откидные сиденья и навесив на пояс три мыслеприёмника, я вышел из вертолёта уже привычно — с банками тушёнки и бутылками тайпы, которые тут же вручил Вуку и Цаху. За спиной моей, встав в дверном проёме, тихо рычал Полкан. Я знал, что из машины он без приказания не выскочит и, разумеется, никого в неё не впустит. Но Вук и Цах ничего этого не знали и поглядывали на Полкана с опаской.

— Не бойтесь этого зверя, — успокоил я их. — Он послушен и на моих друзей не кинется.

— Разве зверь может быть послушен? — удивился Вук.

— У нас есть такие звери, — объяснил я. — Если хочешь, могу подарить тебе двух таких же зверёнышей. Они вырастут, будут тебя слушаться и защищать. Но кормить их должен только ты! Они зачищают того, кто их кормит.

— От кого они будут защищать? — поинтересовался Вук.

— От всех, кто против тебя. Они в этом разберутся. От других зверей и от чужих людей.

— Подари, — согласился Вук.

— Привезу вместе с хижинами, — пообещал я. — Через пять дней.

В селении купов уже появились подходящие щенята. На Центральный материк теперь за ними не ходить…

Вук поднял вверх растопыренную пятерню — показал, что понял мой срок.

Трёх женщин угощать я не стал. Они откровенно боялись меня, моего зверя и моей машины. Думаю, что кусок мяса им сейчас в глотку не полез бы. Пусть потерпят до дома. Там их накормят.

Каждой из них, безо всяких церемоний, я надел на голову мыслеприёмник. Потому что им самим сделать это было трудно — малыши на руках.

Женщины не сопротивлялись. Они были запуганы, забиты и ждали впереди ещё худшего, чем позади.

— Кто из вас Галю? — спросил я.

Отозвалась самая худощавая, сероглазая и напряжённая, словно натянутая струна.

«Порода Тулю, — подумалось мне. — И Тили такая же, и Виг такой же. Только эта старшая сестра внешне им чуть ли не в матери годится. Что сделали с нею за два года!..»

— Ты хочешь вернуться к своему отцу Фору? — опросил я.

— Хочу, — ответила она. — Если отпустят.

— Кто из вас Нали?

Отозвалась полная, растрёпанная, с косым шрамом на щеке.

— Домой хочешь?

— Хочу.

— А Рату, значит, ты? — спросил я третью, самую маленькую, съёжившуюся. — Хочешь домой? В свою пещеру?

— Хочу.

— Сейчас я уберу зверя, и вы подниметесь в мою хижину с детьми. Зверь вас не тронет. Из хижины выйдете уже в своём селении.

Женщины не ответили ничего, но глаза их говорили о том, что они не верят.

— Сидеть! — крикнул я Полкану.

Он отступил в салон и с ворчаньем забился под пилотское кресло.

— Молчать! — предупредил я его.

Полкан затих.

Вук и Цах следили за этим широко раскрытыми глазами. Зверей, которые выполняли бы человеческий приказ, они ещё не видели.

— Поднимайся ты! — сказал я Галю. — Сегодня ты увидишь Фора, Вига и Тулю.

— Я помню тебя, — отозвалась она. — Ты Сан. Ты увёз от хуров Тили. Она жива?

— Она замужем, — ответил я. — В другом племени. Ты увидишь её позже.

Галю поднималась медленно, косилась на Полкана и прижимала к груди ребёнка, одетого во что-то вроде мехового комбинезона. Уселась она на пол напротив открытой дверки. Боковые сиденья как бы не заметила.

Нали поднималась уже смелее, видя, что с Галю нечего не случилось. Села она тоже на пол, поджав под себя толстые ноги и уткнув в них голову длинноволосой девочки.

Рату взлетела в вертолёт. Младшее её дитя, совсем крошечное, недавно родившееся, было привязано на груди. Второго ребёнка, тоже девочку, я поднял с земли и поставил сразу в салон. Девочка испуганно всхлипнула и затихла.

— Через пять дней ждите хижины! — напомнил я Вуку и Цаху. — А теперь отойдите подальше!

Я показал им раскрытую пятерню, впрыгнул в машину и захлопнул дверку. Пока хозяева не передумали…

Пересаживать женщин на сиденья не имело смысла. Это снова перепугало бы их. Пусть сидят на полу! Тили тоже ехала из неволи на полу.

Сиденья снова пришлось откинуть к стенкам, чтобы пассажирам стало просторнее. После этого можно плюхнуться в кресло и включить мотор.

Первой заботой в воздухе была горючка. Хватит или не хватит? Искать или не искать в пути полянку с ручейком?

Вылетел я с двумя полными баками. На второй переключил систему только сейчас. Выходило, что хватит — впритирку. Если встречного ветра не будет. Пока его не было.

За спиной заплакал младенец и быстро замолк. Видно, дали грудь. Я посмотрел в зеркало. Кормила Рату. Но фоне тёмно-коричневой шкуры маленькая грудь её казалась странно светлой, почти белой.

Потом дала грудь своему ребёнку Галю. Вспомнилось, что муж её погиб в ночной схватке с урумту, ещё в пещерах. Видела она это или не видела? Представляет ли она, что ждёт её в родном селении — без мужа и с чужим для племени ребёнком от ненавистных хуров?

Правда, отец её сейчас вождь. Этого она точно не знает! Сказать? Пусть хоть улыбнётся…

Я помедлил, пока женщины не накормили детей, чтоб не пугать их своим голосом. Вдруг у малышей аппетит пропадёт?.. Галю закончила кормить первой. А когда и Рату закрыла шкурой странно светлую свою грудь, я сказал:

— Галю! Твой Фор сейчас вождь племени.

— А где Уйлу? — отозвалась она.

— Ушёл к предкам. Вождём выбрали Фора.

Она-таки улыбнулась. Напряжённые серые глаза её потеплели и неожиданно встретились с моим взглядом в зеркале. Её это очень удивило. Зеркал она ещё не знала. И я совсем позабыл про них в вечной своей суете. Когда-то про них напоминала Розита, и по её подсказкам я дарил их Лу-у, Нюлю, Ка-а — будущей тёще… Потом стало не до того, и зеркала бесшумно вылетели из обычного реестра запросов.

Вернуть бы их! И той же Галю привезти бы!..

Путь был дальний. За спиной плакали дети, и я пожалел, что не взял для них никакой еды. Хоть бы тайпы прихватил!.. Сынишка Галю, явно по указке матери, косолапо протопал в хвост салона и пописал на стенку. А когда он вернулся, в то же место потянулись обе девочки.

Хорошо хоть Полкан не высовывался из-под пилотского кресла и даже голоса не подавал. Будто вымер.

В конце концов дети заснули, уткнувшись носами в своих матерей, за спиной ненадолго затихло, а потом послышались негромкие всхлипы. Я посмотрел в зеркало. Плакала маленькая женщина Рату. То ли вспомнила прошлое, то ли подумала о будущем. Не расспрашивать же…

Так, под её всхлипы, и посадил я вертолёт на лысой макушке известнякового холма, заглушил мотор, и под всеобщий лай местных собак выпустил из машины Полкана. Он привычно встал над обрывом, коротко взвыл, рявкнул, и псы начали утихать.

Тогда я попросил пассажиров повесить мыслеприёмники на крючок возле двери, спустил на землю посылку для Даи, спрыгнул сам, помог выбраться женщинам и снял детей. И пунктирной цепочкой мы двинулись вниз, к пещере Фора. Впереди помахивающий хвостом Полкан, за ним Галю с сыном, потом Нали, Рату и, наконец, я с хорошо упакованной посылочкой и с медицинской литературой для Даи в кармане.

А люди племени ту-пу, как и обычно после посадки вертолёта, стояли на балконах и лесенках возле своих пещер, глядели вверх, и никто на этот раз ничего не кричал.

15. Первый шаг к морю

Вначале все столпились в пещере Фора. Сам он гладил по голове детей, вперемежку, всех подряд, и в глазах его стояли слёзы. Тулю молча и потрясённо ощупывала старшую дочь, как бы пытаясь убедить себя, что это не сон, что дочь жива. Снизу поднялись какие-то старухи и так же ощупывали Рату и Нали. Может, это были их матери?.. Потом, обняв вчерашних пленниц, повели вниз. Девочки побежали за матерями. Тут опять поднялся собачий лай, и Полкану пришлись встать на край балкона, показаться местной собачьей общественности, взвыть и рявкнуть, чтобы лай прекратился. Похоже, утихомиривать своих земляков ему нравилось, и он делал это самостоятельно, без моих приказов.

Дая молча стояла в сторонке. К ней испугано прижалась Мара. Младшая дочка спала в одной из боковых «комнат». Я передал Дае посылку, медицинские брошюры и коротко объяснил:

— Это женщины, которых давно угнали.

— Я догадалась, — ответила Дая.

— Пещера Галю свободна? — спросил я.

— Я слышала, кто-то там живёт.

— Значит, у вас будет весело.

— Виг вырубит новую комнату, — ответила Дая. — Он давно собирался. Говорил: вдруг Тили вернётся?

— По-моему, она не вернётся. Ей хорошо в городе.

— Она каждый раз говорит это. По радиофону. Что у неё всё хорошо. Но ведь здесь никто не знает, как там может быть хорошо. Только я! А мне не верят. Говорят: если там хорошо, почему ты здесь? И я не могу им объяснить.

— И не объясняй!

— Мне же с ними жить.

— Никто тебя не обидит. Твой муж — сын вождя. Твой брат — Сан. Этого достаточно.

— Скорей бы на новое место! — Дая тихо вздохнула. — Там ты будешь рядом. Когда ты рядом, я ничего не боюсь. Как с Маратом… И море будет рядом. Я без него скучаю.

— По морю сейчас ходят наши большие и быстрые лодки. Ты их ещё не видала. Ты сможешь съездить к своим родителям. Вместе с Вигом и детьми. Всех вас заберёт одна лодка. И для нас с Лу-у там место найдётся. Такая большая!

— Наверно, я никогда не увижу родителей. — Дая опустила голову. — Везти туда детей опасно. Везти Вига — ещё опаснее. Да и мне не простят Марата.

— Ты можешь поехать с охраной. И сразу забрать родителей к себе. Если они согласятся.

— Мне позволят?

— Даже помогут.

— У меня ещё два брата.

— Если они захотят к тебе, им тоже помогут. И никто не сумеет помешать.

— Ты очень любил Марата?

— Мы вместе выросли. Он мой брат.

— Я так и не поняла, где вы росли вместе. Знаю только — где-то очень далеко. Ты будешь когда-нибудь мстить за него?

— У нас это не принято. Да и кому мстить? Ты забыла те отрубленные головы?

— Ра мстят за своих всему чужому племени. Без разбора. Если бы кто из наших убил ра, они перебили бы всех гезов. Мы их боимся.

Подошла Тулю, принесла кхет и ложку. Пришлось заняться угощеньем. Пока я ковырялся в кхете, рядом оказался Фор с мыслеприёмником, и тихо спросил:

— Как тебе это удалось?

— Я обещал хурам, что вы не будете больше жечь лес.

Фор рассмеялся.

— Мы и не собирались больше, — признался он. — Много зверя ушло. Труднее стало охотиться.

— И хурам стало труднее. Теперь у вас общая забота — беречь лес.

— На закате появилось новое племя, — сообщил Фор. — Большое! Наши охотники видели.

— Его привели туда сыны неба, — объяснил я. — Не обижайте этих людей! Они ушли из мест, где качалась и трескалась земля.

— Они не едят людей?

— Нет!

— А если они станут обижать нас?

— Назовите моё имя. Для них я колдун. «Хак» на их языке. Скажите: «Хак Сан!» И позовите вождя. Его зовут Тан. Я его однажды выручил. Разговаривай с вождём! Вы подружитесь. Скажи, Рих здоров?

— У него не разберёшь. — Фор усмехнулся. — Когда ему надо — болен. Когда ему надо — здоров.

— Я привёз ему краски. Пойду, отнесу.

— Отнеси, — согласился Фор.

Поднявшись к вертолёту, я вынес вёдра с малахитом и бокситом и свистнул Полкана, чтобы «нижние» овчарки не задерживали по пути. Собак у ту-пу развелось!..

Рих грелся на солнышке возле входа в свою пещеру. И уже знал всё случившееся в селении. И даже мыслеприёмник был на нём. Значит, ждал меня.

— Что мы должны хурам за своих женщин? — спросил он первым делом. — Хуры не отпустили бы их просто так. Чего они от нас хотят?

— Чтобы вы не жгли больше лес! — снова объяснил я.

— Хорошо, что мы сожгли его! — Рих улыбнулся, хитро прищурился. — А то не видать бы нам своих баб… Может, они и тех вернут, что угнали раньше?

— Давно?

— Давно! — Рих задумался, погрустнел, стал загибать пальцы. — Десять разливов прошло. Или больше? — спросил он сам себя. — Не помню уже… Мою дочку угнали. Младшую.

— Как звали её?

— Шели.

— Я спрошу про неё. Когда увижу вождя хуров.

— Узнать бы хоть, что она жива. — Рих вздохнул.

— Может, знают Рату, Нали, Галю? — подумал я вслух. — Спросишь их?

— Спрошу! — Рих обрадовался. Видно, не успел подумать о столь близкой перспективе. — Ты пробовал краску? — поинтересовался он.

— Скоро попробую. Я постараюсь помочь тебе, Рих. Если Шели жива.

— Если вернёшь её, — пообещал Рих, — я всем скажу, что ты самый великий колдун. Тебе это пригодится. Ты будешь жить долго. По твоим глазам вижу. И все племена вокруг тебя признают.

— Как ты можешь видеть это по глазам? — удивился я.

— У тебя в глазах чистый серый цвет, — спокойно объяснил колдун. — Ни пятнышка, ни полоски… У тебя ничто не болит. Ты совершенно здоров. Значит, проживёшь долго. А у больных людей в глазах пятнышки, полоски. По ним можно узнать болезнь. Даже ту, которая впереди.

— Ты узнаёшь?

— Узнаю, — тихо согласился Рих. — Особенно если глаза светлые. Но и в тёмных глазах бывают светлые пятнышки. Тоже от болезней.

— Научи меня узнавать болезни по глазам!

— Научу, — пообещал Рих. — Приходи в спокойное время. Когда не торопишься. Я же вижу: ты всегда торопишься. А о глазах рассказывать долго. По ним можно определить не только болезнь, но и ум. И отношение человека к тебе самому.

— Как?!

— Просто. Если зрачки спокойно раскрыты — ты мне веришь и не боишься.

— А если сужены?

— Значит, не веришь и боишься. Значит, ты опасный враг. Глаза выдают. Приходи лучше в спокойное время.

— Приду!

И на этом мы с ним простились. Потому что я на самом деле торопился.

В пещере Фора ждал меня стремительный, как обычно, Виг, жарилась на костре свежая рыба, и аромат её заполнял всё вокруг. Видно, к садкам за рыбой Виг и бегал на реку, когда пришли в пещеру угнанные женщины.

Галю находилась в это время где-то во внутренних помещениях, у матери. Я попросил Даю привести Галю и дать ей мыслеприёмник.

— Ты знаешь Шели? — спросил я. — Дочь колдуна Риха.

— Знаю, — ответила Галю.

— Она жива?

— Жива. У неё сын и дочь.

— Имя её не изменилось?

— Нет. Хуры не меняют наших имён. Ты хочешь её вернуть?

— Хочу. Она согласится?

— Не знаю. Мы никогда не говорили об этом. Мы не думали, что кто-то может вернуться. Думали, это навсегда.

Мне показалось, что сейчас она способна заплакать или зарыдать, я торопливо погладил её по голове, хотел попрощаться и улететь, попросив для сухой горючки ведро воды. Время поджимало. Темнеет тут рано.

— Подожди! — попросила Дая. — Не уходи!

И так поглядела на меня, что я понял: надо подождать.

К счастью, рыба жарится быстро. И за ранним ужином Виг спросил:

— Ты должен знать, Сан… Там, где будет жить всё наше племя, у Большой воды, может сегодня жить хотя бы одна семья? Или две…

— Только в хижине для купов. Ваши дома ещё не готовы. Пока половину из них не закончат, ни в одном нельзя жить. А потом сразу сможет переехать половина племени. Вторую половину построят при вас.

— Я знаю хижины купов, — сказал Виг. — В них жить можно. Хотя наши пещеры лучше. Но их долго долбить. Много там хижин?

— Восемь.

— Все пустые?

— Все.

— Посмотреть их можно?

— Да. Но не сегодня. У меня стоят два ящика с подарками для вас. Их прислала Тили. Скоро я привезу их и заберу тебя. Чтобы ты увидел всё сам. Согласен?

— Я буду ждать, — ответил Виг.

— И я, — добавила Дая. — Очень хочу к морю!

Допытываться о причинах такого поворота не требовалось. Практического значения это не имело, и, в общем, всё было ясно. Вигу не хотелось от разлива до разлива выдалбливать новую «комнату» в пещере, которую всё равно скоро оставлять. А с возвращением Галю эта работа становилась неизбежной.

Что ж… Верное решение нашёл. И быстро! Не мальчик уже, но муж!

«Похоже, и тут Розита далеко глядела, — подумал я. — Ведь это первый шаг к осуществлению её давнего плана насчёт гезов. Да ещё досрочный шаг!»

16. «Не обижай моё племя!»

Дар пришёл в мою палатку неожиданно, сел на чурбачок возле входа, свесил руки между колен, подождал, пока я положу на верстак отвёртку, напильник, и спросил:

— Скажи, Сан, когда племя переедет к Большой воде?

— Наверно, после следующего разлива, — ответил я. — Но не всё сразу.

— Почему не всё?

— Хижин не хватит на новом месте. Сейчас там восемь хижин. Когда будет пятнадцать, можно начать переезд. Кто захочет, сам построит себе там хижину.

— А сейчас там в новых хижинах никто не живёт?

— Стоят пустые.

— Кто раньше придёт, тот и займёт?

— Выходит, так.

— А если я туда пойду раньше всех?

— Выберешь себе хижину и будешь в ней жить. Не скучно тебе там будет одному?

— Я уже не один! — гордо ответил Дар. — Ме-а выбрала меня. Надо строить хижину. Но зачем тут строить, если всё равно уходить?

— Ты прав, Дар, — согласился я. — Если не боишься жить на новом месте, строить тут хижину бессмысленно.

Вообще-то Дар был лентяй. А может, тайный поэт. Или непризнанный философ. Ровесник Щура, он ни разу не отличился на охоте, у него обычно не хватало стрел и копий, хотя наконечниками Бир снабжал всех одинаково. Но к наконечнику ведь надо ещё своими руками и древко приспособить!..

Дар предпочитал просто посидеть у костра, поворошить угли шампуром, — они теперь лежали у костров свободно! — понаблюдать за происходящим вокруг, пошутить. Над его шутками часто смеялись. Хотя до меня они доходили не всегда. Видимо, в иносказаниях языка купов я был так же силён, как Розита — в русских идиомах.

Если Дар и уходил на охоту, то все знали, что один он далеко не пойдёт. Побродит где-нибудь поблизости, подстрелит мелкую живность, принесёт торжественно в селение и надолго успокоится. Увести его на дальнюю охоту мог только общий порыв и коллективный призыв.

Ме-а, которая выбрала Дара, тоже была не из самых трудолюбивых. На птицеферме Лу-у перепробовала, кажется, всех ровесниц. Ме-а оказалась наиболее медлительной и равнодушной. Хотя очень полюбила тушёную курятину и варёные яйца. И вообще любила со вкусом поесть, что, естественно, сказывалось на её объёмах.

Вероятнее всего, её ждал в будущем сахарный диабет — если судить по земным медицинским меркам. Именно этой светлой перспективой мамочка заставляла меня в детстве сгонять жир гимнастикой. Поесть я тоже любил. Как Ме-а… И когда начинал толстеть, мама пугала:

— Сбрасывай жир немедленно! Гимнастика — по часу! А то станешь диабетиком!

Становиться каким-то диабетиком очень не хотелось. Хотя толком я и не знал, что это такое. Попозже разведал. И был очень благодарен маме за то, что она научила меня совмещать вкусную еду вволю с возможностью не полнеть и не иметь в перспективе неприятную болезнь.

Советовать толстушке Ме-а, чтоб она поменьше ела, я не решался. Учить её ежедневной гимнастике — тоже. Не тот уровень отношений. Как говорится, меня не все правильно поняли бы… Подобные советы откладывались до медицинских осмотров племени. А до них руки не доходили. В планах давно значилось, но дальше не шло. Захлёстывали более срочные дела.

В общем, Дар и Ме-а нашли друг друга. И дай им Бог счастья! Пусть себе поживут на отшибе, на хуторе, как говаривали в стародавней России. Надеяться там будет не на кого. Авось, разгонят свою лень и сбросят излишний жир.

Я пообещал Дару отвезти его на новое место, посмотреть. Вот и Виг собрался туда же за тем же. И они знакомы. Все купы знают Вига. Он достаточно долго учился тут на оружейника… Возьму обоих в один рейс. Но не завтра! Потому что завтра — установка хижин в племени урумту.

Коротко я объяснил это Дару, и на том мы расстались. Он потопал информировать свою невесту, а я продолжал готовить крепления для новой секции птичника. Собирать её предстояло ещё тут — уже последнюю! Ибо цыплят становилось всё больше, и пускать их под нож маленькими не хотелось. А следующие секции будут ставить на новом месте уже без меня. Мне же достанется лишь перевоз живности.

Работая за верстаком, я старался до мелочей продумать всё, что предстояло завтра. И процесс установки хижин, и момент для разговора о дочери колдуна Риха, и то, чем за неё расплачиваться. Конечно — обещанные щенки… Но не больно-то их и просили… Урумту должны получить за возвращение угнанной женщины что-то очень весомое, неожиданное и важное для них. Чтоб рты раскрылись и всякие сомнения отлетели враз! Как у вечно голодных людоедов, когда им предлагают жирную ногу оленя за какую-то тощую дикарку, которая, непрерывно почёсываясь, спит на дереве…

Больше всего, конечно, нужны в пещерах урумту каёлки, геологические молотки и лопаты. Но они же остаются и оружием, которое можно использовать для нападения. А вот что полезное никак не используешь для нападения?

Хижины предстояло везти и устанавливать Джиму Смиту и Нату О'Лири. Завтра они подцепят груз, который давно ждёт близ строительства обогатительной фабрики, а я пойду отсюда. Поэтому Джима я и вызвал.

— Ты видел хижины, которые завтра повезёшь? — спросил я.

— Видел, — ответил Джим.

— Они со штырями? Как те, что у купов?

— Других сейчас не делают. Без штырей были только первые. Но Веберу показалось, что в ураган они ненадёжны.

— Значит, ты берёшь кувалду?

— Разумеется.

— Пожалуйста, возьми три! И все там оставим.

— Это при твоей-то осторожности? — Джим отчётливо хмыкнул.

— Надо выкупить угнанную женщину. И что-то оставить взамен. Увесистое!

Джим басовито рассмеялся.

— Топоров ты боишься, а ведь кувалда страшней.

— С ней не пойдёшь в атаку. Она годится только для обороны. Они же хилые — за полтораста километров кувалды таскать…

— Убедил. — Джим вздохнул. — Будут тебе три кувалды.

— И ещё лопаты возьми не штыковые, а совковые, — попросил я. — Тоже оставим. Тоже не годятся для атаки.

— Хорошо, — согласился Джим. — Не пожалеем лопат за прекрасную даму!

Мы простились, и я вдруг подумал, что, если бы знать, как звали сестру Сара, может, и её удалось бы вырвать оттуда за то же количество кувалд и лопат?

Лу-у, как обычно, работала в птичнике. Спрашивать имя надо было у неё. Чтобы не вызывать у Сара надежд, которые могли оказаться пустыми. Про дочь Риха было хотя бы известно, что она жива. Про сестру Сара не было известно и этого.

…— Её звали Зи-и, — сказала Лу-у, — маленькая птичка! Она была старше меня. Уже присматривала себе мужа.

— Ты никому не говори, что я интересовался этим.

— Почему?

— Вдруг не выйдет? Вдруг её в живых нет? Не хочу оправдываться.

— Полкана возьмёшь? — спросила Лу-у.

— Возьму.

С Полканом она отпускала меня на север спокойнее. Очень доверяла его уму, его силе и его несокрушимой верности. Послушные и умные овчарки казались ей едва ли не самым выдающимся изобретением сынов неба.

…Вылетел я на рассвете, а к полудню обе хижины уже были поставлены на выровненную и очищенную от камней площадку. Вертолёты мы посадили рядом и вышли из машин: Джим и Нат — с громадными кувалдами, я — с мыслеприёмниками на поясе, с повизгивающими щенками в сумке через плечо и с тушёнкой и тайпой в руках.

На этот раз между площадкой и входом в пещеры стояла толпа. В ней были и мужчины — все безоружные! — и женщины, и дети. Видно, свободы в племени постепенно прибавлялось… Раньше женщины и дети, не имеющие отношения к событиям, в число зрителей не допускались.

Уже привычно встретили нас Вук и Цах. Научившийся на Центральном материке деликатному обращению, Цах по очереди протянул руку всем нам. Вук покосился на него и неловко сделал то же самое. А я почувствовал себя плохим педагогом: не учил Вука правилам хорошего тона. Вот Сергей Агеев учил — сразу видно!

Загрузив обоих руководителей гостинцами, я повесил Вуку на шею ещё и сумку со щенками.

— Вот эту светленькую зовут Альфа, — объяснил я. — А этого тёмного — Бет. Имена не меняй! Тогда они вырастут и будут тебя слушаться. Корми тем же, что и сам ешь. Пить давай вволю.

Очень важно, чтобы он не менял имён. Вдруг придётся когда-нибудь окликнуть этих выросших псов? Человек, знающий имя овчарки, всегда может остановить её от поспешного броска. Куском мяса овчарку можно и не купить, а вот знанием её имени…

После этого я заглянул в вертолёт Джима, взял третью кувалду и присоединился к товарищам. Втроём мы вынули из петель в шатре хижины крепёжные тросы, забросили их в машину Ната и взялись за кувалды. Методично вбивали мы в каменистую землю длинные железные штыри с большими шляпками, наживлённые в закраинах хижин. По четыре штыря снаружи и по одному внутри.

Толпа урумту изумлённо взирала на сынов неба, которые свободно махали громадными молотами и вбивали в землю неправдоподобно прочные палки.

Потом Нат опустил кувалду и пошёл к машине за лопатами. Принёс сразу четыре штуки, одну подал Джиму, другую мне, а третью протянул Цаху, как человеку, опытному в этих делах. И начал закидывать камнями закраины установленных хижин. Мы с Джимом активно помогали ему, и Цах, немного подумав, присоединился к нам. Похоже, решил, что эта черновая работа не унизит в глазах соплеменников его руководящего положения, зато приблизит к сынам неба.

Когда дело было сделано, я обнаружил у своих ног неведомо как попавшие сюда три шкуры.

— Это вам! — Вук показал на них. — Берите!

Он обещал эти шкуры давно, отказываться резону не было, и мы спокойно отнесли их в машины. А потом я показал на лежащие вокруг кувалды и лопаты.

— Мы оставим вам всё это страшное оружие, — пообещал я, — если вы отдадите нам женщину Шели из племени ту-пу и женщину Зи-и из племени купов. Это оружие станет вашим, и вас будут бояться все племена вокруг.

И, не дав Вуку ответить, я поднял кувалду и обрушил её на ближний крупный камень. Он треснул, как спелый орех, и раскололся на три части.

Джим, сходу поняв мой замысел, поднял другую кувалду и обрушил на другой крупный камень. Осколки брызнули в стороны, а камень развалился на четыре части. Всё-таки силы у Джима побольше.

Вук и Цах глядели на это с немым ужасом. Потом поглядели друг на друга, и Цах, видимо, прочитал в глазах Вука прямой приказ. Ни слова не было произнесено, но Цах метнулся в толпу, по ней прошёл быстрый говор, и толпа выдавила из себя немолодую испуганную женщину, которая показалась мне похожей на колдуна Риха, но была едва ли на чуток моложе него. Поседевшая, морщинистая, она сошла бы, наверное, за его сестру, а не за дочь.

Я подошёл к ней, осторожно надел на поседевшие волосы мыслеприёмник и спросил:

— Ты Шели?

— Я Шели, — ответила она.

— Ты хочешь вернуться в пещеру к Риху?

— Он жив?

— Жив. Ждёт тебя.

— Вместе с детьми? — уточнила она.

— Где её дети? — Я повернулся к Вуку.

Он выкрикнул три слова, и толпа выдавила из себя мальчишку лет семи и девочку лет пяти. Они молча, испуганно приближались к матери. А в толпе продолжалось какое-то глухое движение, ворчание, и она явно ещё кого-то из себя выталкивала.

— Вместе с детьми, — ответил я дочери колдуна.

— Нас отпустят? — В голосе её звенел страх.

— Уже отпустили, — успокоил я. — Иди с детьми к летающим хижинам.

Она схватила детей за руки и мелкими шажками двинулась к вертолётам. А из толпы выдавливалась другая женщина, тоже поседевшая, хотя и не такая морщинистая, как Шели. Её можно было принять не за младшую, а за старшую сестру тридцатилетнего Сара. И за её спиной ещё кого-то двигали между людьми. Жутковатое зрелище: тихо бурлящая толпа, выдавливающая из себя людей одного за другим.

— Вот Зи-и! — Цах показал пальцем на вторую женщину. В его жесте мне почудилось какое-то неожиданное злорадство. Будто за что-то он был обижен на неё, и теперь настал час возмездия. Может, чем-то когда-то она не угодила ему?

Я опросил её на языке купов:

— Ты Зи-и? Сестра Сара?

— Сестра Сара, — тупо повторила она. Однако поинтересовалась: — Ты из племени купов?

— Купы послали меня за тобой, — ответил я.

Она посмотрела на меня тусклыми глазами с полуопущенными веками, и мне показалось, что она этому не верит. Да и не мудрено!

— Хочешь вернуться в свою хижину? — спросил я. — Сар ждёт тебя.

— Хочу вернуться, — так же тупо повторила она. И сама понуро побрела к вертолётам. Как пришибленная. А из толпы за нею с плачем кинулась девочка лет пяти-шести, уцепилась за меховую юбку матери, и они остановились между машинами, рядом с Шели и её детьми. Крошечная кучка людей образовалась на равном расстоянии от трёх машин. Будто искала среди них защиты.

Я подошёл к Вуку, впервые погладил его по плечам и тихо сказал:

— Ты поступил как мудрый и добрый вождь, Вук. Сыны неба не забудут этого. Купы и ту-пу — тоже.

Он ответил неожиданно и так же тихо:

— Я скоро уйду к предкам. Не обижай моё племя.

Мне стало жалко его. Тоже впервые. И я пообещал:

— Передам твою просьбу всем сынам неба.

Теперь оставалось загнать Полкана под пилотское кресло, поднять в вертолёт женщин и детей, попрощаться с друзьями. Они пойдут на восток, я — на юг.

— Твои аппетиты растут в геометрической прогрессии, — сказал Джим, пока мы шли от хижин к вертолётам. — Вчера ты говорил об одной женщине. Сегодня увозишь двух. Скоро бедным урумту опять будет не хватать дам.

— Помогу им добыть эту ценность у людоедов. — Я вздохнул. — Там отдают красотку за оленью ногу. А у меня карабин без дела. Постреляю оленей, обеспечу обменный фонд.

— Оленей жалко! — заметил Джим. — Это на твоём материке ещё не запретили охоту…

— Зато сколько женщин обретёт счастье! — вставил Нат. — Бог с ними, с оленями!.. Людоедки уже убедили нас, что пещеры лучше гнёзд на деревьях. А чужие мужчины всегда слаще своих.

Мы посмеялись, похлопали друг друга по плечам и стали грузить женщин с детьми в мой вертолёт.

Устроились все, разумеется, на полу, с опаской поглядывали на Полкана, но к этому я привык. Как и к тому, что в пути детишки непременно потопают в хвост салона писать на стенку.

Мы прогрели моторы, и Джим скомандовал по радио:

— Сандро, поднимайся первый! Потом — Нат.

Я поднялся, отошёл в сторонку и повис. Через две минуты восточнее меня повис Нат. И только после этого поднялся Джим.

— Ребята, вы проинформируете Совет? — спросил я, — Мне можно не вызывать?

— Само собой! — ответил Нат. — Завтра утром у Бруно будет полный отчёт. Он пока в нашей лаборатории.

Им предстояло идти через море. Мне — через селение ту-пу. Тоже не ближний путь. Дай Бог к темноте добраться домой!

17. Голодная девочка Эя

Задерживаться в селении ту-пу невозможно: в машине останутся Зи-и с дочкой. Поэтому я решил, что доведу Шели до пещеры Фора — и в воздух. Дальше Шели отлично поведут без меня. Наблюдать эмоции некогда. Завтра снова за штурвал: везти Вига и Дара в дельту. Послезавтра — отвозить Вига и контейнеры Тили в селение ту-пу. Воздушный извозчик, вот сейчас моя основная работа! Индивидуальный движок совсем заброшен. Всё время надо везти кого-то или что-то куда-то или откуда-то. Даже вспомнить смешно, что прежде было проблемой слетать на вертолёте до холма ту-пу и обратно.

Дорога с севера прошла в молчании. Женщины не плакали и ни о чём не спрашивали. Я их — тоже. Они боялись меня, а я боялся тревожить их воспоминания. Ничего светлого там быть не могло. Они попали в давние, урановые пещеры, провели там годы без свежего воздуха и дневного света, и неизбежный лейкоз наверняка отчеркнул у них громадную часть жизни.

Их надо бы отвезти сейчас в Город, в больницу, на операцию, а вовсе не домой. Но больницу в Городе и муторный мучительный процесс лечения они наверняка восприняли бы как новую тюрьму и новые пытки. И жизнь их это не продлило бы. Лечиться надо добровольно, и с пониманием того, что с тобою делают. А родной дом и свежий воздух хоть немного, но наверняка продлят их жизнь. И, главное, сделают остаток её светлым. Ибо не в том суть, сколько ты проживёшь, а в том — КАК проживёшь. Короткое счастье всегда предпочтительнее долгого мучения.

И всё же когда в сопровождении Полкана привёл я Шели и её ребятишек в пещеру Фора, я попросил Даю:

— Когда она отоспится, отдохнёт, обмякнет, расскажи ей о больнице в Городе, о том, что сама видела и знаешь. Там могут вылечить и её и детей. И они проживут дольше. А здесь Шели быстро умрёт. И дети её умрут молодыми. Но она должна сама туда попроситься. Насильно везти нельзя.

— Что у неё болит? — попыталась уточнить Дая.

— Кровь. Ей надо сменить всю кровь и то место, где кровь вырабатывается. Это очень долго, трудно и больно. Но зато люди потом живут долго.

— Про это что-нибудь написано? В ваших книгах…

— Конечно.

— Привези мне эти книги.

— Привезу.

Вот и первый чёткий медицинский заказ! Сразу на гематологию! Так неожиданно…

Виг собрался быстро. В полиэтиленовую сумку, с которой когда-то улетел он из селения купов, он накидал то, что казалось ему необходимым, и мы, во главе с Полканом, энергично потопали к вертолёту, где взаперти и в страхе сидела Зи-и с дочкой. Сквозь прозрачные стенки кабины она видела, что привезли её не к купам, а неведомо куда, и что её тут ждёт, представить себе не могла.

Уходя из вертолёта, я открыл две банки тушёнки, воткнул в них две ложки и сказал Зи-и:

— Поешь сама и накорми дочку.

Учить её пользоваться ложкой было некогда. «Может, сама догадается?» — подумал я.

Теперь я поднялся в машину первым, чтобы пассажирки не испугались Полкана. Обычно он рвался в кабину раньше всех. Но сейчас его придерживал Виг. А Вига он слушался, по старой памяти.

Пустые банки от тушёнки валялись на полу. Ложки — под пилотским креслом. Похоже, ими не пользовались, и мясо выгребали пальцами.

Виг поднялся в машину последним и коротко поздоровался:

— Ухр, Зи-и!

Она поглядела на него тусклыми глазами и тихо спросила:

— Ты меня знаешь? Ты куп?

— Я ту-пу. Меня зовут Виг. Но я знаю Сара. Знаю язык купов. Я учился у Бира. Ты помнишь старика Бира?

— Помню. Он был добрый дядька. Он жив?

— Скоро ты увидишь его, — пообещал Виг. — Сан довезёт нас быстро.

И он кивнул в мою сторону.

— Так ты Сан? — Женщина удивлённо посмотрела на меня.

— Да.

— Я слышала твоё имя в пещерах. — Она облегчённо вздохнула. — Говорят, ты никого не убиваешь. Может, и меня не убьёшь?

Мы с Вигом дружно рассмеялись, и я включил мотор.

К селению купов прилетели мы уже в сумерках, а пока дошли до костра возле хижины Сара, сгустились темнота. Мы остановились у костра, все четверо, молча, и вначале никто не обратил на нас внимания. Потом Сар, сосредоточенно жаривший на шашлычном шампуре крупную рыбину, как-то искоса поглядел, увидел мои серые ботинки и тихо констатировал факт:

— Сан вернулся.

Затем заметил рядом с ботинками босые ноги, поднял глаза, встретился взглядом с Вигом и спокойно поздоровался:

— Ухр, Виг!

И только после этого увидел Зи-и.

Рыбина упала в костёр, брызнув искрами. Сар вскочил, стремительно ощупал сестру и заорал на всё селение:

— Зи-и вернулась! Вернулась Зи-и!

И поднялся такой общий крик, какого ни разу не слышал я в тихом обычно селении купов. Метались от костра к костру и от хижины в хижину женщины, кричали и приплясывали у костров мужчины, почему-то заплакали дети и залаяли собаки. И даже петухи на птицеферме отозвались — пропели по второму разу своё обычное предзакатное «ку-ка-ре-ку». И сквозь всё это прорывалось саровское «Зи-и вернулась!»

Откуда-то выскочила Лу-у и по-православному стала целовать Зи-и крест-накрест три раза. Ошалевшая от общего крика Зи-и не сопротивлялась, но отворачивалась. Видно, в пещерах к поцелуям её не приучили… Родители Сара появились откуда-то возле дочери, и тихо, безмолвно гладили её всю. Совсем так же, как жена Фора Тулю гладила недавно свою вернувшуюся домой старшую дочь.

Никто поначалу не замечал маленькую кудрявую девочку. Она вжалась в ближний куст и с ужасом, громадными глазами глядела на происходящее.

Мне показалось, что в суматохе её могут просто затопотать, я подошёл и взял на руки. И девочка прижалась ко мне, потому что в этом всеобщем хаосе я был для неё наиболее знакомым человеком.

Из темноты вынырнул Тор, постоял минутку возле меня, окинул всех пронзительным взглядом и сразу выхватил главное:

— Это дочка Зи-и?

Он тронул девочку за руку, погладил по голове и снова спросил:

— Это дочка Зи-и? Как её зовут?

— Дочка Зи-и, — ответил я. — Имени не знаю.

— Зи-и! — закричал Тор, перекрывая общий шум. — Как зовут твою дочку?

— Эя! — крикнула Зи-и.

И девочка повторила тихо, мне на ухо:

— Эя.

— Лу-у, — спросил я, — у нас есть какая-нибудь варёная курица? Эя с утра почти ничего не ела.

— Сейчас принесу, — отозвалась Лу-у. — Сейчас мы её накормим.

И со всех сторон купы вдруг бросились кормить бедную Эю. Ей совали в руки жареную рыбу, варёные яйца, куски жирного мяса. А она отворачивалась и прятала лицо на моём плече.

В конце концов, мы с Лу-у уселись в сторонке, на камешке, и с трудом накормили бедное дитя кусочками остывшей варёной курицы. Эя вначале боялась этой незнакомой еды, настороженно обнюхивала её, а потом оторваться от неё не могла. И обе куриные ножки съела, и крылышки обсосала, и грудку пощипала. И безмятежно уснула у меня на руках.

Я отнёс её в свою палатку, положил рядом со спящим Виком и развернул для неё ещё одну раскладушку. А потом разыскал Сара и сказал:

— Пусть Эя до утра поспит у меня. В палатке ей будет спокойнее. Передай Зи-и, чтоб не искала её.

— Передам, — пообещал Сар. И спросил: — Ты завтра летишь в дельту? Мне Дар сказал…

— Лечу.

— Возьмёшь меня с собой?

— Тебя я возьму с собой куда угодно.

— Теперь я понял, — задумчиво произнёс Сар, — почему ты скрепляешь дружбу и братство кровью.

— Ну, и почему? — Я улыбнулся.

— Потому что для брата ты делаешь то, чего он даже сам для себя сделать не может. И о чём никогда никого не попросит. Видно, надо смешать кровь, чтоб в тебе заговорил мой голос, а во мне — твой. Тун эм, Сан! Тун эм!

18. Предмет для спора

Полдня возил я Сара, Вига и Дара по островам меж протоками дельты. Сегодня тут было тихо. Строители улетели до прихода следующих «Вихрей», неподвижные роботы выстроились в складе, локомобили и краны выключены. Только прибой вдалеке шумел да птицы пели.

Мы осмотрели будущее селение купов с вольготно стоящими одинокими восемью хижинами, перебрались по супердековым мостикам ко второй протоке, а потом и к третьей, по обоим берегам которой предстояло жить племени ту-пу. Северная часть их посёлка уже поднялась выгнутой к холоду дугой до третьего этажа по центру. «Крылья», понятно, отставали. Такова технология стройки… На южной стороне протоки закладывались фундаменты из бетонных блоков под другую такую же дугу, выгнутую к теплу.

Побродили мы по лестницам, вынесенным наружу, как в южной Италии и как в нынешнем селении ту-пу, по пустым комнатам, в рамы которых пока вставлены стёкла. К этому предстояло приучать людей постепенно, долго и трудно. Понятия о стёклах у ту-пу нет. И пусть начинают здесь жить без них, климат позволяет. Как и в нынешнем селении… Попозже будем приучать их сначала к органическому, небьющемуся стеклу, затем к обычному. Если оно вообще здесь понадобится…

Сантехнику им ставили всю, по полной норме. Но не всю сразу предполагалось открывать. Для начала пусть научатся пользоваться хотя бы кранами на кухнях. А всё остальное, как говорится, во дворе… Потом, постепенно, будут им открываться и другие прелести цивилизованных квартир. Не всё в один день. Ибо учить надо. А учить целое племя бытовой культуре некому. Кроме Даи, Лу-у, да меня… Маловато!

Конечно, сюда бы Тили!.. Так ведь Женька, чай, не отпустит. И сам, разумеется, не поедет.

По сути, племя ту-пу перешагнёт из первобытных пещер сразу в городские условия. Одним рывком! И тем самым на столетия обгонит купов. Так уж сложилось… Повезло! Купы будут догонять соседей долго. Может, и не догонят никогда.

…— Смогу я перевезти сюда свой верстак? — поинтересовался Виг.

— Зачем? — удивился я. — Работай пока за моим. Пойдём — покажу. Когда поедет Фор, тогда и твой верстак заберём.

Я отвёл всех в склад, показал свой верстак, на котором в этот раз не было записок, выдвинул из тумбочки тяжёлые ящики с инструментами. Глаза Вига расширились от удивления и восторга. Такого обилия инструментов он ещё не видал.

— Одна просьба, — предупредил я. — Всё, что возьмёшь, — положи потом на то же самое место. Мне некогда разыскивать инструменты. Всё должно быть под рукой.

На ряды неподвижных выключенных роботов двое моих спутников косились вначале откровенно боязливо. Потом — просто с любопытством. Наконец, Дар поинтересовался:

— Эти каменные люди опасны?

— Если ты на них не нападёшь, — объяснил я, — они тебя не тронут. Как собаки в племени.

— А если нападу?

— Дар, зачем тебе нападать на собак? — удивился Сар. — Они же тебя защищают!

— А эти каменные — тоже?

— Конечно! — заверил я. — Людоеды увидят их — убегут в страхе. И не съедят твою Ме-а.

На Дара Сар глядел с усмешкой. Он видел роботов ещё когда я привозил его сюда вместе с Тором. И с тех пор не боялся.

Впрочем, я не замечал, чтобы Сар кого-то или чего-то боялся. Спокойные опасения бывали ему иногда свойственны. Страха его я ни разу не наблюдал.

А наверное, тягостно наблюдать людей, у которых первый советник — страх. Как бы ни был такой человек красив, он сразу же вызовет жалость.

И потом от этого никуда не уйдёшь…

Каждый из моих спутников выбрал себе хижину и пометил её каким-то своим знаком. Хижины были все одинаковы, но стояли по-разному. Виг предпочёл ту, которая ближе всех находилась к будущему селению ту-пу. Сар выбрал ту, что ближе других к лесу. Дар выбрал хижину в самом центре будущего посёлка. И я пообещал, что никто эти хижины не займёт, и что вообще никого я сюда не привезу раньше, чем сегодняшних спутников.

Напоследок я обратил их внимание на аккуратные поленницы дров, которые были сложены бережливыми роботами по краям разных площадок всюду, где пришлось валить деревья. Стволы увозили на Центральный материк, а из сучьев роботы заготовляли дрова. Соответствующие программы были созданы для роботов ещё на Земле. И пригодились здесь — и в самом начале, и теперь. И наверняка пригодятся на других материках. Планета в целом — пока что дикая, дровами тут будут топить ещё столетия.

Завершился этот очень спокойный день неожиданным вызовом мамы — когда мы собрались в обратный путь и дотопали до вертолётной площадки. Зазуммерил радиофон, я включился и, прежде маминого голоса, услышал крик младенца:

— Баба! Баба!

А потом уже мама спросила:

— Алик! Ты меня слышишь?

— Да, мамочка. Кто там у тебя орёт?

— Наш Павлик.

Слово «наш» мама подчеркнула.

— И Розита у тебя?

— Розита в Совете. Там сегодня большой спор. — Мама вздохнула. — А я решила провентилировать с тобой одну семейную идею. Как ты к ней отнесёшься…

— Если я вызову тебя через час? Идея не устареет?

— Хоть через два! Ты сейчас занят?

— Увожу из дельты первых новосёлов. Они выбирали себе хижины.

— Поздравляю! Жду вызова.

Мама отключилась, я распахнул дверку вертолёта и пригласил всех в салон. И уже в воздухе как-то остро осмыслил мамины слова: «Наш Павлик…»

Она, значит, с первых ползунков приучает Паоло к нашему дому, к нашей семье. И для малыша она — «баба», другой бабушки у него нет и никогда не будет.

Разумеется, всё это — с согласия Розиты.

А, может, и по её инициативе?

Кто там разберёт, где чья инициатива, если две умные женщины взялись делать одно педагогическое дело? Надеюсь, они сделают его так, что комар носу не подточит. И Паоло вырастет своим человеком в нашей семье, и я не буду для него чужим дядей.

…На полянку возле селения купов я опустил вертолёт уже в вечерних сумерках. Вот-вот должна сгуститься полная темнота. Вигу я пообещал увезти его домой завтра утром, вместе с контейнерами, и отправил ночевать в селение с Даром и Саром. А сам остался в машине спокойно поговорить с мамой.

— Слушаю твою идею, — сказал я ей.

— Я давно думаю о семейном слёте, — призналась мама. — Примерно в то время, когда твой Гар прилетит учиться на нашу ферму, а наш Витенька попадёт, наконец, в интернат. И вечерами, полагаю, в мои руки. Хочется собрать всех до кучи и махнуть опять в Зону отдыха. Уже не на два дня, а хоть на недельку. Даю взять с мужем и детьми, тебя и Лу-у, Гара, Свету с семьёй. Мы столько тут перестрадали, что, наверное, имеем право на тихий семейный праздник…

— И Павлика взять?

— Разумеется! — Мама вздохнула. — Я уже и не представляю себе наших семейных праздников без Павлика. Такой прелестный малыш! С ним я просто таю… Когда Тор собирается отпустить Гара?

— Сказал — к следующему разливу. Парень быстро тянется вверх.

— Как ты думаешь, Дая прилетит?

— Сегодня я возил Вига в дельту. Они переберутся туда на днях. А оттуда уже на «Вихрях» — никаких проблем! Кстати, Дая просила литературу о лейкозах.

— С чего это вдруг?

— Появился практический интерес. Наверняка Михаил тебе сегодня вечером расскажет. По-моему, на Совете об этом будет разговор. А я потом добавлю информации, если не хватит…

— Грустный интерес… — тихо заметила мама. — Ты сам хоть понимаешь, насколько это сложно? Понятие о лейкозах надо начинать с науки о крови, о кровообращении. Иначе Дая ничего не поймёт.

— Ну, и начинай! Кто мешает? Дая тебе верит, как Богу.

— В общем-то, я ведь не гематолог. Ну, знаю гематологию, как всякий хирург…

— Того, что ты сможешь объяснить, Дае хватит на целую жизнь.

— Попробую… В конце концов, нам всё равно предстоит готовить своих медиков, — задумчиво произнесла мама. — Из младших поколений… Никуда от этого не уйдёшь. И мне, значит, придётся. Как самому старому медику на планете.

— Вот и потренируйся на Дае! Готовь учебный курс.

— Как у тебя просто! А я, между прочим, никогда не преподавала. Даже хирургию. Не говоря о гематологии…

— Мне всегда казалось, что преподавать людям куда легче, чем резать их живьём.

— Ну, и выражения у тебя! — Мама хмыкнула и уточнила: — Так твоё отношение к моей идее?

— Слушаюсь и повинуюсь. Хотелось бы небольшого добавления в программу.

— Какого?

— Поездки на космодром. Из Зоны отдыха туда на катере рукой подать. Давно хочу показать наши звездолёты Лу-у, Дае и Вигу. Они ведь и понятия не имеют, КАК мы сюда пришли.

— Надеешься, поймут, когда поглядят?

— Сколько бы ни поняли, всё хорошо. С чего-то надо начать.

— У меня возражений нет. — Мама помолчала. — Может, и Миша согласится поехать с нами. Он на своём корабле был бы особенно интересен. Даже и мне…

— А вы с ним там не были?

— Всё некогда. — Мама вздохнула. — Думаешь, у тебя одного цейтнот?

— Мамуля! А из-за чего сегодня в Совете спор? Не из-за моих ли палестин?

— Из-за полуострова Бируты.

— Уже легче. И кто наступает?

— Розита, конечно.

— Из-за чего там спорить-то?

— Где раньше строить жильё: на курорте или в рудничных посёлках.

— Разумеется, Розита — за курорт?

— Представь, за рудники! Её идея — быстрее дать цветные металлы. Рудники — с нормальным бытом, без вахтового метода. И одновременно развести там открытые чайные и кофейные плантации. У нас на исходе земные запасы чая и кофе. А парниковые плантации не справляются.

— Странно. Кто же тогда за курорт? Если уж не Розита…

— Иржи Славек. Он считает, что рудники можно обслуживать с курорта. Вахтовым методом. А рудничных посёлков вообще не строить. И для чая с кофе самый юг полуострова удобнее.

— Позиция Михаила тебе известна?

— Он обычно поддерживает Розиту. Верит ей! Сегодня ночь просидел над картой. Высчитывал длину дорог при том и другом варианте. У нас ведь узкое место — дороги. Дорожных машин не создаём. Земные работают на износ.

— И с чем он ушёл на Совет?

— Посмотри на карту. Сам поймёшь.

Карту Южного полуострова я отлично помню с тех пор, как создавали мы для него в лаборатории роботов-геологов. Мы ведь вкладывали в них блоки местной памяти… Правда, это была прежде всего память геолога Ната О'Лири, а не моя. Но и я к ней прикоснулся… На этом полуострове мы тянули силовое кольцо, чтобы защитить участок для испытаний. На этом полуострове вынес я из леса умирающую на моих руках Бируту… Мне ли искать ответа на карте того полуострова? Она всегда и навсегда перед моими глазами! И без вычислений ясно, что, если поставить рудничные посёлки с причалами в середине полуострова, по берегам моря с запада и востока, то дорог понадобится вдвое меньше. Если не втрое… И руда пойдёт на причалы раньше. В чистом виде по экономической формуле Розиты: труд должен давать отдачу как можно быстрее.

А гостиницы для курортников, в конце концов, можно поставить в тех же рудничных посёлках. Живописные участки побережья найдутся везде. Много ли у нас курортников? Зона отдыха чаще всего пустует. Цейтнот!

Правда, Розита когда-то сама и замыслила крупный курорт на юге полуострова… И не удивительно, что идея засела в других головах. Отличная идея! Но Розита и не отказывается от неё в принципе. Просто всему своё время. Одно раньше, другое — позже. Делу — время, потехе — час…

Мне тоже предстоит определить над картой Западного материка, что делать раньше, что — позже, а чего, может, пока не делать. Так сказать, заглянуть в светлое будущее, которое прекрасно прежде всего тем, что нас там ещё нет… Разумеется, не я один буду всё это решать. Соберётся Совет, начнутся споры умных людей, авось, и меня позовут… Но спорить будут в первую очередь о том, что придумаю я тут, в одиночестве, в геологической палатке, над своей картой.

А чего не придумаю, о том, вероятнее всего, и не вспомнят, и спорить не станут. Не обнаружится предмета для спора…

19. Мы не ангелы!

Итак, спокойный Сар определил самую первую очерёдность моих забот.

— Я готов в пойму хоть завтра, — сказал он, когда я вернулся в селение после разговора с мамой.

— Я тоже готов завтра! — почти закричал Дар.

— Давайте не завтра и не в один день, — попросил я. — Завтра надо отвезти домой Вига. А потом уже вас.

— Хорошо, — согласился Сар. — Вези сначала Дара. Потом меня. Когда сможешь.

Почти всегда Сар старался уступить другому всё, что возможно. Первый признак ума и силы.

В глазах Дара, однако, мелькнул испуг. Он уже свыкся с мыслью о выгодном соседстве со смелым и сильным охотником Саром и теперь вдруг представил себя и свою невесту одинокими на громадном и пустынном морском берегу. Где хоть как кричи и зови на помощь — никто не услышит.

— Вези Сара первым, — тихо и покорно произнёс Дар, как бы уступая старшинству соплеменника. — Мы с Ме-а подождём.

— Я возьму двух собак, — предупредил Сар. — Твоя хижина всех унесёт?

Я прикинул: трое взрослых, двое детей, две овчарки да ещё какие-то вещи: шкуры, оружие, посуда, еда на первые дни… Многовато!

— Оставь детей! — попросил я. — Привезу их вместе с Даром. Если он не повезёт собак.

— Я тоже хотел бы одного пса, — вставил Дар.

— Попозже привезу его тебе, — пообещал я. — Можешь ты несколько дней пожить со своей невестой без пса? Лесных людей там нет, бояться некого. Ну, возьми пока одну собаку у Сара…

— Ладно, возьму, — согласился Дар. Потом задумался и выпалил: — Но она обратно к Сару убежит!

Вокруг все засмеялись. Кыр заметил:

— Смотри, чтоб невеста к нему не убежала!

Дар обиделся.

— Делайте, как хотите, — сказал он и пошёл к другому костру.

Виг слушал разговор молча, с усмешкой, а потом тихо сказал мне:

— Мы возьмём с собой только Маю. А Мару пока оставим. Привезёшь позже?

— Конечно! Исета только не бери. Он пока нужен мне в вашем селении.

Так и определилась очерёдность…

Старикан Бир молчал. Когда пропал его младший сынишка и обнаружились на Кривом ручье следы людоедов, Бир готов был переселяться первым. А я подумал тогда: «Не дай Бог!» И потому, что тут без него будет трудно. И потому, что там ему одному — тоже. Он ведь уже не охотник — быстро не побежит. И рука его может дрогнуть. И стрела может пролететь мимо. Значит, там его кто-то должен кормить. А тут за него кто-то должен будет делать наконечники. Ибо не все охотники приспособились к железным иглам в стрелах и к железным наконечникам на копьях. Некоторые предпочитают охотиться по-старому, с костяными и каменными наконечниками. Ибо по-разному летят стрелы и копья. У Сара — всегда в цель. У Дара — нередко мимо. И Бир предлагает каждому то, что ему удобнее. Кто вместо Бира сможет это делать?

Наверное, Бир и сам всё понял. И потому молчал. А может, ещё и потому, что молчал его старший сын Кыр. Незачем Кыру спешить: хижина у него новая, жена — молодая и полностью послушная, дочь — совсем маленькая, одна в лес не побежит. Ничто не гонит его на новое место. Наоборот, всё привязывает к старому. И, похоже, он уйдёт отсюда в числе последних. А значит, и Бир…

Вот с этого расклада и начал я свои размышления над картой, вернувшись на другой день из селения ту-пу и выгрузив на лесную площадку пустые контейнеры. Попозже увезу их в дельту. Пока придётся им поторчать тут.

…На идеально круглую бухточку Блюдце совсем недавно положили глаз Косовичи. Теперь на неё упал и мой взгляд. Вчера, по пути из дельты, я завернул к ней и осмотрел ещё раз. Пожалуй, пяток «Вихрей» запросто развернётся в ней. А у причалов приткнётся и весь десяток. Больше пока и не надо! Для города землян, наверное, лучшего места тут не найти. И дельта рядом, и земляне не будут мешать двум племенам жить так, как им хочется.

Словно давнее и суровое предупреждение, сидит в моей памяти новелла «Начало города» — из исторического сборника Розиты. «Не уподобляйся предкам своим! — подсказывает мне память. — Не строй город на костях! Он ни у кого ничего не должен отнять. Он имеет право только добавить!»

И потому город и порт надо ставить в сторонке от дельты. И убрать к этой бухточке все краны, локомобили и всех роботов. Убрать весь шум! В дельте должно быть тихо. Иначе зверь навсегда уйдёт и птица улетит.

К будущему порту и предстоит направить весь вероятный рудный поток с живописного озера между холмами. Не знаю уж, как окрестят его на картах… Для меня навсегда оно останется Озером Любви. Но об этом никто никогда не узнает…

Примитивную мою геологическую добычу — две ведра с бокситами и малахитом — исследовали на Центральном материке и поздравили с геологическим открытием. А я в ответ запросил хотя бы во временное пользование геологический рентгенорадиоанализатор. Небольшой чемоданчик с лёгкими щупами позволяет прямо с поверхности искать залежи семи десятков элементов. И, похоже, в районе Озера Любви искать стоит. Потому что у подножия чёрных скал я обнаружил широченную жилу светло-оранжевого пегматита с неизменными чёрными закорючками, похожими на арабские письмена. А пегматит — это литий, цирконий, вольфрам, тантал… И хоть пегматита па Центральном материке пока хватает, запасы полезных ископаемых никогда не лишние. Дойдёт очередь и до пегматитов Западного материка…

Но, ежели собрались на одном пятачке бокситы, малахит и пегматиты, значит, и ещё что-то может открыться! И потому всё вокруг надо прощупать рентгенорадиоанализатором. Для начала… Вот получу его — и тогда… И лишь потом пойдут роботы-геологи бить шурфы и оконтуривать месторождения.

Как забрасывали когда-то роботов-геологов вертолётами на Южный полуостров, так, похоже, скоро заброшу я их и на озеро в холмах. В надежде, что здешние месторождения окажутся промышленными.

А вот как везти местные руды к будущему порту, при полном отсутствии дорог на Западном материке?

Ничего не придумывается для начала, кроме дирижаблей. Нужда в них на Центральном материке будет уменьшаться с появлением новых дорог. И значит, какую-то часть их удастся перебросить сюда. Да и сами дирижабли мы начнём строить раньше, чем вертолёты. Дирижабли проще. Вот ужо пойдут металлы с полуострова Бируты…

Но верится, что придёт скоро «Рита-4», выползут из её недр новые дорожные машины, и хоть одну из них Совет пожалует Западному материку. Свяжет она северный порт с урановыми пещерами, обогатительной фабрикой и стройплощадкой атомной станции — а тем всё рядышком! — и двинет сюда, южнее, к дельте Аки. А уж отсюда — к Озеру Любви. Пройдёт севернее полосы болот, севернее Кривого ручья и нынешнего селения купов, зацепит месторождение изумрудов, перемахнёт Аку западнее слияния с южным притоком и устремится к медным и бокситовым рудникам.

В какую уж сторону двинет оттуда — сейчас не видно. Земля неисчерпаема! Самым неожиданным образом открывает она порою свои богатства.

Вот последние съёмки со спутников обнаружили ночные костры в долинах ручьёв, которые сбегают в бассейн Аки с краёв безводного центрального нагорья.

А раньше там костров не было.

Разжечь их могли только каннибальские семьи. Больше некому! Называть эти дикие стаи племенами, пожалуй, рановато… Значит, они сдвинулись на запад, врезались в края плато, потеснённые грандиозным лесным пожаром и, возможно, активностью энергичных ори. Может, поэтому и не видно в последнее время людоедов близ селений купов и ту-пу?

Вслед за каннибалами наверняка придут в эти долины и урумту — за новыми жёнами. И значит, либо от самих охотников, либо от наиболее диких и нетребовательных женщин Западного материка просочится какая-то информация о тех богатствах земли, которые не видны со спутников.

Ведь углядела же догадливая Сумико в руках у жены Цаха, которую зовут Уш, любопытную игрушку — кровавого цвета прозрачный крупный камешек. Сидя перед телевизором во время «отопительных курсов», Уш перекидывала камешек с руки на руку, поглаживала и облизывала его.

— Откуда он у тебя? — спросила Сумико.

— Из моего леса, — ответила Уш. — Там в ручьях много таких.

Камешек оказался рубином. А природных рубинов нам как раз и не хватает. Ну, нет их на Центральном материке — куда денешься?.. Искусственные — для информационной электроники! — создаём. Но в оборонительном оружии они не могут достойно заменить природные. И поэтому наши карлары уступают земным.

На другой день Сергей Агеев подробно расспросил Цаха о том, в каком лесу водятся такие замечательные женщины, как Уш.

Цах подумал, что улыбчивый Серж хочет добыть себе точно такую же. Вдобавок к Сумико… Разумеется, Цаху это было приятно, и он подробно описал все приметы тех мест. По его рассказу и был отмечен на карте скалистый участок леса, ныне спалённый, на полпути от верховьев Аки к новым пещерам урумту. Когда-нибудь там начнутся поиски рубинов. По крайней мере, другого перспективного на рубины участка у нас нет.

Так что и Сергей Агеев может кое на что сгодиться — с подачи Сумико! И даже дикая Уш из западных лесов. Пути геологических открытий неисповедимы!

А сколько нового сулит нам общение с племенами ори и оли!.. Или с одним этим племенем… Ведь часть его осталась на южной стороне кошмарного геологического разлома. То ли бежала оттуда ещё южнее, то ли медленно обходит разлом с запада, то ли в страхе сидит на месте… В суматохе мы забыли про неё, упустили из виду. А ведь она ещё проявится. Где? Как?

По крайней мере, наладить общение ори и оли нам по силам. Вот выберут они юношу для обучения — а, может, уже и выбрали? — привезу я его к купам, многому научу, стану его другом, как стал другом Вига в таких же обстоятельствах, — и махну с ним на вертолёте в племя оли. Пусть попытается поговорить с ними на своём языке. Такая поездка многое прояснит и свяжет эти племена, если в том есть надобность. И наверняка от них придёт ещё немало геологических сведений. А, может, и тропку они сами проложат между своими нынешними селениями.

Впрочем, где окажется в будущем само селение ори? Может, в нынешних пещерах ту-пу — когда они опустеют?.. Не исключённый вариант! Но и не обдуманный пока нами. А, наверное, стоит его обдумать…

Однако если даже обернётся и так, всё равно тропка между родственными племенами пробежит — хотя бы ради воды! — через озеро в холмах. И пересечётся с нашей дорогой от рудников к порту. И притопают этим путём на рудники и в порт местные люди, которые станут первыми горными и портовыми рабочими на Западном материке. Не всё же роботам заменять людей на рудниках и в порту! В местных условиях полезно и людям научиться делать то, с чем неплохо справляются роботы. Не паразиты нужны на этой земле, а работники! Хватит с нас и племени ра, которое в работники никак не рвётся, а сгущёнку требует и лопает…

Даже урумту, наиболее агрессивные здесь аборигены, начинают постепенно понимать, что нельзя только требовать и получать. Вот шкуры Вук отдарил, пять женщин отпустил… Может, и ещё кого отпустит — за следующие хижины и новые кувалды с лопатами? Может, стоит составить список тех, кто был угнан одновременно с дочкой колдуна Риха и сестрой Сара? Ведь чтобы спросить про них, нужно знать имена!

Вот и ещё задачка — и для Лу-у и для Вига с Фором. Пусть повспоминают!

А для Лу-у есть задачка ещё и потруднее: потихоньку убедить бедную Зи-и в необходимости лечиться самой и лечить дочку. Иначе Зи-и умрёт скоро, а тихая робкая Эя проживёт недолго. Убеждать в этом особенно трудно потому, что несчастной Зи-и как раз и хочется больше всего жить дома и никуда не отлучаться.

Справится ли Лу-у с такой задачкой?

Наверняка она об этом не думает, но вот ведь — совершенно стихийно! — делает как раз то, что надо. Вместе с Гаром она вытаскивает из палатки телевизор с динамиками, ставит кассету с давним концертом специально для купов. Разумеется, это ради Зи-и. И, понятно, за этой кассетой последует другая, снятая в Зоне отдыха. Все — с комментариями самой Лу-у… Доверие у них с Зи-и самое полное. Выросли вместе…

Представляю, как ошалела бедная Зи-и от потока невероятных для неё новостей. Нескоро всё утрамбуется, уляжется, осмыслится. Процесс естественный… Но на сроках жизни он скажется круто!

Взгляд мой опять скользит по карте на запад, перемахивает сгоревшие и уцелевшие леса, задерживается на жёлтом округлом, как блин, центральном безводном нагорье. До сих пор некогда было над ним полетать. И даже некогда попросить первичную спутниковую геологическую локацию этого обширного плато. Что на нём и что под ним? Есть там, чем дорожить, или дорожить там нечем? Ведь ежели нечем — это тоже положительный результат. Потому что землянам понадобится скоро второй космодром. Два корабля ещё сядут на первом — а дальше некуда. Дальше пришлось бы навсегда сжигать охотничьи угодья ра и гезов.

Да и сами мы когда-то поднимем в космос телескопы и орбитальные станции. Для них тоже нужен рабочий космодром. И пока нет других вариантов, кроме здешнего центрального плато.

Однако вначале его надо исследовать. Чтоб не потерять ненароком большее, чем безводная площадка для космодрома.

И, наконец, ещё об одном думается над картой. Реки! Две Аки и два Жога должны стать первыми дорогами на материке. Переселение купов и ту-пу в дельту вообще-то планируется не на вертолётах, а на катерах. И потому бригада гидрологов для Аки уже формируется. И Тор разрешил ставить для них палатку на острове купов.

Палатка привезена, лежит на складе в дельте. Но ставить её рано. Вот когда гидрологи обследуют и расчистят низовья реки, двинутся по ней вверх, тогда и поставим. И следующую тоже, где-нибудь возле слияния Большой и Малой Аки.

В общем, если прикинуть на круг, кое-что тут сделано. Изменился северо-запад континента. Хотя и не всё удалось. Не одна моя воля тут действовала. Не дремало и зло. Почему-то оно всегда и везде наступательно. За исключением, может, уникального нашего Совета, где наступает чаще всего Розита.

Однако и в нашем Совете всякое бывало. До Розиты…

Что будет у нас с нею дальше? Куда вывезет кривая? Не представляю! Пожалуй, это единственное моё будущее, которое тонет в сплошном тумане. Вполне понятно и откровенно, не словами, а поступками Розита объяснила, что от меня сие меньше всего зависит. Все давние мои решения полетели вверх тормашками от нескольких её движений. Играючи разметала мои умственные построения. Она оказалась сильнее меня и смелее. Никуда от этого не уйдёшь. И, значит, всё будет так, как она захочет.

Не зря, видно, шутливо пела она в далёком «юбилейном» концерте: «Всё будет так, как я хочу, как я хочу!»

Всё, кроме одного: с Лу-у я не расстанусь.

А уж чего захочет прелестная умная смелая и превосходно образованная женщина, кто же угадает? Если какой наивный и Возьмётся угадывать — точнёхонько угодит пальцем в небо.

Может, на том концерте Розита персонально меня предупреждала? А я, болван, не понял?

…Перед отъездом из дельты, на прощанье, уже на причале, прежде чем перепрыгнуть на палубу покачивающегося рядом «Вихря», Розита прочитали мне пять стихотворных строк:

— Грянет день, ещё не данный,

Буду я опять вблизи —

Незнакомкою туманной,

Синевой обетованной,

Незабудкою в грязи…

— Чьё это? — спросил я. — Твоё?

— Была такая поэтесса, — ответила Розита. — Юнна! Единственная отличная поэтесса с таким именем. Те строчки, что между вальсами и «Венгерскими танцами», — тоже её. Но они же и мои — если я их помню, если они звучит во мне. «Если я от этих строчек плачу, значит, мне они предназначались…» Это уже не Юнна. Это её почти современница — Вероника… Пойми, Санюшка: мы с тобой живы, пока сходим с ума. Перестанем безумствовать — считай, полноценная жизнь на этом и кончилась. Жить надо страстями! Если, конечно, повезёт… Потом, когда уйдёт молодость, мы будем вспоминать в ней только свои безумства. Всё остальное сотрётся в памяти, затянется мутной пеленой. А безумства наши будут сиять до конца — как звёзды первой величины на небе. Они бессмертны — для краткого мига человеческой жизни…

Может, она права? Может, действительно мы живы, пока бушуют в нас страсти? Пока мы любим, страдаем, мечемся, ищем?.. А то, что потом — жизнь ли это?

У кого бы спросить? Кто таким сокровенным поделится?

В конце концов, мы не ангелы, мы люди, всего лишь люди!

…В селении купов звучит сейчас из динамиков голос Розиты, и наверняка Лу-у переводит своей подруге слова любимой песни:

На планету,

Где нет зимы,

Где весной

Не журчат ручьи,

Где леса и луга

Ничьи,

Навсегда прилетели

Мы…

Эпилог

Сплошная линия

…Объяснив всё главное, что сегодня предстоит сделать, я закончил:

— А теперь, братья мои, за работу! Труд каждого из вас приятен сынам неба. Они отблагодарят вас! Тун эм!

Традиционный утренний разговор закончился, и люди племени купов стали расходиться — за грибами и ягодами в лес, к рыболовным сетям на Аке, к моторкам на морской рыбный промысел, на огороды, чайную плантацию, кукурузные делянки и птицеферму, в телятник и свинарник. Только пяти молодых охотников не было на утреннем разговоре, потому что ещё затемно утекли они в лес. Да старый оружейник Бир никуда после разговора не пошёл — просто развернулся к своему железному верстаку. Возле него и сидел… Он обычно не отходит от верстака во время утренних разговоров с племенем. Интересуют Бира не сегодняшние рабочие планы — у него они свои, одному ему ведомые! — а общие планы на будущее. Так сказать, перспектива! Да ещё отношения с другими племенами. По интересам он типичный «международник». И в своих «проповедях» я это учитываю: включаю в них новости из соседних племён, сведения о том, кто и зачем приплывёт или прилетит к нам в гости, когда и с чем подойдёт к причалу очередной «Вихрь». Хоть и видели его купы не раз: на берег к каждому приходу корабля сбегается обычно почти всё племя.

Впрочем, в селении всегда отыщется какой-нибудь из молодых айкупов, который «Вихрей» ещё не видал. Молодые айкупы приходят сюда постоянно — и парами и поодиночке, приглядываются, изучают здешнюю жизнь и нередко строят здесь хижины, включаются в общую работу. Благо хватает её на всех! Но вот невест теперь не хватает. Девушки купов по-прежнему предпочитает «своих», и молодые айкупы уходят за невестами в далёкое родное селение. Или — реже! — в ближнее селение ту-пу. А там вождь Фор требует, чтобы невесту жених «отработал» на стройке.

Пещеры теперь ту-пу не роют — негде! — зато «Вихри» постоянно привозят им новые кубики-комнаты. И строительной работы — в достатке. Некоторым айкупам она очень нравится, и они остаются жить у ту-пу, как строительные рабочие.

В общем, есть о чём поговорить с приютившим меня племенем, и незаметно, между делом, ввернуть в беседу те принципы поведения, которые когда-нибудь, в далёком будущем, позволят сделать «из англов ангелов». Как завещал в глубокой непроглядной древности папа римский и посоветовал мне Тушин.

Не касаюсь я в своих утренних разговорах только одного пункта нравственности: супружеских измен. И потому, что сам грешен, язык не повернётся, и потому, что купы сквозь пальцы смотрят на довольно редкие в своей среде супружеские измены. Ни крика нет по этому поводу, ни драк, только насмешки. Чаще всего над мужчинами. Тут, по-моему, сама жизнь будет постепенно учить.

Однако даже нас она толком этому не научила…

Закончив разговор, я снял переливающийся всеми цветами радуги жреческий хитон (наши женщины в Городе клеили из этой пёстрой ткани купальники!), закинул его за плечо и тоже отправился работать. Нужно коротко суммировать новую информацию для Совета из беспокойной дельты Жога, прикинуть заявку на ближайший рейс «Вихря» или вертолёта и передать в Город.

За столом пришлось просидеть полчасика. Ибо краткость передачи требует предварительной работы. А время дорого всем — в том числе и ребятам на узле связи. Общий наш цейтнот не щадит никого.

В конце концов, свёл я на два листика всё необходимое и отправился через лесок к своему запертому цифровым шифром вертолёту, так и не сняв жреческой тиары из оранжевых с пурпурным и фиолетовым отливом перьев ураху. Птичка эта водится только на островах северных озёр.

Сплёл тиару Сар, не раз бывавший в тех местах. И всегда в одиночку… Сплёл в благодарность за возвращение из плена его сестры Зи-и. Специально за пёрышками туда сбегал… Ибо тиара не только закрывала голову от солнца, но и гарантировала от всяких неожиданностей. Носят её тут только вожди да колдуны, и никто на северо-востоке материка не решится выпустить стрелу под такую тиару.

Вот, наконец, и лесная полянка, на которой уместится пяток вертолётов, но сегодня стоит только мой. Неумолчный шум морского прибоя доносится досюда издали, приглушённо. И греет душу. Ибо с детства люблю шум прибоя, Хотя родился и вырос на Урале. А на море жил только в Меллужи, под Ригой, с Бирутой, в короткий отпуск перед прощанием с Землёй, да ещё на самом юге Южной Америки, с родителями, ещё мальчишкой.

Видно, не хватило мне на Земле прибоя…

Для купов мой маленький вертолёт — не только транспорт, но и храм, где я слушаю «сынов неба», вижу их и говорю с ними. Да и не только я, а все, кому понадобится. И Тор говорил отсюда с Тушиным и со своим сыном Гаром, когда Гар учился на ферме Центрального материка. И старикан Бир говорил со своим средним сыном Луром, когда Лур учился в Городе на санитара. И тёща моя Ка-а глядела отсюда на маленького внука своего, когда он впервые был в городском интернате.

Для меня же вертолёт — рабочий кабинет, где всё привычно, удобно и устроено на нормальном человеческом уровне.

Отпираю дверку, усаживаюсь в пилотское кресло, нажимаю кнопку радиопередатчика. Обычный сеанс связи… Слушает и записывает Розита. Я диктую свежую информацию и хозяйственную заявку для купов, прощу новый аккумулятор для передатчика. Затем интересуюсь:

— Что новенького у вас?

— Ты слушал наши передачи? — удивлённо спрашивает Розита.

— Нет. Ты же по информации видишь: был у килов. Опять мирил их с беспокойными оли. Только к ночи вернулся.

— Как там поживает Гро? — В голосе Розиты некоторая игривость. — Помнит ли меня? Столько времени прошло!

— Тебя невозможно забыть, — успокаиваю я. — Вообще никогда и никому. С твоим ножом Гро не расстаётся. Похоже, там он тоже стал символом власти. Как у урумту. Так сказать, местная шапка Мономаха.

— Значит, ты не знаешь, что прилетела «Рита-четыре»? — спрашивает Розита.

— Первый раз слышу! Сколько их?

— Девятьсот.

— Ого! Поздравляю!

— И тебя! Тебе тоже полегчает.

— Хорошо бы…

— Тут, Сандро, собрались в клубе полсотни ребят с этого корабля. Первые, кто вышел. Юные такие, бледные… — Розита вздыхает. — Как мы шесть лет назад… Пришли, чтобы послушать и повидать тебя. Ты, оказывается, стал очень популярным на Земле изобретателем. Вместе с… — Розита как-то запинается. — Вместе с Евгением… Ваши коэмы пошли по всей планете. Евгения они затребовали прямо на корабль. Пока шли прививки… А тебя они только что прослушали. Теперь хотят повидать. Может, включишь экран?

— Пожалуйста!

Нажимаю кнопку. Экран вспыхивает, мгновенные полосы торопливой лесенкой пробегают по нему, и я вижу совсем молодых ребят в привычных зелёных костюмах, которые мы давным-давно сносили, заменив серо-голубыми. Когда-то в таких же зелёных мы улетали с Земли. Значит, форма там пока не изменилась. К их отлёту… Сто лет они летели! И что на Земле сейчас, никто не знает. Связи по-прежнему нет. Не исключено, при нашей жизни и не будет. Световой барьер мы пока преодолеваем только в фантастике да в научных опытах.

Ребята сидят в креслах небольшого клуба. Перед ними громадный, во всю сцену, экран. Ради концертов и спектаклей его поднимают. Но сейчас он в обычном положении. И на этом телеэкране я. В полный рост…

Дружно, хором, видимо, подготовившись, ребята кричат:

— Здрав-ствуй, Сан-дро!

— Ухр! — отвечаю я с улыбкой. — На языке купов это значит: «Удачи!» Рад видеть вас, молодых и красивых. Мы давно вас ждали и многого от вас ждём. Работы невпроворот. Работников не хватает. В том числе и на Западном материке, который я имею честь перед вами представлять.

Мне хорошо видны их восторженные лица. Как и мы когда-то, они считают себя счастливчиками, уверены, что им повезло. А тем, кто не попал на корабль, не повезло. И в голову им не приходит, что на самом деле всё как раз наоборот.

Со временем они разберутся. И будут делать то же, что и мы. Деваться некуда: ничего другого тут делать невозможно. И вернуться в блаженное неведение никому не дано. Как и вернуться с того света…

Глядя на меня, ребята тоже вначале улыбаются, как-то удивлённо и растерянно переглядываются и начинают смеяться. Всё сильней и дружней. Даже, по-моему, против своего желания. Они ещё сдерживаются. Но смех неумолимо пробивает эту вежливую сдержанность. Ничуть не обидный — молодой здоровый непобедимый смех.

Понятно, рассмешили их не мои слова, а мой вид. Хоть и понимали они наверняка, что не в белом халате я тут работаю. Известный на Земле изобретатель сидит перед ними полуголый, раскрашенный цветными завитушками на груди и на животе, в хитроумной тиаре из птичьих перьев. Почти как древний индейский вождь с иллюстраций к бессмертным детским книгам Майн-Рида и Фенимора Купера.

Я скольжу взглядом по рядам, вижу прекрасные умные смеющиеся лица — действительно, «сливки» земной молодёжи, которую отбирали, как когда-то уралочек-зенитчиц на защиту военной Москвы. И мне становится так же легко и весело, как этим ребятам. И я хохочу вместе с ними. А что тут придумаешь? Чем отчётливее стараюсь увидеть себя их глазами, тем сильней хохочу.

Такая вот выходит неожиданно весёлая встреча.

На какие-то секунды удаётся сбросить с себя и щемящую боль невосстановимых утрат, и злую тоску по нормальному земному уровню человеческой жизни, и напускную солидность главного колдуна пяти могущественных племён, «сына неба», который может советовать племенным вождям, зная наверняка, что «советы» будут исполнены. На короткие секунды всё это отлетает прочь, и я снова становлюсь таким же, как эти ребята — молодым, весёлым, почти беззаботным. И бездумно, просто любуясь нашим новым пополнением, скольжу взглядам по их лицам.

Может, кто-нибудь из них, не дожидаясь никаких несчастий, махнёт ко мне на Западный материк? Не на атомную стройку, куда и так рванутся все атомщики, а в бассейны Аки или Жога, в селения килов, айкупов, ори или оли, которые всё ещё «на отшибе»… Может, хоть на первых порах захлестнёт кого-нибудь из них романтика живого общения с аборигенами? Может, найдутся среди них самоотверженные этнографы, пытливые медики или ненасытные языковеды, способные сколько-нибудь пожить в геологических палатках?

Спросить об этом сейчас первую полусотню? Или попозже — сразу всех? Или сдержаться, понадеяться на Совет и не лезть в его кадровые функции?

Вдруг мой скользящий взгляд спотыкается в смеющемся зале о лицо, которое не смеётся. Далёкое и не очень разборчивое девичье лицо. Чем-то до боли знакомое. Чем-то неожиданно кольнувшее душу. Но нечёткое, размытое. И даже в этой размытости — печальное.

Я начинаю крутить ручку настройки, приближая лицо. Экран поехал по рядам. Это совершенно незаметно для них. Они ничего не должны понять. Но вдруг что-то понимают и затихают. Резко! Смех убегает с их лиц стремительно. Должно быть, потому, что изменились моё лицо. Они догадались: я торопливо что-то делаю, чего-то жадно ищу и жду.

А я кручу ручку настройки уже лихорадочно, приближая то далёкое девичье лицо и вытесняя им с экрана остальные. Я уже понял, кто это. Но боюсь даже про себя произнести её имя.

И вот лицо заполняет весь экран. Прекрасное, родное, когда-то очень любимое лицо. Оно из той бесконечно далёкой, невозвратимой теперь жизни. Оно уже не такое юное, как тогда, но ещё более прелестное.

Классическая русская красота смотрит на меня с экрана: сама Таня. Друг детства, первая моя любовь и первая моя страшная боль. Когда-то она принесла нашу любовь в жертву этой загадочной — с Земли! — планете Рита, и я узнал полную правду лишь здесь, после гибели Бируты, перед уходом на Западный материк. В бумагах Бируты нашлось откровенное письмо Тани. Среди моих старых писем, которые хранила Бирута…

Две блестящие неровные дорожки катятся из Таниных глаз по бледным щекам. Не успела нагулять здешний румянец на свежем воздухе… И я понимаю, что плачет она не из-за дикого моего «колдовского» вида, а из-за непоправимости того, что натворила судьба, когда-то не позволившая нам быть вместе.

Ох, уж это самоотверженное женское благородство! Как часто любимые наши жертвуют собою, не понимая, что одновременно приносят в жертву и нас, и счастье своих будущих детей, и общую атмосферу счастья на планете! Она любила одного, но вышла замуж за другого, и все близкие были ужасно несчастны… Как это для нас характерно!

Восемь лет неумолимо и навсегда разделили Таню и меня. Ещё не знаю я, как прожила она эти годы и как умудрилась попасть на Риту со своим неоперабельным в юношескую нашу пору пороком сердца.

Может, медики Земли уже перевели этот вид порока в разряд операбельных?

Но зато знаю я точно, что прилетела она с мужем. Наверное, он сидит в этом же зале. Добровольцев на Риту посылают только супружескими парами. Во избежание драм и трагедий. По земным представлениям…

Много ли знают там о причинах наших трагедий?

И в то же время прилететь сюда Таня могла только из-за меня. Она всегда была равнодушна к далёкой планете Рита и воспринимала её только через мой интерес. Что же иное могло заставить её просочиться сквозь мелкое сито в лагерь астронавтов «Малахит»? Историей литературы — главной Таниной страстью! — удобней заниматься на Земле. Но, видно, кто-то рассудил, что на Рите нет пока литературоведов. И, значит, можно послать…

Впрочем, как и все курсантки «Малахита», Таня теперь должна быть ещё и медсестрой.

А тут уже бегает среди смуглых мальчишек племени купов темноглазый сынишка мой Вик, записанный в городской метрике как Виктор Тарасов. Половину времени он проводит в городском интернате… А в палатке моей хозяйничает послушная и ласковая Лу-у. На неё метрика в Городе пока не заведена…

Однако пробел этот готовится восполнить неизменно энергичная Аня Бахрам. На каждое знакомое нам племя она давно завела в архиве книгу учёта и вписывает туда все ставшие известными имена, все данные о возрасте, родителях, болезнях и даже «производственных наклонностях». В книге племени купов Лу-у значится как птичница. В книге племени ту-пу Тили значится как художница. Хотя живёт в Городе… А вот Дая, как медсестра, проходит одновременно и в племени гезов, где родилась, и в племени ту-пу, где живёт.

Когда-нибудь из этих книг учёта начнут выползать и метрики.

Заведена такая книга и на племя урумту. В ней записано, что вождь Вук год назад умер, и вождём избран бывший «курсант» Цах. Неизвестно только, чьей женой стала Ач после смерти Вука. Не исключено — опять общей…

У меня Цах бывает редко, ибо решает почти все проблемы своего племени с руководителями северной стройки Иржи Славеком и Биллом Фоссетом. Они рядом, а я далеко… И нужен я Цаху лишь для улаживания охотничьих проблем с широко развернувшимся на западе племенем ори. Живёт оно теперь в бывших пещерах ту-пу, и охотники его иногда забредает в леса урумту. Привычка не пересекать незримую границу пока не выработалась. Цаху это, понятно, не нравится. Но воевать он не хочет, предпочитает действовать дипломатически. Дабы не потерять дружбу с «сынами неба», которые почему-то покровительствует всем известным племенам, кроме явных людоедов.

А новых невест для себя урумту по-прежнему извлекают именно оттуда. И безо всяких помех со стороны «сынов неба»…

Наверняка всё главное, что касается меня, Таня успела узнать. Если Женька Верхов был на их корабле, она не могла не расспросить его. И он не мог не ответить. Пусть даже и со своими комментариями. Таня знает им цену… Ведь мы трое учились когда-то в одном классе!

Прекрасные печальные глаза Тани смотрят на меня с экрана одновременно с нежностью и ужасом. И пухлые губы доброго человека, которые так любил я когда-то целовать, чуть-чуть шевелятся, что-то шепчут. Я резко поворачиваю регулятор громкости и слышу её шёпот, не слышный в зале никому:

— Щур, милый, что с тобой? Как ты дошёл до этого, милый мой Щур?

Как я до этого дошёл?

Ну, что ж… Постепенно вспомню и расскажу.

А кое-что не смогу рассказать. Невозможно! Только вспомню…

Эпилог 3-й книги

Чудовищные повороты нашей судьбы

За время моего отсутствия дельта Аки превратилась в немалый город. Морская набережная протянулась от порта, от круглой бухты Блюдце, до южного протока Аки — километров на двадцать с лишним. Да ещё двенадцать речных набережных пересекли город поперёк, вдоль шести протоков. Все набережные чистенькие, гладенькие, забетонированные, с зелёными скверами, беседками, фонтанами, скамейками, затейливыми фонарями, уютными маленькими кафе-автоматами.

Город строился не кольцами, как на Центральном материке, а свободно, просторно — открытый любым ветрам и любым гостям. И, значит, никаких опасностей вокруг давно не ощущалось.

Это великолепие разглядел я сначала из вертолёта, потом неторопливо проехался по набережной в биолёте и, наконец, пешочком решил обойти кварталы самой южной части города. Когда-то именно здесь было первое приморское поселение купов. Сюда привозили с центрального материка хижины из супердека, отлитые по образцу древних хижин племени. Здесь стояла моя геологическая палатка, и за небольшим леском, на полянке, расширенной под посадочную площадку, — мой маленький пятнистый вертолёт.

— Теперь здесь далёкая окраина, — сказал сопровождавший меня мэр города Вьюр. Он невысок, коренаст, темноволос. Типичный куп. Только кожа светлее, чем у них. Да глаза не карие, как у большинства купов, а отчётливо голубые. Видимо, примешалась инопланетная кровь. — А поначалу тут был центр, — добавил он. — Здесь стояли первая школа, первая больница, первый клуб.

— Это ещё помнится, — вставил я. — Всё первое строили при мне. Только никак не соображу, где была разбита моя палатка. От этих ориентиров она далеко. А другие не попадаются на глаза.

— Место твоей палатки навсегда оставили за тобой. — Вьюр широко улыбнулся. — Хочешь — пойдём, покажу.

Мы двинулись от набережной вглубь трёхэтажных кварталов и вскоре вышли на небольшую площадь — этакий шестигранник, образованный фасадами не жилых и очень не новых зданий. Ни одно из них не имело лоджий. Ни одно не было рассечено подъездами на жилые секции. Подъезды только центральные, казённые. Ни в одном окна не имели домашнего вида с различными занавесками, шторами и цветами. Все окна каждого здания одинаково широки и одинаково строго оформлены. Первый признак нежилого помещения… Видимо, административные здания. Местная система управления.

А посреди административной площади, в таком же шестигранном скверике, стоял невысокий памятник, весело отливавший золотистой бронзой. Видимо, недавно почистили… Изображал памятник бородатого парня, склонившегося над картой. На голове парня тускло светил налобный фонарик. Видимо, и проводку туда сделали, и небольшую лампочку ввернули. Своеобразный «вечный огонь»…

— Вот здесь стояла твоя палатка. — Вьюр показал на памятник. — Это совершенно точно! Многих людей опрашивали.

На постаменте крупно выбито: «Александру Тарасову — первому просветителю этой земли».

К постаменту прислонилась трёхгранная плита из пегматита — как раз такого, какой обнаружил я когда-то на маленьком голубом озере в холмах. По оранжевому камню шли чёрные буквы: «Навсегда с тобой. Лу-у Тарасова».

И свежий букет возле плиты…

Вот, значит, как!.. Здесь, значит, Лушенька моя и похоронена.

— Сколько Лу-у прожила? — тихо спросил я Вьюра.

— Шестьдесят один год, — ответил он. — В то время никто из купов так долго не жил. Сейчас живут дольше… По преданию, она умерла совсем дряхлая. На открытии памятника присутствовала. А вскоре ушла… Будто только этого и дожидалась.

«Значит, через пять лет после моего отлёта на Землю, — подумалось мне. — Когда мы прощались, она не поняла, куда я улетаю. Наверное, ждала, что ещё появлюсь. А я не появился…»

— Бирута, дочка наша, где жила? — спросил я.

— Попросилась просвещать западные племена, — отозвался Вьюр. — Похоронила мать и отправилась на запад, в леса за космодромом. Погибла там через семь лет. А потомки её и сейчас там живут. Только они уже не Тарасовы.

Бирута осталась с матерью, когда я перебрался отсюда на Центральный материк. Не захотела уходить из племени купов. И на Землю лететь со мною отказалась. А Вик полетел. Но, в свою очередь, отказался возвращаться на Риту. Очень уж ему понравилась Земля!..

— Кто же до этого додумался? — Я показал на памятник. — Кому могло в голову прийти? Ведь я живой!

Вьюр улыбнулся снисходительно. Видимо, чем-то забавлял я его — как древнее ископаемое, безнадёжно отставшее от нынешней стремительной жизни.

— По преданию, — ответил он, — инициатива исходила от твоих друзей. От Розиты Вебер, которую называют «матриархом» нашей планеты. От скульптора Али Бахрама, который сделал макет памятника. От Бруно Монтелло, нашего второго президента. Они тут хлопотали! Купы до них и понятия о памятниках не имели.

Невольно вспомнилось, как прощались мы с Розитой перед моим отлётом на Землю, и как грустно она подытожила:

— А ведь вернуться с тобой домой вполне могла бы и я. От меня ты не убежал бы к своей первой любви.

— Не убежал бы, — согласился я. — Ты, как всегда, кругом права! От тебя ни к кому я не убежал бы. И раньше думал, и сейчас уверен, что Бог создал нас друг для друга. Но не судьба!

И больше мы не виделись с нею на этом свете. Увидимся ли на том? Много ли мне до той свиданки осталось?.. Какой она окажется? «У чьих богов спросить?» — как изрёк в непроглядной здешней древности Нур-Нур.

Чудовищны повороты нашей судьбы! Когда-то, в молодости, после того, как Розита ушла от меня, я собирался вспомнить её в свой смертный час. Вспомнить как прекраснейший, хоть и короткий, отрезок своей жизни. Вспомнить без обиды, светло и благодарно — за то, что она в моей жизни была, пусть и недолго…

Но вот промчались на этой планете больше двух с половиною веков. Розиты давным-давно нет в живых, она лежит в земле среди могил моих друзей и родственников, а я стою как дурак перед памятником самому себе, о коем она когда-то хлопотала. Вместе с лучшими моими друзьями.

Вспоминала ли она меня в свой смертный час?

— Зря всё это, — сказал я Вьюру и снова кивнул на памятник. — Дичь какая-то: памятник живому.

— Никто не ждал, что ты вернёшься с Земли, — печально произнёс Вьюр. — Для оценки прошлого это не имеет никакого значения, жив ты или нет. То, что ты здесь сделал, давно отделилось от тебя и живёт независимо от твоей воли. Оно само по себе, ты сам по себе… А на этом, — он показал на памятник, — мы воспитываем молодёжь. Она уезжает просвещать другие, пока ещё дикие материки, и увозит тебя в сердце своём. И каждый надеется, что там, далеко, за морями, когда-нибудь, кто-нибудь поставит ему памятник. Если, конечно, будет за что…

Конец книги 3

1997–2008

Примечания

1

Тор — полая труба в виде бублика.

Content

Исай Давыдов
Я вернусь через 1000 лет
Книга 3

Часть 1. Расшифрованный Нур-Нур

1. Коэмы с неведомой планеты

2. Знакомство сидя на полу

3. По пути к космическому «Феномену»

4. Тайна движения НЛО

5. Бусы для избранницы вождя

6. Нур-Нур среди аборигенов

7. Астронавты и каннибалы

8. Опять отрубленные головы…

9. Где искать жизнь в Галактике?

10. «Новая напасть!»

11. К первобытной честности! Размышления над картой

12. Последнее слово Нур-Нура

13. «Сделай из англов ангелов!»

14. Рисует «нежная» из ту-пу

15. «Сангину ты дикарке привозил?»

16. Рывок. План Розиты

Утро

Обед

После обеда

17. Всей семьёй — в рай

Часть вторая. На пути к морскому народу

1. Горящие леса

2. «Деревьям колдун не нужен!»

3. Взлёт «нежной» из ту-пу

4. Катастрофа в неведомом племени

5. Игра в угловые лузы

6. Обезумевшее племя послушно текло на северо-запад

7. Наше профессиональное чтение

8. Что важнее всего на свете

9. Мы в ответе за тех, кого приручили

10. Слухом земля полнится

11. Неожиданная вечеря

12. Сказка любви. Внезапное продолжение

13. Ни за что не угадаешь!

14. Возвращение угнанных

15. Первый шаг к морю

16. «Не обижай моё племя!»

17. Голодная девочка Эя

18. Предмет для спора

19. Мы не ангелы!

Эпилог Сплошная линия

Эпилог 3-й книги Чудовищные повороты нашей судьбы

Примечания