Юрий Дольд-Михайлик

Гроза на Шпрее

От авторов цифровой версии

Данная версия книги представляет собой текст, полученный с сетевого ресурса (http://bondandothers.ru/novels/storm-on-the-spree/) и подвергнутый минимальной литературной переработке ввиду наличия в нем многочисленных ошибок и пропусков авторского текста, которые восполнены по украинскому оригиналу.

Отсутствующие в исходном тексте шесть заключительных глав и эпилог восстановлены путем перевода с того же авторского оригинала (http://flibusta.net/b/320180).

Скорректированы названия реально существующих населенных пунктов (например, Хазенмор). Нетрадиционно транскрибированные имена персонажей (Шлитсен вместо Шлитцен и т. п.) оставлены без изменения, чтобы не вносить разночтений с русскими переводами двух предыдущих книг трилогии.

Предисловие автора публикации

Третий роман Юрия Дольд-Михайлика о приключениях советского разведчика Григория Гончаренко стал не только последним в трилогии, но и лебединой песней украинского писателя. Гончаренко теперь действует под именем Фреда Шульца, он вскрывает подпольные ячейки неофашистов и помогает своим немецким друзьям заново отстраивать свою страну. В этом романе наконец заканчивается одиссея советского разведчика, который в финале снова слышит рідну мову и радуется красотам Днепра.

Но роман Гроза на Шпрее (Над Шпреє клубочаться хмари, 1965) не смог затмить популярность первого произведения о Григории Гончаренко — И один в поле воин, с которым читатели впервые встретились в 1956 году.

Дольд-Михайлик не успел увидеть свою книгу, хотя целиком успел отредактировать первую и вторую части романа, фрагменты которого выходили в журналах. Ему оставалось только смонтировать написанное, подчистить текст и дать название последним двум частям книги, первую часть писатель успел назвать — Римские каникулы. Но неожиданная смерть оборвала его работу.

Спустя какое-то время коллеги, ознакомившись с рукописью романа, обнаружили, что финальная часть пропала. В спешке к публикации не стали искать утерянный оригинал украинского варианта книги, фактически первое издание перевели обратно на украинский с сохранившегося русского перевода, который в связи с бешеной популярностью делали на основе рукописей писателя, практически параллельно с написанием романа. Юрий Дольд-Михайлик по ходу написания делал вторую копию, которую отправлял почтой в Россию. Немало усилий пришлось приложить друзьям и родным писателя, чтобы собрать и заверить работу над романом. На сегодняшний день оригинальный украинский текст удалось восстановить практически полностью.

В России последний роман Дольд-Михайлика стал поистине библиографической редкостью. В печатном виде полностью он выходил только однажды в далеком архангельском издательстве.

Подобный поворот с продолжением популярного романа поистине обескураживает и заставляет задуматься о причинах… но выводы каждый читатель должен делать сам, а потому мы предлагаем вам самостоятельно ознакомиться с текстом романа.

vsevolod

http://bondandothers.ru/novels/storm-on-the-spree/

Пролог

За стенами комнаты бурлит Рим. Чужой город…

Из окон самолета Григорий видел его панораму. Она промелькнула, словно кадр из фильма, потом земля взмыла вверх, здания, купола церквей, деревья стали клониться набок, словно срезанные крылом самолета, и, кружась в беспорядке, возникали то справа, то слева, перемежаясь с голубизной неба и вставшими дыбом зелеными полосами виноградников, полотном дорог, акведуками.

Казалось, город был вот тут, рядом. Но от аэропорта Чампино пришлось долго ехать по шоссе, пока оно не влилось в городские улицы, миновав первые достопримечательности Рима.

В аэропорту Григория и Вайса встретил сдержанный молодой человек с высоким, сжатым у висков лбом и внимательным взглядом темно-карих, почти черных глаз. Представившись как секретарь «лица, предупрежденного о приезде гостей из Испании», он молча подвел прибывших к машине и сам сел за руль. По дороге Григорий, озабоченный чересчур конспиративным поведением встречающего, не прислушивался к его коротким пояснениям. Остатки древнеримского некрополя, вход в катакомбы святого Себастиана, мавзолей Цецилии Метеллы… Все эти названия Гончаренко улавливал лишь краем уха, и они гасли, не доходя до сознания, как это бывает с посторонними звуками, которые не воспринимает привыкшее к шуму ухо.

Думая о поездке в Италию, Григорий чувствовал себя почти на пороге родного дома. Устроив Агнессу, он легко доберется до Югославии, а там уж дорога на родину ему знакома. Издалека все казалось простым, легко осуществимым. A случилось так, что, приехав в Италию, он фактически оказался лишенным свободы действий и все его планы могли полететь вверх тормашками. Встревожил его и пакет, который пилот передал встречавшему их человеку. Нетрудно догадаться, что в письме содержатся какие-то инструкции Нунке и Думбрайта, касающиеся Григория. Мало им одного наблюдателя, трижды проклятого Вайса… Боже упаси: вдруг их поселят вместе, в одном номере! Днем и ночью видеть рядом с собой эту омерзительную рожу, знать, что водянистые, красноватые глаза похожего на белую крысу альбиноса подозрительно следят за каждым твоим шагом, словом, даже выражением лица.

К счастью, эта неприятность миновала Григория. Машина остановилась у двухэтажного дома на виа Палермо, и таинственный секретарь таинственного лица коротко доложил:

— Мы предпочитаем, чтобы наши гости останавливались в частных пансионатах. В этом заказан номер для вас, синьор Шульц! Ваш спутник будет жить неподалеку. Адрес я напишу.

Перекинувшись несколькими словами с хозяйкой пансионата, молодой человек провел Григория на второй этаж, сам открыл дверь номера, расположенного напротив лестницы.

— Надеюсь, вам будет удобно. Если что-нибудь понадобится, позвоните мне, спросите Джузеппе. На этом листке я написал свой номер телефона и адрес синьора Вайса.

— Благодарю за заботы, синьор Джузеппе! Наконец-то я знаю, как вас величать. А не кажется ли вам, что столь таинственное поведение напоминает игру в прятки? Кто эта персона, секретарем которой вы отрекомендовались? В какой зависимости мы от нее находимся? Могу ли я выходить из пансионата или должен ждать аудиенции, чтобы получить специальное разрешение? Я прибыл сюда с несложным заданием, оно скорее носит частный характер, и непонятно, почему я должен скрываться в каком-то пансионате, а не жить в гостинице, которая придется мне по вкусу? Согласитесь, во всем этом много непонятного, а для человека в моем положении, я бы сказал, обидного.

По мере того, как Григорий говорил, в нем нарастало раздражение, а лицо Джузеппе оставалось непроницаемым.

— Простите, я человек подчиненный и выполняю лишь то, что мне поручено. На дальнейшее мои полномочия не распространяются. Синьор, личностью которого вы интересуетесь, очевидно, встретится с вами вечером и сам ответит на все ваши вопросы. Отдыхайте! А мне разрешите попрощаться: ваш спутник, наверно, нервничает, ожидая так долго в машине.

Дверь за Джузеппе закрылась.

Уф, как хорошо остаться одному, раздеться, умыться, вытянуться на прохладном одеяле. После болтанки в самолете, езды на машине так приятно чувствовать под ногами твердую почву, отдаться плавному течению мыслей, всегда предшествующему сну. Вот уже дремота легко касается век, расслабляет мышцы, туманит голову. Еще миг — и окружающий мир исчезнет, перестанет существовать, хоть на короткое время выпустит Григория из своих цепких объятий. Миг… Молоточек незримого Времени уже поднялся, чтобы отбить его. Но почему же он не опускается? Да потому, что из самых глубин убаюканного сознания всплывает воспоминание, и как ни старается Григорий отогнать его от себя, оно неизменно возникает, как только он оказывается на новом месте: приезд в Сен-Реми, гостиница, Моника… Нет, теперь не уснуть, это он знает по опыту. Лучше думать о чем угодно, только не о том дне, вернее, днях, которые дали ему так много, а отняли все. Закинув руки за голову, Григорий лежит с открытыми глазами, а мысли его убегают в далекое прошлое.

Своенравная память, словно камешки из потока, выбрасывает на берег крупицы забытого.

…Солнечный день, тень мальвы на стене, босые ноги жжет раскаленный гравий дорожки. Мальчонка перебегает ее, и маленькие ступни погружаются в подорожник, разогретый солнцем, но все же прохладный. Куда он бежит, что произошло в этот день? Ничего… Разве назовешь событием чувство радости и единения со всем миром, пронзившее маленькое существо. Солнце — это он, мальва — это он, и вон то облачко — тоже он…

…Снегу намело по пояс, а от школы до их дома, будочки железнодорожного обходчика, далеко. Началась метель. Мальчик бежит, ему страшно. Кружится снег, земля сливается с небом, отяжелевшие ноги не слушаются, вязнут в липкой вате. Как далеко до дома! Где он, дом? Его замело, замело весь мир. Мальчик один среди молочно-белого тумана. Крошечная фигурка на фоне белой пустыни…

То же чувство безмерного одиночества Григорий испытал еще раз. Это было в один из дней сорок первого года, когда Григорий Гончаренко, разведчик Советской Армии, перешел линию фронта. Там, у немцев, он должен перевоплотиться в барона фон Гольдринга, сына и выученика своего отца, шпиона-диверсанта, засланного в Советский Союз.

Наплывом возникает лицо оберста Бертгольда, с которым в тот памятный день он вступил в неравный бой — неопытный юноша, знающий жизнь по книгам, и матерый волк, перегрызший не одно горло, повидавший множество ловушек и научившийся их обходить.

Что помогло тебе тогда победить? Хорошая подготовка, тщательно, до мельчайших деталей, разработанная операция, какие-либо особые черты характера? Нет, не это. Столкнулись две воли, закаленные в разных горнилах, в одном пылало чистое, горячее пламя высоких идей, в другом чадило зловоние растленного мира. Разная закалка, разное оружие. Твое, Бертгольд, сломалось, разлетелось вдребезги, а мое оттачивалось, ведь я должен был всегда держать его наготове.

Бертгольд, призванный раскрыть меня, сам попался: его ослепили два миллиона марок, положенных Зигфридом Гольдрингом в швейцарский национальный банк. После смерти отца они стали собственностью Генриха. Но почему же только Генриха? Если женить его на Лоре…

Даже теперь к горлу подкатывается комок, как только Григорий вспоминает о своем вынужденном сватовстве. Бертгольд в то время уже перешел в штаб Гиммлера и мог не только упрочить положение Генриха, но и стать источником, откуда можно было черпать ценную информацию. Пришлось даже обручиться с дочерью Бертгольда.

Работая во Франции, потом в Северной Италии, лейтенант фон Гольдринг, обер-лейтенант фон Гольдринг, гауптман фон Гольдринг не раз попадал в сложные ситуации, порою даже смерть заглядывала ему в глаза.

Но то, что пришлось породниться с Бертгольдами, было, пожалуй, самым тяжким испытанием. Зато именно это дало возможность отлично законспирироваться, выполнить задания.

Теперь, когда вспоминаешь, какими сложными они были, даже не верится, что все это оказалось под силу одному человеку. Раскрыть тайну подземного завода в Проклятой долине, достать чертежи, уничтожить палача Гартнера… Правда, Григорий дважды чуть не поплатился жизнью: первый раз — при взрыве в ресторане, затем в гестапо, откуда спасся столь оригинальным способом… Оружие для дивизии, которое он фактически передал маки… Фотоснимки объектов на Атлантическом валу… Спасение Людвины Декок, посланницы французских партизан… Да и вся информация, для сбора которой требовалось столько изобретательности…

Стоп, парень! Слишком уж ты расхвастался. Ничего бы ты не сделал один, без помощи маки, без дружеской поддержки Курта и Лютца, без…

Григорий останавливает бег мыслей. Моника! Снова ее лицо! Но не расплывчатое, как бывает в полусне, а реальное, живое, он даже слышит, как тихий вздох срывается с губ, которые вот-вот что-то произнесут, а может, только улыбнутся…

Как случилось, что ты не сберег ее? Единственную любовь, озарившую твою жизнь…

Только в Северной Италии ты узнал, кто ее убийцы, кто швырнул Монику под колеса грузовой машины. Виновники расплатились за это жизнью. Миллер, Заугель, Бертгольд… правда, не только за нее, а за всех, кого они замучили и кого могли замучить еще.

Кастель ла Фонте. Замок графа Рамони. Высоченные покои. Бессонные ночи, когда сердце разрывалось от тоски. Спасло Григория новое, необычайно сложное задание: надо было узнать, где расположен завод, изготовляющий радиоаппаратуру для летающих снарядов, и любой ценой раздобыть чертежи этого нового оружия. Григорий не так скоро, как хотелось бы, но все же выполнил приказ своего командования. Да, это задание было самым сложным. Должно быть, именно поэтому ты не заметил, что над твоей головой собираются тучи. Впрочем, это могло произойти и раньше. После первых твоих попыток с помощью Лидии, горничной племянницы графа Рамони, и Курта предупредить местных партизан-гарибальдийцев о грозящей им опасности. А когда ты помог бежать Матини, когда исчезли предупрежденные тобой Лидия и Лютц, у гестапо появилось достаточно оснований, чтобы серьезно заинтересоваться особой Генриха фон Гольдринга. Так бы, наверно, и случилось, если б не стремительный ход событий: поспешная эвакуация гитлеровцев из Кастель ла Фонте, восстание военнопленных на секретном заводе и страшное решение Бертгольда затопить долину, в которой был расположен завод. Генерал предложил взорвать плотину огромного искусственного озера. Но взлетел на воздух только замок. Гарибальдийцы буквально в последние минуты успели спасти плотину, и одновременно покончить с тем, кто был автором этого проекта.

Снова наплывом возникает лицо Бертгольда — страшное, перекошенное от бешенства. Прежде чем автомат командира гарибальдийцев прошил палача, Григорий успел шепнуть ему — кто скрывается под именем Генриха фон Гольдринга…

Война кончилась. Ты бы мог поставить на этом точку и продолжать учиться. Но существует закон дружбы и братства. Получив от Курта письмо и узнав, что Матини попал в беду, ты поспешил ему на помощь. И попал в западню.

Спровоцированное столкновение с американским солдатом. Камера смертников. Попытка купить твою честь ценой предательства… Нет, сначала эта неудачная попытка, а потом уже камера смертников… На рассвете тюремный врач «из гуманных соображений» принес ампулку с ядом. Помнишь, как ты перекатывал ее на ладони, словно определяя весомость блага, таящегося в ней? Стоило только раздавить зубами тонкую оболочку… Но все твое человеческое достоинство восстало против этого. Ты хотел умереть, как положено мужчине… A вот от сигареты не отказался. Какой же курильщик откажется от последней затяжки?

Заметив движение в узком тюремном дворе, где происходили казни, ты закурил. Горький и одновременно сладковатый привкус табака. Может быть, это только показалось? Ты глубоко затянулся еще раз…

A пришел в себя только в Испании.

Тебя выкупили у американцев, как вещь. Втащили в самолет, как багаж самоуверенного, надменного Нунке. И распоряжаться тобой он собирался, как вещью. Правда, достаточно ценной. Иначе бы тебя не назначили преподавателем русского отдела в школе разведчиков под Фигерасом.

Не знал Нунке, что, выкрав своего бывшего подчиненного Гольдринга, он собственноручно привез в школу бомбу замедленного действия.

Западня. Безысходность. Ты еще прикован к постели. А все мысли направлены на одно: как бежать отсюда? Даже нарвавшись на пулю. Отрезвил первый же разговор с Нунке: недобитые фашисты готовятся к реваншу не только здесь, в школе «рыцарей благородного духа», а повсюду. У них могучие покровители за океаном, где тоже разрабатываются тайные планы, направленные против Советского Союза и других социалистических стран.

Фред Шульц. Теперь он Фред Шульц. Здесь все работают под вымышленными именами. Даже главный заокеанский босс Думбрайт.

Не скоро удалось Григорию подать о себе весточку на родину и получить оттуда инструкции, а вскоре и верного помощника — Домантовича. Его доставип сам Думбрайт вместе с группой бывших власовцев, ставших курсантами школы.

Милый Мишка Домантович, отчаянный Мишка Домантович. Нам приходилось враждовать, чтобы ни у кого не вызвать подозрений.

Но в редкие минуты, когда мы оставались наедине и знали, что за нами не следят, что поблизости нет подслушивающих аппаратов, какой отрадой был короткий разговор, вскользь брошенная шутка, просто пожатие руки.

Был у тебя, Григорий, еще один островок среди этой трясины, где ты мог отдохнуть душой — вилла патронессы школы Агнессы Менендос. Вначале ты враждебно относился к этой женщине, и если бы не ее дочка-калека, маленькая Иренэ…

Теплое, щемящее чувство пронзает сердце Григория. Он видит красивую голову молодой женщины, бледное личико девочки, которое всякий раз как бы озаряет внутреннее сияние, когда она видит дорогих ее сердцу людей.

Как безжалостно и цинично падре Антонио и Нунке использовали семейную трагедию Агнессы. Какими путами оплели эту неопытную и малообразованную женщину, чтобы окончательно подавить ее волю. До самого последнего времени Агнесса верила, что школа «рыцарей благородного духа», которую она возглавляет, — учреждение, занимающееся добрым делом: в нем обучается воинство Христово, которое принесет людям науку любви и милосердия, и мадонна воздаст ей за это, вернув Иренэ здоровье. Бедная, обманутая душа! Именно здоровьем Иренэ и пренебрегли для того, чтобы держать тебя в руках, чтобы прятаться за такой надежной вывеской, как школа рыцарей — поборников веры.

Ну и морды же были у Думбрайта и Нунке, когда они узнали о бегстве Агнессы в Италию! Так ловко их обмануть! Поехать как бы к папе римскому и забрать с собой все деньги, лежащие на счету. Это рука падре, только падре… Думбрайт даже заикался. Немедленно вернуть его, и Агнессу с ее калекой! Поручить это дело Фреду!

И вот ты в Риме, Григорий. Он бурлит за стенами этой комнаты.

Чужой город…

Часть I. Римские каникулы

Над Шпрее сгущаются тучи

На открытых окнах шелестят спущенные шторы. Звук этот невыносимо раздражает Витторио Рамони. Шум напоминает щелканье бича, погоняющего время — такое драгоценное именно ранним утром. Единственное время, когда граф может отдаться любимому делу… Сегодня, правда, по собственной вине Витторио задержался чуть ли не на полчаса: примерял рабочую куртку, принесенную портным. Но что поделаешь, если ты принадлежишь к таким утонченным натурам, для которых окружающая обстановка во время работы значит очень много: будь то цвет авторучки или собственная одежда.

Витторио проводит гребешком по светло-каштановым, негустым, но волнистым волосам, потом подходит к зеркалу, висящему в простенке, и еще раз осматривает себя. Покрой мягкий, теплый тон светло-серой материи, черные бархатные отвороты — все очень элегантно и главное к лицу. В этой одежде он похож на своего прапрадеда, который глядит на него с потемневшего от времени портрета. Тот же утонченный овал лица, спокойные полукруги бровей над ласковыми задумчивыми глазами, прямой нос. Чувственные, чуть крупноватые губы придают лицу особую оригинальность: борьба плоти и духа! Этим отличались все предки Витторио, так же, как и этот прапрадед: он прожил бурную жизнь развращенного вельможи, оставив, впрочем, потомкам фундаментальный исторический трактат о венецианской школе искусств ранней поры Возрождения. Должно быть, от этого прапрадеда Витторио и унаследовал склонность к литературе.

Для «разгона» граф всегда начинает свой рабочий день с переписки заготовленных накануне черновиков. Толстая тетрадь в сафьяновом переплете раскрыта. Буквы быстро нанизываются друг на друга, образуя ровные строки.

«Судьба Италии — это судьба Нарцисса, который, влюбившись в собственное изображение, тихо умер от неудовлетворенной любви. Итальянцы, очарованные величием своего прошлого, восхищенные непревзойденной красотой древней истории, как бы парализованы экстазом самосозерцания. Они отказались от действий — единственной движущей силы любого прогресса, и тем самым привели нацию на край бездны. Возвращаясь к событиям недавнего прошлого, отчаянной и действительно героической попытке пробудить дух народа для деятельной творческой жизни…»

Не закончив фразу, Витторио Рамони перечитывает написанное и самодовольно улыбается. Придет время, благодарные потомки отдадут должное своему летописцу. Ничего, что сейчас приходится тайком писать эти мемуары, работать урывками, в редкие минуты, свободные от повседневных забот.

А заботы окружают со всех сторон и по мере того, как жизнь страны нормализуется, становятся все сложнее.

Для постороннего глаза Витторио Рамони просто беспечный бонвиван, завсегдатай светских салонов Рима. Их двери, наглухо закрытые для мелкого адвокатишки, которым еще недавно был Витторио, теперь широко распахнулись для единственного наследника графа Рамони.

Благоприятствовала этому трагическая гибель старого графа и его любимицы Марии-Луизы. Еще совсем недавно скандальное поведение молодой вдовы служило темой злорадных перешептываний. Теперь же ее сделали чуть ли не великомученицей. Еще бы! Так нелепо погибнуть под грудой развалин в расцвете молодости и красоты. Конечно, это дело рук гарибальдийцев, хотя они и очень старались выгородить себя, распространяя слухи, будто замок взлетел на воздух по приказу какого-то эсэсовского генерала.

Великолепно осведомленный о том, как все произошло, Витторио помалкивал. Так выгоднее для дела, а следовательно, это и есть истина. Кстати сказать, новейшее философское течение трактует понятие истины именно с точки зрения выгоды. Ради одного этого стоит почитать труды апостолов прагматизма. Не помешает, если практика будет опираться на теорию. Это всегда импонирует.

Сделав соответствующую пометку в календаре, граф снова склонился над тетрадью. Но все написанное дальше не составляло единого целого. Придется переделывать…

Поработав еще с четверть часа и поняв, что работа сегодня не клеится, Витторио нажал кнопку звонка.

Чуть слышно постучав в дверь, горничная остановилась у порога в позе почтительного ожидания.

— Синьор прикажет подать кофе?

— Да, Лидия. — Витторио внимательным взглядом окинул фигуру молодой женщины и с удовольствием подумал, что не ошибся, взяв на службу бывшую служанку Марии-Луизы. Сестра отлично ее вышколила, горничная совершенно лишена налета назойливой фамильярности, с которой держится большинство слуг-итальянцев.

Чашка крепкого кофе и две хорошо поджаренных тартинки — вот и все, что можно позволить себе на завтрак, если хочешь сохранить спортивную форму и ясную голову.

Сегодня утром это особенно важно. Придется откровенно побеседовать с руководителями «Итальянского социального движения» о падении дисциплины среди членов организации.

Пригубив принесенный горничной кофе, Витторио поближе придвинул телефон и набрал нужный номер.

— Батисто Флоренти? Да, я… Нет, нет, приезжайте немедленно, дело срочное… Нет, на моей машине, вы ее знаете… Будет ждать у кафе.

Второй раз за сегодняшнее утро Витторио испытал большое удовлетворение. Вот и осуществились его честолюбивые мечты! Он уже не пешка, которую игроки двигают по шахматной доске. Сам включился в большую игру, сам может приказывать. Не важно, что о его далеко идущих полномочиях знают всего несколько доверенных лиц. Верхушка всегда должна быть законспирирована, скрываться в глубоком подполье. Да и для личной безопасности так лучше. Хотя правительство де Гаспери и относится к организации с откровенной благосклонностью, но что будет завтра или послезавтра — неизвестно. Этот сброд в рабочих организациях тоже группирует силы, недовольство политикой кабинета министров растет, коммунисты все выше поднимают голову и множат свои ряды.

Батисто Флоренти не заставил себя долго ждать. Хозяин нескольких первоклассных парикмахерских, он никак не мог служить живой рекламой своих заведений. Плохо выбритый, с жирными кольцами волос, нависавшими над вспотевшим лбом, Флоренти производил впечатление человека, который испытывает органическое отвращение к воде, мылу, ножницам и гребешку. О полном равнодушии к собственной внешности говорил и костюм из светлой альпаги, весь покрытый грязными пятнами.

Здороваясь, Батисто долго пожимал руку Витторио пухлыми волосатыми ладонями, и словно вконец измученный затраченным на это усилием, тяжело опустился в кресло.

— Простите, простите, для моей комплекции сегодня чересчур жарко. Фу ты, совсем взмок, словно только что вылез из ванны. Понимаете, моторчик того, — толстяк коснулся рукой груди, — и, честно говоря, разволновался. Почему, думаю, немедленно? Что-нибудь случилось?

— И очень неприятное, прочтите вот это, — Витторио перебросил через стол сложенную вчетверо газету. Одна из статей на нижней полосе была отчеркнута красным карандашом.

Все еще тяжело дыша, Флоренти быстро пробежал заметку глазами.

— Пхе! Неужели вас это так взволновало? Трое молодчиков в темном переулке пересчитали ребра четвертому. Обычное мелкое происшествие. Даже удивительно, чтобы на страницах газеты…

— A вы обратите внимание на заголовок, и внимательно прочитайте комментарии редакции.

— «Бандитский налет или вражеская вылазка?»… Могут спрашивать сколько угодно.

— К сожалению, они не только спросили, но и ответили. Потерпевший и свидетели узнали всех троих и утверждают, что все они члены нашей организации — МСИ. А редакция к перечисленным фамилиям прибавила еще и адреса, точно указав, кто где проживает.

— A, «Унита». Что ж, дадим опровержение… Можно и в суд подать на газету за клевету.

— Трюк уже известный. И, не забывайте, есть свидетели.

— Их заставят молчать. А мы подготовим каждому отличное алиби и — все!

— Вы, Батисто, неплохой организатор, но политик из вас… Неужели вы до сих пор не поняли: реорганизация подполья для того и проводится, чтобы всю нашу работу построить на основе железной дисциплины. Реванш мы можем взять, лишь тщательно к нему подготовившись, и подготовка эта не должна привлекать к себе внимания. Иначе мы не сможем сконцентрировать наши силы, объединить в самую мощную организацию все те группы, которые до сих пор действовали на свой страх и риск, по принципу «кто в лес, кто по дрова». А, черт…

Произнося эту тираду, Витторио постукивал ножом для разрезания бумаги по краю стола, словно отрубая фразу от фразы, с каждым разом удары становились все более увесистыми, и, наконец, лезвие из слоновой кости не выдержало и надломилось. Рамони с сожалением смотрел на ручку и обломок, торчавший в ней.

— Антикварная вещь… подарок… Поглядите, сколько изящества в линиях. Безусловно, работа выдающегося мастера, возможно, даже самого несравненного Челлини, — бормотал граф, сокрушенно покачивая головой.

— Жаль, как жаль, — горевал и Флоренти, надеясь своим сочувствием смягчить Рамони. — Но ведь ручка целехонька. Я думаю…

— Я не кончил, — сухо прервал его Витторио. — Руководству МСИ следует запомнить: наше движение — явление не узко патриотическое, наша организация лишь звено большой цепи, которая тайно куется повсюду, во всем мире. Придет время, и эта цепь стреножит большевизм, опутает его, повалит… Теперь вам ясна мера нашей ответственности? Как осторожно мы должны действовать?

— Синьор Рамони! Присоединяюсь, двумя руками подписываюсь под всем, что вы сказали. Но сделайте скидку и на наш пестрый состав. Ведь до сих пор каждый действовал, как ему заблагорассудится! Попробуйте их обуздать, прибрать к рукам! Котел взорвется, если его держать под высоким давлением, закрыв все клапаны.

— Чтобы этого не случилось, вы сами должны планировать каждую акцию, заранее продумав все детали, учитывая все возможные последствия. Надо обеспечить своих людей лазейками, по которым они могут ускользнуть. Не так, как в данном случае, — Витторио брезгливо поморщился, ткнув карандашом в газету.

— Что же вы посоветуете?

— Объявить, что вся троица исключена из рядов МСИ. Потребовать привлечь их к уголовной ответственности. К какому отделению полиции относится район, где это произошло?

— Сегодня же узнаю.

— Наверняка там есть наши люди. Договоритесь, чтобы виновных арестовали и широко оповестили об этом в прессе. А спустя несколько дней, когда все забудется, ребят можно будет отправить куда-нибудь на север. В район озера Комо или Гарда. Кстати говоря, поступили сведения, что там до сих пор слоняются какие-то подозрительные молодчики. Присматриваются и принюхиваются.

— Будет сделано.

Распрощавшись с Батисто Флоренти, Витторио долго и тщательно мыл руки. Он брезговал «парикмахером», но отдавал должное его организаторским способностям. Сразу же по окончании войны очень окрепли «Комитет национального освобождения» и «Всеобщая итальянская конфедерация труда», вот тут-то Батисто, словно старый хитрый лис, и прорывал тайные ходы, по которым бесследно исчезали могущественные приспешники фюрера и дуче.

Для своих мемуаров Витторио записал фамилии многих беглецов, конечно, наиболее известных. Мир когда-нибудь ахнет от удивления, услышав эти имена. А пока списки надежно спрятаны в одном из тайников старого Рамони. Дядя очень любил тайники и устраивал их чуть ли не в каждой комнате. О существовании некоторых из них племянник знал, о других — догадывался. Поселившись на его вилле, Витторио долго тешил себя своеобразной игрой — выстукивал стены и ящики в поисках дядюшкиных тайников. Один из них — тот, что за книжными полками — собственно говоря, и ввел его в узкий круг тех, кто собирался творить историю. Слишком уж важные документы оказались в руках наследника, чтобы можно было игнорировать молодого Рамони.

Теперь Витторио не любит вспоминать об этом. Ему нравится думать, что он достиг нынешнего положения исключительно благодаря своим незаурядным способностям и талантам, умению держаться в обществе.

Нет, не ему сетовать на судьбу. Особенно теперь, когда в личной жизни произойдет столь существенная перемена. Через неделю вернутся родители Марианны и состоится разговор, которого он ждет с нетерпением и некоторым страхом. Умберто Висконти придется позабыть о гордости и смириться с фактом: их невинная дочурка сама бросилась в объятия Витторио, и он не первый, кто сбил ее с пути. Пусть благодарит бога, что нашелся человек, готовый покрыть ее девичий грех.

Этот план возник у него случайно, когда Марианна рассказала ему, что в автомобильной катастрофе погиб друг ее детства Андреа Досетти. Она тогда очень плакала, встревожив родителей взрывом отчаяния. Выслушав этот рассказ, Рамони не придал ему значения, и только намного позже, когда наивная монастырская воспитанница стала выделять его среди других… Бедная девочка! Она так и не поняла, что сама должна обесчестить себя. Ослепленная любовью, Марианна ведет себя с Витторио так неосторожно, будто нарочно афиширует их отношения. Вот и сегодня! Они условились встретиться ровно в двенадцать на вокзале Сан-Паоло, где соберется вся их небольшая компания, чтобы отправиться на берег моря. Полагалось хотя бы написать ей записочку, предупредить, что сегодня он не сможет прийти. Витторио не сделал этого своевременно, а теперь уже поздно, часы показывают половину второго. В три у него важная встреча, и если Джузеппе в ближайшее время не вернется…

Джузеппе появился в два.

— Синьор, все в порядке, гостей встретил, поселил в частных пансионатах. Они почти рядом, следовательно…

— Пилот ничего не передал?

— Вот письмо.

Витторио осторожно надрезал конверт и развернул вложенный пополам листок. Исписана была лишь первая страничка. Пробежав ее глазами, Рамони прочел вслух:

«Дорогой друг! Для возобновления давних контактов с вашей автомобильной промышленностью, наша фирма «Испана Сюиза» откомандировала в Рим специальных представителей: Фреда Шульца и Герберта Вайса… Оба хорошо знакомы с делом, владеют итальянским языком, но в вашей прекрасной столице не бывали. Совершенно естественно, что при возобновлении деловых связей у них могут возникнуть непредвиденные трудности. Фред Шульц объяснит вам, в чем заключается сложность обязанностей, возложенных на него, как представителя нашей фирмы. Очень сожалею, что мне самому не посчастливилось еще раз повидать Рим и побыть в вашем обществе, столь для меня приятном. Надеюсь, моя просьба не очень обременит вас, в свою очередь, хочу заверить, что всегда к вашим услугам.

Иозеф Нунке».

— Какое впечатление производят прибывшие?

Секретарь Витторио пожал плечами, потом рассмеялся:

— Что касается Вайса, то с уверенностью можно сказать: воздушным асом он не был. Едва добрел до машины. Должно быть, сейчас отлеживается. Второй — Шульц — держится независимо. Очевидно, в оркестре Думбрайт — Нунке играет не последнюю скрипку. Да и из письма ясно, что в основном мы будем иметь дело с ним.

— Тогда вот что: в девять привезите Шульца сюда. Закажите ужин и все прочее.

— Будут еще какие-либо поручения?

— Прикажите подать машину. Я сейчас переоденусь.

Через полчаса Витторио уехал.

— К синьору кто-нибудь приходил? — спросил Джузеппе у Лидии, когда та вошла в кабинет, волоча за собой пылесос.

— Простите, я думала, вы у себя, хотела прибрать…

— Надо привести в порядок письменный стол. Вот разберусь с газетами и уйду. А вы спокойно включайте свою машину — она мне совершенно не мешает, жужжит даже приятнее, чем кое-кто из газетных писак. Как и пылесос, они стараются заглотнуть как можно больше грязи… Так кто приходил?

— Синьор Флоренти. Видите, сколько пепла на ковре?

— А-а! Батисто! Что же, грязь он оставляет повсюду, куда бы ни ступил. В прямом и переносном смысле слова… Курт не сказал вам, что это за…

— Курт? С какой стати он станет говорить о нем… Или о ком-нибудь другом, кто здесь бывает? — Лидия пожала плечами и стала сметать пыль, орудуя то пылесосом, то тряпкой, то веничком из мягких перьев.

Какое-то странное выражение пробежало по лицу Джузеппе. Но Лидия этого не заметила. А если бы заметила, то испугалась бы еще больше, потому что именно страх, вызванный намеками секретаря, она старалась сейчас преодолеть.

— Да, да, я не политик, синьор Шульц! Я человек кабинетного склада, и если интересовался раньше социальными вопросами, то лишь в историческом, в какой-то мере даже философском аспекте. Я с удовольствием заперся бы в этом кабинете и посвятил все свое время литературному труду. Но что поделаешь. В нашу бурную эпоху, когда на весы истории поставлено так много — само существование цивилизации, — обязанность каждого человека не только наблюдать, а и самому творить историю. Я считаю, что просчет ваш и наш в том, что мы пренебрегаем общим во имя узко национального. Вот почему…

Уже полчаса Григорий Гончаренко слушает велеречивые рассуждения Рамони, стараясь не зевнуть и сохранить на лице выражение живейшей заинтересованности.

«Павлин распушил хвост. Огромное честолюбие при мизерных возможностях чего-либо достичь. Безусловно, у него за спиной стоят силы более значительные и опасные — он лишь марионетка, которую дергают сверху. На таких людей действует апломб. Итак, держаться как персона грата, но стараться не задеть самолюбие графа. Он как миленький съест порцию лести, ибо сам глубоко уверовал в свои таланты».

— Простите, что прерву вас, синьор Рамони, но ваши слова так глубоко задели меня… Вы как будто подслушали мои собственные мысли… Когда ты все время занимаешься делами сугубо практическими, то невольно оказываешься в их власти, и не замечаешь, как сужается горизонт. Я бесконечно рад, что случай свел меня с вами, да еще здесь, в Риме, где я чувствую себя столь одиноко.

Щеки Рамони чуть порозовели.

— Я тоже рад встретить единомышленника. Ведь и надо мной нависают дела практические. Только утро я могу посвятить работе, как бы это сказать, для души.

— Мне неловко, что я прибавил вам еще хлопот.

— О, пустяки! У меня неплохие связи в Ватикане, и мой секретарь быстро найдет пути, ведущие к падре… Антонио, кажется?! Если патронесса вашей школы…

Гость предостерегающе поднял руку.

— Нет, нет, Я не хочу обременять вас этим. Понимаете… — Григорий выдержал паузу, как бы колеблясь. — Нет, не стану от вас скрывать: вмешательство третьего человека было бы крайне нежелательно. По секрету признаюсь: она моя невеста и дело это совершенно интимное.

— Мы, итальянцы, всегда с уважением относимся к любви и ее тайнам. Но поднять бокал за вашу прекрасную даму, вы, надеюсь, разрешите?

— Какой же влюбленный откажется от этого?

— Тогда прошу! — Витторио встал и направился к двери, пропуская гостя вперед.

В небольшой столовой был сервирован ужин.

— Садитесь, синьор Шульц и, пожалуйста, извините меня: во время конфиденциальных бесед я предпочитаю обходиться без прислуги. Это создает некоторые неудобства, зато я уверен, — все сказанное не выйдет за пределы этой комнаты…

— Вы забыли еще об одном преимуществе: интимность обстановки настраивает на откровенность.

Беседа, завязавшаяся между гостем и хозяином, действительно была, если не очень искренней, то во всяком случае оживленной. Упиваясь собственным красноречием, рисуясь осведомленностью, граф не замечал, как Шульц то репликой, то вовремя брошенным замечанием направляет весь разговор в нужное русло. Вскоре Григорий довольно ясно представлял себе политическую жизнь страны и расстановку сил, ее обусловливающих.

Картина, постепенно возникавшая у Григория перед глазами, была многоплановой.

Капитуляция Италии и могучее развитие Движения Сопротивления, возглавляемое Комитетом Национального освобождения, — было первым широким слиянием всех сил, борющихся с гитлеризмом и собственным фашизмом. В Комитет вошли шесть самых влиятельных в стране антифашистских партий: коммунистическая, социалистическая, христианских демократов, а также либералы, и партии «Действия» и «Труда». Это был ответ на призыв Тольятти создать правительство национального единства. Такое правительство было сформировано в июне 1944 года. В состав его вошли те же шесть партий. Вслед за этим создается Всеобщая Итальянская Конфедерация Труда, где также объединяются различные направления в профсоюзном движении трудящихся, возглавляемые коммунистами, социалистами и христианскими демократами. Казалось, что все прогрессивные силы, объединенные в могучий союз, способны преодолеть послевоенные трудности, построить жизнь на основах подлинной демократии. Но годы фашистской диктатуры не прошли бесследно — хаос в экономической жизни страны, разброд в мыслях. Все усиливающееся влияние Ватикана на правое крыло христианских демократов. Действуют монополии, которым угрожают новые реформы. Фашизм не выкорчеван с корнем, начинает произрастать новая поросль. И не только новая. Секретарь фашистской партии Паволини, еще до полного военного краха 1945 года, приступил к созданию широко разветвленного подполья. Повсюду возникают тайные, хорошо замаскированные, полулегальные и легальные организации. Им легко действовать подспудно, поскольку единства в действиях правительства, по сути, уже нет. Премьер де Гаспери все больше попадает под влияние Ватикана, развернувшего бешеную антикоммунистическую деятельность, а после поездки в США за кредитами и сам в нее включается. Весной 1947 года де Гаспери, ловко маневрируя, в угоду заокеанским друзьям, создает правительство, полностью подчиненное христианским демократам.

Так итальянский народ был обманут в лучших своих надеждах.

Отборное зерно, брошенное в землю Италии, не проросло. Одновременно началась и реорганизация фашистского подполья, главные силы которого были сосредоточены в партии «Мовименто сочиале итальяно», то есть МСИ. Витторио сейчас хвастался «мудрым» ходом, который позволил объединить разобщенные ранее организации и легализовать их в едином центре. Спрятавшись за удобной вывеской, можно расширять и углублять подполье, создавать повсеместно новые боевые группы, хорошо законспирированные арсеналы оружия, компрометировать и даже убирать прогрессивных деятелей, сеять тем самым в душах людей разлад и неверие.

Фашизм. И здесь он тайком накапливает силы. Да какое там тайком, почти открыто. Выходит, страшный урок ничему не научил человечество. Межпартийные распри, словно шоры, закрыли глаза вчерашним антифашистам, которые, отбросив мелкие и крупные дрязги, создавали в свое время нерушимый фронт Сопротивления.

Григорий вспомнил последний день войны и чувство безграничной радости и облегчения, охватившее его тогда. Должно быть, такое же чувство облегчения, подсознательное желание забыть об ужасах войны, усыпило в людях здравый смысл. Как заманчиво было поверить в окончательную победу добра над злом. Что ж, расплачивайся за свое легкомыслие. Вот оно, зло, коварное и хищное, восседает напротив тебя. Но только на этот раз тебе не обмануть меня.

— Я утомил вас, синьор Шульц?

— Что вы! Просто немного кружится голова от вашего превосходного вина.

— Может быть, кофе?

— С превеликим удовольствием выпью чашечку. Мы, немцы, начинаем и кончаем день кофе.

— Сейчас распоряжусь, а вы, пожалуйста, пройдите в кабинет.

Полная багряная луна, напоминая гигантский апельсин, поднималась над горизонтом, и Григорий залюбовался красотой вечернего неба. Как хотелось ему побродить сейчас среди развалин древнего Рима! Днем он видел их только издали, величественные и трагические на фоне ярко-голубого неба. При лунном сиянии это впечатление, должно быть, еще усиливается, ведь ночью все воспринимается острее. Кто-то из философов назвал архитектуру застывшей музыкой. Обрывки какой же симфонии гигантов донеслись к нам через века?

— Пожалуйста, вот сигары и сигареты, прошу сюда! Эти кресла очень удобны именно для кофепития.

Из соседней комнаты донесся скрип колесиков. Григорий краешком глаза увидел, как какая-то женщина вкатила передвижной столик.

— Оставьте все, как есть, и можете идти! — приказал Витторио и вдруг воскликнул. — Что с вами, вам плохо?

— Простите, синьор, но я… я…

Знакомый голос заставил Григория обернуться.

— Лидия!

— О, синьор Гольдринг! Так это действительно вы? Я чуть не упала в обморок… Нам писали, нам написал синьор Лютц… что вы, что вас… Он так горевал, и мы с Куртом тоже… Уф, даже ноги не держат…

Григорий вскочил, пододвинул Лидии стул. Она со страхом взглянула на Витторио и, наткнувшись на его острый взгляд, поспешно сказала:

— Нет, нет, Я пойду. Извините, синьор Рамони, я, наверно, позволила себе что-то лишнее… Синьор Гольдринг, я хочу… Я надеюсь…

— Ну, конечно, мы еще поговорим. А сегодня крепко поцелуйте за меня Курта.

Последних слов Лидия, должно быть, уже не слышала, так поспешно она вышла из комнаты. Григорий повернулся к Витторио и весело, непринужденно рассмеялся.

— Вот это да! Словно в театре или кино. Вас, конечно, удивила эта сцена, но прежде чем объяснить, разрешите отрекомендоваться вторично: барон Генрих фон Гольдринг! — Григорий щелкнул каблуками, — кстати, расстрелянный американскими оккупационными властями. Отсюда слухи о моей смерти. Отсюда и перевоплощение в Фреда Шульца. А Лидия — жена моего бывшего денщика, с которым мы расстались еще в Кастель ла Фонте.

Напряжение, сковавшее мускулы на лице графа Рамони, постепенно ослабевало, а при последних словах совершенно исчезло.

— Кастель ла Фонте? — воскликнул он возбужденно. — Погодите! Значит, это о вас мне писала Мария-Луиза? О том, как героически вы вели себя в истории с заложниками, спасая дядюшку и ее жениха от рук гарибальдийцев.

— К сожалению, я не смог спасти ее саму. Ни ее, ни графа, ни майора Штенгеля… Скажите, вам так и не удалось узнать, кто взорвал замок?

— Говорят, какой-то эсэсовский генерал. Но никто не мог назвать его фамилию. Для своих мемуаров я храню списки тех, кого мы переправили в Испанию, Португалию и вообще за границу. Я тщательно проверил списки, но ни одного имени, связанного с Кастель ла Фонте, не нашел.

Громкий, прерывистый звонок разорвал вечернюю тишину.

— Кто это может быть так поздно? — Витторио поднялся, чтобы выяснить, в чем дело, но не успел сделать и несколько шагов, как дверь кабинета резко дернули. На пороге стояла девушка. Грудь ее высоко вздымалась, глаза гневно блестели.

— Витторио, вам не мешало бы обучить вашу челядь вежливости! Я полчаса звоню, полчаса объясняю, что мне необходимо вас видеть, а они расспрашивают, кто я и по какому делу, словно я прошу аудиенции у самого папы.

— Марианна! Во-первых, вы звонили всего несколько секунд, во-вторых, не мешало бы поздороваться, тем более, что у меня гость. Разрешите познакомить: Фред Шульц, а это — моя невеста Марианна Висконти.

Девушка густо покраснела. Ослепленная гневом, она, должно быть, и впрямь не заметила постороннего человека.

— Вы могли бы предупредить, что мы не одни.

— Я только что это сделал.

Поборов смущение, девушка рассмеялась и протянула Григорию руку:

— Я произвела на вас ужасное впечатление! Правда?

— До сих пор я никогда не приходил в ужас при виде молодости и красоты. И очень сожалею, что вынужден распрощаться с вами.

— Из-за меня? Из-за моего неожиданного появления?

— Упаси боже! Просто я уже давно злоупотребляю гостеприимством нашего уважаемого хозяина.

— А если я очень, очень попрошу вас остаться? Витторио, не отпускайте своего гостя! Позаботьтесь о собственной безопасности. Я готова изуродовать вас, разорвать на кусочки.

— Вы видите, какая мне грозит опасность. Не станем гневить Марианну, да и я не могу отпустить вас одного в такое позднее время.

Григорий сел, в душе проклиная заботливость Рамони. Как же поговорить с Лидией? Наверняка она будет ждать его где-нибудь в саду или у ворот. А что, если…

— Синьор Рамони! Меня немного волнует деталь, связанная с нашим разговором о Кастель ла Фонте. Это относится к проклятому барону, которого якобы встретила ваша горничная. Хотелось бы убедиться, что она ошиблась. Ненужные разговоры вокруг его имени…

— Понимаю. Как я сам не подумал об этом, сейчас вызову ее…

— И попросите принести на террасу стакан холодной воды, — поспешно уточнил Григорий. — Я немного освежусь, побеседую с Лидией, а вы тем временем поговорите с синьориной. Надеюсь, что когда я вернусь, то найду вас целым и невредимым, — смеясь, добавил он.

В дальних уголках сада было еще темно, но цветник перед террасой уже светлел в колеблющемся призрачном сиянии луны. Словно принцессы на приеме, горделиво и церемонно покачивали головками розы. Снежно-белые звездочки табака склонялись к их ногам. Кудрявые верхушки гелиотропов украшали грядки, напоминая легкие облачка… К сладкому нежно-вкрадчивому запаху цветов примешивался терпкий аромат трав, который ветер приносил с дальних холмов.

Григорий прошелся по дорожке до ворот и обратно. У террасы он остановился — навстречу шла Лидия и несла на блюдечке стакан воды.

— К черту воду! — Григорий выплеснул ее на цветы и положил руки на плечи молодой женщины. — Теперь давайте поздороваемся по-настоящему. Как вы живете, что поделывает Курт?

— Он в Германии, поехал к матери… О, синьор Гольдринг! Я так волновалась, так старалась, чтобы не допустить…

— Вы разговариваете с Фредом Шульцем и только это имя должны помнить. Договорились?

— Понятно… Но вы, неужели вы должны скрываться?

— Поверьте мне, не от старых друзей. Но этого требует дело!

— Выходит, я разоблачила вас перед Рамони? Что я наделала!

— Успокойтесь, это получилось очень кстати.

— О, вы знаете, что это за дом! Не верьте Рамони ни в чем, не верьте… ему и Джузеппе… Они…

— Лидия, милая Лидия, я сейчас должен вернуться. Нельзя, чтобы Рамони что-либо заподозрил. Поэтому давайте договоримся о главном: где и когда я могу вас увидеть?

— У меня дома. Рано утром или поздно вечером. Я уже написала свой адрес — вот! Когда Рамони сказал…

— Хорошо, хорошо… Матини жив и здоров? В Риме?

— Да. Правда, на несколько дней уехал в Анкони.

— Напишите его адрес на том же листочке и засуньте под подкладку моей шляпы. Она в передней, серая. Не спутаете?

— Конечно.

— Скажите, вы могли бы подыскать место, где можно спрятать женщину с ребенком?

— Я посоветуюсь с друзьями. Что-нибудь найдем. Это срочно?

— Еще не знаю. Сначала я сам должен ее разыскать.

— Может быть, вам и в этом нужна помощь?

— Очень. Ее зовут Агнесса, фамилия Менендос. Дочка — Иренэ. Остановились они, скорее всего, недалеко от Ватикана. В пансионате или скромной гостинице. Девочка — инвалид, ее возят в коляске. Приехали они из Испании.

— Запомнила. Если Матини уже дома, может быть, сказать ему о вашем приезде?

— Не надо, я приехал не один, а с человеком, от которого должен все скрывать. Потом расскажу.

— Когда вас ждать?

— Постараюсь прийти как можно скорее. Все зависит от обстоятельств… А теперь прощайте, мы заболтались. Впрочем, еще один вопрос: Курт получил мое письмо из Мадрида?

— Ни строчки. Мы дважды переезжали, может быть, поэтому.

— Гм… может быть и так.

Григорию тоже хотелось верить, что письмо затерялось в дебрях какой-нибудь итальянской почтовой конторы, но в сердце уже закралась тревога. Ведь не исключен и другой вариант. В Мадриде письмо задержала цензура. Как ни обдумывал он каждое слово, но что-то же могло возбудить подозрение контрразведки. Допустим, произошло именно так. С какими бы данными вышел на поиски анонимного адреса он сам, Григорий Гончаренко? Фамилия адресата и его национальность — раз, дата отправления письма — два, письмо написано по-немецки — три. Значит, аноним тоже немец, проживающий в Испании… Курт Шмидт. С кем он может быть связан в Испании? Очевидно, не с девушкой и не с родственниками. Ведь бежали туда люди иной социальной прослойки, в основном, нацисты. Будь у Курта среди нацистов влиятельный родственник, парень не служил бы денщиком, а занимал бы должность повыше. Итак, связи у него могут быть только по линии служебной. Например, с его гауптманом бароном фон Гольдрингом. А куда девался Гольдринг, очень легко узнать у Думбрайта и Нунке. Стоит только испанской контрразведке обратиться в школу «Рыцарей благородного духа» — и на Фреда Шульца падет подозрение. Тем более, что дата отправления письма совпадет по времени с его пребыванием в Мадриде. Правда, раньше надо докопаться до личности Курта Шмидта. Но и это дело несложное. Не такое уж сложное… Чушь, я просто нервничаю… Испания большая. Почему именно школа неподалеку от Фигераса привлечет внимание контрразведки? Не может этого быть! А запеленгованная радиопередача? Нунке и Думбрайт пришли тогда к единодушному решению: кто-то прятался в таверне и передавал шифровки. Так было спокойнее для руководства школы. А вот испанская контрразведка, поверила ли она в эту версию? Ему, Григорию, собственно говоря, наплевать, как все обернется: еще неделя, ну, две… А вот Домантович, Домантович…

Фред Шульц вернулся в кабинет с таким беззаботным видом, что ни Рамони, ни Марианне даже в голову не пришло, как сильно он взволнован.

— Ночные феи просили передать вам, синьорина! Осторожно, осторожно, не уколитесь!

— О, какая прекрасная роза! Вы настоящий рыцарь, синьор!

— Буду очень рад. Конечно, если не возражает ваш жених.

— А может, и мы с вами отбросим церемонное «синьор» и все вместе выпьем на брудершафт? — Рамони вопросительно взглянул на своего гостя и взял бутылку.

— Тогда мне еще приятнее будет ваше и Марианнино общество!

Рамони разлил коньяк и первый поднял бокал.

— За наше знакомство, Фред!

— За будущее — ваше и Марианны!

Коньяк был не очень крепким, и не лучшей марки, но девушка заметно опьянела. Она начинала говорить об одном, перескакивала на другое, бросала колкие замечания в адрес Витторио, а то вдруг некстати смеялась, или чуть ли не плакала. По отдельным репликам Григорий понял, что граф не явился на свидание, выставив девушку на всеобщее осмеяние. Но по всему чувствовалось — не это главная причина ее раздражения, неуверенности, беспокойства. Она таилась глубже, подтачивала сердце и душу. Марианна напоминала тонкий, надломленный тополек, который гнется от ветра, трепеща всеми листочками.

Поймав мрачный взгляд Витторио, Григорий глазами указал на Марианну. Тот утвердительно кивнул.

— Марианна, пора ехать. Я отвезу Фреда, потом вас.

— Но я еще не осмотрела как следует ваш кабинет!

Девушка вскочила с места и стала разглядывать картины и разные безделушки на письменном столе. Вдруг она вскрикнула:

— Мой подарок! Вы его сломали!

— Завтра же отвезу ювелиру, он приделает новое лезвие, — успокаивал ее Витторио, и хотел было обнять девушку за плечи. Она выскользнула, рукой отстранила Рамони и, упав головой на стол, зарыдала.

— Плохая примета… Плохая примета… Боже, какая плохая! — прорывалось сквозь слезы.

Ни Григорий, ни Витторио, ни сама Марианна не догадывались тогда, как быстро оправдаются тяжелые предчувствия девушки.

На сцене появляются трое

— Синьор Матини уже вернулся?

Стефания оголенной по локоть рукой вытерла пот со лба, кряхтя, разогнулась и бросила выбивалку на кучу половиков. Прежде чем ответить, она цепким взглядом окинула фигуру молодой женщины, как бы взвешивая: ответить той просто «нет» или рассказать более подробно, куда и зачем поехал доктор, и как бог вознаградил его за все лишения, вежливость и доброе сердце.

Скромный наряд и отсутствие косметики говорили в пользу незнакомки, но сухой блеск глаз, прерывистое дыхание, нетерпеливая страстность, с какой она ждала ответа, вызывали подозрение:

«Второй раз приходит, и так горюет, что не застала. Гляди-ка, прямо глазами ест! А уж если женщина начинает бегать за мужчиной… если начинает преследовать его… известно, чем тогда кончается. Десятью дорогами станет обходить ее, так она опостылеет, какой бы красавицей ни была…»

Засидевшись в девушках, Стефания, однако, считала себя знатоком мужских сердец, созданных по особому образцу и подобию и совершенно отличных от женских! Сейчас Стефания, отстаивая интересы Матини, которого она вынянчила, тем не менее не могла побороть чувство жалости к незнакомке.

— Уехал, и ни слуху, ни духу. Все они одним миром мазаны.

Растерянность, почти отчаяние промелькнуло на лице женщины. Минуты две она стояла, словно колеблясь, сказать или не сказать, потом молча кивнула и быстро пошла к воротам.

На улице силы, казалось, совсем покинули Агнессу. Прижавшись плечом к ограде, женщина бессмысленно глядела вперед, не решаясь двинуться с места, не зная, куда идти. Ведь она не могла вернуться домой ни с чем.

Волнения, связанные с путешествием, и усталость после дороги окончательно свалили Иренэ. Она лежала неподвижно, словно куколка, не подавая голоса. Только из куколки в свое время выпорхнет красивая бабочка, а Иренэ… сможет ли она когда-нибудь хотя бы встать на ножки?

Вначале все как будто шло хорошо. В небольшой гостинице на Кола ди Риенцо Агнесса сняла неплохой номер: солнечный, с большим окном и балконом. Иренэ очень радовалась, что они живут недалеко от Ватикана. Сам воздух здесь казался ей целебным. Но уже на следующий день девочка стала слабеть, а после тревожной ночи не смогла сесть. Вместе с этим пришло полное равнодушие ко всему и ко всем.

Оставив девочку на служанку, которую ей порекомендовала хозяйка гостиницы, Агнесса бросилась разыскивать Матини, успокаивая себя тем, что через полчаса придет знающий врач, и не просто врач, а еще друг Фреда, а уж он-то не оставит их без помощи. На поиски нужного номера по улице Двадцатого Сентября ушла масса времени. Таксист нарочно плутал по городу, а когда наконец Агнесса нашла дом, в котором жил Матини, выяснилось, что доктор в отъезде. За вознаграждение в тысячу лир шофер обещал помочь беде.

— Доктор, пхе… я привезу вам профессора, первейшее светило Рима. Мертвых поднимает с постели! Четверть часа, и будет у вас.

Но «светило», наверно, давно угасло, а скорее всего существовало только в воображении шофера. И уже только вечером хозяйка гостиницы привела в номер болезненного вида старика, который плохо видел, плохо слышал и, очевидно, давно оставил практику. Осмотрев больную, он долго сидел, задумавшись, над рецептурным бланком.

— Не знаю, синьора, правильно ли вы меня поймете. Все вы уж слишком верите в исцеляющую силу лекарств. Но эликсира жизни, синьора, нет. Что же, я выпишу вам одну микстуру. Надеюсь, она облегчит нынешнее состояние девочки… учтите, я говорю только о нынешнем состоянии. А больной необходимо специальное систематическое лечение, и мой вам совет — не теряйте времени.

«Не теряйте времени… не теряйте времени…» Словно маленькие молоточки, эти слова непрерывно, днем и ночью стучат в висках. Как надеялась Агнесса, что хоть сегодня застанет Матини, и он ей что-то посоветует! А выяснилось — снова надо ждать, ждать неизвестно сколько, надеяться неведомо на что.

С улицы Двадцатого Сентября Агнесса вышла на дель Квиринале, машинально миновала перекресток, где ей надо было свернуть на площадь дель Пополо. Брать такси не хотелось. Агнесса, запертая в четырех стенах гостиничного номера, чувствовала себя физически скованной. Даже у себя дома, в большой вилле, окруженной садом, властная потребность двигаться швыряла женщину на спину коня, и она мчалась наугад, без цели, только бы видеть перед собой простор, слышать, как свистит в ушах ветер, жадно глотать пьянящий, ароматный воздух. Теперь, в этом большом городе, весь мир ограничен для Агнессы маленькой точечкой. Такой крошечной, что даже пресвятая мадонна ее не увидит. Ведь за каждым окном, за каждой стеной к ней простирают руки, умоляя отвести беду. Где уж мадонне услышать голос Агнессы, которая даже на этой улице затерялась, словно песчинка на укатанной дороге. А если взять весь город, весь мир… Сколько их, таких матерей, как она, обращает свои мольбы к небу? Нет, не надо думать об этом, а то становится так страшно. Так страшно, что хоть головой в Тибр.

Большая зеркальная витрина кондитерской на дель Корсо искушала прохожих тысячами соблазнов. Сегодня ее оформили по-новому. Маленькие гномики в ярких одеждах катили крохотные тачечки, наполненные мелкими разноцветными леденцами. Гномики сновали взад и вперед среди возвышений из конфет и пирожных, огромных тортов и шоколадных пирамид. Маленькие человечки двигались так весело и быстро, совершали такие головокружительные виражи, что витрина привлекала внимание не только детворы, но и взрослых. Невольно остановилась и Агнесса.

«Может, Иренэ тоже посмеялась бы», — подумала она с тоской и сразу вспомнила о подарке для девочки.

Реклама сделала свое — в кондитерской было людно, как никогда. Продавцы едва успевали взвешивать, заворачивать пакеты, приветливо улыбаться, извиняясь за то, что посетителям приходится ждать.

— Так проходит день, — пожаловалась молодая женщина, которая стояла у прилавка рядом с Агнессой. Нетерпеливо покусывая губу, она прибавила: — Если времени у тебя в обрез, обязательно что-то тебя задержит. Вы не замечали?

— Я не тороплюсь, синьора, а вы, я вижу, спешите, — Агнесса чуточку посторонилась.

— О, вы не так меня поняли! Уверяю вас, я совсем не имела в виду… Хотя… если несколько лишних минут не имеют для вас значения… — Женщина подняла на Агнессу красивые зеленоватые глаза и благодарно улыбнулась. — Мне для больного, — обратилась она уже к продавщице, — что-нибудь вкусное, но не обременительное для желудка. Как вы думаете, вон те пирожные-безе…

— Именно это я и хотела вам предложить.

Когда женщине с зеленоватыми глазами вручили покупку, она снова повернулась к Агнессе:

— Еще раз спасибо, синьора!

— И вам тоже. Вы подсказали мне, что купить для больной…

Присмотрись Лидия повнимательней к красивой, грустной женщине, может, она бы и догадалась, что рядом с ней стоит та, которую ей поручено разыскать. Но Лидия спешила, Агнесса тоже.

…Придя на дель Корсо, чтобы купить самое лучшее и свежее, Лидия потеряла массу времени. Даже автобусом в район Трастеверэ отсюда не скоро доберешься. А от остановки до дома Чезаре идти да идти…

Прошлый раз Лидия была у Чезаре вместе с Куртом. Тогда они хорошо провели вечер — слушали пластинки, танцевали, вместе готовили ужин. И разговор за бутылкой вина был непринужденным, душевным. Вначале Лидия немного побаивалась Чезаре. Все-таки известный журналист. Но после того вечера, когда даже неразговорчивый Курт…

Ох, как ни убегаешь от этих мыслей, как ни заставляешь себя думать о другом, а неизбежно возвращаешься к тому, что болит. После отъезда Курта к матери в Германию Лидия совершенно потеряла покой. Она знает, чувствует — не может он разделить свое сердце пополам. И дело не в матери, та бы с радостью переехала к ним, дело в другом: Курт сам не может жить на чужбине.

— Не поеду! Ни за что на свете! — категорически заявила Лидия, когда он в первый раз заговорил о переезде. — Почему я должна уступить, а не ты?

— Потому, что я, как немец, больше виноват перед миром! И долг всех честных немцев создать такую Германию, которая оправдала бы их перед человечеством.

— Можно подумать, что ты вслух читаешь газету… Человечество! Какие пышные слова! За счастье людей можно бороться и тут, в Италии. В любом уголке земного шара. Ты же и здесь не сидишь сложа руки.

— Надо быть там, где может вспыхнуть пожар. Когда откуда-нибудь доносится запах гари, люди бросаются туда.

Они неоднократно возвращались к этому разговору, и всякий раз в душе Лидии нарастало смятение. Она понимала Курта, видела, что ей не уйти от окончательного решения. Но Лидия все время уклонялась от ответа, потому что тоже не могла разделить свое сердце пополам. Здесь земля ее предков, здесь родные сердцу могилки, здесь она вместе с партизанами боролась против фашизма.

В автобусе было жарко, голова кружилась от мыслей и духоты. Лидия стала пробираться к двери и все же чуть не проехала свою остановку. Пришлось спрыгнуть на ходу.

— И все им некогда, все им некогда, — ворчала дородная, пожилая женщина, оказавшаяся рядом. Потом более мягко спросила: — Болит?

Лидия пошевелила ногой — ни капельки.

— Ну, твое счастье, девушка!

Нога действительно не болела, но ремешок на босоножке вот-вот оборвется. Лидия шла, ступая очень осторожно. Но как ни старалась она перенести центр тяжести на левую ногу, беда все-таки произошла. Правда, во дворе дома, где жил Чезаре.

Присев у лестницы на какой-то ящик, молодая женщина вытащила из прически металлическую шпильку и, орудуя ею, пыталась закрепить проклятый ремешок. Но тугая проволока не сгибалась, несмотря на все старания Лидии.

«Ну и черт с ним!» — Лидия тряхнула головой и рассмеялась, представив себе, как она выглядит… На одной ноге босоножка, на другой только носок, в руках нарядные перевязанные ленточками свертки, а рядом на пальце болтается злополучная босоножка. Женщина прислушалась, не спускается ли кто-нибудь по лестнице, и вдруг отпрянула назад. Наверху хлопнула дверь, послышались тяжелые мужские шаги.

Как часто людям может сослужить службу случай, или какая-нибудь мелочь! Не спрыгни Лидия с автобуса, не порвись ремешок, и она не увидела бы того, кто спускался по ступенькам. А возможно, и столкнулась бы с ним лицом к лицу. Этого-то Лидии хотелось меньше всего.

Джузеппе!

Откуда он шел? Почему оказался именно на этой лестнице? Случайно он сюда попал, или с определенной целью?

Встревоженный вид Лидии обеспокоил Чезаре.

— Что, плохие новости?

— Нет. Просто захромала на одну ногу. Видите? — Лидия рассказала о своем неудачном прыжке и даже рассмешила больного. Улыбка, коснувшись губ, отразилась в глазах, осветив бледное, измученное лицо.

Пока тетка Чезаре готовила чай, Лидия разложила по тарелочкам пирожные, бананы, ананас и пошла в кухню мыть виноград. Тетка стояла у плиты, кончиком платка вытирая глаза.

— Вы видели, что они с ним сделали? — женщина повернула к гостье заплаканное лицо.

— А что говорит врач?

— Обострение процесса в легких. Из-за травм. Эти изверги топтали его ногами.

— В газетах было, что они арестованы.

Старушка безнадежно махнула рукой:

— Ну и что! Разве это прибавит Чезаре здоровья?

На глаза Лидии тоже набежали слезы, но она поспешила вытереть. Нельзя, чтобы бедняжка видел ее волнение, и вообще нечего сокрушаться прежде времени. Может быть, все не так страшно, как кажется.

Когда Лидия вернулась в комнату, больной лежал, закрыв глаза. Страх закрался в сердце молодой женщины. Как он исхудал! Только что его лицо озарял горячий, живой взгляд, теперь же оно казалось вылепленным из воска, окаменевшим.

Лидия тихонько, на цыпочках, прошла вглубь комнаты, села на низенькую скамеечку, прижалась спиной к прохладной стене. Хотелось закрыть глаза, так легче думается, ничто тебя не отвлекает.

А мыслей в голове столько, что никак не соберешь их воедино. Как это произошло? Ведь воевали же они с фашистами, чужими и своими, и не какая-то горсточка людей, а огромная армия, можно сказать, весь народ. Сколько пролилось крови… Казалось, вымели из своего дома весь этот мусор. А оказалось, не весь. Мели размашисто, да не очень тщательно. Курт, ты не прав, бить в набат надо не только в твоем доме, а и в моем! Если бы я была более опытной, если бы я знала…

— Лидия, почему у вас такой грозный взгляд? — Чезаре, опершись на локоть, старался подтянуться повыше, но закашлялся и упал на подушки.

— Дайте, я помогу вам! Вот так… ну, теперь удобно?

— Прекрасно… Так почему же вы, синьора, хмурились?

— Думала о тех мерзавцах, которые чуть не убили вас… Хорошо, что на месте оказались свидетели. Иначе этих бандитов не арестовали бы. Надо, чтобы в суде…

— Вы наивная женщина, Лидия. Суд если и будет, то скорый и не справедливый…

— Надо не ждать, пока они набросятся, а стрелять самим.

— Вы хороши в гневе, похожи на амазонку.

— Вот и буду воевать. Уверяю вас, я обязательно поеду в суд!

— И Рамони узнает, кто вы?

Если раньше Чезаре говорил полушутя, то теперь глаза его сердито поблескивали.

Лидия в замешательстве некоторое время молчала.

— Тогда надо отправить в суд других, — заговорила она, не сдаваясь. — Целую делегацию. Чему вы так иронически улыбаетесь?

— Чего они стоят, эти три головореза! Целиться надо в другую мишень. И целиться не из ружья, а… — он схватил со столика, придвинутого к кровати, стопку густо исписанных листочков, — а из этой дальнобойной пушки.

— Они пулями, кастетами, а мы их пером? Вы говорите, три негодяя, покушавшиеся на вас, ничего не весят? А если они убьют и изувечат одного, второго, третьего?

Заметив, что спор утомил Чезаре, Лидия заговорила о другом, о различных жизненных мелочах…

Ей очень хотелось рассказать о своей встрече с Джузеппе, но она боялась волновать больного.

A тем временем троица, над которой Лидия только что учинила суд, чувствовала себя превосходно. И находились они вовсе не в тюрьме, как следовало ожидать, а за много кварталов от дома Чезаре, в квартире Джованны, любовницы одного из арестованных — Паоло.

Джованна собиралась уходить и, сидя у туалетного столика, прихорашивалась, укладывая волосы то так, то этак.

— Слишком уж долго ты вертишься перед зеркалом, — буркнул Паоло. Его злило, что он не может побыть один на один с девушкой, что она уходит, что намерена заняться делом, которое ему не по душе.

— На одно место собирается поступать чуть ли не десять человек. И учти, отбирать будут не только по голосу. А тебе хочется, чтобы я выглядела неряхой.

— Ты знаешь, чего я хочу: порядочной девушке не место в баре.

— Хватит. Говорено-переговорено! Мне все равно, где петь, хоть в аду. Только бы выбиться в люди. Осточертело выколупывать грязь из-под чужих ногтей.

— A там ты сама с руками и ногами увязнешь в грязи.

— Ну знаешь, не тебе читать мне мораль… Я еще в тюрьме не сидела.

— Попридержи язык. А то я так разукрашу тебя… — Паоло, сжимая кулаки, вскочил с места.

— Только посмей! Я приютила их, а он…

— Паоло! Джованна! Вы что, взбесились? Хорошее прощание перед разлукой. — Пьетро встал между девушкой и приятелем. — Эрнесто, налей им вина, пусть пьют мировую!

— Она выпила десяток сырых яиц, а ты — вино, — насмешливо хмыкнул Эрнесто, показывая на тарелку, полную яичной скорлупы, стоящую на подоконнике.

— И представьте, мальчики, ни одной сигареты сегодня. Так сосет, сосет… Перед тем как идти, одну все же выкурю. У тебя какие, Пьетро?

— С виа дель Гамберо, от дядюшки Сэма, «Кемел». Устраивает?

— Еще бы!

Присев к столу, Джованна ждала, пока ей дадут прикурить. Паоло неохотно вытащил из кармана зажигалку, вспыхнул желтый огонек.

— Уже не сердишься? — прикуривая, Джованна подняла на Паоло черные глаза, удлиненные косметическим карандашом. В них было все: страх и неуверенность, вызов судьбе и покорная готовность примириться с поражением. — Я нервничаю, я так нервничаю, — призналась она.

«У тебя для этого есть все основания», — подумал Паоло, но ничего не сказал, только успокаивающе погладил девушку по руке.

Когда Джованна ушла, все почувствовали облегчение. Озабоченная своими делами, она не очень-то расспрашивала, куда они едут, ее удовлетворил короткий ответ: «На север». Но в любую минуту в ней могло проснуться женское любопытство и пришлось бы изворачиваться, а они толком даже не договорились, что отвечать. Их самих ошеломил внезапный ход событий, неожиданное освобождение из тюрьмы. А еще больше — задание, которое они получили. Теперь, без посторонних свидетелей, можно было со всех сторон обсудить то, что сказал им Батисто.

— Ну так что, ребята? — брови Эрнесто высоко поднялись и, словно два вопросительных знака, замерли на изборожденном морщинами лбу.

— A то, что нас не спросили, куда отправить, и не станут спрашивать в дальнейшем. Приказано — выполняй! — Пьетро зевнул, потянулся до хруста в суставах и улегся на диван, перебросив через валик длинные ноги. — Впрочем, я даже не возражаю! Место курортное, обязанности не столь уж сложные…

— «Приказано — выполняй!» — передразнил Эрнесто. — Дурак! Что, если нам самим пошарить на вилле Петаччи? Не может быть, чтобы Кларетта вместе со своим братцем Марчелло не припрятали что-нибудь понадежней. Они ведь гребли деньги лопатами. А драгоценности? Не так уж Кларетта была глупа, чтобы надеяться на вечную любовь дуче. Вот и надо…

— Так, так, продолжай, что же ты замолчал? — Глаза Паоло сузились, в глубине вспыхнули злые искорки. — Ну?

— Какая муха тебя укусила? Я же еще ничего не сказал, а только высказал предположение… В конце концов, я забочусь не только о себе!

— Ты позаботься именно о собственной персоне! А то может так случиться, что и костей не соберешь… Думаешь, один ты умный, а все остальные дураки? Да на этой вилле каждый камушек ощупан и обнюхан.

— На кой черт тогда ее охранять?

— Ты с рождения дурак, или только притворяешься? Батисто полчаса болтал всякий вздор, словно кол забивал нам в голову, а ты, выходит, только глазами хлопал… Пьетро, объясни ему, я ведь нетерпелив и, как только начинаю вдалбливать науку, у меня сразу же чешутся кулаки…

— Миленький мой, послушай и запомни: Кларетта до конца была с дуче. Их вместе расстреляли, вместе выставили для глумления на миланской площади. Какая она была в жизни, нас не касается. Смерть возвеличила ее. Она навеки и всенародно поставила ее рядом с дуче.

— Пусть так, но при чем тут вилла? Какого черта ее надо охранять.

— Ты не догадываешься?

— Представь себе, нет! Для меня это слишком мудрено.

— Значит, память дуче для тебя ничто? Пусть ноги туристов топчут землю, по которой он ступал, пусть каждый, кому не лень, грязными башмаками лезет в его интимную жизнь, пусть по камешку растаскивают уютный уголок, где он так любил отдыхать… Тебе это безразлично?

— Демагогия. Громкие слова. Виллу охраняют не для этого. Батисто заморочил вам голову сказочкой для младенцев. Здесь кроется другое. Помяните мое слово, и дураки мы будем…

— Прикуси язык, пока тебе его не укоротили, — вскипел Пьетро. — Нам дано определенное задание и это задание мы обязаны выполнить. А всякие домыслы не нашего ума дело.

— Не знай я этого Батисто, как облупленного…

— Батисто, Батисто… неужели ты думаешь, что он что-то решает? — вмешался Паоло. — Такая же пешка, как мы, только рангом повыше. За ним стоят другие. Тебе же впредь советую: прекрати эти разговоры.

— Ого! Командир нашелся! — огрызнулся Эрнесто, но увидев, как наливается кровью лицо Паоло, сразу же стушевался. — Я же с вами по-дружески, а ты…

— Хватит, ребята! Сцепились, словно петухи. — Пьетро встал с дивана. — Давайте лучше допьем, что осталось, и сразимся в карты.

Все уселись за стол. У них были разные характеры и внешности, но выражение лиц было схожим: высокомерие и настороженность, жестокость и трусость.

Еще с утра наэлектризованные неожиданной перспективой освобождения из камеры предварительного заключения, они представляли себе свой выход на свободу совсем иначе. Каждый мечтал как можно скорее окунуться в обычный мир личных интересов и привычек. Поэтому заявление Батисто о том, что они должны покинуть Рим, неприятно всех поразило. И весь день друзья злились, придирались друг к другу, нервничали.

Приход посланца от Батисто положил конец очередной ссоре, а присланные деньги окончательно утихомирили страсти. Паоло, Эрнесто и Пьетро, поглубже нахлобучив шляпы, стали осторожно спускаться по лестнице, оставив на столе пустые бутылки, огрызки сыра, пепельницы, полные окурков. Во дворе было прохладно и пусто. Все с облегчением вздохнули. Никто не обратил внимания на женщину, с которой они столкнулись у двери. Возможно, потому, что она смущенно посторонилась. Знакомая покорность забитого жизнью существа при виде представителей могущественного сословия, молодости и силы. Не им же уступать ей дорогу!

Не оглянувшись, они вышли на улицу и уселись в машину. Та сразу тронулась.

— Ну вот, все хорошо получилось! — весело воскликнул Паоло. — Теперь гони!

Он не сказал бы так, если бы поглядел в заднее стекло: женщина, мимо которой они так беззаботно прошли, не поднялась к себе в квартиру, а вышла на улицу и внимательно глядела вслед машине.

Одного из пассажиров она узнала, хоть и не верила своим глазам.

«Это не может быть… Он же арестован… Я обозналась…» — убеждала себя Лидия, глядя на опустевшую мостовую. А перед глазами во всех подробностях возникала отвратительная сцена, свидетелями которой они с Куртом стали вскоре после переезда в этот дом: пьяный Паоло, который ошибся этажом, стал звонить к ним в квартиру. Напрасные старания Курта выдворить его за дверь, слезы и вопли Джованны, прибежавшей за своим дружком, головы соседей, торчавшие над пролетом лестницы…

Нет, ошибиться она не могла — это был Паоло, а двое, которые шли следом за ним…

При мысли о том, кто были эти двое, у Лидии перехватило дыхание.

Журавль в небе

В полдень, когда асфальт стал мягким, словно воск, и собственную тень можно было измерить одним шагом, в небольшой траттории за отделанным под мрамор столиком сидели Григорий и Вайс. Перед ними стояли оплетенная лозой бутылка «Кьянти» и графин, наполненный ледяной водой. В помещении было пусто. Только хозяин, стоя за длинной оцинкованной стойкой, лениво переставлял бутылки с напитками. В конце стойки отчаянно размахивал резиновыми крыльями вентилятор, стараясь разрядить плотную массу спертого воздуха.

— Все же здесь прохладнее, чем на улице, — вяло заметил Вайс, и его красноватые глаза из-под белесых бровей скользнули по лицу Григория.

Тот не ответил. Рассматривая незатейливый узор на вспотевшем графине, Григорий думал об одном: как ему избавиться от Вайса хоть на два-три дня. За это время он успел бы съездить в Анкони, куда, по словам Лидии, поехал Матини, и посоветоваться с ним, как устроить Агнессу. Пока Вайс рядом, это невозможно. Приехав в Италию, он под разными предлогами все время липнет к Григорию, старается ни на минуту не оставлять его одного. Понятно, радист поступает так не по собственной инициативе, здесь чувствуется чья-то указующая рука, очевидно, Шлитсена. Еще в Испании, в школе «Рыцарей благородного духа», после того, как был запеленгован радиопередатчик и установлено тщательное наблюдение за каждым, Григорий все время чувствовал на себе настороженный взгляд Вайса. Привлекает внимание еще одно: за какие заслуги Вайс переведен из радистов в преподаватели радиотехники? Чем он выслужился?

Так это или не так, а от Вайса надо избавиться. В крайнем случае, придется устроить так, чтобы Рамони отправил его куда-нибудь, конечно, под благовидным предлогом. Но это может вызвать подозрение у такого проныры, как Вайс. Лучше всего повернуть дело так, чтобы он сам отбыл куда-либо на несколько дней. А если придумать нечто, связанное с поисками падре Антонио и Агнессы?

— Мне вреден климат Италии, — прервал размышления Григория Вайс. — Слишком уж жарко.

— В России вы тоже, наверно, жаловались на климат, только по другой причине…

— Ну, Россия… Россия вообще не место для цивилизованного человека… Там могут жить только азиаты…

— Что же тогда потянуло немцев в Россию?

— Мне кажется, вы знаете это не хуже меня, — бросил Вайс и, помолчав, добавил. — Честно говоря, в России я пробыл очень недолго.

— Где же вы были?

Вайс на миг поднял полупьяные глаза на собеседника, потом взгляд его расфокусировался, и вот он уже глядит сквозь Григория, сквозь стены, в пространство, в пустоту, в свое прошлое.

— Где я был?.. Где я был? — в каком-то трансе повторяет Вайс, сжимая в кулаке недокуренную сигарету. — Я был в Заксенхаузене…

Его тусклые глаза вдруг ожили. Вайс прилег грудью на стол и, дыша перегаром в лицо Григорию, заговорил:

— Да, я был в Заксенхаузене… Но я не имел ничего общего с лагерем. Ничего общего! У нас была фабрика. Прекрасно организованная фабрика! Я служил с оберштурмбанфюрером СС Бернгардом Клюгером и Меркусом Пельцем. Вам что-нибудь говорит последняя фамилия? Вы о нем слышали? О, это человек с ясной головой и золотыми руками. Стоило ему только взглянуть на любую купюру, скажем, турецкую лиру или аргентинское песо, и он мог изготовить точнехонькое клише, слышите, абсолютно точнехонькое!.. Да, Фред, по приказу руководящих органов рейха мы печатали деньги. Конечно, не лиры и песо, а доллары и фунты стерлингов. Поглядите! — Он вытянул над столом руки. — Через эти щупальца прошли миллионы фунтов стерлингов! Вы даже не можете себе представить, какая это масса денег… А доллары! За неделю мы изготовляли их полмиллиона! Я считал и упаковывал деньги! Я бы мог соорудить из них постель, лечь и зарыться в них головой! Я бы мог… Эх, да что там говорить! Все уплыло сквозь эти пальцы…

Вайс замолчал. Лицо его покрылось обильным потом. Он уставился на свои длинные, растопыренные пальцы, словно чувствуя, как хрустят в них новенькие банкноты, еще пахнущие типографской краской.

— И вам ничего не перепало?

Вайс опомнился. Потом, насупившись, неохотно бросил:

— Я был слишком мелкой сошкой по сравнению с другими. Боссы, заправлявшие делом, сбывали за границу фальшивую валюту и там обменивали ее на настоящую… Это они называли подрывом экономики враждебных стран, и почти не таясь, умножали свои доходы. А нам, мелкоте, ничего не перепало…

Григорий взглянул на Вайса. Серый, весьма скромный костюм, не очень свежая рубашка, замасленный галстук, — все говорило о том, что владелец такого гардероба и впрямь не роскошествует. Не было это ни маскировкой, ни желанием остаться незамеченным в чужой стране. Тот же плохонький костюм он носил в Испании.

«Да, Вайс, с деньгами у тебя туговато. А жадность после Заксенхаузена возросла непомерно. Тебе, возможно, до сих пор снятся колоссальные пачки долларов и фунтов стерлингов, они душат тебя во время ночных кошмаров… И ты протянешь руку за лакомым кусочком, если тебе такой подсунуть. Еще бы! По крайней мере одну науку ты освоил превосходно: в мире, где ты живешь, главное — деньги!»

Григорий напряженно размышлял о том, как избавиться от своего опостылевшего спутника, выбирал один вариант, отклонял его, хватался за другой, тщетно стараясь убедить себя, что наконец-то он нащупал то, что нужно. Но трезвый ум предостерегал: не то, не так, этим его не заманить.

«А что если подбросить Вайсу историю с письмами? — мелькнула неожиданная мысль. Такая неожиданная и дерзкая, что Григорий невольно улыбнулся. — Не решится. Не хватит ловкости. Побоится, что такой кусок одному не проглотить… А может, наоборот? Может, именно дерзость задуманного и вдохновит его на такой шаг. Выгода ведь двоякая. Политическое реноме — раз, большие деньги, которые можно будет содрать, — два… И, конечно же, чувство реванша за все предыдущие обиды. Над этим следует подумать, поразмыслить, в этом кое-что есть…»

— Нам пора двигаться. Я обещал встретиться с Рамони. — Григорий поднялся и, помахав лирами, подозвал хозяина.

Вайс нахмурился. Фамилия Рамони снова напомнила ему о его месте в жизни. В этот дом радиста пускали только по делу, а ему хотелось большего. Ему хотелось быть своим в кругу этих выхоленных синьоров, чувствовать себя желанным и частым гостем в их гостиных, по вечерам распивать с ними коктейли и ухаживать за их дамами. Всю жизнь он стремился выбиться наверх, в ряды первейших, но всегда случалось, что он оставался внизу. Вот и теперь его, словно пса, держат на задворках, а этот Фред все вечера проводит в их гостиных.

— Вы все у Рамони, да у Рамони… А я хотел предложить вам партию в шахматы. Или этюды. У меня есть превосходные. Все интереснее, чем болтовня этих требовательных синьоров.

Григорий внимательно поглядел на Вайса и с трудом сдержал улыбку.

— Ну что ж, я не отказываюсь. Зайдите ко мне вечером, часов в девять. Охотно сыграю партию, поразмыслю над каким-нибудь этюдом.

Расплатившись с хозяином траттории, Григорий и Вайс — два человека, цели которых были диаметрально противоположны, но которые призваны были действовать бок о бок, два врага, силой обстоятельств заброшенные в Рим, — вышли на раскаленные улицы Вечного города.

Вечером, как и было условлено, точно в назначенное время, пунктуальный Вайс постучал в номер Гончаренко. Бочком проскользнув в приоткрытую дверь, он оказался в небольшой комнате, обставленной, как и подобает в скромном пансионате. Письменный стол, два глубоких кресла, обитые дешевыми гобеленами, диван, расшатанная этажерка с кипой старых журналов — все освещено мягким, зеленоватым светом лампы, стоящей на маленьком столике. Тяжелая портьера закрывала вход в соседнюю комнату.

— Вайс, вы точны, как всегда.

— Аккуратность, — привилегия нашей нации, — произнес Вайс, опускаясь в пододвинутое Григорием кресло. — Точность американцев от их деловитости: время — деньги. Наша же, немецкая, рождена высокой культурой и каждый немец всосал ее с молоком матери.

— Совершенно с вами согласен, дорогой Вайс! Надеюсь, вы отдохнули?

— Не так, как хотелось бы. Вечер очень душный.

— Сейчас я приготовлю коктейль — прекрасно освежает. Рецепт мне дал один знакомый бармен во Франции.

Пока Григорий в соседней комнате сбивал коктейли, Вайс расставил фигуры на черно-желтой доске, и еще раз окинул взглядом все вещи в комнате. Внимание его привлекла карта на письменном столе. Подталкиваемый любопытством, он поднялся, хотел было подойти к столу, но тут послышались шаги Григория, и Вайс поспешно сел.

Вошел Григорий и поставил поднос на шахматный столик.

«Любопытно, зацепишься ты за эту клюкву, или у тебя хватит здравого смысла, чтобы не придать ей значения?» — думал Гончаренко, усаживаясь напротив своего партнера.

— Хочу подпоить вас, чтобы ослабить внимание. Вы какими играете?

— Разыграем, — ответил Вайс, — как положено правилами.

Партия началась. Она проходила с переменным успехом. Всякий раз кто-либо из партнеров совершал грубейшие ошибки. Мысли обоих были заняты совсем иным.

«Итак, его приставили ко мне, — думал Григорий, делая очередной ход, — возможно, я где-то споткнулся? Нет… Все тщательно проанализировано, ошибки быть не могло. Впрочем, это система Нунке: один выполняет, другой контролирует… и связь… связь… снова нет связи… В Испании было легче — там Домантович и рация… Если бы, прыгая с парашютом, он не подвернул ногу, то был бы уже дома… Милый Миша, как ты там сейчас?»

Не мог сосредоточиться и Вайс: карта на столе не давала ему покоя. Косясь на нее, он успел заметить, что это карта Северной Италии, что на ней сделаны какие-то пометки. Теперь он терялся в догадках, не понимая, зачем она понадобилась Фреду.

— Собираетесь путешествовать? — спросил Вайс, когда партия закончилась вничью.

— Почему вы решили?

— Да вот… — Вайс кивнул на карту.

— А… вы об этом… — Григорий подошел к письменному столу, взял карту, поглядел на нее долгим взглядом, и спрятал в ящик стола. Вайс мысленно отметил — ящик не заперт, выдвигается бесшумно. Григорий вернулся на место, допил коктейль, закурил и только после этого ответил:

— Нет, Вайс, я не собираюсь путешествовать… Просто мне до чертиков повезло. До чертиков… Каждому человеку раз в жизни выпадает возможность поймать журавля в небе. Но удается это немногим… Люди чаще глядят себе под ноги, копошатся среди мусора и грязи повседневности, и нет у них времени взглянуть на небо. Вот они и прозевывают ту минуту, когда птица пролетает над ними… А мне, кажется, повезло… И теперь, состарившись, я смогу разъезжать в роскошной машине по всем европейским курортам, а не толкаться в переполненном вагоне метро, спеша на опостылевшую работу.

Вайс слушал, и в нем нарастало чувство зависти и злобы. Который уже раз избранником судьбы становится кто угодно, только не он. Снова кто-то вскарабкался наверх, а он, вечный неудачник, остался внизу. И всю жизнь он будет лишь пешкой для других, таких, как Рамони, и этот Фред Шульц. Всю жизнь его будут топтать, ломать, пригибать к земле.

Вайс судорожно глотнул и спросил:

— О чем, собственно говоря, речь?

Григорий с минуту помолчал, словно раздумывая, сказать или не сказать, потом с откровенностью пьяного человека сболтнул:

— У меня есть план виллы, в ограде которой замурованы письма Черчилля к Муссолини.

— Черчилля к… Муссолини? — только и смог выдавить Вайс.

«Ну и морда!» — с отвращением подумал Григорий, глядя на своего собеседника.

— Вы не знаете эту историю? Впрочем, откуда вам знать. В общих чертах она такова: Уинстон Черчилль, как вам известно, умнейший человек. Он возненавидел Советский Союз сразу, потому что понял: победа революции в России — это угроза всему капиталистическому миру. И когда советская власть еще только зарождалась, он не разглагольствовал, как другие его соотечественники, а действовал: организовал интервенцию, которая, кстати говоря, не оправдала его надежд, а вдохновителей ее лишь опозорила… Это только усилило его ненависть к коммунизму — всегда и повсюду Черчилль поддерживал любое движение, способное затормозить распространение враждебных ему идей. Таким движением стал фашизм. Черчилль внимательно, с симпатией следил за его становлением в Италии. Приехав в 1927 году во Флоренцию, Черчилль заявил буквально следующее: «Именно Италия нашла способ противостоять русской отраве. Будь я итальянцем, я стал бы фашистом!» Красноречиво, не правда ли? С тех пор между Черчиллем и Муссолини завязалась трогательная переписка, продолжавшаяся, невзирая на войну, до 1944 года. Письма Черчилля были чрезвычайно секретны и очень откровенны. О чем в них шла речь, я, конечно, не знаю, но уверен: если опубликовать их даже частично, это неминуемо приведет к краху политической карьеры бывшего премьера. Англичане не простят Черчиллю, что он заигрывал с их заклятым врагом, в то время, когда лучшие сыны нации погибали на фронтах второй мировой войны. Да и в глазах всего мира он был бы скомпрометирован. И нет ничего удивительного, Вайс, в том, что целая стая личных детективов Черчилля рыщет по всей Италии в поисках этих писем. Но они не знают, где искать, а я знаю.

— Вы хотите продать письма англичанам? — Вайс притворно зевнул.

— Зачем англичанам?.. Хотя, именно они больше всех заинтересованы… Думбрайт наверняка отвалит мне за них немалый куш.

Григорий наблюдал за Вайсом. Тот изо всех сил старался казаться равнодушным, но это ему плохо удавалось.

«Неважный из тебя актер бы вышел», — подумал Григорий и небрежно бросил:

— Бог с ними, с письмами. Сыграем еще партию. Расставляйте фигуры, а я приготовлю коктейль.

Григорий исчез за портьерой. Вайс продолжал сидеть в кресле у маленького столика. Но это был уже другой Вайс. Притворное равнодушие исчезло, длинные пальцы вцепились в подлокотники, лицо стало злым и настороженным. Сжавшись в комок и подавшись вперед, он внимательно прислушивался к звукам, доносившимся из соседней комнаты. Вот зазвенели бокалы, заработал миксер. Вайс быстро поднялся и, бесшумно ступая, подошел к письменному столу. Выдвинул ящик. Перед ним лежала крупномасштабная карта Италии, сложенная так, что вся ее северная часть оказалась на лицевой стороне. От сгиба до сгиба причудливыми очертаниями вытянулось озеро Комо, в нижнем углу, среди коричневых и зеленых пятен, Вайс заметил маленький крестик и рядом — надпись чернилами. Название какого-то населенного пункта было подчеркнуто. Впившись глазами в карту, с трудом разбирая набранные мелким шрифтом слова, Вайс прочел подчеркнутое: «Донго», потом надпись чернилами: «Вилла Донегана». Молнией промелькнула мысль — «"Донегана"! Да ведь это же вилла Кларетты Петаччи — любовницы Муссолини!»

Вайс торопливо задвинул ящик, вернулся на свое место у маленького столика, опустился в кресло. Пока он рассматривал карту, стараясь точно запомнить все обозначения, из-за портьеры за ним наблюдали веселые глаза Григория.

Когда появился Гончаренко с подносом, на котором стояли два бокала с розовым напитком, гость сидел в той же позе, что и пять минут назад.

— Попробуйте этот коктейль! Я уверен, вам понравится, — Григорий поставил поднос на столик.

Льдинка стукнулась о стекло — Вайс взял бокал. От него веяло прохладой, ладони, вспотевшие от только что пережитого волнения, приятно остывали на холодной, влажной поверхности.

— Вы уверены, что карта подлинная? Не из тех ли она фальшивок, в которых идет речь о пиратских кладах? — с иронией спросил Вайс. Ему как можно быстрее хотелось услышать, что карта действительно не вызывает сомнений. Взгляд скользнул по письменному столу: там, в ящике, сложенная в несколько раз, лежала карта — клочок хрупкого раскрашенного картона, обещающий независимость и богатство, — и тотчас глаза Вайса с нетерпением устремились на Григория.

— Совершенно уверен: я выручил из большой беды одного человека, короче говоря, спас от петли. Несчастный споткнулся на нынешней не такой уж ровной дорожке, и только благодаря моему вмешательству вышел из игры целым и невредимым, а не отправился на свидание к праотцам. Человек этот теперь стар, богат, и смертельно боится опять попасть в какую-нибудь авантюру. От него я и получил карту, конечно, не безвозмездно… Впрочем, хватит об этом, давайте лучше сыграем.

Вторая партия очень быстро закончилась победой Григория, он непрерывно атаковал, используя малейшее невнимание партнера. А невнимание того все возрастало.

— Сдаюсь… ваша взяла!

Пока Григорий наводил порядок на маленьком столике, Вайс, стоя у открытого окна, любовался огнями вечернего города. Красные, желтые, зеленые, они мигали, сливались в строчки, плавно окружали какой-либо рисунок или слова рекламы, каскадом взмывали в небо и, рассыпаясь тысячами брызг, отбрасывали тьму подальше вверх, освещая дома, улицы, площади. Иногда бег огней приостанавливался, они на миг гасли, словно набираясь сил, и снова кружились в фантастическом, нескончаемом хороводе.

«Огни большого города» — Вайсу вспомнилось название старого фильма. За этим океаном огня ему мерещилась иная жизнь, веселая и беззаботная, с ресторанами и дансингами, с длинноногими красавицами и услужливыми швейцарами. Та жизнь, о которой он всегда мечтал и которая всегда проходила мимо, подразнив его своим ослепительным блеском.

«И все это может стать доступным, моим, стоит только… Как это сказал Фред? Журавль в небе? Ну, Вайс, решай!»

Он поглядел на небо. Оно было глубоким, темным и все усыпано россыпями блестящих, мерцающих звездочек. Каждая из них, казалось, таинственно подмигивала ему, словно приглашала: «Решай! Дерзай!»

Вайс опустил веки и чуть слышно прошептал: «Помоги мне, господи».

Город только что проснулся. Григорий и Вайс шли по прохладным улицам в поисках такси.

— Вот и хорошо, что Нунке нас не торопит, — весело произнес Григорий. — Представляете, сколько музеев и картинных галерей мы успеем осмотреть? Собственно говоря, Рим сам по себе величайший музей, и я буду чувствовать себя ограбленным, если не увижу всего. Надеюсь, и вы тоже захотите использовать такую возможность? — обратился он к своему спутнику, и добавил: — мы же немцы, культурная нация.

— О, конечно, конечно, — промямлил Вайс, стараясь скрыть раздражение.

И Григорий вволю позабавился. На протяжении двух дней он таскал Вайса за собой, из одного конца города в другой: из галереи Ватикана в Капитолий, из Капитолия в Диоклетиановы термы, в отстроенном крыле которых разместился национальный музей, в музеи на вилле Джулия, Боргезе, Дориа-Памфили, и еще, и еще, и еще…

Как ни любил Григорий искусство, но и он изнемогал от массы впечатлений. Они наслаивались друг на друга, и если вечером хотелось вспомнить самое поразительное из виденного, то перед глазами плясали пестрые, фантастические рисунки, и казалось, что это перекатывались разноцветные стеклышки в калейдоскопе.

«Простите меня, великие Леонардо да Винчи и Микеланджело, несравненный Рафаэль и трагический Караваджо! Я знаю, так осматривать шедевры — это профанация. Я приду еще, чтобы побыть с вами один на один, но на этот раз…»

— Ну, а теперь, может быть, осмотрим памятники архитектуры? — спросил на третий день Григорий.

Ошалевший от тоски и усталости, Вайс не выдержал.

— С меня хватит! Вы как хотите, а я сыт по горло. Я человек двадцатого века, смотрю вперед, а не оглядываюсь. Античная культура, эпоха Возрождения… Бесстыжие боги и худосочные мадонны с пухлыми младенцами на руках… Да начхать мне на них!

И Вайс, к радости Григория, распрощался с ним, сославшись на свидание с каким-то знакомым, которого, якобы, случайно встретил на улице.

Расчет был точен. Григорию удалось довести своего спутника до исступления. Впрочем, даже он не догадывался, какими изнуряющими были эти два дня для радиста. И не только дни, но и ночи.

Вайс сам себя высмеял, вернувшись домой после партии в шахматы. Журавль в небе? Глупость! Его журавлем может стать нечто более определенное, например, тот же Фред Шульц, если умело взяться за дело. Оказавшись за пределами школы, Фред не будет так осторожен, и тогда… Потирая руки от удовольствия, Вайс попробовал представить себе собственный триумф, блистательный взлет. Взлет, а куда? Одной ступенькой выше по лестнице служебной карьеры? А что это даст? Маленькую надбавку, еще больше ответственности и ту же зависимость от других… Перед глазами снова возникли контуры продолговатого озера. Где-то там, возможно, и впрямь зарыто его Эльдорадо. Во всяком случае, надо подробнее разузнать все о любовнице дуче. Это же ни к чему не обязывает. Совершенно логично, что свой архив Муссолини прятал именно у нее, а когда пришла беда… В памяти всплыли вереницы машин, нагруженных оцинкованными ящиками, которые в последний год войны двигались к забытым штольням в Австрийских Альпах и к горным озерам. Одну такую колонну сопровождал сам Вайс. Темной ночью они сбросили на дно глубокого озера Теплиц несколько контейнеров с фальшивыми долларами и фунтами стерлингов, их уже опасно было выбрасывать на международный рынок, но впоследствии они могли очень пригодиться. А нацистские архивы, спрятанные в штольнях возле Штеховице, неподалеку от Праги? Эту тайну поведал Вайсу Якоб Хенниг, напившийся до чертиков, после того, как была расстреляна вся группа, принимавшая участие в этой операции.

На протяжении ночи и следующего дня вилла «Донегана» была той осью, вокруг которой вращались мысли Вайса. Десятки раз он приказывал себе окончательно забыть о ней. Но услужливая память вновь и вновь выталкивала из своих тайничков какую-либо позабытую деталь о тайных маршрутах грузовых машин, которые под усиленной охраной направлялись в Австрию или Чехословакию. Как ни старались сохранить эти операции в тайне, а слухи о них ползли повсюду, хотя говорилось об этом шепотом и только между избранными. Кто-то сболтнул спьяну, так же как Якоб Хенниг, кто-то из местных жителей случайно оказался незамеченным свидетелем подозрительной суеты у заброшенных разработок, к примеру, в районе Вад-Аусзее, или в каком-либо другом. Если подобные вещи можно было провести в государственном масштабе, так почему бы и Кларетте не прибегнуть к такого рода действиям, в доступных ей пределах?

Постепенно росла уверенность, что карта подлинная, одновременно зрело и решение: не упустить счастливого шанса, может, единственного, выпавшего ему в жизни.

На следующее утро Вайс, с небольшим чемоданчиком в руке, ввалился в комнату Григория, когда тот еще спал.

— Доброе утро! — Вайс присел на краешек стула: так садится человек, который очень спешит.

— Здравствуйте! Теперь, кажется, вы собрались путешествовать?

— Представьте, как мне повезло: знакомый, о котором я вам вчера говорил, играет не последнюю скрипку в группе людей, способных помочь нам в розысках падре Антонио. Речь идет об организации настоящих, испытанных бойцов, которые отказались от сомнительной чести вступить в МСИ… — говоря все это, Вайс прятал глаза. — Группа хорошо законспирирована, и мой приятель недвусмысленно предупредил: исключение он делает только для меня, и чем меньше людей будет знать об организации — тем лучше. Это недалеко отсюда, чуть южнее Рима. Через день-два я вернусь.

Григорий зевнул, потянулся и сонно бросил:

— Ну что ж, раз этого требует дело!.. Только постарайтесь не задерживаться надолго.

— День-два, не больше, — Вайс посмотрел на часы и поднялся. — Мне пора. Поезд отходит через сорок минут, а надо еще добраться до вокзала. Будьте здоровы, Фред.

— Счастливого пути!

Как только за Вайсом закрылась дверь, Григорий вскочил с кровати и стал быстро одеваться. На умывание времени не оставалось. Он провел кончиком мокрого полотенца по лицу, пригладил волосы, отключил телефон и выскочил на улицу. Осторожно выглянув из-за колонны, Григорий успел заметить, как Вайс садится в желтое такси. Мелькнул чемодан, хлопнула дверца, и машина скрылась за поворотом.

«На железнодорожный вокзал или в аэропорт?» — спрашивал себя Григорий, ища глазами свободное такси. Но такого, как назло, не было. Наконец, судьба смилостивилась.

— Вокзал Термини! Кратчайшим путем и как можно быстрее! Плата тройная!

Шофер блеснул веселыми глазами, улыбнулся.

— Синьор будет доволен. Прокачу, как на самолете.

Водитель, казалось, только и ждал такого задания: покусывая кончик погасшей сигареты, чуть подавшись вперед, он все время, где надо и не надо, нажимал на сирену и мчался по улицам так, словно и впрямь чувствовал себя за штурвалом самолета, а не за рулем обычного такси. Это была старенькая машина, которая, наверно, долгие годы верой и правдой служила своему хозяину. Она стонала, охала, трещали все ее суставы, шины шипели на виражах, но хозяин, захваченный азартом, не замечал жалоб железного коня, и лишь искоса, веселым глазом поглядывал на пассажира: «Ну, как?»

А пассажир, одобрительно кивая, думал: «Может, не стоит так спешить? А вдруг он поехал на аэродром? Или совсем никуда не поехал, а только разыграл комедию, оставив меня в дураках?» Но, вспомнив поведение Вайса в последние дни, его нервозность, внезапные приступы глубокой задумчивости, Григорий отбросил последнее предположение. Работа в Заксенхаузене с королем фальшивомонетчиков Маркусом Пельцем оставила в душе Вайса неизгладимый след, до маниакальных размеров довела алчность к деньгам. В таких случаях здравый смысл пасует перед ненасытной жадностью. Вайс не мог, у него просто не было сил устоять перед искушением… Григорий вспомнил землисто-серое лицо своего спутника во время полета, вспомнил и то, как у Вайса выворачивало все нутро, и успокоился: такой самолетом не полетит.

Такси выскочило на площадь Пьятисто. В глубине высилось здание вокзала. Григорий поискал глазами желтое такси. Его не было.

— Приехали!

Тормоза зашипели на самой высокой ноте, и машина остановилась.

— Что скажет синьор? — на возбужденном лице водителя поблескивали капельки пота.

— Высший пилотаж! — искренне похвалил Григорий.

Машина отъехала.

Купив журнал, Григорий отыскал удобное для наблюдения место, откуда хорошо просматривалась площадь. Спустя некоторое время подъехало желтое такси, но не то, которое он ждал. Открылась дверца и вышла величественная матрона, а за ней, словно горох из перезревшего стручка, посыпались крикливые, вертлявые дети. Даже не верилось, что одна маленькая машина может вместить столько народу.

Шли минуты, у вокзала одна за другой останавливались машины различных марок и расцветок: светло-серые, голубые, зеленые, черные, похожие на огромных жуков, белые, словно птицы, которые на миг присели, сложив крылья. И ни одного желтого такси… Но вот Григорий на миг прикрыл лицо журналом, потом осторожно, краешком глаза, выглянул из своего укрытия. Так и есть! Из машины вышел Вайс. Прежде чем расплатиться, оглянулся. Направился прямо в вокзал. Исчез в пасти широченной двери.

Немного подождав, Григорий пошел за ним следом. Стал у входа за колонной. Ага, вот и кладоискатель. Рыщет возле касс. Теперь направляется в буфет. Пьет кефир. Просит дать еще стакан. Можно выйти, сменить позицию. Бедняга, видно, так спешил, что не успел позавтракать. Подошел к телефону, набирает номер. Издали видно, как Вайс удивленно и взволнованно опускает и снова подносит трубку к уху. «Проверяет, дома ли я? Звони, звони, болван, зуммера не будет, телефон выключен…»

Когда по радио сообщили о посадке на миланский поезд, Григорий насторожился: северное направление. А Вайс не проявляет никаких признаков заинтересованности. Он продолжает слоняться по залам, останавливается возле киосков, равнодушно окидывает взглядом немудреные сувениры, рассчитанные на нетребовательного покупателя. И только когда радио последний раз напомнило, что поезд номер такой-то отходит с пути такого-то, Вайс, еще раз оглянувшись, выскользнул на перрон и вскочил на ступеньку вагона. Поезд тотчас тронулся.

С облегчением вздохнув, Григорий вышел на привокзальную площадь.

Разговор на Аппиевой дороге

До Корсо Витторио Эмануэле Григорий дошел пешком. Как приятно чувствовать себя ничем не связанным, знать, что за тобой никто не следит, что ни позади, ни рядом не маячит угрюмая фигура Вайса! Можно слиться с толпой прохожих, брести наугад, испытывая странное ощущение, будто ты живешь в двух измерениях: шагаешь по улицам современного шумного города и одновременно медленно бредешь по еще не истертым камням мостовой Римской империи, мимо величественных и прекрасных сооружений, призванных увековечить победы цезарей, прославить милость богов, поднять смертных до их уровня, поразить взоры варваров размахом и грандиозностью всего увиденного.

Здесь, в Риме, промежуток времени, исчисляющийся тысячелетиями и столетиями, не казался столь грандиозным — прошлое вплотную приблизилось к современности. Поэтому само понятие «время» стало абстрактным и относительным.

Невольно хотелось замедлить шаг. «Какое значение имеет час, два, даже целый день?» — лукаво нашептывало сознание, убаюканное размеренным ритмом позднего утра; все, кто спешил на работу, уже прошли, и теперь на улицу высыпали люди, не обремененные заботами, просто погулять.

Григорий, борясь с искушением тоже отправиться на форум Романум или на Палатинский холм, быстро свернул к стоянке такси.

— На правый берег, через мост Анджелло! — бросил он шоферу, усаживаясь на заднее сиденье, подальше от водителя: по наблюдениям Григория, римские таксисты были не в меру болтливы, особенно если замечали, что пассажир — иностранец. К католическому колледжу можно было проехать и более близким путем, но Гончаренко хотелось собраться с мыслями, подготовиться ко всякого рода неожиданностям, которые могут подстерегать его. Ведь Джузеппе не сказал ничего конкретного, а лишь сообщил адрес, где можно узнать о месте пребывания падре.

Вот уже и мост. Справа проплывает зубчатое круглое здание замка святого Ангела. Мавзолей императора Адриана, переоборудованный папами в крепость. Когда-то она была действительно грозной и неприступной. Не напрасно папы отсиживались за ее стенами, как только их власти грозила опасность, или если в Рим врывались вражеские войска. Сейчас бойницы были пусты. Приземистое тело замка словно вросло в землю.

— Теперь налево. Остановитесь у католического колледжа на улице…

— Да, да, синьор, я знаю, — почему-то недружелюбно буркнул шофер. Он не раз подвозил к колледжу людей в штатском, и все они были так же молчаливы, как этот сегодняшний пассажир. Зато расплачивались щедро. Нетрудно догадаться по каким причинам.

Год или полтора назад даже в газетах промелькнуло что-то о чрезмерном гостеприимстве монсиньора Орсини, да и среди таксистов пополз слушок…

Руки шофера крепче сжали руль. Заработать лишнюю сотню лир, конечно, приятно, но попадись ему этот щеголь где-нибудь в темном углу… Узнал бы он тогда, что такое подлинное итальянское гостеприимство.

Григорий не понял, почему машина так резко затормозила у колледжа и почему, беря деньги, водитель так сурово взглянул на него.

Впрочем, раздумывать над этим он не стал. Голова была занята другим.

За высокой оградой с узкими воротами покачиваются кроны деревьев. Сам колледж, очевидно, находится в глубине сада, — отсюда с улицы не видна даже крыша.

Подойдя к воротам, Григорий поискал кнопку электрического звонка и не нашел. Должно быть, надо стучать — эта старинного литья бронзовая голова льва, очевидно, служит своеобразным молотком. Взявшись за кольцо, вдетое в ноздри, Григорий приподнял его, чтобы ударить и… не смог скрыть улыбку. Из раскрывшейся пасти, напоминая клыки, торчали две белые кнопки. Итак, надо только опустить львиную челюсть, легонько потянуть за кольцо… Дань старине, соединенная с современными удобствами, а может, предостережение всем тем, кто явится сюда нежеланным гостем?

Одноглазый сторож в сутане молча выслушал пояснения посетителя о том, что монсиньор Алоиз Орсини предупрежден о его приходе, и так же молча качнул головой, указывая направление, в котором надо идти.

«Сначала пасть льва, потом Циклоп… Кто же ждет меня дальше? Еще какое-нибудь чудище?» — шутя спросил себя Гончаренко, шагая к главному входу в колледж.

Но монсиньор Алоиз Орсини никак не походил на чудовище. Наоборот — его красивое лицо излучало кротость, губы приветливо улыбались, черные глаза смотрели проникновенно и спокойно, хорошо поставленный голос опытного оратора вибрировал множеством интонаций.

Несколько минут шел живой, светский разговор на общие темы, потом настоятель колледжа сокрушенно вздохнул:

— К сожалению, от материй высоких нам придется перейти к делам земным. Синьор Джузеппе предупредил меня о цели вашего прихода. Речь идет о встрече с падре Антонио.

— Да, монсиньор, у меня к нему важное и не терпящее отлагательства дело.

— В свое время под этой крышей обрели приют многие ваши соотечественники, ведь двери нашей обители всегда открыты для всех гонимых и страждущих. Теперь, когда падре Антонио полностью и безоговорочно вручил нам свою судьбу…

— Я понимаю ваши опасения, монсиньор, и сразу же хочу предупредить: мои намерения весьма дружеские.

— Вы приехали из Испании и, насколько мне известно, занимаете там в школе весьма ответственную должность. Будет резонно допустить, что вы прибыли с какими-то официальными полномочиями. Они у вас есть?

— Не стану скрывать, есть. Но… в данном случае я пришел как частное лицо.

Переведя взгляд с Григория на кончики своих пальцев, сплетенных на поверхности стола, настоятель с минуту перебирал ими, что-то обдумывая.

— Где гарантия, что интересы частного лица не противоречат заповедям любви и милосердия, которые исповедует святая католическая церковь? — наконец спросил монсиньор Алоиз, подняв глаза на Григория.

— Я просил бы вас присутствовать при моей беседе с падре. Из нее вы узнаете, что речь идет о большой сумме денег, которую падре хочет передать на нужды церкви. Я могу помочь ему сделать это, в благодарность за заботу о близком мне человеке.

— Хорошо! — монсиньор Алоиз поднялся, держа в руке маленький серебряный звоночек.

— Попросите падре Антонио немедленно спуститься сюда! — приказал надзиратель колледжа молодому худощавому монаху, который бесшумно, словно привидение, возник в дверях. Выслушав приказание, тот низко поклонился и так же бесшумно исчез.

— У меня к вам просьба, монсиньор… — Григорий замолчал, словно взвешивая каждое слово, которое собирался произнести. — Не знаю, должен ли я, могу ли я… видите ли, положение, в которое я себя поставил… и возможные последствия…

— Вы можете быть вполне откровенны, сын мой!

— Откровенен… я стремлюсь к этому всем сердцем. Но когда в душе такое смятение, когда ты сам не знаешь правильно ли поступил, пренебрегая обязанностями службы во имя голоса совести… Постараюсь коротко: мне поручено вернуть падре Антонио в Испанию, конечно, с деньгами, которые он считает собственностью церкви, а я стараюсь спасти его от неминуемого наказания. Если кто-нибудь узнает о том, что я его предупредил…

— Вы хотите сохранить в тайне вашу встречу с падре Антонио?

— Да, монсиньор, о падре, возможно, будут расспрашивать.

— Осквернить свои уста ложью?.. Вы понимаете, чего требуете от меня?

— Существует тайна исповеди. Считайте, что я исповедовался перед вами… И существует неприкосновенность убежища для всех гонимых и страждущих, как вы сами сказали… К тому же падре Антонио не совершал никакого преступления. Оставив кесарю кесарево, он забрал лишь то, что принадлежит богу.

В глазах Алоиза Орсини вспыхнули насмешливые искорки:

— Ого, вы даже заботитесь о делах небесных?

— О земных. Хотя как на это взглянуть. Если спасение несчастной женщины и больного ребенка считать актом милосердия… Вы, вероятно, слышали от падре историю Агнессы Менендос и ее дочери?

— Да, но слышал и другое: вы хотите отвратить ее сердце от единственного утешения, какое у нее есть, — от веры в высшее провидение.

— Девочке прежде всего необходим хороший врач, монсиньор. Мы живем не в средневековые времена, а в двадцатом веке, когда диалог между наукой и религией стал вполне реальным и уже ведется.

— Мне нравится ваша откровенность, сын мой, она больше всего убеждает в чистоте ваших помыслов.

Настоятель колледжа поднялся и вышел из-за стола.

— Я считаю, что мне не нужно присутствовать при вашей беседе с падре, и поэтому прощаюсь.

Произнеся еще несколько любезных слов, монсиньор Алоиз Орсини открыл боковую дверь, которая, должно быть, вела в его личные апартаменты.

Григорий остался в кабинете один. Очень хотелось курить, он вынул сигарету, достал зажигалку, но вдруг спохватился; здесь, наверно, нельзя курить. И курительные принадлежности отправились обратно в карман.

Навязчивая мысль об одной-единственной затяжке, сводчатый потолок, нависший над головой, толстые стены, сквозь которые, казалось, не проникал ни малейший звук — все это страшно нервировало Григория. Вообще последнее время он испытывал острое недовольство собой, потому что раздражительность его с каждым днем возрастала. Это и понятно. Стоять почти на пороге свободы и сдерживать себя, чтобы не переступить его, потому что по собственной инициативе взвалил себе на плечи заботы об Агнессе, прибавив к ним дела значительно более важные, связанные с Рамони и всей его стаей. Во всех уголках земного шара зашевелились, задвигались ядовитые пауки и без устали ткут да ткут свою пряжу, и если не разорвать ее вовремя, они опутают ею весь мир. Чтобы избавиться от этого, надо любой ценой достать список военных преступников, переправленных через Италию. Ведь места пребывания этих фашистов — потенциальные очаги будущих пожарищ. Этот список Рамони неосмотрительно хранит у себя на вилле. Любопытно, значатся ли в списках те, для кого именно колледж был убежищем и перевалочной базой? Наверно, нет! У Ватикана своя политика. Поэтому здесь всячески затушевывают позорное поведение папы Пия XII, который, открыто встав на сторону фашизма, принес немало вреда движению Сопротивления и затратил много усилий, чтобы христианско-демократическая партия откололась от Комитета национального освобождения, созданного в 1943 году. Времена изменились, итальянский народ доказал, что он ненавидит фашизм, и действовать теперь приходится осторожно… Поэтому и тайны монсиньора Алоиза Орсини, такого ласкового и нежного, что хоть к ране прикладывай, запрятаны слишком глубоко…

Появление падре Антонио вернуло Григория к заботам сегодняшним. Падре вошел быстро и, лишь переступив порог, замедлил шаг, одновременно склонив голову в почтительном поклоне.

— Простите, монсиньор, я был в самой… — слова замерли у него на губах, глаза округлились. — Фред Шульц? Вы?

— Все дороги ведут в Рим… Помните наш ночной разговор?

— Да, это были ваши последние слова. Но я не придал им значения — вы же собирались остаться там, надеясь превратить какой-то камень в хлеб.

— У вас хорошая память, падре, но я позволю себе напомнить о главном в нашем разговоре: вы обязались достать визы для Агнессы, Иренэ, Педро, Пепиты, устроить их в безопасном месте и, получив отступное, — не побоимся этого слова — навсегда позабыть об их существовании. Это условие выполнено?

— Частично, но не по моей вине. В дороге заболел Педро, нам пришлось заехать на родину Пепиты, оставить там мальчика и служанку. Патронесса обеспечила их всем необходимым.

— Где сейчас синьора Менендос и Иренэ?

— По приезде в Италию синьора повела себя весьма странно. Она отказалась от моих услуг и ее отношение ко мне стало откровенно враждебным. Да, да, враждебным, как ни больно мне, ее духовнику, признаваться в этом. Все мои старания договориться ни к чему не привели. Я вынужден был покориться и оставить ее в покое.

— Не забыв, конечно, об обещанной компенсации?

Глаза падре сердито блеснули.

— Вы знаете, сын мой, я заботился не о личном имуществе. И, вообще, что значат наши мелкие раздоры сейчас, когда святая католическая церковь готовится к развернутому наступлению на коммунизм? Не сегодня-завтра святейший папа отлучит от церкви всех католиков, которые в той или иной мере солидаризируются с коммунистами, обольщенные их лицемерными лозунгами борьбы за мир. Это послужит началом…

— Простите, падре. Где остановилась синьора Менендос?

— В отеле «Эсперансо» на Кола ди Риенцо.

— Она до сих пор там? Я думаю, вы не отказались от попыток вернуть свое влияние…

— Бороться за вверенные нам души, мы, служители божьи, должны до последнего. Как ее духовник, как человек, который опекал…

— А наш уговор? Деньги, которые вы получили?

— Один из самых светлых умов Италии, политический деятель и мыслитель эпохи Возрождения, учил, что умный правитель не может и не должен в точности придерживаться данного им слова, если оно может ему повредить, а причины, побудившие дать обещание, больше не существуют. Правители — те же люди…

— Если мне не изменяет память, слова эти принадлежат Никколо Макиавелли? Безбожнику, хулившему папство, беззастенчивому автору «Мандрагоры» и произведений, которые были запрещены папой, а вскоре и собором. Вы прогрессируете, падре Антонио. Но одного я не понимаю: вы действительно, всерьез считаете, что причины, заставившей вас дать обещание, больше не существует? А мое появление здесь? Вас это не пугает? Не настораживает?

Пальцы падре, до сих пор спокойно перебиравшего четки, на миг замерли. Только это и выдало его волнение. Лицо оставалось непроницаемым.

— У нас разные взгляды на вещи, сын мой, — произнес он спокойно, — вы защищаете свое, я — свое… Однажды мы пришли к разумному соглашению, кто же мешает нам сделать это еще раз?

— Думбрайт и Нунке.

Неуверенность и тревога так явно отразились на лице падре, что он сам почувствовал это и опустил глаза.

— Каким образом?

— Мне поручено добиться вашего возвращения в Испанию. Конечно, не с пустыми руками.

— В этих стенах я чувствую себя надежно.

— Напрасно. У Думбрайта неплохие отношения с князем Боргезе, а вам известно, что это очень влиятельное лицо в Ватикане. Стоит мне сообщить Думбрайту, где вы скрываетесь…

— Значит, вы можете и не сообщать это?

Теперь падре Антонио, не отрываясь, вопросительно смотрел прямо в глаза Григорию.

— Могу! И это моя окончательная цена за невмешательство в дела Агнессы. Предупреждаю: не только действиями, но и словом. Вы ничего о ней не знаете, кто бы ни расспрашивал вас о патронессе и Иренэ.

Две пары глаз скрестились в молчаливом поединке. Черные, лихорадочно блестящие, окаймленные старческими веками, и светло-карие, насмешливые и одновременно исполненные жалости к побежденной и несправедливой старости.

Падре опустил глаза первым. Все морщинки на его лице выделялись резче, словно по ним прошелся невидимый резец, завершая и углубляя каждую извилину, проложенную временем.

— Да будет так, сын мой!

— В Риме я не один, а с Вайсом. На два-три дня мне удалось избавиться от его общества, но рано или поздно он может появиться здесь. Поэтому вам какое-то время надо пожить в другом месте. Монсиньор поможет устроить это. Он произвел на меня неизгладимое впечатление.

— Человек высокого ума и благородного сердца!

— Надо думать, раз он так заботится о всех гонимых и страждущих, — почему-то улыбнулся Фред Шульц. — А теперь, падре…

Они поднялись одновременно, испытывая обоюдное чувство облегчения от того, что этот короткий, но такой напряженный разговор окончен.

— Еще одно, падре! Мой вам совет: не возвращайтесь в Испанию до тех пор, пока там находится школа «Рыцарей благородного духа». Хотя это и ваше детище. Именно потому, что это ваше детище. Вы слишком много знаете, а Думбрайт не любит чересчур осведомленных людей. Нунке получил нахлобучку за то, что своевременно не убрал вас. Вам хорошо известно, как это у нас делается.

— Вы ведете себя по-рыцарски, Фред!

— Если принять во внимание название нашей школы, я бы не сказал, что это комплимент.

— Я имею в виду другое. Вспомнил наш ночной разговор. Речь шла о рыцаре Ламанчском, тень которого промелькнула неподалеку от нас.

— У вас, падре, и впрямь великолепная память! Это меня радует, значит, вы запомните и выполните все обещания, данные вами сегодня.

Выйдя на улицу, Григорий пошел наугад, сам не зная, куда понесут ноги. Кола ди Риенцо где-то здесь поблизости. Но стоит ли расспрашивать? Никто не должен видеть его вместе с Агнессой, тем более в отеле… Нет, встречаться с патронессой нельзя. Этого требует логика. Не надо — во имя своей и ее безопасности. Не надо, потому что он не сможет ответить на ее чувства так, как ей бы хотелось. Не надо из-за Иренэ, покой которой он не вправе нарушать. Не надо — из-за своего крайне осложнившегося положения. И вообще хватит, хватит думать об этом! Точка…

Сегодня утром ему звонил чем-то обеспокоенный Рамони и, намекая на какие-то личные затруднения, просил приехать. Григорий уклонился от немедленной встречи, сославшись на визит к Алоизу Орсини. Может быть, податься к Витторио теперь? Его сейчас нет дома, значит, можно поговорить с Лидией не урывками, как обычно, а все обстоятельно обсудить, конечно, если поблизости не будет Джузеппе. Кто он? Чем объяснить пристальный взгляд, ощупывающий Григория с ног до головы, насмешливые огоньки, иногда вспыхивающие в глубине глаз, которые Джузеппе не успевает погасить. Лидия панически боится секретаря, больше, чем самого хозяина. Что это, здоровый инстинкт самосохранения? Ведь ни в чем конкретно подозревать Джузеппе она не может. А впрочем… Осторожность всегда осторожность. Лучше переоценить опасность, чем недооценить. Бесспорное правило игры, в которой ставка — жизнь. И ты действительно убежден в этом? Уверен, что это так? Но в таком утверждении есть нечто порочное. Излишняя осторожность иногда граничит с трусостью. Взвесь свой опыт. Что бы ты сделал один без помощи маки во Франции, или без помощи гарибальдийцев в Италии? Риск, на который ты шел, оправдал себя. Конечно, могло быть иначе. Стоит раз ошибиться, открыться человеку, не заслуживающему доверия, слабодушному, и дело провалено, а тебя нет в живых. Что же уберегло тебя? Слепая случайность, простое везение? Вряд ли! Повезти могло раз, два, три, пусть даже несколько раз, и все — конец милостям фортуны. Очевидно, было нечто другое, наверно, действовала вера в хороших людей…

— Синьор, кажется, устал? Вас подвезти? — Светло-серая машина остановилась у самого тротуара, чуть не въехав на него.

Григорий обомлел, замер на месте, так поразил его голос человека за рулем.

— У вас замедленная реакция. Не привлекайте внимания. Садитесь! — властно приказал тот.

Григорий пришел в себя только в машине, которая тронулась, едва он опустился на сиденье.

— Как себя чувствуете, Фред Шульц? Ну, и задали же вы мне хлопот!

— Я только что мысленно прикидывал, сколько раз человеку везет. Но чтобы так, как сегодня… Никак не приду в себя!

— Кстати сказать, слово «повезло» здесь не причем. Благодарите не фортуну, а Домантовича, который ухитрился передать шифровку и указать в ней ваши координаты…

— Мишка? Значит, жив, здоров? Уф-ф!

— Может быть, сначала поздороваешься, капитан?

— Простите, товарищ полковник, это от радости…

— Ну-ну, эмоции пока оставим, а то я еще не очень хорошо справляюсь со своим драндулетом. Он у меня, как норовистый конь, того и гляди, выкинет какой-нибудь фортель. Обманули старого дурака!.. Как вы считаете, куда нам лучше всего поехать?

— За город. Там нам никто не помешает.

— А конкретнее?

— Мимо термы Каракаллы по старой Аппиевой дороге.

— Привлекает романтика прошлого?

— Аппиева дорога… Именно по ней воины Спартака двинулись в наступление на Рим. Именно на ней разыгрался последний акт героической трагедии восставших рабов: шесть тысяч крестов с распятыми гладиаторами выстроились вдоль дороги от Капуи до самого Рима.

— Кровавые вехи истории. Сколько же человечество оставило их после себя. — В голосе полковника звучала печаль и усталость.

Григорий впервые заметил, как много серебряных нитей появилось в волосах начальника, как углубились морщинки под глазами, полукругом пересекая набрякшие мешочки.

«Постарел! Как он постарел!»

Словно прочитав его мысли, полковник задумчиво сказал:

— На войне каждый год засчитывается за три. А как исчислять годы нам? Мне еще нет пятидесяти, но иногда я сам себе кажусь вечным странником Агасфером, для которого понятие времени вообще не существует, ибо вечность неисчерпаема и не поддается счету. Окаменев, время нависает над тобой, словно огромная глыба, которая из года в год утолщается и давит, все сильнее давит на плечи.

— Вам надо отдохнуть, товарищ полковник.

— А вам?

— Через неделю-другую я уже буду дома.

Начальник на миг оторвал взгляд от приборного щитка и как-то странно посмотрел на Григория. Впрочем, в том, что он сказал вслед за тем, ничего странного не было.

— Вон там виднеется какой-то лесок, свернем?

Минут через пятнадцать они сидели в тени под плоскими зонтиками старых пиний. Пушистые, темно-зеленые кроны просеивали солнце, словно сквозь частое решето. Земля и молоденькая поросль сосенок — все, казалось, было усыпано мелкими золотистыми осколками. На фоне их светлой зелени красновато-бурые стволы старых деревьев взмывали вверх стройными колоннами, словно живой прообраз бесчисленных колоннад, которыми столь богата античная архитектура. Человек учился у природы, воспроизводил ее формы, оживляя их и дополняя своим творческим гением.

Хотелось лечь навзничь, всем телом слиться с теплой землей, вобрать глазами небесную синь. Она испокон века привлекает человека, быть может потому, что напоминает синь океана, колыбель, где миллиарды лет назад возникла первая живая клетка. Вернее, даже не клетка в нашем теперешнем понимании, с ее необычайно сложным строением и функцией, а лишь первый намек на нее. Крупица, которая придала неорганической материи новые свойства и позволила ей делиться, множиться, создавать себе подобных, а потом и не подобных, в зависимости от среды и тысячи новых условий. Водное лоно, лоно земли… Это ваша информация, высеченная на таинственных матрицах, на века оставила след на теле всего живого. И на твоем тоже…

— Что ж, капитан Гончаренко, докладывайте.

Приказ полковника, прозвучавший властно и требовательно, вернул Григория к действительности.

— Простите, задумался! — виновато извинился он.

— Время у нас есть, — голос начальника звучал мягче. — Подробно изложите всю свою эпопею.

Как давно Григорий мечтал о такой возможности! В коротком сообщении, которое удалось передать из Восточного Берлина, он коснулся лишь сугубо деловой стороны своей деятельности в школе черных рыцарей, а в шифровках, посланных с помощью Домантовича, речь и подавно шла лишь о конкретных фактах и планах вражеской разведки, непосредственно касавшихся Советского Союза и стран народной демократии. Теперь Григорий сможет детально рассказать о работе и структуре школы, во всей полноте раскрыть коварство враждебного нам мира думбрайтов и нунке. А главное, о том, каким образом он влип в эту историю, и как невероятно трудно работать в полной изоляции от внешнего мира, не имея ни единой точки соприкосновения за границами школы, где они фактически живут как узники.

Полковник слушал рассказ Григория, не перебивая, задумчиво покусывая какой-то стебелек. Во время войны, во вражеском тылу, он несколько раз встречался с Гончаренко — Генрихом фон Гольдрингом, как мысленно называл его до сих пор: в Сен-Реми, в Париже, в Кастель ла Фонте. Случалось ему и предостерегать Гольдринга, поругивать за неосторожность. Делал он это, правда, больше из соображений профилактических, стараясь остудить слишком уж горячую голову новоиспеченного барона, который все больше завоевывал его сердце. И когда Генрих говорил о риске, как о факторе, неотъемлемом от профессии разведчика, начальник сочувствовал, соглашался, потому что сам тоже вел опасную и рискованную игру, путешествуя по оккупированной гитлеровцами Франции, как чудак-антиквар, который, невзирая на то, что вокруг все рушится, что гибнут прекраснейшие произведения старинной и современной культуры, открыто торговал статуэтками, миниатюрами, плохонькими копиями известных скульптур — всеми теми украшениями, которые война вышвырнула из приемных адвокатов и врачей, из гостиных мелких буржуа, из лавчонок, специализировавшихся на продаже всей этой мишуры. О том, что ему грозит опасность, полковник думал меньше всего. И не потому, что не дорожил жизнью, а с точки зрения здравого смысла. А Гольдринг оказался в исключительно выигрышном положении, значит и сделать мог значительно больше. То, что ему поручали, было очень важным для военного командования… Да, он сочувствовал Генриху, но понимал и всю меру своей ответственности за него.

Выслушав отчет Григория, полковник снова насторожился. Обеспокоило его не то, что, переехав границу, Григорий так неосторожно повел себя и даже поддался на провокацию. Гончаренко, анализируя свои ошибки, был и сам беспощаден к себе. Он дорого заплатил за это, сумел выработать единственно правильную линию поведения, которая и помогла ему утвердиться в школе. Легенда Зигфрида-Генриха фон Гольдринга продолжала действовать, как отлично выверенный и пущенный в действие механизм. И вот все, чего он достиг, может рухнуть из-за легкомысленного вмешательства разведчика в судьбу чужих ему людей. Ох, уж эта славянская доброта, желание прийти на помощь всем несчастным и обиженным!

Заметив, как нахмурился полковник, Григорий прервал рассказ.

— Я снова проштрафился? — спросил он, силясь улыбнуться, и нарочно употребляя слова из школьного лексикона, словно это могло уменьшить еще не осознанную им вину.

— Я думаю о вашей командировке в Италию, точнее, о том, какие цели она преследует. Вам поручено вернуть в Испанию патронессу и падре. Не выполнив приказ, вы, в лучшем случае, вызовете недовольство руководителей школы, в худшем — подозрение. На вашем месте опрометчиво ставить себя под удар. А справившись с заданием, вы тем самым еще больше укрепите свои позиции.

— Но я не могу пойти на это! — в голосе Григория звучал гнев и долго сдерживаемое волнение.

— По каким мотивам?

— По общечеловеческим. Протянув кому-либо руку помощи, бесчестно толкать спасенного обратно в бездну, особенно если речь идет о женщине и ребенке. Я обязан завершить начатое. Это та маленькая справедливость, из которой слагается большая справедливость моего народа… Только так я понимаю свою миссию.

— У нас нет разногласий во взглядах, капитан! И все же… — Полковник вскочил, прошелся. Как не хотелось ему сейчас говорить то, что он должен был сказать.

«Что значат эти недомолвки? Почему он вдруг помрачнел? Обиделся?» — с тревогой спрашивал себя Григорий. Тяжелое предчувствие сжало ему сердце.

— Так вот, капитан. — Полковник снова сел. — Меня привел к вам не такой уж счастливый случай. Вам предстоит новая дорога. И не на родину, как вы надеялись.

Воцарившееся молчание вобрало в себя все: сочувствие старшего и тоскливую боль в сердце младшего, равнодушие чужого неба над головой, мохнатые ветви пиний, которые теперь напоминали паучьи лапы, протянувшиеся сверху, скользкую хвою на земле, корни, извивающиеся по поверхности, и напоминающие змей.

Машинально Григорий расстегнул ворот рубашки, провел рукой по влажным волосам.

— Слушаю вас, товарищ полковник, — переведя дыхание, он сделал движение, чтобы подняться.

Рука полковника легла на плечо Григория, легонько нажала на него.

— Сидите! Разговор у нас будет длинный. Но прежде, чем приступить к основному, я хотел бы кое-что уточнить. Скажите, ваше положение в школе не пошатнулось? Вам полностью доверяют?

— До сих пор Думбрайт и Нунке доверяли мне многое, и даже значительно больше, чем положено знать подчиненному. Думаю, они доверяют мне, невзирая…

— Невзирая на что?

— Предубежденное отношение ко мне бывшего заместителя начальника школы Шлитсена и одного из наших радистов, Вайса.

— Чем оно вызвано?

— Как только я появился в школе, Шлитсен стал относиться ко мне настороженно, постепенно это прошло, но вот когда его сняли с должности заместителя и подчинили мне… Он не смог простить обиды ни руководству школы, ни мне.

— А что имеет против вас Вайс?

— Во время дежурства он случайно поймал обрывок какой-то шифровки, потом потерял волну, успокоился и, решив, что это радиопередача местных подпольщиков, даже не счел нужным доложить мне — в тот день я был дежурным по школе. Когда же испанская контрразведка запеленговала одну из передач в квадрате нашей школы, эта история всплыла, а вместе с ней и моя приписка в рапорте. Я писал, что по моим наблюдениям, Вайс злоупотребляет аспирином, как своего рода наркотиком, и предлагал подвергнуть радиста медицинскому освидетельствованию. Очевидно, это и послужило причиной его неприязни ко мне.

— Неприязнь Шлитсена и Вайса в какой-то мере отразилась на отношении к вам Нунке и Думбрайта?

— Внешне — нет. Но меня беспокоит одно: почему именно Вайса послали в Рим? Поручено ли ему помогать мне в розысках патронессы, или он приставлен, как наблюдатель? Правда, я на время избавился от него. Своеобразный выстрел дуплетом: развязал себе руки, а этого кладоискателя выставлю перед начальством в смешном виде. Думаю, после этого его выгонят из школы…

— Гм… возможно, это и неплохой ход. А чем вы объясните, что не выполнили задание и вернулись без патронессы?

— Пока мы ее разыскивали, она выехала в Швейцарию. Такая версия вне подозрений, ибо часть денег синьоры переведена в Швейцарский банк. Я же нападу на след Агнессы лишь после того, как мои друзья устроят ее в безопасном месте. Сам я с синьорой Менендос не виделся и не увижусь. Она даже не узнает, что я в Риме. Что же касается падре Антонио, то ни Думбрайт, ни Нунке не решатся портить отношений с Ватиканом, который принял его под свою высочайшую защиту.

— Более или менее правдоподобно. Надеюсь, этим и ограничится ваша деятельность в Италии?

Григорий замялся. Покусывая губу, он с минуту колебался: рассказать о списках, спрятанных у Рамони, или нет?

— Мне не нравится ваше молчание, Гончаренко! Учтите, я спрашиваю не ради простого любопытства, а в интересах дела. Нам необходимо, чтобы ваше положение в школе не пошатнулось, поэтому малейшая неосторожность…

— Товарищ полковник, признаюсь как на духу: есть одно искушение, против которого я не могу устоять…

Григорий рассказал полковнику о своих взаимоотношениях с Рамони, о списках высокопоставленных нацистов, переправленных за границу, которые граф хранит для своих мемуаров. Полковник задумался.

— Искушение и впрямь большое. Но риск, риск! С одной стороны, жаль не воспользоваться таким случаем, а с другой…

— Обещаю быть максимально осторожным. В случае чего откажусь от задуманного — и все!

— Хорошо, полагаюсь на ваше благоразумие и ваше слово. А теперь…

Григорий почувствовал, как у него забилось сердце. Неужели придется возвращаться в осточертевший Фигерас?

— Отдаю должное вашей выдержке, капитан! Я понимаю, как вам хочется узнать, куда и с каким заданием вас направят. Чтобы не испытывать ваше терпение, скажу сразу: в Германию. Нас интересует подполье, которое оставили гитлеровцы. Но прежде чем конкретизировать задание…

— Простите, что прерву… Насколько я понял, моя деятельность будет связана с тем же Думбрайтом и Нунке. Как это совместить?

— Домантович сообщил, что школа под Фигерасом реорганизуется. На ее базе, если так можно сказать, будет заложена новая, где-то в Германии, скорее всего в Мюнхене или Западном Берлине.

— Фю-ю! Вот это новость!

— Вам придется приложить максимум усилий, чтобы остаться в ведении Нунке и Думбрайта, которые вас уже знают. Вновь созданная школа послужит удобным трамплином, который поможет вам проникнуть в нужные сферы. Повторяю, нас интересует гитлеровское подполье и глубоко законспирированная агентура, которую оставили после себя фашисты. Вы ведь знаете, с какой тщательностью верхушка рейха готовилась к его созданию?

— Только то, что относится к подготовке финансово-экономической базы за пределами страны и кадров для будущего реванша.

— По нашим сведениям, эта подготовка началась еще с мая сорок третьего года, когда возможность поражения в войне стала реальной угрозой, а не абстрактным допущением. По приказу Гиммлера, согласованному с Гитлером, специально созданный штаб, используя широкие полномочия, разработал два стратегических плана, которые должны были вступить в действие на территории Германии после ее поражения. План «номер один» сейчас не представляет для нас интереса. Наступление и размещение наших оккупационных войск во всех четырех зонах Германии было столь стремительным, что карты «Вервольфа» и других террористических отрядов были окончательно спутаны. Можно считать, что этот план фактически провалился. Не в полном объеме удалось гитлеровцам осуществить и второй план, зашифрованный буквами «НН», то есть «нах дер нидерланге».

«После поражения? Не приведи бог составлять такие планы!» — подумал Григорий.

— Борьба с агентурой, на которую возложено осуществление плана «НН», осложняется тем, что у этого плана дальний прицел. Тысячи и тысячи гестаповцев и эсэсовцев должны притихнуть, спрятаться как можно глубже, слиться с населением, перевоплотиться в миролюбивых жителей. Всех их предварительно обучили какому-либо ремеслу. Генералы, оберсты, гауптманы — ныне слесаря, часовщики, радиотехники и различная другая мелюзга — заботливо обучаются ремеслу, осев где-нибудь подальше от родных жилищ, копошатся в маленьких мастерских, чинят старые кастрюли, налаживают радиоприемники, вставляют пружины в испорченные часы. Правда, есть еще другая категория агентов: тем поручено обосноваться в органах самоуправления, в полиции, в профсоюзных организациях и выдавать себя за активных антифашистов, поборников демократии. На них заранее были заготовлены справки, в которых гитлеровцы обвиняли своих верных приспешников в государственной измене, в покушении на фюрера и других смертных грехах. В конце войны сотни таких агентов под видом политических заключенных были отосланы в концлагеря, где спокойно ожидали, пока их «освободят» войска союзников. К какой только мимикрии не прибегали фашисты! Еще вчера надменные, выхоленные владыки мира сегодня не брезговали лохмотьями замученных евреев, напяливали на себя их одежду с желтыми полосами на груди и черным крестом на спине, только бы прикинуться жертвами расовой дискриминации. В Брехаммере, например, специально сожгли лагерь, где содержались узники-евреи, чтобы одежду и документы погибших передать эсэсовцам. Я не стану долго задерживаться на «покойниках», которые после пышных похоронных процессий, появлялись где-то в другом уголке страны и, конечно же, под вымышленными именами. А с какой нагрузкой работали тайные косметические кабинеты… На первый взгляд выпадают из общего плана группы «феме», которые чинят суд и расправу над своими соотечественниками антифашистами. Это тайные судилища, созданные по образу и подобию тех, что действовали еще в средневековье, чуть ли не со времен Карла Великого. Гитлеровцы возродили их форму и практику террора и запугивания. Я рассказываю все очень бегло, но, надеюсь, вы представляете, какой грандиозный клубок придется распутать? Как трудно будет обезвредить всю эту нечисть? Кое-что в нашей зоне мы уже сделали. Но мало, слишком мало, несмотря на помощь местного населения. Работа осложняется тем, что руководство подполья очень децентрализовано. Уцепишься за какое-нибудь звено, думаешь — вытянешь всю цепочку, ан нет… Обрыв! К тому же следы чаще всего ведут в неподчиненные нам зоны. Или в полицию, где, по нашим сведениям, в ряде случаев гестаповцы заняли командные посты.

— Ваш рассказ — это общий обзор моего задания? Так я вас понял?

— Совершенно верно. Впрочем, можно и поконкретнее.

Слушая дальнейшие наставления полковника, Григорий машинально ломал веточку, поднятую с земли. На конце ее торчала раскрытая шишка. Почти круглая, она напоминала ежа, выставившего иголки. Григорий взял ее в руку, сжал одеревеневшую бурую шелуху, но как только раскрыл ладонь, шишечка выпрыгнула, словно в нее была вставлена пружинка, и перевернулась.

— Вот так и все мои мысли перевернулись сейчас вверх дном, — грустно улыбнулся Гончаренко, отбрасывая шишку. — Школа… Нунке и Думбрайт… боюсь, они свяжут меня по рукам.

— Скорее развяжут. Не забывайте, школа не сможет находиться в такой изоляции, как это было в Испании. Большой послевоенный город, будь то Мюнхен или Берлин, живет совершенно иной жизнью, особенно в Бизонии[1], с ее кабаре, ресторанами, кафе. К тому же у вас будут помощники. Об этом мы позаботились заранее. В каждом городе есть надежная явка. Микроаппаратуру для фотографирования, миниатюрный магнитофон и другие технические приспособления я вручу вам сейчас, все находится в машине. Кстати, — полковник посмотрел на часы, — пора двигаться. По дороге обмозгуем возможные варианты ваших будущих действий и уточним детали.

По извилистому шоссе машина шла очень медленно. Часто полковник вообще останавливался — «деталей», требующих уточнения, оказалась тьма-тьмущая.

Теперь мне все безразлично

Белая гипсовая маска вместо лица. Расширенные от ужаса глаза. Дрожащие губы, с которых срываются одни лишь стоны. Увидев Лидию в таком состоянии, Григорий оцепенел.

— Что случилось? Да говорите же, наконец, что случилось? И прежде всего, дайте пройти!

Григорий обеими руками обхватил Лидию за плечи, отстранил от двери и быстро вошел в переднюю. Женщина немного пришла в себя.

— Скорее, умоляю, скорее… Синьорине очень плохо. Синьорина умирает! Я схожу с ума, я одна дома… она…

Не закончив фразы, Лидия бросилась в спальню Рамони. Сквозь тяжелые темно-вишневые шторы в комнату пробивался скупой красноватый свет. Попав сюда прямо с улицы, Григорий остановился, ничего не видя вокруг. Медленно, словно из тумана, выплывала шаткая, лишенная четких очертаний мебель.

— Поднимите шторы и раскройте окна!

Метнувшись к окнам, Лидия изо всех сил дергала шнурок. Но, видно, не тот, потому что штора не поднималась.

Тем временем Григорий уже освоился с полутьмой. Теперь он отчетливо видел широченную, покрытую темным покрывалом, кровать, а на ней маленькую, неподвижную фигурку в белом, замершую в неестественной позе — казалось, это лежит небрежно брошенная охапка белья. Лицо девушки пряталось в сгибе руки, кисть, беспомощная и безвольная, свешивалась с кровати ладонью кверху.

— Марианна!

Подбежав, Григорий повернул девушку на спину. Голова ее, качнувшись, перекатилась на другую сторону подушки; прядь черных волос, соскользнув со щеки, закрыла губы и подбородок. Неподвижность. Опять жуткая неподвижность. Только со щеки еще падают одна за другой паутинки волос. Тонкое запястье безвольно застыло в руке Григория. Его пальцы скользят вверх-вниз в поисках пульса. Глухой, едва слышный удар. Пауза. Снова слабый удар, второй, третий, четвертый… Пауза, пауза, пауза… Сколько она продлится? Удар, еще один… еще…

Наконец-то Лидия справилась со шторами. В распахнутые окна хлынули лучи заходящего солнца и свежий воздух.

— Таз! Большой кувшин воды! Тепловатой… Быстрей… «Теплой или холодной? Промывание — это ясно, а дальше что? Болван, надо сначала узнать, что она приняла…» На полу возле кровати валяются две раскупоренные трубочки, третью он раздавил ногой. Люминал. Еще раз люминал. Барбамил. Эта только что почата, стекло, раздавленное каблуком, смешалось с белым порошком, две таблетки откатились к ночному столику.

«Не давать спать. Разбудить и не давать спать. Сколько таблеток может быть в каждой трубочке? Они длинные… десять, двадцать? Это потом. Сейчас самое главное — разбудить».

— Марианна! Марианна! — склонившись над кроватью, Григорий трясет девушку за плечи. Тело, словно ватное, легко поддается его рукам, но глаза закрыты, бледное лицо замерло, только чуть посиневшие губы приоткрываются, напрасно стараясь втянуть побольше воздуха.

«Так я только затрудняю ей дыхание…»

Какое-то неясное воспоминание возникает в мозгу. Оно задевает сознание прикосновением более легким, чем перышко, а рука уже сама приподнимается, хлопает девушку по щеке, почти одновременно вторая рука опускается на левую щеку… Голова Марианны перекатывается по подушке справа налево, слева направо, справа налево…

Григорий слышит, как звякает таз, стукнувшись о пол.

— Вызовите скорую помощь, — не оборачиваясь, приказывает он.

— Скорую помощь? — запинаясь, переспрашивает Лидия. — Но… но ведь завтра об этом узнает весь Рим. Бедняжку смешают с грязью…

Под пальцами Григория холодная кожа на лице Марианны теплеет. Вот вздрогнули ресницы, наполовину поднялись отяжелевшие веки, и под ними, словно два лунных серпика, блеснули белки.

— У Рамони есть домашний врач?

— У такого здоровяка, как он? Погодите… О, мадонна! Я же еще не сказала вам: приехал Матини.

— Позвоните Матини от моего имени. Пусть немедленно выезжает. Скажите, тяжелое отравление снотворным. И быстрее, быстрее! Ее надо поднять, промыть желудок! Неужели, кроме вас, никого нет дома? Нужны грелки, горячий кофе… Марианна, ну, Марианна, вы меня слышите? Не спите!

Рука Григория снова тянется к пульсу. Он словно тоненькая ниточка, которая вот-вот оборвется. Камфора! Хорошо бы ввести сейчас камфору! Сколько же таблеток она выпила? Двадцать? Тридцать? Какая доза смертельна?

— Что случилось, синьор Шульц?

Джузеппе! Слава богу, появился хоть он.

— У вас в аптечке есть шприц? Камфора, или нечто подобное? — не ожидая ответа, спрашивает Григорий. — Нашатырь? — он уже спокойнее похлопывает девушку по щекам, массирует ей виски.

— У старого графа вон в том шкафу была целая аптека. Может быть, что-нибудь и есть.

— Поставьте прокипятить шприц, воду для грелок! И сейчас же возвращайтесь сюда.

Из кабинета слышится голос Лидии. Неужели ей посчастливилось дозвониться до Матини? Она права, нельзя вызывать скорую помощь. Только в крайнем случае. Но как узнать, где проходит этот фатальный рубеж? Лишь бы к Марианне вернулось сознание, иначе она не сможет пить воду. Сколько же времени прошло с тех пор, как она проглотила эти проклятые таблетки? Если не очень много…

— Матини будет через десять минут.

— Дайте нашатырь, вату. Я приподниму Марианну, а вы расстегните бюстгальтер! И все остальное, что мешает… Поддержите ее, я еще помассирую виски. А теперь пусть понюхает… Марианна, Марианна, проснитесь! Слышите? Откройте глаза, совсем откройте, пошире! Сейчас вам станет легче…

Девушка, поддерживаемая Лидией, сидела, покачиваясь… Веки поднимались и снова опускались, голова то запрокидывалась, то свешивалась вперед.

— Черт подери! Вдвоем мы не справимся! Надо чтобы кто-то третий поддержал ей голову. Джузеппе! Джузеппе! Куда вы запропастились?

Джузеппе прибежал, держа две электрогрелки. Наткнувшись на нетерпеливый, сердитый взгляд Григория, он отшвырнул их на стул и бросился к кровати с другой стороны, чтобы можно было обхватить Марианну за спину. Ему пришлось ползти на коленях по широченной кровати, и носки его башмаков волокли за собой темно-вишневое шелковое покрывало.

— Крепче прижмите девушку к себе, другой рукой поддерживайте за голову! Лидия, берите таз!

Григорий схватил с ночного столика большой, конической формы, бокал, наполнил его водой и, торопясь, расплескивая, поднес к губам Марианны. Вода пролилась на подбородок, тонкими струйками побежала по шее, по груди. Рванувшись из рук Джузеппе, девушка завертела головой и открыла глаза. Искорка сознания промелькнула в их глубине и тотчас погасла.

— Пейте! Слышите, сейчас же пейте! — Григорий сжал щеки девушки повыше скул, рот ее полуоткрылся. Осторожно, боясь чтобы она не захлебнулась, Григорий наклонил бокал. Глоток. Еще один. Можно наклонить бокал смелее…

Григорию казалось, что это длится бесконечно долго. Бокал. Губы Марианны! Стиснутые зубы, которые надо разжимать. И снова бокал в дрожащих мокрых пальцах. Губы! Они существуют на лице отдельно. Они не часть живой плоти, искривленной страданием, а просто отверстие, сквозь которое нужно влить как можно больше, чтобы отвадить смерть…

Теперь Григорий и Лидия вдвоем возятся с девушкой. Джузеппе принес шприц, коробку с ампулами и побежал на кухню готовить кофе. К Марианне вернулось сознание, но она вконец измучена, ее бьет лихорадка, ноги и руки холодны как лед. Надо уложить больную, обложить грелками, сделать укол.

— Лидия, приготовьте постель, уложите Марианну и хорошенько укройте.

Смочив ватку одеколоном, Григорий старательно протирает пальцы. Они дрожат, да и чувствует он себя совершенно разбитым, словно только что втащил на гору воз с камнями. Как вводится камфора? Почему до сих пор нет Матини? С того времени как Лидия говорила с ним, прошла вечность. Был бы он сейчас здесь… Нет, ждать нельзя. Сердечко у нее вообще, очевидно, слабенькое, а после таких испытаний… Несчастная, глупая девочка! Выкинуть такую штуку! Из-за этого никчемного, высокомерного павлина… Руки сами собой собирают шприц, большой палец нажимает на поршень, выталкивает воздух. Все. Теперь можно набирать камфору.

Марианна уже в кровати, такая маленькая на ее широченной поверхности. Под одеялом и пледом едва вырисовываются контуры ее сжавшейся в комочек фигурки. Глаза закрыты. Неужели опять заснула?

— Марианна! — ресницы затрепетали, поднимаются. — Вам нельзя спать, Марианна. Вы узнаете меня, понимаете, что я вам говорю? Спать не надо! Заставьте себя. Сделайте маленькое усилие. Сейчас принесут кофе, вы выпьете несколько глотков и вам станет легче. А пока… Дайте руку! Не бойтесь, я не сделаю вам больно.

С равнодушной покорностью девушка позволяет вытащить ее руку из-под одеяла. Григорий боится, что Марианна может дернуться, когда он будет делать укол. Но рука лежит спокойно. Девушка, кажется, ничего не почувствовала. Она в полузабытье. Снова засыпает.

Джузеппе и Лидия приносят бутылки с горячей водой. Электрогрелку можно включить только одну — у изголовья. Григорий кладет ее на то место, куда ввел камфору. Джузеппе и Лидия заворачивают бутылки в полотенца, подсовывают их под одеяло, прикладывают к ногам.

Марианна спит…

Все трое тревожно переглядываются.

— Лидия, когда она это сделала? Хоть приблизительно…

— Минут за десять-пятнадцать до вашего прихода. То есть, Марианна пришла раньше, но вначале…

— Потом, потом, не это главное. Неужели она проглотила такую огромную дозу?.. А вдруг мы поспешили и рано закончили промывание? Джузеппе, вы разбираетесь в таких вещах? Я — мало. Одно знаю твердо: промыть желудок и не давать спать. Надо разбудить Марианну любой ценой. Пусть кто-нибудь из вас принесет кофе.

— Я мигом, — Лидия метнулась к двери.

— Если она сейчас не проснется окончательно и не выпьет кофе, мы вызовем скорую помощь. Когда речь идет о жизни и смерти, плевать на все другие соображения, — в сердцах решает Григорий.

— Придется, хотя это и очень нежелательно. Может быть, позвонить к синьорине домой? Ведь…

— Не надо. Что это даст? Еще неизвестно, как она воспримет появление родителей. Возможно, дома был скандал, она убежала сюда, ища поддержки… и увидев, что это трус… Вас не шокирует такое высказывание о вашем патроне?

— Я бы употребил более сильное выражение. Все это жениховство… Она ведь совсем дитя, глупое, романтическое существо, которому захотелось сыграть роль взрослой женщины. А он… Ага, вот и Лидия!

Аромат кофе смешался с запахом камфоры. У Григория, который утром не успел поесть, закружилась голова.

— Заставьте Марианну выпить кофе, а я на минутку выйду в сад. Джузеппе, приподнимите ее и как следует потрясите за плечи, не церемоньтесь!

Григорий вышел на крыльцо. Все время, пока возился с Марианной, он настороженно прислушивался, не подъехала ли к вилле машина. Гончаренко хотел встретить Матини первым, и не только для того, чтобы наедине поздороваться с давним другом, а главным образом, чтобы предупредить того о том, что он теперь не барон Генрих фон Гольдринг и называть его так в присутствии секретаря нельзя.

Возможно, это излишняя предосторожность, Рамони ведь мог рассказать Джузеппе, как Лидия ненароком раскрыла Фреда Шульца. Скорее всего это так, но на всякий случай… Мысль обрывается, Григорий сбегает с крыльца.

— Матини!

Лишь миг они стоят посреди дорожки, до боли сжимая друг другу руки. Это безмолвное рукопожатие красноречивее всяких слов. Друзья охвачены тревогой, которую читают в глазах друг у друга.

— Доза большая? — спрашивает Матини на ходу.

— Окончательно не разобрался. Состояние было тяжелое, пришлось действовать немедленно.

— Какие меры приняты?

— Промыли желудок, я ввел камфору… Матини, — Григорий придержал друга за рукав, — в силу различных обстоятельств меня зовут Фред Шульц. Потом все объясню.

Матини молча кивает, соглашаясь, ему некогда раздумывать. Он врач и все его мысли сейчас сосредоточены на одном: в каком состоянии больная.

Поддерживаемая Лидией, та полусидит в постели. Осунувшееся личико, большие влажные глаза испуганной серны. Девушка уже не спит, но и не проснулась окончательно. Она смотрит на Фреда, на Матини, но не понимает, зачем они здесь. Видимо, они кажутся ей призраками из кошмарного сна, от которого она никак не может избавиться.

Поздоровавшись с Джузеппе, Матини быстро подходит к кровати, заглядывает девушке в зрачки, нащупывает пульс.

— Уложите ее! Накройте столик чем-нибудь чистым. Принесите воду помыть руки и, конечно, мыло. Нужно много горячей воды для грелок! Фред, откуда вы знаете, что она приняла именно люминал?

— Вот две пустые пробирки с этикетками — они валялись на полу. Третью, в ней барбамил, Марианна, как видно, только откупорила, но таблеток проглотила мало. Я случайно наступил на стекло, и по количеству порошка видно, что таблеток в трубочке осталось много… как вы думаете, Матини, опасность миновала?

— Надеюсь! Пульс еще слабый, но более-менее ритмичен. Сейчас я выслушаю ее и сделаю необходимые инъекции: лабелин, кофеин и тому подобное. Внутривенно введем глюкозу. А вообще все зависит от того, насколько своевременно яд удален из организма. Доза не так уж велика, и если снотворное не успело всосаться… давно она его приняла? Сколько прошло времени между отравлением и промыванием?

— Я попал сюда случайно. Лидия говорит, что все произошло минут за пятнадцать до моего прихода. Промывание начали сразу. Марианну было очень трудно разбудить, но все же…

— Хорошо, что вы своевременно оказались тут. А то я опоздал, не мог найти такси. Почему вы не вызвали скорую помощь?

— Девушка — невеста моего знакомого. Хотелось избежать сплетен. Ради Марианны, конечно.

— Эх, когда речь идет о жизни!.. Ее не ставят в зависимость от такой, по сути говоря, мелочи. Хорошо, что удалось промыть желудок, а если бы не удалось? Без специальных инструментов и определенных навыков, да еще когда больной в таком состоянии — это не всегда удается, — Матини, сердясь, стал вынимать из своего врачебного чемоданчика и раскладывать на застланном уже салфеткой столике коробочки с ампулами, стерилизатор, вату, баночки, резиновые жгуты.

— Вам помочь, Матини?

— Наоборот. Я попросил бы всех, кроме Лидии, выйти из комнаты. Сейчас я осмотрю больную.

— Мы с синьором Джузеппе будем в смежной комнате. В случае чего — позовите.

Дверь спальни закрылась.

Вздох облегчения вырвался из груди Григория и Джузеппе, да так синхронно, что оба рассмеялись, обменявшись дружелюбными взглядами. От корректной сдержанности секретаря Рамони, казалось, не осталось и следа.

— Хоть Матини и отругал нас, а справились мы неплохо. Как вы считаете, синьор Джузеппе?

— Не мы, а вы, синьор Шульц! Я так растерялся, что только автоматически подчинялся вашим приказам.

— Глупости! Без вашей помощи и без помощи горничной… Вы думаете, я не растерялся? Еще как! Просто кому-то надо было взять командование парадом на себя. Но как только появился Матини, у меня гора свалилась с плеч.

— Вы давно знаете синьора Матини?

— Вместе были в армии. Одно время он даже лечил меня. И вот случай снова свел нас. Странные бывают в жизни стечения обстоятельств, верно?

— Война свела воедино такую уйму народа, что завязались, казалось бы, невероятные связи. Я слышал, этот Матини в конце войны перешел на сторону гарибальдийцев?

«Вот ты к чему клонишь!»

— Не знаю. Война нас свела, война и разлучила. Среди военных это обычное явление. Я знал Матини как человека высокопорядочного, надеюсь, таким он и остался… Это единственное, что я могу о нем сказать.

«Скажи, кто твои друзья, и я скажу, кто ты… Фред Шульц, вы себя выдали!.. Но как может раскрыть человека одна лишь фраза! А я только что даже почувствовал к тебе симпатию, Джузеппе!»

Во взглядах, вновь встретившихся, уже не было тепла. За внешним равнодушием собеседники прятали свои мысли, свои опасения, свои надежды, и от этого разговор был неискренним, невероятно напряженным. О чем бы ни заходила речь, мостик, только что переброшенный между двумя людьми, исчез.

— Я на минутку покину вас, синьор Шульц, — Джузеппе поднялся. — На всякий случай сварю свежего кофе. Может, и вы выпьете чашечку? У вас усталый вид.

— Охотно. Я выкурил подряд две сигареты, и во рту такая горечь, словно не Марианна, а я выпил всю эту пакость.

Джузеппе вышел. Григорий прошелся по кабинету, прислушиваясь к звукам, глухо долетавшим из спальни. В памяти всплыл вечер, когда он впервые увидел девушку. Уже тогда ее взаимоотношения с Рамони показались Григорию противоестественными. Раздражительность и возбудимость Марианны, нарочито вызывающая манера держаться, чрезмерный страх перед перспективой остаться наедине со своим женихом, ее слезы, когда девушка увидела свой подарок — нож — сломанным… После того вечера он еще несколько раз видел девушку в обществе Рамони, и между Григорием и ею установилась та полудружба, которая иногда возникает между людьми разного возраста, ни к чему не обязывая ни младшего, ни старшего. Он не решался спросить Марианну, что ее угнетает, а она, должно быть, тоже побаивалась довериться ему. И, попав в беду, неопытная и беспомощная, не нашла иного выхода, как тот шаг, на который отважилась и который чуть не закончился для нее фатально. А какова во всем этом роль Рамони? Почему он так внезапно исчез?

Григорий вытащил из кармана записку Витторио, которую тот оставил ему в пансионате, и еще раз прочитал ее:

«Дорогой Фред! Вернулись родители Марианны, и над моей головой может разразиться буря с громом и молниями. Мечтаю укрыться подальше от ее эпицентра. Вечером позвоню вам, может быть, Марианне удастся подать о себе весточку. Передайте ей, чтобы придерживалась нашей версии. Непременно, нначе ее папаша-самодур не даст согласия на нашу свадьбу. Я вернусь через пару дней — считайте мой дом своим, а в случае каких-либо личных затруднений обращайтесь к Джузеппе. Искренне преданный вам Витторио».

Кратко, зато красноречиво! Вместо того, чтобы самому договориться с родителями девушки…

— Фред, можете войти!

Григорий вздрагивает и вопросительно глядит на Матини. Тот делает успокаивающий жест. Все, мол, хорошо. Но тут же добавляет:

— Я настаиваю на госпитализации. Больную нельзя оставлять без медицинского наблюдения. Нужно сделать анализы… Пойдемте, уговорите ее!

— Подождите, Матини! У нее очень сложная обстановка дома.

— Тем более. Дополнительная психическая нагрузка лишь ухудшит ее состояние. Кто ее родители?

— Не знаю. Сейчас спросим у Джузеппе. Кстати, вот и он. Да еще с кофе. Выпьете?

— С удовольствием. Но не больше двух глотков. У меня пошаливает сердце. Так кто же родители вашей невесты, синьор, кажется, Джузеппе? И как это вы не уберегли девушку от…

Джузеппе с удивлением глядит на Матини, слегка краснеет:

— Я в этом доме лишь скромный секретарь. Марианна Висконти — невеста синьора Рамони.

— Простите, — Матини тоже смутился. Он взял из рук Григория чашечку с кофе и, медленно помешивая в ней ложечкой, задумчиво повторял: — Марианна Висконти… Висконти… Скажите, а как зовут ее отца?

— Умберто. Умберто Висконти. Это имя и фамилию знают не только в Риме…

— Да, да… Один из популярнейших лидеров левого крыла Христианско-демократической партии. Я знаю синьора Умберто и всегда восхищался его деятельностью, которую он проводил с упрямой последовательностью, невзирая на немилость Ватикана. Боюсь, что бедная девочка очень осложнит положение отца. Гм-м, как же быть?

— Отвезти ее домой и тем самым избежать скандальных слухов. Это будет лучший выход для всех: Рамони, отца и самой Марианны. Матини, она транспортабельна? — спросил Григорий.

— Да. Но не в этом дело. Меня угнетает мысль, как это отразится на душевном состоянии бедняжки.

— Синьор Умберто — культурный человек, — вмешался Джузеппе. — Если вы, синьор Матини, как врач, или вы, синьор Шульц, как непосредственный свидетель того, что произошло, предупредите семью Марианны о том, как важен для ее здоровья покой…

— Вы правы, — Матини утвердительно кивнул. — Только подготовив дома соответствующую атмосферу, мы можем отвезти девочку к родителям. Сейчас я еще раз взгляну, как она себя чувствует. Пусть еще часик полежит, выплачется, — такая разрядка пойдет ей на пользу. А тем временем вы, Фред, поскольку за больной надо последить…

— Хорошо. Миссия не из приятных, но что поделаешь! Вы пока побудьте здесь, чтобы я мог поговорить с Марианной наедине. Пойду, попробую уговорить ее вернуться домой. Не заручившись ее согласием, не имеет смысла ехать к родителям.

В спальне до сих пор царил беспорядок. Словно разбросанные шквальным вихрем, валялись на сдвинутых с места стульях салфетки, полотенца, плоские бутылки с остывшей водой, кое-как брошенное платье, комбинация, чулки и прочие принадлежности девичьего туалета. И как отголосок пролетевшей бури, с кровати доносился прерывистый плач.

Лидия, стоя на коленях у изголовья, гладила плечи и голову девушки, что-то тихо приговаривая.

— Марианна, — осторожно позвал Григорий, кивком показывая Лидии, чтобы та вышла.

Услыхав голос Григория, девушка уткнулась лицом в подушку, плечи ее содрогнулись от нового приступа рыданий.

— Ну, хватит, девочка, хватит! Давайте вместе подумаем, что нам теперь делать. Вы же не захотите здесь остаться, верно?

— Мне все равно, все равно, все равно… мне все теперь все равно…

— Если бы вам действительно было все равно, вы бы не плакали так отчаянно. Равнодушное сердце мертво, а ваше живет. Для горя и, поверьте мне, для радости. Горе, сразившее вас, пронесется как гроза и только очистит душу от всего наносного, что закралось в нее от вашей неопытности, излишней доверчивости и легкомыслия. Вы сами увидите, какая тяжесть спадет с вашей души, как по-новому вы будете глядеть на все, какую цену приобретут в ваших глазах самые обыденные вещи: возможность двигаться, свободно дышать, подставлять лицо солнцу, ветру, дождю, встречаться с друзьями, входить в родной дом, где тебя ждут самые дорогие в мире люди. Я ваш друг, Марианна, старший и более опытный, и мне бы очень хотелось, чтобы вы вдумались в мои слова…

Девушка притихла, потом робко повернула к Григорию заплаканное лицо.

— Фред, не смотрите на меня, только дайте руку! Я расскажу вам все, все. Обещайте, что не будете на меня смотреть.

— Не надо, Марианна, не надо. Я приблизительно догадываюсь…

— Нет, нет! Вы даже не можете догадаться… Он уговорил меня сказать дома, что я с ним… что я с другими… О, Фред, вы даже не можете представить… когда отец мне сказал… Когда он назвал меня… когда я поняла…

— Не надо, не надо об этом. Я запрещаю вам, слышите? Слишком много чести, чтобы так о нем горевать… Никто не должен знать и никто никогда не узнает, что тут произошло. Мы все здесь ваши друзья и заботимся о том, чтобы вам было лучше. Если вы не будете плакать, а послушаетесь врача — а это мой друг и очень хороший человек! — то через час я сам отвезу вас домой… Обещайте мне больше ни о чем не вспоминать и не плакать.

Обливаясь слезами, Марианна уверяла, что она не плачет, что у нее совершенно сухие глаза и утвердительно кивала, соглашаясь на все, только бы ее поскорее забрали отсюда.

Минут через пять Григорий и Джузеппе уже ехали по вечерним улицам города.

Опустившись на сиденье, Григорий сразу же закрыл глаза. Он хотел немного отдохнуть перед разговором с Умберто. Григорий понимал, что разговор будет нелегким. Мягкое покачивание и шорох шин убаюкивали. В какой-то миг его, наверно, одолела дремота, поэтому Григорий не сразу понял, почему стоит машина, а он сам, подавшись всем телом вперед, уперся головой в ветровое стекло. И только взглянув на руки Джузеппе, вцепившиеся в руль и побелевшие в суставах, он задним числом понял, что неприятный звук, долетевший до него, словно сквозь вату, был скрежетом тормозов. Впереди, сцепившись крыльями, стояли две машины, а их автомобиль остановился буквально в нескольких сантиметрах от багажника машины, которая шла на обгон.

— Ху-у! — Джузеппе вытер вспотевший лоб ладонью. — Сегодня мы второй раз заглядываем в потусторонний мир, не слишком ли часто?

— Для одного дня частенько, — улыбнулся Григорий. — Но оцените, оба раза нам повезло. Хотелось бы мне, чтобы столь же счастливо закончились мои дипломатические переговоры с отцом Марианны. Кстати, почему именно на Марианну обратил свой взор Рамони? Из слов Матини я понял, что идеалы Умберто Висконти и взгляды вашего патрона диаметрально противоположны. Почему же тогда граф мечтает обручиться именно с его дочерью?

Джузеппе некоторое время вел машину молча.

— Приданое, — бросил он вдруг. — Синьор Умберто — человек богатый, а Марианна у него единственная…

— Но ведь покойный граф Рамони тоже был богатым человеком, и все это унаследовал его племянник, то есть Витторио?

— Не так много, как все думают. Старик предпочитал держать свои акции и наличные при себе, в замке.

Разговор оборвался. Джузеппе явно не хотел его продолжать, а Григорию и так все стало ясно. Теперь он знал, как и о чем разговаривать с Умберто Висконти.

В ту ночь Григорий заснул лишь под утро. Дела Марианны они уладили еще до полуночи, но, взбудораженные только что пережитым, радостью встречи после долгой разлуки, они с Матини говорили и говорили, даже погасив свет и лежа в кроватях. В чем-то очень разные, в чем-то очень похожие, они после воспоминаний, после того как были обсуждены практически все возможности устройства Агнессы и Иренэ, тут же окунулись в гущу философских и моральных проблем и, продираясь сквозь чащи и колючки противоречий, искали выхода для человечества, которое медленно, но неуклонно толкали в пропасть новой войны возродившиеся темные силы.

Встреча у тайника

Матини и Григорий торопливо завтракали, не замечая обиженного вида и недовольных взглядов Стефании.

Старая экономка, узнав вчера вечером, что у них будет ночевать лучший друг добрейшего Матини, спозаранку сбегала за продуктами и, не считаясь с затратами, накупила столько всякой всячины, что едва дотащила до дому. Зато завтрак получился королевский: салат с креветками, жареная рыба, цыплята, такие молодые и нежные, что хоть губами ешь, пышные булочки прямо из духовки, мягкий, словно масло, овечий сыр, душистый мед… И этакую роскошь, с такой любовью приготовленные кушанья, они глотают с совершенно отсутствующим видом, будто все эти лакомства обычная вещь, словно сейчас не послевоенное время с его бешеными ценами и черным рынком, а те далекие благословенные дни, когда вас за полы тащили к палаткам с мясом, птицей, овощами, молоком, и лира оставалась лирой сегодня, завтра, послезавтра и через десять лет.

Впрочем, Матини хитрил, притворяясь, что не замечает Стефанию. Прислуга давно стала для него родным человеком, и сейчас он думал о том, как бы поделикатнее уговорить ее уехать раньше, чем они намечали еще вчера утром.

— Стефания, я еще не успел рассказать вам, как мне вчера неслыханно повезло! — весело, но не очень искренне воскликнул доктор. — Представьте себе, не успел я открыть больницу, а у меня уже есть первая пациентка.

Старая женщина подозрительно взглянула на Матини. Она чувствовала: разговор этот затеян неспроста.

— И почему бы ей не быть? На даровщинку кто не побежит! Всем ведь известно, что к синьору доктору можно прийти, не имея ни гроша в кармане, да еще лекарство получить, — на всякий случай язвительно бросила она.

— Не то, Стефания, на этот раз речь идет о настоящей синьоре. Я даже получил часть денег, — не совсем уверенно солгал Матини.

— С чего бы это она так расщедрилась?

— Хочет быть первой, чтобы как можно лучше устроить больную дочку. Возможно, нам завтра же придется выехать.

— Завтра? — Стефания упала на стул. Все бросить, сняться, словно птицы небесные, которые не сеют и не жнут. — Вы как хотите, а я не поеду. Камнем лягу, и никакая сила не сдвинет меня с места. Из-за каприза какой-то привередливой синьоры бросить все, нажитое честным трудом…

— Что ж, — Матини поднялся, вытирая губы салфеткой. — Придется ехать одному. Уложите чемодан, — ради этого убожества, — он обвел комнату рукой, — я не могу ставить под угрозу свою практику на новом месте. Такая реклама для больницы, и вдруг лишиться ее.

— Реклама? — теперь голос Стефании звучал неуверенно.

— Конечно! Вы же не думаете, что я ради денег решил поломать свои планы? — Матини произнес это так гордо, что Григорий едва удержался от смеха.

Стефания, совершенно сбитая с толку, что-то бормоча себе под нос, ушла в кухню. Матини весело подмигнул другу.

— Теперь все в порядке. Ручаюсь. Итак, я сейчас заеду к Умберто Висконти, погляжу на Марианну, потом двинусь на Кола ди Риенцо. Когда мы встретимся?

— Чтобы не связывать себя по рукам, давайте вечером.

— Хорошо. У меня сегодня масса дел. Надо еще отправить кое-какое оборудование и мягкий инвентарь.

— Не могу себе представить вас в роли владельца больницы.

— Я тоже. Эти деньги свалились на меня, словно с неба. Внезапно умер дальний родственник, настолько дальний, что даже имени его у нас в семье не упоминали. Он умер в Бразилии бездетным, и юридически я оказался единственным наследником. Поначалу я не хотел брать эти деньги, но когда узнал, что они станут достоянием нашего милого правительства, решил — э, нет! До смерти не забуду, сколько я натерпелся от всех тех, кто пришел к власти. Теперь открою собственную небольшую больницу-санаторий и смогу заняться научной работой.

— Рамони рассказал мне, что охота на участников движения Сопротивления была запланирована неофашистами и широко применялась сразу после окончания войны. Одним выстрелом они убивали двух зайцев: отвлекали внимание от настоящих коллаборационистов и убирали с дороги людей прогрессивных взглядов. Как видите, случай с вами не единственный, да и вообще это не случай, а планомерное осуществление тщательно разработанных планов. Чтобы сломить врага, Матини, надо бороться, а не самоустраняться от борьбы, как стремитесь сделать это вы.

— Мы возвращаемся к нашему вчерашнему спору. И если продолжим его…

Стефания появилась на пороге, вся уже охваченная азартом предотъездной суеты. Пока она советовалась с Матини, что упаковывать в первую очередь, Григорий позвонил на виллу Рамони.

Как он и думал, Витторио еще не приехал. Джузеппе по телефону предупредил горничную, что появится только к вечеру. Все складывалось наилучшим образом: впервые Григорий и Лидия окажутся на вилле одни, и у них будет достаточно времени, чтобы разыскать списки, а возможно и еще какие-либо интересные документы, относящиеся к деятельности МСИ. Лидия знает, кому и куда все передать…

Сегодня с утра, впервые с тех пор, как Гончаренко приехал в Италию, небо над Римом не то чтобы потемнело, а просто утратило прозрачную ясность и казалось выцветшим, мутноватым. Неприятный, обжигающий ветер хлестал по лицу, куда ни повернись. У Григория разболелась голова; вообще после контузии в Сен-Реми он тяжело переносил ветреную погоду. Пришлось заехать в аптеку, купить патентованные порошки от головной боли и тут же принять один из них.

— Сирокко! — сочувственно сказал провизор. — В такие дни выручка увеличивается. Радоваться бы надо, но как порадуешься, если сам не находишь себе места.

В саду возле виллы горячий ветер трепал деревья и кусты. Потеряв упругость, обмякшие, увядшие, даже кое-где свернувшиеся листочки свисали с веток. Цветник наклонился в одну сторону, чашечки цветов низко припали к земле, пряча яркие головки в гуще прикорневых лапчатых листьев. Только войдя в дом, Григорий вздохнул с облегчением.

— Лидия, пять минут отдыха и стакан воды!

За время своей работы в комендатуре Кастель ла Фонте Лидия хорошо изучила привычки Гольдринга. Она знала: десять-пятнадцать минут полного покоя действуют на него магически. Поэтому и теперь, подав воду, она тихонько вышла.

Григорий глотнул, полузакрыл глаза и вытянулся в кресле, расслабив мышцы… Сон и не сон. Бытие и небытие… Подспудно мысль бьется так далеко, что не поймешь, откуда долетают ее едва слышные импульсы: из глубины существа? Из внешнего мира?

Такую способность абстрагироваться от своего «я» Григорий выработал путем длительных тренировок еще в спецшколе. Толчком послужил эпизод, казалось бы, ничем не связанный с задуманным. Случилось так, что курсант Гончаренко оказался на операционном столе. Григорий долго старался побороть болезнь, и обычный аппендицит превратился в гнойный, начался перитонит. Операцию пришлось делать под общим наркозом. Все, что ей предшествовало, Григорий воспринимал с апатией и равнодушием измученного болезнью человека.

Но вот накладывают маску. Он пробует шевельнуться, чтобы сбросить ее. Начинает задыхаться. Запах эфира. Приказ считать. Счет. Один, два, три, четыре… И так до шестнадцати, потом он сбивается. Восемнадцать… Двадцать три… Пробует исправить. Двадцать… девятнадцать… семь… Провал. Небытие…

И вдруг свершилось чудо. Тело оставалось мертвым, даже не мертвым — его просто не было. И вообще ничего не было. Только глубокий черный мрак, в котором пульсировала мысль Григория. Графически четкая, совершенно свободная, единственная реальность в темной бездне, существующей за границами обычных для нас измерений времени и пространства!

Наверно, все это длится миг, а может быть, минуту. Постепенно мрак рассеивается, сереет, до слуха доносятся короткие властные приказы хирурга, который торопит ассистентов. Григорий все еще не ощущает собственного тела, но только что пережитое чувство безгранично свободного полета уже не возвращается.

Поправившись, Гончаренко старался восстановить удивительное состояние, в котором пребывал к концу операции. Постепенно он приучил свое тело подчиняться велениям разума, а потом стал управлять и работой мозга, как ему того хотелось. Как бы настраивая его на нужную волну то интенсивного мышления, то полного покоя.

Вот и сегодня. Несколько минут самоотключения, и Гончаренко встал с кресла, совершенно обновленный. Голова не болела, мысль работала четко и ясно.

Лидия, услышав шаги Григория, быстро появилась в дверях смежной комнаты.

— Вот! — молодая женщина протянула связку ключей. Они тихонько звякнули, и горничная зябко поежилась, передернула плечами, словно ее обожгло морозом. — Должны подойти. Слепки получились удачными, а у Марио золотые руки.

— Спасибо! И не волнуйтесь. Ни одной бумажки я не возьму. Только сфотографирую.

Лидия была права, расхваливая какого-то Марио. Ключ, вставленный в прорезь первого же замка, повернулся легко, и Григорий осторожно выдвинул средний ящик письменного стола. Внимательный взгляд зафиксировал порядок, в котором все лежало. Толстая тетрадь в сафьяновом переплете… Какие-то перечеркнутые странички, очевидно, черновики Рамони. Несколько счетов. Записная книжка. Две зажигалки — одна в виде пистолета, другая — совсем непристойного рисунка. На длинном листочке какие-то заметки. Сломанный нож, тот, из-за которого несколько дней назад рыдала Марианна. Пачка конвертов с марками.

Методично, один за другим Григорий рассматривает все листочки, тщательно укладывает их в том же порядке, в каком они лежали. Ничего интересного. Даже намека нет на то, что он ищет. Может быть, в записной книжке… Нет, и тут ничего. Телефоны, записи расходов. Несколько цитат из д’Аннунцио, Юлиуса Эволы. Ого! Не зря этого последнего считают идеологом неофашизма: бредовые мечты о создании единой сильной фашистской партии, глубокомысленные рассуждения о роли спартано-романской расы, которая совместно с арийской должна стать господствующей в сотворении истории. На отдельной страничке пометки, относящиеся к каждому из тридцати шести томов полного собрания Муссолини: том такой-то, страница такая-то… Цитатами из произведений Муссолини, Гитлера, Эволы нашпигованы мемуары самого Рамони. Как же он, бедняга, пыжится, старается пышными словами прикрыть убожество мыслей!

Осмотр остальных ящиков стола тоже ничего не дал. Они были забиты любовными письмами, сувенирами от дам сердца, и счетами, счетами, горой неоплаченных счетов. Да, очевидно, Джузеппе сказал правду: только приданое богатой невесты может спасти Рамони от неминуемого краха. Вот почему он и выбрал Марианну.

Раздраженный неудачей, Григорий швырнул ключи на стол.

— Заберите, чтобы я больше их не видел. Только зря потратил время. Но где-то же он должен прятать документы? Сейфа нет, итак…

Гончаренко прошелся несколько раз по комнате, задумчивым взглядом ощупывая стены.

— И все-таки тайник где-то здесь. Может, в спальне, нет, скорее здесь… Только где? За одним из портретов? — рассуждал он вслух, то останавливаясь, то снова шагая по комнате.

— Недавно я занималась генеральной уборкой, снимала и протирала все портреты и картины. Будь за ними тайник, я бы заметила, потому что и по стенам прошлась тряпкой, — сказала Лидия.

— А панели, стеллажи?

— Панели я протирала скипидаром, книжки на полках…

— Погодите, погодите…

Григорий вдруг замер напротив простенка, у которого стоял письменный стол, потом немного отошел, не отрывая взгляда от заставленного книгами стеллажа. Что-то в нем показалось ему подозрительным. Стеллаж не очень широк, зачем же он разделен на три части: среднюю, широкую и два боковых узких крыла? Середину отделяют от крыльев чересчур массивные бронзовые стержни, украшенные причудливо витиеватым орнаментом. Украшение? Слишком массивное и совсем не подходит к прямым линиям обычных полок. На других стеллажах подобных стержней нет. Таким образом… таким образом…

Быстро шагнув вперед, Гончаренко провел рукой по стержню, ближайшему к окну. Как он и думал, секрет таился не здесь: полка не могла отойти в сторону, так как вплотную примыкала к стене. Зато с другой стороны, если закрыть дверь… Теперь пальцы Григория, вытянутые немного выше уровня человеческого роста, двигались по орнаменту медленно, ощупывая каждый завиток, каждую выпуклость, то нажимая на рельеф рисунка, то стараясь сдвинуть какую-либо отдельную деталь вверх, вниз или в сторону. Вот пальцы коснулись бронзового бутончика. В орнаменте он повторялся не раз, но пальцы Григория словно прикипели именно к этому.

— Лидия, закройте дверь! — попросил он глухим от волнения голосом.

«Это должно быть здесь… Это должно быть здесь, — уверял он себя, — именно на уровне вытянутой руки удобно все брать и класть… Ну!»

Медленно, очень медленно Григорий нажал на бронзовую выпуклость. Палец скользнул по металлу, словно смоченный водой. Гончаренко вынул платок, вытер руку. Снова осторожно обхватил пальцами бронзовый бутон. Попробовал повернуть по ходу часовой стрелки. Безрезультатно. Тихонько подвинул бутон вниз. Неужели он сошел с места? В орнаменте возник маленький, чуть заметный зазор. И все. Только и всего… Можно снова повернуть, теперь уже кверху? Ага, наконец-то! Бутончик поворачивается легко, словно скользит по маслу. Еще… еще… механизм звонко щелкнул. Полка отошла в сторону, открыв прямоугольное зияющее отверстие.

Лидия, пораженная, вскрикнула. Григорий вытер вспотевший лоб.

— Ну, вот и все! Надеюсь, теперь нам повезет больше. На всякий случай прикройте вторую створку двери и станьте так, чтобы было видно, если кто-нибудь войдет в дом. А я тем временем…

У Рамони были все основания прятать эти бумаги. Тайник Витторио, даже при беглом знакомстве с документами, хранившимися здесь, напоминал дьявольскую кухню. Записав на листочке порядок, в котором все было уложено, Григорий отобрал все, что считал самым важным, засек время. Половина одиннадцатого. За час он успеет все сфотографировать, навести порядок в тайнике, закрыть его невинной на первый взгляд полкой. Рамони даже в голову не придет, что тайник раскрыт и кто-то в нем похозяйничал.

Фотоаппарат щелкает безостановочно. Страничка сменяет страничку, и вот весь длиннющий список уже заснят. В нем фамилии всех, кто бежал через Италию на ее самолетах и осел в Испании, Португалии, Бразилии, Аргентине, Уругвае или в других уголках земного шара, под своими или вымышленными именами. Штандартенфюреры, бригаденфюреры[2], группенфюреры, обергруппенфюреры, убийцы, запятнанные кровью тысяч жертв, перевоплотились в коммерсантов, ученых советников, юрисконсультов, журналистов, проповедников слова божьего, владельцев ранчо, плантаций, в пайщиков различных концернов и монополий. Рядом с некоторыми фамилиями стояли восклицательные знаки, а в скобках какие-то зашифрованные пометки.

Спрятав кассету со списком, Григорий стал просматривать документы, относящиеся уже непосредственно к деятельности МСИ. Директивные указания «центру». Инструкции о методах работы. Ого! Дислокация подпольных групп и схема тайных складов оружия… Сводки с отчетами руководителей «пятерок» и «десяток», расположенных по территориальному признаку… Список прогрессивных деятелей: возле одних фамилий крестики, возле других восклицательные знаки. А это, наверно, фамилии провокаторов, пробравшихся в рабочие организации. Копия письма на имя князя Боргезе, подписанная «смиренным братом Хуста Перес Да Урбель». Любопытно! Смиренный настоятель аббатства под Мадридом разговаривает с руководителем итальянского неофашизма чуть ли не в приказном тоне. Из текста видно, что речь идет о слиянии всех неофашистских сил Европы, и «смиренный брат» не прочь руководить ими у себя в аббатстве «Валье дос Кондос».

Увлекшись чтением письма, Григорий не заметил, как испуганно вытянулась Лидия, и обернулся, лишь услышав ее взволнованный голос:

— Прячьте, ради бога, прячьте! Хлопнула калитка, кто-то идет к крыльцу… Джузеппе!

— Скорее, через черный ход! Я послал вас за сигаретами. Вернетесь через полчаса! — скороговоркой приказал Григорий, торопливо вытаскивая вторую кассету и пряча ее в карман.

— Я помогу вам собрать бумаги.

— Говорю вам, быстрее! — крикнул Григорий, да так зло, что Лидию словно ветром сдуло.

Одним взмахом руки Гончаренко сгреб все документы, разложенные на столике.

«Придется засовывать как попало, а уж потом… Эх, черт, не успею, поздно».

Швырнув бумаги на стол, Григорий бросился к двери.

«Как быть? Спрятаться в спальне? Запереться? Глупо! Выдам себя с головой. Только принять бой. Сыграть ва-банк! Дверь открывается вовнутрь. Если встать за портьерой…»

Миг колебаний. Намек на какой-то неясный план. Душная темень, запах пыли, от которой щекочет в носу, першит в горле…

Джузеппе приближается к кабинету, насвистывая «Кукарачу». Вот его шаги как будто отдаляются, затихают. Наверно, он остановился, раздумывая — идти дальше по коридору или подняться наверх, в свою комнату.

«Неужто пронесет?.. — Григорий затаил дыхание. — Нет, все-таки идет сюда».

Продолжая насвистывать, Джузеппе открывает дверь, не спеша делает несколько шагов, и вдруг свист обрывается.

Григорий понял — Джузеппе бросился к столу. Теперь он возвращается, подбегает к стеллажу с открытым тайником.

— Силы небесные! Что это значит!

Григорий потом сам удивился, как в критический момент сливаются воедино мысли и движения.

Не успел Джузеппе оглянуться, а Гончаренко уже стоял у него за спиной, с наведенным фотоаппаратом в руке.

— Вы сошли с ума? Что вы делаете? — вскрикнул пораженный секретарь Рамони, не успев даже отнять руки от дверцы тайника.

— Хочу увековечить вашу фигуру на фоне этой пикантной обстановки, — с издевкой бросил Григорий и дважды щелкнул аппаратом. — Уверяю вас, снимок будет очень эффектным.

— Я только что вошел.

— А успели немало.

Лишь теперь Джузеппе окончательно пришел в себя и сообразил, в какую сложную ситуацию попал.

— Вы негодяй, Шульц! Это дело ваших рук. Одно ваше присутствие в пустом доме говорит само за себя. Где Лидия?

— Я послал ее за сигаретами. Только и всего.

— Ага! Выходит, вы нарочно удалили ее из дому. Еще одно доказательство вашей вины.

— Вы плохо разбираетесь в юриспруденции, Джузеппе! Доказательство — вот оно. — Григорий поднял фотоаппарат. — Как бы это сказать, вещественное, зафиксированное на пленке. А у вас что? Слова! Одни слова, их легко опровергнет фотоснимок.

— Вы мерзкий шантажист, Шульц! И я докажу это! Существует логика событий…

— Но-но… потише на поворотах! Что касается логики, то это оружие обоюдоострое. В наше время некоторые документы — те же деньги. Почему же вам не воспользоваться удобным случаем?

— Ага, вот оно что! — сжимая кулаки, Джузеппе вплотную подошел к Григорию. — Я сейчас этими вот руками…

— Довольно! Надоело! У меня пистолет, понимаете? И если дойдет до насилия…

Они стояли, почти прижавшись друг к другу, бледные, разъяренные.

«Черт побери! Так сгоряча, я действительно могу… пора переводить разговор на другие рельсы… Несчастный. Ну какого черта ты свалился мне на голову!».

— Вот что, Джузеппе! — Григорий вынул руку из кармана и отошел к столу. — Наша словесная перепалка ничего не даст ни вам, ни мне. Мы можем договориться, не прибегая к кулакам и пистолету. Предлагаю сейчас, пока не вернулась Лидия, привести все в порядок, а потом побеседуем о наших взаимоотношениях. Предупреждаю, нападения с тыла я не прощу!

Спокойно повернувшись, Григорий стал складывать документы. Джузеппе мрачно наблюдал за его неторопливыми движениями.

— Ну вот, можно прятать. Уложите, пожалуйста, все в тайник и поставьте полку на место.

— С какой стати, чтобы вы еще раз сфотографировали меня?

— Два снимка или три, какое это имеет значение? Впрочем, если вы так боитесь… — Григорий сам спрятал бумаги, осторожно положил руку на секретный замок.

Позади послышалось тяжелое дыхание Джузеппе.

«Неужели хочет ударить? Схватить пресс-папье и…».

Гончаренко быстро оглянулся. Нет, секретарь стоит спокойно. Во взгляде нескрываемое любопытство. Глаза прикипели к рукам Григория. Выходит, не знал?

— Все! Теперь можно сесть и побеседовать. Чему вы так саркастически улыбаетесь? Догадываюсь, хотя советовать вам что-либо пока еще рано. Ведь мы только начинаем разговор.

Представьте себе, в замке у старого графа, где я жил, точнехонько такой же тайник. Старик сам мне его показывал, предоставив одну из комнат в полное мое распоряжение. Совершенно ясно, что этот тайник сделан по уже готовому образцу. Вот почему я так быстро сообразил, как он запирается.

Взгляды двух людей скрестились: спокойный, насмешливый Григория и лихорадочный, преисполненный ненависти — Джузеппе.

— Вы, Шульц, очевидно любите игру в кошки-мышки?

— Наоборот, терпеть не могу! И поэтому признаюсь: тайник открыл я.

— Ого! Какое смелое признание! Можно подумать, что я не знал с самого начала. Непонятно другое: зачем вы разыграли весь этот фарс?

— Неужели не догадываетесь? Чтобы обезвредить вас. И если вы обмолвитесь хоть словечком Рамони или кому-либо еще о том, что вы видели здесь, два снимка — учтите, в разных ракурсах…

— Это моральное насилие, Шульц!

— Всего лишь вынужденная предосторожность. И чтобы не обременять вашу совесть излишними раздумьями морального порядка, могу объяснить свое поведение.

— Знаете, Шульц, вы начинаете меня интересовать. Столь ловко свалить все с больной головы на здоровую и держаться так самоуверенно и спокойно…

— Профессия, Джузеппе! Как вам известно, я выученик школы «благородных рыцарей». Кстати, мой чрезмерный интерес к документам синьора Рамони связан именно с нашей школой. Видите ли, даже интересы единомышленников, к сожалению, не всегда совпадают. Так произошло и у меня с вашим уважаемым патроном. Наша разведка сильно обеспокоена тем обстоятельством, что Рамони несколько легкомысленно хранит у себя список фамилий видных деятелей национал-социалистской партии рейха, в свое время переправленных с помощью итальянцев за границу. Нам желательно, чтобы эти списки были уничтожены, а след наших людей затерялся. Этого требуют правила конспирации и планы, которые мы составляем, исходя из наличия сил на местах. Вот почему мистер Думбрайт возложил на меня это несложное, но очень неприятное задание. Оно нисколечко не задевает интересы вашего подпольного движения, МСИ и разных других организаций того же толка, а наши — защищает… Итак, заключим джентльменское соглашение о молчании или нет?

— Вряд ли такое соглашение можно назвать джентльменским. — Тень усмешки промелькнула в глазах Джузеппе, и это обеспокоило Григория.

— Называйте наше соглашение хоть пиратским… Для меня важно одно — ваше молчание. Если вы его нарушите, я буду безжалостен, предупреждаю честно.

— Вы взяли списки. Рамони может это заметить. Тогда подозрение падет на меня. Все равно топор повиснет над моей головой.

«Идиот, как же я не учел это, придумав такую версию? Хотя…»

— В школе мне вручили фальшивые списки, и я заменил ими подлинные. Кто-то из наших людей в свое время их сфотографировал, так что Рамони не заметит подмены, — убеждал Григорий, зная, что сфотографированные списки лежат на месте.

Джузеппе снял очки и потер виски. Без стекол глаза его казались совсем беспомощными. Часто моргая, как все близорукие люди, когда они без очков, секретарь после минутного раздумья выдавил из себя согласие.

— Что же, обещаю молчать. Иного выхода вы мне не оставили.

Неподалеку от виллы Рамони Григорий встретил Лидию. Вид у нее был встревоженный.

— Все хорошо. Не волнуйтесь! Он ничего не заметил. Мы побеседовали и дружески распрощались… Вечерком загляните к Матини, вместе с ним поедете к Агнессе Менендос, поможете ей собраться. О том, что я в Риме, ни гу-гу! Эти кассеты передадите вашим друзьям. Я считаю, что самое важное мы с вами сфотографировали.

— Правда? — обрадовалась Лидия.

— Конечно! — так же радостно ответил Григорий, хотя сердце у него ныло, словно в нем засел осколок.

Только он знал, что в аппарате, направленном на Джузеппе, не было пленки.

Подкова счастья

За окном сверкали огни Милана. Поезд, хриплым гудком оповестив город о своем прибытии, щелкнул стальными мышцами и остановился у перрона, отфыркиваясь после продолжительного бега по трудным дорогам Ломбардии. И тотчас в вагон хлынул шум волнующейся толпы — это темпераментные миланцы встречали своих родственников, друзей и знакомых.

Отказавшись от услуг навязчивого носильщика, Вайс подхватил свой чемодан и, потолкавшись среди прибывших, вышел на привокзальную площадь. Здесь тоже бурлила жизнь, но господствовали тут уже не пешеходы, а машины. Они подъезжали друг за другом, гостеприимно распахивали перед пассажирами дверцы. Вайс взял такси и, приказав отвезти себя в недорогую гостиницу, удобно устроился позади водителя, откинул голову на спинку сиденья и в который уже раз принялся обдумывать план действий.

«В Донго надо приехать, конечно, днем и поселиться в частном пансионе, выдав себя за туриста. День-два послоняться по городку, как следует изучить местность и только потом начать действовать. Если посчастливится осуществить задуманное, — немедленно в Западный Берлин… Нет, лучше в Лиссабон. Он, словно муравейник, кишмя кишит разведчиками всех мастей и рангов, там будет значительно легче найти нужного человека. А потом… потом куда-нибудь в Южную Америку… Подальше от Думбрайта и Нунке… Новый паспорт стоит каких-нибудь сто-двести долларов. Тогда — ищите ветра в поле».

Машина то попадала в пробку и останавливалась, то неслась с бешеной скоростью.

— Какого черта вы так мчитесь, поезжайте осторожнее! — не выдержал Вайс.

Шофер презрительно фыркнул и пояснил, что в Милане есть только один настоящий водитель, и это именно он, Никколо Фолио, все же остальные — жалкие дилетанты, которые не могут отличить радиатор от запасного колеса. В доказательство своего мастерства таксист так нажал на акселератор, что у Вайса по спине побежали мурашки.

Наконец, машина остановилась возле неказистого здания, над дверью которого светилась желтая аргоновая вывеска. В ней не хватало нескольких букв, и дом от этого казался еще более запущенным.

Портье, невзрачный человечишко неопределенного возраста, провел Вайса в комнату на втором этаже. Это была узкая, длинная конура с окном, спрятавшимся под почерневшей от пыли шторой. У одной стены стояла кровать, накрытая мятым пикейным одеялом сомнительной чистоты, у другой, наискосок от кровати — шкаф с мутным овальным зеркалом на дверце. Меблировку дополнял небольшой столик в углу и два стула. Воздух в комнате был спертый, вонючий, как в солдатском сапоге.

— Сколько стоит номер? — спросил Вайс, с отвращением поглядывая на несвежую постель.

— Пять тысяч лир в сутки, синьор!

Экономного Вайса передернуло:

— Как? За эту вонючую конуру пять тысяч лир? Вы в своем уме?

Портье пожал плечами.

— Где-нибудь на окраине синьор, может, и найдет номер подешевле, но здесь в центре, где семьдесят процентов домов снесено во время бомбежки… Да и что значат пять тысяч, если пачка сигарет стоит сто пятьдесят лир?

— Я тут ни минуты не останусь. Вызовите немедленно такси!

Портье нагло рассмеялся прямо Вайсу в лицо:

— У нас испорчен телефон, синьор.

— Где находится ближайшая гостиница?

— Кварталов за десять отсюда… Сами видели, вокруг одни руины.

По лицу портье было видно, что он и сейчас врет, так же как врал про телефон.

Вайс метнулся к окну, распахнул обе его створки, поднял до половины шторы.

— Хорошо, я остаюсь! Убирайтесь!

Оставшись один, Вайс сбросил пиджак, сорочку, протер шею и тело одеколоном. Он корил себя за то, что так опрометчиво отпустил такси, не заехал куда-нибудь поужинать. Потом мысли его снова закружились вокруг будущего богатства. Настроение тотчас улучшилось.

«Ничего, когда-нибудь я с улыбкой буду вспоминать эту паршивую гостиницу… Впрочем, случалось и не такое. Бывали времена, когда и такая клетушка показалась бы мне раем. Переспать ночь, а потом…»

В дверь постучали. И снова вошел портье.

— Простите, что побеспокоил. Может, синьору подать бутылку вина?

Вайс почувствовал его вкус на пересохших губах. Действительно, выпить немного вина не мешает.

— Что ж, принесите.

Но портье продолжал топтаться у двери.

— Что там еще?

— Может, синьор желает, чтобы хорошенькая девушка взбила ему подушки на ночь? — спросил он, угодливо-сладко улыбаясь и фамильярно подмигивая.

Воображение мигом нарисовало стройную красавицу. Таких Вайс видел в римском варьете, куда они как-то забрели с Фредом. Его бросило в жар. Покраснев и глядя куда-то вдаль, Вайс прохрипел:

— Пусть зайдет.

Минут через десять в комнату вошла полная женщина лет тридцати. Поставив бутылку вина на стол, она томно проворковала: «Обожаю беленьких» и всей тяжестью обрушилась Вайсу на колени.

Пробуждение было безрадостным. Когда Вайс стал одеваться, Сузи, как она себя назвала, еще спала. Он уже завязывал галстук, собираясь незаметно выскользнуть из номера, но тут дородная фигура под простыней зашевелилась, и сонный голос спросил:

— Ты уже уходишь, милый? Не забудь оставить мне три тысячи лир.

Вайс даже подпрыгнул. «Что они, дураком меня считают?»

— Тысячи с тебя хватит, больше не дам!

— Что-о? — угрожающе спросила женщина.

— А то, что слышала. Тысяча лир, и все!

Сузи вскочила с кровати. Вчерашние румяна поблекли, волосы растрепались и свисали спутавшимися прядями. На Вайса глядело злое, одутловатое лицо горгоны Медузы. Его передернуло от отвращения.

— Что? Тысячу лир? Ты думаешь, я кто? Я порядочная девушка, а ты предлагаешь мне тысячу лир!

Сжимая в руках бюстгальтер, она всей громадой наступала на Вайса.

— Тысячу лир порядочной девушке? — Сузи, дыша перегаром, продолжала наступать. — Ах ты, слюнявое чучело, каракатица ты паршивая, — замахнувшись бюстгальтером, словно пращой, она стегнула Вайса по лицу. Пуговицы больно поцарапали щеку. — Вот позову Марчелло, он не только деньги из тебя вытрясет, но и душу! Да я и сама из тебя ее выбью! Вот так, вот так!

Вайс, защищая лицо согнутыми в локтях руками и пятясь, очутился в углу комнаты, прижатый к стене. Дальше податься было некуда, и он попытался схватить Сузи за руку.

— Марчелло! — завизжала та.

— Заткни глотку, дура! Получишь свои три тысячи, только отцепись, — тоже уже кричал Вайс.

Женщина мигом успокоилась и стала медленно одеваться. Вайса все еще трясло от стыда и злости, а Сузи, ловко припрятав брошенные ей деньги, совсем миролюбиво подошла к нему и чмокнула в небритый подбородок.

— До свидания, милый. Почаще заходи!

Перед глазами «милого» еще долго после того, как он покинул гостиницу, мельтешил большой черный бюстгальтер, зажатый в толстой руке.

Вайс без аппетита позавтракал в небольшой траттории, и теперь бродил среди изуродованных войной домов, волоча за собой надоевший чемодан. Обычно, если позволяли обстоятельства, он ездил налегке, рассовав содержимое несессера по карманам. А теперь чемодан оттягивал руку и время от времени не то чтобы больно, а как-то назойливо-неприятно бил его по ноге.

Вайс наугад бродил по кривым, узеньким улочкам, и неожиданно вышел на Пьяцца Фонтана. Перед ним было величественное сооружение. Даже он, равнодушный к архитектурным шедеврам, так же как и к любому другому роду искусств, остановился пораженный, невольно залюбовавшись чудесным творением рук человеческих. Перед Вайсом был всемирно известный Миланский собор. Вертикальные линии здания, смягчая его колоссальные размеры, тянулись вверх к небу, переходя в многочисленные острия шпилей и башни, увенчанные фигурами святых. Они как бы призывали людей отрешиться от суетных земных дел и обратить свои взгляды к ним, к богу, ибо лишь единение с богом может дать человеку подлинное успокоение.

— Синьор интересуется собором? — перед Вайсом выросла вертлявая фигура человечка в ободранном пиджаке. Не ожидая ответа, человечек затараторил: — В Европе это единственный мраморный готический собор. Высота — сто сорок восемь метров, ширина — пятьдесят семь, высшая точка…

— Отстаньте, — буркнул Вайс, и, повернувшись спиной к непрошенному чичероне, направился в парикмахерскую, мимо которой прошел несколько минут назад.

— Синьор, я вижу, приезжий? — поинтересовался парикмахер, намыливая щеки, и кивнул на поставленный у стены чемодан. — О, у нас есть что поглядеть. Собор вы уже, конечно, видели. Обязательно загляните в церковь Санта Мария с непревзойденной «Тайною вечерей» Леонардо. Безусловно, интересно поглядеть замок Сфорца, картинную галерею Брера и другие музеи, но «Тайная вечеря» да Винчи вне конкурса, уверяю вас, синьор! Чудо, настоящее чудо. Нас, миланцев, считают людьми практичными, деловыми, но у нас есть сердце, и мы гордимся тем, что именно у нас в Милане…

Ловкие пальцы мастера бегали по лицу, втирая в стареющую кожу освежающие кремы, а язык тем временем работал, не переставая. Вайс уже давно не прислушивался к советам парикмахера, не реагировал на них ни единой репликой. Он сидел, закрыв глаза. После ночи, проведенной в гостинице, болела голова и было тоскливо на душе. Вайс мысленно прикинул, сколько у него осталось денег. Получилось не так уж много. Даже совсем немного.

«Проклятая гостиница, — грыз себя Вайс. — Надо было сразу уйти, видел же, в какой вертеп тебя привезли… А тут придется еще тратиться на такси. До Донго, конечно, можно добраться автобусом, но на этом фешенебельном курорте у меня будет слишком жалкий вид, если я с чемоданом в руке стану бродить от пансионата к пансионату, спрашивая о ценах. Это может привлечь внимание… Явись я на роскошном «Кадиллаке», это явление обычное, а пеший путешественник в таких местах — аномалия».

Через час из Милана выехала серая машина и взяла курс на север. На заднем сиденье удобно устроился Вайс. В открытое окно вместе с прохладным ветром, приятно ласкавшим лицо, врывался аромат трав, виноградников, буковых лесов. Пассажир поначалу мрачно созерцал красоту природы, но постепенно и его очаровали пейзажи, и он уже с любопытством вглядывался в набегающий ландшафт, а когда минут через сорок вдали показался городок Комо, Вайс окончательно оживился.

В городке машина вдруг остановилась.

— В чем дело?

— Спустила камера.

Воспользовавшись вынужденной остановкой, Вайс поднялся на нависший над городом холм, откуда открывался чудесный вид на озеро Комо.

Синяя-пресиняя вода, стиснутая скалами, причудливыми извилинами разлилась от живописного городка, лежавшего в котловане, до синих гор. Дальний конец озера терялся в фиолетовой дымке. На одной из горных вершин высились развалины старинного замка, разрушенного временем, людьми и ветром, а еще дальше из голубизны бездонного неба выплывали, поблескивая на солнце, белоснежные величественные вершины Альп. Подножья гор были окутаны туманной кисеей, а вершины, казалось, повисли в воздухе и существуют сами по себе, никак не связанные с землей.

Когда Вайс спустился вниз, шофер уже сменил камеру и, сидя в машине, жевал бутерброд, запивая его кока-колой прямо из бутылки. Увидев своего пассажира, он завернул остатки еды в газету и сунул в карман.

— Поехали?

Вайс молча кивнул. По римскому опыту он знал — стоит только заговорить с шофером, и покоя не будет до конца путешествия. А ему не хотелось ни говорить, ни слушать. Хотелось сосредоточиться. Так они и ехали молча по узкой дороге, протянувшейся вдоль озера. Ее черная асфальтированная поверхность была исклевана еще не залеченной оспой войны — выбоинами и колдобинами. Кое-где вообще сохранилась только щебенка — вылетая из-под колес, она пулеметными очередями стучала по низу машины. Дорога проходила у самой воды, повторяя все очертания берега. Иногда скалы оттесняли ее, и она змеей ползла вверх, а оттуда, как бы разогнавшись, снова сбегала к озеру. Случалось, что гранитные массивы вставали на пути, не позволяя податься ни вправо, ни влево, и тогда дорога вгрызалась в камень, пробивая его тоннелем, и продолжала дальше свой бег. Вдоль дороги селения нанизывались так густо, что трудно было понять, где начинается одно и кончается другое. Вот виноградная кисть одного городка сужается, только отдельные виноградинки-домики рассыпались вдоль дороги, а навстречу им уже катятся новые виноградинки-домики другого поселка, они переплетаются, и вот уже новая кисть террасами раскинувшихся домиков нависает над дорогой. Отдельные домики зачастую скатывались прямо в озеро и стояли там по колено в воде, на высоких каменных фундаментах. Сквозь зеленые заслоны садов и парков, через решетки оград виднелись виллы, клумбы, бассейны, теннисные корты. Эти виллы не сбегали к воде, не цеплялись за уступы скал, а привольно устраивались на ровных удобных участках. Изредка встречались старинные часовенки. Сложенные из грубо обтесанного камня, они не походили на творение рук человеческих и так органически вписывались в местность, что, казалось, были изваяны самой природой.

— Вот и Донго, — предупредил шофер и стал насвистывать какую-то мелодию, радуясь, что наконец избавится от мрачного пассажира.

Вайс заерзал на сиденье — близость цели взволновала его.

Синь озера, извилистая дорога, коричневые, почти черные скалы, все, что недавно вызывало интерес, потеряло всякую поэтическую окраску, отступило, перестало существовать.

Сразу же вспотели ладони и тревожно запульсировал желвачок у виска. «Дон-го… Дон-го… Дон-го…»

А вот и первые дома. Городок ничем не отличался от тех, что они видели по дороге: так же расположенные террасами домики, такие же виллы в зелени садов, разве только склоны здесь более пологие.

Заметив на одном из домов вывеску «Меблированные комнаты», Вайс приказал остановиться. Цены превзошли все его самые худшие опасения. Сердце Вайса сжалось, но пришлось покориться и оплатить даже полный пансион за неделю вперед. Денег осталось так мало, что едва хватало на обратную дорогу.

Два дня ушло на наблюдение и изучение подходов к вилле. Она одиноко стояла на окраине Донго, и лишь один маленький, обшарпанный домишко нахально расположился рядом с именитой соседкой. Впрочем, сама эта соседка выглядела совсем заброшенной. И не двери, крест-накрест забитые досками, не выбитые стекла во многих окнах придавали вилле такой нежилой вид, а буйная, нетоптаная поросль трав и бурьяна, окружавших дом сплошным ковром. Даже ступеньки позеленели от мха, а в трещинах на крыльце росли одуванчики и вьюнок. Казалось, сама природа двинулась на приступ этого забытого людьми жилища. От дуновения ветра зеленый ковер шевелился, и сквозь толщу его проглядывали очертания когда-то хорошо ухоженных елей, за которыми давно не следили.

Среди местных жителей вилла пользовалась недоброй славой. Когда Вайс, расспрашивая о тех или иных зданиях, как-то ненароком упомянул об одинокой вилле, хозяйка пансионата неохотно ответила:

— Ну ее к черту! Не к ночи будь помянута! Мы, местные люди, не суеверны, но все же стараемся обойти ее стороной. Знаете… — женщина вдруг не закончила фразу и с мрачной подозрительностью взглянула на собеседника. — Почему вы интересуетесь этой виллой? Может, вы тоже из тех, кто слоняется вокруг нее? Ах, здесь ступала нога дуче, ах, несчастная Петаччи играла на рояле и пела… Тьфу на них! Щелк-щелк аппаратами, а зачем, спрашивается, щелкать? Неприкаянные души казненных запечатлеть на пленке не удастся.

— Какие души? Вы говорите как-то непонятно.

— Да об их же душах… — Хозяйка пансионата наклонилась к Вайсу и шепотом продолжала: — Вот крест святой, сама видела, как по ночам там блуждают какие-то огоньки! И не я одна, потому что случалось это не раз и не два. Ну, сами рассудите, кто может бродить там в полночь? На вилле ни щепочки, с какой же стати кто-нибудь туда полезет? Это бродят Он и Она, гонимые собственными грехами.

Вайс недоверчиво улыбнулся, но, мигом сообразив, что такое толкование событий на вилле ему только на пользу, глубокомысленно заметил:

— В мире еще так много непознанного, синьора! Мы тешим себя мыслью, что всего достигли, а на самом деле… — Вайс покрутил головой и вздохнул.

Вздох был чистосердечным. «А что, если кто-то опередил меня?» — промелькнула мысль. Но он тут же успокоил себя: если ищут в доме, значит не знают об ограде, в которой замурованы драгоценные письма. А впрочем, надо торопиться. Сегодня же ночью приступить к поискам. Но как вынести инструмент? Сверло и нож крепчайшей стали можно положить в карман, небольшой ломик спрятать под плащ, а как быть со щупом? Письма, скорей всего, уложены в металлический ящичек или футляр, чтобы их не повредила сырость. Так что без щупа не обойтись. Выход один — вынести его в чемодане. Сделать вид, будто бы поехал прокатиться на пароходе, осмотреть озеро, а на самом деле спрятаться с чемоданом в гуще сада или в погребе, который наверняка есть при вилле. Надо сейчас же отправиться на разведку.

Вайс медленно прошелся по главной улице городка, побродил возле пристани. Вода, зеленоватая у берега, билась о причал. Дальше озеро было небесно-голубым, а еще дальше — густо-синим. Несколько туристов с мольбертами расположились вдоль берега, кто у самой воды, кто — поодаль. Небольшой катер только что отошел от берега, на нем включили репродуктор и оттуда долетела задорная, веселая песенка. Туристы, оставшиеся на берегу, махали отъезжающим платочками, кое-кто фотографировал катер, причал, легкие прогулочные яхты с треугольниками парусов. Под лучами солнца они казались ослепительно белыми и эффектно выделялись на синем фоне неба и озера. Эта праздничная картина раздражала Вайса, и почему-то даже обижала. «Ишь, вырядились и выпендриваются друг перед другом, скалят зубы, смеются. Ударить бы по ним из пулемета! Подлецы, сволочи!.. Попадись вы мне немного раньше, в Заксенхаузене! Через фабрику Маркуса Пельца прошла не одна сотня такого сброда. Прошла, но не вышла. Было на ком отвести душу.»

Непобедимая сила влекла Вайса к вилле. Но пить хотелось так, что на полпути он зашел в тратторию промочить горло стаканом вина. И тут толклась уйма бездельников. Они расселись с таким видом, словно навечно прикипели задницами к стульям, будто в мире нет иной работы, чем цедить вино и болтать. Особенно злили Вайса трое молодчиков, сидевшие через столик от него. Один из них, высокий, плотный парень, с издевкой поглядел на Вайса, что-то сказал своим товарищам, те оглянулись и расхохотались. Вайс, не замечая вкуса вина, выпил свой стакан и поднялся. Сдерживая бешенство, он направился к выходу с единственной целью — как можно скорее выбраться отсюда. Но когда он проходил мимо столика, за которым сидела та троица, высокий выставил вперед ногу. Споткнувшись, Вайс закачался и не упал лишь потому, что успел схватить за плечи белокурого юношу, который сидел спиной к проходу.

— Ты что на людей кидаешься? — прохрипел плотный, вскакивая с места.

— Вы нарочно сделали подножку, — Вайс старался говорить спокойно. Он понимал — силы неравны, к тому же все трое изрядно выпили.

— А ты гляди под ноги и не задирай нос! — воскликнул белокурый, тоже вскакивая с места.

Вайс понимал — надо немедленно уходить, не вступать в драку, но накопившееся за день раздражение искало выхода. Он немало потренировался еще в Заксенхаузене, и теперь молниеносным движением стукнул белокурого по подбородку, ребром ладони ударил высокого по шее и ринулся на третьего. Тот попятился, навалившись спиной на соседний столик.

— Гляди-ка, бешеная крыса! Белая бешеная крыса! — вопил он, размахивая перед собой бутылкой.

Увидав, что белокурый пришел в себя, а второй, сваленный метким ударом, шевелится, Вайс метнулся к двери, бросился в какую-то боковую улочку и стал петлять, заметая следы.

Он замедлил шаг только возле виллы, привычно обошел ее кругом и собрался было перемахнуть через ограду, как вдруг увидел длинную фигуру, топчущуюся у мольберта. Человек то делал мазок кистью, то отступал и рассматривал сделанное.

— Синьор! — окликнул его Вайс, не без задней мысли. — Простите за нескромность, но я так люблю живопись… Не разрешите ли взглянуть на ваш этюд? Только взглянуть, я вам не помешаю.

Незнакомец из-под кустистых бровей бросил на любителя живописи острый взгляд, и недовольно пробормотал несколько слов по-английски. А поскольку Вайс языка не знал, то решил принять это бормотание за согласие. Перепрыгнув ограду и ступая так, чтобы не помять траву, он приблизился к художнику.

С губ Вайса уже готово было сорваться восторженное «О-о!», но англичанин повернулся на каблуках и с такой откровенной злобой поглядел на непрошенного гостя, что тот, смутившись, отошел в сторону, и только замахал рукой, как бы говоря, ухожу, ухожу, не стану вам мешать.

Собственно говоря, такая агрессивность англичанина только облегчила задачу Вайса. Сделав вид, что растерялся, он отступил не к ограде, а к дому, и быстро скрылся за углом. Художник, прищурившись, долго и подозрительно глядел ему вслед, потом покачал головой, выругался и стал собирать этюдник.

Но этого Вайс уже не видел. Его внимание было приковано к фундаменту тыльной стороны виллы: маленькая дверка, забитая ржавыми гвоздями, свидетельствовала о том, что за ней есть какая-то каморка, возможно, для хранения садового инвентаря. Вот оно — помещение, где можно укрыться загодя!

Вернувшись в «Меблированные комнаты», Вайс предупредил хозяйку, что сегодня не будет ни ужинать, ни ночевать дома: встретил знакомых, те пригласили его принять участие в прогулке по озеру, отправятся первым же катером, поэтому эту ночь удобнее провести у друзей, которые живут недалеко от причала.

Хозяйка пансионата только пожала плечами:

— Меня это не касается, синьор! Вы заплатили за семь дней, а будете вы ночевать дома или не будете, к нашим расчетам это отношения не имеет.

— Конечно, конечно, — согласился жилец, хотя ему было жаль несъеденного ужина, а, может быть, и завтрака.

День тянулся бесконечно долго. Разгоряченное сознание рисовало уже не только сундучок с письмами Черчилля, но и множество других сундучков, наполненных драгоценностями и деньгами. Говорят, Петаччи брала колоссальные взятки со всех, кому надо было обратиться к Муссолини. Каждый проситель, прежде чем попасть к дуче, проходил через ее приемную. Не может быть, чтобы такая предусмотрительная особа, почуяв запах паленого, держала все ценности при себе. Какую-то часть она, конечно, припрятала. И уж если ей пришло в голову замуровать интересную переписку в ограду… У Вайса чесались руки, так хотелось ему поскорее попасть на виллу и заняться поисками.

Наконец долгожданные сумерки окутали городок. Кружным путем Вайс добрался до окраины и, крадучись, подошел к вилле. В домике, стоявшем поблизости, светились окна.

Это неприятно удивило Вайса: днем домишко казался совсем необитаемым. Из предосторожности пришлось подойти со стороны пустыря. С чемоданом в руке кладоискатель влез на ограду, тихонько опустил свою ношу по ту сторону забора, потом слез сам. Спрыгнуть он побоялся, каждый шаг казался неимоверно гулким. Выждал некоторое время. Ничего подозрительного. Тогда, пригнувшись и прячась в тени, которую отбрасывала стена, он стал осторожно продвигаться вперед так, чтобы оказаться напротив забитой дверцы.

Как он и предполагал, там находилась каморка, заполненная граблями, лопатами, тяпками и другим садовым инвентарем. Была она так низка, что пролезть в нее можно было только согнувшись в три погибели. Вайс попробовал выпрямиться сидя, но голова его тотчас ударилась о дощатую обшивку. Натыкаясь на какие-то острия, он пытался расчистить место, чтобы лечь поудобнее, и, наконец, нащупал свернутый шланг, немного раздвинул витки, устроился на нем. Твердая резина впивалась в ребра, в руки, в ноги, воняло плесенью и пылью, от земляного поля тянуло сыростью. Если бы не свет в том домишке, можно было бы оставить тут чемодан, а самому посидеть на воздухе у фундамента. Но Вайс боялся высунуть нос, даже чуть-чуть приоткрыть дверцу. Обстановка так угнетала, что его радужные мечты с каждой минутой блекли, а вместо них рождался страх. Почему в домике рядом с виллой горит свет? Почему в саду оказался художник-англичанин? Да художник ли он вообще? Может, он один из тех частных детективов, которые шныряют тут непрерывно. И не удивительно ли поведение самого Черчилля, который в первое же послевоенное лето решил отдохнуть на озере Гарда, неподалеку от виллы Петаччи? Что если вилла находится под непрестанным наблюдением англичан? Жало страха вонзалось все глубже. Вайс вытащил пистолет, проверил его, поднял предохранитель. Что бы там ни было, он не отступит от своего, не дастся в руки живым.

Но вокруг царила тишина. Ухо не улавливало никаких подозрительных шумов. Скреблись мыши в углу каморки, в саду стрекотали цикады, время от времени подавала голос ночная птица, под порывами ветра шелестела листва, издали доносился лай одинокого пса. Обычные звуки ночи.

Миновала полночь, и Вайс решил — хватит ждать! Он осторожно выполз из укрытия. Ночная прохлада сразу освежила голову. Он размял окоченевшее тело, снял плащ, положил пистолет в карман брюк. С собой Вайс взял только щуп, но поколебавшись, захватил и нож, чтобы сделать отметину на ограде. Найдя место, можно будет вернуться за ломом, а сейчас он будет только мешать.

Еще днем он тщательно разработал план поисков. Начиная от ворот, двигаться вправо, сантиметр за сантиметром, старательно ощупывая стену, но делать все лежа. Это немного затруднит продвижение, но зато с внешней стороны никто ничего не заметит.

Распластавшись в высокой траве, Вайс пополз к стене. Вот он уже под ее надежной защитой. Жесткая холодная поверхность, казалось, пульсировала под его ладонями. Ну!..

Надев наушники, Вайс приложил щуп к стене. Как и следовало ожидать, возле ворот не поступало ни единого импульса. Кто же устраивает тайник у входа, ведь здесь любой прохожий может заметить каменщика. Скорее всего, тайник находится напротив главного фасада. Может быть, сразу искать там? Нет, необходима система. Во всякого рода поисках нужна система. Шаг за шагом, очень медленно, змеей извиваясь в высокой траве, Вайс продолжал двигаться вдоль стены, выставив вперед щуп. Тот молчал… молчал… чтоб ему лопнуть — молчал…

Передохнув и остудив вспотевший лоб в свежей густой траве, Вайс поправил наушники и снова пополз. От прилива крови к голове стучало в висках, шумело в ушах. Разболелись локти и колени. Сердце стучало так, что казалось, будто земля откликается эхом.

Напротив главного фасада снова пришлось передохнуть. Здесь самое место, надо сосредоточить все внимание. Прижавшись спиной к стене, Вайс сел, сделал несколько дыхательных упражнений. Помогло. Так он посидел минуты три, сдерживая нетерпение. Перед тем, как ползти дальше, перекрестился, как делал в детстве, когда отец брался за ремень, собираясь отхлестать его за какую-нибудь провинность. Щуп скользнул по стене, еще и еще… И вдруг горячая волна крови снова ударила в голову: щуп отозвался! Не веря самому себе, Вайс отрывал щуп от стены, снова прикладывал. Сомнений нет — мембраны наушников ожили!

Не помня себя от счастья, Вайс поколупал ножом щель между камнями. Выпал кусочек застывшего цемента, но глубже лезвие не шло. Нужен лом! Не в силах больше сдерживать себя, Вайс метнулся к каморке. Огляделся. Прислушался. Никого. Тишина. Так же, бегом, вернулся к стене. Поплевал на ладони, хотя они и так были мокрыми от пота. Навалившись всем телом на лом, вогнал его в расщелину, которую выдолбил ножом. Эх, если б можно было хоть камнем ударить по головке лома! Но представив себе, какой от этого будет шум, ужаснулся, еще сильнее, всей тяжестью приналег на лом и стал раскачивать камень в стене. Напрасно! Попробовал загнать лом под камень, но тот со скрежетом скользнул по стене. Скрежет этот прозвучал как гром. Прижавшись к стене, переждал и снова принялся долбить ножом цемент. Загнал лом в щель. Вверх-вниз, вверх-вниз, вверх-вниз… Ладони горели так, словно с них слезла вся кожа.

Наконец посыпалась штукатурка, камень шевельнулся. Выбиваясь из последних сил, Вайс загнал лом поглубже и повис на нем, поджав ноги. Ага-ага, поддаешься! Если теперь нажать сверху… Но сверху нажать не пришлось. С неожиданной легкостью большой плоский камень выскользнул из своего гнезда и глухо стукнул о землю. Сила инерции швырнула на траву и Вайса.

Доли секунды, и он вскочил на ноги. Засунутая в отверстие рука схватила что-то небольшое, полукруглое. Подкова! Черт подери, на счастье они замуровали в ограду подкову! Еще не веря собственным глазам, Вайс шарил в отверстии, обдирая в кровь ногти, выдергивал камни.

«А может, дальше, за подковой… Может, подкова именно потому тут и замурована… Еще раз проверить щупом…»

До щупа его рука не успела дотянуться. Кто-то сильно ударил Вайса по плечу, резкий свет электрического фонарика ослепил его. Инстинктивно он отскочил в сторону. Но фонарик уже погас. На фоне стены вырисовывались лишь три темные фигуры.

— Гляди, снова белая крыса! — скорее с удивлением, чем с угрозой воскликнул тот, кто был ниже всех.

— А-а, это ты, подлюга! — проревел самый высокий и сильный. — Сейчас я покажу тебе, как применять недозволенные приемы!

Темная фигура метнулась вперед, но Вайс снова успел отскочить. Рука его сжала пистолет. Теперь он был уверен: злополучная подкова лишь обозначала место, где спрятан клад, за которым он охотился. Мысль о богатстве, которое ускользнуло у него из-под носа, довела Вайса до безумия. Палец сам нажал курок. Кто-то в темноте ойкнул, к сожалению — не самый высокий, потому что он, навалившись на Вайса, сбил его с ног, тяжестью своего тела придавил к земле.

— Забирай у него пистолет! — крикнул он тому, кто подбежал.

Тяжелая ступня расплющила пальцы Вайса, пистолет выпал. Тогда он вспомнил о ноже, вставленном в расщелину стены, и резко повернулся. Теперь все его усилия были направлены к тому, чтобы подкатиться к этой щели. Зубами вцепившись нападавшему в подбородок, Вайс напрягся, и оба действительно подкатились к стене. Здоровяк ревел от бешенства и боли, зубы противника все глубже впивались ему в тело.

— Да бей же ты его, бей, чего стоишь! Это не крыса, а бульдог! — зло вопил здоровяк.

Вайс успел заметить, как над его головой мелькнуло что-то похожее на палку. Последним усилием он вытянул руку и схватил, как ему показалось, нож. Но это была подкова.

Так, со стиснутой в руке «подковой счастья», и нашли его на следующее утро жители Донго.

Когда убегает сон

Большой город окутан мглой. Полупогашенные фонари не в силах побороть ее. Они выхватывают из темноты лишь небольшие, тускло освещенные площадочки вокруг своих столбов, и от этого тени домов кажутся еще глубже, а сами дома сливаются в сплошную, непроницаемую стену. Только кое-где, очень редко, их черную немоту, словно крик о помощи, разрывают открытые окна, в которых еще не погасили свет. Кто-то не спит…

…Горит ночник и у Марианны. Он освещает только изголовье кровати, вся же комната погружена в полумрак, который поглощает знакомые с детства контуры вещей. И это все больше усиливает отчуждение от всего, что до сих пор было устойчивым миром девушки. Как удивительно может уплотниться время! Марианне кажется, что между позавчерашним и сегодняшним днем пролегли годы. И сердце ее, распахнутое для радости, словно разжатая ладонь, превратилось в ссохшийся комок. Стоит только дохнуть на него, и он рассыплется в порошок, оставив в груди лишь пустоту. Отец и мать не понимают, что с ней происходит, считают, что она тоскует по Рамони. Знали бы они, как мало он теперь значит для нее! Даже не мало, просто не существует совсем. Мучает Марианну сейчас совсем иное — мысли о жизни и смерти. Не поспей Фред вовремя, и ее бы уже не было. Все останется, а она бы не существовала. Как будто с грифельной доски начисто стерли написанное. Что же такое тогда жизнь? Куда же девается все, что было твоим естеством? Если исчезает, значит, все обесценивается: добро и зло, справедливость и несправедливость, правда и ложь. Их уравнивает, приводит к единому знаменателю смерть… Но стоит ли жить без правды, без веры в ее незыблемость и бессмертие? Отец говорит, что она чуть не погубила свою бессмертную душу, обрекая ее на вечные муки. А что такое вечность? Что-то непостижимо бесконечное. Ибо сколько бы человек ни продвигался вперед, изучая вселенную, все равно впереди остается непознанное. Следовательно, одному человеку и всем людям вместе никогда, ни за какую цену не узнать всей правды. Она всегда убегает и убегает в бесконечность… как трудно, как трудно все это постичь! Горькое чувство безнадежности пронизывает душу. Стены комнаты как бы раздвинулись, выбросив Марианну в необозримую пустыню, и сыпучие пески сомнения поглощают ее, так, что дышать уже нет сил…

…Зеленый, низко опущенный абажур отбрасывает тень на голову Умберто Висконти. Она разгладила морщинки на лице, и оно напоминает застывший, почерневший от времени иконописный лик. Живыми кажутся только глаза — в их лихорадочном блеске бессонница и раздумья двух ночей. Страницу за страницей Висконти листает свою жизнь и понимает теперь, где ошибся: он старался действенную любовь к ближнему втиснуть в куцые рамки догмы, боясь перешагнуть ту границу, которую сам себе очертил: тут божье, а вот тут — человеческое. Было время, когда он чуть не переступил эту черту. Включившись в движение Сопротивления, он действовал бок о бок с коммунистами, считал их могучей силой, единственно последовательной в борьбе с фашизмом. Выводы, к которым он тогда пришел, испугали его, и когда война закончилась, он, как страус, спрятал голову в привычную сферу религиозных ограничений, в его глазах они были уздой, помогающей держать народ в шорах. Против кого? Против самого себя?.. Единственное свое дитя ты отдал на воспитание священникам, которых сам не уважал. И вот результат — они вырастили из нее хрупкий цветок, который при первом же соприкосновении с жизнью чуть не сломался. Его могла сорвать каждая алчно протянутая к нему рука… Умберто Висконти настороженно прислушивается. Но из комнаты Марианны не долетает ни звука. Хвала мадонне, девочка спит…

…Шагает из угла в угол по своей комнате и Джузеппе. Он старается обдумать то, что должен сегодня написать, но никак не может собраться с мыслями. Его душит гнев, он все еще под впечатлением пережитого днем унижения. Насмешливая, презрительная улыбка Фреда жжет его, словно прикосновение раскаленного железа. И ведь уверен, гад, что Джузеппе его испугался! При других обстоятельствах пусть бы попробовал стрелять, пусть бы делал что угодно, один-два приема дзюдо, и он бы валялся на полу, как мешок. А фото бы тю-тю! Позволили бы только обстоятельства… Ничего, Джузеппе ему этого не простит. Пройдет не так уж много времени… Круто повернувшись, секретарь подходит к маленькому столику, который служит ему и письменным, придвигает лист чистой бумаги и начинает писать…

…Джованна только что вернулась из кабаре. Она еще не легла в постель, и даже не успела снять платье. Девушку подташнивает от выпитого вина, на обнаженных плечах и руках она чувствует липкое прикосновение чужих пальцев, которые после каждого выступления тянули ее к своим столикам. Пить с посетителями кабаре входит в обязанности певицы. И, наверное, не только пить. Хозяин кабаре, синьор Джулио, сегодня совсем недвусмысленно намекнул, что Джованне не мешало бы обновить свой туалет, а когда она спросила, где взять на это деньги, только гаденько ухмыльнулся: «Не прикидывайся овечкой, крошка». А. Джованна и в самом деле чувствует себя овечкой, которую подстерегает стая волков. Рано или поздно один из них затащит ее в свое логово и тогда… Вот тебе и карьера певицы! Никто из знатоков не заметит тебя, не запишет твой голос на пленку, не предложит учиться дальше. Так бывает только в кино. И никто никогда не женится на тебе, потому что на девушках из кабаре вообще не женятся. Даже Паоло. Он уехал и словно сквозь землю провалился, открытку и то не удосужился написать. А-а… ко всем чертям Паоло! Таких, как он, найдется сколько угодно, только пальцем помани! И у них, по крайней мере, будут деньги, а не фига в кармане. А если заводить любовника… Сдернув платье, так что оно затрещало по всем швам, Джованна валится прямо на одеяло. Плечи ее вздрагивают. «Святая мадонна, святая мадонна, — сквозь слезы шепчет она, — ты же видишь мое сердце, я ведь хотела быть честной девушкой…».

…В просторном, хорошо обставленном номере гостиницы на Виа Национале мистер Хейендопф потягивает через соломинку ядовито-зеленый напиток. Он уже порядочно выпил в баре. Но представление о том, как можно проводить свободное время, у него связано лишь с двумя понятиями: спиртное и женщины. И поскольку с женщиной ему сегодня не повезло, пришлось удовольствоваться бутылкой и бокалом. Положив ноги в туфлях на стол, Хейендопф нежится, очень довольный всем на этом свете: этой жидкостью, что так приятно щекочет горло, мистером Гордоном, который дал ему пятидневный отпуск, и уж, конечно, самим собой, ибо только собственная смекалка подсказала ему поездку в Рим, где столько этого антикварного хлама, что хоть пруд пруди. Но сейчас он не думает о нескольких мелочах, приобретенных за бесценок, если считать на доллары, а не на лиры. Получилось так, словно он ловил маленькую рыбку, а поймал кита! Правда, не совсем еще поймал, но непременно поймает, потому что издали увидев, как Сомов садился в машину, Хейендопф бросился за ним вдогонку и узнал, где тот живет. Жалкий пансионат, в котором может снимать номер лишь человек, дела которого пришли в полный упадок. Что ж, тем лучше. Легче будет соблазнить его работать под началом мистера Гордона. Именно такие ловкие парни ему крайне нужны, и начальник не поскупится на вознаграждение за безусловно ценное для них приобретение. Да и для служебной карьеры Хейендопфа это будет иметь значение. Итак, завтра… Потягиваясь и сладко зевая, избранник фортуны мистер Хейендопф, которому во всем так везет, направляется к кровати…

…Григорий только что проснулся и включил свет. Он не помнит, что именно ему снилось, но по тому, как тоскливо сжимается сердце, понимает — снился родной дом. Поймать бы хоть краешек этого сна, снова погрузиться в него и пусть хоть так побывать на родной земле. Он протягивает руку, чтобы снова погасить свет, но тотчас ее отдергивает. Нельзя себя размагничивать. Сними книгу с полки и почитай. Погляди, сколько у тебя добрых утешителей! Григорий ночует в опустевшей квартире Матини. Тот взял с собой только несколько медицинских справочников, несколько новых журналов. За всем остальным он приедет потом. Наслаждайся, Григорий, выбирай любую книгу, — вон их сколько выстроилось на стеллажах. Сможешь ли ты когда-нибудь собрать свою библиотеку? Григорий встает и нежно проводит рукой по корешкам. Вот оно, бессмертие! Навечно зафиксированные в черных строчках тончайшие порывы человеческой души, полет мыслей, надежды, обращение к потомкам. Подлинная материализация личности каждого автора, его вечное присутствие среди живых… Преодолевая искушение почитать что-либо из последних новинок, Григорий останавливает выбор на всемирной истории Шлоссера. Второй том посвящен Германии, это именно то, что нужно. Заглянув в прошлое народа, легче понять его настоящее. Григорий снова ложится и погружается в чтение. Но читать столь солидный трактат, переведенный на итальянский язык, трудно. Мал запас слов. Григорий путается в длинных периодах. Чтобы понять их смысл, приходится напрягать внимание, а если встречается очень длинная фраза, то и перечитывать по нескольку раз. Книга лежит на одеяле обложкой кверху, а мысли Гончаренко уже блуждают далеко от нее, они устремляются вслед за Агнессой, Иренэ и Матини, которые сейчас в пути. Вдруг в памяти всплывает вскользь брошенная фраза друга: «Чуть не забыл, прочтите письмо, которое я оставил в бюваре на столе». Матини не сказал, от кого письмо, а Григорий не успел спросить, в этот момент в комнату влетела Стефания, взволнованная предотъездными хлопотами, и стала требовать, чтобы мужчины помогли ей что-то упаковать… Так и ускользнули эти слова из памяти, а могли и совсем забыться…

Несколько листков почтовой бумаги, исписанных по-немецки. Прочитав обращение, Григорий сразу взглянул на подпись. Лютц! Дорогой Карл! Единственный человек в стае хищников, в которой Григорий оказался, прибыв в Сен-Реми.

«Матини, друг, чертов ты парень, тебе даже невдомек, как я обрадовался, узнав твой адрес! — писал своим размашистым почерком Лютц. — Стоит сейчас передо мной бутылка отличного бренди (по такому поводу, как встреча со старым другом, я разрешил себе подобную роскошь) и два полных бокала. Я понемногу отпиваю из одного и чокаюсь с другим, воображая, что это ты держишь его в руке. Не хватает только твоей печально-иронической улыбки, а она мне вот так необходима в этой собачьей жизни…

Слова толпятся и торопятся, прямо рвутся на бумагу, а я, право, не знаю, с чего и начать. Ведь столько набралось всего с тех пор, как мы в последний раз виделись с тобой. Курт, с которым я встречался, рассказал мне о твоих неприятностях, и я рад, что они кончились, ибо в жизни, где все течет, все изменяется, непоправима и действительно нерушима только смерть. Чтобы задобрить эту отнюдь не таинственную даму, я выпью еще один глоток, как бы в ее честь, а в действительности затем, чтобы легче было написать о нелепой гибели нашего общего друга Генриха фон Гольдринга. Случайно мне в руки попалась паршивенькая газетенка — выпускали ее в одном из лагерей для интернированных немцев — из нее я и узнал, что Генрих был казнен за вооруженное нападение на солдата оккупационных войск. Сообщение официальное, так что сомнению не подлежит. Не стану писать, сколь сильно меня это потрясло. Я очень любил Генриха, хотя, признаюсь, не всегда понимал, что руководит некоторыми его поступками. Но все равно дружба с ним дала мне очень много. И дело не только в этом — всегда обидно и печально, когда в мире становится одним порядочным человеком меньше. Достаточно, ставлю точку, различные затасканные сентенции так и звенят на кончике языка. Лучше, Матини, еще раз выпью с тобой эту рюмку до дна в память о нашем друге.

Наверно, надо рассказать о себе. Если излагать лишь факты и события, в которые уложилась моя жизнь, то их не так уж много. Был интернирован, но вскоре выпустили. Осел в Берлине — в западной его части, потому что именно здесь нашел своего старшего брата, единственного, кто остался в живых из всей нашей семьи. Впрочем, из дома брата пришлось бежать, чтобы не слушать нудных нравоучений добропорядочного бюргера. Теперь я живу как репетитор у одного из своих учеников. Да, я еще не сказал тебе, что преподаю в школе историю молодым балбесам. Зарабатываю не так уж много, но на скромную жизнь хватает. Тем более, что за репетиторство я получаю комнату, стол, и, представь, даже… расположение хозяйки. Итак, у меня есть любовница, которую я не люблю и которая, наверно, не любит меня, а просто бросается в омут, очертя голову, от нечего делать, а может быть, в отместку мужу, который все время разъезжает по разным странам. Противно все это, а порвать не хватает смелости. По-человечески жаль женщину, и очень я привязался к мальчику, ласковому и любознательному. Он увлекается живописью, мечтает стать художником, но отец наверняка не позволит ему, так, по крайней мере, думает Берта.

Вот тебе факты. Ничего особенно страшного вроде бы и нет. А на самом деле есть, Матини, есть! И бессонные ночи, и страх, и полная путаница в мыслях. И тут уж не отделаешься несколькими словами. Скверно мне, Матини, так скверно, что и не скажешь! Поэтому стоит эта бутылка на столе и, признаться, есть еще несколько, припрятанных в тайничках, о которых моя милая хозяйка даже не подозревает. Как-то на аэродроме, возле Сен-Реми, один из наших шутников поймал то ли мышь, то ли крысу, я уже не помню, облил бедного звереныша бензином и пустил бегать по летному полю. А несчастное создание возьми да и прыгни в самолет, да так ловко, что никто этого не заметил. Самолет, конечно, сгорел. То же самое происходит сейчас в Германии. Преступные руки не скупятся на горючее, чтобы поджечь молодые сердца, и это кончится так же, как на аэродроме — живые факелы сожгут все вокруг. Я говорю только о молодежи, потому что соприкасаюсь с ней ближе и больше всего огорчаюсь за нее. Одновременно мучают мысли и о собственной персоне. Ты же знаешь меня — увалень да и только! Если бы кто-то толкал меня в затылок, я, может, поплыл бы против течения, а так только хлопаю руками по воде, не решаясь зайти поглубже. И напрасно мои коллеги поглядывают на меня косо, боец из меня, как из г… пуля, извини за такое сравнение… Эх, милый друг, думал излить тебе душу, а слова, словно кость, застряли в глотке. Может, потому, что я сам еще не пережевал все как следует. Скорее всего так. Поэтому прости за это слюнявое послание. И не думай, что повинна в этом бутылка, которую я успел осушить. Клянусь, нет! Будь здоров и напиши о себе. Посылай письма на Главный почтамт, до востребования, если напишешь на домашний адрес, письмо может попасть не ко мне, а в нежные пальчики фрау Берты. Итак, жду ответа. Обнимаю тебя, друг! Эх, как жаль Генриха, как жаль! Помнишь наши беседы и споры втроем? Еще раз будь здоров! Желаю тебе полный рог изобилия. Фортуна проживает в ваших местах и к тебе, как к соотечественнику, возможно, будет милостивее, чем ко мне.

Твой Карл Лютц».

Медленно, очень медленно складывает Григорий листочки. Бедняжка Карл! Сейчас ему трудно, и это хорошо. Душевная боль, как и всякая боль, сигнал, предупреждение — осторожно, отсюда надвигается опасность! Здоровый организм отвечает на такие сигналы защитной реакцией… Так-то это так, но чтобы мобилизовать защитные силы, чаще всего требуются лекарства. А где он их ищет? В бутылке?

Долго горел свет в кабинете Матини. Григорий бродил по квартире, снова ложился. Раздумья — это такая вещь, что стоит только какой-то мысли засесть в голове…

Хейендопф мечтает изловить кита

В пансионате Григория подстерегала неожиданность.

Хозяйка, таинственно понизив голос, предупредила синьора Шульца, что сегодня с утра уже дважды заходил какой-то иностранец, скорее всего — американец, и очень интересовался, живут ли у нее постояльцы-немцы. Хозяйке пришлось назвать имя уважаемого синьора, потому что из немцев у нее живет он один, а она женщина одинокая и не хочет нарываться на неприятности, ведь пансион — это ее хлеб, и если она…

— Как он выглядит? — прервал Григорий, стараясь не выдать своего волнения.

— О, с виду очень приличный синьор, такой, знаете… — женщина покрутила пальцами, не зная, как описать внешность иностранца, в которой не было ничего примечательного. — Среднего роста, кажется, шатен, лицо, как бы вам сказать… Да что ж это я! — воскликнула женщина. — Он оставил вам записку, еще конверт у меня попросил.

Небрежно сунув письмо в карман, Григорий поднялся к себе в номер, и только там надорвал конверт. В нем была коротенькая записка, написанная наспех:

«Итак, вы теперь Фред Шульц? Это доставило мне немало хлопот, но не уменьшило радости от предвкушения встречи с Вами. Честное слово, это так! Поэтому ровно в семь я зайду пожать Вашу руку и пригласить Вас поужинать где-нибудь в уютном уголке. Олрайт!

Искренне преданный Вам Дэвид Хейендопф.»

«Хейендопф? Почему он оказался в Риме и откуда узнал обо мне? Не посланец ли он Думбрайта?»

Именно такое предположение показалось Григорию самым правдоподобным, и он обрадовался, что вовремя и удачно завершил все свои дела — даже кассета с пленкой передана по указанному полковником адресу. Волновало только одно: как поведет себя Джузеппе. Звонить на виллу не хотелось — если Рамони приехал, он сам разыщет Фреда, Витторио не терпится поскорее узнать о намерениях Умберто Висконти. Вероятно, и Лидия, и Джузеппе расскажут ему, как Марианна пыталась наложить на себя руки.

Григорий вызвал горничную и, сославшись на телефонный разговор, которого ждет, попросил подать завтрак в номер. После уютной, обжитой квартиры Матини, комната в пансионате с ее стандартной меблировкой и стандартными украшениями: непременной вазой на круглом журнальном столике и непременной же репродукцией на стене, изображающей извержение Везувия, казалось еще более непривлекательной. Чуть ли не во всех тратториях, парикмахерских, ресторанах, в которых побывал Григорий, без конца извергался Везувий, или плескались волны Неаполитанского залива. Подмигнув вулкану, как старому знакомому, Григорий принялся за уже остывший и опавший омлет, запивая его жиденьким кофе. Есть хотелось ужасно, вчера он не успел поужинать. Григорий собрался было уже пойти куда-нибудь, позавтракать по-настоящему, как раздался телефонный звонок. Рамони!

Но из телефонной трубки донесся другой голос. Церемонно извиняясь, синьор Умберто Висконти просил уважаемого синьора Шульца заехать к нему по срочному делу. Если синьор Шульц будет настолько любезен, то, может быть, сейчас…

— Безусловно… безусловно, синьор Висконти. Считаю своим долгом… Нет, машину присылать не надо, адрес я запомнил, через несколько минут буду.

Умберто Висконти сам открыл парадную дверь и сразу же провел гостя к себе в кабинет.

Еще во время первой встречи Григория поразило, как сдержанно и с каким достоинством держался отец Марианны, несмотря на трагические обстоятельства, при которых состоялось их знакомство. Теперь волнение Умберто Висконти выдавали дрожащие пальцы, автоматически передвигавшие безделушки на столе, и лихорадочный блеск глаз. Висконти на миг прикрыл их ладонью, и тотчас извинился:

— Простите, я всю ночь не спал, болят веки.

Григорий понимал — старику просто трудно начать разговор, и он хочет собраться с мыслями.

— Вы не сочтете меня плохо воспитанным и высокомерным молодым человеком, если я попрошу вас об одном одолжении? — спросил Гончаренко, стараясь ему помочь.

Умберто Висконти поднял глаза, в них светилось искреннее доброжелательство:

— Синьор Шульц, я перед вами в неоплатном долгу, вы можете просить меня о чем угодно.

— Вот именно об этом, как вы его называете, «долге», я и просил бы вас забыть. Из нашего телефонного разговора, я понял — вы боитесь меня обременить, вам неловко, что я, человек посторонний и мало вам знакомый, стал свидетелем событий, которые представляются вам в чересчур трагическом освещении. Это лишает наши взаимоотношения обыкновенной человеческой простоты. А мне так хотелось быть полезным вам и синьорине Марианне! В Риме я пробуду недолго, но все, что смогу сделать для вас, сделаю с удовольствием и от всего сердца. Будем считать, что с преамбулой покончено?

— Будем считать, — Умберто Висконти впервые улыбнулся одними глазами. Иногда молчаливое доверие бывает красноречивее слов.

— Итак?

— У этого негодяя остались две записки и одно письмо Марианны. Он должен их вернуть. И пусть не ссылается, что куда-то их засунул. Такие, как он, берегут каждую бумажонку, как оружие.

— Рамони вернет все до последнего клочка. Ручаюсь. Прежде всего — он трус. Ну, а о том, как заставить его молчать, мы уже договорились в прошлый раз.

— Мне грустно, что вы собираетесь покинуть Рим.

— Мне тоже. Я оставляю здесь немало дорогих мне друзей.

— Присоедините и нашу семью к их числу. И помните, всегда, в любое время…

— Спасибо, синьор Висконти! Я очень ценю ваше расположение.

Условившись встретиться завтра, Гончаренко распрощался с отцом Марианны.

В пансионат возвращаться не хотелось, аппетит тоже почему-то пропал. В ресторан, первый попавшийся по дороге, Григория привлек уже не голод, а желание позвонить на виллу и узнать, приехал ли Рамони. Приличия ради Григорий заказал бутылку сухого вина, жаркое из молодого барашка, и направился к телефонной будочке. Трубку сняли в тот же момент, словно его звонка ждали. В ухо хлынул поток вопросов, жалоб на срочность дел, которые так не вовремя погнали Рамони в дорогу, извинений и просьб поскорей приехать. Витторио явно нервничал.

«Ничего, потерпишь… Я еще не такого страха на тебя нагоню!..» — подумал Григорий, решив не торопиться. Разговор с Рамони развеселил и вернул аппетит. После омлета, которым его угостили утром, жаркое казалось особенно вкусным. Понравилось и вино — терпкое, холодное. Намеренно затягивая завтрак, Григорий просмотрел утренние газеты и поднялся, только сложив последнюю из них.

Рамони встретил его упреком:

— Друзья так не поступают, Фред. Столько времени испытывать мое терпение!

— Я задержался из-за ваших же дел, — подчеркнуто раздраженно бросил Григорий. — Ну и задали вы мне хлопот! Представляете, отец Марианны хотел, чтобы я был главным свидетелем в уголовном деле, которое он собирался возбудить.

Витторио так сильно прикусил губу, что натянувшаяся кожа загнула кончик носа — и лицо тотчас приобрело хищное выражение.

— Я… я могу начать тяжбу с его дочуркой. Ворваться в мой дом в мое отсутствие и разыграть такую трагикомедию! На юридическом языке это называется шантаж…

— Мы не в суде, и я не прокурор, так что давайте говорить на языке человеческом, — оборвал его Григорий. — Понимаю, вам неприятна эта история, но будьте справедливы: если девушка решается лишить себя жизни и оставляет на столе письмо, адресованное в прокуратуру…

— Какое письмо? Где оно? — всполошился Рамони.

— Она забрала его с собой, когда пришла в себя. Сейчас оно у отца Марианны. А на юридическом языке, к которому вы только что прибегли, это называется документ, вещественное доказательство. Я не ошибаюсь? — с невинным видом спросил Григорий.

Лицо Витторио скривилось как от зубной боли:

— Глупейшая история, боже, глупейшая история! Я хотел пойти по линии наименьшего сопротивления, а наткнулся на препятствие, о котором даже не подозревал: глупое девичье целомудрие!

Рамони так искренне огорчался, так сетовал на свою судьбу, которая, как он сказал, «подсунула ему пустой билет», так жалел напрасно потраченное время, что утратил меру хотя бы внешней благопристойности. Григория физически тошнило от его излияний, и он решил положить им конец:

— Благодарите бога, что все так обернулось! Если бы девушку нашли мертвой у вас на вилле…

— О-о! — схватившись за голову, простонал Рамони. — Следствие, допросы… И шум, шум на всю Италию! Вы спасли меня, Фред!

— Только наполовину, — возразил Гончаренко. — Синьор Умберто в таком душевном состоянии, что способен на все.

— Надо что-то делать, надо что-то делать… Я потребую медицинской экспертизы, и она докажет, что я не лишал невинности эту сумасшедшую, хотя мог это сделать… У меня есть улики, они докажут: Марианна сама кидалась мне на шею, преследовала меня письмами. О, я сделаю из нее и ее папеньки всеобщее посмешище, я…

«Ты еще больший мерзавец, чем я предполагал!»

— Посмешищем прежде всего станете вы сами, — не скрывая гнева, крикнул Григорий. — Вместо того, чтобы погасить пламя, вы хотите его раздуть! Свести на нет все, чего я с таким трудом добился!

Рамони притих.

— Вы… вы считаете… есть другой выход? — заикаясь, спросил он.

— Пойти на все уступки и принять все условия, выдвинутые синьором Умберто. Кстати, мне стоило больших усилий добиться, чтобы требования его были благоразумны. Другой, собрав такой материал против вас…

— Какой материал? — в голосе Рамони слышалась явная тревога.

— Некоторые пикантные подробности вашей холостяцкой жизни, — наугад стал перечислять Григорий, — какие-то компрометирующие документы о вашем участии в деятельности МСИ, и не только МСИ, но и о ваших связях с другими нелегальными организациями, сведения о том, как запутаны ваши материальные дела. Надо думать, он тщательно ознакомился с вашим досье по каким-то одному ему ведомым каналам. И это меня волнует больше всего. Стоит таким материалам попасть в газеты левого направления…

Лицо Рамони так менялось по мере оглашения этого перечня, что Гончаренко понял — бьет он без промаха, и озабоченно прибавил:

— Признаться, я даже растерялся. Выступая посредником между вами и Умберто Висконти, — я отважился на такой шаг, надо же было выиграть время — я ведь руководствовался чувством симпатии к вам, но сейчас меня волнует и собственная безопасность. Мне бы не хотелось, чтобы мое имя связывали с этой историей, и вы понимаете, по каким соображениям.

Рамони зашагал по кабинету, мрачно размышляя над чем-то.

— Его условия? — коротко бросил он, останавливаясь напротив Гончаренко.

— Прежде всего, — начал было Григорий и замолчал, потому что в дверь кабинета постучали.

— Кто там? — раздраженно крикнул Витторио и, узнав голос Джузеппе, который просил разрешения войти, сердито крикнул: — Подождите! Я занят… Итак, Фред, каковы условия Умберто? — переспросил он.

— Окончательно и навсегда порвать отношения с его дочерью. Не появляться там, где появляется она. Ни одна душа не должна знать, что произошло здесь в тот фатальный день. Вернуть через меня все, что когда-либо писала вам Марианна. Не попадаться на глаза самому Умберто. Упаси боже, хоть раз отозваться о его дочери непочтительно. Если будет нарушено хоть одно из этих условий, Висконти начнет действовать, как сочтет нужным. Поверьте, мне было нелегко склонить его к этому. Он требовал, чтобы вы покинули Рим, чтобы в письменном виде признались в своих нечестных намерениях по отношению к его дочери… Требовал письменных свидетельств от меня и от всех присутствовавших в тот день в вашем доме, и вообще вел себя как человек, доведенный до крайности. Поэтому об угрозах физически расправиться с вами я уже не говорю.

Обретя под ногами твердую почву и поняв, что серьезная опасность миновала, Рамони успокоился с удивительной легкостью. Перед Григорием снова сидел нахальный и высокомерный сибарит, «аристократ духа, римский патриций», каким Витторио мнил себя.

— Много шуму из ничего, — бросил он презрительно, с издевкой. — Трагедия короля Лира, превратившаяся в фарс. Да я сам десятью улицами обойду эту ханжу… А высокомудрого Умберто Висконти и подавно… Что до ее писулек — вот! — Рамони вытащил из ящика стола письмо и две коротенькие записочки, написанные круглым, еще детским почерком. — Возьмите эти эпистолярные упражнения синьорины, их содержание покажется вам…

— Я не читаю чужих писем, — Григорий сложил листки пополам и попросил: — Дайте, пожалуйста, конверт! Вот так… Теперь будет поприличнее.

— Конечно, конечно, — поспешил согласиться Рамони, уловив в голосе собеседника иронию. — Как всегда вы правы… О, Фред, — перешел на патетический тон Витторио, — у меня не хватает слов, чтобы выразить вам свой восторг и благодарность. Вы, действительно, добрый гений нашей семьи. Если бы не ваше вмешательство… страшно даже представить, как все могло обернуться! Я не хочу, чтобы вы попали в беду, но если такое случится и я смогу быть вам полезен…

Рамони оседлал нового конька, пришпорил его метафорой о пробном камне дружбы, которым измеряется глубина человеческих отношений, и галопом помчался вперед, не в силах сдержать собственное красноречие. Григорий давно бы ушел, письма Марианны лежали у него в кармане, но ему надо было повидать Джузеппе, проверить, как тот поведет себя.

— Дорогой Витторио, — не выдержал Гончаренко опостылевшего словоизлияния, — я чуть не забыл сказать, с доктором Матини и Лидией я договорился: они будут молчать, остается Джузеппе. Хорошо бы предостеречь и его. Причем медлить я бы не советовал.

— Он достаточно разумный юноша, чтобы самому понять это, впрочем… — Витторио нажал на кнопку звонка.

Вошел Джузеппе, быстрый подозрительный взгляд в сторону Григория, потом — тревожный в сторону патрона.

— Простите, синьор Рамони, я не хотел мешать вашей беседе с гостем, я решил постучать лишь потому, что счел эту телеграмму весьма любопытной для вас обоих — она из Испании.

Витторио взял протянутый ему длинный телеграфный бланк и вслух прочитал:

«Прибуду завтра в одиннадцать. Предупредите Фреда. Нунке».

— Кажется, закончились мои римские каникулы, — вздохнул Гончаренко. — А жаль. Успел я мало: немного побродил по музеям, немного пофотографировал… кстати, некоторые снимки получились великолепно, и это меня утешает, останутся воспоминания не только о городе, но и о его людях. Есть очень выразительные жанровые сценки. Вы не интересуетесь фотографией, как любитель, синьор Джузеппе?

— Одно время увлекался, особенно фотомонтажом. Любопытная штука: скомпоновав несколько невинных фотографий, можно с помощью техники переснять все заново, изобразив что угодно, даже убийство.

Они поглядели друг на друга, приветливо улыбаясь. Витторио даже в голову не могло прийти, что у него на глазах происходит своеобразный поединок.

— Детские забавы, уверяю вас! На такой крючок может попасться только полный профан. С помощью тех же технических приемов можно установить подделку, — сделал выпад Григорий. — Криминалисты набили на этом руку, и легко отличают, где фотомонтаж, а где подлинные события.

— А вот мне известны случаи, когда подделки были выполнены столь совершенно, что даже появлялись на газетных полосах как подлинные, бесспорные документы, — попробовал отбить выпад Джузеппе. — Если желаемое принималось за то, что произошло в действительности. Итак…

— Почва под вами колеблется, Джузеппе, и ваши аргументы обращаются против вас. Мы говорили не о восприятии действительности, а о действительности, как о факте. Вы путаете эти два понятия.

Рамони встал и умоляюще поднял руки:

— Синьоры, сжальтесь! Обратите внимание на человека, у которого во рту не было еще и маковой росинки. Джузеппе, буду очень вам благодарен, если вы позаботитесь, чтобы накрыли стол. И не забудьте о вине, которое я привез! — крикнул он секретарю уже вдогонку. — Фред, не вздумайте убегать, мы должны отпраздновать с вами два события: то, что уладилась эта неприятная история и что Нунке явится завтра, а не сегодня. Его приезд, я вижу, вас не очень радует.

— Откровенно говоря, нет, — Григорий остановился как бы в замешательстве. — Не знаю, как выйти из создавшегося положения. Я уговорил Агнессу Менендос вернуться в Испанию, чтобы немедленно там повенчаться, все как будто в порядке, и вдруг она куда-то уехала, не оставив мне даже письма. Правда, последние дни я не мог уделять ей много внимания, но должна же была она хотя бы узнать причину. Странно, просто не представляю, что случилось, и не знаю, как смогу оправдаться перед Нунке.

— А если сделать вид, что вы вообще не нашли ее?

— Она остановилась в гостинице на Кола ди Риенцо, он может это перепроверить.

— Я могу подтвердить, что мы вместе ходили в гостиницу и Агнессу там не нашли. Наконец, это мог бы засвидетельствовать и Джузеппе…

— Только не он! Согласитесь, не очень приятно, когда узнают о твоем поражении. Вам, как другу, я могу довериться… но ему… не в моем характере позволить копаться в своей интимной жизни совершенно постороннему человеку, к тому же, я думаю, вашего подтверждения будет вполне достаточно.

— Еще бы! — напыжился Рамони. — Кто-кто, а Нунке отлично знает нашу местную расстановку сил, и мое в ней не последнее место.

— Если вас это не затруднит, если вам не противно… Понимаете, до сих пор я не очень волновался. Во-первых, потому что не ждал Нунке, во-вторых, в ближайшее время надеялся получить покаянное письмо от Агнессы. Мы еще никогда не ссорились надолго. Вы знаете, женщины созданы из капризов, кокетства, ревности, а когда они любят…

Обсудив отдельные детали выдуманного визита на Кола ди Риенцо, оба направились в столовую.

Стол был сервирован на две персоны, но Рамони потребовал третий прибор для Джузеппе. Григорий понимал, почему Рамони вдруг стал так внимателен к своему секретарю, и не ошибся. После короткой паузы, заполненной лишь стуком ножей и вилок, хозяин поднял тусклую, неказистую на вид бутылку без этикетки, и любовно провел рукой по ее поверхности.

— Эта бутылка, наверно, наша с вами ровесница. Она из коллекции раритетных вин старинного рода виноделов. За оказанную услугу я получил ее от последнего их представителя. Напиток богов… Нектар!

Осторожно наклонив бутылку, Рамони наполнил бокалы. За венецианским стеклом словно вспыхнули три самоцвета. Вино искрилось на солнце, как расплавленные рубины, гранями их были тончайшие стенки бокалов, изготовленных, наверно, еще в шестнадцатом столетии, когда венецианские стеклодувы достигли вершин своей славы.

Провозгласив тост в честь Фреда, Витторио обратился непосредственно к Джузеппе:

— О вас, Джузеппе, я хочу сказать отдельно: синьор Шульц рассказал мне все, и по справедливости…

Рука Джузеппе, державшая бокал, дрогнула. Молодой человек сжал губы, ноздри его раздулись. Григорий видел, как сильно запульсировала жилка на виске. Сейчас парень взорвется, бросит какую-нибудь реплику, начнет защищаться и выдаст Григория с головой. А ведь снимок — только фикция. Надо спасать положение. Этот болван так глупо начал свой тост…

— Если быть справедливым, — быстро подхватил мнимый синьор Шульц, — то без помощи Джузеппе и Лидии я бы ничего не мог сделать. Ваш секретарь, Витторио, на редкость хладнокровный и рассудительный человек. И я с особым удовольствием выпью за его здоровье и успехи.

Григорий поднял бокал, но Рамони остановил его.

— Одну минуточку! Да, Джузеппе, вы показали себя в лучшем свете, и я надеюсь не разочароваться в вас: о глупой выходке Марианны никто не должен догадываться. Вы можете обещать мне это?

Воздух с шумом вырвался из груди Джузеппе.

— Безусловно, синьор.

— Вот и хорошо. За что же мы выпьем?

— За молчание, которое, по словам наших предков, дороже золота. — Улыбнувшись и внимательно глядя в глаза Джузеппе, Григорий первым чокнулся с ним.

…Дым сигар и сигарет седыми, волнистыми прядями плыл между столиками. Иногда в распахнутые окна врывался легкий ветерок, тогда пряди превращались в причудливые спирали, фантастические узоры и, оседая вниз, окутывали публику синей кисеей тумана. Среди посетителей в глубине одной из ниш, расположенных по обе стороны зала, сидели Хейендопф и Григорий. Бывший заместитель начальника лагеря для перемещенных лиц зашел в пансионат, как и обещал, ровно в семь, и привел Григория в этот прокуренный, второсортный кабак.

— Не люблю перворазрядных ресторанов: там любой проходимец смотрит на тебя свысока, а в таком заведении, как это, мы с вами, Фред, первые люди. Кстати, с каких пор вы Фред?.. Я знал вас под другим именем.

— У человека может быть столько имен, сколько ему захочется. Мы, как артисты — всегда выступаем под псевдонимом.

— Совершенно верно. Прошлый раз, когда вас прислали в лагерь прощупать эту дрянь, ваша фамилия была Сомов, и работали вы на Нунке.

Григорий поднял глаза на собеседника. У того было удивительно невыразительное лицо. Словно стертый пятак: все как будто на месте, а взгляду не за что зацепиться. Посидишь с такими человеком, поговоришь с ним, а расстанешься — и начисто забудешь. Может всплыть в памяти костюм, галстук, голос, и лишь черты лица расплываются, превращаются в серое пятно.

— Дорогой Хейендопф, я ни на кого не работал. Всю жизнь я работаю только на себя. А кто платит деньги, мне безразлично.

— Да, у вас, друг мой, чисто американская хватка! Я понял это, когда вы так здорово уладили дело с иконами. Подсказали мне такой бизнес! Я ваш должник, а сегодня вы еще и мой гость. Выпьем же за американский образ жизни! Если и впредь вы будете придерживаться этой же точки зрения, вас ждет прекрасное будущее!

«Куда он клонит?» — думал Григорий, глядя на волосатую руку Хейендопфа, протянутую к бутылке.

— За здоровье людей здравого смысла, — улыбнулся Хейендопф.

Григорий пригубил поднятый бокал. От терпкого вина покалывало десны, щипало язык. Жажда только увеличивалась.

Тем временем ресторан заполнялся. Теперь почти все столики, расположенные в несколько ярусов вокруг небольшой площадки, вращавшейся в центре зала, были заняты разношерстной публикой.

Наглые молодчики в модных пиджаках, с развязными, ярко накрашенными подругами, бесстыдно комментировали положительные качества и изъяны «герлс», выступавших на сцене. Старики — и те, кто одиноко склонились над столиками, и те, кто сидел рядом с совсем еще юными девочками, шамкали бледными губами, не отрывая взгляда от ярко освещенного круга. Мужчины неопределенного возраста, приблизив головы друг к другу, словно куры, клюющие из одной кормушки, шепотом улаживали свои дела, иногда с опаской поглядывая на тех, кто сидел за соседними столиками.

Посетители здесь были разные. Чиновники и спекулянты, дельцы и сутенеры, дамы, которым хочется выглядеть порядочными, и откровенные проститутки. Темные вечерние костюмы, белоснежные манишки вперемежку с яркими пиджаками различных оттенков, строгие платья рядом с вызывающими разрезами и большими декольте. Все это сборище требовало еды и напитков, а в перерывах между выступлениями певиц танцевало, наполняя и без того душный зал запахами табака, пота, одеколона. Когда на сцене появлялась хотя бы чем-то приметная актриса, например, слабеньким и приятным голосом, или, гораздо чаще — крутыми бедрами и практически полным отсутствием одежд, в зале создавали полумрак, и тогда круглая сцена казалась освещенной еще ярче. В такие минуты гул голосов как бы стушевывался, иногда даже совсем стихал, и десятки пар полупьяных, маслянистых глаз впивались в плечи, грудь и бедра певицы или танцовщицы. Потные, разгоряченные жарким, удушливым воздухом, вином и похотью лица поблескивали в полутьме зала, а наступавшую тишину разрывали визгливые звуки джаза и слова модных песенок. Когда номер заканчивался, зал разражался то аплодисментами, то шиканьем и свистом, в зависимости не столько от мастерства исполнения, сколько от физических данных актрисы.

Григорий смотрел на сцену. Сейчас выступала полуобнаженная женщина лет тридцати. Хриплый речитатив двусмысленных куплетов сопровождался какими-то странными па: смесь танца живота с канканом. Между лопатками по натруженной спине стекала струйка пота. На усталом лице певицы застыла гримаса, призванная изображать улыбку. Бледное лицо с напряженным оскалом зубов, темными провалами глаз, подчеркнутых синеватыми кругами, напоминали маску смерти. Движения женщины, несмотря на быстрый темп, были какими-то вялыми. Чувствовалось — она выполняет тяжелую привычную работу, которая ей самой не приносит ни капельки удовлетворения.

— Нелегкая у бедняжки жизнь, — Григорий кивнул на сцену. — Хозяин того и гляди выгонит: постарела, плохо танцует, голоса нет…

— Ха! Голос! А зачем ей голос? Петь она должна бедрами! — Хейендопф расхохотался, довольный собственной банальной остротой. — Голос ей ни к чему… Впрочем, довольно о бабах, — оборвал он смех и, подавшись всем туловищем вперед, впился взглядом в лицо Григория. Красные прожилки в глазах Хейендопфа стали видны отчетливее. Наверно, в Риме он занимался не только своим бизнесом, а отдавал должное и Бахусу. — К черту, говорю, эту старую клячу! Поговорим о другом. Послушайте, Сомов, то есть Фред, как вы желаете теперь себя именовать…

Григорий внутренне улыбнулся: «Ты бы свалился со стула и мордой уткнулся в кафель, узнав, с кем ты разговариваешь на самом деле».

На сцену выскользнула очередная певица, в зале погасили половину ламп, и лицо Хейендопфа растаяло в полумраке.

— Так вот, Фред, — Хейендопф понизил голос до шепота. — Двадцать шестого июня этого года, сидя в собственном самолете «Священная корова», президент Трумен подписал проект о создании «Центрального Разведывательного Управления» в США. Надеюсь, вам не надо объяснять, для чего это сделано? У нас общий враг, силу и мощь которого нельзя преуменьшать. Поэтому надо объединить не только наши, но и ваши усилия. Гелен с сорок пятого года работает на нас. Если бы не это, он бы сейчас сидел за решеткой, как военный преступник. Гелен оказался человеком предусмотрительным, и вовремя сориентировался — пока мы им довольны. Но среди его окружения существует довольно влиятельная группировка, которая уже сейчас мечтает о воссоздании самостоятельной немецкой разведывательной службы. Согласитесь, время для этого еще не наступило. После известного вам выступления Черчилля в Фултоне, — а это был новый курс во взаимоотношениях между бывшими союзниками — мы не можем позволить себе такую роскошь, как распыление сил. Бить надо кулаком, а не растопыренными пальцами! Поэтому желание разделиться нас беспокоит… Как видите, я совершенно откровенен с вами… У вас обширные связи, прочное положение. Помогите нам, а мы, в свою очередь, поможем вам. Мы могли бы, например, передавать вам информацию, это способствовало бы вашей карьере, продвижению по службе…

Хейендопф говорил быстро, грудью навалившись на стол. Он старался говорить потише, его голос охрип.

— Я вас не тороплю. Такие вещи не решаются с кондачка. Но, смею вас заверить, вы не просчитаетесь!

Выигрыш во времени был Григорию на руку. Надо надеяться, он сумеет связаться со своими и получить соответствующие инструкции.

— Ваше предложение меня заинтересовало, но сейчас я и впрямь не могу ответить. Вы правы, такие вещи сгоряча не решаются. Если я приду к выводу, что все сказанное вами полезно мне и Германии, мы продолжим наш разговор.

— Ол райт! Так выпьем за нашу предварительную договоренность и позабудем о делах! Теперь можно вернуться и к девочкам. Я, признаться, не против знакомства с какой-либо смуглянкой.

— К сожалению, я скоро должен буду вас покинуть — у меня деловое свидание.

— К черту! Так хорошо начали вечер и на тебе. А нельзя отложить вашу встречу?

Григорий колебался. Увидеться с Рамони он может и позже, а американец уже здорово хлебнул, может сболтнуть что-либо интересное.

— Не знаю, как быть… Во всяком случае надо, по крайней мере, позвонить — придумать уважительную причину.

— Пустяки! Сошлитесь на скверное самочувствие. Или просто скажите, что немного перебрали и вас воротит от всяких дел. Настоящий мужчина поймет…

Григорий поднялся и направился в вестибюль. Здесь с телефоном-автоматом возился какой-то паренек в синей униформе и молниями на эмблемах.

— Мне крайне необходимо позвонить, — обратился Григорий к швейцару. — У вас есть еще телефон?

— Синьор может позвонить по служебному. Пожалуйте сюда, — поклонившись, швейцар услужливо открыл дверь в коридор. — Простите, здесь темновато и не очень уютно, но аппарат исправный.

В довольно грязный коридор, с устоявшимся запахом косметики, выходило несколько дверей. Нетрудно было догадаться, что вели они в артистические уборные. Григорий снял трубку — телефон висел тут же за дверью — и набрал нужный номер. Короткие гудки сообщили, что номер абонента занят. Подождав с минуту, Григорий снова крутанул диск, но успел набрать только первую цифру. Дверь одной из уборных раскрылась, из нее вылетела девушка в распахнутом халатике с растрепавшимися волосами. В тот же миг одним прыжком ее настиг высокий молодой человек, схватил за руку и потянул обратно в комнату.

— Пустите… немедленно пустите… — упиралась девушка, хватаясь рукой за косяк. Она не решалась кричать, очевидно, боясь скандала, ее преследователь это понял и использовал в своих целях. В горячке схватки оба, должно быть, не заметили одинокой фигуры, торчавшей в дальнем конце коридора у телефона.

Григорий сам не заметил, как преодолел это расстояние.

— Немедленно отпустите женщину, негодяй! Ну! — Рука сильно рванула незнакомца за плечо.

Тот оторопело хлопал ресницами, не понимая, что именно произошло, но, разглядев, что перед ним стоит человек чуть ли не вдвое меньше его, стал грязно ругаться, локтем толкнул Григория в грудь, одновременно заломив девушке руку за спину. Вскрикнув от боли, бедняжка упала, и незнакомец поволок ее к двери. Первый удар левой рукой в солнечное сплетение согнул нападавшего в дугу. Не в силах выпрямиться, он так и стоял согнувшись, с выпученными глазами, судорожно хватая ртом воздух, словно брошенная на берег рыба. Второй удар правой в подбородок отбросил мерзавца к стене. Падая, он стукнулся головой о косяк, и тело его сразу обмякло.

— Святая мадонна, он убит! — испуганно вскрикнула девушка.

Несколько секунд Григорий и девушка молча созерцали распростертую на полу фигуру. Потом, как бы опомнившись, молодая актриса схватила своего спасителя за руку и потащила по коридору.

— Скорее сюда! Вас никто не видел!

Но за дверью, ведущей в вестибюль, послышались голоса. Тогда девушка открыла какую-то дверь слева и толкнула Григория в полутемный проход.

— Быстрее в зал!

Это был проход, специально устроенный для артистов. Григорий сделал несколько шагов и очутился в полутемном зале. Он медленно прошел вдоль стены и сел за свой столик.

— Что с вами? — спросил Хейендопф. — У вас такой вид, будто вы только что проглотили ежа.

— Ничего особенного, просто не удалось дозвониться, и я не знаю как быть.

— А плюньте! Лучше выпьем, кто-то правильно сказал — истина в вине.

Григорий с трудом пригубил бокал. Внимание его привлекла суета у служебного выхода. В темный проход, скрытый за портьерой, все время забегали служащие ресторана. Это настораживало. Неужели незнакомец до сих пор не пришел в себя? А что если… Гончаренко почувствовал, как сильно забилось сердце. «Надо уйти, надо уйти пока не поздно… а может, наоборот, лучше подождать, чтобы не привлекать внимания швейцара?»

Пока Григорий взвешивал все «за» и «против», в зале опять воцарился полумрак. На медленно вращающуюся сцену вышла новая певица. Посетители встретили ее аплодисментами. И только теперь Григорий догадался, почему лицо молодой актрисы, которую он защитил, показалось ему знакомым.

Ведь это ее большой портрет он видел у входа в ресторан.

Очевидно, гвоздь программы! Теперь в памяти всплыло и ее имя: Джованна.

Взволнованный шумок пронесся от столика к столику, когда прожектор осветил стройную фигуру девушки. Цвет направляемого на нее луча всякий раз менялся, и ее весьма скромное платье отливало богатством красок: оно казалось то красноватым, то голубым, то зеленым. Девушка приятным грудным голосом пела сентиментальную песенку о разбитой любви, подчеркивая отдельные слова плавными движениями обнаженных рук.

— Вот это женщина! — восторженно воскликнул Хейендопф.

Когда сцена повернулась и стало видно лицо певицы, Григорий заметил, что глаза у нее мокрые и поблескивают. Вот по щекам медленно скатились две слезинки. Прикусив губу, девушка на минуту оборвала песню. Что это? Заранее рассчитанный эффект или настоящие слезы? Если она действительно плачет, значит произошло что-то серьезное… Тогда волнение официантов у входа можно объяснить только одним… Любопытно, есть ли тут запасный выход?

Григорий не заметил, когда Джованна кончила петь. Об этом его оповестил гром аплодисментов. Кланяясь посетителям, девушка глазами ощупывала зал, кого-то разыскивая. Вот она улыбнулась Григорию, направилась к столику, за которым он сидел с Хейендопфом, и устало опустилась на стул.

— Я боялась, что вы уйдете, и я не успею поблагодарить вас за спасение от этого нахала. Если бы не вы…

— Не стоит об этом даже говорить! Это обязанность каждого порядочного человека. Жаль только, что я очень напугал вас… Как он там? — в голосе Григория прозвучало обычное равнодушие, хотя внутренне он весь напрягся.

— Пришел в себя! К счастью, пришел в себя! Я чуть с ума не сошла от страха, пока к нему не вернулось сознание.

У Григория отлегло от сердца.

— Признаться, я тоже волновался. Особенно заметив ваши слезы, — сказал он и тут же отругал себя: глаза Джованны снова повлажнели. Глядя невидящим взглядом в глубину зала, она тихо сказала:

— Я только что узнала, что из моей жизни вычеркнут один близкий мне человек.

Хейендопф, который до сих пор не произнес ни единого слова, а лишь пожирал Джованну глазами, засуетился:

— Расскажите о своей беде! У меня есть связи и влиятельные друзья… Возможно, я сумею вам помочь.

Джованна, все так же глядя в пустоту сквозь пелену слез, протестующе покачала головой:

— Поздно! Теперь ничем не помочь…

Перед самым выходом на сцену ее вызвали к телефону. Звонил Сандро. Он когда-то ухаживал за ней, но девушка сошлась с Паоло и дала ему отставку. Сандро работал в типографии метранпажем, и сегодня голосом, полным злорадства, смакуя каждую фразу, прочитал ей выдержку из только что набранного репортажа. Там сообщалось, что Паоло Петруччио, Эрнесто Скарпа и Пьетро Корви задержаны где-то на севере Италии по подозрению в убийстве какого-то неизвестного типа. Джованна вспомнила утро, когда три приятеля прятались у нее в комнате, и поняла — все это правда. Она давно уже видела, что Паоло живет какой-то скрытой от нее жизнью, но цеплялась за его снисходительную любовь, как утопающий за соломинку. И вот соломинка переломилась. Почувствовав, что горло девушки перехватывают рыдания, Сандро еще прибавил, что с особой радостью собственноручно пришлет ей утреннюю газету.

Джованна стояла у аппарата, прижимая к груди уже немую трубку, и плакала. Паоло… Все-таки Паоло по-своему любил ее. В этом хищном мире, где каждый готов перегрызть друг другу глотку, он был для нее пусть шаткой, но опорой. Любила ли она его? Она и сама теперь не знала. Скорее всего, ей больно вырвать с корнем надежды, которые она возлагала на него… И сегодня, когда навсегда надо было расстаться с мечтой о замужестве, Джованна казалась себе маленькой, слабой и беззащитной в этом жадном и немилосердном мире.

«Фу, как кружится голова… это от коньяка… А куда подевался тот симпатичный? Ах да, у него дела, он ушел… Тоже ушел из ее жизни, как и Паоло… Паоло… как же быть теперь? Жить, как живут другие, продавая себя? А чем ты лучше их?.. Куда же делся ее спаситель? Ага, ушел… А этот второй что-то болтает и болтает… А, все равно!».

И, почувствовав на своем колене руку Хейендопфа, не сбросила ее…

Зарезать курицу, чтобы достать яйцо

Над ванной клубился легкий пар, росой оседая на вмонтированное в стену четырехугольное зеркало. Нунке плеснул в воду двойную порцию густого темно-зеленого экстракта, и в комнате запахло разогретой на солнце хвоей.

Этот запах напомнил родное жилище, имение, где поселилась их семья после того, как отец, в чине майора, вышел в отставку. Отставной майор Герман фон Кронне любил лошадей, и при усадьбе была неплохая конюшня. Но все остальные отрасли хозяйства пребывали в полном забвении, и постепенно угодья в имении все уменьшались, пока не стали совсем куцыми. Вскоре остался только кусок поля, который засевали исключительно овсом и викой, основательно запущенный дом, который левым крылом примыкал к сосновому бору, и с десяток лошадей — будущих фаворитов, которых готовили для скачек и дерби. Тренировка и содержание их требовали денег и денег. Из дому стали исчезать картины, фарфор, фамильные драгоценности, полученные матерью в приданое.

Иозеф, по семейной традиции ставший военным и приезжавший домой на короткое время, все больше ощущал распад родного гнезда. Дом теперь мог похвастаться лишь безукоризненной чистотой, и хотя утром, днем и вечером семья собиралась за отлично сервированным столом, еда стала простой и мало чем отличалась от той, которую подавали на «черной половине», где размещались приезжие и очень немногочисленная челядь. С каждым разом уменьшались и суммы, которые отец присылал Иозефу, чтобы тот чувствовал себя на равной ноге с другими офицерами. С деньгами было очень туго. Молодой Кронне ограничивал себя во всем: шил у второразрядных портных, покупал дешевый материал, в то время как его товарищи красовались в мундирах тонкого сукна, посещали театры, рестораны, казино, посылали дамам сердца роскошные букеты и различные ювелирные безделушки. Иозеф любил и одновременно не уважал отца, считал его неудачником, человеком, который ради своих капризов пренебрег интересами семьи и всего рода фон Кронне, когда-то богатого и прославленного. Как хорошо, что дети самого Иозефа никогда не испытывают унижений, выпавших в молодости на долю их отца!

Опустившись по грудь в теплую зеленоватую воду, Иозеф Кронне, он же Нунке, мысленно перенесся в свою уютную берлинскую квартиру, где все дышало достатком, не бьющим в глаза, не требующим дешевого эффекта, но весьма убедительно говорящим о благосостоянии, основа которого не быстро проходящий успех, а солидный счет в банке. Лошади отца так и не вышли в фавориты, а вот конь, на которого поставил Иозеф, вынес его из безвестности провинциального существования на ровную дорогу, неуклонно взбирающуюся вверх. Да, дети Иозефа не будут бедствовать, как бедствовал в молодости он сам… Какими они стали, Гертруда и Ганс? В который уж раз Нунке задумывается над тем, что совершенно не знает своих детей. Да и Берта до неузнаваемости изменилась. Ее письма становятся все суше, и по сути дела сводятся к коротенькому отчету о том, как чувствуют и как ведут себя Ганс и Гертруда. О себе она почти ничего не пишет, даже не упрекает мужа за длительное отсутствие.

От теплой воды тело наполняется сладкой истомой. Он видит жену такой, какой она была в первые дни любви. Чуть пассивной, зато совершенно покорной всем требованиям взыскательного любовника. Собственно говоря, даже хорошо, что страсть не туманит ей рассудок. Такие женщины, как Берта, никогда не переступают границ супружеской верности, потому что неудовлетворенный зов плоти у них приглушен материнским инстинктом.

Нунке мысленно ласкает тело жены, пробуждает к жизни спящие, глубоко спрятанные порывы. После такого перерыва она будет хорошей любовницей. Они смогут повторить свой медовый месяц, кстати, проведенный здесь же, в Италии. Жаль, можно было бы вызвать ее сюда, если б не столь ограниченное время.

Вода в ванне остыла. Нунке долго растирает тело жестким купальным полотенцем. В превосходном настроении он входит в комнату, насвистывая песенку из репертуара Артура Шредера. При воспоминании о том, как ловко партия контрабандных пластинок была переправлена в Россию с помощью его ансамбля, Нунке довольно улыбается. Что не говори, а эту операцию Шульц провел отлично.

С минуты на минуту должен явиться Фред, так они условились на аэродроме. А пока можно полистать газеты. Неторопливым движением Нунке берет верхнюю из пачки, купленной в вестибюле гостиницы. Дебаты! Снова у них дебаты и назревающий правительственный кризис. Тоскующим взглядом Нунке выхватывает из текста отдельные абзацы. Боже мой, какой пышный стиль! Речи все время прерываются выкриками с мест, свистом, бурными аплодисментами и снова свистом. Безумие, действительно безумие. Вот-вот депутаты схлестнутся не в словесном турнире, а прибегнут к таким весомым аргументам, как кулаки. А чем все кончится? Ничем! Поднимется вверх еще один мыльный пузырь, на миг сверкнет всеми цветами радуги и… лопнет. Лопнет, не оставив и следа. Потому что судьбы стран всего мира решаются сейчас не на заседаниях парламентов, а за кулисами.

Перевернув газетный лист, Нунке вынул из деревянной коробочки перевязанную красной этикеткой сигару, ножичком старательно обрезал кончик и нажал крышку зажигалки. Крышка автоматически отскочила, вспыхнул язычок пламени. Но Нунке так и не успел прикурить. Рука его замерла, сжимая зажигалку, а глаза буквально впились в большое, на две колонки, фото. Вайс! Безусловно, это лицо Вайса. Мертвое лицо…

Швырнув на стол сигару, а зажигалку уронив на пол, Нунке поспешно глотал строчки репортажа, не останавливаясь на подробностях, не вникая в смысл написанного. Он искал имя убитого, хотя бы намек на его национальную принадлежность. Ничего! Кажется, ничего, везде он фигурирует, как «неизвестный».

Может быть, Нунке ошибся, и это совсем не Вайс, а кто-то другой, поразительно на него похожий? И с какой стати Вайс мог оказаться на севере Италии?

С минуту Нунке сидит неподвижно, собираясь с мыслями, потом снова придвигает к себе газету. Теперь он читает медленно, начиная от заголовка и подзаголовка, взвешивая содержание каждой строчки.

Над репортажем, занимающим три колонки, — шапка, набранная крупными буквами.

«Таинственное убийство. Привидение снова бродит вокруг виллы Кларетты. Убийцы задержаны, но кто убитый? Общественность спрашивает: где архивы дуче?»

А дальше текст с несколькими вмонтированными в него снимками. На первом, узком и длинном, заснят труп на месте происшествия. Убитый лежит ничком, уткнувшись в землю, чуть согнув колени, с неестественно вытянутой в сторону рукой, которая то ли цепляется за траву, то ли что-то сжимает. На втором, занимающем две колонки, крупным планом лицо убитого, очевидно, для опознания. В трех овальных рамках, друг под другом, небольшие портреты молодчиков, задержанных по подозрению в убийстве: Паоло Петруччио, Эрнесто Скарпа, Пьетро Корви.

Репортаж начинался в лирическом тоне. Автор описывал сказочные красоты озера Комо, нерушимое спокойствие гор, самой природой призванных сторожить этот идиллический уголок, величие темного звездного неба, которое миллиардами глаз глядит на спящую землю и, может быть, лишь одно оно видело все акты трагедии, разыгравшейся в саду заброшенной виллы покойной Кларетты Петаччи. Далее тон повествования резко менялся, становился динамичным. Несколько жителей Донго, которые по разным причинам поздно легли в ту ночь, слышали после двенадцати выстрел, прозвучавший на вилле. При обычных обстоятельствах это, возможно, не привлекло бы столь пристального внимания, но жителей городка давно угнетало предчувствие — на вилле обязательно случится беда. Слишком уж много подозрительного народу крутилось вокруг этого опустевшего жилища. Ночью никто из слышавших выстрел не отважился броситься к месту происшествия. Но как только рассвело, жители городка, собравшись небольшими группами, цепочкой потянулись в ту сторону. То, что они увидели, заглянув через ограду, настолько всех поразило, что никто не решился войти в сад, к радости полиции, которая незамедлительно прибыла к месту убийства.

Дальше автор описывал, в каком положении был найден труп, глубокую рану на затылке, которая привела к смерти, и такую странную деталь — убитый зачем-то сжимал в руке подкову. Все говорило о том, что убийству предшествовала борьба. «Неужели убитый защищался подковой?» — удивленно спрашивал репортер. У самой стены, почти касаясь руки неизвестного, лежал отлично отточенный нож. Удивление вызывал и щуп с наушниками, найденный немного поодаль от убитого, а особенно то обстоятельство, что из каменной ограды был вынут большой камень. «Что искали здесь убийцы и убитый?» — патетически вопрошал автор репортажа. «Чем жилище покойной любовницы повешенного дуче так привлекает иностранцев? Да, именно иностранцев. По свидетельству местных жителей, все «туристы», время от времени появляющиеся возле виллы, в большинстве своем англичане. Безусловно, иностранцем был и убитый. Никаких документов при нем не оказалось, но лицом, а особенно белокурыми, даже не белокурыми, а какими-то совершенно бесцветными волосами, он никак не похож на итальянца. И хозяйка «Меблированных комнат», где остановился тот, кого вы теперь видите мертвым на фотографии, твердит, что он разговаривал по-итальянски с акцентом».

Подозрение в убийстве сразу пало на трех молодчиков, которые недавно поселились в маленьком пустовавшем домишке, неподалеку от виллы. Они жили рядом и первые должны были услышать выстрел. Но почему-то никто из них даже носа не высунул, чтобы дать показания, а когда полиция заглянула к ним, чтобы расспросить их, все трое подозрительно громко храпели на брошенных на пол матрацах. Разбуженная тумаками троица не могла объяснить, откуда у одного из них, Пьетро Корви, огнестрельная рана на ноге, и почему у другого, Паоло Петруччио, прокушен подбородок.

В конце репортажа автор высказывал несколько своих личных предположений о том, что, очевидно, снова всплыла на поверхность злосчастная версия о припрятанных где-то документах Муссолини, и требовал от правительства недвусмысленно ответить общественности — куда девались эти архивы. Репортаж завершался сообщением о том, что следствие продолжается, и призывал всех, кто может опознать убитого, сообщить об этом в первое же полицейское управление.

Ошеломленный не столько прочитанным, сколько фотографиями Вайса, Нунке, который больше не сомневался, что это именно радист, метался по номеру, не находя выхода своему бешенству.

Оно лавиной обрушилось на Григория, как только тот переступил порог.

— Что вы наделали! Что вы наделали, черт подери! Вы думаете, вам это так пройдет? Вы думаете, вам простят? — Разъяренный Нунке чуть ли не с кулаками наседал на своего подчиненного. — Как могло такое произойти, я вас спрашиваю?

Чуть ли не десяток вариантов промелькнул в голове Гончаренко: Нунке узнал об отправленном из Мадрида письме… настрочил донос Вайс… успел пожаловаться Джузеппе… каким-то образом открылась деятельность Григория в школе… пленка, которую он передал по адресу, указанному полковником, попала в руки итальянской контрразведки… разговор с Хейендопфом был провокационным… Усилием воли Григорий остановил бег мыслей. Переждать. Не дать заметить свою растерянность. Нунке сейчас в таком состоянии, что скажет больше, чем хотел бы.

— Я вас не понимаю, герр Нунке, — как можно спокойнее заметил Григорий.

— А я вас, герр Шульц!

— Мне кажется, я вправе получить объяснение, касающееся вашего странного ко мне отношения.

— Нет, это вы должны мне все объяснить. Немедленно и исчерпывающе.

— Еще раз повторяю: я вас не понимаю. Чтобы что-то объяснить, надо знать, чего от тебя требуют, а я не ясновидец.

— Хорошо, поставим точку над «и». Куда вы девали Вайса?

Григорий почувствовал, как постепенно, волнами, спадает с него напряжение.

— Вайса? Именно о нем я и хотел поговорить с вами. Меня удивляет его поведение: то он ходил за мной, буквально, по пятам, не давал шагу ступить, то вдруг заявил, что напал на след падре Антонио и на день-два уезжает к югу от Рима. Задержать его я не решился — мне все время казалось, что у него есть какие-то особые полномочия от Думбрайта.

Услыхав имя Думбрайта, Нунке скривился, словно проглотил большую дозу уксуса. Григорий на это и рассчитывал: он знал, какая скрытая, упорная борьба идет между начальником школы и боссом, и еще раз подчеркнул:

— Для меня не будет неожиданностью, если он доложит Думбрайту…

— Доложит Думбрайту? — в бешенстве крикнул Нунке. — Да вы в своем уме? Вы что, не читали сегодня газет? Мертвые не докладывают, хотя иногда и свидетельствуют против живых.

По той поспешности, с которой Шульц бросился к лежавшим на столе газетам, Нунке понял — Фред действительно ничего не знает.

Позабыв о начальнике, Григорий впился глазами в репортаж, потом схватил вторую газету, третью… В различных вариантах, но в каждой было написано одно и то же, тождественны были и снимки.

— Невероятно! — с искренним удивлением вырвалось у него. — Невероятно и непонятно!

Нунке, который уже стал приходить в себя, вдруг задним числом вспомнил фразу, брошенную Шульцем, на которую он вначале не обратил внимания.

— Фред, вы сказали, — отчеканивая слова, заговорил Нунке, — «если он доложит Думбрайту…» Что вы имели в виду?

— Я уже рассказывал вам по дороге с аэродрома: на поиски гостиницы, в которой остановилась патронесса, я потратил почти полтора дня, а когда мы вместе с Рамони явились туда, выяснилось, что в Риме Агнесса была проездом, и часа за два до нашего прихода уехала в Швейцарию. Вайс как-то очень подозрительно отнесся к этому, и заявил буквально следующее: «Интересно, как воспримет это Думбрайт»… и при этом так многозначительно поглядел на меня.

— Значит, у вас были причины побаиваться информации Вайса, — то ли спрашивая, то ли констатируя, заметил Нунке. — Скажите, а вы сами на протяжении последних дней отлучались куда-нибудь из Рима?

Брови Григория гневно сошлись на переносице.

— Легче на поворотах, Нунке! Вы имеете дело не с безвестным Шульцем, а с бароном фон Гольдрингом. А что если я спрошу вас: не за тем ли вы послали со мной Вайса, чтобы шито-крыто убрать его с вашего пути? У вас были причины его бояться.

— Не говорите глупостей, Фред!

— А вы не задавайте мне обидных вопросов, оскорбляющих честь офицера!

— Не забывайте, я начальник, а вы мой подчиненный.

— Эти взаимоотношения легко разорвать. Считайте, что так оно и есть, тем более о патронессе более или менее подробно я вам доложил. Что же касается падре…

— А… не до них теперь! — Нунке вытер платком вспотевшее лицо и шею. — Мы оба взволнованы, Фред, — сказал он миролюбиво, — а в таком состоянии не выбираешь выражений… Может, мой вопрос и впрямь был бестактен. Но спрашивал я для проформы, чтобы установить ваше же алиби. Ведь мне придется отчитываться перед начальством.

— Тогда простите и мою горячность. Можете доложить начальству: из Рима я не отлучался ни на один час.

— Беда, настоящая беда свалилась на наши головы. Просто не знаю, что делать… Если полиция установит личность убитого… Интересно, куда подевались его документы? Взяли их преступники, или у Вайса не было ничего при себе. — Нунке в сердцах отодвинул газеты и зажег сигару.

— Погодите, погодите, вы натолкнули меня на мысль. Кажется, вырисовывается верный ход… — Григорий тоже закурил и глубоко затянулся.

Не сводя нетерпеливого взгляда с лица Гончаренко, Нунке пыхнул сигарой и сразу положил ее в пепельницу. Табачный дым показался ему горьким и удушливым.

— С кем близко соприкасался Вайс? — вслух рассуждал Григорий, — с Рамони, с его секретарем… эти нам не опасны. С хозяйкой пансионата, где он жил и, конечно, со всем обслуживающим персоналом. Они, безусловно, читали газеты и видели фото. Схожесть убитого с Вайсом не могла не броситься им в глаза. Кто-либо из них может заявить в полицию об опознании исчезнувшего постояльца. Но если они будут знать, что он живехонек, тогда это будет только сходство, а не тождество. Таким образом…

— Так, так, дальше, — торопил Нунке.

— У Рамони, наверняка, сохранилась ваша телеграмма. На ней стоит место отправления, час, число. А что, если изменить ее текст и поставить подпись Вайса?.. Примерно так: «По служебным делам срочно пришлось выехать в Мадрид, прошу синьору — имярек — все оставшееся в номере передать синьору — снова имярек — он же оплатит все счета. Извините за лишние хлопоты. Вайс». Что мы этим достигнем? Во-первых, в пансионате убедятся, что Вайс жив, во-вторых, можно будет проверить, оставил ли он документы в номере или взял с собой… Все это надо сделать немедленно и как можно скорее связаться с Рамони.

Нунке вскочил с места.

— Я сейчас оденусь, а вы пока позвоните на виллу. Предупредите, что дело очень срочное.

На этот раз Нунке оделся молниеносно, как солдат, поднятый по сигналу тревоги.

— Витторио ждет вас, можете ехать.

— А вы? — переполошился Нунке.

— Я должен выполнить одно поручение Рамони. Тоже не терпящее отлагательства. Передайте ему от моего имени, что я занят его делом. Уверяю вас, это только обяжет его как можно быстрее уладить все с телеграммой.

— Жаль! А кто пойдет в пансионат?

— Конечно, я. Через час жду вас в вестибюле гостиницы. Насядьте на Рамони, чтобы он не тянул с этим делом.

«Несомненно, Фред именно тот человек, который лучше всех сможет выполнить в Германии возложенные на него обязательства, — размышлял Нунке, уже сидя в машине, — он инициативен, быстро ориентируется в ситуации, а то, что чересчур надменен, даже к лучшему. Такие люди быстро завоевывают авторитет и доверие. А это то, что нам необходимо в новых условиях».

Гончаренко тем временем совсем не думал ни о Нунке, ни о новых обязанностях, которые тот собирается на него возложить, ни даже о смерти Вайса.

Марианна встретила Григория настороженно, и он боялся, что не сможет побороть ее молчаливого сопротивления, что его попытка вывести девушку из состояния прострации не увенчается успехом.

«Она прячется в свою тоску, как в мягкий, удобный кокон. А родители излишней деликатностью словно заворачивают ее в вату. Но надо пробиться сквозь него, даже причинив Марианне боль».

— Вот что, Марианна, — Григорий, сменив доброжелательный тон на холодно-вежливый, поднялся. — Я пришел к вам не только передать этот конверт от Рамони, но еще и попрощаться. Завтра я уезжаю из Рима. Не скрою, надеялся поговорить с вами откровенно, но теперь это желание исчезло. Я не люблю надуманных трагедий.

— Она стала бы настоящей, не вмешайся вы, — неожиданно бросила девушка.

— Наоборот, еще более фальшивой. Ибо жизнью оплачивают настоящие ценности. Большую любовь. Спасение другого человека. Высокие идеалы… А если ее швыряют под ноги ничтожеству, она и сама обесценивается. Какая же в этом трагедия?

Разговор с Марианной длился значительно дольше, чем предполагал Григорий. Когда он вошел в вестибюль гостиницы, Нунке ждал его и уже нервничал.

— Мы зря тратим время, Фред, — не удержался он от упрека. — с телеграммой все в порядке, хозяйке пансионата ее отнес специальный посыльный. Можно действовать. Когда я узнаю о результатах?

— Думаю, это не потребует много времени. Вы будете у себя?

— Да. Рамони приглашал на обед, но я сослался на усталость, и мы условились встретиться вечером. Втроем. Так что соответственно планируйте свое время.

Хозяйку пансионата, где остановился Вайс, наверно, вполне удовлетворила полученная телеграмма. По крайней мере, никаких лишних вопросов женщина не задавала, а просто провела Григория в конец коридора на первом этаже и отперла дверь крайней комнаты.

— Простите, в комнате, должно быть, душно. Мы не открывали окон, сами понимаете, первый этаж. Если вы разрешите…

— Нет, нет, не беспокойтесь. Я пробуду здесь совсем не долго.

— Тогда я пойду, подготовлю счет.

В шкафу лежало несколько сорочек и смена белья. Под ними Григорий нашел ключ от ящика стола. Если ящик заперт, значит, документы, по всей вероятности, там.

Они действительно были в ящике, аккуратно уложенные в старенький бумажник. Рядом валялась записная книжка. Григорий положил ее в один карман пиджака, бумажник с документами в другой. Хотелось поскорей выйти из номера. Спровоцировав поездку Вайса в Донго, Григорий думал лишь развязать себе руки, но когда тот погиб, счел это закономерным концом столь омерзительной жизни. Военный преступник получил по заслугам. И все же Гончаренко было неприятно прикасаться к вещам покойного.

Заперев номер, Григорий нашел хозяйку пансионата и вручил ей ключ. Та в свою очередь протянула счет.

— Если я прибавлю эту купюру, вы сможете отправить вещи синьора Вайса по такому адресу: «Мадрид, до востребования»? Без улицы и номера дома, просто «до востребования»?

Григорий знал: посылка «до востребования» пролежит на почтамте не менее полугода. А за это время следствие кончится.

— Конечно, мы не раз оказывали услуги такого рода своим постояльцам.

— Желаю вам всего лучшего, синьора, большое спасибо за любезность!

— О, это наша обязанность! Всего вам доброго, синьор!

Вся процедура заняла не более десяти минут. В гостиницу к Нунке можно было не спешить. Григорий, уже хорошо знавший город, свернул в боковую улочку и вошел в маленький скверик. Днем здесь было немного народа. Несколько матерей с ребятишками, старуха с незаконченным вязанием в руке, два старика, гревшие на солнышке ревматические кости, и в самом дальнем уголке — парочка влюбленных.

«На этом маленьком пятачке как бы замыкается круговорот человеческой жизни, — с грустью подумал Гончаренко. Все ступеньки: от младенчества до глубокой старости…», но тоску его мигом рассеял веселый шум, поднятый детворой. Словно стайка быстрых воробушков, рассыпались они по дорожкам сквера. Одни чирикали, копаясь в песке, другие, вспорхнув, летели дальше, размахивая ручонками, словно крылышками, чтобы через минуту опять присесть возле какого-нибудь вновь обретенного чуда: букашки ли с красной спинкой в мелких черных крапинках, перевернутого ли кверху ногами жука, цветка ли, мимо которого они пробегали не один день, но сегодня впервые открыли его для себя. «Нет, жизнь не замкнешь в круг, она взмывает спиралью и вот им, этим детишкам, предстоит лететь дальше и выше. А нам суждено расчистить путь для их полета…»

Вздохнув, Григорий вынул записную книжку Вайса и стал листать. Ничего интересного. Книжка новая, очевидно, куплена в Риме, потому что начинается со скрупулезной записи всех дорожных расходов. Несколько пустых страничек… Расписание поездов на Милан. Все! Нет, не все: на предпоследней страничке взятая в кавычки немецкая поговорка: «Die Huhne schlachten um ein Ei zu gewinnen», а в конце три вопросительных знака. «Зарезать курицу, чтобы достать яйцо», — перевел Григорий. Строчкой ниже три больших буквы, тоже в кавычках: «Д», «Н», «Ф». После двух опять вопросительные знаки. Буква «Ф» стоит через интервал и после нее никаких знаков нет.

Что означает эта запись? Смысл поговорки ясен: в погоне за малым не теряют более значительного. Почему же тогда вопросительный знак, да еще поставленный трижды? Гм… курица… яйцо… Ни один разумный человек не зарежет курицу, чтобы вынуть из нее обыкновенное яйцо… Постой, постой, вспомни детскую сказку: «Курочка снесла яичко, да не простое, а золотое…» Если яйцо действительно золотое, может быть, именно в этом направлении работала мысль Вайса. Хорошо, на некоторое время забудем поговорку. Что могут обозначать три буквы? Скорее всего: Думбрайт, Нунке, Фред. Но какая же связь с поговоркой? Почему после первых двух букв вопросительные знаки? Возможно, Вайс колебался, на кого из этих двух ему ориентироваться. Итак, один из них должен стать «курицей», которую, образно выражаясь, Вайс собирается зарезать. Буква «Ф» — Фред, то есть я. Таким образом, золотое яичко… Неужели его подозрения простирались так далеко? Безусловно, раскрыв меня, он получил бы деньги, и это благоприятствовало бы его карьере. И все же он колеблется, ориентироваться ему на Думбрайта или Нунке. Располагай он фактами, которые могли бы меня раскрыть, Вайс не колеблясь, сделал бы ставку на Думбрайта, потому что в школу меня привез Нунке… А если он уже сделал выбор?.. Так это или не так, все равно надо как можно глубже забить кол между Думбрайтом и Нунке, и если к записной книжке добавить еще конверт, адресованный Думбрайту…

Быстро поднявшись, Григорий направляется к табачной лавочке, где обычно торгуют и письменными принадлежностями. Покупает несколько пачек сигарет и, уже разложив их по карманам, вспоминает:

— Чуть не забыл, дайте мне, пожалуйста, конверт и листок бумаги. Нет, вот этот, попроще. К сожалению, я пишу не хорошенькой синьорине, а старику, возглавляющему фирму. Кстати, вы не знаете, где находится ближайшее машинописное бюро? Деловая корреспонденция всегда выглядит солиднее, когда текст напечатан…

— Синьор прав, всю свою переписку с поставщиками я предпочитаю печатать. Если вы хотите… правда, машинка у меня старенькая, шрифт не особенно четкий…

— Вы очень добры, синьор! Обещаю не злоупотреблять этим и долго не надоедать вам — всего две строчки: о моем согласии вступить в переговоры.

Хозяйка магазинчика провела клиента в маленькую комнатушку за прилавком.

— Синьору помочь, или вы справитесь сами?

— Нет, нет, я не стану обременять вас, две строчки я сумею отстукать сам.

Григорий напечатал на конверте адрес под Фигерасом, фамилию Думбрайта, и задумался. Ограничиться конвертом? Нет, для того, чтобы произвести более сильное впечатление на Нунке, не мешает набросать еще несколько строк. Пальцы быстро забегали по клавишам:

«Глубокоуважаемый мистер Думбрайт! Вы оказали мне высокое доверие, вопреки той неприязни, которую испытывает ко мне начальник школы, герр Нунке, поэтому, после долгих раздумий, я считаю своим долгом…»

Достаточно! В соединении с записной книжкой этого вполне достаточно, чтобы отношения между Нунке и Думбрайтом еще больше обострились.

А когда двое дерутся, третий всегда в выигрыше.

…Приблизительно ту же мысль в ту же минуту, но на противоположном конце города высказал и Чезаре:

— Острее! Их надо стукнуть лбами.

— А может быть, еще рано их настораживать?

— Наоборот. Я покажу тебе документы, попавшие к нам, и ты поймешь — мы теперь отлично вооружены для атаки. Хочет того министерство или нет, но ему придется спросить у руководства МСИ, как такое могло произойти? Это будет лишь первый пробный камень, а потом…

Чезаре возбужденно заходил по комнате, весь охваченный азартом журналиста, в руки которого попал сенсационный материал.

— Как ты предлагаешь построить статью?

— Как запрос общественности полиции. Коротко, но вопрос поставить ребром: как такие-то и такие-то, привлеченные к уголовной ответственности по статье такой-то, о чем официально сообщалось в прессе, избежали суда, оказались на свободе и совершили новое злодеяние? Никаких комментариев, не распылять внимание на другое! Газеты сейчас заполнены сенсационными подробностями убийства, показаниями тех, кто сталкивался с убитым и преступниками. На нашу статью никто не обратит внимание. Но если запрос к полиции набрать жирным шрифтом, взять в рамку и вверстать в репортаж, который прислан из Донго…

— Хорошо! Сейчас я напишу текст. Ты прав.

Тот, кто сидел у стола, отодвинул исписанные листочки и склонился над чистым. Чезаре, глядя через его плечо, читал слова, которые возникали из-под пера коллеги, и одобрительно кивал головой.

— То, что надо. Коротко и ясно. Давай я отмечу шрифт и рамку. Звони, вызывай курьера! Нет, подожди. Еще успеем. Надо обеспечить материалом следующие номера. Это должна быть серия коротких, но метких ударов, которые не дадут противнику передышки. Когда стихнет шум вокруг убийства, можно будет выступить с развернутым разоблачительным материалом, а сейчас каждый день — в челюсть хук, апперкот, как на ринге.

— Я могу предложить…

— Подожди. Ознакомься вначале вот с этим.

Чезаре вынул из ящика стола стопку увеличенных фотокопий и веером раскинул перед товарищем по работе. Тот взял первую копию, и брови его высоко поднялись. Не дочитав первую, он лихорадочно схватился за вторую, потом стал бегло просматривать все.

— Ты не торопись, читай внимательно. Понимаешь, какой будет резонанс… Да что с тобой?

— Чезаре, откуда у тебя эти документы? — со стоном вырвалось из груди молодого человека в очках.

— Один друг через Лидию передал нам фотопленку. Лидия знает его как давнишнего антифашиста… Скажешь ты, наконец, что с тобой?

— Взгляни сначала на то, что я принес тебе. — На фотокопии легла стопка исписанных на машинке страничек.

Теперь, в полной растерянности, их листал Чезаре.

— Откуда у тебя это? — спросил он.

— Должно быть, оттуда же, откуда и твои фотокопии — из тайников Рамони. Боже! Какой же я дурак, дважды дурак!

— Джузеппе, ты можешь говорить членораздельно и без загадок?

— Выходит, Фред Шульц, о котором я рассказывал тебе как о последнем мерзавце, совсем не тот, за кого он себя выдает. Он с нами. А я его чуть ли не…

Упав грудью на стол, Джузеппе без удержу хохотал.

Запоздалое взаимопонимание

Утренние газеты были сегодня нарасхват, и Григорий решил не утруждать себя поисками. Нунке, вероятно, догадается воспользоваться услугами киоска в вестибюле гостиницы.

Так оно и было. Начальника школы Гончаренко нашел почти в той же позе, что и вчера, с таким же ворохом неаккуратно сложенных после прочтения газет.

На вопросительный взгляд раннего посетителя Нунке ответил успокаивающим жестом, разведя в стороны ладони выхоленных рук.

— Ничего нового, Фред, — сказал он, когда Григорий сел. — Убитый снова фигурирует под именем «Неизвестный». Некоторые газеты намекают, что это частный детектив очень влиятельной особы одного из иностранных государств. Нам это на руку.

— А показания свидетелей?

— В большинстве буйная фантазия. Только одна проститутка из Милана, — она прислала в полицию письмо, — утверждает, что ее «ночной друг», очень похожий на убитого, бормотал во сне что-то по-немецки.

— Меня это тревожит. Путь на Донго лежит через Милан, возможно, Вайс там и ночевал.

— Гм… Конечно, неприятно! А впрочем… Если она даже решится давать показания, вряд ли им придадут серьезное значение: пьяной девице в постели может померещиться все что угодно. Тоже мне лингвист!

— Так-то оно так, а все-таки…

— Учтите, история с несуществующими архивами Муссолини заморочила всем голову.

— Несуществующими? Вы думаете, их не было?

Нунке улыбнулся, прищурился, словно сытый кот, выдержал паузу и с превосходством обладателя множества тайн многозначительно произнес:

— Были да сплыли. В свое время об этом позаботился Скорцени. Что-что, а переписку дуче с Черчиллем Отто припрятал надежно. Фред, учтите, я доверил вам государственную тайну. Эти письма у нас. И наступит время, когда мы сумеем ими воспользоваться. Надеюсь, вы поняли, что о нашем разговоре не должна знать ни одна живая душа.

— О таких вещах даже не предупреждают, настолько они понятны… выходит, Вайс погнался за призраком!

— И причинил нам столько неприятных хлопот. Если бы не он, мы бы провели в Риме еще несколько дней, а теперь придется уезжать сегодня вечером. Береженого, как говорится, и бог бережет. Я уже позвонил Рамони, его секретарь закажет нам билеты. А поскольку он может позвонить с минуты на минуту, у меня есть такое предложение: давайте позавтракаем в номере, а потом побродим по магазинам, вы поможете мне выбрать подарки жене и детям.

— Охотно. Вызвать официанта?

— Я уже заказал завтрак на две персоны. Прикажите подавать.

Григорий позвонил в ресторан и, пока Нунке одевался, пока сервировали стол, он решил полистать газеты. Внимание Гончаренко привлек напечатанный жирным шрифтом в «Унита» и «Аванти», обращенный к полиции запрос. Ага! Вот почему Рамони так нервничал вчера, прочитав фамилии задержанных по подозрению в убийстве! Даже приказал Джузеппе немедленно уточнить эти фамилии с каким-то Баттисто! Джузеппе слушал, прикусив губу, словно сдерживая улыбку, но она светилась у него в глазах, когда он взглянул на Григория. Вообще секретарь вчера вел себя очень странно. Гончаренко не раз казалось, что Джузеппе хочет остаться с ним наедине, и вид у него был не настороженный и злой, как прежде, а скорее приветливый. Рад, что избавится от гостей, или готовит какую-либо пакость и доволен?

По странному стечению обстоятельств, как будто его мысли передались на расстоянии секретарю Рамони, раздался телефонный звонок, и в трубке послышался голос Джузеппе.

— Синьор Нунке? А, это вы, синьор Шульц! Очень хорошо, я вам звонил в пансионат. Ровно в четыре я зайду к вам и принесу билеты, поезд отходит в восемь. Очень прошу, устройте так, чтобы вы были один. У меня к вам важное дело и… приятное. Чтобы не вызвать подозрений у хозяина номера, скажите одно слово: «да» или «нет».

— Да, Джузеппе! — на другом конце провода зуммер отключился. Григорий медленно опустил трубку, раздумывая над тем, какое дело, да еще приятное, может быть у секретаря Витторио Рамони к Фреду Шульцу.

— Поезд отходит в восемь! — крикнул Григорий начальнику, подойдя к дверям спальни.

Нунке придерживался правила: за едой никогда не вести деловых разговоров, поэтому во время завтрака оба касались лишь посторонних тем, хотя мысли их витали далеко от того, о чем они говорили. Когда подали кофе, Нунке не выдержал:

— Вот она, дальновидность нашей политики, Фред. Еще вчера мы с вами были изгнанниками, а сегодня возвращаемся в Германию со щитом, а не на щите. Поверьте мне, Гелен добьется своего: не только возродит немецкую разведку, но и сделает ее самой могущественной.

— А не кажется ли вам, что предупреждение о теснейшем контакте с оккупационными американскими властями по сути является завуалированным намеком на нашу зависимость от всяких там думбрайтов.

— Только в начале нашей деятельности, Фред, только в начале. Из стратегических соображений это даже целесообразно. Но дайте нам набраться сил, и тогда… о, тогда, коленкой под зад Думбрайта и таких, как он.

— Жаль, нельзя сделать это завтра же! Я так и не понял: избавимся мы от его опеки или нет?

— Если уж положено иметь босса, то я предпочел бы другого… Кстати, как вы думаете… это незаконченное письмо Вайса к Думбрайту было первым?

— Вы заметили, как скрупулезно Вайс подсчитывал свои расходы? Записано буквально все — вплоть до такой мелочи, как стоимость проезда в автобусе. Почтовых расходов в записях нет. Я проверил внимательно.

— Удивляет меня все-таки Вайс, — Нунке потер пальцами лоб над переносицей. — Из документов, которые имеются у нас в школе, видно — человек он неглупый, очень осторожный. Я ознакомился с одним делом, которое Вайс вел, став следователем гестапо. Следствие проведено с блеском, хотя дело было очень запутанным. Как же мог он, человек безусловно разумный, окунуться в такую авантюру?

— Такие вайсы — наша ошибка, они типичный продукт среды, их породившей. Мозг таких людишек приспособлен лишь для выполнения определенных функций. Кто-то завел пружину, и она раскручивается с неуклонной последовательностью виток за витком, в заданном темпе и направлении. Как хорошо налаженный механизм. Но стоит только попасть в этот механизм какой-нибудь пылинке, как он выходит из строя. У Вайса такая пылинка была.

— Интересно. Что же это за пылинка?

— Непомерная, прямо-таки болезненная жадность к деньгам.

— Но кто же в наше время не любит деньги? — разочарованно протянул Нунке, который надеялся услышать нечто более пикантное.

— Это уже не тяготение, не любовь, а патологическая страсть. Неутолимая жажда и голод Тантала, который стоял по горло в воде, видел перед собой сочные плоды, но не мог прикоснуться к ним губами. Вайс долго работал в Заксенхаузене, там по секретному приказу была создана фабрика фальшивых денег. Доллары, фунты стерлингов проходили через его руки нескончаемым потоком, громоздились горами. Под его надзором сотни заключенных мяли эти деньги, слегка терли их, чтобы купюры выглядели побывавшими в употреблении. Вайс как-то рассказывал мне об этом, вы бы видели, как тряслись у него руки, как он проклинал себя за то, что не решился ничего почерпнуть из этого моря богатств. То, что он не решился, когда решались другие, породило в нем комплекс неполноценности. Кроме алчного стремления к деньгам, ему еще надо было доказать самому себе, что он способен на решительный шаг… Вот вам пылинка, вот почему пружина испортилась и остановилась.

— Очень убедительно все рассказали. Вы психолог, Фред, и вас надо остерегаться.

— Понемногу накапливаю опыт, герр Нунке! После урока, отлично преподанного вами в камере смертников…

— До сих пор не можете простить? Невзирая на все, что я для вас сделал?

— Прежде всего, я не могу простить себе. А вас я считаю своей обязанностью отблагодарить. В меру своих сил — я это и делаю.

— Знаю, мы с вами всегда договоримся, — Нунке пожал локоть собеседника и вместе с Григорием направился к двери.

Самоуверенность и хорошее настроение снова вернулись к Нунке, а как только они вышли на шумную Виа Национале, все тревожные мысли и вовсе развеялись. Да и трудно было не поддаться всеобщему беззаботному настроению, которое всегда царило на главных улицах города. Непрерывный поток машин, прекрасно оформленные витрины, пестрая толпа, снующая по тротуарам, множество туристов, — все это придавало улицам столицы праздничный вид. Очутившись на какой-либо главной магистрали города, люди как бы забывали все тревоги, только что точившие их сердца, и становились частицей потока, который плавно тек среди роскошных берегов, отражая в своих волнах окружающее великолепие.

Григорий не любил ходить по магазинам, но постепенно они стали пробуждать в нем интерес. Поездка де Гаспери за океан, которую итальянский народ оплатил столь дорогой ценой, принесла свои плоды. Полки универмагов и специализированных магазинов ломились от товаров американского происхождения — эти заокеанские новинки гипнотизировали людей уже устаревшей элегантностью полумодных вещей и доступными ценами, по сравнению с неслыханно дорогими продуктами. Кило мяса или модные туфли? Скрывая голодный блеск и глотая слюну при воспоминании о жарком, синьорины и молоденькие синьоры отдавали предпочтение туфлям. Чтобы быть красивой, надо страдать! Так, по крайней мере, гласит французская пословица, понятная женщинам всего мира.

Нунке придирчиво, с немецкой педантичностью, стремясь совместить красивое с полезным, выбрал подарок жене. Он не скупился, но за свои деньги хотел получить вещь высшего качества, и продавцы, понимая, что имеют дело со знатоком, не только почтительно, но и охотно показывали ему все лучшее, что имелось в ассортименте. У Григория перед глазами уже пошли круги, столько он всего насмотрелся.

— Майн готт, теперь я окончательно убедился в преимуществе холостяцкой жизни! После столь наглядной агитации я никогда не женюсь, — с шутливым отчаянием вырвалось у Гончаренко после того, как они обошли несколько десятков прилавков огромного универмага.

Нунке снисходительно похлопал его по плечу.

— Женитесь. Все мы, рано или поздно, к этому приходим, потому что в конце концов убеждаемся — раздевать любовницу всегда дороже, чем одевать собственную жену. О более высоких материях я уже не говорю.

К счастью, все неприятности когда-нибудь да заканчиваются. Окончилось и «хождение Григория по мукам». Подарки были выбраны, упакованы и даже была оплачена доставка их в гостиницу. Довольный покупатель и его усталый консультант уже направились к лестнице, чтобы спуститься вниз, как вдруг дорогу им преградила чья-то фигура с раскинутыми руками — Хейендопф!

— Не пущу! Честное слово, без выкупа не пущу! Не заметить старого знакомого! Пройти почти рядом и не заметить! Герр Нунке, я счастлив, что увидел вас. Фреда я случайно встретил в кабаре, но он, чертов парень, даже словечком не обмолвился, что вы тут. Ишь хитрец!.. Джованна, подойди, я познакомлю тебя со старым милым другом. А Фреду даже руки не подавай, пусть не прячется.

Григорий только теперь заметил певицу из кабаре, которая стоя немного в стороне, смущенно улыбалась и машинально дергала за шнурок, которым был перевязан небольшой пакет.

— Я только позавчера приехал, мистер Хейендопф, и тоже не знал, что вы здесь, Фред мне ничего не говорил! — пожимая протянутую Хейендопфом руку, Нунке покосился на своего спутника, и Григорий понял, что все сказанное адресовано ему.

«Вот еще не было печали! Теперь объясняй Нунке, почему не рассказал. Хотя… одна случайная встреча в кабаре, куда я заглянул якобы послушать певицу и не столько послушать, сколько поглядеть на красивую девушку…»

— Джованна! — Григорий так радостно поспешил навстречу девушке, что та невольно ответила такой же радостной улыбкой и почувствовала себя свободнее. — Здесь все покупают подарки, а мне некому покупать и некому дарить. Само небо послало вас сюда. Что бы вам хотелось иметь в память о нашем знакомстве?

— Что вы, синьор! С какой стати!

— Э, нет, теперь без выкупа я вас не отпущу! Выбирайте лучше сами, а то я куплю что-нибудь не то… Вам нравится вон тот шерстяной костюм?

— Он для меня так же недосягаем, как корона для бедной пастушки, о которой я пою. Вы только взгляните на цену!

— Я хочу увидеть вас в этом костюме. Ну-ка! — Григорий схватил девушку за руку и потащил в сторону дамского конфекциона. Смеясь, она упиралась, хотя ноги невольно влекли туда, где было столько заманчивых манекенов, одетых в прекрасные платья.

Григорий сам не знал, что руководило им в эту минуту. Стремление продемонстрировать перед Нунке свое увлечение девушкой? Жалость к Джованне, которая вынуждена губить свою молодость и красоту среди пьяных завсегдатаев кабаре? Желание унизить Хейендопфа, который купил девушке какую-то мелочь?

Нет, скорее всего это было стремление сделать приятное человеку, униженному и обиженному. Потому что сердце его радостно забилось, когда он увидел, как идет девушке костюм, как осторожно и нежно она чуть касается ладонями материала, приглаживая на себе новый наряд, глядит на себя в зеркало.

— Фред, с вашей стороны это очень некорректно, — хмуро пробормотал Хейендопф. — Джованну привел сюда я, значит, мне и надо думать о подарке для нее.

— Но ведь это же прекрасно! Взгляните: какое там висит красивое вечернее платье. Представляете, какое впечатление произведет Джованна, появившаяся на эстраде в таком наряде? — Гончаренко нарочно указал на самое дорогое платье, переливавшееся, как золотой браслет. Он дорого бы дал, чтобы увидеть, купит его Хейендопф или нет, но Нунке уже торопил своего спутника, напоминая, что времени у них и обрез: надо заранее собраться и часик отдохнуть перед обедом, который устраивает для отъезжающих Рамони.

Перекинувшись несколькими словами с Хейендопфом, и условившись как-нибудь встретиться втроем в Берлине, они ушли, распрощавшись с Джованной, до слез тронутой неожиданным подарком Григория.

— Вот кого не думал встретить в Риме, — с деланным равнодушием бросил Нунке.

— И я тоже. Ну и разозлился же я, когда он пристал ко мне в кабаре! Испортил весь вечер, а главное, из-под носа увел эту очаровательную девушку. У меня была назначена встреча с Витторио, я частенько поглядывал на часы, Хейендопф заметил это и решил пересидеть вашего покорного слугу. И вот видите! Ну, ничего, кажется, я отомстил за все: придется ему теперь порастрясти свой кошелек.

— Но эта месть и вам стоила немало, — язвительно заметил Нунке.

— Э, — махнул рукой Григорий, — деньги для того и существуют, чтобы оплачивать утешения, которые они могут нам принести. А мне было приятно оставить по себе добрую память в такой хорошенькой головке.

К себе в пансионат Григорий вернулся около четырех. Настроение было препаршивое. Сделано в Риме очень мало. Сказывалось напряжение последних дней. Он чувствовал себя очень усталым. Хотелось пожить обычной, нормальной жизнью, не рассчитывая каждый шаг, не раздумывая над тем, как закончится сегодняшний день и чем встретит будущий. Что до сегодняшнего, то все ясно: снова встреча с осточертевшим Рамони, а перед этим возня с Джузеппе. Наверняка придет выклянчивать пленку, предложит что-нибудь в обмен… станет угрожать… Опротивело! Впереди длинная ночь в одном купе с Нунке. А за нею уже полная неизвестность!

Кое-как швырнув вещи в чемодан, Гончаренко в сердцах захлопнул крышку. Все! Даже с Римом, с любимыми местами и то не успел попрощаться. Если быстро удастся избавиться от Джузеппе, то до пяти останется свободный час; можно проехать по улицам города.

Секретарь был точен, пришел ровно в четыре. И опять его поведение, на которое Гончаренко обратил внимание еще вчера вечером, казалось странным. Джузеппе долго и горячо пожимал руку Григорию, так что пришлось чуть ли не силой высвободить пальцы. Пригласив гостя сесть, Гончаренко устроился на ручке кресла и предупредил:

— У меня времени в обрез, я бы просил изложить ваше дело как можно короче.

— Хорошо. Но сначала прочтите вот это. — Джузеппе вынул из внутреннего кармана гранку и протянул ее Гончаренко.

Как и обращенный к полиции запрос, напечатанный в утренних газетах, материал был короткий и снова заключен в небольшую рамку.

«К сведению полиции» — провозглашал заголовок. Ниже же по-деловому компактный текст. «По самым достоверным источникам, которыми располагает редакция, личность убитого в Донго очень легко мог бы опознать некий Фред Шульц, тоже иностранец, по происхождению немец, который прибыл в Рим под видом полномочного представителя фирмы «Испана суиза». Мы совершенно ответственно заявляем «под видом», потому что проверкой доказано, что ни к одному человеку, так или иначе связанному с нашей автомобильной промышленностью, этот полномочный представитель не обращался. Зато его можно было видеть в кругах, близких к руководству МСИ. Не их ли деятельности касались его полномочия? В следующих номерах газета надеется исчерпывающе ясно ответить на этот вопрос».

С полным хладнокровием прочитав напечатанное, Григорий с издевкой спросил:

— Автор этого опуса, конечно, вы?

— Да. Материал должен был появиться в вечернем выпуске… к счастью, я успел разобрать набор.

— Попытка шантажировать?

— Опомнитесь. Мы же с вами единомышленники, Фред Шульц!

«Провокация… провокация… провокация».

— А разве вы сомневались в этом? Вы верой и правдой служите Рамони, я — Нунке, деятельность которого вам хорошо известна.

— Фред! Товарищи, в руки которых попала переданная вами пленка, просили передать вам искреннюю благодарность.

— Не пройдет, Джузеппе! Примитивно.

Покусывая губы, Джузеппе с минуту молчал, потом вскочил с кресла и, не спрашивая разрешения хозяина, подошел к телефону, набрал номер.

— Лидия? Да, я. От Шульца. Да, да, по этому делу. Объясни ему, что я не… Хорошо, передаю трубку.

Кровь пульсировала и пульсировала в висках, мешала слушать. Но Григорий все же узнал голос Лидии. Не прерывая, он слушал то, что она говорила, и лицо его светлело, взгляд теплел.

— Спасибо, дорогая моя помощница! Еще раз желаю всего самого лучшего. Да, адрес матери Курта помню.

Положив трубку, Григорий обошел стол, медленно приблизился к Джузеппе, положил руки ему на плечи, крепко стиснул.

— Подумать только, была минута, когда я мог разрядить в вас свой пистолет.

— А я был близок к тому, чтобы вцепиться вам в горло.

Они смотрели друг на друга смущенно, по-мужски стыдясь выдать свои чувства, оба немного скованные необычайностью новых взаимоотношений, которые рождались между ними.

— Как же вы, Джузеппе, оказались у Рамони? — спросил Григорий только для того, чтобы овладеть собой. Все его существо требовало разрядки, но он сдерживал себя, боясь что она будет слишком бурной. Ведь только что, читая гранку, он снова подумал о пистолете.

— По профессии я журналист, начинающий, правда. Именно поэтому редакция и поручила мне, человеку в кругу газетчиков неизвестному, собрать как можно более подробный материал о деятельности МСИ. Став секретарем Рамони, я уже кое-что сделал, теперь же, когда у нас в руках есть такие обвиняющие документы…

— А Лидия? Она ведь боялась вас больше, чем Рамони.

— Тут мы, по всей вероятности, перемудрили. Видите ли, мы не хотели подвергать девушку опасности и держали ее, как это говорится, в резерве, на крайний случай. Да, это была наша ошибка. Договорись мы обо всем немного раньше, дело от этого только бы выиграло.

— И не было бы этой глупой сцены у тайника, которая так теперь мучит меня.

— Может быть, вы подарите мне на память один из тех снимков, конечно, если есть дубликаты? Все-таки это кое-чему меня научило.

Григорий улыбнулся.

— А никаких снимков не было! Я вынул последнюю кассету, которую и отдал Лидии, а новую вставить не успел. Пришлось щелкать незаряженным аппаратом.

— Какого же дурака вы из меня сделали, Фред, — искрение обиделся Джузеппе.

— Зато спас себя…

Разговор затянулся до пяти. Но Григорий больше не торопил своего гостя. Наоборот, ему казалось, что время летит необычайно быстро.

…Ровно в восемь поезд тихо вздрогнул, перрон отодвинулся, фигуры Рамони и Джузеппе словно поплыли на эскалаторе, становясь все меньше и меньше, потом совсем исчезли вместе с вокзалом и строениями, которые вырисовывались на фоне вечернего неба. Промелькнули развалины храма Минервы Медичи. Поезд набирал скорость, мягкие очертания холмов Лациума плавно расступились перед ним, а вершины, еще освещенные косыми лучами солнца, казалось, посылали свою прощальную улыбку путешественникам.

Григорий высунулся в окно. «Прощай, Рим! Щедрый город, так много подаривший мне на прощанье!»

Часть II

Разгаданный кроссворд

В повседневные звуки туманного дня звонким эхом так, словно где-то рвали на куски тугой коленкор, ворвалась быстрая дробь двух коротких автоматных очередей. Человек в сером пиджаке и полосатых брюках, зигзагами бежавший к лесу, взмахнул руками и упал, уткнувшись лицом в мокрый песок. К нему подбежал солдат — молоденький розовощекий парнишка. Война закончилась раньше, чем он стал солдатом. Он не успел познать ни стремительности атак, ни горечи отступлений, ни страшного напряжения боевых дней, ни смерти товарищей, ни гибели врагов. За свою короткую жизнь он не успел выстрелить ни в птицу, ни в зверя, ни тем более в человека, и теперь, вглядываясь в неподвижно распростертую фигуру незнакомца, чувствовал удивление и растерянность.

Под плечом раненого появилось розовое пятно. Оно медленно расплывалось, становилось все краснее, и молодому солдату казалось, будто сырой песок высасывает из человека остатки жизни. Когда пятно коснулось сапога солдата, он испуганно отпрянул, чуть не сбив с ног сержанта, который прибежал, услышав выстрел.

— Какого дьявола стрелял? Зачем стрелял? — кричал он, бешено жестикулируя. Пилотка с красной звездочкой сбилась набекрень, черные глаза гневно блестели.

— Так удирал же… я думал…

— Думал, думал… Инструкции не знаешь? Когда тебе стрелять положено, не знаешь? Теперь будешь отвечать!

Сержант перевернул незнакомца на спину. Тот тихонько застонал.

— Давай плащ-палатку!

Солдат сбросил плащ-палатку и расстелил ее на земле. Осторожно уложив раненого, солдат и сержант понесли его к небольшому домику, что стоял рядом с железнодорожной станцией; там размещался взвод охраны военных складов.

На крыльце домика стоял лейтенант и наблюдал за разгрузкой эшелона. Подъемный кран осторожно подхватывал большие, занимавшие всю длину платформ деревянные контейнеры, и так же осторожно опускал их на землю. Потом трактор, сердито урча и отфыркиваясь фиолетовым дымом, оттаскивал их к железнодорожной колее, где люди в зеленых комбинезонах открывали контейнеры, обнажая серебристые фюзеляжи разобранных самолетов. Крылья, киль и стабилизатор грузили на тягачи, а фюзеляж ставили на колеса — «фальшивые шасси» — и длинным металлическим тросом прикрепляли к машинам, которые отбуксировывали их по шоссе к аэродрому.

Звуки выстрелов насторожили лейтенанта, и теперь, заметив приближавшуюся к нему группу, он сбежал с крыльца и бросился навстречу.

— Что случилось?

— Петров немца подстрелил, товарищ лейтенант!

— Я хотел только…

— Потом… потом… Несите в помещение и сделайте перевязку!

Раненого внесли в комнату и уложили на диван. Сержант вынул из аптечки медикаменты, снял с незнакомца окровавленный пиджак и сорочку, стал накладывать повязку.

— Ну, Петров, рассказывайте, что произошло!

Солдат вздрогнул, отвел взгляд от раненого и, переступая с ноги на ногу, запинаясь, стал объяснять:

— Я стоял на четвертом посту, товарищ лейтенант… Ну, и… охранял площадку с самолетами на северной стороне. А тут этот немец… Вышел из-за пакгауза, стоит и смотрит… Я хотел отогнать его, но мне вдруг показалось, что у него в руке белеет то ли блокнот, то ли тетрадь… И будто немец записывает что-то… Тогда я решил задержать его. Гляжу в сторону, а сам к нему иду… Когда между нами осталось метров двадцать, я наставил автомат и крикнул: «Ни с места!» А он шмыг за пакгауз… Я за ним… Выскочил из-за угла, гляжу, а он к лесу направляется. Тогда я выстрелил в воздух и крикнул: «Стой»! Немец побежал, я за ним… Вдруг я споткнулся и случайно нажал курок… Ну, и… он упал…

Лейтенант зло глядел на солдата. Совсем недавно он схлопотал выговор за этого парнишку, что стоит перед ним. У того заржавел автомат, а кому попало? Командиру взвода. Говорят, плохо воспитываете! А сейчас, он это чувствует, надвигается новая беда. ЧП — чрезвычайное происшествие. Немец, конечно, не шпион, а обыкновенный прохожий, из тех, кто любит поглазеть на все новое. Ведь за пакгаузом проходит дорога, и местные жители часто с удивлением поглядывают на странные самолеты, у которых вместо обычного винта — дырка. Часовым не раз и не два приходилось отваживать непрошеных зрителей, а этот, поглядите на него, — стрелять вздумал! Теперь начнется: многочисленные комиссии, расследования… И в конце концов придут к выводу, что виноват опять же он, командир взвода.

— Эх, Петров, Петров! Заварили вы кашу…

— Если он честный человек, зачем же удирал?

«А может, он и впрямь шпион? Ведь прибыла новая техника, и врагов она, безусловно, должна интересовать…»

— Говорите, он что-то записывал? Сержант, обыщите задержанного!

Сержант осторожно вытащил из карманов раненого все, что там было: свидетельство на имя Ганса Рихтера, выданное полицией города Эберсвальда, немного денег, дешевенький кожаный портсигар с двумя сигаретами и одним "бычком", газету и носовой платок. Ни блокнота, ни записной книжки, ни карандаша, ни ручки, которой он мог что-то записывать, не было. Лейтенант смотрел на это нехитрое имущество, и лицо его все больше хмурилось.

— Вот что, Петров… пойдите и внимательно обыщите всю дорогу от пакгауза до того места, где упал этот тип… Возможно, он бросил блокнот, когда убегал… Если, конечно он был, этот блокнот.

— Слушаю, товарищ лейтенант! — солдат быстро выскочил из комнаты.

— Кто сейчас на четвертом посту?

— Я пока поставил Чумаченко, товарищ лейтенант! А немец плох. Потерял много крови, доктор нужен, — сказал сержант.

С дивана донесся стон, раненый открыл глаза, попробовал приподняться, но от слабости снова упал на спину.

— Лежите! Лежите! — лейтенант подошел к нему.

Выглядел раненый действительно плохо: повязка намокла от крови, на бледном лице испуганно бегали лихорадочно блестевшие глаза. Старательно подбирая немецкие слова, лейтенант спросил:

— Что вы делали возле пакгауза?

Раненый взглядом обвел комнату, глаза его на миг задержались на вынутых их кармана вещах, кучкой громоздившихся на столе, и он с усилием ответил:

— Смотрел… Я не знал, что нельзя… Интересные самолеты… Я таких раньше не видел.

— Почему вы побежали, когда вас окликнул часовой?

— Я думал, он приказал мне быстрее проходить… Вот я и поторопился… А когда над головой просвистели пули, просто испугался… Обидно умирать теперь, когда война кончилась…

— По документам вы из Эберсвальда. Что вы делали в этом городке?

— Разыскивал сестру… Мне сказали, что кто-то видел ее тут… Война разбросала множество семей, в том числе и мою… Сестру я не нашел. — Раненый говорил с трудом. Паузы между фразами все удлинялись. Дышал от трудно и часто. Устав от разговора, снова закрыл глаза.

— Его надо отправить в госпиталь, — шепнул сержант.

— Куда ему в госпиталь? — тоже шепотом ответил лейтенант. — Восемьдесят километров. Пока соберутся, пришлют машину, он уже окочурится.

— А если в санчасть к авиаторам?

— Тоже не близко. Видите, в каком он состоянии? — Лейтенант замолчал и вопросительно поглядел на Петрова, который в этот момент вошел в комнату. — Нашли что-нибудь? — спросил он нетерпеливо.

— Нет… ничего… — удрученно выдавил солдат, после неудачных поисков чувствуя себя еще более виноватым.

— Так я и знал! Эх, Петров, Петров, будет у нас теперь хлопот полон рот. Можете идти, сейчас не до вас… А вы, сержант, позвоните в местную больницу, вызовите «Скорую помощь». Скажете: несчастный случай.

Сержант пальцем поманил лейтенанта в дальний угол и тихо спросил:

— Охрана нужна, если повезут в больницу?

— Какого черта его охранять? — лейтенант выругался сквозь зубы. — Самый что ни на есть обычнейший немец.

Он снова подошел к раненому и спросил:

— Когда вы стояли у пакгауза, у вас было что-то в руках?

Немец открыл глаза и явно с усилием проговорил:

— Нет… ничего… Хотя, может, носовой платок… У меня насморк…

Лейтенант подошел к окну. Теперь туман плотно обволакивал все вокруг, растворив в себе даже контуры близлежащих строений. И только оголенная мокрая ветка, дрожавшая у стекла, четко вырисовывалась на грязновато-белом фоне.

«Конечно, обычный носовой платок издали мог показаться тетрадью или блокнотом. В такую погоду различить трудно… Препротивная история!» — думал лейтенант, вглядываясь в туманную мглу.

Минут через десять приехала «Скорая помощь». Врач осмотрел раненого, сокрушенно покачал головой:

— Госпитализация! Немедленная госпитализация, — коротко, но очень решительно бросил он.

— А выдержит ли больной дальнюю дорогу до госпиталя?

— Это зависит от многих причин. Впрочем, лучше не рисковать. Если не возражаете, я могу положить его в нашу больницу. У нас, правда, все забито до отказа, но одно местечко выкроим.

— Тогда везите к себе. О состоянии здоровья позвоните мне вот по этому телефону. — Командир протянул врачу листок бумаги.

Раненого забрали. Теперь о происшествии можно было докладывать начальству. Лейтенант прошелся по комнате, исподлобья поглядывая на телефонный аппарат, поблескивавший черным эбонитом. Неохотно приблизился к нему, протянул, было, руку к трубке, но передумал: «Еще успею. Нахлобучка все равно от меня не уйдет». Потом присел к столу, недовольно покосился на вещи раненого — забыл передать санитару — и принялся писать рапорт. Время от времени его отвлекали текущие дела, и когда рапорт наконец был готов, день уже клонился к вечеру. Еще раз сердито глянул на телефон, словно тот был причиной беды, лейтенант тяжело вздохнул, снял трубку и попросил соединить его с соседним городом, где размещался штаб части. Городской телефон был занят. Через несколько минут лейтенант позвонил еще. Снова занято. Он развернул газету, взятую у немца, и, откинувшись на спинку стула, стал просматривать информацию. Немецкий язык он знал скверно; отдельные слова, а иногда и целые фразы были ему непонятны, но общий смысл он улавливал. Просмотрев несколько статей, он свернул газету и на последней странице заметил полурешенный кроссворд. «Любопытно, сумею ли я с моим знанием языка отгадать хоть несколько слов?» — подумал лейтенант, вынимая карандаш из кармана кителя. Но рука его так и замерла в воздухе.

То, что он увидел, вконец поразило его. Записи в клетках не имели ничего общего с нужными словами! С левой стороны кроссворда, конфигурацией напоминавшего прямоугольник по горизонтали, были вписаны цифры. Подобные же цифры были и в клеточках правой половины кроссворда, но только располагались они по вертикали.

«Что это… шифр? Пока ясно лишь одно: цифры вписаны в клеточки кроссворда затем, чтобы их труднее было заметить. Но что они означают? А если это…»

Лейтенант согнул листок бумаги пополам, с одной стороны в столбик выписал цифры, идущие по горизонтали, а с другой те, что по вертикали, так же точно одну под другой. С минуту он задумчиво глядел на них, потом поднялся и быстро вышел из комнаты.

На площадке он нашел инженера, который руководил разгрузкой, и протянул ему развернутый листок.

— Товарищ майор, эти цифры вам ничего не напоминают?

Майор невнимательно взглянул на запись: он спешил и не хотел, чтобы его отвлекали посторонними разговорами.

— Напоминают. У меня в записной книжке тоже записаны номера облигаций, только они подлиннее ваших. Может, и выигрыши будут покрупнее, — улыбнулся инженер, тут же отвернулся, отчаянно замахал руками и закричал кому-то: «Левее! Забирайте левее!»

— Простите, товарищ майор, но дело серьезное!

Инженер еще раз взглянул на цифры.

— Понятия не имею… Хотя… ага! Дайте-ка сюда. — Он взял листочек в руки. — Так и есть! В этом столбике номера самолетов. А это… номера тягачей и бензозаправщиков. Где вы их взяли?

— У задержанного. Одного не могу понять: зачем он торчал здесь, если запросто мог записать все это на шоссе во время транспортировки?

— По шоссе машины идут с зачехленными носами — номеров не видно.

— Все ясно. Спасибо!

Теперь лейтенант направился к пакгаузу, около которого был замечен немец. Вот тут он стоял. На сырой земле отчетливо видны отпечатки его ботинок. Потом след вел к дороге, оттуда к лесу. Лейтенант медленно двигался параллельно следам, иногда приседал на корточки, внимательно присматривался к каждому кустику увядшей травы. К каждой веточке. И недалеко от дороги, в маленьком неглубоком кювете нашел то, что искал, — светло-коричневый карандаш, который застрял между сухими, словно изъеденными ржавчиной, стебельками бурьяна.

Вернувшись в дом, лейтенант снова взял газету и провел на ее полях несколько линий, то легонько, то сильно нажимая на бумагу найденным карандашом. Затем сравнил цвет и оттенок каждой линии с записью в кроссворде. Сомнений не оставалось: цифры в клеточках были выведены тем же самым твердым светло-коричневым грифелем. Проверить себя еще раз, попробовать написать цифру? Лейтенант вывел двойку, потом тройку, потом стал выводить единицу, но телефонный звонок прервал эту графическую экспертизу. Пришлось отложить карандаш и снять трубку. Звонил доктор:

— Камрад лейтенант! Я звоню вам, чтобы сообщить о раненом.

— Очень кстати. Я слушаю вас. Как он там?

— Рана не так опасна, как я предполагал. Состояние удовлетворительное. Но я беспокою вас совсем по другому поводу. Видите ли, осматривая рану, я увидел у него под мышкой татуировку.

— Ну и что?

— Дело в том, что такие татуировки обозначают группу крови, и делали их только эсэсовцам, чтобы в случае необходимости можно было оказать немедленную медицинскую помощь… Поверьте мне, камрад, я ненавижу этих ублюдков, а раненый явно из них…

— Очень вам благодарен, товарищ! Сейчас приму меры. Пока к раненому никого не пускать. Еще раз спасибо!

Лейтенант повеселел. Его взвод задержал врага! Правда, сделано это неуклюже, но победителей не судят. Приятно, что позвонил доктор. И дело совсем не в том, что он заметил эсэсовскую татуировку, — теперь и так ясно, что задержан враг. Радовало то, что сами немцы начинают понимать, сколь пагубную роль в жизни их страны и всего мира сыграл фашизм. И та искренность, с какой они помогают выкорчевывать его остатки.

Приказав поставить в больнице охрану, он взял написанный ранее рапорт и с наслаждением разорвал его.

«Вот тебе и Петров! Хорошо, что я не поднял шум. Говорят же: не спеши, людей насмешишь…» — радовался лейтенант, снимая трубку.

На этот раз линия была свободна, и он доложил в штаб о происшедшем.

— Раненый под охраной? — спросил голос на другом конце провода.

— Так точно, товарищ майор!

— Хорошо, ждите. Сегодня же заберем его.

Хозяйка аптеки

Марии снова снился длинный сарай с выстроившимися в два ряда огромными чанами. Словно стоит она возле одного такого чана с кипящей темной жидкостью и двумя палками вытягивает из него бесконечную ленту черной тяжелой материи, которая, громоздится вокруг нее на полу красильной. Дверцы печи под чаном раскалились, от материи идет пар, палки вот-вот выскользнут из усталых рук, но фрау Шольц неумолима: коротким возгласом — «шнель!», который свистит словно удар кнута, она подгоняет и подгоняет Марию, хотя черные рулоны громоздятся вокруг нее горой. И гора эта растет, увеличивается, поднимается чуть ли не к потолку, а вместе с нею вытягивается и фигура самой фрау. Как ни спешит Мария воздвигнуть между собой и фрау спасительную стену, змеиная головка хозяйки все отчетливее возвышается над черной грудой материи, гипнотизируя свою жертву злобным взглядом раскаленных, как угольки, глазок.

Обливаясь холодным потом, Мария проснулась и бессмысленным, затуманенным взглядом окинула комнату. Перед глазами все еще стояли покрытые испариной стены красильни и огромные чаны с кипящим раствором красок. Но постепенно контуры знакомых вещей, пробиваясь сквозь туман сновидений, стали вырисовываться все отчетливее, и вдруг все, что было в комнате, встало на свои места, окончательно прогнав видения.

«Это выжжено у меня в памяти, словно тавро, — подумала Мария. — Если бы вернуться домой, если бы не постоянное напряжение…»

Решительно отбросив одеяло, молодая женщина поднялась, В комнате было холодно, хотелось поскорее надеть теплый свитер. Но, упрямо тряхнув коротко остриженной головой, Мария выставила вперед ногу, развела руки, глубоко вдыхая воздух. Зарядка сразу согрела, вернула телу упругость, а душе — равновесие. Ночные кошмары исчезли окончательно. Мария была готова начать новый день.

Перед тем как выйти из дому, она еще раз подошла к туалетному столику и в последний раз критически оглядела себя. Из зеркала на нее смотрела чужая женщина, настолько чужая, что даже интересно было ее рассматривать… Элегантный силуэт. Черный свитер плотно облегает грудь и гибкую талию, юбка продолжает линию. На шее нитка мелкого, но настоящего жемчуга ненавязчиво намекает, что молодой вдове пора уже снять траур. Об этом же говорит чуть заметное прикосновение губной помады и два едва заметных штришка, идущие от уголков глаз. Светло-серые глаза кажутся огромными в обрамлении черных ресниц. Глаза напоминают лесные озерца, то поражающие своей прозрачностью, если в них отражается ясное небо, то непроницаемой загадочной темнотой, если набегают тучи. Над прической Мария долго думала и решила, что короткая стрижка, которая словно шлем облегает голову, больше всего соответствует выбранному ею стилю. Именно так должна выглядеть женщина, не лишенная женственности, и одновременно деловая, способная самостоятельно проложить себе дорогу в жизни, взвесив современные требования и новую обстановку.

Когда возник вопрос об амплуа Марии, о том, как удобнее устроить явку, было выдвинуто много предложений, но руководитель группы, разрабатывающий это задание, полковник Горенко, недовольно морщился:

— Трафарет, трафарет, все эти табачные лавчонки, кафе, ателье и тому подобное. Мы должны одним выстрелом убить двух зайцев: обеспечить нашим людям надежную явку и дать возможность товарищу Стародуб завязать необходимые связи в кругу, пусть более узком, но наиболее интересном для нас. Итак, это должна быть… должна быть… — нетерпеливо постукивая ребром ладони по столу, полковник прищурил глаза и вдруг в них вспыхнули веселые огоньки, — аптека! — воскликнул он.

— Аптека? — переспросил кто-то разочарованно.

— Да, аптека. Только не обычная, а по типу американской, где можно купить кое-какую галантерейную мелочь, письменные принадлежности, выпить бутылку кока-колы, даже заказать незатейливый завтрак. Вы же читали у Ильфа и Петрова! Соответственно ее обставить… Для немцев такое заведение будет интересной новинкой, их потянет туда из любопытства. Для оккупационных войск аптека станет уголком Америки. Учреждение это удобно и для Марии: она женщина с положением, за которой можно поухаживать, не позволяя себе ничего лишнего.

Так Мария Стародуб перевоплотилась в Марию Кениг, владелицу аптеки, куда она и спешила сейчас в полной боевой готовности.

Как обычно, Мария черным ходом прошла в крохотный кабинетик, отгороженный от провизорской стенкой. Старый провизор Себастьян Ленау, который организовал аптеку и, конечно же, был ее душой, увидев Марию, отложил перо и снял очки.

— Опять приходил сержант Робертсон, предлагал кофе и жевательную резинку, — сказал он, доложив об утренней почте.

— Вы объяснили ему, что никаких дел с черным рынком мы вести не хотим?

— Конечно. Но мне не понравилось, как он отреагировал на это. Заявив: «Не манна же небесная падает на вас!»

— Документация у нас в порядке?

— С этой стороны нам ничего не угрожает.

— А с какой?

— Топливо. Без тепла не будет уюта, а без уюта исчезнут постоянные клиенты. Вы же знаете, как остро стоит вопрос с углем. Боюсь, нам придется нарушить свой принцип, касающийся черного рынка. С продуктами мы кое-как извернемся, хотя эти проклятые поставщики и дерут бешеные деньги, а вот дрова, брикеты… их на ферме не купишь.

— Может, попробовать через военную администрацию? Если попросить… — Мария задумалась, мысленно перебирая в памяти своих клиентов, — может, полковник Ройс… или майор Валленберг…

— Да, в наше время дамам дарят не букеты, а брикеты, — вздохнул Себастьян Ленау, сокрушенно покачивая головой.

— Будем считать — алмазы. Ведь уголь родственник алмазов. Для женщины такое объяснение приятнее, — пошутила Мария, чтобы подбодрить старика. И пошла в зал.

Две ее помощницы, Рут и Клара, уже заканчивали утреннюю уборку и теперь прихорашивались, отпуская в адрес друг друга колкости. Соперничество между девушками уже давно беспокоило Марию. Заключая с ними трудовое соглашение, она не обусловила в точности обязанности каждой из них, поэтому более живая и энергичная Рут оттеснила Клару к электроплитке и кофеварке, взяв себе более приятную и выгодную работу по обслуживанию клиентов. Клара злилась, считала себя несправедливо обиженной и бросала на хозяйку аптеки недружелюбные взгляды.

— Клара, Рут! — позвала Мария, делая вид, что не прислушивается к словесной перепалке девушек. — Вчера мы с герром Себастьяном подвели баланс и выяснилось, что аптека работает не так уж скверно. Конечно, это заслуга всего персонала и поэтому… — Мария улыбнулась и подняла вверх два незаклеенных конверта. — Это ваши, как бы сказать, премиальные. Вы хорошие девушки, и я рада, что вы ладите между собой. Только знаете, о чем я подумала? Справедливо было бы распределить работу так, чтобы вы по очереди обслуживали зал. Это приносило бы каждой из вас постоянный приработок — ведь наши клиенты иногда бывают щедры, а дружба между вами еще больше окрепнет. — Мария положила конверты на стол, — берите и покупайте себе, что нравится.

— О, фрау Кениг, вы так внимательны к нам! — искренне вырвалось у Рут.

— Я… я тоже очень благодарна вам… вы даже не представляете, как я это ценю, — запинаясь, лепетала Клара, для которой сказанное хозяйкой означало значительно больше, чем премиальные.

Мария понимала — девушкам хочется скорее заглянуть в конверты, но сделать это при ней они стесняются. Приказав поднять жалюзи и открыть дверь, она вышла. А когда вернулась, сама поколдовав над кофе, — сегодня он должен быть особо ароматен и крепок, — в зале уже сидели обычные в этот ранний час посетители. Пожелав всем доброго утра, Мария стала наводить порядок в витрине с патентованными лекарствами. Она не присела ни к одному столику, как делала это каждый день. Автоматически раскладывая пакетики с таблетками, тюбики, расставляя баночки, молодая женщина думала о том, как постепенно менялся состав ее постоянных клиентов, как все, кто непосредственно участвовал в войне и старался честно придерживаться Потсдамского соглашения, незаметно исчезали, а на их место, словно саранча, слетались сомнительные дельцы в военной форме, каждый из которых делал свой бизнес, мечтая как можно скорее обогатиться. «Мани-мейкер[3]» и «шибери[4]» с утра до поздней ночи толклись на черном рынке, продавая и скупая, заключая сделки. Нет, к тем, кто сидит сейчас в зале, нет смысла обращаться со своей просьбой. Надо подождать полковника Ройса или майора Валленберга. Не может быть, чтобы офицеры в таких высоких чинах…

Открылась дверь и вошел полковник Ройс, но не один, а пропустив вперед молодую женщину в сером пушистом пальто и черной бархатной шапочке, украшенной приподнятой вуалеткой. Полковник помог своей спутнице снять верхнюю одежду и повел ее к столику, возле которого хлопотала Мария.

— Поздравьте меня с гостьей, фрау Мария! И разрешите познакомить — моя жена.

— О, я тоже Мари… Мэри! — радостно закивала головой миссис Ройс и, ткнув себя пальцем в грудь, высоко вздернула тонкие бровки над смешливыми глазами. — Две Мэри, Робби! Стань посредине и загадай какое-нибудь желание. Оно непременно исполнится. Мы свято верили в это еще в колледже.

— Желаю, чтобы мигом появились две яичницы с беконом, джем, кофе, аромат которого уже щекочет мне ноздри, — подхватил шутку полковник. — Может, и вы позавтракаете с нами, фрау Мария?

— Я уже завтракала, но чашечку кофе выпью с удовольствием… Очень вам благодарна!

Отдав Рут необходимые распоряжения, Мария присела к столику, за которым расположились супруги Ройс. Разговор шел в том непринужденном тоне, который задала Мэри. Слишком молодая для отяжелевшего и лысеющего Ройса, она походила не на важную «миссис», а на выпускницу колледжа, о котором только что вспоминала, экспансивную, очаровательно-непосредственную в проявлении всех эмоций, капризно-упрямую в своих наивных суждениях, которые она высказывала в весьма категорической форме, если какая-либо мысль возникала в ее хорошенькой головке.

— У вас очень приятно, милая фрау! — похвалила Мэри, затягиваясь сигареткой и снисходительно оглядывая зал. — Впрочем, мне кажется, что наших бойз[5] привлекает не столько уют, сколько очаровательная хозяйка, создавшая его. Берегись, Робби, теперь я знаю какой магнит притягивает тебя сюда! — Смеясь, молодая женщина погрозила мужу пальцем, на котором сверкало кольцо с большим овальным сапфиром. Он блеснул, словно язычок синего пламени, и Мария невольно задержала на нем взгляд.

— У вас красивое кольцо, миссис Ройс!

— Это подарок Робби, в честь моего приезда. — Мэри вытянула руку, пошевелила ею, любуясь изменчивым блеском красивого камня. — И, представьте, ему очень повезло: он получил его почти даром на обменном пункте. Как они называются, Робби?

Полковник Ройс недовольно нахмурился.

— Не стоит об этом говорить, милая.

— Нет, стоит. Я обязательно туда пойду. Говорят, там можно приобрести восхитительные вещи. Фрау Мари, как называются эти пункты?

— Таушцентрали, — коротко ответила Мария. Перед глазами у нее возникла длинная очередь голодных берлинцев, которые в обмен на продукты отдавали самые ценные вещи, оставшиеся у них.

— Смешное название!

— Наш язык обогатился еще несколькими подобными. Например, «раухманы». Так называют тех, кто спекулирует сигаретами. В переводе это означает: торговцы дымом.

— Торговцы дымом? Очаровательно, очаровательно и остроумно! Робби, почему ты не предупредил меня? Я бы привезла гору сигарет и стала бы королевой дыма. — Мэри несколько раз глубоко затянулась и выпустила густой клуб дыма. Мечтательно наблюдая, как он прядями поднимается в воздух, она повторила: — Королева дыма! Ты только вслушайся, как это звучит! Робби, на сколько же марок я выкурила сигарет?

— Если учесть, что семицентовая пачка здесь стоит сто марок, а в ней двадцать сигарет, значит, ты сейчас вместе с дымом выпустила в воздух целых пять марок, — улыбнулся полковник Ройс.

— Безумие! Ты нарочно сказал мне это, чтобы я не курила! Фрау Мари, он обманывает меня, правда?

— К сожалению, нет… Сигареты стали у нас своеобразной разменной монетой, — холодно ответила Мария.

— Колоссально! Я напишу домой, чтобы мне выслали тюк сигарет. Завтра же напишу. И твоя жена, Робби, станет королевой дыма, а ты ее подданным! И попробуй мне возразить, я тогда…

— Мэри, твои шутки не очень тактичны, — сердито оборвал жену полковник. — Фрау Мари, надеюсь, вы понимаете…

— Я не лишена чувства юмора.

— Но сегодня вы грустны. Какие-нибудь неприятности?

— Перспектива закрыть аптеку не слишком радует меня.

— Закрыть? Почему?

— Вряд ли кого привлечет нетопленое помещение, а вы знаете, как трудно сейчас с углем.

— Чепуха! Это можно устроить. Вы создали для нас своеобразный маленький клуб, и если мы все обратимся к военной администрации… Гм… с кем бы поговорить об этом? Кажется, полковник Брукс… Да, непременно надо повидаться с Бруксом! Знаете что? Я приглашу его сегодня поужинать с нами в ресторане, познакомлю вас и мы вместе обсудим, как помочь этой беде. Согласны?

— Не знаю, удобно ли, — заколебалась Мария.

— Решено! — захлопала в ладони Мэри. — Мы все идем в ресторан… О, я даже знаю в какой! «Цум Тойфель».

— Почему именно в «Цум Тойфель»?

— Потому, что «Тойфель» по-немецки черт, а мне очень хочется побывать у него в гостях.

— Если фрау Мария не возражает, встретимся в восемь.

— Очень тронута вашей заботой. Возможно, это впрямь кое-что даст…

— Ручаюсь, Брукс не устоит перед вами, фрау Мари. — Мэри была в восторге от новой идеи. — Он старый ловелас, любит красивых женщин.

Супруги скоро ушли, еще раз напомнив о встрече в ресторане.

«Брукс… кто такой Брукс? — старалась вспомнить Мария, — эту фамилию я где-то слышала или встречала в прессе. Не в связи ли с деятельностью «Объединенного англо-американского экспортно-импортного агентства»?

Неясное воспоминание — словно гвоздик, выскочивший из подошвы. Куда бы Мария ни ступала, она больно натыкалась на слово-колючку: «Брукс». Оно сопровождало ее как щелканье бича, как это бывало, когда ей снился сон с фрау Шольц, как раздражающий мотив, утративший первоначальный смысл и превратившийся в назойливое сочетание букв.

Дверь аптеки сегодня открывалась чаще, чем обычно. Истощенные голодом берлинцы страдали теперь еще и от холода. Количество катаров верхних дыхательных путей, бронхитов и различных других сезонных заболеваний увеличивалось с каждым днем. Колдуя над микстурами, составляя сложные порошки, герр Себастьян не сразу заметил, что Мария чувствует себя плохо.

— Что с вами, фрау Кениг? — взволнованно спросил он, случайно коснувшись ее холодной руки, когда она передавала ему очередной рецепт. — Руки словно лед, глаза подозрительно блестят… — Ладонь старого провизора легла Марии на лоб. — О, у вас температура, — забеспокоился старик, сердито нахмурившись. — Я же говорил, для профилактики вы должны…

— Чепуха, просто я не выспалась из-за одной старой знакомой, с которой встретилась во сне, — попробовала отшутиться Мария, и этим еще больше испугала своего помощника.

— Вот-вот, ночные кошмары! Ни с того ни с сего они не возникают, милая фрау! У нас говорят, что тон делает музыку. «Дер тон махт ди музик». Это касается и нашего тела. Когда нарушается гармония, появляется фальшивый тон, он-то и звучит в наших снах. Быстрее наверх и в кровать! Рут принесет вам стакан горячего грога, я сам приготовлю. И примите эти таблетки, ударную дозу — две. Сейчас мы измерим температуру и, если она часа через два не спадет, придется вызвать врача.

Мария знала: спорить с герр Себастьяном бесполезно. Пока лучше не говорить ему о сегодняшней встрече в ресторане, а усыпить его бдительность, немного слукавив. Небрежно сунув термометр под мышку, она отвлекла внимание старика на другое:

— Сегодня в разговоре Ройс упоминал какого-то Брукса. Мне не дает покоя эта фамилия. Вы не знаете, что это за персона?

Себастьян Ленау втайне гордился своей памятью и обрадовался случаю еще раз продемонстрировать ее.

— Еще бы! Один из разбойников банды Логана[6], которая так ловко и совершенно официально опустошает Германию, вывозит уголь и даже лес. Представьте себе, даже лес, который мы сами всегда импортировали. «Дойче Фольксцейтунг[7]» не так давно выступила с разоблачительным материалом о деятельности этого агентства. За несколько месяцев эти благодетели немецкого народа на одном лишь русском угле, скупая его по десять долларов за тонну, а продавая по двадцать, заработали миллион. Это, не считая тайных операций на черном рынке, которые буквально обогатили таких, как Брукс. Наш «Дер Шпигель[8]» тоже пробовал подать голос по этому поводу, но редактора, как видно, хорошенько одернули, поэтому журнал больше не затрагивал вопроса о манипуляциях с топливом… Сколько там у вас?

Мария протянула термометр, отлично зная, что он не выдаст ее.

— Странно, 37.3… Мне казалось, значительно больше. Ну, что ж, тем лучше. Будем надеяться, что температура скоро совсем упадет: главное — отлежаться…

Марию и саму непреодолимо тянуло прилечь. Поднявшись наверх, она завела будильник, поставила стрелку на цифру семь и с наслаждением вытянулась под теплым одеялом. Одеяло и грог, принесенный Рут, сразу согрели ее. Только слегка кружилась голова. Все время хотелось вспомнить что-то важное, но кровать качнулась и поплыла, тихо покачиваясь, словно люлька.

Мария проснулась за пять минут до того, как зазвонил будильник. Словно и в мозгу у нее была заведена пружинка, незримое колесико вертелось и вертелось, равномерно раскачивался маятник, отсчитывая секунды.

«Вот тебе «дер тон», что «махт ди музик», — улыбнулась своим мыслям Мария. Как выяснилось, все хорошо.

И, впрямь, голова была ясной, а слабость в ногах совсем исчезла, пока женщина одевалась.

Когда выбирали помещение для аптеки, позаботились, чтобы здесь было два выхода: на улицу и через кухню во двор. Проще всего было улизнуть черным ходом, незаметно, но старик провизор переполошится, да к тому же Марии нужно предупредить его, где ее можно найти, если возникнет срочное дело.

С независимым видом Мария спустилась по лестнице.

— Герр Себастьян, — она первой пошла в наступление, — признайтесь, вы приготовили не грог, а какой-то чудодейственный эликсир. Советую взять патент.

Старик снял очки и окинул женщину ледяным взглядом.

— Фрау Кениг, — сказал он официально сухо, — пренебрегать своим здоровьем — преступление. Вы прекрасно знаете, что я один не справлюсь с работой, если вы надолго сляжете.

— Милый герр Себастьян, уверяю вас, что я совершенно здорова! А дело, ради которого я должна уйти, очень важное. Обещаю вам, что буду избегать сквозняков. Мои координаты — ресторан «Цум Тойфель». И, умоляю, не испепеляйте меня таким уничтожающим взглядом. Вы же знаете, как много для меня значит ваше доброе отношение!

— Ах, фрау Мария, — оттаял старик, — по крайней мере, хоть возвращайтесь побыстрей.

— Как можно быстрее.

Мария не предвидела, что не сможет выполнить свое обещание.

Эхо далекого выстрела

Машина остановилась возле двухэтажного коттеджа, увитого плющом и отделенного от шумной улицы чугунной, добротного литья, оградой. Пассажир, который вышел из нее, быстро пересек небольшой цветник и исчез за массивной дверью, даже не взглянув на четырехугольную мраморную доску, приклепленную у входа. Она оповещала, что здесь находится «Частное агентство по розыску без вести пропавших». Сверху готическим, к тому же еще и стилизованным шрифтом было высечено название учреждения: «Семейный очаг». Но человек, скрывшийся за дверью коттеджа, вероятно, отлично знал и это название, и само помещение. Не останавливаясь, он прошел в конец коридора и, оказавшись в приемной главы агентства, протянул секретарю визитную карточку:

— Прошу передать господину директору!

Через минуту его пригласили в кабинет.

— Какой счастливый случай… — начал было Григорий, но Нунке остановил его.

— Не случай, Фред, и не счастливый, а печальная необходимость! Один из моих сотрудников Вернер Больман попал в беду: он лежит с простреленным плечом в Восточной зоне.

— Его схватили русские?

— Подстрелили, как куропатку, и положили в городскую немецкую больницу. Охраны, правда, нет. Очевидно, не докопались, кто он на самом деле.

— Кто же он, если не секрет?

— Ему было поручено инспектировать нашу подпольную сеть на определенном участке. Работа очень ответственная, и он должен был вести себя с максимальной осторожностью. Но Больман пренебрег инструкциями. Проявил инициативу, болван.

— Как же это произошло?

— Разнюхивал что-то о реактивных самолетах, которыми русские перевооружают свою авиацию… Был же у этого идиота четко ограниченный круг обязанностей! Инструктируешь, учишь, по сто раз вколачиваешь в голову: тебе поручено то и то, остальное сделают другие. Так нет, лезут, куда не просят! Лезут, не зная обстановки. Хорошо, что на станции есть наш человек, он и догадался позвонить… Мы бы и без Больмана все узнали. Вот что значит, не зная броду, лезть в воду. — Нунке был взбешен. — Недаром говорят, что осел всегда остается ослом, за что бы ни взялся!

— Это послужит ему хорошим уроком: у злых собак всегда рваные уши. То, что он ранен, конечно, неприятно. Но дело обстоит не так уж плохо, раз его не охраняют.

Нунке вскочил с места и заходил из угла в угол, потом, немного успокоившись, снова уселся в кресло напротив Григория.

— Послушайте, Фред, нужна ваша помощь! Я не могу оставить Больмана у русских. Если они опомнятся и всерьез возьмутся за него, то погибнет большая предварительная работа, а возможно, и преданные нам люди. Дело не в Больмане, мне, в конце концов, на него начхать. Но за ним может потянуться целая цепь провалов… Итак, надо спасать этого болвана. А у меня сейчас, как на грех, нет под рукой ни одного человека, который мог бы справиться, как бы возглавить… экспедицию.

— Вы хотите, чтобы я поехал в Восточную зону и выкрал этого… Больмана?

— Да! Будь у меня дня два, я бы подыскал нужных людей, но нельзя терять времени. Ехать надо немедленно. На первый взгляд это похоже на авантюру, но это не так. Вы, Фред, знаете методы моей работы, видели — я не люблю разбрасываться нужными людьми, подвергать их опасности. В данном случае риск минимальный. Поедете на санитарной машине в форме советского офицера. Документы получите идеальные. В помощь дам двух человек. Они с пистолетом «на ты», у них стальные мускулы, но, к сожалению, куриные мозги… Наверно, так уж устроена природа, что недостачу одного компенсирует другим…

Григорий слушал Нунке со смешанным чувством удовлетворения и беспокойства. Из соображений конспирации он ни разу не выезжал из западной зоны Берлина, хотя у него и была такая возможность. Сейчас Нунке сам посылает его в небольшой городок, расположенный в советской зоне. Как радостно будет услышать родную речь, хоть издали полюбоваться случайно встреченным бойцом в защитной форме, с красной звездочкой на пилотке. Как приятно сознавать, что в любую минуту можно остановить машину и ступить на землю, неподвластную всяким нунке и думбрайтам. Но чувства чувствами, а обязанность обязанностью — не действовать же против своих!.. Как же быть? Отказаться? Под каким предлогом?.. Нет, это не выход! Так можно поколебать с таким трудом завоеванное доверие. Надо немедленно предупредить наших о предстоящей операции, чтобы к моему приезду Больмана в больнице не было! А для этого постараться оттянуть отъезд.

— Когда надо выезжать?

— Люди готовы. Документы будут часа через полтора. За их изготовление принялись немедленно, как только было принято решение об этой операции.

«Очень мало времени. — нервничал Григорий. — Мария не успеет добраться до наших и вернуться с их инструкциями. Что же придумать?»

Нунке снова вскочил и зашагал по комнате.

— Кстати, документы у него были на имя Ганса Рихтера… Нет, каков олух! Грюншнабель[9], да и только. Попасть в такую беду! Теперь…

— Не завидую ему по возвращении.

— И вы правы. — Нунке сердито погасил сигарету. — Человек, пренебрегающий дисциплиной, не может руководить. Придется кому-нибудь передать его полномочия… А сейчас давайте поглядим карту земли Бранденбургской и подумаем о маршруте.

Искоса поглядев на часы — время ведь уходит! — Григорий развернул на столе крупномасштабную карту. И пока желтый ноготь Нунке ползал по хитрому лабиринту дорог, у Григория зрело новое решение.

«Марии не надо делать два конца. Важно сообщить своим о подлинном лице задержанного и о моей миссии. А там пусть командование решает: спрятать его или дать позволить увезти мне. Допустим, его заберут наши. Это еще не значит, что он заговорит. А если и заговорит, то выдаст два-три маленьких изолированных звена, главное же скроет. Матерый ведь эсэсовец! Если Больмана заберу я, то каждый его шаг будет под неусыпным контролем, а куда игольное ушко, туда и ниточка. Значит я смогу кое-что разузнать, ведь не станет же он таиться от меня, своего спасителя? Человека, который ради него чуть ли не в петлю сунул собственную голову. Риск заключается в том, что его могут загнать куда Макар телят не гонял. Или, по их терминологии, устранить. Только вряд ли они станут так разбрасываться кадрами».

Тем временем Нунке вновь и вновь перебирал возможные варианты маршрута, с немецкой педантичностью взвешивал преимущества одного и недостатки другого. В уголке его резко очерченных губ торчала погасшая сигарета, которую он, не переставая, жевал. Григорий мрачно наблюдал, как под выхоленной кожей движутся тугие желваки, и ему казалось, что скулы эти размеренным движением поглощают время минуту за минутой. Как только Нунке сделал маленькую паузу, Григорий быстро вскочил.

— По-моему, последний вариант самый лучший.

Нунке с сомнением покачал головой:

— Не думаю… Слишком много займет времени.

— Зато самый безопасный, — настаивал на своем Григорий, — безопасность — это тоже выигрыш во времени.

Нунке с минуту размышлял.

— Ладно. Раз он вам больше нравится, двигайтесь этим маршрутом. Вам ехать, за вами и последнее слово. — Нунке поднялся. — Ну, Фред, как будто все. В вашем распоряжении немногим больше часа, но приезжайте пораньше — надо пригнать форму, взять документы.

Избавившись от своего шефа, Григорий тут же уехал. До аптеки было минут пятнадцать езды, но он решил позвонить Марии. Из агентства Григорий никогда не звонил в аптеку и теперь воспользовался первым попавшимся по дороге автоматом.

— Вас слушают, — послышался старческий голос управляющего аптекой.

— Позовите, пожалуйста, фрау Кениг.

— Ее сейчас нет.

Холодные капельки пота выступили на лбу у Гончаренко. Стараясь скрыть волнение, он снова заговорил:

— Простите, пожалуйста, вы не скажете, где ее можно отыскать? Дело очень срочное… Речь идет о пенициллине.

— О, конечно, конечно! Фрау меня предупредила, что ее могут спрашивать. Она в ресторане «Цум Тойфель».

— Очень вам благодарен.

С чувством облегчения Григорий сел в машину. Подержанный «Опель» рванулся с места и, рассекая тьму желтыми фарами, помчался кратчайшей дорогой, минуя развалины.

Развалины… развалины… Два года как кончилась война, а многие улицы еще завалены кирпичом, бетонными глыбами, исковерканным железом. Такие улицы закрыты для проезда, и только множество дорожек, протоптанных среди обломков, указывает, что они не совсем забыты. Пришлось ехать в объезд. Но и там, где можно было проехать, город зачастую казался вымершим: мостовые были расчищены, но на тротуарах высились остовы сгоревших домов. Лишь в некоторых первые этажи были приспособлены для жилья. Окна таких этажей тускло светились — в Берлине не хватало электроэнергии, но и эти пятнышки света поглощала темнота, стоило только отойти на несколько метров.

Наконец машина въехала в совершенно восстановленный район. Многолюдный, хорошо освещенный, он резко контрастировал с тем, что только что видел Григорий. Ресторан «Цум Тойфель» легко было найти по вывеске, буквы на ней горели алым пламенем, что, как видно, должно было изображать адский огонь.

Большой зал был переполнен. Мария в компании еще одной женщины и двух американских офицеров сидела за столиком у стены. Усевшись так, чтобы она могла его увидеть, Григорий лихорадочно искал повод, чтобы поговорить с Марией с глазу на глаз. На его счастье, после небольшого перерыва, музыканты снова вернулись на эстраду, и быстрые такты «Розамунды» заглушили стук ножей и вилок, тот однотонный шум, похожий на жужжание, который всегда заполняет помещение, где собралось много людей. Григорий поднялся и подошел к столику Марии.

— Гутен абенд, господа! Разрешите пригласить вашу даму на танец?

Американцы мрачно уставились на Григория. Один из них — тот, что сидел рядом с Марией, уже раскрыл было рот, чтобы ответить резким отказом, но молодая женщина опередила его:

— О, Фред Шульц? Каким ветром?

Не дожидаясь ответа, Мария поднялась и положила руку на плечо своего партнера.

— Что случилось? — спросила она, как только они оказались достаточно далеко от американцев.

— Случилось. Нунке посылает меня в нашу зону — задание совсем необычное. Отказаться я не могу… Пожалуйста, не гляди на меня так взволнованно… Улыбайся!.. Вот так. А теперь слушай внимательно: в городишке Грюнхауз наш часовой подстрелил некоего Ганса Рихтера, который слишком интересовался авиацией. Настоящая его фамилия Больман, запомнила? Вернер Больман. Это бывший эсэсовец, птица большого полета. Именно поэтому Нунке и посылает меня выкрасть Больмана из городской немецкой больницы, куда его положили, не зная, кто он. Передай Горенко: я выезжаю туда часа через полтора-два, еду самым дальним маршрутом. Вот он — я начертил его на клочке бумаги. Спрячь получше! Если нашим самим выгоднее перехватить Больмана — пусть сделают это до моего приезда. Если для дела выгоднее пока оставить его на свободе, я заберу его. Еду в форме советского офицера на санитарной машине. Документы на имя капитана Бориса Петровича Гонты. В случае каких-либо изменений Горенко может выслать своих ребят под видом патруля, и они перехватят машину… Это на всякий случай. Повторяю, если Больман будет на месте, я сочту это за приказ увезти его. Не спутаешь?

Мария укоризненно поглядела на Григория.

— Хорошего же ты обо мне мнения!

— Не обижайся, а лучше повтори фамилию.

— Ганс Рихтер. Настоящее имя Вернер Больман. Больница в Грюнхаузе. До твоего приезда его должны забрать. Если не заберут, значит, ты выкрадываешь его. В случае изменений выслать патруль. Вы довольны, товарищ Придира?

— Вполне. — Григорий на миг прижал Марию к себе. — Ну, счастливо тебе! Только торопись, времени в обрез. Быстрей избавляйся от своих кавалеров. Кстати, кто они?

— Один — мой постоянный клиент, что собой представляет, еще не разобралась. Надеюсь, его жена, вон та хорошенькая миссис, мне в этом поможет. Второй, с прической ежиком — король угольного рынка. Хочу воспользоваться этим, потому что мы с Себастьяном в нашей аптеке скоро превратимся в ледяные сосульки.

— Будь с ними осторожна!

— Конечно…

Оркестр сыграл заключительные такты и смолк. Григорий подвел Марию к столику и, отклонив приглашение вместе поужинать, ушел, сославшись на дела.

— Так не забудьте, герр Шульц! — крикнула Мария ему вдогонку и, когда тот оглянулся, приветливо помахала рукой. — Дела, дела, всюду нагоняют меня дела, — объяснила она присутствующим, явно кокетничая своим положением молодой независимой женщины. — Впрочем, я рада, что встретила этого Шульца именно тут, увидев меня в таком обществе, он стал уступчивее. Не знаю: чему обязана — погонам мужчин или очарованию миссис Мэри.

— Прежде всего, вашему очарованию, фрау! — Брукс сжал пальцы Марии и, поднеся ее руку к губам, впился в нее долгим поцелуем.

— Это не очень помогало мне до сих пор! Этот тип… Впрочем, довольно о делах! Мистер Брукс, давайте выпьем просто за наше знакомство. Не очень приятно, что оно началось со столь прозаической просьбы, но я обещаю — это первый и последний раз! Мистер Ройс может засвидетельствовать, что я не такая уж настырная особа и до сих пор никого из тех, кого хотела считать своими друзьями, ничем не обременяла.

— И напрасно, — оттопырила губу Мэри. — Надо возродить порядки рыцарства! А каждый рыцарь сам обязан отгадывать желание своей дамы. Робби, угадай, чего я жду от тебя?

— Чтобы я пригласил тебя танцевать.

— Наконец-то сообразил! — Бросив на Брукса заговорщический взгляд, Мэри поднялась и положила руку на плечо мужа.

— Фрау Мария, вы намекнули, что хотели бы видеть меня в числе ваших друзей. Я правильно понял вас? — Брукс впился в глаза Марии тяжелым, твердым взглядом. — Или это был дипломатический ход, чтобы связать меня по рукам? — Теперь в этом взгляде зажглись дерзкие, вызывающие искорки.

— Будь я дипломатом, я бы не говорила об этом так откровенно. Даже в дружбе мужчины любят чувствовать себя завоевателями.

— А если я скажу, что не верю в дружбу между мужчиной и красивой женщиной?

— Это будет повторением трафаретного утверждения. А вы человек более оригинальный.

— Вы в этом уверены?

— Я бы хотела этого. Не обижайтесь, но все ваши «бойз» скроены по одному образцу. Это скучно.

— А не кажется ли вам, что оригинальность — это котурны, на которые человек опирается, чтобы увеличить свой естественный рост?

— Слишком уж в грязное болото превратили люди жизнь, чтобы шагать по ней уверенно, не боясь замарать ног. У каждого из нас свои котурны.

— Какие же у вас?

— Желание не замарать ног в поисках твердой почвы.

— Вы избегаете прямого ответа!

— Я сама еще его не знаю. И поэтому бреду ощупью. Слишком уж много горя обрушилось на мои плечи. Своеобразная контузия, ошеломление.

Поддерживая разговор с Бруксом, Мария думала только о том, как ей встать и уйти.

«Фред предупредил, что не сможет надолго задержать операцию. Чтобы наши его опередили, я должна уже минут через десять уйти отсюда… Но как избавиться от Брукса? На что бы я ни согласилась, он непременно навяжется в провожатые и предложит свою машину. Может, пойти в туалет и просто сбежать? Послать из вестибюля записку, написать, что плохо себя почувствовала, решила не портить всем настроение, взять такси и уехать домой?.. А если они свяжут это с появлением Шульца? Безусловно, свяжут. Лучше уж просить Брукса довезти меня до аптеки… Противно, даст волю рукам, но иного выхода у меня нет…»

— Дайте стакан минеральной, побыстрее, — Мария схватилась за горло, прикусила губу. — Вдруг все закружилось перед глазами, — прошептала она. — Днем немного знобило, думала, что замерзла. Неужели приступ малярии? Боже, как неожиданно это на меня навалилось.

Зубы Марии так естественно стучали о край стакана, что полковник Брукс сочувственно спросил:

— Малярия? Надо немедленно принять большую дозу акрихина! Сейчас вернутся Ройсы, и я отвезу вас домой. А пока выпейте немного коньяку. Ну, хоть несколько капель, он вас согреет. Я только тем и спасался, когда схватил в Бразилии тропическую лихорадку.

— Напишите Ройсам записку и пойдем! Этот блюз никогда не кончится. Боже, такое чувство, будто весь оркестр засел у меня в голове и изнутри бьет по черепу!

Брукс выдернул из записной книжки листок, быстро набросал несколько слов и, обняв больную за плечи, помог ей подняться.

— Похищение прекрасной сабинянки, — прошептал он на ухо молодой женщине. — Признаться, я представлял его иначе… А впрочем… — Он не успел договорить, сильным, даже грубым, рывком толкнул Марию назад, загородив ее своим телом. Что случилось, Брукс и сам еще не понял.

Визг, а вслед за ним многоголосый рев ворвались в медленный ритм блюза, разорвали ткань мелодии, жадно поглощая россыпь звуков, которые катились теперь разрозненно, вразнобой, словно бусинки с разоравшейся нити. И так же в разные стороны кинулись пары, которые только что, сплетя руки, медленно кружились на маленькой площадке возле оркестра и в широком проходе посреди зала.

— Мы должны проскочить, быстрее! — Мария рванулась вперед, но Брукс успел схватить ее за плечи.

— Через это стадо взбесившихся быков? Нас искалечат или просто затопчут ногами. Наше счастье, что столик у стены.

Рев и вопли нарастали с силой, равной штормовому прибою. И словно волны перекатывались клубки тел, сбивая на своем пути столики, стулья, людей, которые, опешив от страха, не успели прижаться к стене. Оркестр словно водой смыло с эстрады. Какой-то человек в штатском, очевидно, директор ресторана, надсадно кричал в микрофон, умоляя публику успокоиться. Рядом с его головой пролетела бутылка, ударилась о прислоненный к стене барабан и беззвучно рассыпалась на тысячи осколков, обливая натянутую шкуру красным, как кровь, вином. Человек возле микрофона пригнулся и отскочил в сторону.

Первая брошенная на эстраду бутылка послужила сигналом к горячей баталии. Теперь бутылки летели со всех сторон и во всех направлениях. К реву прибавился звон разбитых стекол, зеркал, посуды. Какой-то военный, с искаженным от бешенства лицом вконец пьяного человека, навел пистолет на бутылки у стойки. Выстрелов не было слышно, звона — тоже. Просто бутылки на полках оседали одна за другой, будто их снимала чья-то невидимая рука.

Марию теперь трепала настоящая лихорадка. Она уже поняла — ей не проскочить. Нелепость происходящего в зале доводила ее до отчаяния.

— Сделайте что-нибудь! На вас же погоны полковника, — зло крикнула она Бруксу.

— Я не могу оставить вас одну, — бросил он, не оборачиваясь. Шагнув вперед, он схватил за руку какую-то женщину и толкнул ее к стене, около которой стояла Мария.

— Робби, Робби… Я потеряла Робби… они его, кажется, ранили, — всхлипнула женщина.

Только теперь Мария узнала жену полковника Ройса. Размазанная по щекам тушь и царапины сделали ее лицо неузнаваемым. Из глаз лились слезы. С плеча свисало разорванное вечернее платье, на молочно-белой коже отчетливо краснели отпечатки чьей-то грязной пятерни.

— О, фрау Мария, это было ужасно! Мы с Робби оказались в самом водовороте. Нам надо было убежать через служебный вход, через эстраду, а мы подались сюда и… и… — Мэри зашлась в плаче, захлебываясь все больше и больше, плач угрожал перейти в истерику.

— Замолчите, слышите! — Мария так сжала руку Мэри, что та вскрикнула от боли. — Не смейте плакать! Нам нужно отыскать вашего мужа и пробиться к выходу. Нас четверо, у мужчин пистолеты, если мы будем держаться вместе… Вы меня слышите?

— Робби, — Мэри приподнялась, попыталась встать на ноги и снова бессильно упала на стул, испуганными глазами глядя на Ройса. У полковника запух глаз, из носа сочилась кровь. Второй глаз сердито блестел.

— Все твои фантазии! Ей, видите ли, захотелось к черту в гости. Вот и оказались в аду!

— Что, собственно говоря, случилось? — спросил Брукс.

— Поставили на расквартирование какой-то новый полк, вот танкисты и сцепились с пехотинцами. Унтер-офицеры полицейского батальона праздновали чей-то юбилей или именины, они попробовали вмешаться, тогда пехотинцы и танкисты вместе бросились бить полицаев. Ну, а дальше уже не разберешь, кто с кем сцепился. Сплошное сумасшествие, массовый психоз!

— Одному из нас надо пробиться к телефону, позвонить в гарнизон. Оставайтесь с дамами, я попробую.

— Я уже позвонил. К счастью, напал на Брауна, он обещал тотчас доложить генералу Клею… Кстати, у телефона и заработал вот это, — Ройс показал запухший глаз. — Какой-то мерзавец хотел перерезать телефонные провода. Не додумались бы отключить свет!

Но лампочки горели, освещая отвратительную картину побоища и разгрома. Ноги топтали черепки, скользили по залитому вином и забросанному объедками полу, руки размахивали в воздухе поднятыми стульями. Один здоровяк поднял стол и, прикрывшись им словно щитом, кружил на одном месте, глупо хохоча, когда ножки стола сбивали кого-нибудь с ног. Молодая девушка, почти подросток, с растрепанными черными волосами, в разорванном спереди платье, вскочила на стойку и отплясывала на ней, склоняясь всем туловищем вперед, восторженно пищала, подбадривая своего кавалера, который ребром тяжелой ладони избивал всех, кто приближался к стойке.

— Ни одного человека, ни одного человека, который отважился бы прекратить это! Неужели во всем зале не найдется ни одного настоящего мужчины? — Мария сама не замечала, что громко выкрикивает эти слова, доведенная до отчаяния мыслью о поручении Фреда, которое она во что бы то ни стало должна выполнить, и может, еще успеет выполнить, если сейчас сорвется с места и отчаянно кинется в озверевшую толпу. Мария глубоко вздохнула, выпрямилась, шагнула в сторону, потом осторожно двинулась вдоль стены так, чтобы ни Ройс, ни Брукс не заметили ее маневра. Небольшая фигурка за соседним столиком шевельнулась. Сухонький старичок со сморщенным лицом и высоким лбом, увенчанным гривой седых волос, печально-иронически улыбнулся и коснулся руки молодой женщины.

— Подождите, деточка! Кажется, я нашел способ…

Одна Мария заметила, как спокойно и уверенно маленькая фигурка шагнула к эстраде. На полпути человечек оглянулся, и только тогда Мария вспомнила, что где-то видела его, кажется, он дирижировал в каком-то концерте.

— Они убьют его! — в ужасе воскликнула она, окаменев у стены.

Но старик уже поднялся на эстраду. До смешного маленький и беззащитный, он не спеша направился к брошенным у пюпитров инструментам, взял в руки обычный горн и, чуть закинув голову назад, поднес его к губам. Звонкий, чистый и призывный звук прокатился, словно поток хрустальной воды. Он перекрывал шум, заглушал брань, тоскливо рвался на простор к ясному небу, укорял, требовал, звучал такой самозабвенной радостью, что люди вдруг опомнились. Ни у кого не поднялась рука, чтобы швырнуть в старика бутылку. И он уже не казался маленьким, его фигура уже не казалась смешной. Он как бы рос на глазах, плечи его ширились.

Воспользовавшись минутой всеобщего замешательства, Мария бросилась в вестибюль. Никто и пальцем не тронул ее, никто ее даже не заметил. Взгляды всех были обращены к эстраде.

Перепуганный гардеробщик подал Марии пальто. Руки его дрожали, одно веко подергивалось от нервного тика.

— Майн гот… майн гот… майн гот… — повторял он монотонно, скорее всего, не замечая, что произносит какие-то слова.

«Такси мигом домчит меня до Эразумлимерштрассе. Там граница между секторами такая извилистая, что в нескольких местах пересекает улицу. Конечно, я могу перейти ее совершенно свободно. Но чем меньше меня будут видеть в Восточном секторе, тем лучше. Который сейчас час? Мамочка милая, около десяти! Надежда только на то, что Фред постарается оттянуть отъезд… Такси… Только бы достать машину!»

Едва сдерживая себя, чтобы не побежать, Мария направилась к входной двери. И вдруг она широко распахнулась перед ней не для того, чтобы пропустить вперед — в раскрытую дверь хлынули военные.

— Простите фрау, но у меня приказ никого не выпускать из ресторана. Прошу вернуться в зал! — небрежно козырнув, офицер приказал солдатам перекрыть все выходы из ресторана.

— Герр офицер, неужели вы думаете, что я участвовала в драке? — как можно беззаботнее улыбнулась Мария и бросила на офицера кокетливый взгляд.

— Мне очень жаль, фрау, но мы должны опросить не только виновных, но и свидетелей. Приказ есть приказ, ничего не поделаешь.

— Умоляю вас, господин офицер, у меня больной ребенок…

— Надеюсь, не так уж болен, если его мать оказалась в ресторане.

— Я не застала нашего домашнего врача дома… Мне сказали, что он здесь… Вы видите, я в пальто… Я пришла только затем, чтобы упросить его еще раз посмотреть мальчика… Умоляю вас, герр офицер!..

— Фрау, не задерживайте меня! А в том числе и себя! Обещаю опросить вас в числе первых — это единственное, что я могу сделать. Прошу вас, фрау, пройдите, не заставляйте меня прибегать к силе!

Едва передвигая ноги, Мария вернулась в зал.

— Хотели тайком нас бросить? — в голосе Брукса звучали ревнивые, собственнические нотки.

— У меня лихорадка, я замерзла. Вы же не додумались принести мне пальто!.. Только подумать… Среди такого сборища молодых сильных мужчин нашелся один настоящий, и кто? Немощный старый музыкант! — Мария упала на стул и язвительно добавила: — Теперь, когда вам уже никто не угрожает, вы можете добиться того, чтобы нас побыстрее выпустили!

— Осторожнее, фрау, я не настолько джентльмен, чтобы прощать даже красивой женщине подобные упреки!

Мария сжала пальцами виски:

— Больной женщине, мистер Брукс!

— Простите! Но вы тоже несправедливы: я заботился лишь о вас, боялся оставить вас одну… Пойду попробую что-нибудь сделать…

Мэри уже успела привести себя в порядок и, поливая салфетку водой, прикладывала ее к глазу Ройса. Мария следила за ее движениями, только бы не глядеть в зал. Он жужжал, будто развороченный улей. До порядка было еще очень далеко, а до опроса свидетелей и подавно. Прибывшие солдаты напрасно старались очистить середину зала и выстроить военных вдоль одной стены, а всех немцев — у противоположной.

К соседнему столику подошел метрдотель, вежливо поклонился старому музыканту, тихо что-то сказал ему. Тот кивнул головой и поднялся.

— Ваш футляр, герр профессор, — напомнил метрдотель.

— Большое спасибо, Иоахим. Чуть не забыл. А в нем самое большое мое сокровище.

Мария рванулась с места:

— Герр профессор, разрешите, футляр с нотами понесу я! — Решение возникло мгновенно, Мария даже не успела отдать себе отчет, правильно ли она действует. Какой-то импульс толкнул ее вперед.

— Очень благодарен! — Без тени удивления старый музыкант передал ноты незнакомой женщине. Он давно наблюдал за ней, видел ее беспокойство, нетерпеливое желание вырваться из западни, в которую они все так неожиданно попали. Когда она вскочила и стала пробираться к двери, он испугался за нее — возможно, именно это и помогло ему преодолеть собственный страх, и он направился к эстраде.

— Если нас попробуют задержать, я скажу, что вы наш дирижер, а фрау… фрау ваша аккомпаниаторша, — предупредил метрдотель и пошел вперед, прокладывая дорогу двум своим спутникам.

В зале еще бурлила толпа, и к служебному входу можно было пройти незаметно. Но в коридоре за дверью стоял патруль.

— В зал, в зал, — крикнул солдат, преграждая дорогу.

— Вы на посту, а мы на службе. Работы из-за этой бессмысленной баталии у нас непочатый край. Разбиты даже музыкальные инструменты! Маэстро вместе со своей помощницей должен их осмотреть, — скороговоркой пояснил Иоахим, и с озабоченным видом пошел дальше. Солдат пожал плечами, но с дороги отступил.

Метрдотель привел старика и молодую женщину в кабинет директора и попросил подождать, пока он разведает обстановку:

— Служебный выход, очевидно, перекрыт, но они вряд ли знают о существовании еще одного — из подвала, где мы храним продукты, есть выход во двор. Я не задержусь…

— Дорогой герр профессор, вы сегодня совершили чудо. Как сказочный флейтист, очаровавший своей игрой полчища крыс, которых он вывел из захваченного ими города. Умоляю вас, совершите новое чудо: пусть быстрее расступятся перед нами эти стены! — Мария старалась шуткой скрыть свое беспокойство и лихорадку, трепавшую ее, но голос женщины дрожал, на глаза набежали слезы. — Если бы вы знали, как это важно для меня!

Старый музыкант покачал головой.

— Наверно, к этому чуду больше причастны вы, фрау! Когда я увидел, с какой решимостью молодая женщина бросилась в обезумевшую толпу, мне стало стыдно за мужской пол… И я ухватился за единственное оружие, которым владею, — за музыку. Думаю, это был один из лучших моих экспромтов. Я не знаю… не помню, что именно играл. Если со временем мелодия всплывет в памяти, а такое у нас, музыкантов, бывает, я посвящу ее вам, фрау…?

— Мария… Мария Кениг.

— Кениг? Королевский титул вам к лицу, фрау! — церемонно, с вежливостью старосветского человека поклонился старик. — Конрад Фогель, — в свою очередь представился он. — Как видите, и моя фамилия в какой-то мере символична, ибо свидетельствует о моей принадлежности к огромному племени певчих птиц[10]. Природа, правда, не наделила меня голосом, зато одарила тонким слухом. Именно он мне подсказывает, что через минуту мы увидим Иоахима. Ну, что я вам говорил?

Дверь, действительно, приоткрылась, метрдотель знаком показал: можно идти, все хорошо.

…Свое путешествие по ночному Берлину Мария запомнила надолго. Это были бессмысленные старания наверстать упущенное время. Выйдя из такси на Эразулимерштрассе, она, отвоевывая какие-то секунды у потерянных часов, чуть ли не бегом преодолевала кварталы, пересекала пустые дворы, в которых звучало эхо, поднималась по шатким ступенькам разрушенных домов, ныряла в темноту каких-то проемов, рассчитывала буквально каждый шаг, который мог помочь как можно быстрее достигнуть цели.

Когда Мария, наконец, постучала в заветную дверь, было около полуночи. Кондуктор городского трамвая Франц Хердер, увидев позднюю гостью, испуганно воскликнул:

— Что с тобой? Ты едва держишься на ногах!

— Потом, все потом, — Мария упала на диван, радостно ощущая за спиной твердую опору его спинки. — Немедленно позвони Горенко — очень важное дело. Разбуди Грету, она мне поможет.

— Неприятности? — побледнел Франц.

— Только то, что я, может быть, пришла слишком поздно. Поторопись же!

Франц ушел, ни о чем больше не спрашивая. Глаза его жены Греты испуганно округлились, как только она прикоснулась ко лбу Марии.

— Ты вся горишь!

— Кажется, подскочила температура. Но теперь это уже не страшно. Дай обыкновенного аспирина и чашку горячего чая или просто кипятку.

Когда приехал полковник Горенко, Мария пребывала где-то на грани между бредом и действительностью. Перед ней, словно разрозненные кадры из кинофильма, мелькали то сцены драки в ресторане, то длинный погреб, заваленный мешками, ящиками, консервными банками, сквозь который она пробиралась, а они все надвигались и надвигались на нее… Мария, зажатая высокими стенами домов, в глубоких как колодцы дворах напрасно искала выход, и вдруг с удивительной легкостью взмывала вверх, вслед за призывными звуками горна… Волнующий полет в вышине, и она падает, падает, того и гляди сейчас разобьется о мостовую… Надо за что-то ухватиться, сделать какое-то усилие, она даже знала какое, а теперь забыла… Лица Фогеля, Мэри, Ройса, Брукса перемещаются будто карты в перетасованной колоде, кто-то из них должен ответить ей на этот вопрос… но они молчат. Только что отчетливо увиденные образы меркнут, черты стираются, становятся стандартными… король, валет, дама… Что же это со мной? Собери свои разбросанные мысли, сделай еще одно усилие. Ну… Ну же, вспомни, вспомни… И вдруг, словно спрятанное в глубине ее существа, срабатывает реле: из тьмы выплывает лицо Фреда. Мария вскакивает, садится на диване. Черная волна, которая накатилась, туманя голову, схлынула.

Даже странно, что Мария только что бредила. Слово в слово, точно она передает сообщение Шульца, рассказывает о причине своей задержки. Лишь тут голос ее срывается. Она знает — бессмысленная непредвиденная преграда помешала ей прибыть вовремя, поэтому чувство вины гложет сердце.

— Может, я и виновата. Наверно, мне удалось бы пробиться к выходу, решись я на это сразу. Я не испугалась, поверьте мне, просто надеялась, что драка вот-вот кончится, и целая и невредимая быстрее доберусь сюда… Теперь я понимаю, надо было пробиваться, пробиваться любой ценой!

Полковник Горенко, казалось, не слушал ее оправданий.

— Так говорите, Вернер Больман? — переспросил он и записал фамилию в блокнот. — Хорошо, проверим, что это за птица… Даже если он упорхнул из наших рук… — полковник неожиданно улыбнулся и рывком поднялся. — Сейчас пришлю врача, и немедленно спать. Инструкции получите завтра. Да не горюйте вы так! Пусть порхает на свободе. Может, для нас это к лучшему.

В санитарной машине

Сидя в санитарной машине, мчавшейся по автостраде. Григорий все время поглядывал на золотые погоны, поблескивавшие у него на плечах. Нунке советовал для большего престижа облачиться в форму майора, но Гончаренко специально выбрал погоны с одним просветом и четырьмя звездочками — погоны капитана: в этом звании он числился в списках офицеров Советской Армии. Ему вспомнилось замечание Нунке; «А вам к лицу эта форма!» Тогда он лишь мягко улыбнулся. А теперь, теперь…

«Да, герр Нунке, мне к лицу эта форма! Очень уж по мне эти бриджи, эти сапоги, фуражка с красной звездочкой и китель с погонами капитана, — думал Григорий, глядя, как ныряют под радиатор машины прямоугольные плиты автострады. — Много людей сейчас носят эту форму. Кое-кто нарядился в новую, как говорится, с иголочки. На некоторых она поношенная, уже утратившая свой первоначальный вид, на ней, словно на лице, появились морщинки, и она как бы стала частью человека, который ее носит. Еще на ком-то она обтрепалась, загрязнилась, и он надоедает интенданту, бегает за ним, ждет не дождется выдачи нового обмундирования. Но какая бы она ни была, новая или старая, люди с гордостью носят форму армии-победительницы. И хотя сейчас я облачился в нее по приказу Нунке, не его интересам она будет служить! Я с радостью надел эти зеленые доспехи, на которые с симпатией глядят друзья и перед которыми дрожат недруги. Потому что я, Григорий Гончаренко, имею на это право!»

Они ехали уже два часа. В санитарной машине, кроме Гончаренко, были еще двое. Один, мрачный верзила, склонился над рулем, сосредоточенно глядя вдаль и не проявляя никаких признаков беспокойства. Второй, рыжий, сухощавый и юркий, который сидел на боковом сиденье, явно нервничал. Особенно это бросилось в глаза, когда пересекали границу сектора: он то пересаживался с места на место, то начинал что-то насвистывать, каждую минуту выглядывая в окно. Водитель, которого раздражало это непрерывное движение, не выдержал и, чуть повернувшись в его сторону, сердито крикнул:

— Чего ты крутишься, словно вошь на гребешке!

Впрочем, границы как таковой не было. Маршрут пролегал в объезд контрольно-пропускных постов, и лишь названия населенных пунктов говорили о том, что они находятся уже не в Бизонии, а в Восточной зоне. На коленях Григория лежал планшет с картой. Зная пунктуальность Нунке, он ни на шаг не отклонился от избранного маршрута. Ведь по окончании операции каждому из них придется писать отчет, и поэтому малейшее нарушение плана в случае провала будет для Нунке удобной зацепкой, чтобы обрушить на Григория свое бешенство.

Сейчас они находились километрах в сорока от цели своей поездки.

— Скоро приедем, — предупредил Гончаренко своих спутников. — Предупреждаю еще раз: к оружию ни в коем случае не прибегать.

— Зачем же нам его выдали? — спросил юркий.

— Чтобы кое у кого не дрожали поджилки.

Сухощавый обиженно замолк, а верзила с издевкой улыбнулся. Было заметно, что они не очень-то любят друг друга.

За стеклом промелькнул черно-желтый указатель, сообщая путешественникам, что до Грюнхауза осталось пять километров. Эти километры проехали молча. Каждый думал о том, что их ждет. Григорий, хотя и понимал, как это опасно, но втайне все же надеялся тайком встретиться с кем-то из своих, поговорить, пожать руку, или хотя бы поймать теплую улыбку, приветливый взгляд… Водитель стал еще мрачнее, его руки крепко вцепились в руль, выдавая скрытое напряжение. Вертлявый снова засуетился. Он то вынимал, то прятал грязный носовой платок, вытирая им шею и ладони.

— Подъезжаем! — сказал он хрипло только для того, чтобы нарушить гнетущее молчание.

Свернув с автострады, машина по отлогому склону выехала в Грюнхауз. Гончаренко развернул карту города.

— Поезжайте прямо к кирхе, потом сверните направо на Банхофштрассе, это где-то там.

Больница находилась в длинном, неказистом на вид помещении, сложенном из красного кирпича. Окна на обоих этажах были закрашены белым. У подъезда, освещая широкую дверь, горел яркий фонарь. В его свете на гребне крыши тускло поблескивала металлическая штанга с вырезанным из жести причудливым гербом города.

Машина остановилась в желтом круге света.

— Вот мы и приехали, — сказал Григорий. — Вы останетесь и приготовите носилки, а я пойду узнаю, что к чему. На всякий случай мотор не выключайте!

В помещении Григория сразу окутал специфический запах больницы: дезинфекции, йода, лекарств. В приемном покое, куда он попал, панели были покрашены в светло-голубой цвет, влажный линолеум на полу поблескивал чистотой, его, видно, недавно вымыли. В приоткрытую дверь Гончаренко увидел двух санитаров, которые несли бачок, из-под крышки свисал окровавленный бинт.

— Мне надо видеть дежурного врача, — обратился Григорий к молоденькой девушке, которая, сидя у маленького столика, что-то записывала в толстую с загнутыми уголочками тетрадь.

— Зачем вам дежурный врач? — спросила она, не поднимая головы и, только поставив точку, подняла глаза на Григория. Увидев перед собой человека в военной форме, девушка сразу оживилась и, взяв телефонную трубку, приветливо бросила:

— О, конечно, конечно, одну минуточку!

Очень скоро в приемный покой вышел худощавый человек в белом халате.

— Добрый вечер, товарищ капитан! Простите, что заставили вас ждать, — последнее время много работы. Тяжелый грипп!

— Здравствуйте, — Григорий пожал врачу руку. — Я приехал по поводу раненого Ганса Рихтера.

— Да, да… пойдемте… пожалуйста, сюда, на второй этаж, — показал он в сторону лестницы. — Признаться, задал он нам хлопот, — пожаловался доктор. — Когда лейтенант поставил возле него охрану, пришлось освободить для задержанного подсобное помещение, где у нас хранится инвентарь, и все вещи сложить прямо в коридоре.

Действительно, в конце коридора, у окна, грудой было свалено медицинское оборудование. И тут же стоял часовой. Казалось, он охраняет именно эту груду вещей.

«Часовой? — заволновался Григорий. — Нунке говорил, что охраны нет! Странно… может, этим наши хотели сказать, что раненый не транспортабелен, и везти его нельзя?»

— Как самочувствие раненого?

— Вполне приличное.

«Тогда совсем непонятно. За немцем не приехали, — это значит, что я должен забрать его. Зачем же тогда часовой?»

— Это тут.

Григорий хотел пройти вслед за доктором, но солдат преградил ему дорогу.

— Не могу пропустить, товарищ капитан. Только врача и дежурную сестру… Так приказано, — прибавил он, оправдываясь.

— Не бойся, не съем я твоего немца!

Врач вышел из импровизированной палаты.

— Спит… Я приказал дать снотворное… Сейчас его лучше не беспокоить.

Сквозь приоткрытую дверь видна кровать, на которой лежал раненый. Светлое одеяло, натянутое до подбородка, тихо покачивалось в такт тяжелому, хриплому дыханию. Бледное лицо с полуоткрытым ртом лоснилось от пота.

— Пусть поспит. Но побеспокоить его все равно придется. Я сейчас пойду на станцию за начальником караула или разводящим, а вы пока подготовьте раненого для транспортировки — мы заберем его.

Григорий вышел на улицу. Освещенную, отвоеванную у ночи ее часть наискосок пересекали дрожащие серебристые струйки — шел дождь. В лужах, вокруг камешков, в выбоинах асфальта, вода кружилась, как в водовороте, иногда выбрасывая вверх маленькие фонтанчики. Капельки поднимались и лопались, словно прозрачные пузырьки. Набегавшие порывы ветра связывали водяные струи в пучки, свертывали в тугие струи и хлестали ими пустынную улицу.

— На станцию! — приказал Григорий, подбегая к машине и стряхивая с себя дождевые капли.

— А где же тот? — спросил рыжий.

— Здесь. Но возле него поставили охрану… Придется заехать за разводящим.

В наступившей тишине было слышно лишь глухое урчание мотора, монотонный шорох «дворников», да шум дождя. Машина вдруг замедлила ход.

— Нам же сказали — охраны нет, дело, мол, верное, — сердито проговорил водитель. — А сейчас мы премся к черту в пасть… Послушайте, шеф, а не лучше ли нам, пока еще можно, убраться подобру-поздорову?

— Точно, точно… а то схватят и загонят в Сибирь. Очень благодарен! Что-то не по душе мне такая возможность — ознакомиться с отдаленнейшими уголками нашей планеты, — поддержал рыжий.

— У нас приказ! — сухо ответил Григорий.

— А, шеф, бросьте, приказ… приказ… Приказ, что телеграфный столб, перелезть нельзя, а обойти можно.

— Прекратить разговоры! Давай к тому домику, видишь, где солдат!

Водитель недовольно хмыкнул, но покорился.

Старшина, начальник караула, провел Григория к лейтенанту. Несмотря на позднее время, тот сидел у стола, заваленного брошюрами и исписанными листочками. На одной из брошюр Григорий прочитал: «Всесоюзные заочные курсы иностранных языков».

— Учимся? Как говорили наши родители: бог в помощь!.. Здравствуйте, лейтенант! Капитан Гонта из… да вот мои документы. Я приехал за Гансом Рихтером.

— Здравствуйте, лейтенант Кравцов. Что же вы так поздно? Я уже думал, сегодня совсем не приедете.

— Дела, брат, дела…

Лейтенант развернул протянутое удостоверение, внимательно прочитал и вернул Гончаренко.

— Больше у вас ничего нет?

— Думаю, этого достаточно.

— Обычно в таких случаях мы получаем письменное распоряжение… А чаще всего с вашим сотрудником приезжает кто-либо из моего начальства. Вы один?

— Со мною двое, для охраны.

— Я не о том, — лейтенант задумался. — Поступим так: вы пока пишите расписку, а я соединюсь с нашим штабом. Для проформы… Чтобы не мылили потом голову. А то знаете, как бывает… припишут потом отсутствие бдительности, то да се…

Григорий взял протянутый листок бумаги.

«Судя по всему, его не предупредили о моем приезде. Почему? Не успели передать по инстанции? Или передумали? В таком случае тоже дали соответствующие указания. Может, сделают это сейчас? Охохо, что-то не нравится мне это…»

Написав расписку, Гончаренко положил ее на стол поверх разбросанных бумаг. Лейтенант уже разговаривал со штабом и Григорий, навострив уши, прислушивался.

— Да… Капитан Гонта из контрразведки… Что? — лейтенант почти кричал в трубку и морщился, склонившись над аппаратом: очевидно, слышимость была плохая… — Хорошо… Будет сделано! Слушаю, товарищ майор!

Лейтенант положил трубку и как-то странно посмотрел на своего ночного посетителя.

— Вот что… Очевидно, произошло какое-то недоразумение. — Лейтенант Кравцов поднялся, прошелся по комнате и остановился рядом с Григорием. — Мне сказали, что за этим Рихтером выехал другой ваш сотрудник и наш начштаба. Вам придется подождать, пока они приедут, и мы выясним это недоразумение.

— Я получил приказ доставить его немедленно! Что-то напутали у вас в штабе.

— Ничем не могу помочь! — Суровые серые глаза лейтенанта смотрели решительно. — До их приезда вы останетесь здесь. Я не могу нарушить полученное распоряжение. — Лейтенант кивнул на телефон.

Григорий понял — возражать бесполезно.

«Что же произошло? Не сработала какая-то деталь в так четко налаженном механизме. Но какая? У Горенко? Нет, это исключается. Мария? Скорее, Мария… Задержалась и не успела вовремя предупредить. Что же делать? Уехать без Больмана? Но этот лейтенант меня не отпустит. А ждать приезда начальника штаба я не могу. Это вызовет подозрение у тех двоих, еще драпанут без меня. Попросить соединить меня с Горенко?»

— Что же они не едут?

Лейтенант Кравцов посмотрел на часы.

— Сейчас приедут.

В его поведении, во всем его облике Григорий ощущал враждебность. Этот молоденький офицер явно что-то заподозрил. Взгляд лейтенанта, вначале усталый, стал теперь колючим, настороженным.

«Милый, дорогой мой мальчик! Несмотря на то, что ты совсем еще юн, ты молодец! На твоем месте я поступил так же! Даже отобрал бы пистолет, а его владельца запер в какой-нибудь арестантской. Но если бы ты знал, что, проявляя обычную бдительность, ты можешь помешать нашему общему делу!.. И как удивишься, если я попрошу соединить меня с Горенко! Но сумеешь ли ты потом держать язык за зубами?»

— Послушайте, лейтенант, вы коммунист? — начал было Григорий, но в этот момент за окном вспыхнули мощные фары, тень оконной рамы побежала по комнате и раздалась команда часового:

— Начальник караула! На выход.

Через несколько минут дверь открылась, и на пороге появился невысокий коренастый майор. А из-за его плеча на Григория глядело знакомое, с кустистыми бровями, улыбающееся лицо Горенко. Он что-то шепнул майору, тот сделал знак лейтенанту, и они вышли, оставив Григория наедине с полковником.

— Здоров… как тебя, Гонта? Что же, ты казак хороший! — Горенко обнял Григория. — Ну и загонял же ты меня! Едва успел… Мария задержалась из-за драки в ресторане и только недавно добралась до нас. Хотел выслать к тебе более молодого, но самому захотелось повидать. Сколько прошло времени! Ну, как ты?

— Товарищ полковник, я должен немедленно ехать! Я тут уже минут пятнадцать. Боюсь, моим головорезам это покажется подозрительным. Мария вам рассказала все о задержанном?

Горенко сразу заторопился:

— Все. Тогда слушай: забирай своего Больмана. Так будет лучше. Разузнаем о его связях, — не напрасно же он шляется в нашу зону! Этот томик Гёте передашь Домантовичу. Найди способ. Дело в том, что Мария свалилась — наверно, грипп! — а шифр надо передать немедленно. Запомни: баллада «Коринфская невеста». Ключ в обложке. Себастьяну скажи, чтобы не волновался. Объясни, в чем дело, а то поднимет шум. Ну, кажется, все… Береги себя! Да, передай Домантовичу, что нашлась его сестра. Он ее разыскивал… А теперь будь счастлив! Бери разводящего, поезжай в больницу и забирай своего Больмана.

Пригашенные огни спящего города промелькнули в последний раз — их поглотила ночь. Снова бесконечная лента шоссе, выхваченные светом фар придорожные указатели. За спиной стоны Больмана и посвистывание рыжего. Теперь это уже бодрый свист.

— А неплохо мы их надули, — свист оборвался. — Признаться, я препаршиво чувствовал себя там, особенно возле караулки. Ну, думаю, все… А тут еще вас долго нет. Сидел, как на иголках.

— Ждал разводящего, он проверял посты.

— А кто те двое, что приехали в машине?

— Этого я как раз не понял. Одного лейтенант почему-то отвел на склад, а второй копался в бумагах.

Мрачный водитель во время этого разговора дважды покосился на Григория.

«Что это он? — подумал Гончаренко. — Что-то заподозрил?»

Но, перебрав в памяти события ночи, отбросил этот вариант.

— Да… — тянул свое рыжий, — все вышло наилучшим образом. А то не миновать бы Сибири…

— Втемяшилась тебе эта Сибирь! Что ты, сморчок, о ней знаешь? Сибирь это…

Водитель замолчал…

— Что «это»? — не унимался рыжий.

— Да так… тайга, просторы, приволье для души…

— Бывали там? — спросил Григорий.

— Бывал, — вздохнул он, и сильнее нажал на акселератор, давая понять, что разговор окончен.

Дальше ехали молча. Изредка попадались встречные машины, и тогда дождевые капли, дрожавшие на ветровом стекле, вспыхивали, словно маленькие искорки.

«Вот и кончилась моя командировка, — с грустью подумал Григорий, вглядываясь в набегавшие окраины Берлина. — Если бы не эта парочка, все было бы похоже на выходной день».

Свет фар упал на большой белый щит с черными буквами. На нем надпись на четырех языках: «Вы въезжаете в американский сектор. Носить оружие в нерабочее время запрещено. Подчиняйтесь правилам…» Дальше Григорий не читал.

Начинались будни.

Голос из небытия

Дверь захлопнулась, словно крышка гроба. Два человека, старый и молодой, в полной растерянности остановились посреди комнаты. Невероятно жутким казалось несоответствие между тем, что произошло, и нерушимым покоем обычных вещей, их не остывшим еще уютом. Как всегда, бросалась в глаза клетчатая скатерть на овальном столе, мягкими складками спускались почти до полу такие же клетчатые шторы, а на широкой тахте с удобными впадинами, рядом с диванной подушкой лежала раскрытая книга.

— Открой окно, — сказал старший и тяжело упал на придвинутое к столу кресло. Схватившись руками за подлокотники, он замер в неестественно напряженной позе вконец уставшего человека, не способного на малейшее усилие, даже на простое движение, чтобы сесть поудобнее.

— На дворе холодно, хватит одной форточки, — возразил молодой. — И тебе лучше лечь и выпить чего-нибудь горячего. Хочешь, сварю кофе?

Не ожидая ответа, молодой присел на корточки у буфета, открыл дверцы и стал шарить рукой по полкам. Его устремленный в одну точку взгляд не видел предметов, которых касались пальцы, и он вздрогнул словно от укуса, прикоснувшись к чему-то металлическому. Синий, с никелированной крышкой кофейник глядел на него глазенками белых незатейливых цветочков, настойчиво о чем-то напоминая.

Да, кофе… Им обоим надо согреться… А потом лечь, как можно скорее лечь…

Выпрямившись, он направился к двери. Из кухни донесся звон, потом журчание тугой струи воды. Теперь только этот единственный звук нарушал мертвую тишину дома, и седой человек в кресле еще крепче вцепился в его подлокотники. Ему показалось, что звук этот нарастает, словно шум большой реки, которая мчится вдоль берегов, в неудержимом и вечном движении.

— Тебе плохо? — спросил молодой, вернувшись в комнату. — Приляг хоть здесь, на тахту, укройся пледом. Сейчас я принесу кофе.

— Нет, нет, потом… Лучше дай покурить. У тебя что-нибудь осталось?

— Вот. — Из протянутой мятой пачки посыпались крошки табака, сломанные сигареты.

Оба с сожалением глядели на измятую пачку, будто нарочно цеплялись за нее взглядом, чтобы отогнать другое видение, от которого все время старались избавиться.

— Поищи в… спальне… в тумбочке… — наконец произнес старик, запинаясь после каждого слова.

Молодой прикусил губу, которая жалобно по-детски задрожала, но послушно пошел в спальню.

На этот раз он долго не возвращался, казалось, совсем ушел из дому. Лицо седого болезненно исказилось, и он всем корпусом подался вперед.

Шаги, которые он услышал, не изменили его застывшей позы. Они были слишком быстрыми, чтобы сразу уложиться в сознании, опередить появление молодого на пороге.

Впрочем, не это внезапное появление, а выражение до мельчайших подробностей знакомого лица, подействовало на старика, как электрический ток.

— Прости! Я не должен был посылать тебя туда, — сказал он быстро. — В конце концов можно было…

— Все равно придется через это пройти. Сегодня или завтра. Бери, закуривай!

Кончики двух сигарет одновременно покраснели, и по комнате поплыли две ниточки голубоватого дыма, пересекая одна другую, они сливались в длинную прядь и таяли возле раскрытой форточки. Старший глубоко затягивался, как человек, испытывающий жажду, припав к стакану воды, выпивает его, не отрывая губ, глоток за глотком. Молодой затянулся два-три раза и прикусил край сигареты. Она теперь тихонько тлела, обрастая на конце столбиком пепла. Заметив это, юноша бросил сигарету в пепельницу и быстро поднялся.

— Вот, — сказал он, вынимая из кармана какой-то пакет.

Большой конверт, выпуклый с обеих сторон, упал на стол заклеенной стороной кверху.

— Что это?

— Был в тумбочке на сигаретах.

Толстый конверт все еще лежал на столе. Две пары глаз устремились к нему, словно стараясь сквозь толщу бумаги прочесть то, что находилось в середине.

— Ну, что же, открывай, — хрипло произнес старший.

Осторожно, будто делая сложную операцию, молодой булавкой, вынутой из отворота пиджака, надорвал конверт.

— Тут только…

Оранжевый круг выскользнул на скатерть, кончик туго свернутой ленты отскочил в сторону и теперь пружинисто вздрагивал на краю стола.

— Не понимаю… Лента? Почему лента?

Воцарилось молчание.

— Может..?

— Да.

Побледнев, они поглядели друг другу в глаза, взглядом договариваясь не высказывать догадку вслух.

Бобины магнитофона плавно закружились, и между ними побежала узенькая оранжевая ленточка. Двое мужчин не отрывали от нее взгляда, словно надеясь на зримое появление кого-то третьего. Но ленточка бежала, равнодушно-безмолвная, похожая на вспышку пламени в своем непрерывном мерцании.

— Ты не ошибся? Звук включен?

И как бы в подтверждение этих слов, неожиданно зазвучал еще один голос, четко и звонко, словно в разговор вмешался кто-то третий.

Они ждали этого с лихорадочным нетерпением, хотели как можно скорее узнать, о чем им расскажет запись. Они думали только о содержании записи, а не о той живой речи, в которую это содержание воплотится. Но теперь, когда прозвучали первые обращенные к ним слова, в сознание вошло лишь их звучание, не содержание, а лишь голос, со всеми внезапными изменениями приглушенного тембра, с легкими придыханиями в конце фраз, предшествующих паузам.

Он звучал в комнате, словно далекое эхо, словно отголосок прошлого, каким-то чудом прорвавшийся сквозь проложенный смертью черный кордон.

— Прости, но я… пусти сначала! — Седоголовый так сжал губы, что они совсем побелели.

Движение руки, и ленточка тихо шелестя, завертелась в обратном направлении.

Перед тем, как снова включить звук, рука молодого замерла в воздухе.

— Ну же, ну!

Пальцы вытянулись и легли на клавиатуру настройки, потом безымянный нажал на белую пластмассовую клавишу.

Диски снова плавно закружились. Теперь в немом шорохе ленточки, предшествовавшем рождению слов, обоим слышалось не молчание, а сдержанный вздох, который вот-вот прорвется пафосом каких-то особенно значимых слов. Но первая фраза прозвучала по-будничному просто, в ее интонации все было знакомо до мелочей.

«Я представляю, как вы вернетесь домой, мои родные, вконец измученные, ошеломленные тем, что случилось, и мне захотелось хотя бы таким способом побыть с вами рядом, договорить хоть несколько минут. Это тот разговор, который так и не состоялся между нами, потому что вы всегда избегали его, руководствуясь неписаными законами фальшивого гуманизма, по которым даже приговоренного к смерти человека надо до последней минуты уговаривать и утешать. Знали бы вы, насколько это в действительности не гуманно. Мне кажется, что стены нашей квартиры, словно эхо, повторяют все те слова, которые я громко говорила, когда оставалась дома одна. Но хватит об этом. Ленточка бежит безостановочно, а у меня такое впечатление, будто я вся должна уместиться в ее узком ложе, в тех нескольких десятках метрах, которые отсчитывают короткое время моей с вами беседы. Как я жалею теперь, что не писала вам раньше, когда моя правая рука еще так страшно не болела, и я могла держать карандаш! Бег ленточки парализует мой разум, все заранее приготовленные, налитые, словно отборное зерно, слова рассыпаются, смешиваются с половой. Сейчас я должна остановить магнитофон, немного полежать спокойно и еще раз взвесить то, что должна вам доверить, то, в чем хочу вас переубедить… Ну вот, я немного собралась с мыслями. Вас, наверно, удивило слово «доверить»? Ведь вам обоим, тебе, мой любимый Себастьян, и тебе, мой маленький Эрнст, — не обижайся на меня, для матери даже взрослые дети всегда остаются маленькими, — так вот вам обоим казалось, что вы знаете меня, как знает человек пять пальцев на собственной руке. До определенного времени так и было. Но внутренний мир человека, к счастью, подчинен тем же законам, что и все живое. Без непрерывного обмена веществ живой организм погибает. Каждый миг он должен что-то отдавать и что-то вбирать в себя. Для меня, Себастьян, запертой в рамках семьи, такой питательной средой была твоя подпольная деятельность. Я волновалась о тебе, о хрупком нашем счастье, которое могло рухнуть всякий раз, как ты выходил из дома, тревожилась о каждом порученном тебе деле, гордилась тобой, одновременно проклиная черты характера, толкнувшие тебя на этот опасный путь. И я стремилась, изо всех сил стремилась, хотя бы дома обеспечить тебе минимальный покой, позаботиться о тех мелочах, которые помогли бы тебе отдохнуть. Я взяла на себя все будничные хлопоты, скрывала смятение, охватывающее меня, старалась сохранить здоровый юмор, так не совместимый со всем, что творилось вокруг. Нет, нет, не думай, что я хвастаюсь этим. Я давала значительно меньше, чем брала от тебя.

Когда после нескольких провалов товарищей, изверившись в эффективность того, что делал, ты отошел от подполья, я даже обрадовалась: наконец-то постоянный признак неуверенности и страха исчез из моей жизни! Ты помнишь эти дни? Они были наполнены не событиями, а пустотой, которая вдруг заполнила мою и твою души. Мы скрывали это друг от друга, но пустота зияла как вечно свободное место близкого человека, который навсегда ушел от нас. Нам представилась возможность переехать в эту квартиру, к моим, тогда еще живым старикам. Мы ухватились за это, как за спасательный круг. Хлопоты, связанные с переездом, новая работа, которую ты нашел при небольшой больнице — это были перемены, заполнившие наши дни новизной. Почему же снова в моей душе стал нарастать страх?

Теперь я обращаюсь к тебе, Эрнст! Помнишь, ты как-то прибежал из кино, куда вы ходили всем классом, и взволнованно стал рассказывать мне о кадрах из только что виденной кинохроники. Ты вытянулся по-военному, как те солдаты, что маршировали перед тобой на экране, и в глазах твоих светилось подлинное преклонение перед несгибаемой мощью солдатских колонн, которые шли под знаменами рейха. Я тогда чуть не ударила тебя по лицу — ты испуганно отшатнулся и, обиженный, отошел от меня. А я осталась стоять, не в силах шагнуть, и у ног моих разверзлась пропасть…

Не упрекай своих друзей, Себастьян, они не сразу приняли меня в свой круг и не сразу дали первое поручение. Вот то, что я скрывала от вас и что теперь доверяю вам. Да, четыре долгих года я жила двойной жизнью. Говорю «четыре», потому что и два послевоенных, пока меня не свалила болезнь, я работала в рядах коммунистической партии.

Пряча в своей хозяйственной сумке листовки или шрифт, появляясь на явке, — а она всякий раз могла провалиться, — я знала, что подвергаю смертельной опасности и вас, мои самые дорогие и родные! Но, как ни парадоксально это звучит, я делала это ради вас. Для тебя, Себастьян, чтобы ты снова поверил в силу сопротивления, в неизбежность поражения такого чудовища, как фашизм, ибо человек по самой своей природе жаждет жить, а фашизм — это смерть всего живого, глумление над всем, чего достигли люди на протяжении долгих веков борьбы во имя утверждения разума и правды.

Я вступила на этот путь для тебя, Эрнст, прежде всего защищая тебя. И не только от физической смерти, как мать, стремящаяся сберечь тебе жизнь, а и от растления духовного, которое могло убить в тебе человека. Этого я боялась больше всего, ибо беззащитную детскую душу легко прельстить лицемерным блеском и пышными лживыми словами о величии и каком-то особом призвании немецкой нации.

А теперь я снова вынуждена остановить магнитофон. Нет, я не устала, я очень взволнована, так взволнована, что даже боль притаилась за порогом моего восприятия. Даже она не мешает мне думать. А мне хочется обдумать каждое слово, чтобы оно стало весомым, вместило в себя как можно больше, омылось живой кровью моего сердца.

…Вот и близится к концу мой разговор с вами. То, что я хочу сказать вам, для меня очень значительно, но я так и не нашла равнозначных слов. Они испепеляются, как только возникают у меня в мозгу, и лишь одно говорит, словно неопалимая купина: МАТЕРИНСТВО. Теперь я вижу, — в него укладывается все.

Я вся перед вами, родные мои! Молоденькая девушка, мечтая о счастье, доверчиво вложила свою руку в твою, Себастьян. Молодая мать, ошеломленная чудом возникновения новой жизни, лелеять и беречь которую так безмерно сладко и так безмерно страшно. Пожилая женщина, для которой понятие материнства постепенно расширялось и наполнялось новым смыслом. Все ступеньки моей жизни были устремлены к этой вершине. Именно отсюда я увидела мир таким, каков он, есть, именно здесь я поняла, как много вбирает в себя слово «мать», поняла, что, защищая добро от зла, мы, матери, тем самым утверждаем саму идею бытия. Встаньте на минутку рядом со мной, внимательно приглядитесь к тому, что делается вокруг нас. Ведь фашизм снова поднимает голову! А не кажется ли тебе, Себастьян, что в этом есть и частичка твоей личной вины? Ты же знаешь, что будет, если не преградить ему путь!

Мой маленький Эрнст, ты химик и любишь четкие формулы. Загляни же в ту реторту, где недобитые гитлеровцы вместе с генералами Клеями и ему подобными варят ядовитое зелье, каждый глоток которого может стать смертельным для нашего народа, для всех людей всего земного шара. Произведи анализ заложенных в эту реторту веществ, напиши формулу и ты увидишь — это так!

Лишь задуматься над этим я прошу вас, ибо знаю, честности и смелости у вас достаточно.

Как странно, я собиралась сказать вам множество нежных слов, — они переполняют мое сердце! — а говорю я о вещах, на первый взгляд странных в минуту расставанья. И все-таки моими устами говорит сама любовь, сама нежность, само желание в последний раз по-матерински защитить вас.

Через полчаса придет медсестра и сделает мне очередной укол морфия. Боль совсем отступит. И на четверть часа придет блаженное полузабытье, где виденья станут перемежаться с явью. И мне будет казаться, что человек не может исчезнуть окончательно. Его дыхание, тепло его тела, биотоки мозга, электрические импульсы, рожденные в мышцах, попадая во внешний мир, включатся в общую мировую энергию. Может, и часть меня долетит до вас с ветром, с поцелуем луча, с запахом травы, которая вырастет на маленьком могильном холмике. А я буду думать и о том, что человек остается живым до тех пор, пока память о нем сохраняется хотя бы в одном сердце. А у меня будет два таких убежища.

Вот и все, мои любимые! Впрочем, нет, еще одно: сотрите с ленты все, сказанное мною. Сегодня вы еще оглушены горем, не свыклись с мыслью, что я ушла от вас, и потому можете меня слушать. Второй раз это причинит вам боль, а не радость. Сделай это сейчас же, Эрнст, мой мальчик!

Теперь уже окончательно все. Ленточка вот-вот кончится, а мне хочется еще раз сказать вам, как я люблю вас. Целую вас обоих всем своим сердцем. Ваша мама…»

Воцарилось молчание, хотя бобины еще вертелись. Сейчас на одной из них, той, где еще осталось несколько витков, лента оборвется. Обоим это почему-то показалось непоправимой катастрофой.

— Останови! — громко крикнул отец. В его глазах мелькнул вопрос, робкая просьба.

Сын, возражая, покачал головой.

— Она нас попросила… — Палец лег на одну клавишу и сразу же на другую.

Теперь лента перематывалась в обратном направлении, невидимая резинка стирала с ее поверхности фразу за фразой. Магнитофон казался живым существом, хищным зверем, жадно поглощающим слова.

Старик обмяк в своем кресле. Спина его сгорбилась, руки, соскользнув с подлокотников, бессильно упали на колени.

— Она делала это не ради нас, а за нас, — сказал он, нажимая на слова, — да, за нас…

Сын ничего не ответил. Он убрал магнитофон, оглянулся, словно хотел что-то найти, и быстро вышел в кухню.

Вода в кофейнике на три четверти выкипела. Эрнст влил в него еще кружку, опять поставил на огонь и бездумно наблюдал, как поднимается легкий пар, как он постепенно густеет, потом становится прозрачным, поднимается высоко вверх и тает. На поверхности воды появились пузырьки. Он видел только эту воду и только эти пузырьки. Потом, опомнившись, насыпал в электромельницу темно-коричневые блестящие зернышки. Мельница зажужжала.

Эрнст заварил кофе и дал ему вскипеть. Острый аромат ударил в ноздри, заполнил всю кухню. Это был запах, знакомый с детства. Домашний запах. Тугой клубок подкатился к горлу. Юноша прижался лбом к холодному стеклу, с усилием глотнул, рукой провел по горлу. Спазм не проходил. Этот запах, домашний запах…

Поздно ночью Эрнст проснулся, словно от толчка. Отец спал или притворялся, что спит. Эрнст на цыпочках подошел к двери соседней комнаты, прислушался. Затрудненное, нервное дыхание. Может, надо войти, присесть на край кровати, что-то сказать? Он чувствовал, что не сможет этого сделать, но все же долго стоял, колеблясь. Потом понял — его подняло с кровати другое. Тихонько прошел в столовую, не зажигая света, вынул из магнитофона бобину.

Она ничего уже не могла рассказать, эта оранжевая лента! Но он заботливо уложил ее в футляр, подошел к книжной полке. Пальцы быстро пробежали по знакомым корешкам. Каждая книжка откликнулась ему своим голосом: одна ироническим, вторая рассудительно-холодным, третья страстным, четвертая веселым, исполненным радости. Он раздвинул книги и поставил между ними футляр с бобиной. Тоненькое его ребрышко теперь тоже напоминало корешок книги. Молчаливой и речистой.

Встреча у почтамта

После смерти жены Себастьян Ленау допоздна засиживался в аптеке. Давно уже покоились в футляре крохотные весы и за дверцами шкафа тускло поблескивали фарфоровые ступки и пестики, стеклянные мензурки и пробирки, а Себастьян все еще что-то записывал, подсчитывал, иногда просто механически листал рецептные бланки, старые счета. Мария сочувствовала старику, понимала, как не хочется ему возвращаться в опустевшую квартиру, но присутствие кого-либо по вечерам в помещении аптеки ее не устраивало. Ведь ключ от верхней комнаты был не только у нее.

Правда, Фред чаще всего предупреждал о своем приходе по телефону, говорил, что достал билеты в кино на такой-то сеанс. Если речь шла о двух билетах, Мария знала — Фреду надо встретиться с ней, если звучала цифра «три» — она, не раздумывая над тем, с кем должен встретиться Шульц, задолго до назначенного времени покидала аптеку и ночевала у себя дома, в квартире, которая официально считалась ее жильем. Эту квартиру, так же как аптеку, устроил для нее Гельмут Зеллер, к которому ее направили немецкие товарищи, коротко объяснив: «На Гельмута можете положиться во всем».

Что это так, Мария поняла сразу, как только с ним познакомилась. За его спокойствием чувствовался темперамент привыкшего к самодисциплине борца, умеющего трезво оценить обстановку и идти к поставленной цели с непреклонной последовательностью человека, уверенного в своей правоте.

Зеллер удивительно быстро уладил все дела Марии, оставаясь при этом «за кулисами».

— Не надо, чтобы вас видели со мной, — объяснил он. — Мы, антифашисты, все меньше и меньше устраиваем тех, кто стоит у власти в западной зоне. Дело идет к тому, что нас вообще могут объявить вне закона. А вам надлежит всеми способами сохранять репутацию добропорядочной бюргерши.

Поэтому и в дальнейшем они встречались тайно, и только в случаях крайней необходимости. Мария старалась как можно меньше беспокоить Зеллера или кого-либо из его друзей. Ей достаточно было знать, что она не одинока, что где-то рядом идет непрерывная борьба за мирную и подлинно демократическую Германию. Впрочем, искусственная изоляция от тех, кто вел эту борьбу, все больше угнетала молодую женщину. Просыпаясь по утрам, она с отвращением думала о начале нового дня, такого же, как и все предыдущие, в осточертевшем окружении постоянных клиентов, более или менее сдержанных, но всегда, однако, уверенных в своем исключительном праве управлять жизнью побежденных, извлекая из этого наибольшую выгоду.

Вчера вечером в аптеку вошла совсем старая женщина и, протягивая Марии рецепт, тихо сказала:

— Наш общий друг просит вас завтра в десять утра прийти в мастерскую, где вы виделись в последний раз.

Мария на миг опустила ресницы, словно ответила глазами «да», и громко заметила:

— Надеюсь, эти лекарства вам помогут. Но принимать их надо регулярно, а не тогда, когда вы чувствуете приближение приступа.

Женщина скорбно покачала головой:

— Мне тридцать пять, а вы сами видите… — не закончив фразы, она направилась к выходу, сгорбленная, неуверенно шагая тонкими, как две жердочки, ногами.

Марию потом долго преследовало видение — иссушенная болезнью фигура, вызывающая воспоминания о собственной жизни.

На следующее утро Мария поднялась раньше обычного и до девяти успела все так организовать, чтобы ее отсутствие не отразилось на работе.

— Герр Себастьян, я полагаюсь на вас, а также на тебя, Рут. Если мне будут звонить, скажите, что я вернусь через час-два. У Клары есть все необходимое, если чего-нибудь не хватит, ключи у герра Себастьяна.

— Наверно, не хватит кофе. Представляю, сколько его выдует мистер Брукс, ожидая вас, — блеснула зубами Рут.

— Вот ему можно сказать, что я уехала по делам на целый день.

Имя, упомянутое Рут, испортило настроение. Брукс преследовал Марию, был привычно внимателен, а ее молчаливый отпор принимал как трепыханье дикой птицы, которая рано или поздно попадет в умело и замаскировано расставленные сети. «Ты же знаешь, чем все это кончится!» — говорили его глаза, даже когда он обращался к преследуемой женщине с самыми вежливыми словами.

Мария поморщилась, будто и сейчас почувствовала этот взгляд, липкий, словно паутина, которая ранней осенью оседает на лице в лесной чаще.

Порыв ветра ударил в грудь, смыл и это воспоминание и саму мысль о Бруксе. Мария любила ходить, сопротивляясь пружинистым потокам ветра, как умелый пловец, преодолевая течение, рассекает волны сильными взмахами рук. До встречи с Зеллером оставался почти час, можно пойти кружным путем, чтобы не замедлять шаг, не сбиться с взятого ритма. После болезни Мария мало бывала на воздухе и теперь упивалась им, впитывая всеми порами тела, а ветер не только бил в лицо, путался в ногах, но и немилосердно рвал шарф, распахивал пальто, врывался в рукава, проникал за воротник, минуя все застежки. Впервые за много времени Мария ощущала просто радость бытия, не отягощенного воспоминаниями, непрочностью своего положения, ежедневными тревогами. «Словно бы приняла бодрящий душ Шарко», — улыбаясь, подумала она и сразу замедлила шаг. Мастерская была рядом. Теперь женщина шла медленно, незаметно оглядывая улицу впереди себя, потом повернулась спиной к ветру, делая вид, что плотнее повязывает шарф. Ничего подозрительного! Если кто-то следил за мастерской, это сразу бросилось бы в глаза. Собственно говоря, лично ей ничто не угрожает. Несколько дней назад она отдала в ремонт хозяйственную сумку, теперь идет забирать ее. Совершенно естественная вещь. И если бы не Зеллер… Она знала, конспиратор он более умелый, чем она, но тревога о нем никогда не покидала Марию: две пары глаз всегда лучше, чем одна.

Вывеска над дверью гласила: «Петер Мейер. Ремонт зонтов, сумок, дорожных вещей, кожаной галантереи». Сбоку у входа разместилась небольшая витрина с полураскрытым чемоданом, поясами, сумками различных фасонов и размеров, над которыми свешивались застежки-молнии. Одну сторону витрины почти целиком занимал большой кофр. Впрочем, сквозь просветы, среди этой массы вещей было видно, что Мейер в мастерской не один. Пожилая тучная женщина все время открывала и закрывала большой черный зонт, в чем-то убеждая мастера. Услышав звонок, прозвеневший над дверью, Мейер растерянно уставился на новую посетительницу. И вдруг лицо его просветлело. Поспешно согласившись со всеми требованиями придирчивой заказчицы, он быстро выпроводил ее.

Часы показывали без пяти десять, но Мейер не спешил провести Марию в комнату за мастерской.

— Гельмут просил прощенья. Он освободится только через час. Какие-то неотложные дела.

— Действительно неотложные, или?..

— Нет, нет, не волнуйтесь, ничего опасного. Будь так, он бы поостерегся и перенес встречу на какой-либо другой день.

— Конечно, — согласилась Мария, силясь скрыть свое беспокойство.

— Может, подождете там? — Мейер кивнул на прилавок, там за портьерой была дверь в его скромное жилище.

— Я лучше немного пройдусь.

Мария как бы ощупью бредет вдоль улицы, и ветер теперь не радует, а раздражает ее. Может, зайти на почтамт? Она абонирует там ящик, об этом просил Фред — он упорно ждет письма, кто-то должен написать ему на ее имя. Теперь, когда возникла цель, ожидание не казалось столь уж тягостным. Конечно, с Зеллером ничего не могло произойти…

На почтамте, как всегда, многолюдно. Мария покупает несколько конвертов и марок, незаметно оглядывается. Никто не обращает на нее внимания, те взгляды, которыми ее окидывают некоторые мужчины, можно не принимать во внимание, для молодой красивой женщины это обычная вещь.

Мария проходит в другой зал, где вдоль всех четырех стен развешены пронумерованные почтовые ящики. В этом помещении почти пусто, всего человек десять. Забрав свою корреспонденцию, они спешат уйти. В большинстве это дельцы, которые по роду своих занятий часто бывают в разъездах и желают, чтобы их служебные и интимные тайны не попадали в руки людей, которым эту переписку видеть не положено. Преодолевая смущение, Мария открывает свой ящик. В нем несколько рекламных проспектов разных фирм. Молодая женщина вытаскивает их все вместе, не рассматривая, кладет в свою сумочку и только теперь замечает — среди них лежит конверт. Горькое чувство сжимает ей сердце, она знает: ей лично некому писать. И все же Мария рада. За Фреда. Он каждый раз спрашивает, давно ли она была на почтамте. Наверно, весточка, которую он так нетерпеливо ждет, для него очень много значит.

Сейчас только половина одиннадцатого. В ее распоряжении еще тридцать минут, не надо торопиться. Тем более, что Зеллер может опоздать. Час — не такой уж большой срок, чтобы успеть справиться со срочным делом. Она сама только и успела, что зайти на почту. Фреду сегодня явно посчастливилось, не видать бы ему письма, если бы… Мария вдруг останавливается, пораженная мыслью, что она не имеет права идти в мастерскую Мейера с письмом, содержание которого ей не известно. Кто знает, что в нем?

Бросить обратно в ящик? Позвонить Фреду, чтоб тот сразу же забрал его? Конечно, лучше всего положить письмо туда, откуда она его только что вынула. Мария возвращается обратно, но на душе у нее неспокойно. А что если кто-нибудь видел, как она копалась у ящичка? Медленно, очень медленно ноги пересекают зал, сердце в груди колотится все сильнее и сильнее. Что с ней происходит? Может, это интуиция подсказывает ей, что где-то притаилась опасность? Вон тот подозрительный господин, почему он так глядит на нее? Она, кажется, где-то видела его, не тогда ли, когда отпирала свой ящичек?

Какое унизительное чувство — страх, который вдруг неведомо почему обрушивается на нее…

Мария останавливается и решительно направляется к ближайшему свободному автомату, плотно прикрывает дверцу кабины. Миг колебания, и она набирает знакомый номер.

— Вы забыли у меня свое письмо, Фред, — говорит она первое, что приходит в голову. — Как это неосторожно! Вы знаете моего мужа и его привычку копаться в моей сумочке… Ах, не стану я все объяснять по телефону! Откуда звоню? С почтамта. Если вы немедленно сядете в машину, мы встретимся где-то на полдороге к моему дому. Только поторопитесь: ровно в одиннадцать я должна подать мужу завтрак… Хорошо, договорились, жду…

«Фу, кажется, он понял. По крайней мере то, что речь идет о письме к нему и о какой-то опасности для меня».

Теперь ветер бьет в спину, он словно подгоняет Марию, но она идет медленно, внимательно вглядываясь во все встречные машины. Вот одна свернула в переулок. Если это Фред, то он сейчас пересечет переход. Сбоку проплывают витрины большого универмага, здесь толчется много народу, в такой толкотне можно и разминуться. Мария ускоряет шаг, чтобы побыстрее вырваться из людского потока. Она шагает столь решительно, что ей невольно уступают дорогу. Вот позади уже остался универмаг со всеми его соблазнами. Впереди снова полупустой тротуар. Но знакомой фигуры не видно. Вообще она поступила опрометчиво, позвонив Фреду. Надо было побороть страх и бросить письмо в ящичек. Телефонные разговоры в бюро могут прослушиваться, где гарантия, что за Фредом теперь не следят? Бог знает что… Шульц более опытен, и если согласился встретиться с ней, то учел все. Одно он не принял во внимание, какая Мария паникерша, какая никчемная из нее помощница. Чем умирать от страха, лучше подумай, как незаметно передать письмо Фреду.

Открыв сумочку, Мария ищет носовой платок, подтягивает повыше всю полученную корреспонденцию. Теперь неплотно закрыть замок и если сумка, например, упадет… если сделать это естественно…

Навстречу идет Фред. Его взгляд равнодушно останавливается то на одном, то на другом прохожем. Вот он скользнул и по лицу Марии, но ничто в выражении глаз не изменилось, ничто не говорит о том, что он узнал ее. Шагов через десять они встретятся и тогда… Молодая женщина делает вид, что в правый глаз ей попала пылинка, трет его платочком, хочет оттянуть нижнее веко и, чтобы удобнее было, зажимает сумку под мышкой. Мария стоит, Фред приближается. Шаг, еще один, сейчас он будет рядом. Мария немного отводит локоть и сумочка выскальзывает, падает, застежка раскрывается, звенит, раскатываясь по тротуару, мелочь, об асфальт стукнулась пудреница, на нее падают рекламы и конверт.

— Боже, какая я неуклюжая! — вскрикнула Мария и наклонилась, чтобы подобрать вещи.

— Разрешите помочь вам, фрау! Вдвоем мы справимся быстрее.

Мягкие поля серой шляпы скрывают глаза Фреда, Мария видит только его губы.

— Что за паника? — тихо срывается с них.

— У меня встреча с Гельмутом, — также тихо отвечает Мария, — я должна прийти абсолютно чистой, а это письмо…

— Понимаю…

Мужчина и молодая женщина поднимаются.

— Проверьте, фрау, все ли вы собрали.

Мария делает вид, что проверяет содержимое сумочки.

Похлопывая по ладони согнутым вдвое конвертом, мужчина в серой шляпе сочувственно следит за нею, потом небрежно кладет письмо себе в карман и пальцами освободившейся руки прикасается к шляпе.

— Я рад, что смог помочь вам, — говорит он, вежливо кланяясь.

— О, с вашей стороны это было очень любезно!

Обычная уличная сценка. Вряд ли она привлекла чье-нибудь внимание. Сейчас они разойдутся — эти двое незнакомых, случайно встретившиеся на тротуаре. Но молодая женщина ведет себя странно. Круто повернувшись, она плотно прижимается к плечу мужчины в серой шляпе, просовывает руку ему под локоть:

— Закрой меня! — бросает она быстро и тащит его к ближайшей витрине. Мария прижимается к ней вплотную, спиной к проезжей части улицы. — Стань так, чтобы меня не увидели из машины, которая приближается.

Григорий оглядывается. В глаза сразу бросается обычный армейский «виллис». Он не мчится, даже не едет, а едва движется. Его пассажиры, майор и два капитана, о чем-то спорят. Откуда они тут взялись? Члены комиссии по репатриации, представители советской военной администрации, просто офицеры, которые знакомятся с Берлином? Григорий кладет руку на плечо Марии, близко наклоняется к ней и спрашивает?

— Виллис?

— Да, — отвечает она почти неслышно.

На Григории широкое модное пальто с высокими накладными плечами. Из-за его спины женщину почти не видно. Что-то шепча на ухо своей спутнице, мужчина в серой шляпе смеется, потом громко восклицает:

— Ты слишком часто останавливаешься у витрин, моя милая! К великому сожалению, я забыл свой кошелек дома… — Он знает, его восклицание не долетит до виллиса, просто слова, которые он произносит, помогают ему держаться естественно-свободно и отвлекают внимание Марии от того, что происходит у нее за спиной. Григорий оглядывается. Краем глаза он видит, как машина все еще медленно проезжает мимо витрины, возле которой стоят они с Марией. Майор что-то приказывает капитану за рулем, и тот увеличивает скорость. Капитан на заднем сиденье всем туловищем поворачивается назад, в глазах его волнение и растерянность, он как бы хочет зацепиться взглядом за две неподвижные фигуры, которые стоят, плотно прильнув друг к другу.

— Машина проехала, — говорит Григорий, — может, ты объяснишь мне, что произошло?

Мария поворачивает к нему лицо. Оно очень побледнело, все черты на нем словно окаменели.

— Потом, — отвечает она устало. — Я и так опаздываю. Скоро одиннадцать. Прости!

— А все же…

— Я не хотела, чтобы меня узнал один человек. Только и всего, можешь не волноваться.

Мария уходит так быстро, что Григорий не успевает возразить. С минуту он стоит, глядя ей вслед. Непонятно, совсем непонятно… Почему она так испугалась именно советского офицера?

А Мария даже не думает о том, какое беспокойство заронила она в сердце Фреда. Она сейчас сидит напротив Зеллера, рассказывает ему о своих наблюдениях, иногда просто пересказывает обрывки непонятных ей разговоров своих постоянных клиентов, которые почему-либо кажутся ей подозрительными. Зеллер внимательно слушает, иногда переспрашивает, вновь и вновь что-то взвешивает и сопоставляет мысленно. На Марию его внимание к каждому произнесенному ею слову действует успокаивающе. А это вносит ясность и в ее собственные мысли: в памяти всплывает многое, что она могла бы и пропустить, но теперь отдельные факты сами систематизируются, небрежно брошенное кем-то слово становится ключом к услышанному еще вчера или позавчера, как это бывает с лакмусовой бумажкой, когда на нее попадает капелька реактива.

— Так, очень хорошо, — говорит Гельмут, — есть о чем подумать…

Зеллер и впрямь задумывается и лицо его мрачнеет. Две глубокие морщинки, пересекающие лоб, становятся глубже. Мария смущена, ей кажется, что она в чем-то провинилась, не оправдала возложенных на нее надежд.

— Я наговорила вам слишком много, — печально произносит она, — а пользы от этого, как видно, никакой.

— Что вы, милая фрау! — горячо возражает Зеллер. — Если бы вы не предупредили, эти мерзавцы сорвали бы съезд бывших узников концлагерей. Посмотрели бы вы, какую стаю дебоширов они на нас напустили! Но мы вовремя успели мобилизовать свою молодежь. Без драки, правда, не обошлось, но наши парни выдали им хорошенькую нахлобучку с авансом, как говорится, на будущее.

— Правда? — в глазах молодой женщины засветилась радость. Впервые она чувствует себя не отрезанным ломтем, а частью большого целого.

— Я понимаю вас… Человек должен знать об эффективности своих усилий, а мы встречаемся так редко и столько за это время набирается разного, что просто не хватает считанных минут для более обстоятельного разговора. Я виноват перед вами, да, виноват… А впрочем, и сегодня я должен спешить. Последнее время моя работа усложнилась. Не сердитесь, но…

— Мало вам хлопот без меня! Я немного перенервничала из-за неожиданной задержки, вот и все.

— Тогда вернемся к делам. Надеюсь скоро избавить вас от Брукса, но пока прошу чаще бывать в его обществе. Надо выяснить, с кем он поддерживает деловые связи. Независимо от того, кто это: его ли соотечественники или наши так называемые деляги. В свое время имя Брукса промелькнуло на газетных полосах среди тех, кого обвиняли в махинациях с углем. К тому же дело вообще замяли. А первую скрипку во всем играл именно он. У нас есть неопровержимые доказательства, надо лишь кое-что уточнить, чтобы не оставить ему ни единой лазейки. Тогда Бруксу не выйти сухим из воды. Да и обстановка сейчас этому способствует: спекуляции на черном рынке приобрели скандальные размеры, и губернатор зоны генерал Клей вынужден спасать престиж американской оккупационной армии, а также свой собственный. Прежде всего, свой собственный, ведь и у него рыльце в пушку.

— Еще как! Запретив ввозить в зону сигареты, он вдруг почувствовал бурный прилив чувств к своему папочке, табачному магнату и подозрительно часто стал посылать свой самолет за океан. Бедняжке Мэри Ройс так и не суждено было стать «королевой дыма», пришлось уступить это высокое звание и прибыли миссис Клей. Вы бы только послушали, сколько разговоров шло вокруг ловкой генеральши!

— Вот-вот, именно поэтому Клею и придется привлечь внимание к другому, к аферам Брукса и всей его стаи.

— Итак, Брукс… Что ж, постараюсь, — без энтузиазма согласилась Мария.

— Я знаю, просьба моя не из очень приятных, к тому же отнимет у вас много времени… Я давно думаю, что вам необходим надежный помощник. Что вы думаете о Себастьяне Ленау?

— Только хорошее. Но после смерти жены он очень изменился, даже иногда мешает мне, допоздна засиживается в аптеке. Просто не знаю, что с ним делать.

— Я попрошу Эрнста сегодня зайти за отцом, и вечером забегу к ним. Я знаю Себастьяна давно, он глубоко порядочный и честный человек, хотя на какое-то время и утратил веру в наше дело. Думаю, теперь это будет для него лучшим лекарством. Вы не возражаете против кандидатуры старика?

— Наоборот.

— А что вы думаете о девушке?

— Рут милая девушка, держится вежливо, больше о ней ничего не знаю. А вот Клара меня беспокоит. Связалась с одним очень неприятным типом, и с тех пор ее словно подменили.

— За Кларой проследят. Возможно, будет лучше от нее избавиться. Я подумаю, как это сделать поосторожнее. Что же касается Рут, может быть, она нам пригодится. Конечно, когда мы проверим, чем она дышит.

— Как я узнаю о результатах вашего разговора с Себастьяном?

— Он передаст вам синюю вязаную перчатку и спросит, не ваша ли, скажет, что нашел на полу. Ну, а теперь… — Зеллер поднялся, подошел к двери в мастерскую, прислушался. Мейер тихо насвистывал, значит, в помещении он один. Можно выходить.

Возвращаясь домой, Мария старалась думать лишь о своей беседе с Зеллером, о Себастьяне, Кларе и Рут, о необходимости поддерживать дружеские отношения с Бруксом, но все равно все это заслонял лишь один зримый образ: лицо капитана, сидевшего в «виллисе». Оно наплывало на нее со всех сторон, в различных ракурсах, всякий раз меняясь, словно то пробегала, то останавливалась перед ее глазами старая кинопленка, которая навечно зафиксировала знакомые черты в их живом, непрерывном движении.

Мария поднялась к себе черным ходом, швырнула на стул пальто и шарф, горячим лбом прижалась к стеклу. Прозрачная, холодная поверхность его сразу затуманилась, потом на ней возникли маленькие капельки, соединяясь, они скатывались вниз, оставляя после себя светлые дорожки. Казалось, стекло плакало. Молодая женщина отшатнулась и раздраженно провела ладонью по вспотевшему стеклу, словно это оно хотело спровоцировать ее на боль и слезы.

«Нет, этому надо положить конец!» — подумала она вслух и с преувеличенным старанием стала водить щеткой по волосам.

Вниз Мария спустилась, как всегда, спокойная и приветливая.

— Вам кто-то звонил, фрау, и просил передать, есть два билета на восьмичасовой сеанс, — понизив голос, сказала Рут.

— Ах, да, действительно… Совсем забыла. С утра так закружилась. А что тут у вас? Все в порядке?

Рут поморщилась.

— Приплелся какой-то тип, канючил морфий. Если бы не Петерсон…

— Опять Петерсон?

— Ага.

— Если еще раз заметишь… О, полковник Ройс, а где же ваша очаровательная жена?

Ройс шутя развел руками, но вид у него был измученный. Заказав Рут стакан сока и омлет с беконом, он уселся на свое обычное место и, когда Мария опустилась на стул рядом с ним, печально добавил:

— Думаю просить, чтобы меня отозвали отсюда, милая фрау Кениг! Только вряд ли это поможет. Мэри пригубила рюмку с отравленным напитком и теперь хочет допить ее до дна. Подумать только! Все началось с кольца, которое я получил почти даром… Да, почти даром, как ни стыдно мне в этом признаваться.

В одну реку нельзя войти дважды

Григорий снял перчатку, сунул руку в карман пальто. Пальцы коснулись конверта, скользнули ниже, машинально сжали ключи от машины и застыли на холодном металле. Перед глазами все еще стояла сцена, свидетелем которой он стал: съежившаяся фигурка Марии, «виллис», бледное лицо капитана… Мария явно испугалась этого человека. Почему? Что он, Гончаренко, вообще знает о ней? Конечно, те, кто подбирал ему помощницу, тщательно проверили все обстоятельства ее жизни, характер и способности. Безусловно. Иначе не может быть. И все-таки… Что, если именно способность перевоплощения — а женщины владеют этим искусством лучше мужчин — и повлияла на неточную оценку не только ее преданности, силы и выдержки? И он подумал о том, что, может быть, у нее не хватило сил сопротивляться. Между «хочу» и «могу» не всегда стоит знак равенства. Добрыми намерениями, как говорится, вымощена дорога в ад.

К черту! Снова перед ним проблема доверия и недоверия! Сколько раз она возникала! Руководствуясь внутренним чутьем, он заносил ногу на лестницу, не зная, выдержит ли она его, или вместе с ее обломками он рухнет вниз. В ту пропасть, которую он постоянно ощущает, куда бы ни повернулся: сзади, спереди, сбоку.

Нервы, нервы, капитан, не горячись! Что-что, а в человеческой психологии ты разбираешься отлично. Если бы не это, не стоять бы тебе сейчас здесь в Берлине, давно бы ты сложил голову в одном из застенков гестапо на оккупированных просторах Белоруссии, Франции или Италии. Итак, можно считать, что барон фон Гольдриг действовал не вслепую, надеясь на счастливый случай, а научился находить в каждом из тех, с кем ему приходилось сталкиваться, самое затаенное, на чем можно было сыграть. Иногда он шел на страшный риск, как например, с Лемке при первом их знакомстве. Но рисковал он тогда только собственной жизнью, вот в чем дело… Теперь же, когда он связан с Домантовичем, Зеллером…

Подъехав к ближайшему кинотеатру, Григорий взял два билета на восьмичасовой сеанс. На всякий случай. Это стало для него обычной предосторожностью перед свиданием в комнате над аптекой. Даже если кто-либо зайдет к Марии, билеты будут лежать на столе, как свидетельство его самых невинных намерений немного развлечь молодую одинокую женщину. Мария сегодня не подозревает о второй встрече с Фредом Шульцем. Итак, надо предупредить. Подождав, пока освободится автомат в вестибюле кинотеатра, Григорий набрал нужный номер и просил передать, что билеты для фрау Кениг заказаны на восемь часов.

Как обычно в ветреную погоду, разболелась голова. Острая боль пронзила виски, пробежала над бровью до переносицы, потом по скулам, скользнула вниз, притаилась и снова ударила. Проклятый тройничный нерв! После контузии в Сен-Реми он непрерывно напоминает о себе, по временам доводя до исступления. Плотнее надвинув шляпу и подняв воротник, Григорий поспешил в переулок, где оставил машину. Домой, быстрее домой! Выпить спасительный порошок с понтапоном и, наконец, прочитать письмо. Может, все-таки откликнется Лютц…

Возле машины дрались два подростка. Собственно говоря, слово «драка» не совсем точно характеризовало происходящее: один, крупный и высокий, наседая, изо всех сил тузил другого кулаками; низенький и хрупкий неумело, но отчаянно защищался, то выбрасывая руку вперед, то стараясь закрыть лицо школьным портфелем. Из носа у младшего текла кровь, один глаз заплыл.

— А ну, ребята, сейчас же прекратите! — крикнул Григорий грозно.

Тот, что повыше, оглянулся, наверно, хотел огрызнуться, но, увидев важного господина, поспешно отступил, торопясь, постарался сложить губы в лицемерную улыбку хорошо воспитанного мальчика, который и сам не знает, как попал в такую историю. Но взгляд, еще не остывший от жестокого наслаждения при избиении более слабого, противоречил этой улыбке, глаза глядели, словно сквозь туман опьянения.

— Убирайся! — Виски задергало еще сильнее, боль уже схватывала нижнюю челюсть. Невольно лицо Григория перекосилось, и это подействовало сильнее всего: нападающего словно ветром сдуло. Лишь на миг из-за угла высунулась его голова, пухлые щеки раздвинулись, рот округлился в крике:

— Это лишь задаток, паршивая свинья! Погоди же!

Прижавшись лбом к стене, мальчик с разбитым носом, должно быть, не слышал этого восклицания: плечи его вздрагивали от плача, то стихавшего, то вырывавшегося с новой силой. Рукавом пальто он время от времени размазывал по лицу кровь и слезы.

— Хватит тебе! Садись в машину и вытрись. Вот чистый платок. В кармашке чехла найди бутылку минеральной. Приложи мокрый платок к носу и глазу.

Подталкиваемый незнакомцем, мальчик сделал несколько шагов к машине, потом, колеблясь, остановился.

— Не пойдешь же ты с такой рожей по улице! И кровь из носа надо остановить… Закинь голову на спинку сиденья.

Сквозь смотровое зеркальце Григорий видел, как его неожиданный пассажир, все еще всхлипывая, вытирает лицо, стараясь смыть мокрым платком кровь на отворотах пальто и на рукаве. Что и говорить, вид у парня жалкий. Глаз заплывал все больше, нос постепенно приобретал форму картофелины.

— Хорошо же он тебя разрисовал! Если уж ты желаешь вести дискуссию с помощью кулаков, то научись хотя бы простейшим приемам бокса!

— Кусок мяса, тварь он, вот что!

— Ну, знаешь, если всякая тварь будет бить тебя по морде, то вскоре и родная мать не узнает. Кстати, куда тебя отвезти? Давай помаленьку трогаться, а то кто-нибудь из прохожих подумает, что это я так тебя отделал.

Мальчик поспешно схватился за ручку дверцы:

— Нет, нет, я не могу домой! Они думают, что я в школе!

— Ходил в кино? Собирался там набраться мудрости?

— Некуда было деваться… В школу я тоже не могу.

— Почему же другие могут, а ты нет?

— Потому что они все, почти все считают меня не только чудаком, а и негодяем… хотя негодяи они сами, так как во всем ищут только мерзость… Им и в голову не приходит, что кто-то может думать иначе, что должна же быть где-то правда… Плевать им на это! Они все хвастаются всякой грязью, у них только и разговоров о разных таких штучках, и когда я сказал, когда я хотел возразить, они… — Новый взрыв слез прервал эту нескладную фразу и, когда Григорий стал допытываться, мальчик снова схватился за ручку дверцы.

— Я пойду! Спасибо вам за все, но я пойду…

— Куда же ты собираешься идти?

— В Каров. У меня там есть…

— Тогда я подброшу тебя хоть до станции городской железной дороги.

Машина тронулась, маленькая фигурка съежилась в углу заднего сиденья, теперь оттуда не доносилось ни звука.

— Послушай, а может, все-таки лучше домой? Если ты откровенно расскажешь дома о всех твоих неприятностях…

— Он ничего не понимает! Он никогда ничего не понимает!

— Кто это «он»?

— Отец.

— Напрасно ты так думаешь.

— Вы его не знаете. Он умеет только поучать, только требовать. Он… Очень прошу вас, остановите машину, я сам дойду!

— Не бойся, насилия я не применю. В Каров, так в Каров… А деньги на билет у тебя хоть есть?

Мальчик задвигался, зашарил по карманам.

— В один конец хватит, даже останется несколько пфеннигов.

«Ага, он знает стоимость билета, значит, бывал уже там. Кто же у него в Карове? Родные, друг? А если друг, то какой? Спросить? Все равно не ответит. Первый порыв болтливости прошел, он замкнулся и насторожился. Лучше всего было бы отвезти его к себе. Но это — «табу». К нему в дом могут входить лишь люди определенной профессии, присланные Нунке. Да и голова болит нестерпимо. Надо поскорее выпить порошок, прочесть письмо, обдумать разговор с Марией… И напрасно тебя терзает жалость к этому малышу. С кем-то поссорился, с кем-то подрался… Вспомни-ка себя в эти годы, и как часто из-за какой-то глупой ссоры тебе свет казался не мил…»

Приблизительно за полтора квартала до ближайшей станции городской железной дороги Григорий остановил машину.

— Здесь мы с тобой распрощаемся, дойдешь сам. Все-таки советую изучить приемы бокса. Так безопаснее для физиономии, а иногда и для убеждений. Как же тебя зовут, если не секрет?

Настороженный взгляд, краска невольно залила правую, не пострадавшую в драке щеку.

— Вилли Шуббе, — буркнул он мрачно и чересчур поспешно, чтобы это было правдой. — Очень благодарен вам, господин.

Не двигаясь с места, Григорий глядел вслед маленькой фигурке, которая все удалялась. Острые плечи, лопатки, выпирающие из-под пальто. Одна рука придерживает воротник с отворотом, наверно, чтобы прикрыть запухший глаз. Неожиданно для самого себя Григорий нажал на стартер.

— Вилли!

Пришлось окликнуть дважды, но только увидев машину, мальчик остановился.

— Вот тебе мой номер. В случае крайней необходимости обязательно позвони. И не придавай большого значения тому, что случилось. Все забудется, все будет хорошо. Держись как надлежит мужчине!

Чувство неудовлетворенности собой грызло всю дорогу до дома. Сегодня все складывалось не так, как хотелось. Даже этот мальчишка свалился как снег на голову. Конечно, он не позвонит, и все-таки… Тебе долго везло и ты теряешь чувство осторожности. А может, ты становишься паникером? Что собственно произойдет, если кто-то найдет написанный твоей рукой номер? Ничегошеньки. Просто начинаешь терять ощущение реальности, потому что тебе осточертела двойная жизнь, хочется быть среди своих, жить по обычным нормам…

В комнате было холодно, но небольшая чудо-печка из белого кафеля не требовала много поживы: горсточка растопки, десяток чурбачков, несколько брикетов угля, и от глянцевито-белой поверхности потянуло теплом. После порошка боль уменьшилась, медленно стала уходить, хотя голова немного и отяжелела, как после легкого похмелья. Григорий знал, сейчас все пройдет, особенно если выпить горячего, крепкого и сладкого чая.

Но не хотелось вставать с кресла возле печки. Сквозь полуоткрытые дверцы видно было, как пылает огонь, как постепенно краснеют угли. Когда-то в детстве, во время отпуска отец взял его к своему брату на Херсонщину. Там топили огромными снопами камыша, а печки были узкие и длинные, разделяющие комнату пополам. Сноп надо было двигать медленно, пламя весело гудело и от красного жерла печки не было сил оторваться, потому что там происходили чудесные сказочные превращения… И еще пленила Гришу степь. Она напоминала море, но была еще красивее: не только от ветра двигались волны, но она вся еще была пропитана неповторимыми ароматами, а ночью серебрилась так, что, казалось, это от нее, а не от месяца поднимается сияние к звездам, которые напоминают огромные спелые яблоки. Все уничтожила черная буря. Она налетела неожиданно, безжалостная, столь несовместимая с душистыми рассветами и звездными вечерами, что вызвала в душе даже не страх, а чувство нестерпимой обиды, протеста против того, что такое может произойти. Фашисты тоже налетели так же стремительно, как черная буря. Только ты стал взрослым и чувствовал грозные ее предвестники. Вот только не мог предвидеть, как далеко на передний край забросит тебя судьба… Странно. Советская военная комендатура почти рядом, именно поэтому ты еще острее ощущаешь свое одиночество. Такой психологический феномен: к месяцу не потянешься рукой, знаешь, что не достать, а вот когда до желаемого так близко…

Мышцы разомлели от тепла, голова еще немного кружилась. Надо бы позвонить в бюро, отдать несколько распоряжений. А, ну его все к черту! Машина налажена так, что она вертится и без него. Причем в нужном направлении. Этот Краус, рекомендованный Зеллером — человек умный и осторожный. Правда, не очень проницательный, не догадывается о подлинной роли своего патрона Фреда Шульца. Вспомнив старшего референта по юридическим вопросам, Григорий невольно улыбнулся. Отлично аргументированные выводы в четкой последовательности срываются с губ привыкшего к пунктуальности человека. Ни малейшего нажима на какую-либо деталь. Лицо почтительно сдержанное, юрист ни о чем не догадывается. Взгляд уважительно-сосредоточенный. Специалист, который знает себе цену и привык ценить свое время… Григорию иногда хочется пощупать эту внешнюю оболочку безукоризненного службиста хотя бы для того, чтобы Краус в своей работе был поосторожнее, но до сих пор Фред на это не решился, то ли из уважения, то ли из чувства солидарности к единомышленнику, которому, наверно, тоже не легко жить двойной жизнью. Надо будет поговорить о нем с Зеллером, а пока пусть считает Фреда Шульца дураком, которому легко морочить голову.

Мысли цепляются за что угодно, только не за тот разговор, который ему предстоит и к которому надо подготовиться. Мария, конечно, разволнуется, возможно, и обидится. Поэтому надо… нет, об этом потом, времени еще достаточно. Сейчас лучше прочесть письмо. В машине он только бегло взглянул на него и увидел — письмо из Италии. Итак, Карл Лютц опять не откликнулся! Не потому ли так испортилось настроение, так тоскливо стало на душе?

Из надорванного конверта выпал небольшой листочек. Почерк Курта. Избегая какого-либо обращения, верный его Санчо Панса коротко сообщал, что сразу же после нового года они с Лидией уезжают в Финов по «известному вам адресу». Несколько добрых пожеланий, вымученных и неуклюжих не от недостатка чувств, а от скованности: бедняжка так и не знает, как ему обращаться к своему бывшему гауптману. За подписью «Ваши искренние друзья» шел постскриптум — приписка Лидии. Присоединяясь ко всем пожеланиям мужа, она сообщала: «Вам, наверно, интересно узнать, что Марианна и Джузеппе очень подружились, по всему видно, что дело идет к свадьбе. Но прежде, чем произойдет это событие, Джузеппе должен выехать в Германию как корреспондент своей газеты. Все мы надеемся вскоре встретиться с Вами и обстоятельно поговорить, потому что в письме всего не напишешь. Вот только еще одно: недавно я навестила Матини. Может, я ошибаюсь, только мне показалось, что у него не все ладно. Вы знаете, как добр синьор: бесплатных пациентов у него в клинике больше, чем платных. Да не только это. Обо всем я не сумею написать, лучше расскажу по приезде. Маленькая синьорина чувствует себя лучше, хотя до выздоровления еще далеко, так далеко, что я, простая женщина, даже не могу в него поверить. Должно быть, сомнения гложут и синьору, потому что она часто плачет тайком. Об этом рассказала мне Стефания, потому что сама я не видела».

Григорий второй раз, потом третий перечитывает приписку Лидии и бросает письмо в печку. Листочек и конверт мигом вспыхивают, какую-то долю секунды кажутся мятой бумагой, потом на уголь оседают лишь тонюсенькие слои пепла. На душе паршиво, так паршиво, словно по сердцу прошлись язычки пламени. Очень легко быть благодетелем, свалив свою ношу на плечи другого. Помоги-де, мол, друг, больше нет сил нести! А сам тем временем в кусты. Даже письма не написал Матини. Правда, не по лености или забывчивости, а из осторожности. Нунке, напуганный историей с Вайсом, кажется, был вполне удовлетворен объяснениями Григория и об Агнессе больше не вспоминал. А вот как отнесется к этому Думбрайт — еще неизвестно. Так же, как и то, какую роль в дальнейшем будет играть босс «черных рыцарей». Домантович твердит, что Думбрайт с группой курсантов из школы возле Фигераса выехал куда-то в Штаты, где они должны закалиться и приобщиться к подлинной науке. Нунке больше помалкивает. Лишь иногда обмолвится словечком о ненормальности положения, когда не понимаешь даже, кому подчинен: ведомству Гелена или зазнавшимся господам из ЦРУ.

Мысли, направленные в привычное русло, текут теперь не разбегаясь. Никакой ты не Григорий, не Гриша, а Фред Шульц. Вот и веди себя, как надлежит в твоем положении…

…Мария старается не думать о неизбежном разговоре с Фредом Шульцем. Ей нечего скрывать, но не хочется ворошить прошлое. Тем более, что историю эту хорошо знает Горенко и все те, кто готовил ее на роль фрау Кениг. Итак, можно ограничиться лишь перечислением фактов, не вдаваясь в подробности. С тем, что было, покончено раз и навсегда, отрезано, словно ножом хирурга. Возбужденный мозг отгоняет воспоминания, старается не оставить для них ни малейшей лазейки. Но они всплывают и всплывают, как бы выхваченные из темноты яркой вспышкой магния. Как после ампутации продолжает болеть вся рука или нога до самых кончиков несуществующих уже пальцев, так теперь болит в ней все пережитое, казалось, уже похороненное навеки.

…Мария узнала о своей беременности за три месяца до начала войны, в тот самый день, когда ей сказали диагноз маминой болезни.

Рак! Это коротенькое слово щелкнуло, словно клешни черного огромного чудовища. Сомкнувшись, они сжали Марию в крепких клещах, отгородив от всего, что до сих пор для нее было жизнью. Беготня в больницу, консилиумы, поиски новых лекарств… Она петляла в этом тесном кругу, бросалась из стороны в сторону, подгоняемая мыслью во что бы то ни стало отвратить неизбежное, во что бы то ни стало спасти, во что бы то ни стало защитить. Мысль о собственном ребенке отступила в самые отдаленные уголки сознания. Она пряталась там, словно непроросшее зернышко, — не было сил думать о новой жизни, когда рядом уходила другая.

Собирая Бориса на фронт, Мария вдруг впервые как бы остановилась посреди бешеной беготни. Еще ошеломленная пережитым, она не могла осознать новой страшной беды и покорно выслушивала наставления мужа, обещала беречь себя и как можно скорее уехать в безопасное место, ну, хоть к сестре Бориса в Полтаву. Как и сотням тысяч других киевлян, им даже в голову не приходило, какие испытания выпадут на их долю. Может, поэтому Мария не воспользовалась первой своевременной возможностью эвакуироваться, а когда опомнилась, было уже поздно: мать, которая силой огромного нервного напряжения тогда еще держалась на ногах, теперь окончательно слегла. А потом, после ожесточенных боев, в город вошли немцы.

…Это декабрьское утро началось для нее как обычно. Дрожащей рукой Мария ввела матери морфий, а потом, избегая ее вопросительного взгляда, стала укладывать в сумку вещи, с вечера приготовленные для продажи.

— Мое зимнее пальто… Оно не понадобится мне больше… Ты же знаешь сама…

Слова срываются с маминых губ одно за другим почти не слышно, как пожелтевшие листья, тихо падающие с усыхающего дерева.

Надо выпрямиться, подойти к кровати. Сказать что-то успокаивающее. Но Мария стоит, уставившись на сумку. И вдруг с неожиданной для себя злостью кричит:

— Молчи! Ты же знаешь, что сказал врач: обычное обострение язвы желудка. Вот, чуть не забыла из-за тебя бутылку для молока! Если б ты хоть немножечко думала обо мне, если бы ты жалела меня…

Ей хочется выплакаться, выкричаться, стукнуть этой злополучной бутылкой об пол. Но она знает, что не сделает этого — единственная бутылка для единственной еды, которую еще принимает желудок больной. Может быть, сегодня удастся что-нибудь продать и купить хотя бы пол-литра молока… Мария быстро одевается, повязывает платок.

— Я скоро вернусь, — говорит она уже обычным ласковым тоном. В ответ ни звука. На измученном мамином лице медленно распрямляются мышцы. Начинает действовать морфий. Теперь можно идти. Мать будет спать до ее прихода.

Да, день начался обычно, а кончился…

На рынке было очень много вещей и совсем мало продуктов. Все жаждали побыстрее продать, чтобы купить мерку мелкого картофеля, граненый стакан пшена, до половины наполненный крупой, смешанной с мышиным пометом, или сухой сморщенной фасолью, и что-нибудь, чтоб заправить неизменный суп — аптекарский ли пузырек масла, или тонюсенький, просвечивающий на свет лепесток пожелтевшего по краям сала. По мере того как шло время, ажиотаж увеличивался. Продать, продать за любую цену. Пока не исчезли эти крохи съестного, пока есть покупатель, хоть и дает он за твою вещь совсем мизерную цену. По второму и третьему заходу он даст еще меньше, а тем временем не останется ничего съестного, и ты не сможешь сварить дома юшку, которой теперь измеряется твоя жизнь… Мария мечется среди людей, в отчаянии протягивает вещи, не зная, сколько за них просить, презирая себя за неумение присоединиться к неписаным законам купли-продажи, которые требуют и рекламы, и ловкости рук, чтобы показать свой товар с наилучшей стороны, и умения торговаться, инстинктивно почувствовать ту грань, на которой надо остановиться, чтобы сказать твердое «да» или категорическое «нет». Озабоченная этим, она не сразу поняла, почему люди, толпившиеся на небольшой площадочке у входа в рынок, вдруг отхлынули назад. Мария осталась совсем одна, с протянутыми вперед руками, на которых висела светло-розовая дамская комбинация с белопенными кружевами спереди. Не понимая, в чем дело, Мария обернулась: на некотором расстоянии от нее выстраивалась шеренга немецких автоматчиков. Облава?

Удивительное спокойствие, ей совсем не страшно. Она же не сделала ничего плохого. Не могут же они так, среди бела дня, ни с того, ни с сего…

Онемевшие от холода пальцы плохо слушались. К тому же бретелька комбинации зацепилась за отворот пальто. Это сейчас больше всего волновало Марию. Казалось, она выставила на всеобщее обозрение нечто интимное.

— Фрау, эта милая рубашечка сошла с мерки, — сказал молоденький лейтенант с красным лицом, похожий на Зигфрида из «Нибелунгов», — фильм этот Мария видела еще в детстве. Лейтенант приветливо улыбался, не может такой красивый человек решиться на грязный поступок. Скомкав комбинацию в одной руке, Мария обратилась к лейтенанту:

— Герр лейтенант, разрешите мне пройти. У меня дома осталась больная мать, — говорила она, мысленно подбирая немецкие слова.

— У фрау была неплохая фигурка, неосторожно было так портить ее… Вы об этом не жалеете?

Новое выражение появилось на улыбающемся лице офицера, но Мария старалась отогнать от себя страх, хотя по спине у нее уже бегали мурашки.

— Надеюсь, герр офицер учтет положение, в котором я нахожусь. Его ведь тоже родила женщина…

— Немецкая женщина, а не большевистская… — Он добавил нечто очень мерзкое и очень грязное. Мария не поняла слово, которое он употребил, но шеренга солдат разразилась громким хохотом.

— Прошу пропустить меня, — Мария сделала шаг вперед.

— А ну, назад, к остальному быдлу! — Страшные глаза, бешеный оскал рта, в уголках губ пузырится слюна. Рука поднимается, освобождает два пальца. Двое выскакивают из шеренги, направляют автоматы прямо в живот.

Уже не страх, а ужас пронзает все ее существо. Автоматы не стреляют, но приближаются все ближе и ближе, месят чашу ее лона. Она не в силах даже повернуться, чтобы подставить под железные кулаки спину… Она старается как можно скорее податься назад, но эти двое шагают по-военному широко, а неумолимые автоматы все глубже и глубже вгрызаются в тело до тех пор, пока не швыряют полумертвую жертву на чьи-то руки, робко протянутые из толпы.

Кто-то довел ее до дому. Мамины глаза расширены так, что видно только зрачки. Два быстрых шага до ее кровати. И вдруг собственный неудержимый вопль: начались преждевременные роды.

Мария пришла в сознание примерно через месяц. Мамы в комнате уже не было. И вообще не было ничего: ни боли, ни тоски, ни ощущения собственного тела. Словно ее всю высосали, оставив только скорлупку, но и она тает, как свечка с черным скрюченным фитильком, который чуть тлеет тусклым, красноватым огонечком.

…Что ты знала о жизни, что ты умеешь, на что способна? Покорно скулить, чтобы освобождать для дикарей живое пространство, твое горе, пережитые муки — это капли в море общего горя и общих страданий. Но море — грозная стихия, если оно разбушуется. А слухи о партизанских отрядах в лесах все ширятся, в городе тоже действуют неуловимые подпольные группы. Гром от учиненных их руками взрывов долетел даже в эту комнату. Твой обессилевший народ не лег под сапог оккупантов. Как ей кого-нибудь найти? Где ей кого-нибудь найти?

…Пелагея Петровна, дворник их дома, скрестив руки на животе, стоит посреди комнаты. Монументальная фигура с застывшими чертами лица, тяжелый, суровый взгляд. Чем-то могуче-первозданным веет от всей ее фигуры, шутливо прозванной Борисом «каменной бабой». Но Марии хорошо известно, каким ласковым может быть прикосновение этих огрубевших от тяжелой работы рук, которые переворачивали ее, меняли компрессы, подносили к ее губам ложку с едой.

— Тетя Паша, я завтра уйду, — говорит Мария, кивая на узелок с приготовленной одеждой.

— Иди! Здесь тебе нечего оставаться. — Слова звучат равнодушно, словно Мария отправляется на обычную прогулку. Рука медленно опускается в огромный карман передника, что-то вынимает из него. Промасленный сверток, плитка шоколада. — Возьмешь. Заработала у шлюхи из четвертой…

— Вы опять отрываете от себя.

— Так бы я и пошла к ней, если бы не ты… В Погребах остановишься у моей невестки. Отдохнешь, оглядишься, расспросишь людей. Саня скажет, кому можно верить. Есть слух, что возле Староселья собираются наши. Запомнила, как найти невестку? Через нее передашь о себе весточку.

Ты не подала о себе весточки, потому что в Броварах тебя схватили. Райх требовал рабочую силу. Фрау Шольц, котлы с краской, едкие испарения, брюква и картофельные очистки. Тебя шатало от ветра, а ты вынуждена была с утра до вечера поддерживать огонь под котлами и помешивать, непрерывно помешивать этот булькающий раствор, где варится траур.

…Мария проснулась от тишины. Она наступила так внезапно, что казалась громче грохота боя на подступах к городку. Неужели советские войска откатились назад, неужели гитлеровцы начали новое наступление, как хвастались по радио и в газетах? Мысль об этом резанула, как ножом. Шатаясь, с трудом волоча обожженную ногу, Мария доплелась до двери. В предрассветном мареве знакомые дома казались призраками. Лишенные четких очертаний, они то расплывались, то снова застывали в хмурой настороженности. Все такое как всегда, и в то же время совсем иное. Это, наверно, потому, что не слышно привычных шагов патруля, стрекота мотоциклов, которые непрерывно носятся по ночам, вкрадчивого шороха одиноких машин, обрывистых команд.

Вернувшись в свою каморку, Мария села, завернулась в плохонькое одеяльце. Ложиться нельзя, скоро надо приниматься за топку, да и тревога все равно не даст уснуть. И все же она задремала, и проснулась, когда совсем рассвело. Но разбудил ее не первый луч света, а ощущение перемены, происшедшей в окружающей обстановке: сквозь тишину прорывалась неясная перекличка женских голосов, быстрое постукивание деревянных подошв. Девушки из прачечной? Может, их куда-то увозят? Может, собираются вывезти всех пленниц дальше, в самую глубь Германии?

Теперь хорошо была видна вся улица и Мария вдруг заметила растрепанную женщину, которая стремглав бежала по мостовой. Хватаясь рукой за горло, она все время отдергивала от шеи сжатый кулак, словно старалась сорвать петлю, мешавшую ей крикнуть. И вдруг этот крик прорвался с неожиданной силой, как только она поравнялась с калиткой, возле которой стояла Мария:

— Наши! В город вступили наши! Беги скорей!

Они побежали к центру, пересекая улицы, странно пустые в это время. На лавочках спущенные жалюзи, шторы на окнах жилых домов, ни одного прохожего. Только из-за железных оград, к которым живой стеной прижимались декоративные кусты, доносились тихие шорохи, а иногда и приглушенные голоса.

Мария вскоре отстала. Нога, обернутая всяким тряпьем, волочилась за ней, словно тяжелый мешок, мешая бежать. Но остановились и те, кто вырвался вперед. Они толпились в переулке у ратуши, не зная куда податься. Радостное возбуждение сменилось замешательством. Одни советовали ждать тут, другие — бежать к восточным окраинам, откуда первым снялся гитлеровский гарнизон. И вдруг кто-то завопил, споры оборвались сами собой: на улице, идущей к площади, с противоположной от ратуши стороны появилась колонна военных.

Бойцы шли медленно, держа оружие наизготовку, бросая настороженные взгляды в сторону оград и молчаливых домов. Наверно, чересчур уж предательской казалась им тишина в городке после ожесточенных боев на подступах к нему.

Сбившись в плотную толпу, пленницы минуту стояли неподвижно и вдруг сорвались с места и побежали навстречу колонне, словно понес их с собою сильный ветер, продувавший улицу насквозь.

Очевидно, командир приказал бойцам остановиться. Теперь, когда затихли шаги солдат, громкий стук деревянных башмаков казался оглушительным, но и его перекрывал слившийся воедино крик многих голосов:

— Бра-а-атики!

Этот крик, прозвучав над площадью, прокатился по ней могучей волной и сорвал с места колонну солдат. Теперь и они бежали посреди мостовой такой же беспорядочной толпой, как и женщины, и так же захлебывались от крика, возбуждения, смеха, похожего на рыданья. Командир пытался остановить колонну, но его голоса никто не слышал, и он сам сорвался с места — его как бы пронесло над людским потоком и швырнуло навстречу этим, впервые увиденным на чужой земле, пленницам с родной земли.

Мария издали увидела командира. Но не обросшее, давно небритое лицо, а фигура показалась ей чем-то знакомой. В тот миг, как ноги ее оторвались от земли, она почувствовала могучий толчок в сердце, который придал ей сил. Склонившись всем корпусом вперед, припадая на одну ногу, она бежала почти наравне со всеми, лишь немного поотстав. И вдруг ноги ее словно сковало. Рвались вперед теперь только руки. И, тоже вытянув руки, навстречу ей стремглав бросился командир.

Все, что было вокруг, исчезло. Весь мир для Марии вдруг уместился на этом маленьком клочке земли, на котором она стояла, прижавшись к Борису, словно разбросанный свет, концентрируемый вогнутой линзой в одной точке. Кульминация всей ее жизни. Чудо воскрешения…

Гераклит сказал, что человек не может дважды войти в одну реку. В памяти воспоминания не текут, а остаются застывшими. Вот почему так опасно в них погружаться. Да и ты теперь не Мария Стародуб, а фрау Кениг.

Таинственная посетительница

Клара отпросилась с работы пораньше, сославшись на семейные обстоятельства, а Марии и Рут пришлось побегать. Потом Себастьян попросил посмотреть кое-какие бумаги. Вечером за отцом зашел сын. Мария с удовольствием поболтала с ним. Хороший юноша! Так, вероятно, думала Рут. Быстрая, острая на язык, она сразу притихла, а когда Эрнст предложил помочь ей спустить жалюзи над витринами, так смутилась, словно он пообещал преподнести ей по меньшей мере небо со всеми звездами. При взгляде на молодого человека и девушку на душе становится теплее. Именно для таких, как они, работают здесь Мария, Фред, Зеллер и многие другие.

Мария поднимается к себе наверх, уже совсем успокоившись. Только все тело налито усталостью, словно она продиралась сквозь чащу. Если бы Фред пришел завтра…

Но он пунктуален и приходит ровно в восемь. Как обычно, кладет на стол билеты.

— Ты, наверно, не ждала меня сегодня?

— Наоборот. Как только мне сказали, что ты звонил, я сразу поняла в чем дело: капитан, от которого я хотела спрятаться.

— Точно. Расскажи о ваших отношениях, что тебя с ним связывает? Надеюсь, ты понимаешь, я спрашиваю не из любопытства, а в интересах дела, порученного нам. Кто он?

— Мой бывший муж.

— Бывший… Почему вы разошлись?

— Если говорить об официальной стороне дела, то не знаю. Написала письмо, приложила к нему заявление с просьбой о разводе и… все.

— Выходит, он может тебя разыскивать?

— Сама не знаю… Мы прожили вместе очень недолго. Случайное знакомство, внезапная любовь, брак, — все это обрушилось на нас обоих, словно шквал, подхватило, понесло, закружило. Наверно, мы видели друг в друге не конкретного человека, а тот идеал, о котором каждый из нас мечтал. Теперь я понимаю, как мало знала Бориса. Вероятно, так бывает у многих: думаешь, что держишь в руках настоящее золото, а выясняется, что обычные черепки… — Мария оборвала разговор, провела рукой по лбу, словно отгоняя ненужные теперь воспоминания, потом коротко рассказала, как попала к фрау Шольц, как случайно встретилась с мужем. Она старалась сухо излагать лишь факты, не комментируя их, не вдаваясь в подробности, и лишь паузы между отдельными фразами, когда она прикусывала губу, да побледневшее лицо говорили о том, как трудно ей уложить свое душевное смятение в сухие протокольные фразы.

«Она боится впустить в свой внутренний мир постороннего человека и одновременно ей хочется выговориться, выговориться, выговориться… Чтобы вместе со словами выплеснуть из сердца все накипевшее, приглушенное, скрытое на самом дне… Такое желание иногда мучит и тебя. Но ни с одним человеком ты не можешь быть откровенен до конца, даже со своей помощницей. Ей не известно даже твое настоящее имя. Ты не можешь ответить ей откровенностью на откровенность. Ибо, как скупо и сдержанно она ни отвечает, в каждом ее слове чувствуется правда».

— Ты недавно говорила, что эта встреча была кульминацией всей твоей жизни. Почему же тогда…

— Погоди! Я целый день сегодня гнала от себя воспоминания обо всем, что произошло потом. Боялась снова пройти по дороге, на которой в кровь изранила ноги. И это стремление не думать, забыть вконец измучило меня.

— Может, отложим этот разговор?

— Упаси бог! Теперь мне легче рассказать, чем промолчать. И чем быстрее я это сделаю, тем лучше. Так вот, батальону, который первый вступил в город, дали день передышки. Мы с Борисом устроились в одной из комнат мэрии. То есть устроилась я, потому что Борису все время приходилось отлучаться. За весь день нам удалось побыть вдвоем час-полтора. Но я все равно чувствовала себя счастливой из счастливейших, хотя в голове был туман, а нога болела все больше. К вечеру пришлось звонить в медсанбат, самочувствие мое так ухудшилось, что я уже не могла ни помыться, ни надеть на себя новое белье, где-то раздобытое Борисом… Послушав пульс, доктор сердито отчитал Бориса за то, что тот не сразу вызвал его, и крикнул сестре, чтобы та как можно скорее сняла тряпки с моей ноги. Глазами я попросила Бориса выйти, но он то ли не понял меня, то ли не хотел понять. Я до сих пор помню чувство унижения, которое ощутила. Как он посмел остаться! Неужели не понял, что именно ему нельзя видеть интимнейшее убожество моего тела: отвратительные ожоги, лохмотья, которыми я их прикрывала, опухшие, почерневшие пальцы с давно нестриженными ногтями. Размотав тряпки на ноге, сестра охнула, и из глаз ее покатились обильные слезы. «Держите себя в руках, Нина. Вы у кровати больной!» — резко бросил Борис. Девушка подняла на него глаза, в них было удивление и отчаяние. Меня что-то поразило в этом взгляде, но что именно я не успела понять, потому что в эту минуту слышала слова врача: «Немедленно и категорически — в госпиталь! Чтобы избежать ампутации…» Так, найдя друг друга, мы разлучились в тот же вечер. Теперь навсегда.

— Ты в этом уверена?

— Абсолютно… Ногу, как видишь, мне спасли, но все же пришлось прибегнуть к ампутации. Другой. Когда мы с Борисом поженились, я оставила себе девичью фамилию, потому что гордилась древним родом Стародубов. И это обстоятельство сыграло немаловажную роль в моей семейной катастрофе.

В госпитале я подружилась со своей соседкой по палате. Даже после самых мучительных перевязок она возвращалась улыбаясь, и только орошенный потом лоб да побледневшее лицо были свидетелями того, как мучительны для нее эти неизбежные процедуры. Была в ней неисчерпаемая вера в силы и возможности человека, которые таятся в каждом, буквально в каждом, стоит только самому это осознать или попасть в какие-либо исключительные условия.

«Представь, — рассказывала мне Варя, — мать зимой пронесла меня трехлетнюю и годовалого братика десять километров до ближайшей больницы. Дошла, упала, а рук расцепить не может, так свело их судорогой. Потом, когда нам оказали первую помощь, врач все допытывался у мамы, неужели она действительно из Выселок и всю дорогу прошла одна. Все спрашивал, как она отважилась двинуться в такой дальний путь, да еще с такой тяжелой ношей на руках. «Надо было спасать детей», — ответила мама. Понимаешь, откуда у нее, такой слабенькой, силы взялись? Или взять наших девочек из медсанбата. Придет какая-нибудь… место ей за школьной партой, в пионерском лагере, на танцплощадке, в туристском походе, а не в боевом, под огнем, среди стонов раненых… Думаешь, не выдержит, не одолеет, и не от неумения или лени, а просто не хватит физических сил. Для мужчин война — страшное испытание, а для девушек или женщин… сама понимаешь, как ей достается, особенно в определенные числа каждого месяца. Я, как видишь, в силе, и то иногда не верила, что смогу сделать еще хоть шаг. А такая девочка? Пришла к нам одна, Ниной звали. Тоненькая, словно стебелек, кажется, вот-вот от ветра свалится. Увидела первых раненых — в слезы, дрожит вся, вот-вот сознание потеряет. И что ты думаешь? Сколько потом бойцов вытащила на себе из-под шквального огня. Эх, Нинка, не было меня рядом с тобой в то время, не дала бы тебе ослабеть!» — сердито проговорив эти слова, моя собеседница замолчала.

Я не решалась расспрашивать о дальнейшей судьбе девушки. Острое чувство зависти к Варе и ко всем другим женщинам и девушкам, которые вместе с мужчинами боролись за победу, в который раз пронзила меня. «Ты почему загрустила? — тихо позвала меня Варя. — Опять по-глупому коришь себя? Мало натерпелась?» Был у нее какой-то особый талант чувствовать, что происходит с другими. Я резко ответила: «Ну, натерпелась, а что проку? Мои страдания были лишь моими страданиями. Я завидую всем: тебе, этой неизвестной Нине, какая бы судьба ее не ждала, потому что смерть может только возвеличить, а не отнять то, что человек сделал». Так наш разговор снова вернулся к Нине, так я узнала историю ее любви, безгранично преданную с ее стороны и мелко эгоистичную со стороны того, кого она ставила над всеми, боготворила, кто должен был стать отцом ее ребенка.

Варя не назвала ни имени, ни фамилии Нининого избранника, но тяжелое предчувствие сжало мне сердце. Почему-то вспомнилась комната в мэрии, сестричка, которая расплакалась, увидев мою ногу, раздраженный окрик Бориса, вскинутые глаза, во взгляде которых меня что-то поразило. Теперь я знала, эта была беззащитность обиженного ребенка перед непонятной грубостью близкого ей человека. «Чушь! — остановила я себя, — Опомнись! На свете тысячи Нин и тысячи капитанов…» Меня саму удивило, как естественно-спокойно сорвались с моих губ слова: «А тебе не кажется, что, огорчаясь за подругу, ты несправедливо могла отнестись к этому, как его?» Варя не ответила на вопрос, ее заинтересовала лишь суть сказанного мною. Неуклюжая попытка узнать имя капитана не удалась. Помолчав минуту, словно восстанавливая в памяти известные уже факты, она отрицательно покачала головой: «Нет, все равно он должен был вести себя иначе. Я допускаю, он искренне верил, что жена его погибла, и неожиданная встреча с ней внесла сумятицу в его душу, делаю скидку даже на нервное возбуждение, но то, что он во всем попытался обвинить Нину… «Я полагался на тебя. Ты — медичка и могла все предусмотреть. Почему ты до сих пор молчала, почему не приняла мер? Надеялась привязать меня к своей юбке? Не выйдет!» И ни единого слова утешения, даже в глаза не решился поглядеть. При этом учти — Нина ни о чем не просила, она понимала, что им надо расстаться.»

Какая-то неведомая сила заставляла меня защищать капитана: «Ты ведь не присутствовала при их разговоре и не знаешь, как все было в действительности», — настаивала я. «Я знаю Нину и знаю капитана Корейшу, — отрубила Варя, — да и то, как повела себя Нина, говорит в ее пользу, а не в его. Она ничего не ответила на это обвинение, просто повернулась и ушла. А вскоре добилась, чтобы ее отчислили из части, и куда-то уехала. «В никуда», — как писала она мне с дороги.»

Варя что-то еще рассказывала о единственном полученном ею письме, но до моего слуха долетали лишь отдельные разрозненные слова, не связанные в фразы и поэтому лишенные смысла. «Капитан Корейша, мой муж! Комбат Корейша, Борис Гордеевич!» — стонало все во мне, как стонет ветер в трубках огромного органа, прорываясь сквозь скрытые в середине отверстия и клапаны. Только звуки эти не вырывались наружу, а гасли во мне, оставляя по себе лишь тину и обломки моего разбитого дома. Да еще тупую боль, ни на минуту не стихавшую. Не думай, что меня мучила ревность. Я бы простила ему случайную измену, от всего сердца поблагодарила бы женщину, принесшую ему кратковременное забвенье, согревшую своим теплом. Но здесь речь шла не об измене, а о черном предательстве, и предал он не меня, а своего боевого друга, бросил его на произвол судьбы, когда тот попал в беду…

Через несколько дней я написала Борису письмо, рассказала обо всем, что узнала, посоветовала найти Нину, объяснила, что у меня не может быть детей, а в нем рано или поздно проснутся отцовские чувства, ибо инстинкт продолжения рода — самый сильный из инстинктов, потому что стоит он на страже самой жизни… Прости, Фред, в моем рассказе много лишнего, но с тобой мне легче было пройти этот предпоследний этап дороги, который привел меня назад в Германию, чтобы заплатить свой долг Родине… Тебя интересует еще что-нибудь?

— Только одно: адрес, по которому ты писала Борису. Имея его, будет легче восстановить его нынешние координаты.

— Зачем?

— Очень просто. Надо, чтобы его немедленно отозвали из Германии.

— Номер полевой почты запомнить легко, 32414. Фамилия — Корейша, имя, отчество — Борис Гордеевич.

— Не позднее, чем завтра, сообщу Горенко, а тебя попрошу теперь вести себя особенно осторожно. Номер машины дает право думать, что он имеет какое-то отношение к комиссии по репатриации, значит, в западной части Берлина бывает часто.

— Никак не ожидала такого осложнения. Только почувствовала настоящее облегчение, убедилась, что прошлое больше не тяготеет надо мной… Теперь же…

— Теперь тоже ничего не произошло и, надеюсь, не произойдет. Напомнил я об осторожности только для предостережения. И давай больше об этом не говорить, лучше угости меня чашечкой крепкого чая. Впереди у меня скучнейший вечер в препротивной компании.

— Тогда я приготовлю тонизирующий номер один. — Мария опустила в воду электрокипятильник, достала из шкафа железную банку с заваркой. — Тут смешано несколько сортов, пропорция — секрет фирмы, то есть мой. Не улыбайся скептически: один друг отца долго работал в Японии, много рассказывал о прославленной чайной церемонии. Вот я и стала экспериментировать, научилась пить чай маленькими глоточками без сахару, чтобы как можно полнее почувствовать чудеснейшую гамму этого царя напитков. Понюхай, какой тонкий аромат. — Сняв крышку, Мария протянула баночку Григорию, но рука ее вдруг застыла на полдороге. — Кто это? — шепотом спросила молодая женщина. — Ты запер внизу дверь?

Григорий утвердительно кивнул головой и, быстро поднявшись, вплотную подошел к черному ходу. Да, сомнений не было, по лестнице кто-то поднимался. Вот скрипнули шестая и седьмая ступеньки. Походка легкая, скорее женская, а если мужская, то очень осторожная. Скрип не повторился, значит, следом никто не идет. Итак, идет один или одна. Десятая ступенька тоже со скрипом. Так и есть, скрипнула. Скорее, идет женщина, но очень уж неуверенно. Григорий поднял палец и успокаивающе положил руку на крючок.

— Быстрее вниз, — поспешно прошептала Мария, — окно провизорской у выхода во двор, напротив фонаря…

— А ты не боишься?

Мария приложила палец к губам, на цыпочках подошла к двери и снова молча показала глазами на внутреннюю лестницу. Она вела в аптеку. Выходя из комнаты, Григорий слышал, как кто-то старался вставить ключ в замок, потом до него донесся сонный голос Марии:

— Госпожа или мадемуазель, вы ошиблись! Вход в сорок девятую рядом. Следующий раз будьте повнимательней… Подняли меня с постели, чуть не ворвались в чужую квартиру… В конце концов это…

Дальше слова заглушили его собственные поспешные шаги.

Из провизорской и впрямь хорошо был бы виден двор, если бы не запотевшие окна, забранные решеткой. Выбрав самую удобную позицию, Григорий протер платком мутное стекло и впился глазами в причудливое, колеблющееся пятно у ворот, размытые края которого поглощала полутьма. От напряжения на глаза набежали слезы, но он не решился стряхнуть их. Поэтому два силуэта, вынырнувшие из-под арки, показались расплывчатыми. К счастью, эти двое остановились, очевидно, пререкаясь. Высокий человек в американской военной форме дергал свою спутницу за плечо, она же, вцепившись в его рукав, старалась утянуть его за собой. Но силы были явно неравны. Вырвав из рук девушки какой-то сверток, военный резко повернулся в сторону, противоположную той, в какую его тянули и, не оглядываясь, ушел. С минуту постояв, девушка тоже сорвалась с места. Сначала она сделала несколько мелких, быстрых шажков, потом побежала. Из темноты донесся приглушенный крик — наверно, она звала своего спутника.

Поднявшись, Григорий рассказал о сцене, свидетелем которой стал. Любопытство сменилось на лице Марии удивлением, потом все возрастающей растерянностью.

— Ты бы не смог описать мне эту девушку?

— Она стояла спиной ко мне. Пальто, кажется, черное или какого-то другого темного цвета. Белый пушистый платок. Немного выше тебя и потолще… Да, еще туфли на высоком каблуке, шажки очень мелкие, не соответствуют фигуре.

— А мужчина?

— На голову выше женщины. Чуть сутулится. Широкие брови, почти срослись на переносице. Свет от фонаря падал прямо ему на лицо, но стекло опять затуманилось, и я не решился его протереть, боясь привлечь к себе внимание.

— Клара и Петерсон! Да, похоже — это они…

— То есть?

— Клара — одна из девушек, которая помогает мне по хозяйству. А военный, должно быть, американский сержант Петерсон, связанный с черным рынком. Он несколько раз предлагал различный товар и получал отказ… Странно… что им было надо и откуда у них ключи? Даже у Себастьяна их нет.

— Замки стандартные?

— Нет, их изготовили по специальному заказу Зеллера.

— Где ты держала ключи?

— Почти всегда при себе. Иногда, правда, оставляла в ящике письменного стола. Теперь я вижу, как это было легкомысленно.

— Очень. Но сделанного не воротишь. Давай подумаем, зачем они приходили. Искали укромный уголок? Тогда бы и он поднялся с ней. С целью грабежа? Твоя выручка мизерна по сравнению с операциями на черном рынке. Наркотики?

— Он сам нам их предлагал.

— Попытка подслушать, что делается у тебя в комнате? Тогда бы она не пыталась вставить ключ в замок. Кстати, девушка откликнулась, когда ты подала голос?

— Вскрикнула «ой» и побежала вниз. Никто не догадывается, что последнее время я часто ночую здесь, потому что у меня в квартире очень холодно. Клара знает о внутренних запорах и могла решиться открыть дверь, только думая, что меня здесь нет.

— Задача со многими неизвестными. Взвесим вначале то, что мы знаем. Клара сделала слепки с ключей, чтобы проникнуть в аптеку и выполнить определенную, известную Петерсону акцию. Попытка оказалась неудачной, сообщники поссорились. Он вырывает из ее рук сверток… Погоди, погоди… сверток. Возможно, в нем и кроется разгадка. Аптеку они решили использовать как место, где можно скрыть что-то компрометирующее. Сверток небольшой, очень компактный. Итак, в нем могли быть деньги, драгоценности, нереализованный товар: чулки или те же наркотики. Возможно, сержант попал в беду и теперь старается замести следы. Кстати, на протяжении последней недели полиция произвела несколько облав на завсегдатаев черного рынка. Американская военная администрация вынуждена была пойти на такой шаг, чтоб отвлечь внимание общественности от крупных афер, таких, например, какими занимался Брукс при участии лиц особо влиятельных. Мне кажется, что эта гипотеза самая вероятная…

— Зачем же тогда он забрал у Клары пакет? Завтра на работе ей легко его спрятать.

— Потому, что опасность грозит этому проходимцу уже сегодня.

— А вдруг он шпик? И хотел бы подложить сверток с провокационной целью?

— Нельзя исключать и этот вариант. Некоторое время нашим людям придется не заходить в аптеку. Замки надо заменить новыми. Думаю, эти двое сюда больше не сунутся, береженого бог бережет. Я попрошу Зеллера прислать мастера. За девушкой завтра проследи. Я позвоню, спрошу Магду, если ты скажешь «Господин, вы ошиблись номером», — я буду знать, что у тебя все в порядке. В случае опасности к сказанной фразе прибавь: «Надо быть внимательнее» Я найду возможность в тот же день встретиться с тобой.

Григорию пора было уходить, но он не решался оставить Марию одну. Представлял, как она будет мысленно корить себя за неосторожность с ключами, испуганно прислушиваться к ночным шорохам, обычным для старого дома, но мало заметных до сих пор, потому что ухо к ним привыкло. Впервые он подумал о том, как одиноко ей, такой еще неопытной, среди всех чужих. История с ключами — лучшее тому доказательство. Но это и его просчет. Никогда у него не хватало времени поговорить с ней дружески, объяснить, какую опасность иногда таит малейшая ошибка, насколько необходим постоянный самоконтроль в любом деле.

— Ты ругаешь меня в душе, так ведь?

— Наоборот, себя. Я старше тебя по возрасту, опытнее, а вот не подумал о том, что ты только что оттолкнулась от берега. Чтобы переплыть бурную реку, мало одного мужества, нужно еще профессиональное умение и плечо друга, за которое можно ухватиться…

— Ты очень деликатно отчитал меня, лучше бы хорошенько выругал.

— Я должен идти, сделай это сама. Только в меру. Отрицательные эмоции размагничивают, а у тебя завтра должна быть ясная голова. Заставь себя уснуть. А утром со всех сторон обмозгуй, как лучше поговорить с Кларой.

— Фред, ты уверен, что на лестнице никого нет?

— Никогошеньки. — Григорий спокойно откинул крючок, повернул ключ в замке. Из темных сеней пахнуло холодом, он быстро прикрыл дверь, подождал пока Мария запрет за ним и стал спускаться.

Мария, прижавшись к дверному косяку, напряженно прислушивалась. Как мягко ступает Фред! А может, остановился, вслушивается в предательскую темноту? Нет, вот скрипнула десятая ступенька… седьмая, шестая. Сейчас он выйдет во двор и, если там нет засады, выскользнет на улицу. Быстро спустившись в провизорскую, Мария прижимается к зарешеченному окну. Улица пустынна. Бледный луч от фонаря словно дышит, то сужаясь, то расширяясь. Это ветер раскачивает ветви над лампочкой, только и всего. Но изменчивый, дрожащий свет усиливает тревогу. Скорее б убедиться, что все обошлось, что Фред не попал в беду из-за ее легкомысленного отношения к ключам… Минутное ожидание растягивается в бесконечно длинный отрезок времени. И сразу напряжение спадает, его словно рукой сняло: она видит знакомую фигуру, удаляющуюся от ворот.

У короля империи незримых теней

— В Пуллах? С какой стати?

Иозеф Нунке совсем не разделял удивления Фреда Шульца, но ему не хотелось, чтобы подчиненный заметил это, вернее, он даже хотел немного припугнуть его:

— Шеф не любит нарушать атмосферу таинственности вокруг своей персоны, поэтому избегает встреч с людьми, даже непосредственно ему подчиненными. Но, если уже вызывает, то это что-либо очень хорошее, или, наоборот, очень плохое. Чаще всего последнее.

— На что-либо хорошее рассчитывать я не могу, а для плохого тоже, кажется, нет оснований. Впрочем, не люблю забегать вперед, как говорится, искушать судьбу. Двинемся на машине?

— Самолетом. Я уже заказал рейс.

— Жаль, я надеялся немного подремать в дороге.

— Что так? Кто эта женщина, которая мешала вам спать ночью?

— Если бы она! А то — он. Около десяти ввалился Больман, уже сильно на взводе — днем его выписали из госпиталя, и он отмечал это знаменательное событие в каждом ресторане, встречавшемся на пути. Представляете, как набрался? Собеседник из него никудышный, пришлось развлекать гостя иным способом. В конце концов перебрал и я. Наверно, впервые в жизни, вы же знаете, я не поклонник Бахуса. Но уж очень тошно было слушать его болтовню. Не зря говорят, что осла узнают по ушам, медведя по когтям, а дурака по разговорам. Если взять первое определение и последнее, это и есть портрет Больмана.

— Ошибаетесь. Уместны все три определения, ибо и когти у него достаточно крепкие, — улыбнулся Нунке. — Не советую иметь с ними дело.

— О, он считает меня своим спасителем и, если задушит, то только в объятиях.

— Прошу прибыть на аэродром заранее, вылетаем ровно в двенадцать.

— В таком случае разрешите откланяться.

Сообщение Нунке о вылете в Мюнхен спутало Григорию все карты. После девяти он позвонил в аптеку, попросил, как было условлено Магду, Мария, очевидно, ждала его звонка, потому что сразу взяла трубку. «Господин ошибся номером, надо быть внимательнее». Конец фразы она произнесла с нажимом, и, не положив трубки, раздраженно крикнула кому-то: «Надо проверить, почему не явилась Клара».

Итак, девушка не явилась на работу. Мария взволнована, хочет с ним встретиться… Рано утром он с трудом отыскал Зеллера, которого очень встревожила история с поддельными ключами. «Завтра утром попробую через одного нашего человека разузнать в полиции об этом Петерсоне. Как все завсегдатаи черного рынка, он, безусловно, привлек к себе внимание и взят на учет. А дальше придется действовать в зависимости от обстоятельств. Возможно, фрау Кениг придется самой опередить события и обратиться в полицию с заявлением о вторжении в ее владения. Все будет зависеть от признания Клары. Давайте завтра в двенадцать встретимся в кафе возле авторемонтной мастерской. Хозяин кафе — мой друг, он устроит так, что мы сможем поговорить наедине».

И вот все складывается так, что он не сможет встретиться с Зеллером и узнать у Марии, как дела. Хорошо еще, что можно через владельца кафе сообщить о своем внезапном отъезде.

Ровно в полдень Фред Шульц встретился на аэродроме со своим начальником. Вид у Нунке был озабоченный. Из-за плохой метеорологической сводки самолет задерживался. Только через три часа маленький двухместный самолет поднялся в воздух. Протерев рукой вспотевшее круглое окошко, Григорий поглядел вниз. Земля стыдливо прикрывала свою осеннюю наготу серыми полотнищами туч. Вверху плыли облака, они походили на лохмотья, отодранные от этих полотнищ. Самолет маневрировал между ними, то набирая высоту, то снижаясь. Григорию вспомнилось его последнее воздушное путешествие и то чувство радости и облегчения, которое он тогда испытал. Все обернулось не так, как он надеялся, совсем не так. Заныло сердце. Это была тупая, ноющая боль. Вместе с тревожными мыслями она увеличивала ощущение опасности. Зачем «королю незримых теней», как называли Гелена, потребовалось увидеть какого-то скромного Фреда Шульца? Что ждет этого бедолагу Фреда в Пуллахе? Какая неожиданная опасность подстерегает его там? Чтобы не разговаривать с Нунке, а обдумать линию поведения, Григорий смежил веки, словно и впрямь хотел подремать.

Но Нунке и сам не собирался продолжать начатый на аэродроме разговор. Трехчасовое ожидание окончательно измучило шефа, и теперь его тоже одолевали невеселые мысли.

Вчера снова было столкновение с Гансом, на этот раз более острое, чем когда-либо. Встретившись с сыном только за ужином, отец увидел, что у того разбит нос и опухли губы. «За что тебя так?» — поинтересовался Нунке, в душе радуясь, что мальчик участвовал в какой-то драке, как и надлежит каждому нормальному школьнику его возраста. «Я отказался играть в военную игру», — равнодушно ответил Ганс и протянул матери свою уже пустую кружку: «Мама, налей еще немного молока, оно такое холодное, даже губа меньше болит…» Сдерживая гнев, Нунке уже спокойно спросил: «Почему отказался? Может, ты заболел или плохо себя почувствовал?» — «Просто я ненавижу войну», — также равнодушно ответил мальчик, больше думая о молоке, которое так приятно остужало горячие губы, чем о не забытом еще ужасе перед бомбежкой, о своих разговорах с Лютцем, который так неожиданно исчез из школы, а потом чуть не исчез из его жизни. «Ага, ненавидишь войну, — сдерживая бешенство, констатировал Нунке. — Ну, а если бы в наш дом ворвались разбойники и на твоих глазах стали бы издеваться над мамой и Труди? Как бы ты тогда поступил?»

Очевидно, Ганс не ожидал такого оборота и теперь, чувствуя, что его хотят толкнуть на скользкий путь, в отчаянии захлопал ресницами. «Почему же ты молчишь?» Белесые брови мальчика вздрогнули, поползли к переносице: «Тогда, тогда я бы…» — начал он, заикаясь, потом на миг замолчал и вдруг с вызовом крикнул: «Но ведь речь шла о чужом доме! Инструктор по гимнастике поставил перед нами задачу: прорваться через польский коридор, захватить Гданьск, сломить сопротивление, просочиться сквозь его оборону и…» — Ганс не досказал. «Вон из-за стола! Трус, никчемный трус!» Дальше произошло нечто отвратительное, нечто такое, о чем сам потом старался забыть. И он, может, забыл бы, если бы не осуждающе холодный взгляд Берты и упорное молчание Ганса…

Черт побери, чувствуешь себя словно бы нахлебником в собственном доме. Может, все эти разговоры — влияние репетитора, который жил у них некоторое время? Берта не любит о нем вспоминать, зато Ганс всякий раз ссылается на его вкусы и взгляды. Надо проверить в школе, что это за тип! Давно надо было подумать об этом! Итак, часть вины лежит и на отце. Он редко бывает дома, мало внимания уделяет семье. Но должны же они понимать, что он — их кормилец, отягощенный делами. Вот Трудхен, его маленькая Трудхен, та всегда ласкова с ним. Когда она с грациозностью кошечки трется нежной щечкой о его щеку, он готов исполнить любой ее каприз. Она это прекрасно знает и этим пользуется… Может, Ганс ревнует его к сестре? Может, ему надо относиться к мальчику более снисходительно? Завоевать доверие, вводя его в круг сугубо мужских интересов, пробудить фамильную гордость…

Только один бог знает, как за это взяться. Наверно, во взаимоотношениях с детьми надо владеть чем-то таким, чего у него нет. Вот сумел же Шульц очаровать, приручить эту злючку Иренэ, которая его, Нунке, просто ненавидела. А что, если попробовать познакомить Ганса с Фредом?.. Нунке искоса поглядел на спокойное, с закрытыми глазами лицо Шульца и с завистью подумал о том, как беззаботно живется Фреду, сколько у него возможностей выдвинуться, достичь чего-то высшего, чем достиг сам Нунке… Да, надо пригласить Фреда в гости, предварительно объяснив ситуацию.

А тот, кого Нунке уже привык называть Фредом Шульцем, именно в эти минуты тоже думал о своем спутнике.

«Для тебя это небо — родное, одно это уже великое счастье. И ноги твои сейчас ступят на родную землю. Ты этого не заметишь, ты об этом даже не подумаешь. Потому, что любишь ты не свою родную землю, а кумиров, которых на ней сотворил. К одному из них ты летишь сейчас на поклон, загипнотизированный силой, которой его наделили тысячи подобных тебе… А может, я преуменьшаю значимость Гелена? Вижу его в кривом зеркале, где смещены все пропорции? И проникновенный ум кажется мне хитростью, умение маневрировать и принимать категорические решения — неразборчивостью в способах, желание полнее проявить способности — карьеризмом… Впрочем, организатор он хороший, а рука у него твердая и беспощадная. В решительности тоже не откажешь. Он заранее обдумал безошибочный ход и уже в начале сорок пятого улепетнул подальше от «обожаемого» им фюрера. Вначале в Цоссен, а потом в небольшой городок Оландсальм в горах Южной Германии. Когда сюда подошли американские войска, он сам выехал им навстречу и преподнес, как преподносят гостям хлеб-соль, картотеку гитлеровской агентуры в Восточной Европе и другие весьма секретные документы, предварительно заботливо вывезенные с собою якобы для того, чтобы их припрятать. Теперь Гелен, которому американцы поручили создать разведывательную сеть, конечно, курируя ее, стал расшибаться в лепешку — и совсем не для того, чтобы избавиться от надоевшего опекунства. Нунке не раз осторожно намекал на это, а сегодня перед отлетом напомнил опять…»

Легкий американский самолет незнакомой Григорию марки развил бешеную скорость, значительно большую, чем можно было ожидать. И вскоре под его крылом, словно огромная диорама, распластался Мюнхен со всеми своими пригородами, обнаженными сейчас парками, не разобранными еще развалинами и стальной лентой Изара. Где-то здесь возле Штарнбергерзее находится и вилла, в которой расположился штаб «самого таинственного человека двадцатого столетия», как называют Гелена в прессе, желая поразить воображение читателей и создать вокруг нужного имени легенду. А неподалеку должен быть Пуллах со всем своим многочисленным аппаратом.

По дороге от аэродрома до Штарнбергерзее Нунке вознаграждал себя за молчание в самолете. Должно быть, нервничал из-за истории с Больманом и старался болтовней рассеять собственные опасения. Когда тебя вызывает начальство, никогда, особенно если речь идет об «Организации Гелена», как скромно именуется разведывательный центр в Пуллахе, не знаешь, похвалят ли тебя или накажут. Остерегаясь шофера, Нунке, конечно, не говорил это прямо, но таков был подтекст каждой его фразы. Слова, которые сыпались и сыпались с его губ, напоминали мелкий дождик, органически сливавшийся с безрадостным серым днем, оголенными деревьями, шорохом шин на асфальте. Григорий вспомнил два своих приезда в Мюнхен во время войны. Ее следы не стерлись еще с лица города, а вот из сознания людей они выветрились с удивительной быстротой. Иначе не сидел бы он сейчас рядом с Нунке, не ехал бы на аудиенцию к Гелену, не торчал бы в Западном Берлине, чтобы не дать проклюнуться злому зерну, посеянному, чтобы взрастить новую войну.

Почему у людей такая короткая память? Неужели мозг современного человека может охватить лишь вещи малого масштаба? А величайшие катастрофы просто не укладываются в нем, пугают своей грандиозностью, люди отворачиваются от них как от чего-то совершенно неосознанного, настолько стихийно-могучего, что даже нечего и думать о том, чтобы их предотвратить…

Когда какой-то Ганс, словно зверь, убивает какую-то Эмму, когда сосед по дому вместе со всей семьей попадает в автомобильную катастрофу или неподалеку вспыхивает пожар, жители прилегающих улиц запоминают это надолго. События становятся своеобразным календарем, по которому исчисляется время. «Это было в год трагической гибели Герлихов…» «Именно в год этого зверского убийства мой первенец переболел корью…» «Помните, тогда еще загорелся угловой дом?» Помните, помните, помните… А война? Разве она, уничтожив миллионы людей, не коснулась каждого лично? Еще как коснулась! Но то, что она принесла, стало прежде всего «своей бедой», которая не то чтоб затмила беду общую, а делала ее неотвратимой, как фатум, как разбушевавшаяся стихия, остановить которую и постичь глубины, где зарождаются катастрофы, выше сил человеческих. Сутенер, который сжег в печке труп убитой им любовницы, становится чудовищем, одно имя которого рождает ужас. Убийцы же, которые сожгли в крематориях концлагерей миллионы людей, безлики. Слишком много их было, и о них забыли. Для многих, для очень многих они были абстракцией, их злодеяния не укладывались в рамки обычного человеческого восприятия, а раз так — о них не хотелось думать. Тем более, что пресса, радио, кино очень заботятся о такой забывчивости…

— Что с вами, Фред?

Григорий только теперь заметил, что они подъезжают к высокой ограде, опутанной вверху проволокой. Вилла возле Штарнбергерзее? Так и есть!

Нунке останавливает машину у ворот, показывает часовому то ли документы, то ли пропуск. Машина отъезжает, останавливается на противоположной стороне, а они проходят через врезанную в ограду массивную калитку и направляются в глубь парка, где высится красивый, но ничем не примечательный дом.

Вход в него охраняют люди в черных блестящих плащах, из-под которых видны обычные гражданские брюки. Но выправка у часовых военная, и после второй проверки документов козыряют они Нунке и его спутнику тоже по-военному. Из вестибюля начальник караула звонит кому-то, называет фамилии Нунке и Шульца. Выражение лица у него непроницаемое. Разговаривая по телефону, он холодными серыми глазами ощупывает лица двух людей, которые стоят в стороне, ожидая разрешения пройти, словно хочет навечно запечатлеть их в памяти. Григорий почти физически ощущает прикосновение этого холодного взгляда. «Наверно, именно так глядела на свои жертвы горгона Медуза, заставляя их каменеть», — думает Григорий. Наконец, начальник караула кладет телефонную трубку.

— Раздевайтесь, — коротко бросает он. Глаза его блестят ненасытным холодным блеском. Приглашение раздеться он произносит тоном приказа, как видно, много раз уже повторенного. Не над эшелонами ли узников, привезенных в концлагерь, звучал этот приказ, когда несчастных людей подвергали так называемой «санобработке»?

В приемной Гелена обоих посетителей встретил его секретарь, тоже в гражданском и тоже с военной выправкой.

— Я уже доложил о вашем приезде шефу. Пожалуйста, пройдите, герр Нунке, — любезно приглашает он. Его лицо, фигура просто источают любезность, словно он встречает не вызванных шефом подчиненных, а своих собственных гостей. — Вам, герр Шульц, придется немного подождать. Надеюсь, недолго. Пожалуйста, устраивайтесь как можно удобнее, на столике есть новые журналы, пепельница. Как видите, курить у нас не возбраняется. Я сам завзятый курильщик и понимаю, что значат одна-две сигареты перед разговором с начальством.

— Тогда я тотчас этим воспользуюсь. Разрешите предложить и вам? — Григорий вынул пачку «Честерфилда» и протянул ее секретарю.

— Именно моя марка. Весьма благодарен. Охотно выкурю сигарету в вашей компании. Сегодня шеф не очень загрузил меня писаниной, так что могу позволить себе подобную роскошь.

Закурив, оба расположились у журнального столика, вверх поднялись две струйки дыма.

— Как там Берлин, герр Шульц?

— Не так хорошо, как хотелось бы, герр…?

— Готгард, Рудольф Готгард, простите, что до сих пор не представился.

— Намечается раздел на сектора, герр Готгард, а отсюда и все неприятности. В основной своей массе берлинцы недоедают и замерзают. Большую долю вины за это надо возложить на американскую военную администрацию во главе с генералом Клеем. Американцы больше заботятся о завладении нашими патентами, об экспорте угля и леса, изъятии ценностей, чем о местном населении. Что же касается импорта… впрочем, вы, конечно, и сами знаете, что за мясо, зерно мы платим в два раза дороже, чем они стоят на международном рынке. Я уже не говорю о черном рынке, где цены вообще астрономические…

— Приятно видеть человека, так хорошо осведомленного об экономическом положении страны. Это делает вам честь, герр Шульц. К сожалению, другие наши посетители больше рассказывают о новых кабаре и «гёрлз», которые там выступают… Рад сообщить вам, что в Мюнхене мы кое-чего достигли в борьбе с черным рынком. Вы вообще раньше бывали в Мюнхене?

— Я тут родился, но семилетним мальчиком уехал вместе с родителями. Во время войны дважды пришлось побывать в Мюнхене, но оба раза очень недолго.

— О, тогда вам придется знакомиться с городом заново…

Григорию хотелось сосредоточиться, внутренне подготовиться к разговору, который ждал его, но голос Рудольфа Готгарда непрерывно звенел и звенел над ухом — ласковый, вкрадчивый, каждая черточка лица излучала доброжелательность и ту преувеличенную любезность, которая столь удивила Григория, когда он вошел в приемную. Все, вместе взятое, усыпляло, убаюкивало, создавало атмосферу благодушия.

«Он поет словно сирена, которая хочет усыпить внимание рыбака, — подумал Гончаренко. — А не кроется ли за этим точный расчет? Не дать человеку сосредоточиться, размагнитить его, чтоб предстал он перед глазами самого аса разведки квашня квашней. Как бы сказать, игра на контрастах. Здесь тебя гладят бархатной лапкой, а там обухом по голове…»

И, слушая Готгарда, Григорий то кивал головой в знак согласия с тем или иным утверждением, то вставлял какое-то замечание, одновременно думая о своем. Мысли его словно текли двумя параллельными потоками. В верхнем, мелководном, собиралась вся накипь. В глубинном — тугие струи пробивали породу, прокладывая себе дальнейший путь, иногда кружились в водовороте, но, вынырнув из омута, снова катились вперед, преодолевая новые и новые препятствия.

Нунке вышел минут через двадцать и жестом показал Григорию, что теперь его очередь. Гончаренко поднял вопросительный взгляд на секретаря, тот вскочил на ноги.

— Герр Шульц, экселенц! — доложил он, открывая дверь.

Григорий перешагнул через порог, сделал несколько шагов, рука потянулась к виску.

— Разрешите приветствовать по-военному, герр генерал-лейтенант: гауптман Фред Шульц явился по вашему приказанию.

— Что ж, гауптман несуществующей армии, садитесь, — бросил Гелен, быстрым взглядом окинул собеседника и опустил глаза.

Григорий не успел заметить их выражения, но в тоне Гелена чувствовалась горькая ирония.

— Она существует, поскольку существуем мы, ее солдаты, — упрямо нахмурив брови, парировал Фред Шульц.

«Я должен забыть свое подлое «я». Фред Шульц, теперь ты только Фред Шульц. Не слившись окончательно с этим проклятым Фредом, ты можешь сфальшивить».

— Всему свое время, всему свое время. Не станем забегать вперед. Знаете пословицу? «Много откусишь, мало проглотишь». Итак, приходится отщипывать по кусочку. Пока что нам приходится довольствоваться такими крохами, как созданные нами «промышленная полиция» и «рабочие команды»… Когда придет время, они станут костяком абвера… — рука Гелена, которая до сих пор спокойно лежала на папке, сжимается в кулак, вены на старческой коже в коричневых пятнах набухают. — Так же, как и мы сами должны стать костяком… — кулак поднялся и опустился, шевельнулась кисть руки, но даже в этой сдержанности жеста таилась угроза. Так хищник прячет когти перед прыжком.

Григорий кончиком языка облизал пересохшие губы:

— Рад служить этой цели, экселенц!

Гелен впился внимательным взглядом в лицо собеседника.

— Очевидно, вам представится такая возможность… Генрих фон Гольдринг!

«Так вот в чем дело, теперь ясна причина твоего вызова. Берегись! В биографии Гольдринга есть уязвимый пробел — время, которое предшествовало твоему аресту и отправке в лагерь военнопленных. Ты не сможешь документально доказать, где слонялся, представить каких-либо свидетелей, и тогда…»

— Простите, экселенц, я не решился назвать вам имя, которого лишен в силу некоторых обстоятельств, о которых вы, конечно, знаете.

Тень печали и смущения угасает на лице, губы сжимает короткий спазм боли.

— Трудно привыкнуть к мысли, что это продлится долго. Ведь имя, которым можно по праву гордиться, это не просто набор обычных гласных и согласных, а нечто неотделимое от таких понятий, как родовая честь, как честь офицера. Уверяю вас, это не сентиментальность… — Григорий оборвал фразу, боясь переиграть и инстинктивно чувствуя, что именно здесь он должен поставить точку, чтобы не показаться навязчивым и чересчур фамильярным.

— Думаю, вскоре все встанет на свои места. — Тон Гелена доброжелателен, изучающий холодный взгляд на миг спрятался за пленочкой задумчивости. — Все должно вернуться на свои места, — сказал он, нажимая на слово «должно», и глаза его в морщинистых веках опять ожили, словно лезвия черкнули по лицу Григория.

— Вас удивил вызов непосредственно ко мне? — прямо спросил Гелен с откровенностью всемогущего человека, знающего свое высшее предначертание.

— Очень. Я все время думаю, почему мне оказана такая высокая честь. Мои заслуги слишком малы, впрочем, и никакой особой вины за собой я не чувствую.

— Не скрою, заинтересовался вами совершенно случайно. Мое внимание привлекла одна деталь вашей биографии.

«Начинается! То, чего ты боялся…»

— К вашим услугам, экселенц!

«Не удивляйся, не спрашивай, какая именно деталь, только вежливо поклонись», — приказывает себе Григорий. Каждый мускул его напряжен, готов принять любую команду мозга, чтобы отреагировать единственно правильно, ни в чем не сфальшивить.

Гелену, очевидно, нравится выдержка Гольдринга, его готовность отвечать на любой вопрос, сдержанная вежливость, с какой он держится. Она тешит честолюбие короля империи незримых теней, ибо в ней не чувствуется ни капельки столь осточертевшего подхалимажа, наивно-грязных попыток добиться благосклонности ценой пышных фраз, за которыми таится разве только страх. С такими он любит поиграть, как кот с мышью, то выпуская, то убирая когти. С этим невольно хочется вести себя иначе.

— Я хочу спросить вас о Бертгольде, — уточняет Гелен.

Григорий все также напряжен. В этом вопросе тоже таится опасность, а может быть, надо самому перехватить инициативу?

— Вся моя жизнь была тесно связана с семьей Бертгольдов, — неторопливо, словно вглядываясь в прошлое, говорит Григорий. — Но вас, наверно, интересует последний этап наших взаимоотношений. Простите, я не точно высказался, не моих с ним взаимоотношений, а те обстоятельства, при которых Вилли Бертгольд таинственно исчез.

— Что означает слово исчез?

— Это загадка до сих пор мучает меня. Я не могу с уверенность сказать, что он погиб, и не представляю, куда он мог податься, кроме Швейцарии. По крайней мере, мы так с ним условились. Решили ехать разными дорогами на всякий случай, обменявшись чеками: моим на получение наследства, лежащего в Швейцарском национальном банке, и его — на ту сумму, которую он положил в тот же банк, как приданое дочери, с которой я был обручен. В Швейцарию мне попасть не удалось, вы знаете, что творилось тогда в итальянской части Альп: партизанские отряды блокировали не только перевалы, а и те тайные тропинки, о существовании которых знали только контрабандисты. Не стану утомлять вас рассказом о своих блужданиях по горам, это целая эпопея, подлинную трагедию которой может понять лишь тот, кто сам оказался в подобном положении. Потом многотысячный лагерь для военнопленных где я встретился с двумя такими, как и я. Решившись бежать, я напрасно надеялся найти в них сообщников, — их не волновала потеря свободы, наоборот, именно свободы они боялись больше всего. Им надо было смешаться с толпой, получать свою ежедневную порцию еды, иметь теплое одеяло, чтобы укрыться. Грандиозные сдвиги земной коры, среди которых блуждали эти люди, произвели сдвиги и в их психике. Простите, я отступил от темы нашего разговора, а впрочем, она уже исчерпана. Я не успел бежать. Вместо Швейцарии попал в камеру смертников, откуда меня вызволил Нунке. Думаю, он докладывал вам об этом…

— Итак, вы не знаете, прибыл ли Бертгольд в Швейцарию или нет?

— По моей просьбе герр Нунке поручил кому-то из наших швейцарских агентов проверить это… Ответ был отрицательный.

— На какую сумму вы дали чек Бертгольду?

— На весь вклад, сделанный отцом, плюс проценты. Немногим более двух миллионов марок.

— А Бертгольд вам?

— На двести тысяч марок.

По губам Гелена пробежала улыбка.

— Чем же вы объясните такое неравенство?

Григорий почувствовал — его акции в глазах Гелена сразу упали.

— А неравенства фактически не было. Я сообразил, что и его и мои шансы получить деньги в ближайшее время равны нулю. Когда кончится война, победители будут добиваться, чтобы капитал всех немецких вкладчиков был арестован, а банк будет выжидать.

— Гм, гм… рисковать миллионной суммой… все-таки вы рисковали…

— Минимально. Я не ставлю деньги превыше всего, но все-таки не бросил бы Бертгольду в руки такой куш, если бы основательно не взвесил обстановку. Это было бы неуважением к памяти отца. Да и кому хочется стать нищим, лишить себя свободы действий?

— А куда вы дели чек?

— Разжег им костер, когда замерз так, что не мог пошевельнуться. В те минуты деньги не имели для меня никакого значения. Не колеблясь, я отдал бы все сокровища мира за частичку тепла.

Теперь Гелен тихо смеялся, звуки булькали у него в горле, словно он полоскал его. Григорий обиженно нахмурился.

— Не обижайтесь, Гольдринг! Слово чести, смех мой не относится к вам, а… я представил себе Бертгольда в подобной ситуации… Как он разжигает костер с помощью чека, способного принести ему миллион… Не представляю, чтобы Вилли на такое решился.

— А он и не мог оказаться в подобной ситуации, потому что не решился бы податься в горы. Я часто думаю, что, почувствовав опасность, он повернул на юг. Гражданская одежда, знание английского языка, какой-либо заранее заготовленный документ… могли помочь добраться до Ватикана, там у него были связи, там он мог пересидеть, дождаться удобного случая, чтобы пересечь океан, приобретя какую-либо другую фамилию.

— Вы не пытались найти его семью?

— Вначале такой возможности не было. А теперь… кто я такой, чтобы претендовать на руку Лоры? Человек без имени, без прочного состояния. Да и чувство за время долгой разлуки поостыло. Бертгольд, конечно, обеспечил свою жену и дочь, я думаю, что они не бедствуют.

— Но и не роскошествуют. Месяца три назад я получил письмо от фрау Эльзы. Она стала хлопотать о пенсии и просила меня, как старого знакомого, засвидетельствовать, что муж ее погиб или пропал без вести. Вот почему я и заинтересовался вами, герр Гольдринг, вы — последний, кто видел Бертгольда…

«Уф!.. Только и всего? Только из-за этого я вертелся перед тобой, как карась, брошенный на раскаленную сковороду…»

— Жаль, экселенц, что я не могу сообщить вам более точных сведений.

— Ошибаетесь, ваше последнее предположение… впрочем, хватит на сегодня о Бертгольде. Поставим против его фамилии просто знак вопроса. И одновременно распрощаемся с Гольдрингом… Скажите, Шульц, кто-либо из возглавляемой вами группы знал настоящую фамилию человека, которого вы должны были выкрасть в восточной зоне?

— Ни один из моих помощников. Не думаю, что кто-либо мог узнать его: герр Нунке набирал команду из людей, далеких от окружения Больмана. Готовясь к операции, мы специально об этом говорили.

— В госпитале, куда вы сдали Больмана после того, как выкрали, вы не называли его настоящей фамилии?

— У меня были точные указания, и я оформил его как Рихтера.

— Чем же вы объясните тот факт, что неделю назад американское командование получило от русского командования официальное требование о возвращении им Вернера Больмана, в прошлом — военного преступника и шпиона сейчас, задержанного с поличным.

— Лишь тем, что, находясь в больнице, Больман сам мог ненароком выдать себя. Когда Нунке давал мне задание, никого постороннего в кабинете не было. Кто-либо из его подчиненных вряд ли знал о задуманной операции. Весть об аресте Больмана застала самого Нунке врасплох, — именно поэтому он и прибег к моим услугам. Что до меня, то с Больманом я никогда раньше не сталкивался, не знал ни его амплуа, ни его прошлого.

Лицо Гелена замерло. Оживленное мимикой, оно казалось гораздо моложе и не таким худым. Теперь морщинки вокруг глаз и те, что пролегли от крыльев носа к подбородку, углубились, заметней стали дряблость и болезненная бледность кожи, а блестящие глаза снова подернулись холодной пленкой.

— Вы еще виделись с Больманом?

— Вчера днем он выписался из госпиталя и вечером пришел ко мне поблагодарить…

— Откуда он узнал ваш адрес?

— Не знаю, не расспрашивал. Разговаривать с ним было… трудновато.

— То есть?

— Бедняга еле ворочал языком. Он весь словно состоял из одних восклицаний… разрозненных слов. Как это бывает с человеком, когда он сильно пьян.

— Ничтожество! По-дурацки провалиться, втянуть нас в такую авантюру и после этого… — Гелен взял бутылку минеральной воды, налил стакан, глотнул и, скривившись, отставил в сторону.

— Разрешите обратиться? — робко спросил Шульц.

— Говорите.

— У меня мелькнула мысль. Вы только что сказали, что русские требуют выдачи Больмана как военного преступника. Не мог кто-либо из персонала больницы, откуда его выкрали, узнать в нем человека, причастного, скажем, к той или иной акции в концлагере или что-либо в этом же роде. Иначе откуда бы русские черпали свою информацию?

— Не исключено. Впрочем, не вам ломать над этим голову. Я приказал вызвать вас сюда по другому поводу. Ваш послужной список, прекрасная характеристика, данная Нунке, навели меня на мысль… — Гелен выдержал паузу. У Григория забилось сердце, — на мысль о том, что ваши знания, подготовка, личные качества и способности используются не по назначению — в интересах дела, особо учитывая ваше превосходнейшее знание русского языка, обычаев и характера русских, вам следует поручить более широкий объем работ.

— Вы очень благосклонны ко мне, экселенц! Хочу заверить, что на какой бы участок вы меня ни поставили, маленький или большой, везде я буду работать с полной отдачей.

— Надо надеяться. Я рассчитываю на вас в связи с разработкой одного плана, но не хочу торопиться, кое-что следует еще взвесить и уточнить. Приблизительно через неделю вам сообщит об этом Нунке. Он будет руководить нашим представительством в Берлине и держать со мной непосредственную связь.

— Итак, я могу использовать эту неделю для ликвидации моего берлинского бюро?

— Ни в коем случае. Бюро розыска — это ваше официальное лицо. К тому же удобнейшая форма нашей связи с широкими кругами населения всех без исключения зон. Ведь по делу розыска нам приходится путешествовать во всех направлениях и по всем секторам. А для нас, для работы, которую мы вам хотим поручить, это имеет первостепенное значение. Упаси бог ликвидировать бюро. Я бы даже открыл филиал бюро в Мюнхене, подобрав, конечно, понимающих и преданных нам людей.

Фред Шульц слушал разглагольствования руководителя разведки со сдержанной вежливостью, а сердце Григория Гончаренко билось звонко и ритмично, словно разжалась рука, которая сжимала его до сих пор.

— Вы не ответили на мой вопрос об открытии филиала бюро в Мюнхене, — напомнил Гелен.

— Простите, экселенц, меня так взволновало ваше предложение, что я на минуту забыл об опасности, которая постоянно нависает надо мной. Для себя я все уже давно решил, поэтому ни с кем об этом не разговаривал, но теперь, когда вы оказали мне такое доверие… — Григорий умолк, и каждая черта его лица выдавала колебание и смятение, руки нервно сжимались.

Гелен настороженно подался вперед.

— Говорите, — властно приказал он, гипнотизируя Шульца взглядом.

Григорий более или менее подробно рассказал о своем знакомстве с Хейендопфом и о встрече с ним в Италии. Потом глубоко вздохнул, перевел дыхание, как делает человек, стремглав бросающийся в ледяную воду.

— Дальше!

— Он предложил мне параллельно работать на американскую разведку.

— Что вы ему ответили?

— Обещал подумать и во время встречи в Германии дать ответ.

— Почему вы об этом не доложили Нунке?

— Нунке в то время в Риме не было, а когда он приехал, история с гибелью Вайса причинила нам много хлопот. В день нашего с Нунке отъезда из Рима мы встретили Хейендопфа в универмаге, с ним была итальянская певичка. Раньше я немного ухаживал за ней, и мой принципал это знал. После этого было неловко рассказывать Нунке о предложении американца. Шеф мог объяснить это соперничеством двух мужчин или ревностью. Так я упустил время, решив, что расскажу после первой же встречи с Хейендопфом в Германии. Кажется, он служит под началом Гордона. К счастью, он до сих пор не появлялся.

— Какую угрозу вы имели в виду? Новую встречу с американцем?

— Ее последствия. Мой отказ, и в этом я не сомневаюсь, заставит их прибегнуть к шантажу. Надо думать, им известна моя подлинная фамилия, на свет тотчас всплывет приговор военного трибунала американских оккупационных войск, приговорившего барона Генриха фон Гольдринга к расстрелу. Приговор еще в силе.

— Я мог бы уладить это дело, но считаю, что лучше принять предложение Хейендопфа.

— Экселенц!

— Этого требуют интересы Германии, гауптман! Официально мы работаем в содружестве с американской разведкой, на самом же деле… — лицо Гелена нахмурилось, губы сжались, слились в одну черточку, веки опустились… — На самом же деле они до сих пор считают нас филиалом ЦРУ и его исполнительным органом. Рано или поздно это положение изменится, оно не может не измениться. И чем скорее это произойдет, тем лучше. Наша прямая обязанность, и это в наших силах, как можно скорее провести процесс размежевания. Вот почему нам очень важно иметь среди американцев своих людей. Вы будете одним из них. Поставляя им информацию, которую мы для вас подберем, — о, совершенно подлинную, — вы будете информировать нас об их немецкой агентуре и их планах. В процессе работы вы получите соответственные задания. Случай сам бежит вам в руки, этим не надо пренебрегать!

«Может, это проверка, ловушка?» — Григорий сидел неподвижно, весь его вид говорил, как он ошеломлен таким предложением.

— Не знаю, экселенц, боюсь… не справлюсь… я немецкий офицер, и выступать в роли предателя… опозорить свое имя, не знаю… не знаю, хватит ли у меня сил и умения…

— Цель оправдывает средства, Шульц. А цель наша велика: возродить честь и мощь нации. Неужели я ошибся, и вы принадлежите к той категории, которая мечтает прийти на готовенькое?

— За свою страну я готов отдать жизнь.

— Мы требуем от вас меньшего.

Шульц поднялся и вытянулся.

— Готов выполнить любое ваше поручение, — проговорил он торжественно.

— Давно бы так. Вы говорили, Хейендопф служит под началом полковника Гордона? Гордон… Гордон. Ага, он возглавляет здесь в Мюнхене «Техническое бюро». Тогда вот что. Мы дадим вам его координаты. Сделайте так, будто вы встретились с Хейендопфом случайно. Не заводите разговор о его предложении первым. Пусть он сам напомнит о нем. Ну, а тогда… — Гелен оборвал фразу и нажал на кнопку селектора. Дверь бесшумно открылась, и на пороге возникла фигура секретаря. Высоко подняв брови, он застыл в позе почтительного уважения.

— Речь идет об одном из подчиненных полковника Гордона. Дэвид Хейендопф. Вручите герру Шульцу его адрес и все другие координаты, где с ним можно встретиться. Сделайте это немедленно, Готгард.

— Будет исполнено, экселенц.

Секретарь вышел, Фред Шульц вопросительно взглянул на генерал-лейтенанта.

— Должен ли я уведомить Нунке о нашем разговоре?

— Это сделаю я сам. Мы с ним еще не закончили наших дел. Для Думбрайта — наш разговор не существует. Вы были вызваны сюда исключительно по делу Больмана, Бертгольда…

— Смею спросить, будут ли еще какие-либо приказания?

— Приступайте к выполнению задания.

Шульц поднялся.

— Тогда разрешите откланяться. Приложу все усилия, чтобы выполнить ваши поручения как можно лучше и скорее.

— Желаю успеха, Шульц. — Гелен слегка кивнул головой.

Ночь Гончаренко провел на частной квартире, которую заботливый Готгард приготовил заранее. Вечером можно было пошляться по барам, ресторанам, кабаре, где обычно собираются американские офицеры, но меньше всего Григорию хотелось сегодня встретиться с Хейендопфом. Слишком напряженным был день, чтобы пройти сквозь еще одно испытание. Бывший заместитель коменданта лагеря для перемещенных лиц, ограниченный, хвастливый, думающий только о бизнесе, вызывал у него непреодолимое отвращение. Не такое, как Гелен, Думбрайт, Нунке, — те, по крайней мере, были сильными противниками и каждая победа над кем-либо из них приносила чувство глубокого внутреннего удовлетворения. С Хейендопфом не нужно было мудрствовать, придумывать какой-либо особый подход. Все его интересы были сосредоточены вокруг одного — обогатиться, разбогатеть любой ценой, используя удобную ситуацию. Примитивная амеба, которая выбрасывает псевдоножки в направлении поживы. Нет уж, черт с ним, с Хейендопфом. Лучше пораньше лечь спать.

И Григорий крепко заснул, едва коснувшись головой подушки: разговор с Геленом сильно его измучил.

Девушка из кабаре

Утро следующего дня было таким же хмурым, как и вчерашнее, к тому же прибавился еще и ветер. Он гнал по небу караваны туч, а по печальной земле — уже почерневшие листья, обрывки газет, использованные билеты в кино, пустые пачки из-под сигарет, одним словом, весь тот мусор, который собирается за ночь в большом городе, где полным-полно всяких кабаре, варьете, казино и других увеселительных заведений, жизнь в которых кипит почти до утра.

Подняв воротник пальто и глубоко нахлобучив шляпу, Григорий шел по Леопольдштрассе. У городского парка он свернул в какую-то боковую улочку в поисках кратчайшего пути к набережной. Мюнхен сохранился в памяти таким, каким Гончаренко видел его во время войны. Современный, хорошо распланированный город с многоэтажными красивыми домами, бульварами и скверами, с огромными парками, раскинулся широко и привольно, как и положено столице земли Баварской. Новые кварталы на левом берегу Изара окружили старый город с его кривыми узкими улочками и тупичками, сжали с двух сторон, но оставили нетронутыми, отдавая дань старине.

Бертгольды жили где-то в северной части Мюнхена, в аристократическом районе Швабинга. Любопытно, сохранился ли их дом? Союзные войска в конце войны подвергли Мюнхен особо интенсивной бомбардировке. Следы ее заметны повсюду. Посреди улиц, словно вырванные из челюсти зубы, зияют отверстия. Их маскируют колоссальные щиты реклам. Там же, где промежутки слишком велики, развалины прикрыты высокими заборами, над которыми иногда высятся вновь строящиеся дома, но их мало, слишком мало по сравнению с тем, что было сметено шквалом войны.

Наконец, впереди блеснула серая ленточка Изара. Григорий вырос у Днепра и в любом городе, куда забрасывала судьба, его прежде всего тянуло к реке, как к чему-то родному, оставшемуся далеко позади. В бурном или спокойном течении воды ему виделись очертания любимых уголков, милых сердцу берегов: то пологих, поросших лозою, то крутых с одинокими красавцами дубами, с вершин которых, возможно, еще запорожцы обозревали далекие луга и плавни, наблюдая, не крадется ли где-нибудь коварный и лукавый враг.

Изар ничем не напоминает Днепр. По обоим его берегам высятся здания — город давно уже перешагнул водный рубеж. Река, через которую переброшено несколько мостов, летом, видимо, очень украшает город. Недаром же Мюнхен прозвали Изарскими Афинами. Но сейчас деревья и кусты, сплошной лентой окаймляющие берега, оголились, сквозь безлистные ветви хмуро проглядывают ободранные дома вперемешку с развалинами — они, словно проказа, разъедают когда-то гармоничные ансамбли. И кажется, реке самой хочется как можно скорее миновать их, поэтому она и катит так быстро свои свинцово-серые волны. Облокотившись на парапет, Григорий жадно вдыхает сыроватый воздух. Не тот, застоявшийся и туманный, которым дышишь в центре города, а острый, холодный, сдобренный ароматами водорослей, листвы, коры деревьев, — всего того, что, словно дань старшему брату Дунаю, несет с собою река, рожденная среди далеких горных хребтов.

Хороший сон и утренняя прогулка освежили голову. Медленно шагая вдоль набережной, Григорий восстанавливает в памяти разговор с Геленом, собственно, не весь разговор, а те многообещающие слова о новом широком размахе работ, которого заслуживает Фред Шульц. «Вам придется путешествовать во всех направлениях и по всем зонам… Для работы, которую мы собираемся вам поручить, это имеет первостепенное значение…» Две эти фразы не выходят из головы. Григория давно уже гнетет недовольство собой: слишком долго он вживается в новую среду. Правда, завязано много знакомств — это поможет установить, где ведется тайная работа, направленная против его Родины, против сил демократии немецкого народа, против стран социалистического лагеря. Эти подонки скрываются под вывесками различных ведомств, бюро, землячеств, союзов ветеранов войны, союзов по трудоустройству переселенцев, а зачастую просто за фасадами обычных лавчонок или филиалов каких-либо акционерных обществ. Именно теперь, именно здесь, в Германии, Григорий в полной мере осознал, как важно для всего человечества не дать прорасти отравленному семени.

Во время войны было легче: по одну сторону враг, по другую — Советская Армия. Ты обязан сорвать вражеские планы, приблизить час победы. И ты действовал как мог, направив все силы для осуществления поставленной цели. Направленность к единой цели рождала и прямолинейность действия, к каким бы маневрам ни приходилось прибегать. Теперь не так. Теперь ты не знаешь, где притаился враг, кто те потенциальные сообщники, на которых этот враг рассчитывает. В душах немцев разброд. Позор поражения, тяжесть вины, от которой поскорее хочется избавиться, униженная национальная гордость, сладкие воспоминания о совсем недавнем победном марше почти по всей Европе — на такой почве легко взрастить идею реванша, отравить вымышленными лозунгами и лживыми призывами сознание тысяч и тысяч людей, отвыкших мыслить самостоятельно. Ты должен учесть все это и действовать быстро, ибо вопрос времени — один из решающих факторов, когда речь идет о растлении души народа. Но об этом уж много думано и передумано, зачем же снова возвращаться к этой теме? Подумай о том, как побыстрее вернуться в Берлин. А для этого поскорее надо разыскать опостылевшего Хейендопфа. По данным Готгарда, «Техническое бюро» помещается в районе Хайтгаузена. Очевидно, прежде всего надо ознакомиться с географией города. Может быть, где-то рядом и улица Эйнмиллерштрассе, где живет Хейендопф. Это две ключевые позиции, которые надо взять под контроль. Тогда, может быть, еще до вечера удастся случайно встретиться с этим американцем…

Григорий пошел быстрее, в душе ругая себя за то, что не приобрел карту Мюнхена заранее. Впрочем, Хайтгаузен, кажется, в восточной части города.

На остановке такси, которую Григорий заприметил давно, не было ни одной машины, а пассажиров собралось человек пять. Раздраженные тем, что им приходится ждать, они обменивались отрывистыми репликами, ругали работу городского транспорта, обдирал-таксистов, которые по утрам валяются под перинами, чтобы ночью развозить «ами» с их дамами и грести деньги лопатами… Краем уха прислушиваясь к разговорам, Григорий невнимательно поглядывал на рекламные щиты, заклеенные свежими афишами. Скромные театральные анонсы и сообщения о концертах, как бедные родственники, располагались в самом низу щита, уступая место кинорекламам, с которых призывно глядели золотоволосые красавицы или элегантные убийцы, направляя пистолет прямо вам в лицо. Менее красочные, но тоже очень красноречивые афиши различных кабаре и варьете кричали о смене программ или появлении какой-либо новой звезды. Скользнув по ним взглядом, Григорий уже хотел было отвернуться, но вдруг его взгляд зацепился за что-то знакомое. «Джованна! Очаровательная синьора Джованна поет сегодня только о любви».

«Чушь, — сам с собой заспорил Григорий. — В Италии это очень распространенное имя. С какой стати певичка из второразрядного римского ресторана оказалась в Мюнхене? Может быть, ее звезда поднялась так высоко, что теперь ее приглашают в заграничные турне?» А если еще учесть, что Джованну он в последний раз видел в обществе Хейендопфа… Вот и встреча с ним, все можно о нем разузнать.

Подойдя вплотную к щиту, Гончаренко стал рассматривать вмонтированные в афишу портреты. Клей, просочившись сквозь бумагу, превратил фотографии в темные пятна. А впрочем… Да, в очертаниях головы есть что-то знакомое.

— Кабаре «Цум гольдене Штерн», — приказал Григорий водителю такси, когда подошла его очередь.

Большой плакат у входа в «Золотую звезду», где певица была нарисована во весь рост, развеял все сомнения. То же лицо, та же стройная фигура, та же посадка головы. Итак, Джованна здесь, и привез ее сюда скорее всего Хейендопф. Кажется, Григорию повезло.

Кабаре, как обычно утром, было закрыто для посетителей, и появление Григория было встречено неприветливо.

— Синьора появляется в восемь вечера, — холодно объяснил кельнер, который командовал уборкой помещения. — А где живет?.. — он пожал плечами.

— Герр обер, — остановил его Гончаренко, увидев, что кельнер хочет отойти. — Я привез ей очень важное письмо из дома. Понимаю, что отнимаю у вас время, потому и прошу, как только закончите дела, выпить за мое здоровье, — купюра из бумажника Григория перекочевала в руку кельнера. Тот сразу смягчился:

— Кажется, на Бриеннерштрассе… да, Бриеннерштрассе, 45. Свернете с Леопольдштрассе поблизости Театиненкирхе. Очень вам благодарен, всего доброго!

И вот Григорий уже сидит в небольшом пивном баре, откуда хорошо виден весь квартал, где расположен дом № 45.

Вряд ли Джованна выйдет из дома так рано. Сейчас начало двенадцатого, а легла она, наверно, поздно. И вообще неизвестно, выйдет ли она до вечера. Сидеть в кафе — пустая трата времени. А что если решиться и зайти к ней домой? Но он не так близко знаком с ней, чтобы это выглядело естественно. Узнав о таком неожиданном визите, Хейендопф поймет, что Шульц искал свидания именно с ним. И станет диктовать условия.

Знаменитое мюнхенское пиво безвкусно. Григорий выпил полкружки и ощутил во рту горечь. Да и холодно в баре так, что замерзли ноги. Самое простое — зайти в кабаре вечером. Не хочется! Тогда придется заночевать в Мюнхене. Мария не знает, что он уехал из Берлина, и очень нервничает. Он не мог, не успел ее предупредить, а теперь сам волнуется: его тянет в Берлин, словно в собственный дом. Честно говоря, в какой-то мере он и стал его домом: там Домантович, Мария, где-то в дебрях города затерялся Карл Лютц. Бедняжка Карл. Григорий все время думает о нем, даже написал ему до востребования. Как директор бюро розыска, совершенно официально проверил, забрал ли абонент № 260 свою почту, и выяснилось: все его письма лежат на месте, вот уже три месяца за ними никто не приходит. Значит, и его письма Карл не получил. Уехал куда-нибудь или что-нибудь случилось? Надо разыскать его брата. Используя возможности, какими обладает бюро, сделать это будет не так трудно. Даже не придется самому приниматься за поиски, просто надо написать заявление от чьего-нибудь имени. Как он об этом не подумал раньше? Есть еще один канал — разыскать мать Курта, но это опаснее, чем брата. Не может быть, чтобы Курт не написал Лютцу о своем намерении переехать в Германию. Может, эти двое уже встретились и теперь тоже его разыскивают?

Посетителей в баре стало больше. Окно, у которого стоял столик Григория, затуманилось. Через стекло ничего не видно, надо уходить!

Расплатившись с барменом, Гончаренко поднялся. Он напрасно провел в этом баре почти час.

Еще раз пройдя по Бриеннерштрассе, он поглядел на дом и вдруг подумал, что его, возможно, разыскивает Нунке. Утром, сразу же после завтрака, шеф еще раз отправился в Пуллах, на ходу бросив, что сегодня вечером они, возможно, выедут в Берлин. Надо позвонить хозяйке квартиры и сообщить, что ее квартирант Фред Шульц вернется часа через полтора. Раздумывая над тем, откуда позвонить, Григорий вспомнил, что, проезжая в такси по Леопольдштрассе, видел будочку, похожую на автомат.

Это действительно был автомат, к тому же действующий. Нетерпеливо поглядывая на спину женщины, которая безостановочно тарахтела в телефонную трубку, Григорий не выдержал и постучал пальцем по стеклянной дверце. Женщина сердито оглянулась, и вдруг в глазах ее вспыхнула радость. Не договорив, она бросила трубку.

— Вы? — удивленно воскликнула она, приоткрыв дверцу.

— Джованна? — с таким же искренним удивлением воскликнул Григорий. Столько ждать, пока она выйдет из дому, и встретить совершенно случайно, когда уже даже перестал надеяться.

— Мадонна миа! — смеялась и чуть не плакала девушка, пожимая Григорию руку. — Как будто я снова в Риме, как будто… — смех ее вдруг оборвался, по лицу промелькнула тень.

— Вот уж не ожидал встретить вас в Мюнхене.

— Подумать только, что мы живем в одном городе.

— Я тут проездом. Если справлюсь с делами, сегодня же выеду.

— В Италию? — быстро спросила Джованна.

— В Берлин.

— А-а, — разочарованно протянула девушка и снова оживилась. — А мы с Дэвидом тоже должны ехать в Берлин! Он именно там подыскивает помещение для своего бюро… Знаете что? Я вас не отпущу! Ну, доставьте мне удовольствие, позавтракаем вместе. Я угощу вас не осточертевшей яичницей с беконом, а настоящими спагетти под таким соусом, что пальчики оближете. Вы даже не представляете, какое для меня счастье встретить вас в этом гадком Мюнхене.

Джованна просила так искренне, такая неподдельная радость играла у нее на лице, что у Григория не хватило силы отказаться.

— Хорошо, соблазнили своими спагетти, — засмеялся он. — В моем распоряжении есть час, и я с радостью проведу его с вами.

Они повернули назад, подошли к лестнице.

— Ой, — вдруг вскрикнула Джованна, — у меня ведь не убрано. Знаете что? Вы медленно-медленно поднимайтесь к шестой квартире, на площадке немного подождите. А я побегу вперед и мигом приберу все свое тряпье. Ладно?

Каблучки девушки уже выбивали дробь. Григорий вынул сигарету, закурил. Веселой кипучей экспансивностью, свойственной итальянцам, повеяло на него — казалось, холодное осеннее небо разорвал солнечный луч. Он нарочно останавливался на всех площадках, пока не выкурил сигарету. Потом отшагал еще один марш и оказался возле квартиры № 6. У порога его ждала Джованна.

— О, мадонна миа, я думала, вы сбежали! Испугались, что увидите разгром, и удрали. Но я проворная.

Что это так, можно было догадаться, окинув комнату небрежным взглядом. По ней словно промчалась буря и смела в одну кучу все разбросанные вещи. Они выпирали из-под одеяла, поспешно накинутого на кровать, громоздились под шалью на небольшом столике в углу. Зато центр комнаты был свободен, стол покрыт красивой скатертью, в низкой круглом вазе пламенели багряные и оранжевые листья, высушенные утюгом.

— Отличный букет.

— Правда? — Джованна обрадовалась и осторожно кончиками пальцев прикоснулась к хрупким листьям. — Когда мне становится очень грустно, я ставлю букет прямо напротив кровати и гляжу, гляжу, пока перед глазами не начинают прыгать солнечные зайчики. И тогда мне кажется, что это само лето, само горячее солнце посылает мне свои приветы. Странно, правда?

— Не странно, а хорошо, только очерствевшее сердце не замечает тех чудес, которые дарит нам природа.

— А Хейендопф называет мой букет кучей сухого мусора и уже несколько раз хотел выбросить его на помойку.

— Ну, Хейендопф…

— Давайте о нем не вспоминать. Я сейчас на минуточку сбегаю на кухню, поставлю воду для спагетти. А соус я приготовлю здесь. Не возражаете?

— Наоборот, я люблю смотреть на женщин, когда они возятся по хозяйству. Я рано потерял мать, и мне всегда не хватало ощущения родного очага в точном значении этого слова.

Вернувшись, Джованна вынула из серванта какие-то бутылочки, баночки, пакетики и с воодушевлением стала что-то растирать, смешивать, солить, перчить, все время пробуя смесь, то кривясь, то смешно морща нос и с аппетитом причмокивая.

— Все! — наконец удовлетворенно оповестила она. — Осталось лишь прокипятить. — Джованна исчезла в кухне и минут через пять вернулась с подносом, на котором дымились в тарелках спагетти и стоял соусник с подливкой.

— Ну как? — спросила она взволнованно, когда гость попробовал приготовленную еду.

— Замечательно! Таких не найти в лучших ресторанах Рима. Вы колдунья.

— Ха, рестораны! Во все приправы надо вложить душу. Так, по крайней мере, говорила моя мама.

— Она, надеюсь, жива и здорова?

— Тоже умерла, когда я была совсем крохотной. Отец женился второй раз, бросил меня на тетку и уехал с женой неизвестно куда. Эх, не хочется вспоминать!

— Она была злая?

— Просто несчастная, а потому очень раздражительная. Неудачно вышла замуж. Дядя Эмилио был не то чтоб плохой, скорее неудачник. Они сразу влезли в долги, а тут один за другим — дети. Да еще я в придачу. Вот тетка и орала целый день, проклиная кого-либо из нас или опостылевшую жизнь. Когда я подросла, меня охватил страх: неужели и мне суждена такая жизнь? Сразу состариться, не успев расцвести? Ну, я и подалась в Рим… Казалось, тут больше шансов пробиться. А что вышло? Раньше бедствовала, а потом стала голодать, ведь у таких, как я, единственный шанс — панель. Мне же хотелось остаться честной девушкой. Счастливый случай свел меня с одной старой синьорой-косметичкой, у которой была небольшая практика. Я служила у нее бесплатно, только за еду, зато она обучила меня профессии маникюрши. Тогда это казалось вершиной карьеры, полетом вверх. И впрямь, устроившись в парикмахерской, я впервые почувствовала под ногами хоть какую-то твердую почву, раньше мне казалось, что я ступаю по трясине, которая вот-вот засосет… Ой, что это я! Нашла чем развлечь гостя. Давайте лучше пить кофе и говорить о чем-нибудь веселом.

— А мне было бы приятнее, если бы вы считали меня не гостем, а другом, для которого не выбирают ни слов, ни тем для разговора.

Джованна с благодарностью поглядела на своего собеседника.

— Спасибо, Фред! Как странно, я видела вас дважды, мы почти ни о чем не разговаривали, а у меня такое чувство, что я знаю вас давным-давно… Вы с чем пьете кофе? Коньяк, лимон, молоко?

— Маленькая чашечка черного кофе и, если разрешите, стакан холодной воды.

— А может, стакан холодного оранжада? Поставлю вам воду и оранжад, сами убедитесь, чем лучше запивать. — Джованна вынула из холодильника железную банку апельсинового сока, налила в два бокала, сбегала на кухню за водой. В ее оживленности не было ничего искусственного, чувствовалось, что ее радует сама возможность откровенно поговорить с человеком, хоть в малой мере, но все же соприкоснувшегося с ее жизнью на родине.

— Как вы стали певицей? — спросил Григорий, когда вопрос о воде и оранжаде был окончательно решен в пользу последнего.

— Мы, итальянцы, все влюблены в песни. Сколько я себя помню, всегда мурлыкала под нос какую-нибудь новую, только что услышанную песенку. Слова и мотив я схватывала мгновенно, они как бы уже давно жили в моем уме и сердце. Все знакомые удивлялись таким способностям, тогда-то я решилась на безумный шаг: стала откладывать деньги, чтобы брать уроки у настоящего специалиста. Не знаю, чем тогда питалась, очевидно, надеждами. А что вышло? Я смогла оплатить около двадцати уроков, а потом не могла ноты взять, так истощило меня постоянное недоедание. И все же эти уроки дали мне кое-что. Я увидела, как надо держаться на сцене, научилась петь под аккомпанемент. Нахальством было с таким куцым опытом выступать на людях, искать где-то ангажемента. Но я упрямо ходила из варьете в варьете, из кабаре в кабаре, пока не устроилась в том ресторане, где вы меня увидели. К тому времени я уже поумнела, знала, что ни на что большее рассчитывать не могу, понимала, что иду не к успеху, а в самое пекло, и все же… Ведь каждый считает свою судьбу отличной от судьбы других? Вот и я лелеяла в сердце надежду, что, как Эдит Пиаф, о которой у нас много писали, выбьюсь на поверхность, что меня заметят, что появится какой-нибудь благодетель-меценат… Не смейтесь над этими глупыми мечтами. Как бы ни были они беспочвенны, но благодаря им я еще барахталась, старалась выплыть на чистую воду. Ведь тогда я еще считала себя артисткой, а не просто девушкой из кабаре.

— В тот вечер нашего знакомства вы пели прекрасно, с неподдельной искренностью, которая так подействовала на присутствующих. А это уже много, когда вас слушает столь пестрая публика.

Лицо Джованны просияло.

— Вы действительно так думаете?

— А разве вы сами не почувствовали контакта, который установился между вами и публикой, для которой вы пели?

— Я вышла в зал, словно лунатик, оглушенная страшной вестью, и ощущала лишь свою боль, отчаяние, страх. Не помню, как я пела, как реагировали на мое выступление. Встретившись с вами глазами, я машинально подошла к вашему столику, как идет раненое животное к тому, кто когда-то защитил его. Мне казалось, что это было очень давно, хотя и часа не прошло между тем, как вы проучили того нахала, и моим выступлением…

— Вы сказали, что потеряли близкого человека. Я не решился спросить, кого именно, счел бестактным. Теперь я жалею, что так рано ушел, оставив вас на Хейендопфа. Но я должен был уйти по очень важному делу. Вы не рассердились на меня?

— Я все оглядывалась, искала вас, не понимала, куда вы исчезли. Мне не нравился Хейендопф, но он так настаивал, чтобы я ему доверилась, обещал помочь, ссылался на каких-то влиятельных друзей, с помощью которых может действовать… Короче говоря, я рассказала ему все о себе, и Паоло. Не то чтобы у меня возникло доверие к нему, но иногда бывает так, что хочется обратиться даже к стенам…

Джованна замолчала, две тоненькие морщинки побежали от уголков губ вниз, брови дрогнули и поднялись кверху над широко раскрытыми глазами. С мгновенно постаревшего лица глядели, словно не на внешний мир, а вглубь себя, застывшие глаза. Григорий уже жалел, что вызвал девушку на откровенность. Теперь нельзя было просто уйти, успокоив ее несколькими банальными фразами: коснувшись интимного мира человека, невольно сострадаешь ему, и желание помочь становится первым душевным порывом, мудрой реакцией на сигнал беды, тысячелетиями воспитанной в человеческом обществе.

— Можно я налью еще чашечку кофе? — спросил Григорий только для того, чтобы вывести Джованну из задумчивости.

— О, конечно! Что это я совсем забыла об обязанностях хозяйки! — Одной рукой она ловко схватила кофейник, другой придвинула чашку. Перед Григорием снова была молодая, веселая женщина. — К черту Хейендопфа, Паоло… Все равно прошлого не вернуть, а сделанное не исправишь, так ведь?

— Не всегда. Обстоятельства могут толкнуть человека на скользкий путь, по инерции он идет и идет по нему, не решаясь никуда свернуть. Разве не так произошло с вами?

— А как узнать, что новый путь будет настоящим? Когда я познакомилась с Паоло, все как будто складывалось хорошо. Нам было хорошо вместе, мы хотели пожениться. Потом он надолго стал пропадать, а вернувшись, приходил ко мне пьяный, становился все раздражительнее, все грубее. А я, дуреха, продолжала цепляться за него, цепляться уже не за счастье, а лишь за призрак счастья… В тот день, когда мы с вами познакомились, я узнала, что он арестован как убийца. Клянусь, я и представления не имела о той его, другой жизни. Я готова была содрать с себя кожу, вспоминая его объятия и поцелуи… Любовница убийцы! Бр-р… и сейчас мороз пробегает по спине.

— И вы рассказали об этом Хейендопфу?

— Тогда я еще надеялась, что это какая-то ошибка, просила его разузнать об обстоятельствах дела. На следующий день выяснилось — надеялась напрасно. Все газеты писали о загадочном убийстве на вилле Петаччи, о том, что задержаны трое, причастные к убийству… Тогда я смертельно испугалась… Ведь несколько дней назад Паоло пришел ко мне с двумя своими товарищами. Все они должны были ехать куда-то на север. Я не интересовалась, куда именно, потому что Паоло не любил таких расспросов, да я и сама была занята другим — готовилась к конкурсу претенденток на место певицы в одном большом ресторане.

— И что посоветовал вам Хейендопф?

— Он нагнал на меня еще больше страху. Говорил, что лучший для меня выход — куда-нибудь уехать, пока репортеры не докопались до наших отношений с Паоло, до того, что он со своими сообщниками прятался у меня в квартире. Предлагал свои услуги, если я поеду с ним в Германию. Вот и все. Так я опустилась еще на одну ступеньку ниже.

— Не преувеличивайте, Джованна, ничего непоправимого с вами не произошло.

— Вы так думаете? Выходит, вы мало знаете Хейендопфа. Не представляете, какой ценой мне приходится оплачивать его, как он говорит, заступничество. Он заставляет меня угождать своему начальству, угождать во всем… Вы меня понимаете? — Джованна с вызовом посмотрела на Григория. — Нарочно водит меня в компании своих знакомых, а потом расспрашивает, о чем они разговаривали. О, поначалу я даже не понимала, какую отвратительную роль играю. Поняла только тогда, когда один милый мальчик, который искренне доверился мне, стал для Хейендопфа объектом шантажа. Отец этого лейтенанта — влиятельный человек в Штатах, почему же не использовать такую возможность? Никогда не забуду презрительного взгляда, каким окинул меня лейтенант Хатчисон, когда мы встретились с ним на улице, перед его отъездом…

Узнай Хейендопф о нашей с вами встрече, он и о вас стал бы расспрашивать. Остерегайтесь его, Фред, вы не знаете, что он за человек.

— Обычный мелкий негодяй, только и всего. Вы смело можете возвращаться домой, он нарочно запугал вас. Это он должен вас бояться, а не вы его.

— Ему бояться меня? Чем же я могу напугать его?

— Своей осведомленностью о спекулятивных махинациях этого типа. Только намекните, что можете рассказать об этом кому-либо из высшего начальства, и он сразу же потеряет над вами власть, потому что по натуре он трус и подхалим.

— Я никогда на это не решусь, да и он не поверит, что я способна на такое, а если немного и струсит, то тут же заманит меня в новую ловушку.

— Вы же были мужественной девушкой, Джованна! Вспомните, как боролись, чтобы достичь чего-то в жизни.

— А теперь превратилась в тряпку, которую можно отжать, выкрутить и выбросить в мусорный ящик. Что мне делать одной в чужой стране?

Григорий видел, что воля Джованны сломлена. Быстрые переходы от настроения к настроению, манера заканчивать каждую фразу вопросом — все это свидетельствовало о полной потере равновесия, неверии в свои силы и возможности. А, впрочем, доброе начало в ней сохранилось, и при благоприятных обстоятельствах проснулась бы и воля к борьбе за свое место под солнцем. Как же ей помочь, непосредственно не вмешиваясь в ее отношения с этим слизняком Хейендопфом? Поднявшись с места, Григорий прошелся по комнате. Когда он двигался, ему было легче думать, потому что само движение уже было действием, началом действия, которое можно направить по любому пути. Не понимая, почему в разговоре наступила пауза, Джованна тревожно посмотрела на своего гостя.

«Почему он вдруг поднялся? Почему молчит? Неужели…»

— Вы теперь не уважаете меня, Фред? — спросила она быстро, чувствуя, как мурашки забегали по груди, словно она сгоряча прыгнула в холодную воду.

Но тот, к кому она обратилась, не ответил, а может, не расслышал вопроса.

— Эврика, Джованна! — воскликнул он весело, остановившись у стола напротив девушки. — Нашел!

В вопросительном взгляде, обращенном к нему, он прочел волнение и удивление.

— Не понимаю вас, Фред!

— Сейчас вы увидите, как все будет прекрасно. — Григорий снова сел и, наклонившись к столу, заглянул Джованне в лицо. — Да улыбнитесь же, синьора! Вот так хорошо… А теперь слушайте внимательно. В Италии у меня есть друг, в начале нового года он собирается в Берлин. Если я попрошу Джузеппе, он увезет вас домой. Это замечательный человек, и он познакомит вас с такими же хорошими людьми. Они не бросят вас на произвол судьбы. Добавьте еще, что невеста Джузеппе — моя приятельница. Она и ее отец кое-чем мне обязаны, так что на их помощь вы можете рассчитывать… Подумайте и решайтесь!

— О, Фред! — Джованна побледнела, у нее перехватило дыхание. — Неужели я и впрямь вырвусь из этого дерьма?

— Все будет зависеть от вас.

— А если ваш друг не приедет? Или приедет, а я к тому времени не успею переехать в Берлин? Если Хейендопф примет меры, чтобы мне не дали визы? Если…

Вопросы слетали с губ Джованны один за другим. Напрасно Григорий старался убедить ее, что все эти «если» не являются серьезными преградами. Страх крепко держал ее в руках.

— У вас буйная фантазия, и вы населили окружающий мир всевозможными выдуманными чудовищами. Избавьтесь от первого из них, Хейендопфа, и вы сразу обретете под ногами почву, увидите, как растает этот призрачный мир.

— Мне кажется, что уже чувствую ее кончиками пальцев.

— Рад, что покидаю вас в лучшем настроении.

— Как, вы уже уходите? — опечалилась Джованна.

— К сожалению, у меня масса дел, а вечером я уезжаю.

Но уехать Григорию не удалось. Ни сегодня вечером, ни назавтра.

Утром его вызвали в Пуллах.

Последняя ночь

Конверт, как и два предыдущих, был без штампа. Письмо, наверно, бросили в почтовый ящик поздно ночью или рано утром, когда густой туман так плотно окутал землю, что напоминал студенистую массу, заполнившую весь городок.

Карл Лютц медленно надорвал конверт. Он догадывался о содержании письма и не ошибся: снова ровно отрезанная половинка обычной почтовой бумаги и на ней размашистым, явно измененным почерком написан уже знакомый текст. Правда, не совсем, на этот раз содержание письма несколько отличалось от присланного ранее. С брезгливостью Лютц прочитал:

«Грязная свинья! Ты сам подписал себе смертный приговор. Отныне каждый твой шаг — под нашим прицельным огнем. И не надейся избегнуть кары! Ты пренебрег двумя нашими предупреждениями. Третьего — не будет! Молодые викинги».

Задумчиво покрутив в руках твердый кусочек картона, Лютц с неожиданным для него самого беспокойством подумал, что неплохо было бы всю эту писанину передать полиции, но тотчас отказался от этой мысли. Чушь! Боже, какая чушь! Хорош был бы он, явившись с этой писулькой в полицейское управление. Какие-то молодые бездельники развлекаются, мистифицируя его анонимками, а он, уже пожилой человек, прибежит с этим к людям, у которых и так уйма хлопот.

Бросив письмо на маленький столик, заменявший ему письменный, Лютц надел домашнюю куртку и брюки, позвал хозяйку, у которой снимал комнату на втором этаже коттеджа, и попросил подать обед. Обычно они обедали вместе с фрау Мартой внизу, но сейчас все тело сковала давящая усталость, и Лютц решил поесть у себя. После уроков пришлось остаться на учительский совет и не просто выступить, а отстаивать свои предложения по поводу основательной переработки нового учебника по истории. Нельзя же превращать все последние разделы в некий «довесок» ко всему предыдущему курсу, без критического переосмысления событий, подготовивших почву для возникновения столь чудовищного явления, как фашизм. Не все коллеги согласились с ним, это привело к дискуссии, во время которой ему пришлось выступить более резко, чем он предполагал.

Фрау Марта принесла обед на подносе, но не ушла к себе вниз, а присела на краешек стула, явно желая завязать разговор.

— Приезжал Рихард, — сказала она с окаменевшим лицом. — Я, конечно, напомнила ему, что у меня погибли два сына, и указала на дверь. Тогда он стал угрожать, вопить о высочайшем долге немца. Зачем-то приплел вас. Это меня беспокоит.

— Не волнуйтесь, фрау Марта. Что он может сделать вам или мне?

— Рихард — негодяй. Я до сих пор не рассказывала вам, почему выгнала его из дома, теперь скажу: вступив в гитлерюгенд, он выкрал дневник Вернера и выдал родного брата гестапо. Такой способен на все…

— Способен, но не может. Обстановка изменилась. Не забывайте об этом, милая фрау Марта.

Старая женщина, убежденная в своей правоте, покачала головой.

— Негодяй остается негодяем при всех обстоятельствах. Честный человек может пошатнуться, а потом выпрямиться, бесчестный — лишь притаиться. Рихард из таких. Не каждая мать решится сказать такое о своем сыне, а уж если решится, то… — фрау Марта поднялась. Ее маленькая сухонькая фигурка словно стала выше, она вытянулась как струна, непоколебимая в своей непримиримости к сыну, которого похоронила еще при жизни.

«Возможно, именно Рихард бросил письмо в почтовый ящик», — подумал Лютц, с мужской неуклюжестью стараясь рассеять опасения своей хозяйки. Но каждое его слово заставляло старую женщину еще плотнее сжимать губы, словно она, натыкаясь на что-то острое, сдерживала крик боли. Ничего не ответив, только еще раз упрямо качнув головой, фрау Марта ушла.

Днем поднялся ветер и развеял утренний туман, но тот же ветер пригнал тяжелые серые тучи. Они медленно плыли по небу, словно сытый отяжелевший скот, возвращающийся с пастбища. Потом коровы сбились в стадо и остановились на отдых. И тотчас же на землю брызнуло молоко, заливая четкие силуэты деревьев, стекая с крыш домов. Казалось, вот-вот оно хлынет сквозь окна и зальет комнату. Лютц задернул занавески, включил свет.

Планируя утром свой день, Лютц вечером собирался поехать в центр города. У него не было никакой заранее обдуманной цели. Просто хотелось потолкаться среди людей: тишина далекой окраины по временам угнетала его. Сегодня же он ощущал ее особо остро. Еще не было шести часов, а городок словно вымер, настолько туман поглотил все обычные звуки. Лютц уже вынул из шкафа парадный костюм, и в это время внизу прозвучал робкий звонок. При мысли, что это Ганс, у Лютца потеплело на сердце. Он скучал по мальчику, ему не хватало вопросительного взгляда серых глаз, настойчивой требовательности его вопросов, которые зачастую ставили старшего в тупик, — настолько они были неожиданными.

С тех пор как вернулся отец мальчика, Лютц встречался с ним тайком. Это мучило его, потому что противоречило понятиям о порядочности, а Ганса радовало — в отце он видел только враждебную силу, направленную против того, чем он до сих пор жил. И Ганс упорно сопротивлялся этой силе, только и всего. Нет, так продолжаться дальше не может. Надо сегодня же поговорить с этим упрямцем, убедить его, что между двумя близкими людьми возможно разумное согласие. Что же касается их взаимоотношений…

Мысли Лютца были прерваны, на лестнице послышались чьи-то шаги. Не Ганса, нет — тот легко перепрыгивал через несколько ступенек. Сейчас же по ним дробно постукивали женские каблучки. Неужели?..

Да, это была Берта. Он не видел ее с тех пор, как приехал муж, и был поражен переменой, происшедшей в лице его бывшей возлюбленной: оно казалось вылепленным заново, чья-то рука смягчила знакомые черты, сделала их более утонченными. Ревнивое чувство шевельнулось в душе Лютца: «Неужели человека так может изменить любовь?» — спросил он себя, и тут же сам себе возразил: «Резцом скорее водила рука страдания».

— Ты не ждал меня, Карл? — спросила Берта с несвойственными ей нотками печальной иронии в голосе.

— Да. Но я рад тебя видеть.

— Тогда давай хоть поздороваемся, — она подошла к Лютцу и прижалась щекой к его щеке. В этом прикосновении тоже было нечто новое — нежность, дружеское доверие. — Ну, теперь помоги мне снять пальто, оно насквозь промокло.

— Разве на дворе дождь?

— Изморось, а я долго искала тебя, хотя Ганс и объяснил мне, как идти.

— Ганс? — покраснел Лютц. — Напрасно ты обратилась к нему.

— А как иначе я могла найти тебя? Впрочем, не волнуйся, сказала ему, что разыскиваю тебя, чтобы посоветоваться именно о нем. Кстати, и твоей хозяйке я представлялась как мать Ганса, так что у тебя не возникнет с ней неприятностей из-за нарушения правил благопристойности.

— Ты, как всегда, все учла.

— Ну, нет, последнее время я просто не нахожу себе места, так все запуталось. Очень, очень запуталось…

— Непонимание между Гансом и отцом?

— Между нами тремя. Иозеф упрекает меня, что я не сумела воспитать сына, потакаю ему и теперь. Гансу он запретил посещать художественную студию, а его мечту стать художником просто высмеял. Когда тот стал возражать ему, отец собственноручно сжег все его рисунки, а служанке приказал выбросить краски на помойку. Ты не можешь даже представить, как реагировал на это Ганс. Сейчас дома ад… — Губы и подбородок Берты задрожали, она прикусила нижнюю губу, чтобы не расплакаться.

— Успокойся, сядь! Выкури сигарету, а я тем временем угощу тебя чаем. Прекрасный напиток, крепкий, ароматный, тонизирующий. Я испробовал его действие на себе — ночью, когда приходится работать.

— Помочь тебе?

— Нет, у меня все наготове. Фрау Марта, моя хозяйка, признает только кофе, и я вынужден сам заваривать себе чай. Увидишь, каким я стал умелым.

Лютц поставил кастрюльку с водой на электроплитку, высыпал в чайничек для заварки почти полпачки чаю, бросил кусочек сахара. Берта понимала, Карл занимается чаем для того, чтобы дать ей возможность успокоиться, и благодарными глазами следила за его движениями.

Карл… какие они разные с Иозефом. Один самоуверен до карикатурности, прямолинеен во всех своих вкусах и поступках. Для всего у него есть своя этикетка и своя полочка. Второй — весь соткан из противоречий. Несомненная ласковость и в то же время что-то свое, очень глубоко запрятанное. Нерешительность, по временам граничащая с безволием, и вдруг собранность в критический момент. Да, в Карле есть стержень, который не сломить. Наверно, в основу его характера заложена глубочайшая порядочность…

— Карл, ты уехал в восточную зону, чтобы убежать от меня? — неожиданно для самой себя спросила Берта. Ей так хотелось услышать утвердительный ответ. Это означало бы, что их отношения еще кое-что значат для него: если человек удирает от искушения, тем самым он подтверждает, что искушение существует.

Лютц опустил чайничек на стол.

— Нет, Берта! Я не мог больше смотреть, как калечат детей, желая воспитать новое поколение убийц и негодяев, не мог больше танцевать под их дудочку.

— И решил танцевать под дудку Москвы? — резко спросила она.

— Я не политик, а учитель, к тому же преподаю историю. Здесь я могу свободно высказывать свои мысли и учить тому, что считаю правильным.

— По указке русских?

— По указке совести.

«Вот оно то, что несгибаемо в нем. Еще так недавно между ними существовала душевная близость. Я сама ее разрушила. Иозеф отравил меня болтовней о реванше. Попробовали раз, хватит! Я не отдам им Ганса… Только об этом, только об этом я должна думать… И о том, как вернуть любовь Карла».

— Тебе не кажется странным, что двое когда-то близких людей, после долгой разлуки, разговаривают не о своем наболевшем, а о вещах посторонних, решать которые в конце концов не им? Знаю, знаю, я сама начала, не ставь мне это в вину. Просто очень хочется, чтобы мы жили в одной зоне и могли часто видеться. Я изнемогаю от одиночества, Карл! Только теперь я поняла, кто ты для меня.

В глубине души Лютц знал: разговор обернется именно так. Он внутренне подготовился к отпору, но сопротивляться можно было чему угодно, только не боли, которая звучала в словах Берты, ее отчаянию, измученному взгляду.

— Берта, Каров же не за горами! Нас разделяют лишь несколько остановок городской железной дороги. Оба мы живем в Берлине, ты — в центре, я — на дальней его окраине.

— Но мы не можем встречаться ни тут, ни у меня дома. Если бы ты вернулся назад, в американский сектор…

— Это исключено. К тому же…

Не решаясь прямо сказать, что они могут встречаться только как друзья, Лютц с преувеличенным вниманием занялся чаем, пододвинул Берте сахар, чашку.

— К тому же!.. Имей мужество говорить, Карл!

— Зачем повторять то, о чем мы уже договорились перед разлукой, — как можно мягче напомнил Лютц. — Обстоятельства ведь не изменились.

Обжигая губы, Берта несколькими жадными глотками выпила чай. Во рту остался терпкий, горьковатый привкус, как и в душе после ответа Лютца.

— Обстоятельства не изменились, — сказала она после паузы, — изменилась я.

— Настолько, чтобы оставить мужа? Пренебречь благополучием, к которому ты привыкла? Заново строить свою жизнь? — ребром поставленные вопросы словно повисли в воздухе.

Уже это одно было ответом, тем ответом, которого и ожидал Лютц.

Берта взглянула на часы и поднялась.

— Я могла бы слукавить и ответить: «Да». Но я не хочу обманывать ни тебя, ни себя. Мне нужно время, чтобы взвесить свои силы. Ведь речь идет не только о моей судьбе, но и о судьбе детей, прежде всего — Ганса… Ты проводишь меня? Мы поговорим о нем по дороге.

— Конечно, я не отпущу тебя одну так поздно. Отвернись, пожалуйста, я переоденусь.

Берта присела у письменного столика, внимательным взглядом аккуратной хозяйки окинула беспорядок, царящий на нем. Руки сами потянулись к кипам небрежно брошенных газет и журналов. Ее движения были совершенно автоматическими, взгляд задумчиво блуждал по стенам. И только нащупав пальцами твердый кусочек картона, она опустила глаза, чтобы решить, куда его положить — вместе с заметками или отдельно. Равнодушная рука перевернула открытку, и вдруг сердце Берты бешено заколотилось: «Ты сам подписал себе смертный приговор…»

— Карл, что это такое? — удивленно вскрикнула она, дочитав до конца.

Лютц подошел к ней, на ходу завязывая галстук.

— А-а, это… — недовольно поморщился он. — Глупая шутка какого-то идиота, которому я поставил плохую отметку.

— А ты в этом уверен? — спросила Берта, не отрывая взгляда от написанного. — О каких предупреждениях идет речь?

— О двух таких же бессмысленных анонимках.

— Может, надо все же найти их автора?

— Слишком много чести для него. И прошу тебя, пожалуйста, не думай больше об этой писанине! Анонимки для того и существуют, чтоб портить людям настроение.

Беззаботный тон Лютца успокоил Берту. Но как только они вышли на улицу, тревога снова охватила ее. Сквозь туман проступали лишь контуры ближайших домов, и хотя в большинстве из них уже зажгли свет, он не достигал тротуара, а расплывался вверху мутными пятнами, от которых мрак на земле казался еще гуще, неприступнее. Услышав сзади или спереди шаги кого-либо из прохожих, Берта невольно съеживалась и крепче прижималась к плечу своего спутника, то ли стараясь защитить его, то ли ища защиты у него.

— Я замерзла, — пожаловалась она, стараясь скрыть страх. — Мне кажется, что мы не идем, а плывем в подводном таинственном царстве. И никогда не достигнем берега.

— А он совсем недалеко. Вон у того фонаря поворот, а через полквартала — бар, возле него всегда можно найти машину.

Берта с облегчением вздохнула и ускорила шаг. Только бы поскорее вырваться из этой темноты! Это она рождает такое беспокойство на душе. И, конечно, открытка. Перед глазами снова возник ее зловещий текст. По спине побежали мурашки.

— Ты и впрямь вся дрожишь. Тебе надо согреться. Зайдем сначала в бар, чего-нибудь выпьем.

Вспомнив, как давно она ушла из дома, Берта заколебалась. Но после только что пережитого страха так хотелось очутиться среди людей, под надежной защитой залитых светом стен.

— На несколько минут, не больше, я и так опаздываю.

Лютц открыл дверь, пропустил свою спутницу вперед. В лицо пахнуло теплом, запахом пива, мокрых опилок, плотным слоем покрывающих пол.

Огромный зал, стилизованный под старинную пивную, сегодня был почти полон: плохая погода загнала сюда не только завсегдатаев, а и много случайных посетителей, в большинстве молодежь, которая для вечерних свиданий выбирала самые отдаленные уголки. Смирившись с перспективой провести вечер на людях, они теперь стремились выжать из создавшейся ситуации как можно больше удовольствий и, сдвинув столики, расположились одной веселой компанией. За другими столиками играли в карты. Одни партнеры нехотя — только бы провести время, другие были захвачены азартом. За их спинами толпились «болельщики», у каждого из них был свой фаворит игры в скат. С непроницаемым взглядом, как того требовали неписаные правила, они наблюдали за картами и ходами своих любимцев, время от времени пригубливая большие кружки с пенистым напитком. За остальными столиками тоже пили пиво и разговаривали, где степенно, тихо, где громко и возбужденно, в зависимости от количества картонных кружков, лежавших перед каждым — кружочки означали количество выпитых кружек.

Свободные места нашлись у стены, недалеко от входа. Стена была обшита темным деревом, из которого овалами выступали днища изящных бочек с такими же изящными кранами. Вместо табуреток стояли лакированные бочоночки с выемкой для сиденья.

— Очень мило, — заметила Берта, с любопытством озираясь вокруг. Она впервые попала в восточную зону, о которой читала столько ужасного, и ее теперь удивляло, что тут уютно, что публика здесь совершенно пристойная, гораздо более пристойная, чем в барах американской зоны, где орали, а иногда и разбойничали пьяные солдаты оккупационной армии, где хохотали вульгарные женщины, профессия которых не вызывала никакого сомнения.

— Франц! — позвал Лютц молодого кельнера, хлопотавшего у одного из ближайших столиков, — две кружки.

— Минуточку, герр Лютц, только рассчитаюсь с клиентом.

Услышав произнесенное кельнером имя, высокий плечистый человек, сидевший спиной к проходу, оглянулся.

— А, герр Лютц, — приветливо воскликнул он и, поднявшись, подошел к столику у стены. — Дело у меня короткое, не пугайтесь. Простите, что мешаю вам, фрау…

— Фрау Берта, — познакомил Лютц, — а это председатель нашего школьного совета — герр Винклер. Чем могу служить?

— Вы очень хорошо выступили сегодня, герр Лютц! Поставили принципиально важный вопрос. Не могли бы вы свои соображения по поводу учебника истории изложить на бумаге? В виде короткой докладной записки?

— Если это что-то даст…

— Безусловно. Гарантирую, что дам делу ход.

— Как скоро это надо сделать?

— Примерно к концу недели. Вас устраивает такой срок?

— Вполне.

— Очень рад, что мы договорились. Еще раз простите мою назойливость. До свидания, герр учитель, желаю фрау приятно провести вечер.

Поклонившись, Винклер ушел.

— Ты заметила, какие у этого человека хорошие глаза? Умные, теплые, словно согреты внутренним огнем?

— Да. Но лицо очень измученное. Кажется, оно все состоит из острых углов… как теперь рисуют некоторые современные художники.

— Он прошел через пекло Бухенвальда, — коротко объяснил Лютц. — Один мой приятель-итальянец любил повторять где-то вычитанное изречение: встав перед необходимостью выбрать: кем быть — палачом или жертвой — избери судьбу жертвы. Так вот, когда я гляжу на таких, как Винклер, мне всегда вспоминаются эти слова. Я тоже предпочел бы стать жертвой, а не офицером райха.

— Не говори так громко, на нас смотрят. Обрати внимание на субъекта справа, он так и впился в тебя глазами.

— Ты очень нервна сегодня, Берта. Его наверняка больше интересует красивая женщина, чем ее спутник.

— Нет, нет… Скорее рассчитайся и пошли. Мы и так уже здесь задержались…

Лютц жестом подозвал кельнера. Незнакомец, любопытство которого так обеспокоило Берту, бросил на стол несколько марок и направился к выходу.

Минут через пять из бара вышли и Карл с Бертой.

Машин на стоянке осталось мало, было одно такси, рядом с длинной частной машиной, над раскрытым капотом которой склонилась фигура то ли ее владельца, то ли шофера.

— Приятель, отвезешь в центр? — спросил Лютц водителя такси.

— В один конец? — заколебался таксист.

— В два, — поспешно сказала Берта. — Обещай мне, Карл, что ты сразу же вернешься на этой машине.

— Хорошо, если в два, с удовольствием. — Сразу повеселев, шофер открыл заднюю дверцу.

Как только такси отъехало, человек, который копался в моторе длинной машины, выпрямился.

— В два конца? — пробормотал он вполголоса. — Прикинем, сколько это займет времени.

Включив в машине свет, он поглядел на часы.

…Высадив Берту в районе Целендорфа, Карл Лютц пересел на переднее сиденье. Он любил наблюдать за дорогой, которая стелилась под колесами, выхваченная из темноты яркими фарами. Езда действовала на него успокаивающе, мысли тоже разворачивались ровной лентой, словно раскручивались на большой бобине, которая вращалась в одном ритме с колесами. Но сегодня этот ритм был нарушен. Поездка на автомобиле напоминала слепой полет, где каждую минуту можно столкнуться с неприятными неожиданностями.

— Мерзкая погода, — пожаловался водитель. — Днем немного заработал, а вечером вы мой первый пассажир. Тарифы в центре и на окраине одни, а сравните, какие условия? Одно дело гнать машину по хорошо освещенным улицам и совсем другое по полутемному Панкову или Карову.

— У каждой профессии свои сложности, да еще в то время, когда приходится строить жизнь заново. Со временем все образуется. У вас, у меня, у всех других.

— Так-то оно так, а все-таки обидно.

— В вас говорит нетерпение молодости. Вспомните, что пришлось пережить старшему поколению.

— Нашему тоже досталось! Что с того, что я был ребенком! А голод, бомбежки, битва за Берлин?.. Взрослый человек хоть понимал, в чем дело, а нами, малышами, просто владел животный непреодолимый страх. Самому страшному врагу не пожелаю такого детства…

В беседе с молодым водителем время шло незаметно. Миновали вокзал городской железной дороги Берлин — Бланкенбург, вскоре впереди стали вырисовываться расплывчатые светлые пятна. Каров.

— Вам на какую улицу? — спросил водитель.

— Остановитесь у бара. Забыл, черт подери, купить сигареты. Оттуда доберусь пешком, мне недалеко…

В баре посетителей стало меньше, но воздух был еще более удушливым, как и всегда в подобных заведениях к концу вечера.

Лютц собирался еще немного посидеть за кружкой пива, но передумал. Купив сигареты, он поспешил на свежий воздух.

На улицах городка было совсем пусто, во многих окнах уже погас свет: свой трудовой день большинство жителей Карова начинали рано. Вспомнив, что ключ от входной двери он забыл дома на столе, Лютц зашагал быстрее. Вот уже и домик фрау Марты. Внизу горит свет, значит, она еще не спит. С его стороны это свинство — заставлять старую женщину так долго ждать. Хорошо, что хоть в баре не засиделся. Упрекая себя за невнимательность, Лютц быстро подошел к калитке и склонился над низким забором, пальцем нащупывая щеколду. Чья-то сильная рука легла ему на плечо и из всех сил дернула. Лютц пошатнулся. Два человека подошли к нему вплотную и стали по обе стороны.

— Спокойно, не кричать! Органы государственной безопасности! — прозвучал в темноте властный голос.

Изумленный Лютц опомнился:

— Я попросил бы показать ордер на арест! Очевидно, произошло недоразумение. Я местный учитель, моя фамилия Лютц. Не может быть…

— Сказано, спокойно! Шагом марш к машине! Мы выполняем приказ.

Только теперь Карл Лютц заметил шагах в ста от дома неясный удлиненный силуэт легковой машины.

— Что ж пошли, чем скорее разъяснится это неприятное недоразумение, тем лучше, — Лютц спокойно шагнул к машине и вдруг остановился.

— Если это не противоречит правилам, я попросил бы кого-либо из вас предупредить мою хозяйку, чтобы она не ждала меня сегодня.

Один из двух хихикнул, второй остановил его:

— Тише, ты! — и, обращаясь к задержанному, коротко бросил: — Обыск произведен, хозяйка знает, в чем дело.

Лютцу казалось, что он совершенно спокоен, только ноги подгибались словно ватные, немели губы и кончики пальцев на руках. В машину он сел с чувством облегчения. «Сейчас все выяснится… и все-таки неприятно… арест, обыск, представляю, как испугалась бедняжка фрау Марта! В школе коллеги станут коситься на меня… а ученики и подавно. Ух, как все это противно! Наверно, какой-то мой тезка набедокурил, а я трясусь ночью в машине под охраной двух архангелов, которые, словно бандиты, прячут лица под низко надвинутыми шляпами… Попросить разрешения закурить? А зачем просить? Что я, арестант? Сигареты с собой, бери и закуривай… хорошо, что хоть купил: кто знает, сколько меня продержат, пока установят истину…»

Лютц шевельнулся, сунул руку в карман плаща. Сразу же тот, что сидел рядом, задвигался на сиденье, наставил на него дуло пистолета.

— Что ты ползешь, как черепаха? Гони! — крикнул он водителю.

— Некуда гнать, — ответил тот.

Машину тряхнуло раз, второй. Лютц понял, что они съехали с шоссе.

«Куда они меня везут? Почему ушли с трассы? Мы отъехали совсем немного, куда же они свернули?»

Впервые страх овладел Лютцем. Резанув по сердцу, он медленно растекался по всему телу, сковывал мозг, тошнотой подступал к горлу. Теперь Лютц был уверен, что его обманули, словно мышь, заманили в мышеловку Анонимка… это они… негодяи, угрожавшие ему.

Безудержная ярость, словно всплеск огромной волны, смыла страх. Руки и ноги стали пружинистыми, голова ясной. «Выброситься из машины, они не сумеют затормозить… Все зависит от того, сумею ли я незаметно дотянуться до дверцы…» Он заставил свое тело замереть и осторожным движением подвинул левую руку. Один сантиметр… второй… третий… Вот уже пальцы коснулись металла дверцы. Теперь руку надо медленно согнуть в локте, немного приподнять… от напряжения вздрогнула нога… Одеревеней, проклятая!.. Еще миг ожидания, пальцы крадутся по металлу вверх и вверх… Вот они уже на ручке… Теперь повернуть ее и рывок всем телом.

Уже без участия сознания, подчиняясь лишь инстинкту самосохранения, безошибочному в минуту наибольшей опасности, рука повернула ручку и тело мгновенно рванулось в спасительный влажный мрак, вобравший в себя ароматы земли, прелых листьев, жизни.

Все произошло так неожиданно, что неизвестный, сидевший рядом с Лютцем, не успел опомниться, пуля из бесшумного пистолета прошила темноту на несколько секунд позже броска.

— Назад! Назад! — завопил тот, кто стерег Лютца.

— Осел! — зло бросил второй незнакомец и повел машину задним ходом. Проехав метров триста, он выключил мотор. Оба «представителя государственной безопасности» выскочили из машины. Лучи карманных фонариков побежали в разные стороны, выхватывая из темноты то кусты, то стволы деревьев, то неширокую просеку, пересекавшую лес.

— Он где-то тут, может, впереди… Вот подлец, прикинулся таким тихим и смирным, черт побери его… — и грязная брань завершила фразу.

— Не сбежит! Иди по правому краю, а я пойду по левому.

Оба двинулись вперед, вдоль просеки, время от времени останавливаясь и настороженно прислушиваясь. Но в лесу было тихо, жутко тихо. Туман поглощал свет фонариков.

— Наверно, он подался в глубь леса, здесь на просеке искать не стоит. Черти раздери тебя, раззяву! — злился тот, кто вел машину. — Да, надо идти в глубь леса, или назад, должно быть, мы неверно рассчитали…

Пререкаясь, попрекая друг друга, они, впрочем, не решались искать в одиночку, и продолжали вместе углубляться в лес.

А Лютц тем временем лежал у самой просеки. Выбросившись из машины, он упал очень неудобно — ударился левым виском о пенек. Боли не почувствовал, только загудело в голове, промелькнули перед глазами светлые круги, потом стало совсем темно.

Очевидно, он ненадолго потерял сознание, потому что, придя в себя, услышал голоса своих преследователей, которые отдалялись от просеки. В голове все еще был туман, к горлу подкатывалась тошнота. Лютцу пришлось мобилизовать всю силу воли, чтобы крепко ухватиться за край мысли, которая молнией мелькнула в голове и угасла. «Так, так… они пошли в лес, оставили машину… они пошли… машина… боже, я ничего не помню… Только что придумал, а теперь не вспомню… Машина… ага, они оставили машину! Если я доползу до нее, пока они не вернулись…»

По-пластунски передвигаясь на локтях, Лютц прополз несколько шагов и потом лбом прижался к земле, минуту передохнул, снова пополз. Вперед, назад? Он утратил чувство ориентировки. По щеке побежала теплая струйка, Карл понял, что это кровь. Нетерпеливо отер щеку о плечо, но она снова стала мокрой. Все равно! Только бы добраться до машины… она где-то близко… обостренным нюхом, осязанием он улавливал запах масла, бензина и, как зверь по следу, полз на этот запах…

Наверно, он несколько раз терял сознание, но руки и ноги продолжали механически двигаться, потому что он снова пришел в себя уже возле машины. Цепляясь руками за скользкий кузов, Карл встал на колени, потом, пошатываясь, поднялся на ноги.

И именно в этот миг луч фонарика ослепил его.

— Ты хотел стать жертвой, а не палачом? — спросил из темноты насмешливый голос. — Что же, могу доставить тебе такую радость. Получай!

Лютц знал — теперь ему не убежать. Он стоял неподвижно, ожидая выстрела, удара ножом, не все ли равно. Надо только успеть сказать те несколько слов, которые звенят на губах. Он успел сказать их:

— И все же я не поменяюсь местами с тобой… викинг!

Потом тело его обмякло и повалилось.

Учитель истории Карл Лютц так и не успел изложить на бумаге свои соображения о корнях фашизма.

Сверток в жестянке

Эрнст Ленау мерил и мерил шагами тротуар у станции городской железной дороги, то и дело поглядывая на часы. Рут опаздывала.

Сегодня выдался на диво хороший вечер. Без тумана и слякоти, без ветра, так надоевшего в последние дни. В такую погоду приятно пройтись, но одно дело — блуждать по улицам города, отдаваясь течению мыслей, и совсем другое — топтаться в границах одного квартала, не имея сил сосредоточиться, потому что все время приходится поглядывать на часы, внимательно всматриваться в каждую девушку, которая издали хоть чем-то напоминает Рут.

У Эрнста не слишком большой опыт общения с особами женского пола. Несколько кратковременных увлечений неизменно заканчивались разочарованием. Его раздражала та легкость, с которой одни из них, не таясь, готовы были предаться любовным утехам, и льстивое ханжество других, за которое приходилось расплачиваться слишком дорогой ценой, — ценой отказа от собственной свободы. Рут казалась ему совсем иной. Ему нравились ее независимость, критический склад ума, любознательность. С нею можно просто дружить, не думая о том, как сложатся их дальнейшие взаимоотношения — ограничатся дружбой или перерастут в более глубокое чувство.

Сегодня, получив зарплату, он хотел пригласить Рут в ресторан. Хотелось посидеть в уютном уголке, угостить ее чем-нибудь особенно вкусным, немного потанцевать.

Опоздание Рут вначале обеспокоило его, потом стало раздражать. Часы с неумолимой точностью показывали, что после девяти — час, который она сама назначила — прошло уже тридцать пять минут. Может быть, она хочет испытать его терпение? Меру своего влияния? Если это так, то нечего ждать. Он терпеть не может этих женских хитростей, и она не должна была к ним прибегать. Остается одно — повернуться и уйти. Он нарочно разжигает в себе чувство обиды, чтобы преодолеть желание остаться, потому что чувствует, какая засасывающая сила таится в чересчур долгом ожидании, — оно вбирает в себя минуту за минутой, с жадностью поглощает их так, что человек теряет представление о времени. То, что вначале кажется нестерпимо долгим, постепенно оказывается за границей измерения. Эрнста самого удивляет парадоксальность этого вывода. В конце концов, эти тридцать пять минут тянулись для него не так уж долго. Если бы не стрелки часов…

Чья-то рука тихонько проскользнула под его локоть. Рут! Она стоит рядом, задыхаясь, с пылающими от быстрой ходьбы щеками.

— Боже, как я рада, что ты не ушел! Я так спешила… Мне было так обидно, что именно сегодня мы не увидимся.

— Так бы и было, не встреть я старого приятеля, — мрачно бросает Эрнст. У него отлегло от сердца, но он не собирался это демонстрировать, пусть знает впредь.

Рут понимает, приятель — это чистейшая выдумка, способ защитить свое мужское достоинство. Насмешливое замечание готово сорваться с ее губ, но она понимает, что говорить ничего не надо. Да ей сейчас и не до этого.

— Если бы ты знал, по какой причине я задержалась: у нас была полиция.

Эрнст останавливается, совершенно пораженный.

— Где у вас? У тебя дома? — с тревогой спрашивает он. Ему известно, какую роль на заводе играет Герман Шварц, старший брат Рут, в назревающем конфликте с администрацией, и сердце Эрнста начинает колотиться, как после удара током.

— Да нет же, в аптеке, — раздраженно бросает Рут и скороговоркой продолжает: — Понимаешь, куда-то исчезла Клара! — девушка выдерживает паузу, желая ошеломить его этим сообщением, но Эрнст только равнодушно пожимает плечами.

— Ну и что? Почему это вдруг заинтересовало полицию? Она что-то нащупала у вас в аптеке? Какую-нибудь жизнепродлевающую микстуру или чудодейственный бальзам?

— Не шути, Эрнст! Как ты можешь?

— Не плакать же мне о твоей Кларе! Кстати, ты и сама, кажется, не очень-то любишь ее.

— Не настолько, чтобы желать ей зла.

— Откуда ты взяла, что с ней что-то случилось? Мало ли какие обстоятельства могли задержать ее. Пусть себе слоняется где угодно и с кем угодно. Почему это волнует тебя?

— Погоди… Разве герр Себастьян тебе ничего не рассказал?

— Вчера я поздно вернулся домой, и мы не виделись. Сегодня он ушел раньше обычного…

— Тогда ты не знаешь самого главного: позавчера вечером поддельным ключом Клара старалась отпереть дверь комнаты фрау Кениг.

— Чепуха! Ей стоило просто постучать, назваться, и фрау Кениг, несомненно, впустила бы ее. Зачем же подделывать ключи? Ну, подумай сама, насколько это нелогично. Давай забудем о Кларе и подумаем, где нам поужинать. Я нынче при деньгах, уважаемая фрейлейн, и приглашаю вас в ресторан. Какой выберем?

— Никакой, пока ты меня не выслушаешь.

— Надеюсь, рассказ будет не очень длинным? Учти, я не обедал.

Рут вдруг почувствовала, что она тоже очень голодна, что ноги у нее подкашиваются от усталости.

— Я тоже, — жалобно вырвалось у нее. — Никому из нас даже и в голову не пришло хоть немного перекусить, так мы разволновались.

— Кто мы?

— Я, фрау Мария и герр Себастьян. Его особенно поразила моя находка.

То, что отец разделял тревогу женщин, заставило Эрнста насторожиться. Не стал бы старик, с его выдержкой, волноваться без уважительной причины.

— Вот что: давай соединим приятное с полезным. Поищем, где нам приземлиться, а по дороге ты расскажешь мне обо всех событиях. Только последовательно, не забегая вперед.

— Тогда я начну со вчерашнего дня, чтобы описать его так, как он прошел для меня. Как обычно, в половине девятого, я была уже на работе, чтобы заранее подготовиться к открытию аптеки. Вдвоем с Кларой мы успеваем уложиться за полчаса. Но она почему-то не появилась, и мне пришлось все делать одной. Закрутилась так, что ног под собой не чувствовала. Поэтому очень обрадовалась, когда фрау Мария попросила меня взять такси, поехать к Кларе домой и узнать, что с ней. Я быстро слетала туда и обратно, но сведения привезла весьма туманные: выяснилось, что дома Клара не ночевала — где она, мать точно не знала, надеялась, что дочь поехала к тетке, в восточную зону, куда в последнее время она зачастила. Узнав, что Клара не ночевала дома, фрау Мария очень разволновалась и рассказала нам о странном происшествии, случившемся вчера вечером, а именно о той истории с ключами, которая кажется тебе такой невероятной. Так вот, в тот вечер фрау Кениг решила переночевать в аптеке наверху, потому что дома у нее холодно. Заперев все внутренние запоры, она собиралась лечь в постель, как вдруг услышала, что кто-то поднимается по лестнице. Судя по шагам, женщина. Это не столько испугало фрау, сколько удивило, потому что ключи от черного хода были только у нее. Что-то крикнув, когда неизвестная стала ключом нащупывать замок, фрау Кениг быстро спустилась вниз, в провизорскую, из окна которой хорошо видно все, происходящее во дворе. И знаешь, кто это был? Клара! И не одна, а вместе с Петерсоном.

— А кто такой этот Петерсон?

— Американский сержант, очень сомнительный тип. Он последнее время все вертелся вокруг Клары.

— Вот тебе и разгадка: влюбленные искали укромный уголок.

— Вначале я тоже так подумала. Но вели они себя совсем не так, как надлежит двум голубкам. Фрау Кениг твердит, что они остановились, поссорились, потом он выхватил у нее из рук какой-то сверток и ушел. Клара с минуту постояла, колеблясь, и кинулась вслед за ним.

— Только и всего?

— Нет. Но теперь ты не забегай вперед. Так вот сегодня утром я снова зашла к Кларе. Ее мать, фрау Нейман, встретила меня вся в слезах: дочь и в эту ночь не вернулась домой, не подала никакой весточки. Предположение о том, что она задержалась у тетки, тоже отпало — выяснилось, что та давно — месяца два — не видела племянницу. Бедняжка фрау Нейман была в таком состоянии, что я не решилась оставить ее без присмотра. Пришлось зайти на телеграф и срочно вызвать сестру, ту, на которую, обманывая мать, всегда ссылалась Клара. Как видишь, прояснилось очень немного. Точно мы знали только одно: у тетки Клара не появлялась, и это делало ее исчезновение еще более загадочным.

— И тогда вы позвонили в полицию?

— Не сразу. Герр Себастьян считал, что заявление о розыске должна подать фрау Нейман. Он обещал зайти к ней в обеденный перерыв и помочь составить заявление. И не закажи мисс Мэри кофе с молоком…

— Я вижу, на сцене появляется еще один загадочный персонаж.

— Ничего подобного. Речь идет не о самой мисс Мэри, а о ее вкусах. Мужчины обычно заказывают черный кофе, и мы заранее не разводим сухое молоко. Вот почему мне пришлось действовать быстро. Забежав в кладовку, где у нас хранятся продукты, я схватила с полки банку молока, но так как очень спешила, то задела еще одну, стоявшую в заднем ряду, и она удивительно легко сдвинулась с места, словно была почти пустая. Тогда я поставила полную банку обратно и взяла ту, думая, что мы уже пользовались ею и просто нечаянно задвинули во второй ряд. Вооружилась я ложкой, придвинула кипяток, сняла крышку и… чуть не упала: в банке под слоем сухого молока лежало что-то плотно завернутое в целлофан. Я позвала фрау Кениг, она — твоего отца, все мы столпились у стола, не зная, на что решиться. Хотелось узнать, что в свертке, но страшно было к нему прикоснуться, словно там лежала мина замедленного действия. «Это наркотики, — уверенно сказала фрау Кениг, — почему-то Петерсон боялся держать товар у себя, вот и уговорил Клару спрятать его тут. Чтобы можно было проникать к тайнику, он уговорил девушку снять слепки с ключей от черного хода. Вот она и приходила затем, чтобы взять спрятанное. А Петерсон ждал ее внизу. Неудача привела его в бешенство. Страшно даже подумать, что может случиться с бедняжкой. Герр Себастьян, немедленно звоните в полицию, надо предотвратить самое худшее…» Эрнст, как ты думаешь, что с Кларой? Неужели он мог ее…

— Чепуха! Если сверток принадлежал ему, а в нем были кокаин или героин, так ведь это же целый капитал. Он не стал бы им рисковать. Получить обратно спрятанное Петерсон мог только с помощью Клары.

— Почему же тогда она не пришла?

— Гм… Не все складывается так, как хочешь, как планировал. Иногда возникают мелкие непредвиденные, но мешающие препятствия. Как у нас с тобой. Мы уже миновали не менее двух ресторанов, трех кафе и до сих пор не поужинали. Самое обидное, что виновники — малосимпатичная Клара и совсем несимпатичный Петерсон. Они не стоят того, чтобы мы с тобой подыхали от голода, и поэтому… видишь вон ту яркую рекламу? Она зовет нас зайти, обещает за умеренную плату комфорт, вкусные блюда высокого качества и, как их неизменное сопровождение, старинные и новые мелодии. Таким образом, мы сможем даже потанцевать.

Это был ресторан, где стремление к буржуазной благопристойности робко совмещалось с требованиями современности: много удовольствий для солидных клиентов и мало для молодежи, жадной до экстравагантных развлечений. Поэтому посетителей даже в вечернее время здесь было немного. Эрнст и Рут сразу нашли свободный столик, уютно расположенный в дальнем уголке.

— Заказывай ты, я не разбираюсь во всех этих названиях. Только, бога ради, обращай внимание на цены, — скороговоркой прошептала Рут, увидев, что к ним направляется официант. И громко добавила, когда он приблизился: — Я совсем не голодна, милый! Закажи мне что-нибудь легкое.

— Аппетит приходит во время еды… Ведь так, герр обер?

— Безусловно. Осмелюсь добавить еще одно изречение: хорошей еды. А кухня у нас неплохая, так же как и карта вин. Надеюсь, фрейлейн поужинает с удовольствием.

Получив заказ, кельнер вежливо поклонился и отошел. Эрнст и Рут переглянулись и тихо рассмеялись. Им было хорошо, уютно в тепле, в обстановке для них необычной и потому праздничной.

— Знаешь, от меня вдруг отодвинулись все заботы, — призналась Рут. — Теперь я и сама готова поверить, что с Кларой ничего плохого не случилось. Да и как поверишь в беду, если вокруг так хорошо, если я рядом с тобой и, куда ни глянь, журчат живые, приятные разговоры, а музыка доносится словно издалека, не мешая слушать и говорить. То, о чем я рассказывала тебе на улице, кажется призрачным сновидением: поддельные ключи, банка с таинственным свертком, полиция… Брр, как все противно.

— Рад, что ты немного успокоилась. И, чтобы больше не возвращаться к этой теме, скажи только одно: как повела себя полиция и что было в свертке.

— Героин. Твой отец сделал анализ. На дне банки нашли еще маленький сверточек с различными женскими украшениями: нитка жемчуга, кольца, браслет, золотые часы, кулон с каким-то драгоценным камнем, переливающимся то розовым, то сиреневым. Когда меня допрашивали, то все время интересовались, не видела ли я этих украшений на Кларе, не хвасталась ли она ими… Расспрашивали еще о ее отношениях с Петерсоном. Рассказала, что знала, но знала-то я очень мало. Мы же с ней никогда не дружили. Вот и все. Я поставила свою подпись под протоколом, и мне разрешили уйти.

— А о чем расспрашивали фрау Кениг и отца?

— Не знаю. Нас всех допрашивали поодиночке. А расспросить не было времени: я знала, что ты ждешь меня и наверняка нервничаешь. Поэтому сразу убежала. И хорошо сделала, ведь мы бы сейчас не сидели вместе, если бы не твой приятель, которого ты случайно встретил.

— Никакого приятеля не было, — буркнул Эрнст.

— Зачем же ты его выдумал? — с наивным удивлением спросила Рут и тотчас же опустила ресницы, стараясь скрыть лукавые смешинки в глазах.

— Потому, что демон гордости нашептывал мне, что девушка не должна знать, как много она для тебя значит.

— Эрнст, а кто сейчас нашептывает тебе эти слова?

— Ты сама. Твои глаза, твоя улыбка, перед которыми мне не хочется таиться и лукавить.

— А если я признаюсь, что тоже слукавила?

— Мне будет больно.

— И все же я должна сказать: я совсем, совсем не поверила в существование твоего приятеля.

— Почему же ты промолчала?

— Потому, что фея шепнула мне, что надо быть очень осторожной, если речь идет о мужской гордости.

— Давай никогда не прислушиваться к чужим голосам и говорить друг другу только правду.

— И ничего не скрывать друг от друга. Ведь в недоговоренности тоже таится ложь. Она накапливается, накапливается до тех пор, пока не вырастет в одну большую неправду. И тогда обесценивает все.

— Ты очень хорошая, Рут.

— Ошибаешься, у меня много недостатков.

— У меня тоже. Но мы должны воспринимать друг друга такими, какие мы есть.

— Вот уж нет! Каждый из нас должен стать лучше. Во имя другого.

Кельнер поставил на столик бутылку вина, закуску и хотел спросить, как скоро подавать горячее. Но, взглянув на молодых людей, понял по их лицам, что им не до него, и тихонько отошел.

Эрнст и Рут действительно ничего не замечали, увлеченные разговором, который был наполнен для них глубочайшим смыслом. Ибо каждое произнесенное слово, дополненное взглядом, неожиданным прикосновением руки, утрачивало обыденность, сверкало новыми гранями, вбирая в себя свет того прекрасного будущего, которое все отчетливее вырисовывалось перед ними.

А Мария тем временем была занята сугубо будничным делом: она готовила ужин для двух полицейских, оставленных в аптеке на ночь.

— Увидите, он обязательно придет, чтобы забрать припрятанное, — убеждал Марию старший по чину. — Каждая крупица этого порошка исчисляется золотом. Не сможет он бросить такое богатство. Жадность победит инстинкт самосохранения, уверяю вас.

— Почему вы думаете, что придет он, а не она? — раздраженно спросила Мария. — Совсем недавно вы успокаивали меня, а теперь…

— И теперь скажу: девушка где-то прячется. Она — новичок в подобных делах, и первая неудача смертельно напугала ее, настолько, что она побоялась вернуться домой, выйти на работу.

— Я бы многое отдала, чтобы это было так. Но меня угнетает мысль, что я невольно причастна к ее гибели. Не знаю почему, но все время мне мерещатся разные ужасы.

— Нервы, нервы, фрау Кениг.

— Возможно. Смешно в наш трезвый век верить в предчувствия.

— Не такой уж он трезвый, уважаемая фрау! Люди одурманивают себя наркотиками, вином, какофонией звуков, которая называется у них музыкой — дергаются, выгибаются вместо плавного или огненного танца.

— А из-за чего все это возникает?

— Старшие хотят забыть, молодые — не знать.

— А вы пессимист, герр Коппе! И поэтому забываете о простых людях, которым не до фокусов. Каждый день они должны думать о куске хлеба, а добыть его не так-то просто.

— Просто кусок хлеба теперь никого не устраивает, фрау! Те, о ком говорите вы, хотят иметь к хлебу масло и сало, настоящий кофе с сахаром, а по вечерам бутылку пива и еще возможность раз в неделю побывать в кино. Хотят быть прилично одетыми и обутыми. Все это требует денег и еще раз денег. Вот и добывают их как только могут, начхав на этические нормы и кодекс законов.

Резкий ответ о несправедливости социального устройства, как первопричины всего этого, рвался с языка, но Мария вовремя опомнилась.

— Не решаюсь спорить с вами, герр Коппе! — миролюбиво сказала она. — Особенно теперь, когда на собственном опыте пришлось убедиться, в какую западню может попасть обычная девушка, искушаемая возможностью легкой жизни. До сих пор не приду в себя, так ошеломила меня история с Кларой. Она ведь казалась такой скромной, даже флегматичной. Я старалась поровну разделить работу между девушками, чтобы каждой перепадало от клиентов… Питались они тут, я ни пфеннига не высчитывала из их зарплаты, хотя в трудовом договоре о питании не было даже речи. Казалось бы, что еще ей нужно?

— Вы были слишком мягки с девушками.

— Рут же это не испортило. А впрочем, хватит о Кларе. Не хочу больше о ней думать. Тем более, что и ужин уже готов. Пожалуйте к столу, господа!

Мария поставила на сервированный стол омлет с беконом, горячий кофейник, поджаренные кусочки хлеба, джем.

— Простите, что так скромно, — извинилась она. — Запасы мои очень однообразны. Чем богаты, тем и рады.

— О, фрау, мы причинили вам столько хлопот!

— Меньше, чем я вам. Когда я думаю о долгой и бессонной ночи…

— В уюте и тепле она не кажется такой длинной. И мы привыкли ко всему: часами стоять на ветру, мокнуть под дождем. А вам действительно надо отдохнуть.

— Кто-то будет дежурить наверху?

— К сожалению. Не хотелось бы оставлять вас в опасности. Мы мигом перенесем вашу кровать, куда прикажете.

— С меня хватит кресла, я тоже не засну.

— У вас столько лекарств от бессонницы. Зачем нарочно истощать себя. Мы с Вилли выспались перед дежурством, взгляните, он до сих пор не проснулся.

Услышав свое имя, второй полицейский заморгал веками, мигом вскочил и вытянулся.

— К вашим услугам, герр Коппе.

— Пока командир здесь фрау Кениг. А она приглашает нас ужинать.

— О, такую команду надо выполнять немедленно, — Вилли Зоненбург с вожделением повел носом, вдыхая запахи еды, попробовал галантно поклониться, но его квадратное туловище лишь неуклюже качнулось вперед, вдогонку за кивком головы, слишком быстрым для его неповоротливой фигуры. Отдав такую дань вежливости, он первым очутился у столика и нетерпеливо взялся за спинку стула.

За ужином Коппе и Зоненбург всячески старались развлечь гостеприимную хозяйку аптеки, рассказывая интересные случаи из собственной практики. Говорил больше Коппе, его подчиненный лишь изредка вставлял реплики, чтобы уточнить ту или иную ситуацию. В другое время Мария слушала бы их невнимательно. Как все люди, привыкшие делать добро, она чувствовала непреодолимое отвращение ко всему плохому, к рассказам, явно рассчитанным на то, чтобы пощекотать нервы слушателей пикантными подробностями чужой жизни. В таких случаях ее холодный, отчужденный взгляд действовал на рассказчика, как ведро ледяной воды. Сегодня она изменила этой привычке. Ей было безразлично, о чем говорили полицейские, она сама встревала в беседу, только бы не молчать, только бы не остаться наедине со своими мыслями и ускорить бег времени.

Приблизительно около десяти Зоненбург поднялся наверх, Коппе устроил себе наблюдательный пост у окна провизорской. Укрывшись пледом, Мария калачиком свернулась в большом старинном кресле.

Тепло. Тихо.

Весь день Мария с ужасом ждала того времени, когда останется наедине сама с собой. И вот оно пришло, чтобы безжалостно мучить ее страхом, раскаянием, чувством одиночества, сомнениями. Не покоем, а тысячами голосов звучала для нее тишина. Смежив веки, молодая женщина старается утихомирить вихрь мыслей, сосредоточиться на самом главном. Ключ! Нет, хватит о нем думать. Сделанной ошибки не исправить, можно лишь ослабить ее последствия. Но как? Где и в чем притаилась опасность? Перебирая в памяти события минувшего дня, Мария придирчиво проверяет каждый свой шаг. Кажется, нет в ее поведении ничего, что могло бы показаться полиции подозрительным. Приход слесаря, который должен поставить новые замки? Желание хозяйки уберечь свою комнату от нового вторжения — совершенно естественное. Личностью слесаря никто не заинтересовался, герр Себастьян повел себя с ним, как со старым знакомым, и поспешил выпроводить, попросив зайти дня через два-три: «Я скажу, когда будет надо, мы ведь с ним соседи». Телефонный разговор с Зеллером? При полицейских Мария не могла объяснить, почему отправила слесаря. Она просто сказала, что лекарств, о которых он спрашивает, в аптеке, к сожалению, нет. Придумано не очень удачно, и Гельмут, конечно, не понял, почему она так разговаривает. То есть он сообразил, что она не может говорить прямо, но никакой информации не получил. Раз уж так случилось, надо будет попросить Себастьяна разыскать Зеллера, объяснить ситуацию, попросить совета. Неизвестно, как пройдет эта ночь, неизвестно, что ожидает Марию завтра. Один раз она уже оплошала с ключами, где гарантия, что это не повторится. Фред сказал, чтобы Мария сама себя наказала, только не усердствуя. Она и впрямь утрачивает равновесие. Эти проклятые ключи стоят и стоят у нее перед глазами, позвякивают на цепочке.

Мария меняет позу, пощипывает онемевшую руку, и ей кажется, что в ней тоже позванивают тоненькие иголки. «Рука или нога смеется», — говорила в таких случаях бабушка. Маленькая Марийка иногда нарочно садилась на ногу, чтобы услышать этот щемящий, щекочущий смех, а мама всегда сердилась. Как давно это было, как давно…

Сон вдруг навалился на Марию, поглотив мамино и бабушкино лицо, поглотив все ее существо, словно глубокая черная вода, сквозь которую ничто не может пробиться на поверхность. И только где-то непрерывно звонил звонок, и звук становился все громче. Надо повернуться, вытянуться, спрятать голову под подушку…

Мария поворачивается, голова ее скатывается со спинки кресла, мускулы пронзает короткая, резкая боль, и глаза мигом открываются.

Уже светает. Коппе стоит к ней спиной и разговаривает с кем-то по телефону. Ага, вот откуда этот звон. Выходит, она заснула, и ее разбудил телефонный звонок. Кто может ей так рано звонить: Фред, Зеллер? Охваченная тревогой, Мария вскакивает, в ту же секунду Коппе кладет трубку на рычажок и поворачивается лицом к Марии.

— Простите, фрау Кениг, что невольно нарушил ваш сон, — смущенно извиняется он. — Только что звонили с Фризенштрассе, просили вас и герра Ленау в десять прибыть в морг.

— В морг? — переспрашивает Мария, еще не осознав со сна значения этого слова. Лишь произнеся его, она бледнеет.

— Да. К сожалению, да. В развалинах возле Штральзундерштрассе найден труп молодой девушки. Внешние приметы убитой совпадают с приметами Клары Нейман.

Живой покойник

Лучи осеннего солнца свободно проникают сквозь сплетения оголенных ветвей и зажигают на глинистой почве золотые костры. Время от времени два или несколько таких костров сливаются в один огромный, и тогда светлый отблеск жирных срезов, оставленных лопатами, светясь коричневым перламутром, слепит глаза. Но наплывает туча, кисея серой тени падает на землю, и сразу все вокруг становится печальным, мрачным, как обычно и бывает на кладбище.

Порывистый ветер шелестел кронами деревьев, выискивая на ветвях хотя бы один листок, но скупую поживу бросали ему лишь старые дубы, которые, закутавшись в огненную мантию, простоят так до весны. Внизу, у самой земли, порывы ветра почти не ощущались, и клубы дыма из кадильниц медленно плыли к небольшой горсточке людей, окутывая их сладковато-пряным запахом ладана. Пожилой пастор скороговоркой правил заупокойную службу, с заученным равнодушием выговаривая слова, которые давно стали для него не проявлением скорби, не торжественным реквиемом, а будничным делом, ремеслом, таким же самым, как ремесло могильщиков, которые с тоскующим видом стояли поодаль, выжидая, когда им снова придется взяться за лопаты.

Среди провожающих покойника в последний путь было несколько мужчин и две женщины. Женщины стояли у гроба и время от времени картинно, но очень осторожно, — упаси боже, смыть косметику, — прикладывали к глазам носовые платочки. Мужчины, одетые во все темное, чем-то неуловимо были похожи друг на друга, словно напялили на лица одну и ту же маску сдержанной скорби. По временам непреодолимое желание зевнуть судорогой сводило им челюсти, тогда они поспешно вынимали носовые платки и тоже прикрывали ими лица. Иногда порыв ветра все же настигал людей, трепал волосы и развевал одежды. Тогда каждый из них отступал немного назад, поправлял прическу, привычным жестом проверял, не сдвинулся ли галстук, и с тоской посматривал на пастора, мысленно прикидывая, как долго продлится эта процедура. И в каждом взгляде читалась скука, желание как можно скорее со всем покончить. Впрочем, это был лишь короткий отдых. Брови мигом взлетали вверх и сходились на переносье — ах, какая тяжелая утрата! Ибо каждый хорошо помнил о репортерах, приглашенных на церемонию. Непрерывно перебрасывая резинку из одного угла рта в другой, они время от времени заглядывали в фотоаппараты, чтобы увековечить для мира это грустное событие.

Наконец прозвучало последнее слово пастора, и заговорил один из присутствующих. Речь его была лаконична, но выразительна. Казалось, каждое слово, словно чеканная монета, со стуком падает на крышку гроба, как плата покойнику за его добродетели и заслуги перед обществом.

Он еще не закончил говорить, а могильщики, нетерпеливо переступая с ноги на ногу, медленно приближались к могиле, настороженно оглядываясь на каждого участника церемонии, не захочет ли еще кто-нибудь произнести речь. Черт бы побрал такого! Время так дорого — сколько еще работы сегодня. Война и голод окончательно подорвали здоровье людей — они мрут как мухи, только успевай хоронить. Странно, да и только: во время войны только убивали, от болезней почти никто не умирал, а сейчас никого не убивают, разве что случайно, а смерть смерти на пятки наступает. Может, притаившиеся болезни выходят наружу.

По всему чувствовалось, что выступать с надгробным словом больше никто не собирается. Речь оратора приближалась к концу, женщины, стараясь скрыть любопытство, рассматривали ближайшие памятники, мужчины украдкой поглядывали на часы, изо всех сил стараясь сохранить на лицах соответствующую моменту печаль.

Как только небольшой свежий холмик скрылся под венками с черными лентами и церемония закончилась, участники ее заспешили к кладбищенским воротам. Разговоры, по инерции, шли вполголоса, но жесты стали свободные, кое-кто позволил себе улыбнуться — люди спешили вернуться к обычной, размеренной жизни, стараясь как можно скорее забыть недавнее. О нем они вспомнят лишь на следующий день, увидав некролог в газетах, да и то на несколько минут, необходимых для того, чтобы узнать на помещенной сверху фотографии свое изображение.

Немного больше внимания уделил упомянутому некрологу один из работников агентства «Семейный очаг», в обязанность которого входило следить за объявлениями о смерти. Он старательно занес в картотеку имя и фамилию покойного, дату смерти, место, где похоронен, чтобы всегда иметь под рукой нужную информацию, если кто-нибудь станет разыскивать живого, не зная, что тот давно числится в списках мертвых. Ведь «Семейный очаг» — частное агентство по розыску без вести пропавших, действительно занималось и этой прямой своей обязанностью.

С того времени, как Фред Шульц впервые переступил порог вверенного ему учреждения, тут кое-что изменилось. Плющ на фасаде двухэтажного дома с приближением осени поредел, зато вокруг дома выросли строительные леса. Очевидно, дела агентства процветали, если во второй послевоенный год, когда остро чувствовалось отсутствие строительных материалов и стоили они неимоверно дорого, тут решились взяться за достройку и ремонт здания. Впрочем, это и понятно: почва для деятельности агентства была благодатной. Сотни тысяч людей, связанных родственными и дружескими отношениями, за годы войны растеряли друг друга и теперь снова хотели соединиться. Вот почему с такой нагрузкой работали почтальоны, доставлявшие в «Семейный очаг» корреспонденцию. Родители, которые разыскивали своих детей, и дети, которые разыскивали родителей, жены, которые во что бы то ни стало хотели узнать о судьбе своих мужей, невесты, вынужденные до дыр зачитывать строчки, давным-давно написанные рукой любимых, — все присылали сюда письма, полные тоски и надежды, все молили: помогите! Даже получив сообщение о смерти, многие надеялись, что это ошибка: убить могут кого угодно, только не их сына, дочь, мужа, отца. И нескончаемый поток белых, серых, голубых конвертов вливался и вливался в двухэтажный особняк. Люди присылали письма, а вслед за тем и денежные переводы.

Эти переводы — сначала взнос на расходы, связанные с розыском, а потом и гонорар за проделанную работу, — ежемесячно слагались в крупные суммы.

Их могло хватить на содержание аппарата, разъезды, увеличение прибылей, которые всегда обозначают рентабельность каждой солидной фирмы, под какой бы вывеской она ни скрывалась. Но в «Семейном очаге» все денежные притоки, включая и большую дотацию от анонимной благотворительной компании, поглощал один отдел, так называемый «координационный», где сосредоточивалась та работа, ради которой, по сути дела, и было создано агентство. Туда сразу попадали посетители, которых со всех сторон прощупывали, стараясь уяснить, способны ли они к выполнению определенных функций.

Список работников этого отдела Нунке сам в свое время принес и с подчеркнутой торжественностью вручил Фреду Шульцу:

— Ганс Шмидт… Фриц Мюллер… Курт Нейман… — вслух стал читать Григорий и, пожав плечами, остановился. — Эти имена ничего мне не говорят, они словно горсть камушков, одинаково отточенных водой. Герр Нунке, может, вы объясните, кто они — эти Гансы и Фрицы?

— Вы получите досье на каждого. Эти люди абсолютно надежны. Те, кто когда-то входил в элиту нации. Совершенно понятно, что теперь тоже… Вот увидите, как прекрасно оправдает себя идея создания агентства. Столь гуманная миссия, безусловно, встретит всестороннюю поддержку у всех, к кому вы обратитесь, и учтите, повсеместно, о какой бы зоне ни шла речь. Что касается тех, кто обратится к вам за помощью, то здесь у вас будет все возрастающая клиентура. Вскоре начнется массовое возвращение пленных из России, и люди будут обращаться к вам с различными просьбами о розысках. Представляете, сколько нужной информации потечет нам в руки? Плен есть плен, и нам нетрудно будет направить энергию озлобленных людей в нужное русло. Я представляю работу «Семейного очага» так: два отдела, назовем их Западный и Восточный, занимаются розысками. Их мы укомплектуем обыкновенными служащими, конечно, людьми лояльными, хорошо проверенными. Пусть осуществляют высокую миссию служения людям: соединяют друзей, восстанавливают разрушенные семейные очаги и прочее. Для нас это второй план, фон, на котором развернет свою деятельность основной третий отдел, назовем его «координационным». В нем заключается весь смысл нашей работы: создание агентурной сети в восточной зоне, организация постоянного притока беженцев из управляемой русскими зоны… Для начала хорошо бы состряпать две-три сентиментальные историйки, обыватели это любят — и широко их разрекламировать. Что-либо вроде волнующей встречи безутешной матери со своей найденной нами крошкой. Главное, повести дело так, чтобы выжать из бюргера слезу умиления, и тогда успех можно считать обеспеченным. Мы создадим себе имя и одновременно надежную ширму.

— И осуществить это должен я, ваш покорный слуга? Опомнитесь, герр Нунке. В Берлине я человек совершенно новый, незнакомый с местными условиями, с кадрами, на которые могу рассчитывать.

— Глупости! Пусть вас не волнует организационная сторона дела: я беру ее на себя. В вашем распоряжении превосходный особняк на одной из центральных улиц Берлина, основной штат работников, большие дотации.

— Итак, вам нужна пешка, которая де-юре возглавит дело?

— Наоборот. Человек, способный круто замесить тесто.

— Чтобы сразу выдать вам готовый пирог?

— Ну что вы, Фред! Никто от вас этого не требует. И вас вообще никто не будет опекать. У вас будут все возможности для собственной широкой инициативы. Отчитываться вы будете поквартально, к тому же лично мне.

Именно за такой отчет сегодня с утра и засел Григорий, приказав секретарю никого к себе не пускать. Он работал уже почти час, но дело двигалось туго, мысли все время возвращались к собственным заботам, что-то уж слишком много всего навалилось.

Нарушена связь с Домантовичем. Как ни старался Зеллер устроить своего человека на работу в школу, это не удалось, а вырываться в город Домантовичу становилось все труднее. Из-за поездки в Мюнхен Григорий пропустил заранее обусловленную встречу и теперь напрасно слонялся вечерами по тем злачным местам, где можно встретить воспитанников школы и их наставника. Очевидно, подопечных Домантовича по каким-то соображениям лишили коротких отпусков, которые давались каждой группе раз в две недели для «психологической разгрузки».

Беспокоила Григория и Мария. Он теперь поддерживал с ней связь через того же неутомимого Зеллера и знал, в какое трудное положение она попала из-за гибели Клары. Посещение морга, новые допросы в полицай-президиуме — все это окончательно измотало ее. Ей, как никогда, сейчас нужна дружеская поддержка, а ему приказано на некоторое время прервать с ней всякую связь. Эта предосторожность совершенно необходима, но ему до боли обидно находиться как бы в стороне от событий…

Он берет в руку расписку и вспоминает самоубийство профессора Фриче. Из-за непредвиденного стечения неблагоприятных обстоятельств случилось так, что своевременное предупреждение Григория о действиях провокатора, подосланного к старому ученому, затерялось в недрах чьего-то портфеля, опоздало всего на день или на два. Но доведенный до отчаяния человек отважился на фатальный по своим последствиям шаг. А вот и она — расписка Георга Ленца в получении трех тысяч марок! Плата за голову человека, светлую голову известного ученого, теперь уже мертвую голову.

Григорий в сердцах швыряет авторучку. Его тошнит от этого кабинета, от бумаг с приложенными к ним оправдательными документами. Здесь тоже много расписок, правда, суммы поменьше: пятьдесят, сто, снова пятьдесят марок… Это тоже плата за головы, за информацию, за провокации — за черную измену своему народу. Нет, его работа в «Семейном очаге» не лишена смысла. По крайней мере, эти мерзавцы не уйдут от расплаты. Вздохнув, Григорий снова берется за ручку, но раздается стук в дверь, и входит секретарь:

— Герр директор, простите, но одна дама настойчиво требует, чтобы вы лично приняли ее.

— Скажите, я занят. Пусть обратится к кому-либо из старших референтов.

— Она уже беседовала с господином Краусом, и его совет ее, очевидно, не удовлетворил. Должен предупредить, герр директор, что фрау эта слишком… я бы сказал, назойлива, боюсь, нам от нее не отделаться.

— Ну что ж, давайте вашу назойливую фрау. Только предупредите, через четверть часа я должен уйти.

Секретарь с явным облегчением вздохнул и выскользнул за дверь, чтобы снова через минуту распахнуть ее, пропуская посетительницу. Прищурив близорукие глаза, она, быстро семеня, пересекла комнату, надвигаясь на Григория, словно фатум, словно привидение из далекого прошлого. Чувствуя, как подкашиваются ноги, Григорий с трудом заставил себя подняться.

— Фрау Бертгольд? — воскликнул он и как бы со стороны услышал свой голос, скорее испуганный, чем удивленный.

Женщина остановилась на полпути, ресницы ее мелко вздрагивали, нижняя челюсть отвисла и задрожала.

— Генрих! — вскрикнула она и, вытянув вперед руки, пошатнулась, словно тоже увидела призрак.

— Ну, хватит, хватит, дорогая фрау Эльза, присаживайтесь, — уговаривал Григорий, осторожно подводя фрау Бертгольд к креслу и на всякий случай пододвигая стакан воды. Сам он тоже опустился в кресло напротив посетительницы.

— О, Генрих! — еще воскликнула женщина и начала тихо всхлипывать, прикрыв глаза кружевным, не очень чистым платочком.

Григорий, бормоча что-то успокаивающее, приглядывался к жене своего бывшего покровителя и, наверно, самого ненавистного ему человека. Эльза Бертгольд изменилась. Не то чтобы очень постарела, а как-то поблекла, словно на ней осела пыль времени. Несвежий кружевной платочек больше всего подходил ко всей ее одежде, в погоне за модой перешитой из дорогого материала, но не очень чистого и плохо отглаженного. Лицо фрау до сих пор прикрыто носовым платочком, но Григорий уже заметил, как заострились его черты, сколько морщин залегло вокруг глаз, выцветших, как бы слинявших. Что-то похожее на жалость шевельнулось в сердце, хотя он знал: эта женщина не достойна сожаления, какие бы испытания ни выпали на ее долю. В памяти возникает ферма, пленницы, Лора с изготовленным по специальному заказу кнутом, велеречивые разглагольствования Вилли Бертгольда о политике «выжженной земли», о плановом уничтожении целых народов, чтобы очистить жизненное пространство для таких, как эта вот фрау и ее доченька.

— Как себя чувствует Лора? — вдруг не без злорадства спрашивает Григорий, наперед зная, что Лора обязательно попала в какую-нибудь беду — такой уж у нее характер.

Руки фрау Эльзы сразу падают на колени, в этом жесте молчаливое отчаяние.

— Ах, Лорхен, бедное дитя… Она так далеко и так несчастна… Если бы ее отец знал, если бы Вилли мог видеть… — на глаза фрау Бертгольд снова набегают слезы, но она прерывает рассказ не из-за них, а потому, что ею завладела какая-то новая мысль, — Вилли… — слова вырываются с хрипом, — вы должны знать, что случилось с Вилли! В последнем письме он писал, что выезжает в Италию и попробует вырвать вас оттуда.

Холодные пальцы вцепились в руку Григория, ему приходится сделать усилие, чтобы высвободить ее и потянуться за сигаретой.

— Вы разрешите? — вежливо спрашивает он и прикуривает, стараясь восстановить в памяти все сказанное Гелену. Но пауза кажется фрау Эльзе слишком долгой, и жена Бертгольда наседает, с ее губ срываются десятки бессмысленных вопросов.

— Я встретился с вашим мужем в Кастель ла Фонте в ужасающие дни нашего повального отступления. Герр Бертгольд вел себя героически, старался придать этому отступлению хоть мало-мальский порядок, но нечего было и думать остановить этот сброд, гонимый животным страхом. Да, это были уже не солдаты, а дикие толпища, способные на все, даже на то, чтобы шагать по телам своих товарищей по оружию, только бы выбраться из западни… Партизаны и итальянские войсковые части, присоединившиеся к ним, перекрывали все возможные пути нашего отступления, и тогда мы с Бертгольдом решили опередить их и прорваться в Швейцарию через Альпы. Может, решение двигаться по отдельности было не очень мудрым, но мы рассуждали так: не посчастливится одному — повезет другому. Вот и все, что я могу вам сказать, уважаемая фрау Эльза.

— Вы думаете, он… погиб?

— К сожалению, такой вывод наиболее правдоподобен. Как ни печально мне произносить эти слова.

— Почему же тогда посчастливилось спастись вам? Ведь Вилли обладал такой властью, он был так предусмотрителен…

— Что значит власть без людей, на которых можно опереться? Привычка приказывать, должно быть, и породила в нем излишний оптимизм, помешала трезво сориентироваться. К тому же он был значительно старше, отяжелел, и, вероятно, не решился бросить машину. А в сложившейся обстановке можно было надеяться лишь на собственные мускулы, выносливость, отчаяние, рожденное безысходностью. Слепой инстинкт приказал мне: бросить машину, двигаться по нехоженым тропинкам, научил не засыпая согреваться в снежных сугробах, питаться кореньями и ветками, нюхом чувствовать опасность обвала, как чувствуют это животные. Теперь я и сам не верю, что мог выдержать все это. Во время бесконечных блужданий я сбился с пути и вышел не в Швейцарию, как думал, а в Австрию. И только для того, чтобы оказаться в лагере военнопленных. Вот почему я не мог подать о себе весточки ни тогда, ни позднее, потом я бежал из лагеря и скрывался под чужим именем. Через своих друзей испанцев я пытался разыскать вашу семью. Из Цюриха ответили, что такие там не проживают. Отрицательный ответ пришел и из Мюнхена…

— Мы поселились во Франкфурте-на-Майне, у своих дальних родственников. Наш дом в Мюнхене лежал в развалинах. Погибло все: обстановка, ковры, домашние вещи, коллекции, которые с таким вкусом и упорством собирал Вилли.

«Грабил в музеях моей страны», — мысленно уточнил Григорий.

— Да, да, погибли все наши семейные реликвии… Все, все смели с лица земли эти дикари… — словно в трансе, сокрушенно покачивая головой, шептала Эльза Бертгольд. Ее рука, сжимая носовой платочек, снова потянулась к глазам.

— Вы так ничего и не рассказали мне о Лорхен, — напомнил Григорий, обрадованный тем, что «несчастная Лорхен» оказалась очень далеко.

— О, Генрих, вы даже не представляете, как несчастливо сложилась ее жизнь. Она, бедняжечка, так ждала вас! Когда мы узнали, что вас расстреляли американцы, Лорхен так горевала, чуть не лишилась рассудка. Я и сама все время убивалась, плакала как по родному сыну. Думаю, что только желая забыться, Лора так легкомысленно кинулась в водоворот жизни. Трудно описать то, что я тогда пережила: Лорхен, воспитанная в правилах благопристойности, и вдруг такая метаморфоза. Наконец, она и сама опомнилась, по-настоящему влюбилась в одного американского офицера. Вскоре они поженились, и моя девочка уехала с ним за океан. Разлука была для меня тяжким ударом, и все же я радовалась: наконец-то мое дитя нашло себе пару и тихое пристанище. Но вскоре выяснилось, что этот Лорин избранник — просто негодяй. Он бросил девочку в чужой стране на произвол судьбы без всяких средств к существованию. Можете себе представить, что ей пришлось пережить. Она работала уборщицей в парикмахерской, кельнершей и где-то еще. Мне пришлось продать свои драгоценности и выслать ей денег на дорогу. Но она снова вышла замуж. Я толком даже не знаю за кого, о своем муже Лора пишет очень туманно. Тоже, очевидно, проходимец, они там все проходимцы, рады позабавиться с беззащитными девочками… Представляю, как обрадуется Лорхен, когда я напишу ей о вас! В их штате брачные законы не очень строги, и она птицей примчится, как только мы вышлем ей денег на дорогу.

«Этого еще не хватало!»

— Выслушайте меня внимательно, фрау Эльза, и правильно поймите. Я ничего не могу предложить Лоре. Абсолютно ничего: ни положения, ни материального достатка, ни даже своего имени. Я до сих пор скрываюсь под чужой фамилией, даже мечтать не могу о том, что буду восстановлен в своих правах, в том числе и в правах наследства. Вспомните Нюрнбергский процесс, и вы поймете, какая угроза постоянно висит надо мной.

— Да, да… Нюрнберг! Наши святые мученики! Герои, заплатившие головой за всех нас… Боже, в какой страшный век мы живем!

— Мне угрожает опасность не только с этой стороны. Американский суд действительно приговорил меня к расстрелу за вооруженное нападение на их солдата. Итак, Генриха фон Гольдринга нет, есть Фред Шульц, ваш покорный слуга.

Фрау Бертгольд с минуту, опешив, глядела на Григория, и губы ее молча то смыкались, то размыкались. Она напоминала сейчас выброшенную на сушу рыбу.

— Успокойтесь, выпейте воды, фрау Эльза! И подробно расскажите мне, что привело вас в «Семейный очаг». Очевидно, направляясь сюда, вы не надеялись увидеть меня, у вас просто было какое-то дело?

— Но ведь я… но ведь тогда… выходит, вы ничем не сможете мне помочь… Я хочу хлопотать о пенсии, которая положена мне, как наследнице части вклада Вилли в Швейцарском национальном банке. Для этого требуются документы, правильно юридически оформленные. А все, подписанное Фредом Шульцем, не имеет юридической силы, поскольку документ, подписанный фальшивым именем, сам становится фальшивкой. О, Генрих, как несчастливо все для нас с вами сложилось!

— Не так несчастливо, как вы думаете. Я вовсе не беглый каторжник, который прячется от правосудия. Те, кому положено, знают о моем прошлом и одобряют мои действия. Не могу сказать больше, но вы женщина умная и, надеюсь, догадаетесь. Итак, пусть не пугает вас моя подпись на документах, которые с удовольствием вам вышлет наше агентство. Напишите заявление, датированное задним числом, мы срочно начнем поиски, и через некоторое время вы получите совершенно официальный документ, где будет указано, что во всех инстанциях Вильгельм Бертгольд значится без вести пропавшим. Для получения пенсии этого совершенно достаточно, у нас уже бывали подобные прецеденты.

— О, Генрих!

— Фред, фрау Эльза! Вы должны забыть о Генрихе. То, о чем я рассказал вам, не должен знать никто, даже Лора. Кстати, это и в ваших интересах.

Фред нервничал. Сегодня у шефа день рождения. Григорий узнал об этом случайно и даже приготовил подарок.

Но ему не скоро удалось избавиться от фрау Бертгольд. Еще долго пришлось бы выслушивать ее жалобы на судьбу, давать советы, отвечать на многочисленные вопросы. Спас телефонный звонок. Нунке напоминал, что ждет его.

Каждый такой неожиданный вызов рождал беспокойство. Но сегодня голос шефа звучал благодушно, не предвещая беды. Действительно, Нунке встретил Григория самой ласковой из своих улыбок.

— Я рад, что вы приехали, Фред, хотя вид у вас очень усталый. Какие-нибудь неприятности?

— Наоборот, я, кажется, удачно обошел один подводный риф. Но об этом позже. А сейчас разрешите поздравить вас с днем рождения и вручить маленький презент. — Григорий протянул Нунке маленькую коробочку.

— Спасибо, Фред, спасибо!.. О, какая прекрасная вещь!

На подставке из красного дерева сидел искусно вырезанный из слоновой кости китайский мандарин. Когда именинник, любуясь подарком, повернул коробочку, мандарин закивал головой, словно тоже приветствовал его. Нунке поставил статуэтку на край стола и легко толкнул пальцем головку мандарина.

— А теперь пусть этот самый высокий чиновник китайской иерархии поздравит и вас, потому что и Фреда Шульца есть с чем поздравить. Только что звонили из Пуллаха. Вам приказано немедленно приступить к работе, о которой с вами разговаривали.

— Постараюсь оправдать доверие. Действительно, новость для меня приятная.

— Знаменательная, Фред! Сейчас попутный ветер бьет в корму, и было бы непростительно прозевать столь удобный момент. Поднимайте паруса.

— Меня связывает балласт.

— То есть?

— Ныне существующий порядок дел в агентстве меня не удовлетворяет. Я уже говорил вам: набранная агентура по своим деловым качествам ничего не стоит. Я считаю неверным, что мы гонимся за большим количеством агентов.

— Ничего не поделаешь, Фред! Кто платит, тот и заказывает музыку. А платят американцы. Им же импонируют только крупные цифры. Я понимаю ваше недоверие к информации, поступающей от агентов, которым мы платим 30–50 марок. Я сам хотел бы работать с людьми, достойными оплаты в десятикратном размере. Кому больше дано, с того и спрос больше. Но где их так сразу возьмешь? Пока нельзя пренебрегать даже мелочью в методах тотального шпионажа, как показала практика, в этом есть свой смысл.

— Шеф, взгляните на статуэтку! Сколько таланта, труда и колоссального терпения вложил резчик в свое произведение. Всмотритесь в эти тончайшие штрихи. Без них статуэтка не была бы столь совершенна! И подумайте, как часто нам в нашей работе не хватает терпения. Всегда спешим. Отсюда и просчеты, отсюда и ошибки. Ну, как могло произойти, что профессор Фриче, нами найденный, а потом нами же брошенный на произвол судьбы, наложил на себя руки?

Солнечный луч, пробившийся сквозь тучи, заглянул в комнату и ярко осветил статуэтку. Нунке невольно провел по ней рукой, словно проверил, что именно оживило мертвый материал, и вздохнул:

— Акт творчества для восточного мастера продолжался, возможно, годы. Над ним время не довлело так, как над нами. В век бешеных скоростей все мы должны спешить, и тот, кто собьется с ноги, проиграет.

— А тот, кто слишком спешит, рискует головой.

— Что за разговор мы с вами завели? Я — именинник, вы тоже, как бы это сказать, — крестник. Надо отметить эти два события. Вы что предпочитаете: вино, виски?

— У вас прохладно. Виски лучше согревает.

Нунке вынул из шкафа две рюмки и бутылку.

— «Белая лошадь». Вы любите?

— Я не большой знаток. Лошадь или кляча — все равно гадость. Поэтому, пожалуйста, мне с содовой.

Нунке наполнил рюмки, свою до краев, Шульцу на три четверти.

— За ваши успехи, Фред! Помните, ветер бьет вам в корму…

— Очень благодарен, герр Нунке! Желаю и вам всегда попутного ветра. Пусть каждый следующий год будет для вас лишь новой вехой на пути великих свершений! Ведь по восточному летоисчислению вы только вступаете в пору своего полнолетия.

— К сожалению, Фред, мы живем по законам иного времени! Впрочем, спасибо за добрые пожелания. И давайте поговорим о чем-нибудь более веселом. Так какой подводный риф вам удалось обойти?

— Выскочить из петли, которую хотела накинуть мне на шею фрау Бертгольд.

— Фрау Бертгольд? Она уже появилась здесь?

— Приехала хлопотать о документах, необходимых для получения пенсии. Кто-то посоветовал обратиться в наше агентство, там мы встретились. Не скажу, что меня это очень обрадовало. С тех пор, как я был Лориным женихом, прошло много времени. Она переехала в Америку, дважды успела выйти замуж, — по мне, слишком много для безутешной невесты бедняги фон Гольдринга. Фрау Эльза тотчас решила разлучить Лору с мужем и выдать замуж за меня. Но, как только я сказал, что я больше не Гольдринг, а Фред Шульц, следовательно, не могу получить деньги, положенные на имя Генриха, она сразу охладела.

— А она не будет трепать языком?

— Фрау Эльза — женщина практичная и понимает: документ о бесследном исчезновении Бертгольда, который я обещал ей выслать, потеряет свою силу, как только кто-либо узнает, что на нем фактически фальшивая подпись. А ей крайне нужна пенсия и как можно скорее, потому что дочка вытянула из нее все, что могла. Меня охватывает ужас, когда я думаю, что так неосмотрительно мог бы стать мужем Лоры.

— Тогда нам надо отметить еще одно важное в вашей жизни событие.

— Боюсь, «Белая лошадь» очень крепка для меня. Разрешите, я сам налью. — Григорий налил Нунке, потом плеснул виски на самое дно своей рюмки.

— Э-э, Фред, так не годится.

— Смилуйтесь. После разговора со своей экс-тещей я до сих пор не могу опомниться.

— Ну, за ваше освобождение.

— За здоровье всех членов вашей семьи.

С каждым новым глотком Нунке заметно пьянел. Его благодушное настроение сменилось лирически-печальным.

— Ах, Фред, не торопитесь с женитьбой, — поучал он, — каждый брак — это своеобразная петля. Вначале ее не чувствуешь, пока нежные руки любимой обнимают тебя, но постепенно замечаешь, как медленно и неумолимо она начинает душить тебя, как путы обязанностей сковывают тебя всего. Это не может не отразиться на карьере. Сегодня ночью я мысленно перебирал главные вехи своей жизни и понял, что на склоне лет оказался у тех же рубежей, с которых начал. Это обидно. Я знаю, что заслуживаю большего.

— Вы сбрасываете со счетов главную причину — поражение в войне. В той или иной степени это отразилось на судьбе каждого. И что бы там ни было, а мы с вами в значительно лучшем положении, чем многие наши соотечественники, вынужденные скитаться по всему миру или сидеть за решеткой у себя дома. Я уже не вспоминаю о тех, кто сложил головы. Мы с вами, по крайней мере, можем действовать, выполнять свои обязанности перед родиной.

— По чужой подсказке? Скоро возвращается Думбрайт, и я уверен, что нам снова посадят его на шею. А не его, так другого. Вот и выпендривайся перед ним, чтобы не потерять даже то, чего уже достиг.

— Вы, шеф, слишком пессимистически смотрите на вещи.

— А вы до сих пор готовы забавляться романтическими игрушками. О, я вижу, как вы вспыхнули! Готовы произнести множество пышных слов. А они ничто, пузырьки, которые всего миг переливаются всеми цветами радуги, а потом лопаются. В молодости я тоже был таким, как вы. С некоторой склонностью к романтике… идеализму, если хотите. Но все это слетело с меня в один день, словно шелуха, унесенная могучим ураганом.

— Что же это был за день и какой шквал налетел на вас?

— Передо мной встала проблема — утвердиться в жизни или быть сломленным.

— Любопытно!

Нунке поднял на собеседника осоловелые глаза, качнул головку статуэтки и стал рассказывать медленно, с паузами.

— К черту предысторию. Она не имеет значения. Начну с главного… Случилось так, что мне пришлось выстрелить в одного очень близкого человека… Я уже начал выбиваться в люди, но по сути оставался сентиментальным идиотом… Мучила мысль, что именно мне поручено это дело. Надо сказать, до этого мне не приходилось стрелять в человека. То есть не то, чтоб не приходилось… Я стрелял, но автомат, направленный в метель, в неясные темные силуэты ходуном ходил у меня в руках. А теперь в пяти метрах от меня стоял мой бывший друг и смотрел на меня полными слез глазами… Он как-то странно дышал: пар изо рта вырывался часто, будто он раскуривал угасшую сигарету. Но я должен был выстрелить и выстрелил. Один лишь раз. Только раз я нажал на спуск, и друг упал… Я не знаю, куда попал, но он лежал на животе, и тело его сводили судороги… А я стоял оцепенев, и глядел на его руку. Смотрел, как сквозь пальцы, сжимавшие комочек снега, медленно стекали прозрачные капли. Понимаете: это таял снег от человеческого тепла. Но капель становилось все меньше и меньше, вот уже одна повисла, помутнела и превратилась в маленькую ледышку, припаянную холодом к окоченевшей руке… Сейчас об этом смешно вспоминать, но тогда, особенно в первое время, мне все снилась эта окоченевшая рука. Не лицо, не глаза, а именно рука с крохотной ледышкой между пальцами… Это был кризис, после него я стал трезво смотреть на жизнь, и понял: побеждает тот, кто решается переступить через все!

Вечером того же дня, когда происходил этот разговор, к небольшим воротам в дальнем конце кладбища подъехала черная машина, из нее вышел неизвестный в темном плаще. В руке у него был маленький букетик. Оглянувшись и не заметив ничего подозрительного, он вошел на кладбище, встретившее его шелестом опавшей листвы. Медленно, словно прогуливаясь, он шел по ажурным тоннелям аллей, которые по бокам окаймляли памятники и надгробия, навеки застывшие в скорбном карауле. Вскоре он остановился возле маленького, совсем свежего холмика с крестом и мраморной доской у изголовья.

«А стоило ли сюда приходить?» — меланхолически думал неизвестный в темном плаще. «Впрочем, не каждому удается украсить цветами собственную могилу. Жаль, конечно, что я не мог присутствовать на этой церемонии. Вот была бы комедия! Можно было даже, например, произнести коротенькую речь. А поскольку о покойнике плохого не говорят, пришлось бы хвалить самого себя… Ну, ничего, на следующую церемонию я попаду непременно, как ни страшно об этом подумать. И это может произойти очень скоро…»

Незнакомец стоял, покачиваясь с пяток на носки, в плену вдруг овладевшего им ужаса, суеверного страха перед будущим. «Напрасно я искушаю судьбу… нет, не надо было приходить сюда», — корил он себя, с обидой поглядывая на свеженасыпанный холмик. Робко, словно украдкой, он перевел взгляд выше, на мраморную доску, и вполголоса прочитал:

ВЕРНЕР БОЛЬМАН

1907–1947

Его взгляд, смягчившийся от наплыва чувств, вдруг стал злым и колючим.

«Только и всего! Даже не могли придумать какое-нибудь трогательное изречение: «Пухом тебе земля», — или что-то в этом роде. Скряги! И венки жалкие, словно общипанные… Ничего толком не сделают. А это что? Ну, конечно, — перепутали год рождения… остолопы! А сменить доску уже нельзя — поспешили поместить фотографию в газете… К черту все! Распустил тут слюни. Мало ты повидал могил на своем веку! Но это были чужие могилы… Тьфу, тьфу, тьфу, ты чуть не сошел с ума? А это разве твоя? Цветочки, видите ли, принес… Так и впрямь можно накликать беду…»

Изо всех сил швырнув букет куда-то за холмик, он быстро направился к выходу. У ворот Больман пошел медленнее, осторожно выглянул на улицу. Никого нет. Торопясь, он сел в машину, рванув ее с места.

«Так или иначе, а Больмана больше нет. Есть Зепп. Начнем новую… нет, продолжим старую жизнь под новой вывеской… Все же жаль расставаться с собственным именем. Разве плохо звучало: Вернер Больман… Эх, если бы мы не проиграли войну!..»

Рука мертвой хваткой вцепилась в руль, нога сильнее нажала на акселератор, туловище словно рванулось вперед. Это бешенство терзало живого покойника, бешенство за поражение, за утраченные возможности, за вынужденный отказ от собственного имени.

Убийцы скрываются в норах, прячутся в щели

Григорий сам вел свой «опель». После ремонта мотор и все ходовые части работали безукоризненно. Приятно было ощущать эту их слаженность. Гончаренко давно не сидел за рулем и теперь с особой остротой ощущал, как послушно машина покоряется каждому его движению.

«Если бы все так ладилось сегодня и в дальнейшем», — невольно подумал он, и тоскливое чувство сжало сердце.

С тех пор как он узнал о гибели Лютца, тоска не покидала его, как зубная боль, которая то притупляется, то снова становится невыносимой.

Если бы он более настойчиво разыскивал Карла, если бы успел с ним встретиться… Григория неотступно преследует мысль, что тогда все могло сложиться иначе. Другой город, другой круг друзей, простой сдвиг во времени — в таких случаях это очень много значит… И потом он, Григорий, мог бы предостеречь Лютца.

Почему Карл поселился именно в Карове? Почему именно в этот вечер к нему пришла Берта? Так ли уж она непричастна к убийству, как старается доказать Нунке? Какова во всем этом роль ее мужа?

В памяти, в который уже раз, возникает вчерашний разговор. Часов в шесть вечера позвонил Нунке и попросил немедленно приехать к нему домой на Курфюрстендамм. Он сам открыл дверь, и Гончаренко поразило, как за несколько дней болезни изменилось не только его лицо, но и вся фигура. Опущенные плечи и ссутулившаяся спина говорили больше, чем небритые щеки, мешки под глазами, деланная улыбка, промелькнувшая на губах и скорее напоминавшая нервный тик.

Нунке провел Григория в свой кабинет и запер дверь на ключ.

— Садитесь, Фред, и не удивляйтесь этим предосторожностям. Я оказался в таком положении, когда в собственном доме чувствую себя, словно в осажденном дзоте. Да, именно так… — Нунке замолчал, с преувеличенным старанием раскуривая уже на четверть выкуренную сигару. Затянувшись несколько раз, он снова положил ее в пепельницу, зло оттолкнул, словно это она мешала начать разговор.

— Как видите, нервничаю, — сказал он, и губы его снова дрогнули в улыбке, похожей на тик. — Сейчас вы поймете, почему. Но прежде, чем рассказать о своей беде, хочу предупредить: я пригласил вас не как подчиненного, а как товарища, как офицера, на честь и скромность которого могу положиться.

— Безусловно, герр Нунке! Все, что вы скажете, останется между нами. И если моя помощь…

— Не скрою, я на нее рассчитываю… Но прежде чем перейти к основному, хочу спросить вас: скажите, вы обратили внимание на так называемое дело Лютца?

Григорию показалось, что стул под ним пошатнулся.

— Конечно. Газеты подняли вокруг него страшный шум. К тому же я знал Лютца лично. Мы с ним работали в Сен-Реми и в Кастель ла Фонте. Он был адъютантом командира дивизии, известного вам генерала Эверса. Лютц был неплохим офицером и, как мне кажется, порядочным человеком.

— Черт бы побрал его с этой порядочностью еще в Италии! — зло воскликнул Нунке, швыряя карандаш, которым постукивал по столу.

— Простите, но я не понимаю, какое отношение к вашим неприятностям имеет Лютц, — холодно бросил Григорий. Он едва сдерживал нарастающие в его сердце гнев и боль.

— Непосредственное. Своим появлением в моем доме…

Сжато и коротко Нунке рассказал, что Лютц был некоторое время репетитором его сына, и за это время успел привить мальчику привычки и взгляды, никак не совместимые с понятием порядочности, в том разумении, которого всегда придерживались предки фон Кронне, которого придерживался он сам, — Иозеф фон Кронне, вынужденный в силу временных обстоятельств скрываться от всех, кроме домашних, под осточертевшим именем Нунке.

— Я допускаю, что вы расходились с Лютцем во взглядах, — начал было Григорий, но Нунке нетерпеливо остановил его.

— Самое скверное то, что мальчик несколько раз навещал его в восточной зоне, и моя жена, фрау Берта, желая исправить свой недосмотр в воспитании сына, тайно от меня разыскала бывшего репетитора, чтобы потребовать от него раз и навсегда прекратить эти компрометирующие нашу семью встречи. К сожалению, это произошло в день убийства. Берту и Лютца видели вместе, не обладая опытом, она вела себя неосторожно. Теперь под угрозой наша фамильная честь, ведь это свидание можно трактовать совсем в ином свете. Даже хуже: некоторые газеты прямо связывают появление «таинственной дамы» с тем, что произошло в лесу под Каровом. Итак, восточная полиция поведет розыски и в этом направлении. Представляете, какой вопль поднимется, когда полиция узнает фамилию особы, с которой Лютца видели в последний раз? Иногда мне кажется, что я теряю рассудок, так неожиданно это все свалилось на меня… — Нунке вытер вспотевший лоб и уставился в одну точку. — Простите, Фред, немного передохну, очень шумит в ушах, наверное, снова поднялось давление.

«Берта? Берта?» — старался вспомнить Григорий. И вдруг перед глазами возникли листочки письма к Матини, исписанные размашистым почерком Карла Лютца. «Да, Лютц вспоминал какую-то Берту, свой безрадостный роман с нею, что-то писал и о мальчике — своем воспитаннике. Вот, оказывается в чем дело! А что, если Нунке следил за женой и сам подослал убийц, чтобы убрать Лютца со своего пути?..»

— Я обдумываю тысячи вариантов контрдействий, — снова заговорил Нунке, — но не могу прибегнуть ни к одному, пока точно не узнаю, как обстоит дело. Используя возможности агентства, вы могли бы оказать мне неоценимую услугу — разузнать, в каком направлении ведется расследование, знает ли хозяйка квартиры, где жил Лютц, фамилию Ганса или Берты? Жена твердит одно: назвалась матерью одного из учеников Лютца. Я не уверен, что это так. Она сейчас так угнетена, так измучена страхом, что сама не уверена в том, что говорит. А Ганс… после моего с ним разговора… — Нунке сжал кулаки, и Григорию заочно стало жаль несчастного мальчика.

Выяснив все подробности из рассказанного Бертой, Фред Шульц пообещал Нунке на следующий же день выехать в Каров, а там уже действовать в зависимости от обстановки.

Поездка в восточный сектор совпадала с личными планами Григория. Надо было ознакомиться с переданными Больманом списками подпольной сети и как можно скорее передать ее под постоянный, неусыпный контроль советской оккупационной армии, ибо деятельность подпольных групп больше всего направлена против нее.

Еще с вечера Григорий составил детальный план поездки и теперь старался не думать о ней. По опыту он знал, как много зависит от непредвиденных обстоятельств, и какой козырь в таких случаях — свежая голова. Навязчивость какого-либо решения может лишь повредить, а она непременно появляется, эта навязчивость, если все время думать только об этом.

Сегодня, после слякоти и тумана, впервые выдался ясный день. Ночью подморозило, деревья покрылись пушистым инеем. Пробиваясь сквозь неплотную светлую пелену туч, солнечные лучи робко прикасались к хрупкой их красе. Покрытые тоненькими серебристыми иголочками, ветви кустов и деревьев, застывшие в неподвижности, походили на узор, выведенный тонкой кистью, который от малейшего прикосновения может порваться. Земля тоже серебрилась, будто на нее опустилась сизоватая пленка, расшитая блестками. Только на серой бетонной ленте дороги иней уже растаял под колесами машин.

Миновав Бланкенбург, Григорий поехал медленно. Целомудренная красота пейзажа рождала в сердце щемящую боль, чувство оторванности человека от природы. В своих вечно циклических изменениях она оставалась одинаково равнодушной и к человеку и к букашке. Напрасно наивные сердца тешат себя мыслью о полном слиянии с природой. Оно приходит, наверно, только со смертью, когда человек возвращается в лоно земли, породившей все живое.

«Погоди, парень! Что-то не туда тебя занесло. Разве единение с природой — это пассивное слияние с ней? Оно ведь заключено в творческом потенциале, заложенном в человеке. В его вечной борьбе, желании проникнуть в таинства материи, праматери всего живого, в беспрерывном создании новых форм, о чем бы ни шла речь: о материальных ли ценностях, о построении ли философских систем, о создании ли новых социальных формаций. Вечное творчество природы и вечное творчество людей! Их неизменное стремление к созданию новых, более совершенных форм… Вот и стало все на свое место. Ты уже дышишь полной грудью, ощущаешь себя частицей мира…»

Но в разговоре разума и сердца все же не было единства.

И дышалось Григорию не так легко, как он старался убедить себя. Каров с его аккуратными коттеджами и садиками, нарядными, как в пору весеннего цветения, вызывал недоверие и раздражение именно из-за той идиллической картины, которую увидел Григорий, оказавшись в городе. Улицы казались умело расставленными декорациями, которые прикрывают театральные подмостки, грязные и неопрятные, где по углам мохнатые пауки плетут липкую паутину, где ждут своего выхода актеры, загримированные под благородных героев, скрывая под гримом лица убийц.

С холодным, даже сердитым лицом Григорий постучал в дверь домика фрау Марты. Ему отворила невысокая худая женщина и тоже окинула его недоброжелательным взглядом.

— Мне нужна хозяйка этого коттеджа, фрау Марта Бауман, — сказал Григорий, вопросительно глядя на нее.

— Если вы по поводу комнаты, то она пока еще не сдается, — поспешно ответила женщина и сделала движение, чтобы прикрыть дверь.

— Нет, я по другому делу.

— Репортер? — в голосе фрау Марты послышалось раздражение, а намерение захлопнуть дверь стало еще более явным. — Ни на один вопрос я больше не отвечу. Мне нечего добавить к тому, что я уже рассказала.

— У меня совершенно личное дело, фрау, и я не отниму у вас много времени, если вы разрешите войти.

Женщина нехотя пропустила посетителя в маленькую переднюю, потом открыла дверь в комнату, жестом приглашая незнакомца войти.

— Садитесь! — коротко предложила она, сама оставаясь стоять.

— Если сядете вы, фрау! Согласитесь, трудно вести разговор, если хозяйка стоит, ожидая, чтобы непрошеный гость убрался как можно скорее.

— Вы правы, — скупо улыбнулась фрау Марта и села. — Так чем я могу служить?

— Я не ожидал, насколько трудно мне будет начать этот разговор. По тому, как вы встретили меня, я понял, — вам осточертели разговоры с газетчиками, следователями, просто любопытными. Как убедить вас, что я не из них? Я был просто другом Карла Лютца. Мне казалось совершенно естественным прийти к вам, чтобы поговорить о том, как он жил в последние годы. Мы расстались с ним в конце войны, и с тех пор я не имел ни единой весточки, а когда напал на его след, выяснилось — поздно! Это страшно угнетает меня. Словно я в чем-то виноват перед ним… Не знаю, поймете ли вы меня.

Лицо фрау Марты стало более ласковым, хотя настороженность еще окончательно не покинула его.

— Что же я могу вам рассказать? Герр Лютц поселился у меня месяцев десять назад. Жил очень скромно. Днем в школе, вечером — с тетрадями или книжкой. Иногда выходил пройтись, немного посидеть в баре. Друзей завести не успел и было заметно, что чувствовал себя очень одиноко. Поэтому и не брезговал компанией простой старой женщины. Мы часто засиживались с ним за обедом или ужином, разговаривали. Особенно, если он выпьет рюмку. Герр Лютц не то, чтобы любил выпить, а словно бы искал в этой рюмке отдых от мыслей, так мучавших его.

— Да, я это знаю… Добрый, честный и в то же время слишком мягкий и нерешительный. Медленно, очень медленно происходил в его душе перелом. Некому было помочь, вот что самое страшное.

Григорий скорее размышлял вслух, чем разговаривал с хозяйкой дома, и та окончательно поверила, что перед ней не репортер, который пришел что-то разведать. Она обрадовалась, что можно, как она выразилась, «по-человечески» поговорить о своем покойном квартиранте и совершенно оттаяла. Вскоре на столе уже дымились две чашки крепкого кофе, и старая женщина, сокрушенно покачивая головой, поведала о содержании своих бесед с Лютцем, о мелких подробностях их совместной жизни под одной крышей, которые всякий раз по-новому освещали для нее образ Лютца.

— Прожил он у меня недолго, но я горюю о нем, как о родном сыне, — закончила свой рассказ фрау Марта, и на ее лице снова промелькнуло выражение отчужденности и замкнутости.

— Неужто у Карла не было ни одного товарища, и никто навещал его?

— Несколько раз прибегал мальчик, его бывший ученик, — ответила женщина, думая о своем.

— Вы не знаете его имени? Мне бы хотелось с ним встретиться.

— Звали Ганс, фамилию не знаю. Кто спрашивает у детей их фамилию?

— Я подумал, что, может, это он бросал в почтовый ящик угрожающие письма, о которых упоминали в прессе.

— Что вы, мальчик просто обожал господина учителя. Даже весь светился, как только его видел!

— Газеты писали о какой-то женщине, которая посетила Карла в день убийства…

— Зря ее припутывают к этому делу. Женщина совершенно порядочная, мать какого-то ученика герра Лютца.

— Она не назвала своей фамилии?

— Господину учителю, может, и назвала, а меня просто спросила, дома ли он и как к нему пройти.

— Все-таки странно: он вышел из дому с ней. Вы не думаете, что ее могли нарочно подослать.

— Глупости! К убийству она непричастна.

— Вы подозреваете кого-то другого? — быстро спросил Григорий.

— Может, и так. Но подозрение еще не уверенность, — фрау Марта поднялась, собирая со стола посуду, губы ее крепко сжались.

— Я понимаю, газетам западной зоны выгоднее всего уцепиться за любовную версию, чтобы затушевать политическую суть убийства. Очень рад, что мы оба верим в непричастность незнакомки к трагической гибели Лютца. Расспрашивая вас о женщине, я хотел проверить лишь собственное впечатление. Будем надеяться, что правосудие отыщет подлинного убийцу.

— Не знаю, как правосудие, а рука провидения должна покарать его за все!

Показалось Григорию, или женщина действительно побледнела? Почему она так выделила слово «за все».

Распрощались Григорий и фрау Марта так же холодно, как и встретились. От недавней откровенности не осталось и следа. Словно встала между ними какая-то тень. Не Лютца, нет, а кого-то другого.

«Она, безусловно, догадывается, кто убийца или убийцы, — думал Григорий по дороге в полицейское отделение, — но почему-то скрывает это. Что за причина? По всему видно, она относилась к Лютцу с искренней симпатией. Почему же тогда молчит? Боится мести? Или не решается обвинить, не имея неопровержимых доказательств? Любопытно было бы взглянуть на ее ответы следователю. Догадается ли он искать разгадку не в сказанном ею, а в том, о чем она умолчала?»

К Вагнеру, начальнику местного отделения Народной полиции, Фред Шульц пришел как лицо совершенно официальное, — директор возглавляемого им агентства. Вынув из портфеля стопку бумаг, Григорий разложил их перед собой и, откалывая от каждой копию, одну за другой передавал их начальнику отделения, коротко поясняя:

— Заявление Каролины Лемберг, жительницы Франкфурта-на-Майне, о розыске дочери. Шестнадцатилетняя Эльза Лемберг исчезла в марте 1945 года во время пребывания в Берлине на краткосрочных курсах медсестер. В прошлом году берлинские знакомые Каролины Лемберг будто бы видели Эльзу в районе Карова… Франц Рейман подал заявление о розыске своих родителей, Якоба Реймана и Гертруды Рейман, они потеряли сына в потоке беженцев из Берлина, когда тому было семь лет. Где они жили в Берлине, он не помнит, но, по его описаниям, это, очевидно, пригород. Мы проверили все возможные варианты, но нигде следов Рейманов не нашли. Остался Каров… Семидесятилетняя Клара Пфеффер разыскивает своего сына Леопольда Пфеффера, который скрывается от уплаты алиментов. Кто-то сообщил старухе, что сейчас ее сынок проживает в Карове. Мы установили, что это действительно так. Вот его адрес и исполнительный лист на получение алиментов. Просьба переоформить этот лист и официально вручить его по месту работы Пфеффера. Что же касается двух первых заявлений, то я попросил бы вашей помощи в розыске указанных личностей, поскольку по известным вам причинам мы не имеем допуска к вашим архивам, и, следовательно, нужных списков у нас нет… Сожалею, что это может причинить вам лишние хлопоты, но другого выхода я не вижу.

Начальник отделения, высокий, очень худой, с лицом, покрытым глубокими морщинами, которые свидетельствовали не столько о возрасте, сколько об изнурительной болезни, поглядел на собеседника умными, удивительно ясными глазами. Сейчас в них дрожали насмешливые огоньки:

— А я вижу. Пусть ваши клиенты обращаются непосредственно к нам. Зачем такая промежуточная инстанция, как ваше частное агентство? Зачем им платить вам гонорар, если в делах, касающихся розыска лиц в нашей зоне, они мот обратиться к нам на совершенно законных основаниях? Тем более, что работу, связанную с розыском, придется проводить все-таки нам! Получается даже неловко: вы пожинаете лавры и не только лавры, а мы на вас работай!

Григорий рассмеялся:

— А знаете, я подумал именно об этом, когда зашел к вам, герр Вагнер! Безусловно, частица истины в ваших словах есть. Но не вся истина. Не забывайте: по делу Рейманов мы проделали немалую работу, я бы сказал — основную. В большинстве случаев так и бывает: пока нападешь на след, приходится и поездить, и перелистать горы различных бумаг. Что же касается гонорара, то наше агентство в таких сложных случаях может совершенно от него отказаться, конечно, покрыв уже понесенные расходы. По сути, цель у нас одна: помочь людям воссоединить семьи, разбросанные войной.

— Вот что, герр Шульц, — начальник участка покосился на визитную карточку посетителя, — давайте поступим так: эти за… — ужасающий кашель вырвался у него из груди, лицо покраснело, из глаз побежали слезы.

Григорий даже не представлял, что кашель так может терзать человеческое тело. Увидав на столе термос, он, не колеблясь, отвинтил крышку, понюхал содержимое и наполнил пластмассовый стаканчик теплым некрепким чаем. Вагнер пошарил рукой в ящике стола, вытащил коробочку с какими-то таблетками, бросил две из них в рот и запил протянутым чаем. Приступ кашля медленно проходил. Вагнер обессиленно откинулся на спинку стула, отирая пот, обильно оросивший его лоб и теперь тоненькими струйками стекавший по испещренным глубокими морщинами щекам.

— Я утомил вас, герр Вагнер, — сказал Григорий, — и к тому же еще курил. Простите, я не знал… Увидел в пепельнице окурки и решил, что это ваши.

— Мои и есть, — Вагнер заговорщически улыбнулся, вытер лицо платочком и объяснил: — Не хочется лишать себя последней радости. Все равно отбитые в лагере легкие ничто не спасет. — Он сказал это просто, как человек, давно смирившийся с неминуемым, и Григорию неловко было произнести обычные успокоительные слова о необходимости отдыха, соблюдения режима, которые принято говорить в подобных случаях. Он только вздохнул.

— Так на чем мы остановились? Ага, эти два заявления! Поскольку вы их привезли и, несомненно, поработали над ними, попробую вам помочь. Но в дальнейшем… Тут надо подумать, как вообще наладить дело розыска людей, связав работу различных зон. Надо надеяться, что соответствующие инстанции это решат. Алименты мы этого мерзавца заставим платить. У вас все?

— Почти все. Розыски Карла Лютца надо прекратить. О его трагической гибели родственник, подавший заявление с просьбой найти его, уже знает. Я захватил заявление только потому, что наш клиент уполномочил меня узнать, закончилось ли следствие. Его волнует попытка некоторых газет затушевать политическую суть убийства и версия о таинственной незнакомке. Я, конечно, понимаю, что не смею спрашивать о направлении, в котором ведется следствие, и только сообщаю о просьбе моего клиента, о его твердой уверенности, что Лютц убит в связи с переездом в восточную зону. Он просит следствие обратить на это обстоятельство особое внимание. Оставить вам заявление, чтобы вы могли передать его следственным органам?

— Думаю, в этом нет надобности. Именно так мы и трактуем убийство.

— Тогда не смею больше вас обременять. Очень благодарен за внимание и время, которое вы мне уделили.

— Всего лучшего! О результатах розыска Рейманов и Эльзы Лемберг мы вам сообщим.

Григорий проехал несколько кварталов, и ему пришлось остановить «опель». Из школы, мимо которой проходила дорога, высыпали ученики младших классов и, словно разноцветные горошинки, раскатились по тротуарам и мостовой. Как все дети во всем мире, они размахивали портфельчиками и повешенными прямо на руки ранцами, используя их как оружие в бою и как своеобразные щиты; фиолетовыми от чернил пальцами размазывали по щекам быстро просыхающие слезы — следствие выговора или плохой отметки. Собирались кучками, обменивались «фантиками» и другими своими богатствами, спрятанными в карманах, сбивая носки ботинок, играли в футбол камнями и всем, что попадалось под ноги, хохотали, ссорились, переговаривались.

Время быстро отодвинулось назад, и Григорий оказался возле своей школы, в такой же шумной толпе одноклассников. Он носил книжки в подаренном кем-то планшете и страшно этим гордился, хотя часть книжек приходилось засовывать под пояс, потому что в планшет они не умещались. Где они теперь, эти мальчики и девочки, которые вместе с ним впервые сели за парту? Если бы их седенькая учительница Наталья Константиновна раскрыла журнал первого класса «А» и сделала перекличку теперь, мало кто поднялся бы с парты, произнося слово: «Есть!»

Эти немецкие дети тоже соприкоснулись с войной, пережили голод и холод, ужас бомбежек. Но они были слишком малы и вряд ли что-либо помнят. Их смело можно назвать детьми послевоенного поколения. Это им утрамбовывать проложенную нами дорогу… А, может, прав Матини, который утверждал, что жало войны, раз впившись в живое тело даже младенца, навсегда оставляет на себе отравленный след? Как врач, он утверждает, что поколение, зачатое и выношенное во время лихолетья, не может быть здоровым ни физически, ни психически. Где-то в глубинах подсознания ребенка навсегда сохраняются пролитые матерями слезы отчаяния, их непреодолимый страх перед жизнью, ее жесткостью и неустроенностью. А рано или поздно это дает себя знать, рождая у мальчика или девочки, юноши или девушки чувство собственной неполноценности. Григорий тогда горячо спорил с Матини, доказывал, что ни организм человека, ни его психику нельзя рассматривать изолированно от общества. В здоровой среде, при деятельном вмешательстве в процесс формирования ребенка такого быть не может. Не должно быть. Нет, милый Матини, ты ошибаешься! Если мы с тобой хорошенько позаботимся об этом, если сумеем обеспечить им нормальную жизнь, то вот эти дети будут и строить, и смело нырять в глубины еще неведомого, и рожать таких же здоровых детей, как они сами Взгляни хотя бы на этих двоих. Видишь, как серьезно они выруливают своими портфелями, представляя себя за рулем какой-то машины? Взгляд их сосредоточен, белесые бровки нахмурены, губы упрямо сжаты. Они так увлечены игрой, так вошли в роль, что действительно чувствуют себя путешественниками, открывателями далеких неведомых земель. Они достигнут их, будь уверен, друг! Вот только бы мы с тобой не подвели…

Веселая толпа у школы схлынула. Григорий нажал на стартер, легонько повернул руль. Он подъехал к почте, отсчитал третий переулок справа. Вот и автомеханическая мастерская.

Звонок над входной дверью мелодично звякнул, высокий осанистый человек, очищавший какую-то заржавевшую деталь наждаком, поднял голову. С круглого лица, оканчивающегося двойным подбородком, на Григория взглянули тоже круглые, с добродушной лукавинкой глаза.

«Кажется, я не ошибся? Нет, не ошибся: почта, третий поворот направо, все как говорил Больман…»

— Герр Мейер? Герр Франц Мейер?

— К вашим услугам.

— На выезде из Бланкенбурга у меня что-то случилось с зажиганием. Я хотел повернуть обратно, но встречный шофер посоветовал обратиться к вам, — Григорий, ожидая, замолчал.

— Такой бравый парнишечка с русым чубом из-под синего берета, — внимательно всматриваясь в Григория, ответил Мейер.

— Вот именно… Веселый парнишечка, жаль, не хватает переднего зуба.

— Он нарочно вырвал его, чтобы вставить золотой, — улыбка снова появилась на губах Мейера, но в глазах был холодный вопрос.

Григорий медленно вынул серебряный портсигар с затейливой золотой монограммой.

— Хорошая штучка!

— Вот только застежка портит весь вид.

— А какой камень в ней был?

— Изумруд.

— О, цвет надежды! Точно такой есть у меня. Примерить?

— Обязательно.

Мейер быстро вытащил из жилетного кармана коробочку от патефонных иголок и вставил зеленый камушек в оправу застежки.

— Слушаю вас, герр…?

— Фред Шульц. Отныне я буду поддерживать с вами связь.

В глазах Мейера метнулся страх.

— Что-то случилось с Больманом?

Григорий недовольно поморщился:

— Выйдите и поднимите капот машины! Потом поговорим.

Мейер быстро вышел. Григорий сел и закурил. Вот оно — логово, где засел коварный хищник. Ишь какой смирной овечкой прикидывается. Только недолго тебе тут сидеть. Твой день «X» настанет раньше, чем твои хозяева планируют его для других.

Хозяин автомеханической мастерской вернулся очень быстро, держа в руках подшипник распределителя. Вид у Мейера был угнетенный, как ни старался он это скрыть.

— Плохо владеете собой, герр Мейер! — резко заметил Григорий.

— Еще не оправился после гриппа, вот немного и…

— Оправдание для старой бабы!

Мейер, старше Шульца по возрасту, а может, и по чину, стоял потупившись, словно ученик перед суровым учителем, пойманный на горячем деле.

— Больмана перевели на другую работу, только и всего. Как я уже сказал, отныне связь с вами будет поддерживаться через меня. Как обстоят дела на сегодня?

Сразу же повеселевший Мейер доложил о расстановке сил в Карове и Бланкенбурге.

— Вот томик Гофмана. По известной вам системе, десятым номером чернил, на сотой и сто первой страничках обозначьте фамилии. На двух последних — участки, где каждый работает. Все работы по втягиванию новых членов прекратить категорически. И, конечно, никаких террористических акций! Это бессмысленное убийство Лютца привлекло к Карову внимание и русской военной контрразведки, и местной полиции… Кстати, кто из ваших людей причастен к убийству?

— Никто.

— Ваше счастье! Хорошо было бы узнать, кто его организовал. Следствие пришло к выводу, что с беднягой учителем рассчитались по политическим мотивам. Если убийца не связан с нашим подпольем, мы могли бы подбросить им эту кость, это отвлечет внимание от всех наших.

— Понимаю. Маневр, действительно, удачный. К тому же.

Мейер наморщил лоб, его круглые глаза отвердели, стали похожими на застывшие оловянные шарики.

— Не люблю недомолвок!

— Одного из убийц я знаю. На девяносто девять процентов ручаюсь, что это Рихард Бауман. Я был в тот вечер в баре и видел, как он внимательно наблюдал за Лютцем. Приехал на черном «хорхе». Машина долго стояла возле бара, потом куда-то исчезла.

— Что собой представляет этот Бауман?

— Ничтожество. На побегушках у всех, кто имеет деньги. Здесь у него есть два или три дружка, такие же болваны, как он.

— А что это за «Молодые викинги»? Такая организация действительно существует?

— Возможно, в какой-либо из западных зон и существует, только вряд ли он входит в ее состав. И если его использовали, то только как наемного убийцу. А причислить себя к «викингам» — это в его характере. Во-первых, припугнуть мать, во-вторых, удовлетворить собственное тщеславие — не просто убийца, а еще и «молодой викинг» — похорохориться он любит, ради бахвальства.

— Вы с ним знакомы?

— Нет, это только скомпрометировало бы меня.

— Бауман, Бауман… Скажите, случайно не у его ли матери жил Лютц?

— Да. Только она порвала с сыном. Неизвестно, что между ними произошло, но она и квартиранта взяла только для того, чтобы к ней не вселился Рихард. Так говорят.

«Вот что недоговаривала фрау Марта! Сын, даже блудный, все равно остается сыном… Бедная женщина».

— Следствие должно узнать о Баумане! И в самые ближайшие дни. Соберите все факты, еще раз проанализируйте их и пошлите в полицию анонимное, но убедительное письмо. Такие подонки, как Бауман, только мешают нашему общему делу, и чем меньше их будет путаться под ногами, тем лучше.

— Будет сделано, герр Шульц!

— Есть какие-нибудь вопросы?

— Да, несколько.

Через четверть часа «опель» отъехал от автомеханической мастерской и, больше нигде не задерживаясь, двинулся в обратный путь.

Все складывалось значительно лучше, чем предполагал Григорий, впрочем, на сердце было тоскливо.

«Рука провидения должна покарать его за все…» Так, кажется, сказала фрау Марта? В ее словах звучала глубокая убежденность, и все-таки…

Не всегда легко быть «рукой провидения», если речь идет о сердце матери, даже смертельно обиженном…

Часть III

Что произошло в один из зимних дней

Утро нового дня. Для каждого оно начинается по-своему, хотя различия эти не сразу бросаются в глаза, настолько все вокруг подчинено общему ритму. Одни уже хлопочут у станков, другие только что проснулись и поспешно завтракают, чтобы не опоздать к своим канцелярским столам. Третьи…

Напротив стола следователя сидит известный в районе Нойкельна дантист, герр Штаубе. Это пожилой человек с лицом весьма ординарным, ничем особо не примечательным, разве только какой-то незавершенностью всех черт: нос с горбинкой мог бы быть красив, если б не расплылся кончик, губы очерчены нечетко, круглый подбородок затерялся в складках кожи, полукругом нависшей над воротником. Лицо сонное, благодушное. Лишь в глазах, полуприкрытых набрякшими веками, затаилось напряженное ожидание.

— Ну, Штаубе, вы и впредь станете отрицать очевидные факты?

— Герр следователь, мой арест — ужасающее недоразумение. Возможно, я был не очень разборчив в выборе знакомых, злоупотреблял спиртным и другими возбуждающими средствами. Я человек пожилой, в мои годы понимаешь, что время твое прошло, а радости жизни еще манят, возможно, даже больше, чем прежде, потому что видишь, как быстро надвигаются одинокая старость и неминуемое полное исчезновение. Вот и жаждешь получить от жизни все, что она еще может дать.

— Давайте говорить о фактах, а не о их психологической подоплеке. Вы же признаете, что были недостаточно разборчивы в выборе знакомых. Кого именно вы имели в виду?

— Никого персонально, просто высказал такое предположение, а предположение еще не признание, как вы только что сформулировали. Дверь моего дома была широко открыта, возможно, — подчеркиваю это слово — кто-то из моих гостей и нарушал существующие законы. Но это отнюдь не означает, что к его махинациям в какой-то мере причастен был и я.

— Вы можете облегчить свое положение, Штаубе: назовите своих сообщников и честно признайте собственную вину. Ваши же пространные разглагольствования об этаком стареющем якобы Фаусте, по меньшей мере, наивны.

Брови Штаубе поползли вверх, но на пути, как бы сломавшись, опустились, — казалось, у допрашиваемого нет сил даже удивляться.

— Не понимаю вас, герр следователь! Сообщники… вина… повторяю: мой арест — сплошное недоразумение.

— Выходит, к спекуляциям на черном рынке вы не имели никакого отношения?

— Только как потребитель. В той мере, в какой это разрешают себе почти все: сигареты, немного кофе, несколько банок сгущенного молока, бекон. Вы знаете, как трудно достать что-либо из продуктов… Я неплохо зарабатываю и могу не ограничивать себя в еде.

— Показания ваших, как вы называете их, знакомых говорят о другом.

— У каждого свое понятие о чести!.. Я бы, например, не позволил себе оклеветать кого-либо из тех, кто пользовался моим гостеприимством.

— Оставим этот вопрос открытым. В вашей записной книжке значится несколько фамилий и адресов. Скажите, кто все эти люди?

— Вы сами видите: мой блокнот весь исписан. У меня была довольно широкая практика. Скорее всего, это пациенты, которые в свое время записались на прием. Точно не помню.

— Записи слишком уж свежие, чтобы ссылаться на плохую память.

— Тем не менее это так. К превеликому сожалению…

— Попробую обновить ряд фактов в вашей памяти, — следователь нажал кнопку звонка и приказал вошедшему конвоиру: — Введите, пожалуйста, свидетеля… гмм… хотя бы этого, — не называя фамилии, он написал ее на клочке бумаги.

Едва уловимое движение мускулов под кожей на миг смело с лица Штаубе выражение сонного равнодушия: глаза остро блеснули, но тяжелые веки сразу же погасили этот взгляд, губы обмякли и замерли, изображая подобие презрительной улыбки.

Тот, кто вошел в кабинет следователя, как видно, обладал немалым опытом в отношениях с правосудием. Быстро, заискивающе поклонившись следователю, он застыл в позе напряженного ожидания, весь проникнутый желанием раскаяться до конца, отмежеваться от содеянного, попробовать — в который уже раз! — покончить с прошлым. Присутствия в комнате третьего лица он, казалось, не замечал.

— Садитесь, Рифке, и скажите: вы знакомы с этим господином?

— Еще бы! Я работал на Штаубе, был одним из его контрагентов.

— У дантиста! Какие же функции вы выполняли?

— Они не имели ничего общего с его врачебной практикой. Мы скупали и перепродавали дефицитные товары, в зависимости от рыночной конъюнктуры.

— Кто это мы?

— Такие, как я. Те, у кого не было собственного капитала, чтобы широко поставить дело и выдержать конкуренцию.

— Что это вам давало?

— Пятнадцать процентов от общей прибыли, если не принимать во внимание деньги, уходившие на вино, женщин и всякие иные увеселения, как называл их Штаубе. О, он мог и из мертвого вытрясти денежку! Да что говорить: глупые деньги по-глупому и тратятся. Получишь свою долю, думаешь, наконец-то у тебя что-то есть, а к концу вечера остаешься ни с чем. Особенно те, кто пристрастился к белой погубительнице.

— То есть к наркотикам?

— Разумеется.

— Кто их поставлял?

— В этом бизнесе мы не участвовали. Очевидно, американские парни, которые развлекались у Штаубе. С уверенностью могу сказать только о сержанте Петерсоне, потому что собственными ушами слышал, как он поссорился из-за порошка со своей милашкой. Спьяну малышка стала брыкаться, кричать, что с нее достаточно, что она обо всем расскажет, если он завтра же не пойдет с ней под венец.

— Как звали девушку?

— Клархен. Наивная телочка, которую стая волков отрезала от стада.

— Чем же закончилась ссора девушки с сержантом?

— Их примирил Штаубе: накричал на Петерсона, пообещал Кларе его вразумить, вызвался быть ее посаженым отцом. Что было потом — не знаю, я сразу же ушел.

Слушая рассказ Рифке, следователь время от времени поглядывал на Штаубе. Тот заерзал на стуле, рванул ворот рубашки. Багровым стало не только лицо, но и большие залысины, покрытые мелкими капельками пота. Они струйками стекали на виски, катились вниз по рытвинам морщин, размывая маску благодушия, надетую на лицо хищника. И как только прошел первый порыв ярости, как только схлынула краска, лицо Штаубе явило следователю подлинный слепок внутренней сути этого человека.

— Ну, Штаубе, это только первый свидетель. Может, вы сами расскажете о своей разносторонней деятельности, и о том, куда пропала Клара?

— Сначала уберите этого подонка, — прохрипел Штаубе.

…Жена Нунке, Берта, закрывает крышку большого чемодана и, обессилев, садится на стул, гонимая страхом, горем, ощущением собственной никчемности, обидой на мужа. Вот и все! Через час уходит поезд, она уезжает с детьми в Гамбург к своим родителям. Ей кажется, что в кофрах и чемоданах спрятано все ее прошлое, а не те необходимые вещи, которые она решила взять с собой. Ведь она сюда не вернется. Слишком уж много душевных сил стоила ей их семейная жизнь; вопреки здравому смыслу, она лепила ее из обломков своих же разбитых надежд. Иозеф не стал ей другом, не смог стать и настоящим отцом своим детям. Он даже не приехал на похороны старшенькой, Лиз. А потом вернулся домой как властелин, которому все должны подчиняться. Вся ее молодость ушла на вечное ожидание коротких встреч, написанных на скорую руку писем. И только встретившись с Карлом, она поняла, что отношения между женщиной и мужчиной могут быть иными. Единственный в ее жизни и кратковременный роман. Но он перечеркнул все, чем она жила прежде. Обнажил всю фальшь ее положения вечной соломенной вдовы, убожество того мира, в котором она пребывала. В глубине души Иозеф, может быть, и догадывался об отношениях между женой и воспитателем сына, но вида не подавал, не позволял себе углубляться в это. Еще бы! Наследник древнего прусского рода фон Кронне, и вдруг рядом — какой-то жалкий преподаватель истории. Нонсенс! В семье Кронне такого и быть не может! Перед глазами Берты возникает лицо мужа: самоуверенное, вылощенное, с холодно поблескивающими глазами. Какой же он противный, боже, какой омерзительный! Если сравнить с Карлом…

Из столовой доносится звон, капризный голос Труди, насмешливый хохот Ганса. Поплотнее запахнув халат, Берта выбегает в столовую. На полу лежат черепки разбитой чашки, весь перед платьица Труди залит молоком.

— Простите, фрау, — оправдывается горничная, — девочка так оттолкнула чашку…

— Я не хочу молоко, я хочу кофе, как у Ганса, — всхлипывает Труди.

— Я мужчина, а ты — девчонка, — с гордостью бросает Ганс.

Дети готовы сцепиться, но Берта решительно выпроваживает Труди из-за стола и приказывает горничной переодеть девочку.

— А ты допивай свой кофе, сейчас придет отец. Не хватает еще, чтобы вы поссорились в последний день, — упрекает Берта сына и, как бы невзначай, берет лежащую рядом с прибором Нунке свежую газету.

Можно присесть тут же в столовой и просмотреть ее, но муж вот-вот подойдет, а Берте не хочется, чтобы он застал ее за таким занятием. Она быстро идет в ванную, открывает кран и присаживается на край ванны. Сильная струя воды заглушает шелест газетных полос. Берта листает газеты одну за другой, мельком проглядывая помещенный в них материал, хотя точно знает — то, что она ищет, скорее всего напечатано на последней полосе. Вот и она. Информация об убийстве какой-то Клары Нейман. Сама информация маленькая, но комментарии к ней и фотоснимки занимают почти всю страницу. Берта лишь скользнула взглядом по этому материалу. Ее совсем не интересует очередная сенсация, у нее нет времени скорбеть над судьбой девушки. Глаза Берты уже видят другое. Текст под рубрикой «Из зала суда» набран нонпарелью и непривычно краток: куцый отчет о процессе группы, подделывавшей чеки… несколько сообщений о разборе последующих дел… повторный вызов ответчика Пауля Зигеля по иску Гейнца Зигеля. Рубрика полицейской хроники еще более лаконична: потерян портфель с деловыми бумагами — тому, кто найдет, будет выдано денежное вознаграждение… приметы лиц, разыскиваемых полицией… Слава богу — все, больше ничего нет. Снова ничего! Ни единого слова о таинственном убийстве в лесу возле Карова.

Берта с облегчением вздыхает, хочет подняться и вдруг чувствует, будто ее обдали кипятком. Так пламенеет ее кожа — от стыда. Подставив руку под струю воды, она проводит мокрой ладонью по лбу, потом по лицу. «Я, как Пилат, хочу умыть руки, а ведь Карл погиб из-за меня! Не приди я в тот вечер, он остался бы дома, и убийцы не встретили бы его». Эти слова все время звучат у нее в ушах, иногда, оставшись одна, она шепчет их вслух. Так ей легче. О, если б можно было прокричать их на весь мир, о, если б она решилась дать показания! Рассказать о пивном баре, о человеке, который подошел к их столику, о незнакомце, который вышел раньше, чем они, и копошился возле длинной черной машины, о шофере такси… тогда, быть может, нашли бы тех, кто убил Карла. Но она боится, дрожит при мысли, что ее станут допрашивать, заставят выступить публично, что имя ее появится в прессе. Никогда, никогда она не решится на это, хотя сердце ее разрывается от тоски по Карлу и стыд жжет ее, словно огонь.

Припав головой к раковине, Берта плачет. За спиной у нее журчит вода, заглушая стук в дверь.

— Берта, поторопись! Мы можем опоздать, — громко зовет Нунке.

— Сейчас. Прикажи подавать на стол.

Прежде, чем войти в столовую, Берта умывается, пудрит лицо, но Нунке сразу замечает, что глаза у жены заплаканы. Это тешит его самолюбие.

— Ну-ну, хватит, — снисходительно говорит он. — Не навсегда же мы расстаемся.

— Конечно, — холодно бросает Берта и быстро садится, чтобы избежать традиционного прикосновения его губ к своему лбу.

— Ты сердишься, что я вас отправляю? Но ведь я прежде всего забочусь о тебе, о твоем покое. Еще неизвестно, как обернутся дела. Может случиться…

— Оставим эту тему! Я наперед знаю, что ты скажешь, и во всем согласна с тобой… Да, я поступила опрометчиво, но нельзя же напоминать об этом вечно. — В голосе Берты звучит беспредельная усталость, и Нунке удерживается от язвительной реплики, готовой сорваться с языка.

— Мы оба стали чересчур раздражительны, и поэтому несправедливы друг к другу, — примирительно замечает он. — Кратковременная разлука пойдет на пользу даже с этой точки зрения. Издали лучше оценивать не только свои ошибки, а и поступки другого. Я думаю…

Появление горничной, которая приносит на подносе завтрак, прерывает этот нестерпимый для Берты разговор. Продолжать его или начать заново у Иозефа просто не будет времени. А как хочется ему то ли оправдаться, то ли утвердить бесспорность своего авторитета! Скорей, последнее. Унизительное чувство полной зависимости от воли мужа с новой силой охватывает Берту. Через пятнадцать минут они должны ехать на вокзал. Эти четверть часа еще могут круто изменить ее жизнь. Ей только надо твердо заявить о своем желании остаться, чтобы выполнить свой долг перед Лютцем.

— Иозеф! — Берта вскакивает. — Я хотела… Я должна… — она останавливается, подбирая слова, чтобы не задеть его самолюбие.

Нунке трактует ее нерешительность по-своему:

— Ну, Берта, девочка, не надо! Поверь, я тоже буду скучать. И в самое ближайшее время приеду к вам, обязательно приеду… — он обнимает жену, шепчет ей на ухо те интимные, ласковые слова, которые когда-то вознаграждали ее за долгие месяцы одиночества, за бессонные ночи и пустые дни, когда она слонялась по комнатам, не зная, куда себя деть.

— Пора одевать детей, — Берта высвобождается из объятий мужа и, вздохнув, быстро идет к двери. Пора собираться в дорогу.

Четырехугольник окна, налитый густой синью, постепенно светлеет. Григорий нарочно не опустил штору, чтобы не проспать. Вот уже две недели, как бы поздно он ни лег, ему приходится вставать раньше обычного, потому что генерал приходит в кафе ровно в девять.

Григорий сам еще не уверен, выйдет ли что-либо из его задумки. Воронов, вынужденный вести трезвую жизнь, стал раздражителен, мрачен и совсем не болтлив, как прежде. Его доброжелательное отношение к Фреду Шульцу тоже как будто улетучилось. Григорий не торопил события. Встретив старика в кафе, он сделал вид, что очень спешит, быстро позавтракал и, направляясь к выходу, остановился возле его столика — сказать, как его радует их случайная встреча и огорчает то, что они так и не поговорили по душам.

— Вот и сбылась моя мечта — я дома. Но, представьте себе, чувствую себя чужеземцем. Слишком уж бесцеремонно ведут себя американцы. Все время кажется, что в каждом из них сидит маленький Думбрайт, так осточертевший нам в школе под Фигерасом. К счастью, моя деятельность вне сферы влияния нашего бывшего босса.

— Вы так думаете? — хмыкнул генерал. — Они дорвались до своего куска пирога и сожрут его без остатка, не побрезгуют и такой начинкой, как мы с вами. А впрочем, какое это имеет значение? Так уж устроен мир: одни пожирают других, пока их самих не сожрет еще кто-нибудь, — генерал, нахмурившись, замолчал и стал брезгливо ковырять вилкой в тарелке.

В последующие дни Григорий приходил в кафе то раньше девяти, то значительно позже, но всегда так, чтобы успеть перекинуться с генералом несколькими словами, и постепенно сердце старого нелюдима оттаивало. Он теперь сам искал общества Шульца, потому что тот не выпендривался перед старым человеком, как другие, а умел внимательно выслушать его и, со своей стороны, меткой остротой добавить перцу к саркастическим тирадам старика. Последние дни старый зубр царской разведки Воронов и молодой немец Фред Шульц завтракали за одним столом.

К мысли использовать генерала и, тем самым, отвести подозрения от Домантовича, полковник Горенко отнесся скептически.

— Авантюра, Григоренко! Не станем же мы выкрадывать Воронова, вы знаете — к таким методам мы не прибегаем. Допустим, он сам сунется в нашу зону. На каком основании мы можем его задержать, какое конкретное обвинение выдвинуть? Границы между зонами открыты, сам он слишком сообразителен, чтобы добровольно давать показания. Каждое обвинение мы должны подтвердить документально, слышите, до-ку-мен-тально! А что есть у нас? Представляю, какой крик поднимут Думбрайт, Нунке и иже с ними: нарушение статуса Контрольного Совета… посягательство на права свободного человека… издевательство над немощным стариком… и все прочее из их арсенала.

— А если он сам явится к вам? Да еще прихватит кое-что из материалов, раскрывающих деятельность школы?

— Фантазия! Зачем ему к нам являться! От пылкой любви к советской власти?

— От ненависти к тем, кому служит сейчас, и в какой-то мере от подсознательной тоски по родной земле. От сознания собственного краха и желания сделать напоследок красивый жест.

— Вы романтик, капитан! И стараетесь найти психологические глубины там, где есть только старческое брюзжание. Попробуйте взглянуть на свое предложение трезвыми глазами. Сколько процентов за то, что Воронов отважится на такой шаг?

— Немного, процентов десять, если генерал остался таким, каким я его знал. Но, может быть, даже пятьдесят, если принять во внимание все, что, по моим данным, с ним произошло.

— Гм-м… боюсь: риск себя не оправдает.

— И все же мы должны пойти на него. Иного выхода, чтобы отвести от Домантовича угрозу раскрытия, я не вижу. В школе совершенно резонно пришли к выводу, что кто-то систематически предупреждает наших о засланной агентуре, и теперь внимательно присматриваются к каждому, кто имел отношение к подготовке диверсионных групп и отдельных агентов. Подозрение прежде всего пало на Михаила, за ним стали неотступно следить. Понятно, почему в центре внимания стоит именно он: человек, однажды уже изменивший своей родине, — так, по крайней мере, думают они, — так почему ему не предать чужую, купив тем самым право вернуться к себе домой… Как мы можем повлиять на ход событий? Да никак. Спасти положение могут только неопровержимые доказательства того, что предавал другой. Кандидатура Воронова для этого самая подходящая, именно в силу своей неожиданности. Генерал пока совершенно вне подозрений. Заработав цирроз печени, лишенный возможности искать утешения в вине, он пребывает в состоянии постоянной депрессии. Думбрайт еще в Испании собирался убрать его, как ненужный балласт, но теперь и в этом отпала необходимость, — зачем марать руки, когда все и так идет к неминуемой развязке? В ожидании ее генерала просто игнорируют. А это больно бьет по самолюбию старика. Если его умело натолкнуть на мысль взять реванш?

— Реванши бывают разные. Возможно, он захочет поднять свои акции, выдав того, кто подстрекал его сделать такой шаг, то есть вас, капитан?

— А я не стану подстрекать — просто направлю его мысли в нужное нам русло.

Они еще долго спорили, взвешивали, прикидывали и, наконец, пришли к компромиссному решению: Григорий попробует прощупать генерала, а полковник тем временем отыщет в архиве аналогичное дело и позаботится, чтобы человек, явившийся с повинной, выступил в прессе. Опираясь на эти материалы, можно будет начать решающий разговор с Вороновым.

Газета с таким выступлением третий день лежит у Григория в кармане. Сдерживая нетерпение, он нарочно два дня не показывался в кафе. Старик, судя по всему, уже привык, что они завтракают вместе, и ему будет не хватать привычного собеседника. Эх, Ворон, бедняга Ворон, лишенный родного гнезда! Не все человеческое окончательно умерло в твоей душе. Под пеплом сожженных мостов еще тлеют угольки, которые жгут твою совесть.

С мутного неба вперемешку с дождем сыплется хлопьями снег. Мокрая масса налипает на ветровое стекло, дворники с трудом раздвигают ее. Это раздражает. Приходится до рези в глазах напрягать зрение, чтобы не наскочить на другую машину или на кого-либо из пешеходов. Дает себя знать и бессонная ночь, веки щиплет, словно туда насыпали толченого стекла, мысли текут вяло. И надо же было этому проклятому Хейендопфу позвонить именно вчера вечером! Григорий надеялся отделаться только деловой встречей, но Хейендопф вцепился в него словно репей, пришлось идти с ним в ресторан и в течение всего вечера выслушивать глупую болтовню. Гадко даже вспоминать, как важничал этот «поборник демократии», с каким превосходством старался держаться. Еще бы, работодатель! Но Григорий сразу сбил с него спесь, небрежно бросив, что вопрос о вознаграждении за так называемые услуги его не волнует — миллион долларов в Швейцарском Национальном банке позволит ему материально ни от кого не зависеть, и лишь соображения идеологического порядка побуждают его принять предложение мистера Гордона, любезно переданное через Дэвида. Услышав о миллионе, Хейендопф пропустил мимо ушей намек на свое подчиненное положение, глаза его в каком-то мистическом экстазе впились в лицо Фреда Шульца.

Что греха таить, за упоминание о Швейцарском банке Григорию пришлось поплатиться: избавиться от Хейендопфа ему удалось только в два часа ночи, да и то хорошенько его напоив.

Григорий никогда не оставлял машину возле кафе, а ставил ее на одной из боковых улиц или где-нибудь в переулке. Сегодня он оставил ее еще дальше. Хотелось пройтись, освежить голову, ослабить нервное напряжение, вызванное ездой вслепую. И впрямь, стоило ему нырнуть в снежную круговерть, как вернулась уверенность, возникла необычайная, особая легкость движений — так бывало всегда, когда он видел снег. Дождь почти прекратился, теперь снег стал легким и кружился в воздухе, словно белые бабочки, прежде чем опуститься на землю.

В кафе Григорий вошел весь залепленный снегом, зато радостно возбужденный — усталость словно рукой сняло. Раздеваясь в маленьком вестибюле, он издали, сквозь открытую в зал дверь увидел знакомую фигуру на обычном месте. В чересчур широком для него теперь пальто генерал напоминал большую птицу со взъерошенными перьями. Больше, чем когда-либо, ему сейчас подходило прозвище, полученное в школе под Фигерасом. Действительно, Ворон! Старый, общипанный, с острым, длинным клювом, который вот-вот раскроется, чтобы хрипло каркнуть, а то и больно клюнуть протянутую руку.

Увидев Фреда, генерал не изменил позы, не повернул головы, только покосился на него одним глазом, скорее сердито, чем приветливо.

— А, нашлась пропажа! — буркнул Воронов простуженным голосом и вдруг изо всех сил гаркнул, адресуясь к кельнеру: — Эй, кофе! Да горячего, а не тепленькой бурды! — голос его громко прокатился по еще пустовавшему в это время помещению, но на последних нотах сорвался, и его звуки напоминали уже скрип несмазанного воза. Генерал приставил ладонь ребром к горлу, прохрипев: — Вот где сидит у меня ваш Берлин с его проклятым климатом! Валит, валит бог знает что вместо снега!

— А я люблю первый снег. В России научился любить зиму.

— Свят-свят-свят… Первый немец, от которого я такое услышал! Нет, только вдуматься: немец и славит зиму! Не говорите этого публично, ведь вас четвертуют!

— Не забывайте, на восточном фронте я почти не был и с «генералом Морозом», как другие мои соотечественники, не успел познакомиться. А то, что я видел…

— Видеть мало, надо почувствовать, а для этого у вас, немцев, кишка тонка. Эх, тройка, накатанная дорога, куда ни глянь, даль бескрайняя. Кони не мчат, летят, снег вырывается из-под копыт, словно искры, и все вокруг так сверкает, будто по белому убранству разбросаны мелкие бриллианты. Ветер обжигает лицо, в ушах свистит, грудь распирает, словно ты уже не обычный человек, а богатырь, способный вместить в себя и дорогу, и небо, и необозримый простор, и лес, что виднеется там, на горизонте… М-да… не увидеть мне этого всего, не ощутить еще хоть разок. Знаете… — Воронов оборвал речь, снова закашлялся надрывно, словно бухая в бочку.

Григорий поднялся:

— Вам и впрямь надо выпить горячего: пойду потороплю кельнера.

Но кельнер уже направлялся к их столику, на подносе дымился кофе.

— Простите, — извинился он, — пришлось кипятить воду и заваривать заново. Украдкой от фрау Эммы… — прошептал он, — она, не сглазить бы, скуповата…

Григорий понимающе улыбнулся и сунул кельнеру в руку довольно крупную купюру.

— Это за новую заварку и хорошее обслуживание моего приятеля в дальнейшем. Понятно?

— О! Надеюсь, уважаемый господин не будет в претензии.

— Вы что, снова собираетесь куда-то исчезнуть? — спросил Воронов, как только кельнер отошел. В голосе старика прозвучали тревожные нотки.

— Дела. Только что вернулся из восточной зоны, и выясняется: надо снова ехать туда, откуда прибыл. Вот как бывает, когда поверишь клиенту, который готов принять желаемое за действительное.

— И что вы видели во время поездки?

— Я там не впервые, и ощущение новизны уже притупилось. Живут, отстраиваются, митингуют… Надо признать, кое-чего добились, конечно, с помощью русских. Кажется, у них там полное согласие. Вот вам еще одна загадка славянской души. Откуда у них эта отходчивость, как вы думаете?

— От наивности! Своеобразное миссионерство неофитов, которые, склонившись перед новым идолом, жаждут обратить в свою веру соседние племена и народы, поскольку их нынешний бог — это лучший из богов. Тоже гонятся за желаемым, пренебрегая действительным. Единственной подлинной реальностью. Причем прескверной.

— Но ведь эта реальность не статична, она тоже непрерывно меняется. Так что…

— Иллюзия, Фред. Иллюзия. Конечно, меняется, как горсточка зерна под пестиком в ступке. Ударил пестик, и зерно брызнуло во все стороны, подняли пестик — снова смешалось, пряча под собой несколько раздавленных зернышек. И так все время, пока вся горсть не превратится в муку, которая пойдет в пищу кому-то, кто, в свою очередь, сам попадет в ступу истории. Вот и все изменения. Всегда одно и то же из века в век.

— Аналогия — не доказательство, генерал, а человечество — не горсточка зерна. Человек наделен разумом, волей, способностью чувствовать и ощущать, выбирать себе путь, объединяться и разъединяться во имя какой-то цели.

— А что такое цель? Приманка для дураков, которые не поняли основного: над человеком прежде всего тяготеет физиология. Каждый из нас — замкнутая система, втиснутая в кожаный мешок. И когда в этой системе портится, скажем, печень или почка, человек уже ничто, — понимаете, ничто — со всем его разумом, чувствами, желаниями. Ибо его разум, чувства, желания — все теперь зависит от этой проклятой печени, а она медленно выводит из строя каждый из органов, запертых в этом кожаном мешке, который когда-то назывался Шульцем или Вороновым. Вот так-то, мой молодой, романтически настроенный друг! Давайте выпьем еще по чашке этой черной мерзости — она теперь заменяет мне алкоголь — и пусть познание этой единственно правильной истины придет к вам как можно позднее.

Григорий понимал, что беседа их приняла совсем нежелательный оборот, и в нем впервые шевельнулось сомнение в успехе своего замысла. Бегство в болезнь! Как-то, читая книгу о психологии разведки, он наткнулся именно на такой термин — это и характеризовало состояние человека, для которого не существует ничего, кроме его болезни. Полное равнодушие ко всему, не связанному с собственной персоной. Активность, направленная лишь на то, чтоб облегчить собственные страдания, зачастую даже выдуманные. В таких случаях человек не способен ни к какой деятельности… Как возвращали к нормальному состоянию таких больных? Григорий старается припомнить это — и не может, сколько ни напрягает память. Слишком много готовых рецептов! Подумай-ка сам! Потакать ни в коем случае нельзя, это яснее ясного. Это привело бы к усилению внутренней изолированности, а также усугубило бы болезнь… Обычная психотерапия, очевидно, тоже не поможет. Нужны действенные средства. Например, шок… то, что поразило бы своей исключительностью. Рука с кофейником застывает над чашкой, на лице скрытое волнение. Генерал сначала хмуро ожидает, потом удивленно глядит на своего собеседника.

— Фред, что с вами? Какая муха вас укусила? — нетерпеливо спрашивает Воронов.

У Григория уже созрело решение. Он вздрагивает, на лице смущение, замешательство, колебание…

— Простите, задумался… Снова вспомнилась одна вещь, которая меня давно мучает…

— Если вам нужен совет… Я еще не окончательно впал в детство, как они думают, у меня немалый опыт. Буду счастлив, если он вам пригодится… — Позабыв о кофе, Воронов впился в лицо Григория тревожным взглядом. — Вы всегда хорошо относились ко мне, поверьте: я умею это ценить…

Если б можно было поговорить со стариком откровенно, не прибегая к хитростям, быть может, именно такая откровенность и повлияла бы на него, заставила оглянуться назад, осудить прошлое, попробовать искупить вину… Но Григорий не имеет права так рисковать, ведь речь идет не о его собственной судьбе. Медленно, как бы преодолевая сомнения, он говорит:

— Не знаю, имею ли я право… удобно ли мне… или… — фраза обрывается, повисает в воздухе, как огромный вопросительный знак возле нерешенной задачи. Фред Шульц, всегда уверенный в себе, сейчас необычайно нерешителен.

— Да ну же! — торопит генерал. — Все, что вы мне скажете, останется между нами.

Фред Шульц долго разминает в пальцах сигарету — до тех пор, пока она не ломается, сердито швыряет ее в пепельницу, вынимает из пачки вторую, похлопывает по карманам в поисках зажигалки. То, как механически он все делает, свидетельствует о крайнем напряжении. Тревога невольно овладевает и Вороновым.

— Я не заслуживаю вашего доверия? — обижается он.

— Дело в другом, не в вас, а во мне. Слишком долго я молчал, упустил удобный случай поговорить с вами, а тут срочный отъезд в Италию, и мы вообще долго не виделись. Случайно встретив вас в этом кафе, я сразу же хотел все вам рассказать, но язык не повернулся. Теперь признаюсь: мне совсем не с руки здесь завтракать, но я возвращался и возвращался сюда, чтобы сбросить с души тяжесть, которая гнетет меня. А выяснилось, что не так-то легко побороть стыд, а отчасти и страх перед Думбрайтом и Нунке, которые смогут обвинить меня в нарушении служебной тайны, если вы хоть словечком обмолвитесь об этом разговоре.

— Я же обещал: все останется между нами.

— Мне придется вернуться к событиям в Фигерасе. Помните, как неприятно поразил начальство неожиданный отъезд патронессы из Италии?

— Еще бы!

— А знаете, что его ускорило?

— Она давно мечтала о поездке в Рим. И, когда состояние Иренэ ухудшилось, это стало у нее навязчивой идеей.

— Ошибаетесь! Она уехала стремглав, тайком, узнав об угрозе, нависшей над ее дочерью. При мне состоялся разговор между Нунке и Думбрайтом, во время которого наш босс с циничной откровенностью советовал ускорить болезнь девочки, ибо, как он выразился, излишнее оттягивание летального исхода — наихудший вид сентиментальности. Цитирую буквально.

— Невероятно! Поднять руку на такую крошку, и без того обиженную судьбой… Да последний из гангстеров не решился бы на это!.. Вы что-то напутали, Фред, такое просто не укладывается в голове… Иренэ… с ее ясным взглядом, милым личиком, звонким голоском… Нет, нет, нет! — с силой воскликнул Воронов, плечи его задрожали, и большое исхудавшее тело затряслось как в лихорадке.

Григорий знал, что сказанное больно поразит старика, но на такую бурную реакцию не надеялся. Быть может, рассказ о намерении Думбрайта «убрать» самого генерала не произведет такого впечатления.

И верно, услышав об этом, Воронов только выругался витиевато и не совсем цензурно, а потом снова заговорил об Иренэ:

— Ну, со мной хоть ясно — хотят убрать как нежелательного свидетеля. Но чем помешал ему ребенок? Нет, это уже даже не мерзавец и гангстер, а нечто большее — чудовище в облике человека, моральный выродок. Его надо запереть в сумасшедший дом! Нет, не в сумасшедший дом, а просто уничтожить, как бешеного пса. Он дождется, я отплачу ему! Не знаю как, каким образом, но отомщу! Кончится его карьера! Не глядите на меня так, я никого не собираюсь убивать! В мое время разведчиков не набирали среди мастеров мокрых дел. Мы соревновались в ловкости, в умении точно анализировать разрозненные факты. Мы…

Григорий не слушал, что говорил дальше Воронов, охваченный внезапной яростью. «Ах, ты не причисляешь себя к убийцам. У тебя, видите ли, руки чистые. Ты только готовил убийц и диверсантов, ослепленных ненавистью к своему народу. И тебе безразлично, что по их вине могут погибнуть сотни, а может, и тысячи советских детей, если осуществятся планы того же Думбрайта. Не будь Домантовича, бросить бы тебе сейчас все это в рожу, плюнуть и уйти. Напрасно вы, высокоразумный товарищ Гончаренко, считали себя знатоком человеческих душ, подразумевая сложную душевную борьбу там, где существует лишь пустота обанкротившегося, но не раскаявшегося человека…»

Выговорившись, Воронов замолчал, погрузившись в тяжелое раздумье. Григорий тоже не подавал голоса, мысленно упрекая себя за легкомыслие, за чувство снисходительной жалости к старому Ворону, которая иногда возникала в сердце, вопреки здравому смыслу. «А может, я все-таки не ошибся? Так или нет, а отступать теперь поздно: назвался груздем — полезай в кузов.»

— Я считал своим долгом предупредить вас, — заговорил наконец Григорий сдержанно и холодно. — Советую действовать осмотрительно… К слову сказать, от Нунке я знаю, что Думбрайт снова принялся за какую-то реорганизацию. В какой мере это касается вас?

— Меня считают полумертвецом, поэтому совсем не трогают. Вот остальным сейчас не позавидуешь, особенно Домантовичу: его да еще радиста — тот из Латвии — держат под постоянным наблюдением. Это все выдумки Шлитсена. Под разными предлогами обоим фактически запрещен выход за пределы школы. Дурацкая политика! Как будто провалы наших агентов для руководителей школы — новость.

Григорий задумывается, потом уверенно бросает:

— Не такая уж дурацкая, как вы думаете. Особенно, если это касается Домантовича. Да, да, не удивляйтесь! Я бы уже давно поставил его в условия строжайшего контроля. Взгляните на этот опус! Я случайно купил газету в восточной зоне… Вот тут, третья страница — статья на четыре колонки… Какой-то Епифанов публично осуждает свое прошлое, а нагрешил он, честно говоря, немало, и призывает своих земляков, которые отказались вернуться на родину, преодолеть страх перед наказанием, прийти с повинной и тому подобное. Соловьем заливается, описывая гуманизм Советской власти по отношению к тем, кто искренне раскаялся, кто хочет искупить свою вину. Ему, видите ли, простили все старые грехи, предоставили возможность работать. Как вы думаете, может повлиять такой материал на человека типа Домантовича, который пошел с Власовым по глупости, по легкомыслию, из слепого доверия к своему генералу? Каждый человек скучает по стране, где он родился, как бы он это сам ни скрывал от себя. Я, может, больше, чем кто-либо, это понимаю, потому что на собственном опыте убедился, что чужбина навсегда остается чужбиной, где ты можешь быть только лакеем, полностью зависимым от воли тех, кому служишь… Я нарочно берег эту газету, чтобы показать Нунке. У нас достаточно своих людей, на них мы и должны делать ставку.

— Вы забываете: я тоже русский, — криво улыбнулся Воронов.

— Простите, я слишком поспешил все обобщить. К таким, как вы, мои слова не относятся. Что у вас осталось от русского? Русская фамилия, только и всего! Прочно осев в Германии, вы сделали выбор. Лучший из всех возможных, потому что только мы, немцы, способны перестроить мир. Ничего, что первая попытка оказалась неудачной, зато мы приобрели опыт. Второй раз нас уже не победить. Россия исчерпала себя в нечеловеческом усилии. Есть победы, которые обращаются поражением. Для России разгром Германии стал пирровой победой. И теперь, когда от русских откачнулись их бывшие союзники…

— Они приобрели новых, причем в непосредственной близости от нас. Это не заокеанский дядюшка… Раз уж Германия расколота пополам…

— И вы верите, что так будет продолжаться долго?

— Верю, не верю… какое это имеет значение? Я не лезу в дальновидные политики, начхать мне на их прогнозы. Желаю воспринимать факты такими, каковы они есть. А факты свидетельствуют против вас, мой молодой и достаточно наивный друг! Расколошматили вас! Расколошматили! Вдребезги! Так, что щепки полетели. Безоговорочно капитулировали. Вот это факты! А что будет дальше, увидим. Если не я, то вы. Только из симпатии к вам советую: не убаюкивайте себя бреднями о каком-то особом призвании немецкой нации. Не к лицу вам эта спесь. Бегите куда глаза глядят от думбрайтов, нунке, шлитсенов. Пусть они прогнозируют. А вы просто наслаждайтесь самой возможностью жить. Найдите себе подругу, народите с ней кучу детей, работайте на них до седьмого пота. В этих обычных радостях и заключается смысл жизни, все равно, кем бы ты не родился: французом, русским или англичанином.

Разговор затягивался и снова уходил в сторону, газета сиротливо лежала на столе — Воронов, казалось, забыл о ней, так и не прочитав заметку. Неужели старик настолько равнодушен? Или не хочет показаться любопытным при постороннем? Ведь промелькнуло же что-то у него в глазах, когда зашла речь о выступлении Епифанова… Да, промелькнуло, а потом интерес угас, Григорий сам погасил его, затеяв глупый спор. Он нарочно говорил шаблонными фразами, за которыми скрывалось полнейшее убожество мысли, чтобы возбудить в Воронове протест против той среды, в которой он вынужден вращаться, задеть национальную гордость. А вышел пшик. Пламя, вспыхнув, вместо того, чтобы разгореться, стало гаснуть, оставляя после себя угарный газ. Вот и сидит теперь старик, почти одурев, и непонятно, что творится у него в душе… Может, и ничего… Сидит, переваривает завтрак, прислушивается, не начнутся ли колики в печени. Кожаный мешок с запертой системой, как он сам сказал о себе!

В сердцах слишком резко отодвинувшись от стола, Григорий поднялся.

— Простите, генерал, мне надо позвонить. Надеюсь, вы еще не уходите?..

— А? Что? — Воронов вздрогнул, словно только что проснулся. Поняв наконец, о чем речь, он махнул рукой. — Да, да, немного посижу. Ну ее к лешему, эту погоду, не хочется и нос на улицу высовывать.

Григорий и впрямь позвонил в агентство, предупредил, что задержится. Возвращаясь, остановился у двери, отделявшей подсобное помещение от зала. Через верхние дверные стекла он хорошо видел Воронова. Тот склонился над газетой.

Чтобы не потревожить старика, Григоренко зашел в туалет, медленно вымыл руки, возле тусклого трюмо пригладил и без того гладко зачесанные волосы. Из зеркала на него глядело усталое лицо. Он как бы впервые увидел две глубокие морщинки над переносьем, посеребренные виски. Дорого дались ему два послевоенных года! Мысль эта проскользнула, не вызвав сожаления. Он чувствовал себя более зрелым, а за приобретенный опыт всегда приходится расплачиваться. Но не так страшно, если рискуешь сам, а вот если дело касается других, как сейчас Домантовича…

Когда Григорий вернулся, Воронов сразу поднялся.

— Долгонько же вы разговаривали! А я вспомнил о своих делах. Есть совершенно неотложные. Собрался было уходить не попрощавшись. И вдруг стало вас жаль. Представил себе, как вы испугаетесь, что я исчез. Еще подумаете, что побежал к Думбрайту докладывать, или к Шлитсену, чтобы выслужиться. Ведь вы разболтали мне такое, что должны были держать за зубами, прикусив язык. Я очень благодарен вам, Фред! Вы неплохой парень, и стали б совсем стоящим, если бы избавились от глупой немецкой спеси. Впрочем, вы благосклонно отнеслись к старому хрычу, а это уже кое-что значит. Так же, как ваше отношение к Иренэ. Быть может, воспитываясь в России, вы почерпнули кое-что и от славянской добросердечности? А, Фред? Да не глядите на меня волком, я ведь шучу. Ну, какого черта вы обиделись?

— Вспомнил вашу добросердечность, генерал! Что-то я не замечал, чтоб вы очень любили своих близких.

— А что у меня осталось от русского? Как вы сказали, только фамилия, да, может, склонность покуражиться напоследок. О, вы еще услышите о старом Вороне! Я такое учиню…

— Жаль, что меня здесь не будет. Сегодня или завтра я уеду, когда вернусь, и сам не знаю.

Они долго прощались. Генерал сначала опечалился, потом вдруг впал в состояние экзальтации: снова и снова хвастался, что морально уничтожит Думбрайта, да так поглумится над ним, что тот вовек не забудет. Его распирало желание поделиться с Шульцем своей задумкой, но осторожность одержала верх. Воронов осекся и только, как говорится, под занавес, когда Шульц был уже у двери, еще раз крикнул:

— Они хотели избавиться от Ворона? Что ж, так и будет. Только я уйду сам. Громко хлопнув дверью!

В змеином гнезде

На далекой окраине — там, где каменная громада города, натолкнувшись на леса и озера, рассыпалась одинокими домиками, в сторону от автострады уходила узкая полоска бетона. В самом начале по обе стороны висело черно-желтое предупреждение: «Privat», дорожку от столба к столбу пересекала белая полоса, обозначавшая границы частных владений. Нырнув в лес и изогнувшись на двух-трех поворотах, дорога обрывалась у массивных ворот, которые, словно туго застегнутая пряжка, стягивали пояс высокой ограды. Участок, скрытый за ней в этом лесистом месте, казался странно голым: ни одного деревца, ни даже кустика.

Возведенные здесь коттеджи и длинные одноэтажные бараки, крытые гофрированным железом, расположены так, что вся территория просматривается насквозь.

В одном из бараков, посреди него, вот уже несколько минут неподвижно стоит Думбрайт. На его квадратном лице с тяжелой нижней челюстью сегодня впервые появилось выражение любопытства.

— Сколько они парятся в этих духовках? — спросил он, взглянув на своего спутника.

— Шесть часов, мистер Думбрайт, — ответил Шлитсен, поглядев на часы.

Из двух высоких, в рост человека, узких металлических пеналов доносились монотонные, пронзительные звонки. Не успевал один звук, многократно ударившись о голые стены огромного помещения, совсем затихнуть, как его сменял новый, неприятный и еще более мощный. Изредка, нарушая эту монотонность, металлические дверцы одного из пеналов вздрагивали, и оттуда доносился стон. Трудно было понять, что кричал человек, запертый в пенале, так как все звуки поглощал очередной громкий звонок. От кабин шел парок.

— Открывайте! — коротко приказал Думбрайт.

Двое дюжих парней в штатском тотчас метнулись к пеналам. Как только они отперли дверцы, из пенала, откуда доносились стоны, вывалился человек и упал на цементный пол. Стараясь подняться, он стал на четвереньки и обезумевшим взглядом озирался вокруг.

— Не могу… не могу… — хрипел он. — Воды!

Другой освобожденный из металлических объятий выглядел значительно лучше. Он вышел из кабины сам и теперь стоял, пошатываясь, чуть сгорбившись. Мокрая рубаха прилипла к телу, по лицу стекали струйки пота. Дышал он тяжело и часто. Из-под нависших бровей на Думбрайта глядели налитые кровью глаза, полные ярости и ненависти.

Думбрайт махнул рукой. Двое подбежали к лежавшему на полу и поволокли его к двери. Второй, пошатываясь, словно пьяный, сам пошел вслед за ними. Думбрайт поглядел на его широкую спину и, когда дверь закрылась, сказал:

— Тот, первый, — слизняк. Сомлел от жары, а ведь тут не жарче, чем у нас во Флориде в обычный день. А второй из той кабины — молодец! Злой! С таким материалом и поработать не жаль… Вот что: пусть немного отдохнет, а потом отвезите его в город поразвлечься с девушками. Он это заслужил. Кто такой?

— Дымов, из пленных. Старательный и способный курсант. Только слишком уж мрачный, скрытный.

— Это не беда. Мы готовим их не в кабаре выступать на потеху публике. А вот с тем сморчком придется повозиться. Такова уж наша судьба, — он похлопал Шлитсена по плечу, — из всякого дерьма делать конфетку… ну, пошли дальше!

Шлитсен едва поспевал за размашисто шагающим Думбрайтом. Тот переходил из комнаты в комнату, из барака в барак, ненадолго останавливался возле маленьких группок курсантов, слушал объяснения инструктора и бросал отрывистые замечания Шлитсену, который старательно прислушивался к ним, иногда даже записывая.

Звезда Шлитсена, которая катастрофически быстро стала закатываться в Испании из-за провала засланных в Прибалтику агентов, после перебазирования школы в Берлин вновь засияла высоко над горизонтом. В Пуллахе нашлись влиятельные друзья, знавшие о его заслугах. Они-то и помогли Шлитсену снова встать на ноги. Как ни странно, но кандидатуру Шлитсена на должность начальника перебазировавшейся из Фигераса школы поддержал даже Нунке.

— Не понимаю, — спрашивал его потом Григорий, — почему вы пренебрегли возможностью раз и навсегда избавиться от этого интригана? Какой смысл держать возле себя человека, готового в любую минуту подставить вам подножку?

— Видите ли, Фред, — хитро прищурился Нунке, — вы знаете мое отношение к Шлитсену и его ко мне. Приятельскими наши отношения никак не назовешь. Я ни на минуту не допускаю мысли, что из чувства благодарности за мою поддержку он оставит меня в покое, станет сдерживать свою страсть к интригам и подкапываниям. И все же я решился его поддержать. А знаете, почему? Да потому, что я его знаю, как собственные мозоли, и смогу предвидеть достаточно точно, как он поведет себя в той или иной ситуации. А провали я кандидатуру Шлитсена — вместо него назначат кого-либо другого, возможно, еще похуже, к характеру которого придется снова приспосабливаться. И еще я взвесил взаимоотношения между Шлитсеном и Думбрайтом. Нашего уважаемого босса даже передернуло, когда он узнал, кто возглавил школу. Конфликт между ними назреет неизбежно, в этом я уверен. И тогда никакие покровители из Пуллаха Шлитсену не помогут.

— Но ведь и вы в значительной мере отвечаете за деятельность школы?

— О, я хорошо обдумал линию своего поведения и уже намекнул Думбрайту, что меня никак не удовлетворяют заведенные Шлитсеном порядки. На первом же обсуждении учебных планов я выдвину свой контрплан. Вот когда Шлитсену не поздоровится!

Не чувствуя нависшей над ним угрозы, новый начальник школы тем временем постепенно вводил Думбрайта в курс дел, на ходу объясняя, как он организовал учебный процесс.

— Я не считаю нужным коренным образом менять план подготовки агентуры, разработанный еще в Фигерасе, поскольку он был составлен общими усилиями, с учетом всех ваших рекомендаций, герр Думбрайт! — слегка поклонился Шлитсен. — Итак, я исходил из того…

— Без преамбул, герр Шлитсен! Я просил бы поконкретнее. Контингент курсантов, разделение их по группам, способность работать во вражеском тылу и степень этой пригодности по категориям: первая, вторая и третья.

— Всю работу с новичками мы начинаем с тестов, дающих возможность определить умственные способности каждого. В зависимости от интеллектуального уровня мы комплектуем группы, которым затем предстоит пройти курс специального обучения в том или ином объеме. Такая дифференциация позволяет нам максимально ускорить подготовку курсантов, которых мы относили к третьей категории. Они уже сейчас готовы к выполнению простейших заданий — таких, например, как диверсия, устранение ненужных свидетелей, могут выкрасть нужного нам человека. На первом этапе все группы занимаются вместе. Это относится к таким дисциплинам, как умение ориентироваться на местности, изучение всех видов оружия, разнообразных приемов борьбы, когда приходится действовать голыми руками. Мы хорошо оборудовали кабинеты, где проводится обучение. Может быть, вам интересно заглянуть хотя бы в этот класс?

Шлитсен забежал вперед и широко распахнул дверь, ведущую в большую комнату. Вверху стены были сплошь увешаны плакатами и схемами; ниже, на уровне вытянутой руки, разместились стенды с образцами всех видов и систем оружия, начиная от пистолетов и автоматов и кончая обширным набором клинков и ножей. На отдельном стенде лежали вещи совсем обычные на вид: авторучки, зажигалки, портсигары, запонки, брелоки, зажимы для галстуков. Но и они обладали удивительными свойствами: резать, колоть, стрелять, пускать в лицо струю ядовитого, одурманивающего газа.

— Неплохая коллекция! — кивнул на этот стенд Думбрайт.

Шлитсен скромно опустил глаза, словно первый ученик, которого при всех похвалил учитель.

— Да, появилось много новинок… Кстати, упражнения с оружием — излюбленные дисциплины наших воспитанников. Покажите, Ломан, чего мы достигли!

Инструктор, который при появлении начальства оборвал команду, рубанул ладонью воздух и приказал:

— Позиция!

Мордатый курсант, с которым он отрабатывал какой-то прием, поднял руку с длинной черной палкой.

— Бросок!

Сильное движение кистью, и палка взмыла вверх, выпустив острое лезвие. Блеснув, словно молния, нож пересек комнату и впился точно в центр красного кружка, начерченного на макете.

— Попадание отличное! Сердце! — констатировал инструктор.

— Для этих упражнений комната маловата, — пояснил Шлитсен. — Пока позволяла погода, мы проводили их на воздухе. Лучшие курсанты точно попадают в макет на расстоянии двадцати метров.

— Неплохо! — похвалил Думбрайт и, похлопав курсанта по спине, приветливо кивнул инструктору.

— Я попросил бы вас заглянуть и в этот класс, — Шлитсен указал на дверь в конце коридора. — Специально, чтобы познакомиться с руководителем группы, который сегодня проводит там занятия. Своеобразный уникум: живой покойник. Нунке взял его в школу временно, пока в высших сферах решается его судьба. Но выяснилось, что он весьма полезный для нас человек. Выученик самого Отто Скорцени! А каждый, кому посчастливилось пройти обучение в замке Фриденталь — ас в своем деле!

— Скрывается от правосудия? И, конечно, под чужим именем?

— Что-то похожее. Его фамилия сейчас Зепп. Вальтер Зепп.

Шлитсен замедлил шаг и вкратце рассказал Думбрайту историю похищения Вернера Больмана и его фальшивых похорон.

Не входя в комнату, Шлитсен и Думбрайт остановились на пороге так называемого класса. Тут тоже обучали убивать, только другим способом — голыми руками.

Начальник школы подал руководителю группы знак не останавливаться, и тот, ни на миг не запнувшись, продолжал лекцию:

— Так вот, подчеркиваю еще раз: вы даже не представляете, сколь хрупкая вещь — человеческий организм. Зная, как и куда бить, вы непременно победите противника. Существует много превосходных и надежных приемов. Сегодня мы отработаем некоторые из них: удар в сонную артерию (Зепп повернул манекен и показал две обозначенные красным точки на шее), удар в переносицу и удар по горлу. Удар наносится так.

Блеснул оскал зубов. Рука быстро взлетела и ребром ладони врезалась в горло резинового манекена. На миг как бы возникло подлинное лицо Зеппа, чтобы тотчас же скрыться под маской небрежного превосходства и привычной деловитости.

Курсанты по-разному отреагировали на только что увиденное. Одни были угнетены и стушевались, пораженные несовместимостью будничных слов с их зловещим смыслом, Другие жадно, с каким-то болезненным интересом буквально впитывали в себя все услышанное и увиденное. Кое-кто остался равнодушным. Эти или хорошо умели скрывать свои чувства, или были настолько потрепаны жизнью, что их трудно было чем-либо поразить.

— Совершенно сырой материал, — недовольно буркнул Думбрайт, когда за ними закрылась дверь.

— Группа только что приступила к спецподготовке. Недели через две вы их не узнаете.

— Меня больше интересуют те, на кого можно рассчитывать уже сегодня.

— Тогда пройдемте в классы радиодела и фотодела, а потом к шифровальщикам. Здесь у нас больше всего новинок и, как говорится, сосредоточена наша элита. Без преувеличения могу заверить, что каждый второй курсант за считанные минуты может собрать и разобрать радиоаппарат любой системы, безукоризненно владеет техникой радиосвязи, может аппаратом любого типа сфотографировать нужный объект в любом ракурсе, при любом освещении, даже в инфракрасных лучах.

— И много их, таких высокомудрых? — в голосе Думбрайта прозвучала нескрываемая иронии, и Шлитсен тотчас стушевался.

— Около двух десятков. Согласитесь, времени у нас было в обрез. В большинстве это наши воспитанники еще из Фегераса.

— Поразили! Ошеломили! Да на кой черт мне все ваши новички, если вы не можете набрать и двух десятков людей, готовых выполнить задание. Ползете черепашьим шагом. А потерянное время ничем нельзя восполнить.

— Вы не так меня поняли, мистер Думбрайт! Я имел в виду только лучших. Уверяю вас…

— Хорошо. Обсудим все потом. Что у вас здесь, что это за эмблема на двери?

— Лаборатория. Заходить в помещение не рекомендуется, но из тамбура, через смотровое окошечко… Я уверен, это вас заинтересует.

Сквозь толстое небьющееся стекло Думбрайт и впрямь увидел некое подобие химической лаборатории. Среди столов, заставленных множеством колб, реторт, пробирок, группа людей в масках и защитных костюмах склонилась над станком, в котором корчился пес. Ему, похоже, только что ввели яд и теперь наблюдали, как он действует.

Думбрайт отшатнулся от окошка.

— Что это? — воскликнул он, пораженный, и, не ожидая ответа, направился к двери.

Шлитсен понимает — зрелище не из приятных. Но не может же этот самонадеянный янки остаться равнодушным к самой идее создания центра, где глубоко и основательно изучается влияние тех или иных химических соединений на организм человека. Ведь это тоже оружие, только оружие наиболее скрытое, которое удобно применять в различных случаях: моментальное убийство или медленное уничтожение, а то и просто можно оглушить жертву, чтобы лишить ее возможности сопротивляться. Наверно, осмотр и следовало начать с лаборатории, как с козырного туза, это сразу произвело бы впечатление, сгладило бы, затушевало кое-какие недочеты в других звеньях.

Думбрайт шагал широко, молчание затягивалось. Это начало беспокоить Шлитсена, хотя он еще и не утратил бравого вида, хвастаясь собственной изобретательностью. Вдруг Думбрайт остановился и резко обернулся к Шлитсену, но вся фигура начальника школы еще говорила о его готовности скромно и с достоинством выслушать похвалу. Правда, краешком сознания он уже понимал, что в чем-то просчитался, но осознать полностью меру своего падения еще не успел.

— Вы сошли с ума, — голос Думбрайта дрожал от ярости. — Кто дал вам право зря тратить деньги и время? Решили создать научно-исследовательский институт? Собираетесь готовить Бойлов, Армстронгов, Менделеевых? Да я засыплю вас дождем из ампул, если вам мало одного цианистого калия! И как вообще вы осмелились допустить весь этот сброд к ядам? Любой из них может стащить целую пригоршню этого добра, которое совершенно открыто стоит у вас на столах! Вы представляете, к чему это может привести?

— Но изучать их действие…

— Изучать, изучать… Каждая фирма, став вашим поставщиком, вместе с ампулами обязана прислать и проспект, в котором будет изложено все, понимаете — все, что касается ее продукции. Способны вы, в конце концов, это понять? Тоже мне Чезаре Борджиа!

Шум голосов прервал эту сцену: неподалеку из барака выскочили курсанты, и маленькая площадка тотчас забурлила, словно на нее хлынул водопад. В одном месте он напоминал водоворот, в другом растекался спокойным плесом, чтобы вновь забурлить, швырнуть на пол тех, кто сцепился в ожесточенной драке.

— Какого черта, что за свалка? — спросил Думбрайт у Домантовича, который приблизился к ним.

— Вывел своих ребят проветриться. Ошалели от техники. Пусть немного подерутся. Двойная польза: усовершенствуют свое мастерство и растратят излишек энергии, ограниченной рамками дисциплины. С тех пор как ребят лишили увольнительных в город, они просто бесятся с тоски.

Думбрайт поднял глаза на Шлитсена.

— Почему прибегли к таким мерам?

— Мы готовимся к ряду ответственнейших акций. Нельзя, чтобы сведения о нашей деятельности просочились за пределы школы. Достаточно одного неосторожного слова, сказанного в припадке пьяной откровенности…

— Что ж, похвально!

— Может, следует подождать и с Дымовым?

— Парню надо прийти в норму после сегодняшнего. Отправьте его с надежным человеком, например, под присмотром Домантовича. И прямо в «Голубой ангел».

Домантович поморщился:

— Не очень приятный спутник. Как по мне, так чересчур уж мрачный и неразговорчивый.

— Тем лучше, что неразговорчивый. Партнершу ему подберите сами, из тех, кого мы держим для специального обслуживания.

— Будет исполнено. Разрешите проверить, пришел ли в себя бедняга после эксперимента?

Меньше всего Шлитсену хотелось отправлять Дымова именно с Домантовичем. Но отклонить его кандидатуру он не решился. Иначе пришлось бы признаться Думбрайту в своих подозрениях, рассказать о загадочном молчании агентов, засланных в Чехословакию и Венгрию, о сомнительном успехе с засылкой агентов в Советский Союз. Рано или поздно об этом, конечно, придется доложить, только упаси боже, не сейчас. Тем более, что все опасения, возможно, беспочвенны.

— Продолжим осмотр, или вы хотите немного отдохнуть?

— Я хотел бы сделать маленький перерыв, чтобы просмотреть весь учебный план.

В кабинете Шлитсена чьи-то руки-невидимки заранее сервировали стол на две персоны. Думбрайт одобрительно поглядел на него.

— Я только сейчас понял, как проголодался. О, вы — внимательный хозяин, — бросил он, потирая руки.

— Обеденное время, — скромно пояснил начальник школы, — и сообразительность фрау Эммы, нашей хозяйки. Она сразу поняла, что сегодня я принимаю особу высокого ранга.

— Тогда первый тост за нее! — Думбрайт бесцеремонно, не ожидая приглашения хозяина, наполнил свой бокал до краев, отмахнулся от содовой, которую подсунул ему Шлитсен. — Неразбавленное виски полирует внутренности, разгоняет кровь, возбуждает волчий аппетит, что я вам сейчас и докажу.

Думбрайт действительно не мог пожаловаться на отсутствие аппетита. Разговор смолк, некоторое время в комнате слышался только звон ножей и вилок. Наконец, когда первый голод был утолен, Думбрайт немного отодвинул от стола свое кресло, откинулся на спинку, далеко вперед вытянул ноги и со смаком стал обрезать кончик сигары.

— Так говорите, Зепп может нам очень пригодиться? — спросил он так, словно разговор оборвался сию минуту.

— Безусловно.

— Тогда вот что: позовите его сюда и оставьте нас минут на пятнадцать одних. Попробую прощупать его один на один, в интимной обстановке.

— Сейчас разыщу. Только предупреждаю: не очень угощайте его. Кажется, и беда-то с ним стряслась из-за того, что напился. Хватит мне хлопот с одним Вороном.

— Кстати, как его дела?

— Совсем скверно, едва ноги таскает. Мы отстранили его от работы. Придет, послоняется и тащится в свое логово.

— Я ведь еще в Испании советовал Нунке избавиться от этого типа! Там его исчезновение прошло бы бесследно. Там на него никто бы не обратил внимания. А теперь, под боком у его бывших английских коллег…

— Докучать нам он будет недолго, — примирительно заметил Шлитсен и направился к двери.

После всего съеденного и выпитого Думбрайта разморило. До чертиков хотелось спать. Чтобы отогнать сон, он взял папку с учебными планами, оставленную начальником школы, раскрыл рукопись на середине, полистал несколько страничек, выхватывая то отдельную строчку, то абзац, и так зевнул, что даже свело челюсти. Нет, провались все пропадом, на сегодня с него хватит! Небрежно брошенная папка летит на другое кресло, но, не попав на сиденье, ударяется об угол, падает на пол. Бумаги, вложенные в нее, рассыпаются.

Присев на корточки, Думбрайт собирает листки, сопит, громко ругается. Ух! Теперь снова можно сесть. К счастью, странички учебного плана и три его копии сколоты скрепками. На внутренней обложке папки несколько карманчиков: большой, немного поменьше и четыре совсем маленьких, очевидно, для марок. Пальцы автоматически прощупывают их. Пусто, везде пусто, хотя нет — в самом глубоком, в уголке, скомканный листочек бумаги. Думбрайт вынимает его, расправляет ладонью, хочет положить на место, но вдруг рука его застывает, глаза с любопытством впиваются в текст. Почерк Шлитсена. Начала фразы нет. Страничка начинается словами:

«…если вдумчиво проанализировать все эти факты.

п. 4. Странно, что никто не позаботился расследовать причину гибели Вайса. Версию, подсунутую Шульцем, Нунке принял с удивительной легкостью. Непонятна и позиция мистера Думбрайта. Ведь Вайса вместе с Шульцем он послал по моему совету. Почему же тогда ему в голову не пришел такой вариант: Вайса…»

На висках Думбрайта набухают вены. Он зло шарит по кармашкам папки, хотя знает: ничего, абсолютно ничего там нет… Пункт четвертый. Значит ему предшествовали три пункта, и неизвестно, что еще выводила рука Шлитсена дальше.

Дорого бы дал Думбрайт за весь донос целиком! Интересно, кому этот мерзавец адресует его? И успел ли кому-нибудь послать? А впрочем, какое это имеет значение? Но такого простить нельзя. «Ну, погоди же, поганец! Рано или поздно, я сотру тебя в порошок!»

Первый взрыв гнева миновал. Бумажка спрятана во внутренний карман пиджака. Два стакана холодной воды окончательно успокаивают нервную систему. Но разговаривать сейчас ни с кем не хочется. Тем более с Зеппом. Что-то чересчур расхваливает его Шлитсен!

Но Зепп уже в комнате. Думбрайт окидывает его мрачным взглядом.

«Скотина, — думает он, — мог бы хоть немного привести себя в порядок и побриться».

— Простите, что явился в таком виде. Но меня сейчас ничто не украсит, — пришедший проводит рукой по щекам и подбородку, где уже курчавится бородка. — Что поделаешь, камуфляж!

— Немного виски!

Думбрайт наливает себе на донышко, Зеппу полный бокал, пододвигает тарелки с закусками.

— Герр Зепп, вы здесь человек новый, а свежий глаз всегда приметлив, особенно у человека, прошедшего хорошую школу. Скажите, что вы думаете об организации работы в школе?

— Откровенно?

— Конечно. Только на откровенность столь опытного человека я и рассчитываю.

— Школа не отвечает требованиям сегодняшнего дня. Подготовка агентов, будущих резидентов — все это вещи нужные, но для завтрашних и послезавтрашних потребностей.

А что мы даем сегодня? Как мы используем территориально удобное расположение школы? Нельзя допускать, чтобы в зоне, оккупированной советскими войсками, влияние русских увеличивалось с каждым днем!

— Что же вы предлагаете?

— Создать при школе небольшие отряды. Курсанты, одетые в форму советских солдат, должны систематически появляться в различных местах: грабить местное население, насиловать женщин и девушек, устраивать небольшие диверсии. Это пробудит в душах немцев ненависть к русским, неверие в их пропаганду. Сегодня, уже сегодня это надо начать, ибо проигрыш во времени может стать фатальным.

Ребром ладони Зепп бьет по краю стола, как бы подчеркивая последние слова, потом жадно пьет из бокала.

— А кадры? — недоверчиво спрашивает Думбрайт. — Где вы возьмете столько людей?

— Из пополнения, к обучению которого мы только что приступили, из того балласта, который есть в каждой группе. Этого вполне достаточно. Отряды должны быть маленькими: три, четыре, пять человек — не больше. Такому количеству не трудно просочиться в восточную зону, не привлекая к себе внимания. Кому придет в голову, что эти парни в солдатской форме вышли не на обычную прогулку?

Беседа длится и длится. Думбрайт спрашивает — Зепп отвечает. По всему видно: эти двое нашли общий язык. Расстались они совсем по-дружески.

— Итак, помните: никому до совещания ни слова, — напоминает Думбрайт. — Сжато изложите ваши соображения и завтра отдадите мне.

Домантович свернул на обочину и выключил мотор. Машина по инерции проехала еще несколько метров и плавно остановилась. Дымов, сидевший рядом, даже не проснулся. Домантович вышел из машины и оглянулся. Мокрая, прямая лента бетона, стрелой рассекая лес, с разгона взбегала на дальний холм. Отсюда казалось, что там, в вышине, серые потрепанные тучи вот-вот заденут за кроны деревьев, за их голые, расчесанные ветром ветви.

— Эй, дружище, проснись, приехали, — окликнул Домантович попутчика.

Дымов, зевая, вылез из машины.

— Что случилось?

— Погулял и хватит, принимайся за работу. Надо подкачать баллон. Ишь как разоспался, так и царство небесное проспишь. — Домантович вытащил насос и протянул Дымову.

Глядя на его широкую спину, мерно покачивающуюся в такт движениям, Домантович вновь и вновь спрашивал себя: стоит или не стоит этот человек тех хлопот, которые доставляет в последнее время. Однажды, рассказывая историю о похищении Больмана, Григорий посоветовал:

— Присмотрись, Миша, к водителю санитарной машины, которую вы нам прислали. Он откуда-то из Сибири, кажется мне, тоскует о родном крае. Попробуй, разузнай, чем дышит. Только, гляди, осторожно.

С тех пор Домантович не выпускал Дымова из поля зрения. Иногда бросал дружескую реплику, или ему первому рассказывал какую-нибудь школьную новость. Но все эти мелкие знаки внимания никак не влияли на Дымова: он был по-прежнему молчалив и замкнут. И только вчера что-то похожее на благодарность промелькнуло у него в глазах. Было это перед началом испытаний в металлических пеналах. Домантович украдкой сунул Дымову в руку таблетку и сказал: «Глотнешь, если не хватит сил».

Дымов хорошо перенес дикую жару со звонками, по крайней мере, сам вышел из пенала, даже добрался до постели. Хотя эксперимент был слишком трудным даже для его могучего организма. Сообщение Шлитсена об увольнительной в город встретил равнодушно, собирался в дорогу вяло, даже неохотно.

— Куда мы едем — на похороны или развлекаться? — бросил Домантович, когда они сели в машину. — А ну, выше голову. Не порть хоть мне настроение, когда еще удастся вырваться!

— А у меня в голове до сих пор гудит, как от похоронного звона.

— Очень трудно было?

— Сам попробуй залезь в этот поставленный на попа гроб, тогда и узнаешь, — сердито буркнул Дымов.

«Нет, сейчас с ним контакт не установить. Лучше подождать».

Через час они прибыли в заведение тетушки Росмейер.

«Голубой ангел». Эта вывеска — сентиментальная дань прошлому. Так когда-то назывался отель ее отца, расположенный на одной из гор Гарца, куда экскурсантов привлекали не только красивые пейзажи, но и очарование голубоглазой дочки хозяина. Все это осталось в далеком прошлом — жизнь беспощадно повыдергивала перышки из ангельских девичьих крылышек. Только одно перышко — название отеля — осталось как воспоминание, хоть и было оно очень уж неуместным. Меньше всего клиенты «пансионата» фрау Росмейер походили на ангелов.

Хлопотливая тетушка Росмейер встретила поздних гостей с неподдельной радостью.

— О, герр Домантович, можно ли так пренебрегать друзьями! Мы все скучаем, мы все спрашиваем друг друга: куда девались наши милые мальчики, которые так хорошо умеют развлекать нас, одиноких женщин? Неужто в другом месте их встречают приветливее и гостеприимнее?

— Только у вас, милая фрау, чувствуешь себя как дома! Но мы, несчастные мужчины, должны думать не только о развлечениях, а и о делах. Скучные дела, заставляющие нас то ездить, то неделями сидеть в различных бюро и конторах. Но сегодня — пропади все пропадом! Сегодня мы гуляем!.. Опустошим множество бутылок и уничтожим гору еды!

Батарея пустых бутылок действительно росла на столе с удивительной быстротой. Дымов пил сам, угощал женщин, никого не выделяя. Домантович с любопытством наблюдал за тем, как привычный самоконтроль не покидал его воспитанника даже тогда, когда он был сильно пьян. Только раз, буквально на несколько минут, он изменил себе, когда радиола заиграла модную песенку с раздражающе игривым мотивом и совершенно бессмысленными словами. Одним взмахом могучей руки Дымов столкнул с колен брюнетку, которая стала подпевать, соревнуясь с радиолой. Расправив плечи, немного откинув голову, он вдруг запел сам, перекрывая хриплым басом все остальные звуки: «Славное море, священный Байкал…»

Песня лилась широко и вольготно, ошеломляя могучим, страстным стремлением к свободе.

Пропев один куплет, певец вдруг опомнился и умолк.

Сейчас, вспоминая эту сцену, Домантович мысленно прикидывает, как ему подступиться к этому парню. Пока ясно одно: не все нити, связывающие Дымова с прошлым, порвались окончательно. Одна — две тоненькие, но прочные, еще есть. Коснись, и они начнут звенеть, словно струны, больно отдаваясь в душе, а теперь жгучая тоска сжимает сердце словно петлей. Ностальгия. Тоска по Родине. Не одного тебя, Дымов, гложет эта болезнь. К сожалению, есть еще обманутые, напуганные, несчастные люди, которые мыкаются по свету со страшным клеймом — эмигрант. Впрочем, эмигрант — это в прошлом. Теперь придумали другое: перемещенные лица. Перемещенные… откуда и куда? От домочадцев, от родных — в судомойки, в заправщики на бензоколонках, в полуразрушенные бельгийские шахты или в коммунальную службу Мюнхена? Тебе, Дымов, твердят сейчас, что ты свободный человек. Свободный от чего? От родины? Или, быть может, от новых своих хозяев, которые обрекли тебя на самое страшное, самое позорное? Дымов… Я хочу вывести тебя на ровную дорогу. Помоги же мне! Решись на обычный человеческий разговор, на капельку доверия…

Холодная сырость пронизывает до костей. Поднятый воротник и надвинутая на глаза кепка плохо защищают от непогоды. Домантович съежился.

— Дай-ка мне огоньку!

— Готово! — Дымов выпрямился. — Манометр есть?

Домантович ногой постучал по покрышке:

— И так видно. Поехали. Шлитсен не любит, когда опаздывают.

— Так по нему соскучились?

— Соскучился по кровати, если хочешь знать. Ты хоть немного поспал под утро, а я глаз не сомкнул.

— Почему же? Меня стерегли?

— Дурак ты, дурак! Тоже мне клад! С досады, что не удержался и вместе с тобой перебрал… Знаешь, у меня в городе есть девушка, хорошая девушка… хотел к ней на часок вырваться. Да как появишься в таком виде!

— Так это вы ей письмо опустили?

— А кому же еще? Генералу Клею?

«Ах, ты скотина! Прикидывался спящим, а сам… На секунду из машины вышел! Может, это не я его стерегу, а он меня? С Шлитсена станется».

— Слушай, Дымов! Будь другом! Ни гу-гу о девушке! Сам знаешь, как начальство не любит, когда мы знакомимся с кем-нибудь из местных. Помолчишь?

— А мне что? Я спал…

— Ну, тогда услуга за услугу. Расскажу тебе об одной интересной машине, которую нам привезли. Детектор лжи называется. Всю школу станут гонять на проверку — кто чем дышит. Закрепят на тебе разные штучки и начнут спрашивать. Если вопрос не задел тебя за живое, ты ответишь спокойно, и самописка начертит на ленте относительно прямую линию. А если вопрос почему-либо взволновал тебя, мозг в тот же миг посылает сигнал твоей нервной системе — организм реагирует сокращением мышц, выделением пота и еще чем-то. Вот линия на ленте и начинает напоминать всплески волн. А рядом сидит чудак и глядит на осциллограф. Туда тоже подаются эти импульсы. Нащупают у тебя слабину и начнут дубасить по больному месту. Напоминает детскую игру в «холодно — жарко». Только здесь, брат, игра ведется совершенно серьезно. Спрашивают тебя, например: «Хотите вы поехать на Огненную Землю?» А зачем тебе эта Огненная Земля? Что ты там не видал? Спокойно отвечаешь: «Нет». И, как это говорится, все довольны, все смеются. А потом вдруг оглушают тебя вопросом: «А не возникала ли у вас мысль перебежать к русским?» А у тебя, к примеру, как-то промелькнула такая мыслишка. Ты о ней сам давно забыл и только теперь вспомнил, но сердце екнуло и забилось чуть-чуть сильнее. Тут и срабатывает техника, и ты весь как на ладони.

Домантович искоса поглядел на Дымова. Тот, стоя вполоборота к рассказчику, напряженно слушал. Что-то неуловимо тревожное пробивалось сквозь маску равнодушия.

«Ага, вот ты и испугался! Выходит, тебе есть что скрывать! Возможно, я сам сыграл роль своеобразного детектора, но чувствуется, что ты действительно хочешь бежать…»

— Ну как, нравится аппарат?

— Ничего себе машинка! — Дымов отвернулся и, задумавшись, глядел на дорогу. — И когда они собираются ее опробовать?

— Начали налаживать. Думаю, за неделю-две управятся.

— Торопятся, выходит.

— Конечно… А как же…

Наступила пауза. Дымов не решался нарушить ее первым, чтобы не выдать своего беспокойства. Обычное равнодушие на лице, только желваки проступили под тонкой кожей.

«А ты волнуешься, как ни стараешься это скрыть. Неспроста ты спросил о начале испытаний. Решил что-то утаить. Некстати, совсем некстати, было б это сейчас. Эх, Дымов, Дымов!..»

— Знаешь, что мне сейчас пришло в голову, — вдруг сказал Домантович, словно выходя из задумчивости. — Не верю я, чтобы человек не мог перехитрить машину. Не верю, и все! На что они рассчитывают: на то, что опрашиваемого можно поймать неожиданно. Как говорится, главный их козырь — эффект внезапности. Их машина рассчитана на слабонервных. Ошеломишь такого внезапным вопросом, он и лапки кверху. А настоящего человека — того, кто умеет держать себя в руках, машине не одолеть. Ведь человек способен предвидеть заранее, на чем он может споткнуться, и заставит себя спокойно думать об этом. Вот, например, я. Допустим, спросят меня о моей девушке. Секрета тут особого нет, но я не хочу, чтоб лезли мне в душу. Ручаюсь, ничегошеньки они не узнают. Да и про все другие мои секреты, а такие есть у каждого человека. Заранее натренирую свою волю, сам начну себя спрашивать, и сам себе отвечать: так, как хочется мне, а не тем, с детектором… Перед испытанием они пустят про машину слух. Такая мол, она и такая, как ни таись, а ничего от нее не скроешь. Потом покажут детектор и начнут нагонять страх. И все для того, чтобы вывести нас из равновесия, чтобы у нас поджилки тряслись при одном взгляде на это диво. А мне плевать на все, потому что я уже натренировал свою волю и верю в победу человека над машиной.

— А что, если выпить таблетку такую, какую вы давали мне позавчера?

— Могу дать, от них, говорят, нервы становятся как манильские канаты. Но я надеюсь на себя самого и тебе советую.

— Спасибо, что рассказали, — Дымов смущенно улыбнулся. — И за позавчерашнее спасибо.

— Пустяки.

— Не говорите, для меня ваше доброе отношение много значит. Мы же здесь каждый сам по себе. Горло друг другу готовы перегрызть. Если кто-то, если…

— Понятно. И мне, честно говоря, тут не очень весело. Может хуже, чем тебе. Потому иногда и хочется с кем-нибудь хоть словечком перекинуться…

— Мне иногда поручают доставлять грузы. Если вам когда-нибудь понадобится опустить письмо, или что-то передать… Я охотно… Сделаю осторожно.

— Ну, за это огромное спасибо! Теперь, наверно, долго не удастся вырваться из нашей тюрьмы.

Вскоре машина въехала в ворота школы. Домантович и Дымов распрощались, холодно кивнув друг другу. И только во взглядах обоих чувствовалось необычное тепло.

Через несколько дней Домантовичу пришлось дежурить вместо другого преподавателя, который неожиданно слег. Незадолго до отбоя в дверь дежурного робко постучали, и в комнату протиснулся невысокий вертлявый человечек.

— Почему вошли без разрешения, Гусев? — недовольно спросил Домантович.

— Простите, господин инструктор. Я услышал чьи-то шаги, испугался, что меня увидят. А дело у меня такое… Деликатное, одним словом…

— Говорите, и покороче, что там у вас?

Гусев быстрой, неслышной походкой приблизился к столу, оглянулся на дверь, потом шепотом сказал:

— Доложить хочу об одном курсанте. Дымов его фамилия.

«Ах ты, гнида», — с отвращением поморщился Домантович.

— Давайте, что он там натворил?

— Еще не натворил, господин инструктор, но собирается. Намеревается то есть.

— Говорите конкретнее!

— Разрешите по порядку, господин инструктор, чтобы полностью нарисовать картину. Жили мы, значит, в одной комнате. И кровати рядом. Ну, познакомились, вроде подружились. И стал я у него всякие настроения замечать. То заведет о своей Сибири, то начнет ругать все немецкое. И еще деталь. Если зайдет речь о России, то выражения у него совсем несоответствующие: наши, говорит, или у наших. Я, конечно, начал поддакивать, чтобы лучше узнать, а он и вовсе распоясался. Радио стал крутить. Крутит, крутит да так хитро, что вроде бы ненароком, но обязательно Москву зацепит и выхватит что-то из передачи. Я ему говорю: «Брось ты по эфиру шарить, найди музыку», — а он только улыбается. Глаза прищурит, да глядит на меня… Один раз поймал репортаж: в Будапеште московское «Торпедо» играло с «Вашашем[11]». Так вы бы видели, как он за русских болел. Когда они забили четвертый гол, чуть не полез целоваться. Я еще тогда хотел доложить, но решил собрать побольше фактов.

— И собрали?

— Собрал, господин инструктор, — Гусев совсем перевесился через стол, — можно сказать, повезло мне, когда я потерял сознание после той духовки, куда меня заперли. В то время мы уже жили отдельно, нас перевели в другой барак с отдельными боксами. И вот, является ко мне, как бы посочувствовать. Знаешь, говорит, погибнем мы здесь, замучают они нас, давай бежать! Я притворился, что во всем с ним согласен. «Куда, — спрашиваю, — в советскую зону?» А он: «В советскую нам нельзя: мы ведь недавно оттуда немца уворовали, давай бежать в Австралию или еще куда-нибудь». Я спрашиваю его: «А деньги?» А он: «Доберемся до какого-нибудь порта, наймемся матросами на пароход». Я обещал подумать и вот пришел доложить вам.

— Доложить надо было раньше! Но и сейчас не поздно… За Дымовым мы теперь проследим, не убежит. Бери бумагу, пиши все, что мне рассказал. И никому ни полслова! Об этом будут знать только те, кому положено.

Пока Гусев писал, примостившись на краешке стола, Домантович обдумывал, как ему спасти Дымова. О доносе на Дымова дежурный должен записать в рапорт, пришпилив к нему и гусевскую писанину. Тогда Дымову конец. Спрятать? Опасно! А что, если все же рискнуть? В случае раскрытия, сослаться на то, что не придал серьезного значения, счел злобной выходкой из зависти?

— У вас, кажется, были недоразумения с Дымовым?

— Очень давно: однажды спьяну подрались. Но на следующий день протрезвели и сразу помирились. Не думайте, я не от обиды.

— Хорошо, напишите об этом в заявлении.

«Несколько дней можно потянуть, — соображал тем временем Домантович, — если станут придираться, сошлюсь на эту драку и зависть. Они ссорились между собой, вот я и посчитал заявление обычной клеветой, потому решил сначала проверить. Да, да! Прикажу кому-нибудь из курсантов наблюдать за Дымовым. Вот и аргумент в мою пользу. Попадет, конечно, здорово, но как-нибудь выкручусь… Ну, а дальше? Как убрать Гусева? Ух, даже голова кругом пошла!»

Гусев кончил писать и протянул листок Домантовичу.

— Тут я все описал, господин инструктор, все, полностью.

— Хорошо, можете идти и помните, никому ни словечка!

— Могила, господин начальник! — Гусев попятился к двери и, словно уж, выскользнул из комнаты.

Позднее, во время обхода школы, Домантович приказал Дымову зайти в комнату дежурного.

— Позаботься только, чтоб тебя никто не видел, — предупредил он.

Дымов явился не скоро. Домантович вконец изнервничался, ожидая его.

— Раньше не мог, словно на грех… — начал оправдываться Дымов, но Домантович нетерпеливо осадил его.

— Читай! — сердито приказал он, протягивая написанное Гусевым.

Дымов с удивлением повертел в руках густо исписанный листок, повернул другой стороной, взглянул на подпись. Губы его искривила необычная для него растерянная улыбка. Но она исчезла, как только он прочитал первые строки. Теперь его губы плотнее сомкнулись, густые брови грозно сошлись на переносье. Закончив чтение, он продолжал глядеть на подпись, словно за ней вставал живой человек.

— Ну, что скажешь?

— Подлец! — глухо вырвалось сквозь стиснутые зубы.

— Теперь скрежещешь зубами! Эх ты, нашел кому довериться. Гусеву! Да за ним смрад на два квартала тянется.

— Я… мне ж его жаль стало, когда он, словно мешок с мукой, свалился на пол. Я к нему как к человеку пришел, чтоб спастись вместе!

— Хорошее спасение! Ничего лучше не мог придумать, как бежать в Австралию. На кенгуру ему захотелось полюбоваться! Идиот, трижды идиот! Ты что, забыл о тех двоих, что решили податься в Скандинавию? Обоих прошили пули агентов-ликвидаторов, которые рыщут повсюду, вылавливая таких «путешественников», как ты… тоже мне, новоявленный Миклухо-Маклай, Ливингстон несчастный!.. А теперь скажи, что мне делать с этой писаниной?.. Надеюсь, понимаешь, в какую беду ты вовлек и себя, и меня?

Дымов сидел согнувшись, зажав между коленями пальцы сцепленных рук.

— Невмоготу мне здесь, — простонал он. — Опротивело все, и сам я себе опротивел! С души воротит!

— Ты эти переживания и соболезнования оставь влюбленным. Давай лучше подумаем, как нам выпутаться?

— А как тут выпутаешься? — Дымов вытянулся и взглянул на Домантовича. — Если вы не дадите хода заявлению, этот подлец все равно кому-нибудь расскажет и будет еще хуже. Тогда погибну не только я, а и вы. Итак, все равно конец. Так или эдак. Ну, а вам…

— Обо мне не волнуйся. Сделаем так: заявление я на некоторое время спрячу. В случае чего, скажу, что поручил следить за тобой. Сучкову, например. Скажу, что счел написанное Гусевым клеветой, и поэтому решил сам все проверить. Гусеву заткну рот, скажу, что на днях его вызовет начальство. А тем временем, может, что и придумаю… Ты ж пока что…

Телефонный звонок прервал их разговор. Домантович снял трубку, кого-то выслушал, потом положил ее на рычаг.

— Сейчас сюда придет Шлитсен. Побыстрее убирайся да смотри не наскочи на него! Поговорим завтра.

Ночная тьма навалилась на Дымова, как огромная глыба земли. Лежа поверх одеяла, он ощущал сырость и даже ее терпкий запах. Так будет и тогда. Нет, не так. Душу его больше не будет терзать нестерпимая тоска о прошлом. И вообще ничего не будет. Мир исчезнет навсегда, словно его никогда и не было. Странно! Выходит, жизнь — это видения, которые для каждого человека рано или поздно исчезают. Тогда какая разница, как скоро это произойдет? И каким путем? Нет, только не попасть в руки шлитсенам! Хватит! Поизмывались! А эта гнида, Гусев, будет жить… будет жить, хотя нет у него за душой ничего святого… Он не мечтает о родной стране, о ее просторах, о небе, где даже звезды светят иначе. Он готов продать все за копейку. Ну, а ты сам? Тебя завлекли обманом и глупыми обещаниями. Когда появился в концлагере этот паршивый власовец и стал агитировать, ты и уши развесил. Только бы из лагеря вырваться, а там… Вот твое глупое «там». Получив оружие, мог уложить несколько человек, прицелиться и попасть в самого Власова, но тебе, видите ли, захотелось еще пожить. За свою шкуру испугался!

Дымов знает — эти раздумья ни к чему: он загнан в тупик. Опять же по собственной глупости. Но они промахнулись: выход есть. Вот он зажат в кулаке, теперь Дымов сам себе господин! Не подвластный ни Думбрайту, ни Шлитсену — и вообще никому.

Он садится, прислушивается к неясным ночным звукам, к тихому шелесту дождевых капель, стекающих по стене. Боже, неужели исчезнет и это?

Желание жить охватывает его с бешеной силой. Он вскакивает, опускает руку с ампулой в карман. Теперь он знает, что делать. Может, эта мысль зрела в нем подсознательно. А возможно, сама судьба толкнула его руку к коробке с ампулами, когда он работал в лаборатории.

Тьма в комнате, хоть глаз выколи. Дымов, стоя, ногой нащупывает мягкие туфли. Подносит к глазам кисть руки, всматривается в циферблат часов. Стрелки и цифры тускло поблескивают, но он никак не может отличить часовую от минутной, и только длинная секундная напоминает о движении времени. Да, да, время уходит… Надо идти!

Он осторожно приоткрыл дверь. Тихо. Сделал первый шаг, второй. В конце слабо освещенного коридора остановился перед боксом номер 24, прислушался: оттуда доносились равномерные вздохи с присвистом.

Дымов вошел в комнату, закрыл дверь и остановился. Подождал, пока глаза привыкнут к темноте. Подошел к кровати. Гусев спал на спине, высоко закинув голову. На бледном пятне лица — полуоткрытый рот. «Неужели я сделаю это?» — ужаснулся Дымов. Но рука действует, словно не управляемая его волей: сама прижимает к зубам ампулу, потом поджимает отвисшую нижнюю челюсть.

На следующий день, утром, Домантович подал рапорт, где значилось, что курсант Гусев покончил жизнь самоубийством, раскусив ампулу с цианистым калием.

Днем, встретив Дымова во дворе, Домантович спросил, кивнув в сторону барака:

— Твоя работа?

— Он же сам накинул мне на шею петлю… Оставалось только затянуть…

— Я же обещал, придумали бы что-нибудь…

— Сил уж не было больше терпеть, не было сил… Я же ампулу для себя… давно уже приготовил. А вышло… Ну, что говорить! — махнув рукой, Дымов побрел дальше.

Снова Лемке?

— Мистер Думбрайт неверно трактует наши отношения. Я бы сказал, слишком уж широко. Согласившись на обмен информацией, я, конечно, имел в виду тот круг вопросов, в решении которых мы одинаково заинтересованы, поскольку интересы его и моей страны совпадают. Остальное… — Артур Лестер пожал плечами и принялся набивать трубку душистым «Кепстеном», осторожно приминая табак большим пальцем.

Григорий поморщился. Вот уже в который раз, стоит им приблизиться к сути делового и конкретного предложения Думбрайта — и ритуал раскуривания трубки вновь прерывает разговор. Давно уже пора произнести «да» или категорическое «нет». Но Лестер тянет, уклоняется от прямого ответа, то ли не доверяя посланцу, то ли набивая себе цену.

— Я полностью понимаю и высоко оцениваю вашу позицию, сэр Лестер, — старается возобновить разговор Григорий. — Но не в данном случае. Ибо именно в этом вопросе интересы Америки и Англии совпадают. Гамбург — огромнейший морской порт. Каждая страна, имеющая торговый флот, заинтересована в том, чтобы он функционировал.

— Только как порт. Наши судостроители решительно протестуют против восстановления верфей. Согласитесь, нам самим выгоднее строить суда, избавившись от конкурентов.

— Но порт, где нельзя произвести текущий ремонт, наполовину утрачивает свое значение. Даже по Потсдамскому соглашению Германии разрешено строить суда малого тоннажа.

— Пхе, Потсдамское соглашение! То, что вчера имело смысл, сегодня его утратило. Вспомните речь Уинстона Черчилля в Фултоне.

— Мистер Думбрайт именно на нее и ссылается. Ведь в ней Черчилль прямо ставит вопрос о сколачивании военно-политических блоков, направленных против России и стран народной демократии. Вам, конечно, известно, что подготовка уже началась. Какую бы организационную форму ни приняло создание такого антикоммунистического блока, но на Германию, как среднеевропейскую страну, будут возложены грандиозные задачи. Вот почему вопрос о ее могуществе приобретает первостепенное значение в этом аспекте…

Лестер зажал трубку в кулаке и предостерегающе поднял его:

— Не станем забегать вперед, уважаемый герр Шульц. Будущие блоки, коалиции — это кот в мешке, а мы, англичане, трезвые политики, и прежде всего призваны заботиться о восстановлении собственного могущества.

— Есть политики ближнего и дальнего прицела. Дальновидные государственные деятели сегодня заботятся о том, чтобы между нынешними конкретными действиями и планами на будущее существовал прочный мост. Лейбористское правительство отлично это понимает и, по сути, придерживается взятого консерваторами курса на подготовку новой войны. Я советовал бы вам быть более дальновидным. Англия от этого не проиграет, а вот лично вы — выиграете.

— То есть? — вырвалось у Лестера. Слишком поспешно, чтоб можно было иронической улыбкой прикрыть свою заинтересованность.

— Речь идет о столь могущественном акционерном обществе, как «Гамбургско-Американская линия». Его существование невозможно без восстановления торгового флота. Вам гарантируется пакет их акций, если вы не станете мешать действиям наших судовладельцев в этом направлении.

— Да, но ведь я не один…

— Мистер Думбрайт согласен в разумных пределах компенсировать издержки всех ваших будущих помощников. Прощупайте почву, составьте списки. Но это дело второстепенное. Нам нужно ваше принципиальное согласие. Не придется даже действовать… просто не замечайте.

— Гм… я должен над этим подумать. Обстановка здесь очень сложна, не забывайте о так называемом гамбургском пролетариате. Социал-демократы постепенно левеют, а коммунисты накапливают силы. Они слишком сообразительны, чтобы не понять причин близорукости английской администрации.

— А такой стимул, как сокращение безработицы в связи с расширением работ на верфях?

— Да, на этом можно сыграть. У нас есть свои люди среди социал-демократов… Условимся так: через неделю я буду в Берлине и дам Думбрайту окончательный ответ… А теперь, когда с делами покончено, я бы попросил вас разделить со мной скромный холостяцкий ужин.

Стол, накрытый в смежной комнате, можно было назвать роскошным: тарелка с заливной рыбой, обложенной тоненькими ломтиками лимона, на длинном блюде поблескивал жирной шкуркой копченый угорь, вокруг стояло множество закусок, а две бутылки вина терялись на квадратной белой поверхности.

— Рекомендую: местные деликатесы! — не без гордости заявил Лестер. — По возможности стараюсь обходиться без консервов. У меня свои поставщики среди рыбаков. Может, не столь изысканно, зато полезно. И вкусно, — он разрезал угря пополам и половинку положил на тарелку гостя. Аппетитный аромат копченостей защекотал ноздри.

— Правда, очень вкусно, — похвалил Григорий. — Просто тает во рту. Давно не ел ничего подобного.

— Пробавляемся консервированными изделиями дядюшки Сэма?

— Приходится.

— Меня удивляет американская неприхотливость: изо дня в день бобы в томате, яичница с беконом, какая-то жвачка, называемая колбасным фаршем. Брр, какая мерзость! Мы, англичане, предпочитаем натуральные продукты. То же самое, как ткани из настоящего хлопка, льна и шерсти. Я, конечно, не навязываю вам свой тост, но поднимаю бокал за добрые традиции доброй старой Англии.

— За все добрые традиции и мир между народами!

— Мир? Вы действительно в него верите?

— Я верю в здравый человеческий разум, — уклонился от прямого ответа Григорий. — Вот мы, вчерашние враги, сегодня сидим и мирно беседуем. Надеюсь, так же будет и завтра.

— Если ваши соотечественники не окажутся под влиянием русских, а здесь, в Гамбурге, намечается такая тенденция.

— Представляю, в каких сложных условиях вам приходится работать. Вооруженное восстание двадцать третьего года, наверно, живо еще в памяти многих. Этот опыт нельзя сбрасывать со счетов.

— Столкновений много. К счастью, местные социал-демократы все спорят между собой. Мы всячески способствуем этому, используя своего человека, одного из лидеров левого крыла.

— Платный агент?

— Не совсем так, вернее, работает не только за деньги. Держим его на поводке страха. В прошлом году на него налетела банда грабителей, забрала деньги, принадлежащие ферейну «Урожай» и собранные на приобретение огородных семян. Он обратился со своей бедой в нашу комендатуру. Мы тут же сделали вид, что нашли воров, и вернули ему полностью всю сумму, якобы отобранную у грабителей, взяв, конечно, расписку: «Такого-то числа, такой-то одолжил принадлежащие ему столько-то тысяч марок». Что было дальше, вы и сами догадываетесь. Теперь он полностью в наших руках.

Лестер, рассказывая это как веселый анекдот, то прихлебывал вино, то попыхивал трубкой — счастливый потребитель натуральных продуктов, будущий обладатель толстого пакета акций, джентльмен с головы до пят, только что пивший за добрые традиции старой Англии.

Молодая служанка, а может, и не только служанка, бесшумно ступая, принесла на подносе горячее. Григорий сразу поднялся.

— Большое спасибо за гостеприимство, сэр Лестер! К сожалению, должен идти!

— И совершите подлинное преступление. Взгляните на эти бифштексы! От них идет пар, они истекают соком… Неужто не соблазнитесь?

— Потому и бегу, чтобы не соблазниться. Ибо визит, который я должен нанести, не из приятных.

— Тем больше оснований его отложить.

— У меня времени в обрез. Хочу уехать завтра.

На море, очевидно, разыгрался настоящий шторм. Даже здесь, в ста километрах от побережья, чувствовалось его могучее дыхание. Ветер налетал с бешеной силой, вылизывал опустевшие улицы, наваливался на здания, словно хотел довершить разрушения, нанесенные людьми.

В ранних сумерках город напоминал освежеванного зверя. Вот — голова, здесь — растерзанное туловище, а в конце Аусен-Альстера, словно длинный хвост, вытянулся мост, тоже напоминающий оторванную часть огромного изувеченного тела.

Григорий сделал несколько шагов в сторону гостиницы «Атлантик», в которой остановился. Сильный порыв норд-оста сразу перехватил дыхание, резанул по лицу. Машинально повернувшись к ветру спиной, Григорий зашагал в противоположную сторону, наобум минуя перекрестки, пересекая лысины площадей, зиявшие там, где когда-то высились дома. В стороне, наверно, в порту, стали выбивать склянки. Звуки то затихали, то расплывались над улицей, похожие на жалобные стенанья. И все же это был голос жизни. Григорий почувствовал себя не так одиноко. Случалось и раньше, что на него внезапно обрушивалась тоска — нестерпимой становилась среда, в которой приходилось жить и работать. Сегодня в этом незнакомом, но славном своей историей городе, он ощущал ее особенно остро. Хотелось побыть среди людей, обычных, простых, чьими руками создано все вокруг, среди тех, кто, может, еще помнит Тельмана, вооруженное восстание двадцать третьего года.

Погруженный в свои мысли, Григорий совершенно потерял ориентацию и неожиданно вышел к тому мосту, который раньше бросился ему в глаза. Ну, что же — мост как мост. Внизу тускло поблескивала вода. Сверху не было видно, как морщится и вздымается ее поверхность. Зато близость моря была еще ощутимее. Более чем за сто километров ветер приносил его запахи, оседал на губах солоноватым привкусом. Чертов норд-ост! Он толкал в спину с такой силой, словно хотел смести чудака, осмелившегося ступить на мост в такую погоду. Собственное тело казалось Григорию легким, как перышко, и столь же беспомощным под могучими ударами ветра. Гончаренко, как мог, ускорял шаг, но ветер подгонял его и подгонял и, казалось, продувал насквозь не только одежду, но и его самого. Когда Григорий ступил на левый берег, его всего трясло, зуб на зуб не попадал. К счастью, в конце первого же квартала неизвестной ему улицы он наткнулся на пивной бар.

Рванув дверь, Григорий прислонился спиной к косяку, стараясь отдышаться и преодолеть озноб. Головы большинства присутствующих повернулись к нему. Доброжелательно насмешливые, сочувствующие и просто любопытные взгляды.

— Эй, Эмма! Спасай еще одного потерпевшего, бурей прибитого к твоему «Счастливому берегу», — крикнул коренастый парень с такими светлыми волосами, что они казались седыми, и весело подмигнул Григорию одним глазом.

— Как раз согреешь этим пойлом, — донесся голос из дальнего угла зала.

— Почему ты решил, что я имел в виду пиво? Согреть человека можно и иным способом.

— О, Эмме есть чем согреть!

— А ты, оказывается, знаешь! Гляди, расскажу твоей Урсуле!

Со всех сторон посыпались солоноватые шутки, двусмысленные намеки. Чтобы не привлекать внимания, Григорий быстро прошел к стойке. Полная, пышногрудая барменша тяжело поднялась со стула.

— Не обращайте внимания! — сказала она, приветливо улыбаясь. — У них и в мыслях нет ничего плохого. Просто захотелось потрепать языком. Да что говорить: всем теперь скверно, вот и рады случаю немного повеселиться… А пиво сегодня не такое уж плохое… Открыла бочку из новой партии. Выпьете здесь или немного посидите?

— Если найдется свободное местечко.

— Тогда я сразу налью две кружки. Я сегодня одна, а ноги у меня… — она не договорила, увидав, что два пожилых человека в рабочих костюмах, на ходу отсчитывая деньги, направляются к ней.

— Получай, Эмма! Ну, как твой?

— Снова нашло: лежит, весь трясется… вдруг вскрикнет и начнет разгребать постель.

— Думает, что его завалило. Снова вспомнил этот страшный день, когда его засыпало. Ты б устроила Готлиба в больницу…

— Чтоб его отправили в сумасшедший дом? — вскипела барменша. — Он же в здравом уме. Полгода ничего не было! Если б не бочка, что с таким грохотом упала… А перед этим его измотал грипп…

— Тогда отправь его в какое-нибудь тихое местечко, где бы он мог отдохнуть, подкормиться. У него, говорят, где-то неподалеку живет брат?

— В Хазенморе. Отец Кристиана, — женщина кивнула в сторону светловолосого.

— Так попроси племянника…

Григорий не стал слушать дальше — забрав свои кружки, он направился к столику, который только что освободили собеседники Эммы. От пива по телу сразу разлилось тепло, голова приятно кружилась. Наверно, давал себя знать и бокал вина, выпитый у Лестера. Что ж, ужин с ним дал значительно больше, чем можно было ожидать. Получено еще одно подтверждение того, что наши бывшие союзники собираются коварно нарушить Потсдамское соглашение. Да и Зеллер теперь будет знать, где искать предателя — продажную шкуру, и своевременно сумеет проинформировать гамбургских коммунистов о новом сговоре монополистов, направленном на подготовку войны.

Мысленно вернувшись в Берлин, Григорий уже не мог отрешиться от повседневных забот. Отсюда все казалось еще сложнее: что ни говори, а на месте в случае новых осложнений сразу можно сориентироваться, найти выход из создавшегося положения. Нет, не вовремя, совсем не вовремя Думбрайт отправил его в Гамбург. И еще — почему он не поехал сам, как собирался? Ну, с Нунке понятнее, тот просто воспользовался случаем передать письмо жене и подарки детям. Надо бы и это поручение выполнить сегодня. Тогда завтра можно будет выехать дневным, а не вечерним поездом. Впрочем, если сегодня позвонить жене шефа и попросить разрешения прийти завтра утром…

Юноша, которого фрау Эмма назвала Кристианом, прервал его раздумья. Он шел по проходу, весело окликая компанию, сидевшую за соседним столом.

— Вы чего тут шепчетесь, а? Какие такие завелись у вас тайны? Забрались бог знает куда, и голоса не подают!

— А когда мы условились встретиться, когда? — сердито ответил молодой брюнет, чем-то неуловимо похожий на своего белокурого товарища.

— Так ведь Блейберг задержал, сам же видел.

— Чего он к тебе липнет?

— Надеялся на подарок от отца. Говорит, без него старик не нашел бы такого покупателя, и наш старый дом пустовал бы. А отец даже не собирался продавать его.

— Ого! Когда это было! А этот ваш постоялец до сих пор такой же странный?

— Послушайте ребята, что я вам скажу! — Кристиан придвинулся поближе к столику и заговорил шепотком. — Вся его история — это сплошное вранье, он не тот, за кого себя выдает. Батрак! Хорош батрак, который за разрушенную халупу готов платить такую уйму денег. Отец ведь хотел разобрать ее и пустить лес на расширение хлева и конюшни, но незнакомец все повышал да повышал цену. Ему вот так надо было где-то осесть! — рука юноши легла поперек горла.

— Не вижу ничего странного, — вмешался третий из присутствующих за столом.

— Все беженцы прежде всего заботились о крыше над головой, да о клочке земли под огород. Ты, Кристиан, всегда что-то выдумаешь…

— А ты послушай, ты только послушай! Как ведут себя другие в его положении? Изо всех сил стремятся завязать добрососедские отношения с людьми, которые живут рядом, с утра до вечера гнут спину над грядками, чтобы иметь картошку, брюкву и разную там зелень. А этот и в глаза никому не поглядит, разве что мотнет головой. В земле для видимости покопается, покопается, да и бросит лопату прямо на грядке, пусть ржавеет. Сам же запрется в доме и ни гу-гу. Сидит один, как волк в темной чаще.

— А если человеку, потерявшему семью, жилье, и вовсе жить не хочется? — не очень уверенно возразил брюнет.

— Тогда бы он так не набивал себе брюхо, вот что! И не чем попало, а такими кушаньями, даже названия которых мы позабыли.

— Откуда это известно? Ты что, заглядывал в его кастрюльки?

— Моя мать, а твоя тетка, как-то подглядела. Да и другие видели, как он покупал продукты на черном рынке. И не какую-нибудь там банку сгущенки, а все, что попадалось на глаза, и все самое полезное, самое вкусное. Платит, сколько запросят, только бы поскорее доверху набить свой рюкзак.

— Если есть деньги, почему не полакомиться? — примирительно заметил третий собеседник. — Я б, ребятки, например, съел полнехонькую сковороду яичницы… знаете, с салом, чтоб фырчало. А потом пивка… Ух, вкуснотища! Даже слюнки потекли! На твоем месте я б давно уж к нему подкатился, полакомился бы.

— Не валяй дурака! — крикнул брюнет и повернулся лицом к брату. — Послушай, Кристи, что же ты думаешь?

— Ганс Брукнер — фальшивое имя, им прикрывается кто-то другой. Человек, которому надо скрываться. Может быть, приговоренный к смерти уголовник, преступник, а может…

— Ну? Чего молчишь?

— А может, кто-то из гитлеровской верхушки. Не все они сели на скамью подсудимых, кому-то удалось бежать.

— Дядя ведь видел его документы перед оформлением купчей?

— Вот это учудил! Да если он из их черной своры, так они ему любой документ изготовят. А может, воспользовались подлинным, убрав его владельца. Какой-то бедняга, Ганс Брукнер, сельскохозяйственный рабочий из Саксонии, безусловно, существовал. Я говорю: существовал, а не существует, понятно? Зачем забивать себе голову, если есть готовая биография малозаметного человека и, в силу своей заурядности, очень подходящая для такого случая? Кому придет в голову искать кого-либо из гитлеровской клики под маской батрака?

— Да он же рожей не вышел, этот Брукнер! Вспомни-ка его лицо. Весь подбородок ушел в кадык…

— Не все рождаются красавцами. Натяни на Брукнера генеральский мундир, и грубость черт в твоем воображении мгновенно перевоплотится в волевую собранность или нечто подобное. При этом учти: человек, который прячется, ежеминутно должен думать о выражении своего лица, и это отвлекает его внимание от другого. Только очень хороший актер может одновременно владеть лицом и всем телом.

— Не понимаю, куда ты клонишь.

— Брукнера выдает походка. Она сразу бросилась мне в глаза. Он не идет, а важно и горделиво вышагивает. Так и кажется, что за ним движется более десяти человек свиты.

Григорий, который от нечего делать прислушивался к разговору трех друзей, услыхав последние слова Кристиана, весь напрягся. Откуда-то возникло чувство: вот сейчас, сейчас перед ним возникнет зримый образ, когда-то и где-то виденный. Но в памяти ничего не всплывало. Ее лишь осенил короткий луч — предчувствие узнавания — и тотчас погас, как мигом гаснет далекое зарево. И спор за соседним столиком стих, к компании подсел кто-то четвертый. Парни пили пиво, провозглашали шутливые тосты, подзуживали друг друга одним им понятными намеками.

В гостиницу Григорий попал около десяти. Слишком поздно, чтобы звонить в незнакомый дом, волновать фрау Берту телефонным разговором. Да и хотелось побыстрее лечь в постель — в номере было неуютно и холодно, под напором ветра тоскливо и надоедливо позвякивало какое-то стекло, вокруг которого, наверно, отвалилась замазка. Звук этот нестерпимо раздражал, мешал сосредоточиться на том, что ему необходимо было еще раз обдумать, не давал и уснуть. Впрочем, вскоре усталость взяла свое. Григорий и не заметил, как веки сомкнулись, а назойливый звон превратился в басовитое гудение.

И вот он уже лежит в высокой душистой траве, щеку ему щекочет розово-красная головка примятой кашки, над которой, непрерывно гудя, кружит и кружит деловитый шмель. Каждая волосинка его мохнатого тельца светится на солнце, и теперь видно, что он совсем не черный, как думалось, а коричнево-медный.

Казалось, Григорий успел увидеть только этот один-единственный сон. Но когда он проснулся, дневной свет уже просачивался в комнату. Свежая голова и упругость во всем теле тоже говорили о хорошем отдыхе.

Часы показывали начало восьмого. Значит, можно, не торопясь одеться и позавтракать. Он решил не предупреждать фрау Нунке о своем приходе. А то вдруг назначит встречу на вторую половину дня. Тогда его планы полетят вверх тормашками, и выехать можно будет только вечером. Жаль, конечно, что он не закончил все дела вчера. И угораздило ж в такую погоду отправиться гулять и забрести в эту пивнушку! Воспоминание о вчерашнем вечере кольнуло по сердцу словно острием иглы. Ганс Брукнер — вот в чем дело! Батрак, который прохаживается по городку, словно важная особа, и тайком лакомится кушаньями, о которых люди в его положении не смеют и мечтать… Все-таки любопытно, почему рассказ об этом типе беспокоит до сих пор? А, пропади он пропадом! Здесь, на прибрежной равнине Северного моря, осело немало тех, кому не удалось попасть на заокеанские транспорты. Ворота в Атлантику, как и прежде, манят, держат каждого вблизи Гамбурга, словно на привязи. Возможно, Ганс Брукнер тоже из таких, но почему тебе пришло в голову, что ты где-то видел его? Чушь! Игра возбужденного вином и пивом воображения…

К утру ветер стих, словно дорогу ему преградили скопища туч, которые он сам же нагнал. Они нависали совсем низко, казалось, даже опустились на крыши домов. Сквозь густую сетку мелкого дождя Григорий с трудом разглядел контуры заказанного такси.

— Куда прикажете?

Гончаренко назвал нужную улицу.

— Далековато. Но те, кто там построился, вытянули счастливый жребий. Район почти не пострадал от бомбардировок. Оазис среди адского огня, бушевавшего в Гамбурге… Все здесь были, как на ладони у дьявола… Нас, моряков, списали на берег и перевели в спасательную команду. До сих пор не пойму… — водитель вдруг побледнел и оборвал фразу: мимо его машины, чуть не задев ее могучим крылом, промчался студебеккер, из кузова которого что-то насмешливое выкрикивали солдаты, хохоча и размахивая руками. Таксист выругался и вытер носовым платком вспотевший лоб. — Ничего, рано или поздно, а мы с вами поквитаемся. И, когда мы снова возьмемся за оружие…

— Кто «мы»?

— Как кто? Немцы, конечно.

— А-а, — разочарованно произнес пассажир. — Я думал, вы имеете в виду нечто более конкретное…

Уловив в этой фразе насмешливые интонации, водитель подозрительно покосился на пассажира, но ничего не смог прочитать на его лице: тот скорее был равнодушен к разговору, чем заинтересован им, ибо с явным нетерпением рассматривал нарядные домики, которые выглядывали на бульвар и шоссе сквозь кружево черных ветвей.

— Вот мы и прибыли. Вам, кажется, девяносто седьмой?

— Ага.

— Я доеду до перекрестка и там развернусь — девяносто седьмой по ту сторону бульвара.

— Вам придется подождать меня десять-пятнадцать минут. Счетчик можете не выключать.

— О, с удовольствием! — рассмеялся водитель и, лихо затормозив, остановил машину прямо у калитки в чугунной ограде.

Невзирая на дождь, в палисаднике кто-то копошился. Когда Григорий ступил на аллею, что вела к крыльцу, навстречу ему поднялся человек в блестящем резиновом плаще. Из-под черного капюшона, плотно облегавшего овеянное многими ветрами лицо, на Григория взглянули светло-серые глаза, слишком внимательные, чтобы взгляд их можно было объяснить обычным любопытством.

— Герр Гедлер, если не ошибаюсь?

— Да, Роберт Гедлер, капитан торгового флота в отставке, — почему-то делая ударение на последнем слове, отрекомендовался хозяин дома. — Чем могу служить?

— Только принять наилучшие пожелания от вашего зятя и сообщить уважаемой фрау Берте о приходе некоего Фреда Шульца с письмом от герра Нунке. И простите, ради бога, мой неприлично ранний визит: я в Гамбурге проездом и должен выехать сегодня же первым поездом.

— Тогда не станем терять время. Проходите, пожалуйста!

Они поднялись на веранду, пересекли холл и большую комнату, которая, судя по меблировке, служила одновременно и гостиной, и столовой. Взглянув на неприбранный после завтрака стол, капитан Гедлер извинился за утренний беспорядок.

— С появлением внуков в доме все пошло шиворот-навыворот. Жена едва справляется с ними. Словно их не двое, а целый табунок. Относительный порядок сохранился лишь на моей территории, куда я вас и приглашаю, — он открыл дверь своего кабинета. — Располагайтесь, в этом ящичке найдете неплохие сигары, а я сейчас предупрежу дочку.

Кабинет хозяина больше всего напоминал капитанскую каюту на корабле, где рационально используется буквально каждый кубический сантиметр, чтобы создать в плавании все условия для работы и отдыха. Стены комнаты как бы раздвигал свободный простенок, посреди которого висела одна единственная картина, а под ней на специальной подставке стояла удивительной красоты раковина. И было что-то очень схожее в бешеной пляске морских волн, которые, накатываясь друг на друга, причудливо изгибались и ударялись о невидимый на картине берег, с завитками раковины, которая, казалось, навечно запечатлела это безостановочное движение моря, вобрав в себя и его изменчивые краски.

— Я вижу, и вас пленила эта черепушка? — Григорий услышал у себя за спиной голос капитана.

— Очаровала. Не иначе, как вам ее подарил сам Нептун.

— В образе пьяного матроса в одном из портов Индийского океана. Я не коллекционер экзотических сувениров, но, увидав эту красавицу, выгреб из карманов все, что там было, Хотел подарить нашему музею и… просто не могу с нею расстаться. Кажется, она вобрала в себя и часть моей жизни, связанной с морем. Взгляну на нее, и сразу перед глазами возникают дороги моих дальних странствий, необозримый простор океана, шатер неба над головой, разукрашенного вот такущими звездами, сильное дыхание солоноватого ветра… Колдовство какое-то, да и только!

— А не слишком ли рано вы вышли на пенсию? Я знаю капитанов значительно старше вас по возрасту.

Лицо Гедлера сразу омрачилось.

— Так сложились обстоятельства, — бросил он коротко и сразу же перевел разговор на другое. — Как себя чувствует Иозеф?

Григорий в общих чертах рассказал о загруженности Нунке работой, о засасывающем темпе берлинской жизни, о сложности взаимоотношений с представителями оккупационных властей. Капитан Гедлер не прерывал его вопросами и, казалось, даже не слушал, время от времени нетерпеливо поглядывая на дверь. То, что Берта задерживалась, его явно раздражало.

— Вот и пойми женщину, даже если она твое родное дитя. Казалось бы, узнав о письме, нужно лететь на крыльях, а она все никак не оденется. Я же предупредил ее, что времени у вас в обрез, могла б…

Телефонный звонок не дал ему закончить фразу. Гедлер сердито поглядел на аппарат и нехотя снял трубку.

— Да, капитан в отставке Гедлер. С кем имею честь? А… мое почтение… Угу, со мной говорили на эту тему, и я уже ответил… Нет, категорически нет! Вы преувеличиваете мое влияние и мои связи… К тому же я не привык действовать вслепую… Я должен знать, ради кого рискую и, главное, подвергаю риску других… Высокий сан еще не означает высокой ценности для общества. Ах, так? Тогда нам вообще не о чем разговаривать! Шантажировать себя и запугивать я не позволю, кем бы ни был ваш протеже из Хазенмора! — Из трубки еще доносился густой рокочущий баритон, но капитан Гедлер с силой нажал на рычаг, отпустил его, снова нажал и отпустил, не давая возможности своему невидимому собеседнику позвонить еще раз.

Гневный окрик капитана, которым тот оборвал разговор, стал для Григория ключом к только что услышанному. Протеже из Хазенмора! Наверно, речь идет о Гансе Брукнере. От капитана требуют, чтобы он помог его куда-то вывезти, возможно, за границу. Как найти повод и вызвать тестя Нунке на откровенный разговор?..

Разве что предложить свою помощь? В чем, против кого? Все, что не скажешь, прозвучит бестактно. Случайному свидетелю телефонного разговора следует сделать вид, что он ничего не слышал. Этого требуют правила благовоспитанности, нарушать которые тебе не следует, потому что капитан до сих пор раздражен.

— Вы скверно почувствовали себя, капитан? Может, дать воды, кого-то позвать?

— А-а… что? — спросил хозяин дома, словно проснувшись и впервые вспомнив о госте.

— Вы скверно почувствовали себя, капитан?

— Пустяки, обычный прилив крови. В добавление к пенсии я заработал гипертонию. И, если отпускаю вожжи, сразу же ее чувствую. Простите, что не сдержался в вашем присутствии. В конце концов я нанес вред лишь себе, а не типу, с которым разговаривал.

— Я не могу быть вам полезен?

— Очень вам благодарен, но пока в этом, нет необходимости. Хотя… На всякий случай передайте Иозефу следующее: известные ему особы бесстыдно вмешиваются в мою семейную жизнь, ставят мне в вину переписку с Фридрихом, угрожают лишить пенсии. Нунке известны обстоятельства, из-за которых мне пришлось подать в отставку. Если я тогда не согласился танцевать под дудку проходимцев от политики, то теперь не стану и подавно. Пенсию я заработал многолетней добросовестной работой, и ставить ее в зависимость от того, в какой зоне проживает мой сын, я считаю нарушением элементарнейших правовых норм.

— А если герр Нунке спросит, чем вызвана возникшая сейчас ситуация?

— Мой отказ от некоторых сомнительных поручений. Эти господа рассчитывали… Простите, идет Берта… мне не хотелось бы волновать ее своими неприятностями, — скороговоркой бросил капитан и пошел навстречу дочери.

Берта вошла задыхаясь, словно очень торопилась.

— Ты сердишься? — спросила она отца и на миг задержала его у двери, положив руку на плечо. — Но я действительно спешила! Если бы не шалости Труди… Ей, видишь ли, захотелось поиграть с электрической кофейной мельницей, и там что-то испортилось. Мама просит, чтобы ты пришел, поглядел. Дети, о эти дети! — Берта устало упала в кресло, сдержанно поздоровалась с Григорием и раздраженно бросила:

— Он должен был приехать сам!

— Герр Нунке очень сожалеет, что его задержали непредвиденные дела. Наверно, в письме…

— Дела, всегда срочные дела!.. Это становится настолько нестерпимым… Есть обстоятельства, из-за которых… Лиз хоронила сама. Вы не представляете, какой это был ужас! Девочка сгорела буквально за неделю. Я обезумела, я лишилась веры, меня силой оттаскивали от гроба… Чужие руки, потому что он… хоть бы теперь, в годовщину ее смерти… Одиночество, боже, какое одиночество! Всю жизнь одиночество! Ожидание писем, короткие встречи… Карьера, прежде всего карьера, а я и дети где-то на самом заднем плане… Как довесок к его успехам, безликие второстепенные персонажи, которые живут его отраженным светом.

Григорий с удивлением вслушивался в эту бессвязную речь, пораженный неожиданным поведением Берты, ее внешним видом. Ему казалось, что перед ним старшая сестра той женщины, с которой Нунке знакомил его на перроне вокзала сразу же по приезде в Берлин. Причем, совсем иная по характеру. Та фрау Нунке, с которой он познакомился на вокзале, а потом случайно встречался в фойе театров и в концертах, производила впечатление человека спокойного, рассудительного и сдержанного, неспособного вот так, ни с того ни с сего, довериться кому-либо, тем более человеку малознакомому. Тогда Григорий и понятия не имел о том, какие взаимоотношения связывают Берту и Лютца. Теперь же он внимательно всматривался в ее лицо, слишком уж внимательно, чтобы она не обратила на это внимания.

— Простите, иногда теряешь над собой власть. Ночная буря вконец обессилила меня… измучила… А после бессонной ночи… Впрочем, это не имеет значения… Отец сказал, что вы привезли мне письмо?

— Пожалуйста! А в этих свертках — подарки детям.

Разрывая конверт, Берта прихватила и краешки исписанных листков. Тонкая бумажная полоска, испещренная буковками, свисала сбоку, на ней виднелись окончания слов или отдельные слоги. Это мешает читать, но жена Нунке, наверно, наперед знала направление мыслей своего мужа, его склонность к нравоучениям. Глаза ее быстро бегали по строчкам, губы кривились в насмешливой улыбке.

— Ну, что же, скажите Иозефу, что у нас все в порядке. Дети здоровы, ведут себя хорошо. С денежным переводом может не торопиться, у меня еще кое-что осталось. Кажется, все… Конечно, кроме приветов.

— Разве вы не напишете несколько строчек?

— Нет… Может, позднее, только не сегодня! Он должен помнить, какой сегодня день.

— Тогда виноват перед вами вдвойне: пришел не только рано, но и несвоевременно. Поверьте, я очень, очень огорчен… Разрешите пожелать вам всего самого лучшего и еще раз простите, — Григорий поднялся, но Берта с неожиданной живостью подалась вперед и движением руки пригласила его снова сесть.

— Еще несколько минут, герр Шульц! — воскликнула она, краснея. — В письме Иозефа много наставлений и ничего такого, что могло бы удовлетворить обычное женское любопытство. Может, хоть вы расскажете о столичной жизни? Учтите, мы живем здесь очень уединенно. Это имеет свои преимущества, но иногда хочется очутиться в обстановке, к которой привык, услышать о том, что у нас происходит?.. Так что же нового в Берлине?

Перед глазами Григория промелькнули все виденные за последнее время театральные афиши. С них он и начал свой рассказ. Но Берта слушала невнимательно. Ее нетерпеливый взгляд вдруг угасал, становился отсутствующим, словно перед ней проплывали картины, никак не связанные с услышанным. Опомнившись, она силилась улыбнуться, бросала какую-нибудь реплику или о чем-то спрашивала и снова, даже не дослушав ответа, погружалась в задумчивость.

— Вот, кажется, и все, что попалось мне на глаза. Как видите, интересного не так уж много, — попробовал закончить разговор Григорий.

— А чем искушают нас, дочерей Евы, столичные универмаги? — поспешно спросила Берта.

— Как и большинство мужчин, я замечаю женские украшения и туалеты только тогда, когда они на красивой женщине. И не сами по себе, а как неотъемлемая ее часть. Пестрота же витрин делает все вещи безликими. А ярлыки с ценами! Старательно выписанные на них цифры напоминают коротконогих пузатых карликов, которые топчут ногами воздушные кружева и кисею. Согласитесь, в этом есть нечто несовместимое.

— С точки зрения мужчин, которым в большинстве случаев приходится оплачивать наши расходы. Что же касается женщин… о, для нас дорогая вещь — даже своеобразная гарантия того, что она не станет общедоступной. Ибо ни одна женщина не согласится надеть платье, похожее на то, которое она завтра может увидеть на своей горничной.

— Сомнительная гарантия! Девушки и молодые женщины десятками толпятся возле витрин и отходят от них с голодными глазами и упорным выражением лица, готовые любой ценой добыть желаемое. Понимаете, любой. Они гибнут сами или губят других…

— В день моего отъезда газеты писали, что среди развалин найден труп девушки… Выяснилось, кто она?

— Скромная служащая, которой захотелось нарядиться в богатые наряды принцессы. Ее вовлекли в банду преступников, которые торговали наркотиками, а потом убрали как ненужного свидетеля.

— Кстати, вы не знаете, чем закончилось дело Карла Лютца? Нашли его убийц?

По тому, как напряглась вся фигура Берты, каждая черта ее лица, Григорий понял: именно этот вопрос все время вертелся у нее на языке. И для того, чтоб узнать о ходе следствия, она и затеяла разговор о берлинских новостях.

— Не нашли и, наверно, не найдут — до сих пор не объявился свидетель, женщина, с которой он виделся перед смертью. А именно она могла бы больше всего помочь следствию, направить его в нужное русло. Ибо только ей известно, как разворачивались события после того, как они вместе вышли из пивного бара.

— А если никаких событий не было? Если они вскоре просто простились?

— Малейшая деталь, которая предшествовала преступлению, может стать ключом к раскрытию убийцы или убийц. Не оказались же эти двое, выйдя из пивной, вне времени и пространства. Куда они пошли, где распрощались, который был час? Если они заметили что-либо подозрительное, то, что именно возбудило их подозрение? Что заставило женщину в тот вечер прийти к Лютцу? Было ли это стечением обстоятельств или кто-то натолкнул ее на эту мысль? Может, даже заставил выманить его из дома… Откровенный ответ на каждый из этих вопросов мог бы помочь следствию, но женщина безнадежно молчит… Странное молчание, непонятное бездушие, жестокое надругательство над памятью погибшего… Если она хотела убрать его из своей жизни…

— Нет! Вы… вы не имеете права так думать… вы не знаете… — рука поднялась, словно Берта хотела защититься от болезненного удара, и тотчас же бессильно упала на колени. В незавершенности этого жеста была полная душевная опустошенность.

— Осуждать другого всегда легко. А, может быть, эта женщина раскаивается каждый день и час. И только особые обстоятельства… положение, которое она занимает в обществе, и не столько она сама, как кто-то из ее близких… Мертвого все равно не поднять, а для живых…

— Живая душа тоже становится мертвой, если пренебрегает совестью.

— Я бы не хотела оказаться той женщиной и чтоб вы судили меня, — Берта старалась улыбнуться. — Впрочем, может, вы и правы, может, лучше было б… — Окончить фразу ей помешал стук в дверь. В ту же секунду она приоткрылась, и в щель просунулась голова мальчика.

— Мама, бабушка спрашивает, куда подавать кофе: в кабинет или в столовую?

— Что за манера, Ганс? Будь добр, зайди и поздоровайся с герр Шульцем!

Мальчик нехотя переступил порог и, запинаясь, стал оправдываться:

— Бабушка торопила меня, и я хотел… я спешил как можно скорее ей сказать…

— И поэтому забыл об элементарной вежливости?

Ганс вскинул на гостя умоляющий взгляд, и тотчас лицо его вспыхнуло, словно по нему шугануло пламя. Оно докатилось по белокурых волос и, казалось, что они вот-вот вспыхнут, как солома.

— Я… я не нарочно… просто очень спешил и поэтому… Прошу простить меня, — прошептал он, потупясь.

— О, пустяки! В твои годы я тоже всегда куда-то торопился, и это часто приводило к маленьким недоразумениям между мной и родителями. Но маленькие неприятности недолговечны. В памяти остаются не они, а сладкие минуты примирения, когда особенно остро ощущаешь тепло родного дома, единственного надежного пристанища, где тебя любят и понимают. А теперь… фрау Берта, вы разрешите? — Григорий глазами показал на подарки.

— Оставим это на потом… Ганс, можешь идти! Скажи бабушке, чтоб накрывала в столовой, мы сейчас придем.

Когда мальчик вышел, Берта насмешливо заметила:

— Все сказанное Гансу, очевидно, прежде всего адресовано мне.

— Упаси бог! Я бы никогда не решился на такое. Как и большинство подростков его возраста, мальчик очень ранимый, и мне захотелось его ободрить. Только и всего.

Фрау Берта явно собиралась возобновить прерванный разговор, но Григорий решительно поднялся:

— К сожалению, я должен идти, иначе не уеду сегодня из Гамбурга. Но, надеюсь, мы вскоре встретимся в Берлине и закончим наш спор, придя к обоюдному согласию. Вы ведь недолго будете гостить у родителей?

— Вы только что сами назвали отчий дом единственным в мире надежным пристанищем. Нет, я пока не думаю об отъезде.

— Вашего мужа это, наверно, огорчит. Тем более, что последнее время он чувствует себя не совсем хорошо: похудел, стал раздражителен. В таких случаях присутствие близкого человека…

— Вам не кажется, герр Шульц, что вы преувеличиваете свои полномочия? — недобрая усмешка промелькнула на губах Берты и сразу погасла, словно ее пригасил ледяной блеск глаз, вскинутых на Григория. — Вы только что передали мне письмо, я его прочитала. В нем с исчерпывающей ясностью сказано все.

— Извините, вы правы. В свое оправдание скажу одно: ваш вопрос о деле Лютца, заданный случайно, из простого любопытства, вывел меня из равновесия.

— Лютц? Не понимаю… При чем тут Лютц?

Не ответив, Григорий приоткрыл дверь кабинета и немного отстранился, пропуская Берту вперед. Но она вдруг остановилась, ожидая ответа на свой вопрос.

— Я дружил с Карлом. Вернувшись на родину, попытался его разыскать. Только попытался, потому что действовал без должной настойчивости. А время шло, какие-то мерзавцы уже смазывали свои пистолеты. И некому было его предостеречь. Он был слишком доверчивым и простодушным человеком, потому и попал в ловушку.

— Предостеречь? От кого? Аноним, враг-невидимка… рука, которую невозможно остановить, потому что не знаешь, откуда она протянется!

Берта говорила и говорила в каком-то лихорадочном порыве, словно слова Григория о его дружбе с Лютцем сняли с нее обет молчания.

— Берта, зови же гостя к столу! — раздался голос фрау Гедлер из глубины столовой.

— О, да, да, прошу вас, герр Шульц! — поспешно, даже несколько заискивающе подхватила Берта приглашение матери.

Григорию пришлось задержаться еще на несколько минут, чтобы познакомиться с хозяйкой дома, поблагодарить за гостеприимство и пожалеть о том, что не может воспользоваться случаем и провести хоть полчаса в таком приятном обществе.

Дом Гедлеров он покинул с чувством облегчения и одновременно с неосознанным недовольством самим собой. Может, вообще надо было избежать разговора о Лютце? Фрау Нунке примчалась сюда, гонимая страхом, пусть хоть этим искупит свою вину перед Карлом! Ибо неизвестность — это худшая из пыток…

Фигура мальчика, неожиданно вынырнувшая из ворот, прервала эти раздумья.

— Ганс? Ты что, ждешь дедушку?

— Нет, герр Шульц, вас. Я думал…

— Хочешь что-то передать отцу?

Мальчик опять весь залился краской, как тогда в комнате.

— Я хотел извиниться, что назвался чужим именем и объяснить…

— Погоди, погоди, я что-то ничего не понимаю. О каком имени идет речь?

— Вилли Шуббе, помните? — в округлившихся светлых глазах мальчика застыло напряженное ожидание, Григорий даже смутился от того, что не в силах что-либо вспомнить.

— Да, да, кажется, припоминаю…

— Вы еще отвезли меня в машине и вообще…

— Ты ехал в Каров? — быстро спросил Гончаренко и почувствовал, как болезненно сжимается его сердце.

— Да, вы еще поинтересовались, хватит ли у меня на билет.

— Ну, и видик у тебя был тогда! Не удивительно, что я не узнал… Нашел своего друга?

— Нашел… в тот день нашел, — прошептал Ганс, и глаза его заполнились слезами.

— Ты можешь мне сказать его имя? — также шепотом спросил Григорий.

— Его звали Карлом. Карл Лютц, Карл Лютц… — дважды повторил Ганс, словно прислушиваясь к звучанию слов. Он ничего больше не прибавил и стоял потупясь — маленькое существо, которое уже соприкоснулось с непостижимым для него миром.

— Если б я тогда знал… Если б я тогда знал… Если б мне могло прийти в голову!

В светлых глазах мальчика засветилось удивление.

— Видишь ли, в чем дело, я долго его разыскивал, мы с ним когда-то дружили, и я все время его разыскивал…

Увидев своего пассажира, шофер такси развернул машину и остановил ее у края тротуара, напротив ворот.

— Можно я поеду с вами? — в вопросе звучала мольба.

— У твоей матери сегодня трудный день, побудь с ней! Да и я сейчас не смогу говорить. Ты не обижаешься?

Ганс отрицательно покачал головой:

— Я не обиделся, но мне грустно. Я ничего, ничего не понимаю, а посоветоваться не с кем. Мне показалось…

Григорий на миг прижал мальчика к себе.

— Мы скоро увидимся в Берлине. А сейчас я должен ехать, скоро отходит мой поезд. До свидания!

— До свидания! Я уговорю маму вернуться домой как можно скорее.

Машина тронулась. Сердце Григория сжалось. Вот он стоит и глядит ему вслед, сын заклятого врага. Маленькое существо, уже познавшее зло и коварство взрослых. И он обязан защитить мальчика. Ибо для того и живет Григорий, чтобы сделать мир справедливым и прекрасным.

Знакомая дорога всегда кажется короче, чем незнакомая, но сегодня она не гладко расстилалась под колесами. Движение на шоссе увеличилось, приходилось уступать дорогу колоннам грузовых машин, пропускать вперед нарядные, быстроходные «роллс-ройсы» и «остины». Шофер такси злился, ругался, кидал вслед пассажирам язвительные реплики. Особенно раздражали его офицерские чины. Когда у закрытого светофора с ним поравнялся длинный блестящий «роллс-ройс» и остановился рядом, таксист вызывающе поглядел на морского капитана, сидевшего рядом с шофером, и с независимым видом стал насвистывать какой-то знакомый мотив. «Стража на Рейне[12]», — вспомнил Григорий. Наверно, и англичанин понял брошенный ему вызов. Не повернув головы, не удостоив наглеца даже взглядом, он опустил пониже боковое стекло и небрежно, но метко швырнул окурок прямо в окно соседней машины, словно бросил его в урну для мусора. Водитель такси разразился злобной бранью, но черный лакированный багажник «роллс-ройса» уже поблескивал далеко впереди.

В другой раз эта сцена насмешила бы Григория, но первые такты нацистского марша, которые дерзко насвистывал шофер, словно стрелы молнии, выхватили из мрака то, что он тщетно старался вспомнить вчера вечером и сегодня утром. Отрывок кинохроники, которым так гордился Бертгольд! В мельчайших подробностях всплывали перед глазами быстро мелькающие кадры, на которых Бертгольд вышагивал с самим фюрером, возглавив группу гиммлеровских приспешников. Но не лицо Гитлера, и не лицо Бертгольда сейчас привлекли Григория, а карикатурно смешной долговязый человек с напыщенно выпяченной грудью, который, сбившись с шага на какое-то мгновение, вырвался вперед и тотчас испуганно попятился, прикрыв рукой подбородок.

— Что это за чудак? — спросил тогда Григорий, кивнув на самодельный экран.

Бертгольд рассмеялся:

— Беднягу Лемке потом пришлось вырезать, когда кинохроникеры монтировали пленку.

Названная фамилия ничего не сказала Григорию и сразу же исчезла из памяти. Только позднее, уже в Кастель ла Фонте, когда судьба свела его с Лемке, неясное воспоминание о домашнем киносеансе в столовой Бертгольдов почему-то связалось с фигурой нового начальника службы СС. Он тогда отмахнулся от этого воспоминания: противны были и поездки в Мюнхен, и обручение с Лорой, и наставления ее отца.

Почему же теперь полузабытое вспомнилось с такой ясностью? Ах да, этот марш! Это же он гремел тогда в столовой, сопровождая хронику, гремел так громко, что заглушал озвученную пленку, и Бертгольду пришлось выключить радиолу.

— А ведь военный оркестр играл «Стражу на Рейне», — многозначительно подчеркнул тогда Бертгольд.

Да, «Стража на Рейне», улыбающееся лицо фюрера, торжественное — Бертгольда, долговязая, напыщенная фигура, которую потом пришлось «вырезать», — Лемке! Так это же Лемке!

Вздох облегчения, как после решения трудной задачи. Какое огромное значение в процессе мышления имеют ассоциации. Стоило этому болвану начать насвистывать… Погоди, погоди, а собственно говоря, по какому поводу тебе надо было копаться в своей памяти? Почему тебя так взволновал рассказ светловолосого парня в пивной? Какой знак равенства стоит между услышанным вчера и тем, что ты вспомнил сегодня? Неужели Ганс Брукнер — это Лемке?

Григорий последовательно восстанавливает в памяти случайно подслушанный разговор. Теперь все приведенные в нем факты звучат значительно весомее. Особенно приметы Ганса Брукнера. Словно перечерченные на кальку, они точно совпадают с портретом хорошо знакомого когда-то человека. Он сразу не смог припомнить, с кем именно, потому что ни на минуту не допускал мысли, что Лемке остался жив. Невероятность предположения — вот что сбило Григория с толку.

А не теряет ли он рассудок сейчас? Пункт за пунктом он опровергает каждое утверждение Кристиана. Не их достоверность, а то, как они, отразившись в его, Григория, воображении, породили законченный образ. Разве мало людей высокого роста, разве мало кто из них рисуется своей военной выправкой, а у многих из-за нарушения функций щитовидной железы большой кадык? Недоразвитый подбородок тоже может быть следствием болезни. Людям вообще свойственно накладывать те или иные признаки на обычные шаблоны раньше увиденного. Так случилось и с тобой.

Эти рассуждения не успокаивают. Образ Брукнера-Лемке настойчиво стоит перед глазами. Нельзя пренебрегать догадкой, что Лемке удалось спастись. А это прямая угроза для нынешнего Фреда Шульца, в прошлом Генриха фон Гольдринга. Слишком много материала о его деятельности в Кастель ла Фонте собрал Лемке. И, должно быть, убедительного. Иначе он бы не решился доложить о своих подозрениях Бертгольду.

— Возможно, мне придется сегодня съездить в Хазенмор. Не могли бы вы отвезти меня туда? — неожиданно для себя обратился Григорий к шоферу.

Водитель мнется:

— Если в один конец, мне невыгодно. Вряд ли я найду там пассажира на Гамбург.

— Оплата в оба конца. Независимо от того, вернусь ли я с вами в Гамбург или задержусь в Хазенморе.

— Что ж, это меня устраивает.

— Тогда заедем в гостиницу, мне надо кое-что взять.

Вопрос шоферу — экспромт. Григорий еще окончательно не решил: ехать ему или нет. Если под личиной Брукнера действительно скрывается Лемке, тогда поездка очень опасна. Самому лезть в пасть волка — ведь, несмотря на все предосторожности, возможна совершенно случайная встреча. А что, если самому пойти в наступление? Явиться к нему в качестве официального представителя «Семейного очага», куда подано заявление о розыске Ганса Брукнера от такого-то или такой-то? Ну и завертится же он! Припугнуть, что его разыскивают, как военного преступника, за расправу, учиненную в Кастель ла Фонте… И что это даст? Опомнившись от внезапного испуга, он поспешит ценой моей головы приобрести себе защитников в высших правящих кругах. Пока что он спокойно сидит в своем закутке. Зачем же откупоривать бутылку и выпускать из нее дьявола?

Сомнения одолевают Григория. Когда в холле гостиницы портье вместе с ключом протягивает ему длинный конверт, он не сразу это замечает.

— Срочная телеграмма, пришла час назад… К сожалению, я не знал, где вас разыскать.

— Это не столь важно. Очень вам благодарен.

Текст телеграммы очень короткий, всего четыре слова:

«Приезжайте немедленно Берлин. Думбрайт».

«Вот сам собой и решился вопрос о поездке в Хазенмор», — думает Григорий, собирая вещи.

Но зачем его так срочно вызывает Думбрайт? Что там случилось?

Английская респектабельность, или сон в руку

Думбрайт был в ярости.

Он проклинал все на свете, в том числе и себя самого. Наверно, себя больше всего. Задержись он во Флориде на месяц, и все было бы хорошо. Теперь можно было бы вести себя как бог-громовержец! Греметь громами, метать молнии в этих бездарей, в этих слабоумных. А теперь громы и молнии обрушатся и на его голову.

Как Нунке мог допустить, чтобы школу отдали под начальство Шлитсена? Куриная задница он, а не начальник школы! А еще лезет учить других. «Если вдумчиво, спокойно проанализировать эти факты…» Да, уж ты проанализировал! Под носом у себя ничего не замечаешь, а туда же — анализировать! Мразь вонючая! За несколько дней два омерзительных события: самоубийство Гусева и побег Воронова. То, что Гусев наложил на себя руки — невелика потеря, дело не в нем. А вот резонанс среди курсантов, как они толкуют его смерть… Все уверены: Гусев сошел с ума после испытаний в аппарате, там его замучили. Вот и проводи дальше эксперименты! И виноват все тот же Шлитсен. Подобрал для испытаний пару! Один гигант, другой — паршивый недоносок. И аппарат запустили на полную мощность. В другое время дело о самоубийстве Гусева можно было бы замять, не выносить за стены школы. Подумаешь, производственный брак. Одним больше, одним меньше — значения не имеет. Но когда на этом же фоне неожиданно взрывается бомба… сотрясаются стены школы… пол уходит из-под ног, и вот-вот обрушится потолок… Такое уже не скроешь. За такое придется платить.

Кто мог подумать, что эту бомбу подложит никчемный, полумертвый старик, дармоед, место которому на свалке. Генерал! Специалист по России! Полно у нас таких генералов без армии в трущобах, в очередях за тарелкой супа. А у Воронова, видите ли, нашлись благодетели. Еще бы — мундир! Ведь эти нунке и шлитсены готовы пасть ниц перед любым мундиром, каким бы изодранным и истлевшим он ни был. Потому что сами тоскуют по своим мундирам и регалиям. Вот и получили! Вот и оказались в дураках! Если б Воронов куда-нибудь исчез перед смертью, забился в уголок, это б еще полбеды. Можно было бы списать его, найти похожего фигурой бродягу, напечатать в газете траурное объявление. Так нет же! Все ясно: напоследок, в который уже раз, перепродался кому-то. А чтоб набить себе цену, ибо кто же польстится на такую старую, чесоточную клячу, похитил у Шлитсена из сейфа не только анкеты курсантов, но и некоторые совершенно секретные документы.

Все сопутствовало старику, словно дьявол ворожил ему. Услыхав о Гусеве, Шлитсен выскочил из кабинета, позабыв ключ от сейфа в замочной скважине. Воронову потребовалось лишь вытащить папку с анкетами, положить на ее место другую, взятую с нижней полки, где хранились старые архивные документы, потом заглянуть в подшивки с текущими материалами.

Старый зубр разведки действовал быстро и ловко. Когда Шлитсен, вернувшись, заглянул в сейф, ничто не говорило о том, что здесь похозяйничала чужая рука. Думбрайт наглядно представляет эту картину, и кулаки его сжимаются. Оставить кабинет открытым, забыть ключ от сейфа — на такое способен только неряха Шлитсен! Теперь он слег, симулирует болезнь и еще утверждает, что уже в тот день с утра скверно себя чувствовал: кружилась голова. Теперь его действительно треплет лихорадка, но не от болезни, а от страха перед ответственностью. Нервничает и сам Думбрайт. Пожар сожжет все дотла, если не погасить огонь сразу. А погасить его можно одним способом: задержать беглеца. В крайнем случае уничтожить его. Но пока розыски не дали ничего. Десятки людей подняты на ноги, шарят, рыщут по всему Берлину и за его пределами, но до сих пор не получено ни одного утешительного сообщения.

Почему-то запаздывает и Шульц, хотя гамбургский поезд прибыл полчаса назад. Когда человек тебе крайне нужен… когда каждая минута на счету… Думбрайт рывком подтягивает к себе телефон, набирает домашний номер Фреда. Из трубки один за другим доносятся длинные гудки, но к телефону никто не подходит. Значит, Фреда нет и дома. Куда же, черт побери, он мог подеваться? Может, подался к Нунке? Палец с такой силой нажимает на диск, что аппарат ездит по столу. Трубку сразу берут. Но отвечает не Нунке, а его секретарь: «Нет, к сожалению, его нет. Герр Нунке уехал в школу… Фред Шульц? Нет, не приходил. Хорошо, сразу позвоню!»

А тот, кого так настойчиво разыскивает Думбрайт, сидит с Гельмутом Зеллером в задней комнатке небольшого кафе, расположенного неподалеку от автомастерской.

— Значит, говорите, ферейн «Урожай»? — задумчиво переспрашивает Зеллер и щурится, словно стараясь восстановить что-то в памяти. Минуту он молчит, погрузившись в раздумье. — Сегодня, или самое позднее завтра, в Гамбург выедет один наш товарищ. А вам, Фред, большущее спасибо! Теперь, когда началась подготовка ко второму Народному Конгрессу, особенно важно очистить наши ряды от всякой нечисти.

— Послушайте, Гельмут! А не мог бы этот ваш товарищ выполнить одно мое личное поручение?

— Конечно. Какое именно?

Григорий коротко изложил услышанный в пивной разговор и свои подозрения относительно Ганса Брукнера, описал внешность Лемке.

— Очень резонно, надо проверить! Возможно, и сфотографировать. Подберу человека, который сможет с этим справиться.

— Буду вам очень признателен, когда я узнаю, кто этот человек, у меня гора с плеч свалится… А теперь, друг, пора прощаться, мне и так влетит за опоздание.

— Сошлитесь на машину, на все корки ругайте мастера, — улыбнулся Зеллер, — такой, мол, сякой.

Они поднялись. Крепко пожали друг другу руки. Каждая их встреча для кого-то из них, а то и для обоих могла быть последней — они хорошо это знали и старались вложить в рукопожатие всю силу уважения, дружбы, братской солидарности.

— Наконец-то! Если вас вызывают срочной телеграммой, то и являться вы обязаны незамедлительно! Где вас, черт возьми, носит?

— Не носит, а пришлось стоять. Исчезла искра. Чуть не полчаса бился, пока тронулся с места. Вот доказательство, — Григорий, смеясь, поднял ладони, испачканные машинным маслом. — Может, поздороваемся?

— Ладно уж, побыстрее умывайтесь! И так столько времени потеряно.

— Скажите хоть, что случилось?

— Сбежал Воронов, забрал с собой документы из сейфа Шлитсена.

— Фю-ю! — Григорий упал на стул. — И когда это произошло?

— Очевидно, дня три назад, а спохватились только вчера.

— Ну и новость! Прямо ошеломили… А может, это паника Шлитсена?

— К величайшему сожалению, правда. Поскорее умывайтесь, тогда поговорим!

«Ну и Воронов, ну и молодец, — смывая с рук грязную мыльную пену, думал Григорий, — значит, не напрасно я с тобой возился!»

Григорий вышел из туалета, на ходу вытирая руки носовым платком:

— Как следует не умылся, так не терпится все узнать. Даже голову немного смочил, чтобы прийти в себя и спокойно выслушать вас.

Пересыпая речь отборной руганью, Думбрайт начал рассказывать о событиях того трагического дня.

— Одного я не понимаю, мистер Думбрайт, почему все решили, что документы украл Воронов? Ведь его исчезновение еще ничего не доказывает. Он, насколько я знаю, и раньше не каждый день бывал в школе. Почему подозрение пало именно на него? Ведь можно допустить и такое: старику стало плохо на улице, его забрала карета скорой помощи. Вы дали своим агентам указание обследовать больницы? Или проверить морги?

— Он жив и в доброй памяти, а сейчас потирает руки, злорадно насмехаясь над нами. Вот вам неопровержимое доказательство, — Думбрайт вытащил из ящика твердый листок глянцевитой бумаги, бросил его на стол и пододвинул ногтем к Григорию. — Полюбуйтесь!

Гончаренко чуть не прыснул, взяв в руки листок. В центре, почти в натуральную величину, была нарисована обыкновеннейшая фига, а под ней красноречивая подпись: «Учитесь и помните. Воронов.»

— Где вы это нашли?

— Во время обыска в комнате, где он жил… Как вы думаете, куда он мог податься?

— Скорее всего к своим старым друзьям — англичанам. Возможно, Воронов не порывал с ними, и некоторыми нашими провалами мы обязаны ему. Если не всеми.

— К такому выводу пришли и мы с Нунке. Значит, поиски надо вести в этом направлении.

— У нас есть свой человек в английской разведке?

— Конечно. Но на связь этот тип выходит раз в месяц. А мы должны действовать незамедлительно… Г-м-м, просто не знаю, что делать.

— А что, если сыграть в открытую?

— То есть?

— В частной беседе с кем-либо из влиятельных работников их разведки заключить, как они любят говорить, джентльменское соглашение: они нам Воронова и все выкраденные документы, а мы им… пусть сами скажут, что и кто их интересует.

— Зерно истины в этом есть. Давайте поступим так: я прикажу своим референтам ознакомиться с имеющимися у нас досье, заведенными на более менее крупных работников английской зоны… Отобранные досье я просмотрю, и сам подберу кандидатуру, подходящую для такого деликатного разговора. Еще позвоню одному приятелю из Экономического Совета и приглашу его поужинать. У него широкие связи, он знает, где и кого можно встретить… Вечером мы с вами ужинаем в названном моим приятелем ресторане. Желательно явиться в сопровождении хотя бы одной дамы, конечно, пристойной. Присутствие женщины создаст непринужденную атмосферу и позволит двоим спокойно поговорить, когда третий пригласит ее танцевать. У вас есть кто-нибудь на примете?

— К сожалению, — развел руками и сокрушенно вздохнул Григорий, — боюсь, что скоро у меня на спине вырастут крылышки.

— Вас так огорчила разлука с Агнессой Менендос? Кстати, как вы допустили, чтобы ее у вас выхватили прямо из-под носа?

— Разве Нунке не докладывал вам? Когда мы с Вайсом приехали в Рим, ее уже там не было. Я разыскал падре Антонио, расспросил хозяйку гостиницы, в которой Агнесса остановилась по приезде, но никто не знал, куда она уехала. А потом поиски пришлось прекратить из-за этого паршивого кладоискателя, шлитсеновской пешки. Всю эпопею Вайса можно было бы назвать анекдотичной, не закончись она столь трагически. Кто надоумил его искать клад дуче? Когда запала ему в голову эта безумная идея? В Италии, или может, еще в Испании? Не потому ли Шлитсен и навязал мне в попутчики этого Вайса, чтобы самому поживиться за счет покойной любовницы дуче? Даже такая мысль возникает, когда начинаешь прикидывать и так и этак.

— А знаете, Фред, последнее ваше предположение не столь уж фантастично. Да, да, теперь я начинаю понимать, что заставило его написать эту мерзость…

— Кого? Что именно написать и кому? Чем еще вы хотите меня ошеломить?

Думбрайт вытащил из кармана бумажник, раскрыл его и осторожно вынул из-под целлофана маленький листочек, изрезанный отчетливо видными линиями старых сгибов.

— Прочтите! Это, очевидно, отрывок из черновика, случайно не уничтоженный.

Быстро пробежав текст, Григорий равнодушно пожал плечами:

— Чушь какая-то! Результаты расследования так широко были освещены в прессе, что тема сама собой себя исчерпала. Особенно когда были пойманы преступники. Ни одно расследование не даст ничего нового. Неужели этот листочек мог вас встревожить?

— Не то слово, Фред! Не встревожить, а обозлить… Не по себе дерево замахнулся срубить…

— Если человек глуп, то, говорят, это всерьез и надолго. Не стоит он того, чтобы о нем разговаривали два умных человека. Особенно в такой ситуации, как у нас сейчас. Разрешите попрощаться до вечера? Я голоден, не выспался, замерз.

— Хорошо, идите. Вечером я вам позвоню.

Открыв дверь своей маленькой квартирки, Григорий, как обычно, остановился на пороге, внимательно вглядываясь в незаметные для постороннего глаза отметинки, которые он всегда оставлял, уходя из дома. Кучки пепла, оставленной у двери, не было, ее растоптала чья-то нога, переступив порог. У подушки на кровати слишком остро были загнуты уголки. На пижаме, которая, казалось, была небрежно брошена на спинку стула, одна из сторон была подвернута не так, как сделал это Григорий.

В ящиках письменного стола, — а он, конечно, больше всего интересовал таинственного посетителя! — на первый взгляд, все было в полном порядке. Впрочем, и его нарушали мелочи, известные лишь хозяину бумаг.

Ясно, впервые за все время в его квартире произведен обыск.

Что же послужило поводом? Кто приказал шпику обследовать квартиру Фреда Шульца?

Сегодняшний разговор с Думбрайтом говорит о все возрастающем доверии босса к Шульцу. Значит, Нунке? Но почему? До сих пор ничто не нарушало их добрых отношений, перед отъездом они тепло, по-дружески расстались. Правда, у Нунке могли возникнуть подозрения в последние дни, когда Григория не было в Берлине. Ведь у Шульца были хорошие отношения с Вороновым.

В комнате холодно, стынут ноги. Придется, что бы там ни было, затопить печку, помыться, переодеться. Ну-ка! Не сиди сиднем, не раскисай! С обыском они, конечно, промахнулись, потому что ничего компрометирующего найти не могли. Ну, а причины — их тоже можно установить, проанализировав каждый свой шаг. Григорий хлопочет у печки, потом в ванной становится под душ, сильно растирает тело жесткой рукавичкой. Благословенная вода! И та, что холодными тугими струями бьет по спине, бедрам, животу, и та, что закипает в маленьком чайнике — вон как задорно и весело поет свисток в носике.

Через несколько минут Григорий, в свежей пижаме, держа в руке стакан крепкого чаю, сидит, удобно устроившись в кресле напротив своей чудо-печки. Теперь можно и подумать…

Каждый вечер прежде, чем лечь спать, он придирчиво анализирует весь прожитый день, независимо от того, произошло сегодня что-нибудь значительное или нет. Теперь ему надо было восстановить в памяти каждый свой шаг на гораздо более продолжительном отрезке времени. Отправляясь путешествовать в прошлое, Григорий обозначил главные вехи, по которым должны течь его воспоминания. Что самое уязвимое в его действиях? Связь с Домантовичем и хорошие отношения с Вороновым, Мария и ее аптека, Зеллер, деятельность в «Семейном очаге». Несколько встреч с Горенко. Завтраки с Вороновым.

Воспоминания текут, не сливаясь, каждое по своему руслу. Домантович. Все встречи от первой до последней во всех деталях возникают в памяти. Малейшее нарушение правил конспирации могло стать для Григория и Михаила трагическим, и оба не позволяли себе нарушать их даже в мелочах. Выходя на связь, внимательно все взвешивали, десятки раз выверяли. То, что связь с Домантовичем в последнее время оборвалась, не следствие какого-либо промаха. Сообразив, что из школы стала просачиваться информация, начальство прежде всего заподозрило бывших советских граждан. Правда, подозрение еще не доказательство, а один из логических выводов, который требует подтверждения фактами или опровержения. А фактов, раскрывающих Домантовича, нет. А теперь, в связи с бегством Воронова, и подозрения отпадают. Нет, здесь не о чем беспокоиться.

Мария? На людях Григорий встречался с ней только раз: в ресторане перед тем, как выкрасть Больмана. Ничего противоестественного в том, что он пригласил ее танцевать, не было — в ресторане это обычное явление. Могла вызвать тревогу встреча на улице, у почтамта. Но тогда он особенно тщательно проверил, нет ли за ним слежки: его насторожил испуг Марии, когда она увидела своего бывшего мужа. Все остальные встречи бывали в комнате над аптекой, за собственную осторожность при этом он мог поручиться. А Марии даже не приходилось выходить из дома. Иногда ему хотелось задержаться подольше. Ее безграничное доверие к нему, мужество, с которым она несла свое одиночество, ее женственность рождали в сердце щемящую нежность. Но он ни разу ничем не выдал себя, потому что не имел права усложнять свою и ее жизнь.

Воронов завтракал с ним, вот где скорее всего мог быть срыв.

Необходимо в ближайшие дни встретиться с полковником. Как только станут ясны причины обыска, подоспеют сведения о Гансе Брукнере. Марии в городе нет, значит, Григорий должен заранее предупредить полковника о необходимости личного свидания. Он сегодня же отправит на имя Франца Хердера открытку с совершенно невинным текстом, примерно таким: «Любимый дядюшка Франц! Через неделю я, возможно, закончу ремонт своего мотороллера, если, конечно, смогу достать мелкие детали. Спасибо за пятьдесят марок, которые ты мне послал в прошлом месяце, только они не пошли нам на пользу: отец пропил их в тот же вечер, ему удалось подсмотреть, куда мама их спрятала. Больше ничего не присылай, а сделай так, чтобы мы с тобой непременно увиделись. Твой племянник Томас».

Существует плохонький мотороллер, который непрерывно ремонтируется, существует племянник Томас, над которым издевается пьяница-отец, брат Франца. Итак, переписка между близкими родственниками не привлечет внимания. Кому придет в голову вырывать из контекста только первую и предпоследнюю фразы. Только полковнику, к которому потом эти письма попадают. В данном случае он поймет: Григорию надо кое-что уточнить и доложить, причем, не через связного, а лично.

Встретятся они, как обычно, на одной из частных квартир, все подходы к которой тщательно охраняются. В этом Григорий может целиком положиться на опыт полковника, на его предусмотрительность. Такой же максимальной осторожности полковник требует от всех, с кем ему приходится работать. Вместе с Григорием они разработали несколько наиболее безопасных маршрутов при переходе из сектора в сектор. Они пролегают через дома с парадным и черным ходами, через дворы с тайными лазами, сквозные переходы с улицы на улицу… Линия «полковник — капитан Гончаренко», безусловно, чиста. Так ли обстоит с Гельмутом Зеллером? И с миссией Григория в «Семейном очаге»?

Телефонный звонок заставил Григория подняться. Из трубки донесся голос Нунке. «Как чувствуете себя, Фред?» Григорий не спешит с ответом, взвешивает, как ему держаться. Потом громко вздыхает и лениво говорит: «A-а, это вы… мое почтение!» Нунке извиняется, что, очевидно, разбудил его, и тотчас же начинает разговор о событиях в школе. Григорий оживляется: «Да… да… Думбрайт рассказывал. Как мне это нравится? Должно быть, так же, как вам. Тем более…» Осененный внезапной мыслью, он обрывает разговор. «Ну, ну!» — торопит Нунке. «Тем более, что я стопроцентный идиот! — выпаливает вдруг Григорий, — да, совершеннейший кретин!» «То есть?» — не понимает Нунке. «Я столько раз встречался с Вороновым в кафе, где иногда завтракаю, разговаривал и ничегошеньки не понял!» «Вот как?» — в голосе шефа чувствуется напряжение. «Понимаете, некоторые его высказывания в адрес Думбрайта, Шлитсена, частично и в ваш, были, мягко выражаясь, не совсем доброжелательными. Но я объяснял это тем, что бедняга злится на весь мир из-за своей больной печени. Слишком уж несчастный был у него вид, когда он каркал, как зловещий ворон, знаете, как у Эдгара По: «И сидит он…» Из трубки донесся не очень искренний смех: «У вас пылкое воображение, Фред, а в нашей работе надо аналитически мыслить, а не поэтически воспринимать действительность. Впрочем, обо всем этом потом… Когда мы увидимся? Может, вечером?» Прежде чем Нунке повесил трубку, пришлось сослаться на договоренность с Думбрайтом, ответить на несколько вопросов о Гамбурге, самочувствии Берты и детей. На все эти вопросы Григорий отвечал механически, ибо мысли его сосредоточились на одном: вот где он споткнулся — Воронов! Не сообразил перед отъездом обеспечить себе пути отхода, прощаясь с Нунке, надо было бросить одну-единственную фразу, примерно такую: «Ага, забыл вам рассказать о Воронове, напомните, когда приеду…» Она ни к чему не обязывала, а разговор в дальнейшем можно было повернуть и так и этак. Хорошо, что хоть теперь, во время телефонного разговора, он сделал единственно верный ход — сам пошел навстречу опасности.

О том, что он заметил вторжение в свою квартиру, теперь, конечно, придется молчать. Нунке не так глуп, он тут же свяжет неожиданную откровенность Фреда с обыском. Пусть тешится мыслью, что операция была проведена незаметно. А жаль! Так и подмывает разразиться благородным возмущением, поиздеваться над прохвостами, которые рылись в его вещах, оставляя повсюду следы своих грязных лап.

Григорий возвращается к креслу, но от печки пышет жаром, непреодолимо тянет в постель. Он действительно не выспался, промерз в холодном вагоне, вконец устал. Да и нервное возбуждение, вызванное неприятными открытиями, спадало. Незаметно он задремал.

Громкий стук в дверь вырвал его из забытья. Мгновение Григорий стоит, пошатываясь, не понимая, где он и что с ним В голове еще снуют обрывки виденного во сне. Громада какого-то здания со множеством дверей, крутые, почти отвесные, лестницы, по которым он взбирается, удирая от погони. Черный ворон закрывает свет, бьет крыльями по голове, старается выбить из рук пистолет… Острое чувство опасности и безысходности пронизывает Григория насквозь и заставляет окончательно проснуться. Он и впрямь сжимает в руке пистолет, неизвестно когда выхваченный из-под подушки. В комнате темно. Кто-то дубасит в дверь.

— Кто там? Слышу, слышу… подождите!

Думбрайт, хохоча, вваливается в открытую дверь.

— Ну и сон у вас, дружище! — восклицает он. — Скорее мертвого можно поднять! А теперь быстрей собирайтесь, мы опаздываем.

Думбрайт отодвигает кресло от печки, садится и, нетерпеливо постукивая туфлей об пол, наблюдает, как одевается Шульц.

«Хоть бы отвернулся, скотина!» — сердито думает Григорий. Ему неприятно одеваться в присутствии постороннего человека, и он ищет, чем бы допечь босса.

— А знаете, — бросает Григорий, — боюсь, нас ожидает неудача. Такая чертовщина приснилась.

— Какая именно? — встревожено интересуется Думбрайт. Как и многие уроженцы южных штатов, он суеверен, верит во всякие приметы.

— Будто мы с вами от кого-то удираем, то ли кого-то догоняем, а над нами, угрожающе каркая, кружит черное воронье. Они все снижаются и снижаются, бьют крыльями по голове, стараются клюнуть в глаза. Бог знает что, а не сон!

Лицо Думбрайта мрачнеет.

— Плохой сон! Происхождение интуиции, механизма ее действий, мы еще не постигли, а она часто предупреждает нас через сны, предчувствия. Возможно, тут срабатывает инстинкт самосохранения, доставшийся нам в наследство от первобытного человека, а теперь приглушенный веками цивилизации. Вот почему во сне, когда ослабевает контроль над разумом… Ведь и психологи, возьмите Фрейда, считают, что подсознательное значительно сильнее влияет на наши поступки, чем нам кажется. Вы согласны со мной?

— В данном случае реальность подсказывает мне, что не надо терять здорового юмора. Хорошее настроение — это половина успеха. Сговорились со своим приятелем?

— Конечно. Обещал помочь. В девять он будет в ресторане, поглядит, кто там есть, а потом познакомит с подходящим человеком.

— Прекрасно! Может, мое присутствие излишне?

— Крайне необходимо. Вы умеете создавать вокруг себя непринужденную атмосферу, оживлять разговор уместной шуткой. А от первого впечатления при знакомстве многое зависит. Да и развлекать нашу даму вам больше к лицу.

— Значит, дама будет?

— Мы за ней заедем по дороге.

— Что ж это за дама?

— Один мой подопечный, да вы его знаете, Хейендопф, предложил мне в спутницы свою знакомую актрису.

— Случайно, не синьору Джованну? Певичку?

— Значит, вы ее знаете?

— Очень мало, как-то познакомился в Италии.

— Что ж, тем лучше. Ну, вы наконец готовы?

— Почти. Осталось только завязать галстук и взять носовой платок.

Григорий открывает дверцу шкафа, и снова в глаза бросается беспорядок на полках. Воспоминание об обыске окончательно портит ему настроение.

Над столиками плывет мелодия модного блюза. Вкрадчивые звуки гавайской гитары нежно рокочут, ненавязчиво вплетаясь в лейтмотив песенки об утраченной любви. В ней нет ни скорби, ни тоски — всего лишь печально-нежное воспоминание о давно прошедшем, и так же, как воспоминания, звуки уплывают и тают. Оркестранты кладут смычки на пюпитры, гитарист поднимается и кланяется. Публика награждает оркестр сдержанными аплодисментами, так же сдержанно аплодируют и гитаристу. Снова звенят ножи и вилки, словно все торопятся вместе с едой переварить только что услышанное.

— Как это обидно, — вырывается у Джованны. — У нас в Италии хороших музыкантов встречают не так. — Вытянув вперед руки, она продолжает азартно аплодировать. На нее оглядываются.

— Неплохо исполнено, — снисходительно хвалит Думбрайт, — но, милая моя, пожалейте свои ладони! И уши присутствующих. Мы привлекаем внимание.

— Внимание привлекает каждая красивая женщина, — Григорий приходит на помощь Джованне. — Нам с вами, мистер Думбрайт, попросту завидуют.

— Спасибо, Фред! — Джованна бросает на своего защитника благодарный взгляд. — Вы, как всегда, готовы встать на защиту.

— Ибо отлично усвоил одну очень простую истину: единственный способ иметь друга — самому быть другом.

— Прекрасные слова, Фред! Совсем просто, лаконично и в то же время…

— Берегитесь, Джованна! — прерывает Думбрайт. — Слова для того и существуют, чтобы прикрывать мысли. Так, по крайней мере, утверждают дипломаты. Не полагайтесь на слова.

— Это смотря на чьи…

— На мои, выходит, нет?

— Я этого не сказала. Потому что знаю вас очень мало, вернее, почти совсем не знаю.

— Тогда выпьем за то, чтобы мы тоже стали друзьями!

— Вы только что нагрубили мне. Плохое начало для дружбы.

— И вы обиделись? Обещаю быть вежливым, обещаю…

— Теперь я скажу: берегитесь, Джованна! — Григорий предостерегающе поднимает руку. — Вежливость стоит дешево, а дает много. Смотрите, чтобы вам не пришлось оплачивать крупный счет.

— Это не по-товарищески, Фред! Не положено восстанавливать против меня синьорину в самом начале нашего знакомства. Предубеждение — плохой советчик, если люди хотят стать друзьями, когда речь идет об установлении отношений между людьми. Так выпьем за дружбу, Джованна?

Два бокала, коснувшись друг друга, тихо зазвенели. Думбрайт склоняется и целует руку молодой женщине. Поверх его головы Джованна вымученно улыбается Григорию.

В ресторане уже много народа. Теперь заняты почти все столики. Думбрайт внимательно оглядывает их, с досадой кривит челюсть, словно от ноющей зубной боли. Снова заиграл оркестр, и пары танцующих, закружившись в проходах между столиками, мешают боссу смотреть.

— Уже четверть десятого, — бросает Думбрайт, ни к кому в отдельности не обращаясь. — Не советовал бы Кригеру со мной так шутить! Неужели, — лицо его вдруг расплывается в широкой улыбке, он поднимает руку, и кому-то приветливо машет. — Простите, я на минуточку вас покину!

Григорий следит за его крепкой фигурой. Думбрайт достаточно бесцеремонно расталкивает танцующих. Невысокий кругленький человечек катится ему на встречу, тоже сияя улыбкой. На ходу он кланяется то одному, то другому, к некоторым подходит, чтобы пожать руку, жестами прося у Думбрайта прощения за опоздание. Григорий отворачивается.

— Как вам живется в Берлине, Джованна? — спрашивает он.

— Сами видите. Хейендопф распоряжается мною как вещью. Сегодня подсунул вот этому, — молодая женщина кивает на стул, где только что сидел Думбрайт. — Еще бы, новый начальник! Лучше уж Гордон, тот хоть был вежлив… вел себя прилично.

— Бросьте Хейендопфа. Неужели вы себя не прокормите?

— У меня ведь до сих пор нет ангажемента. Он забрал мои документы, якобы для переговоров с антрепренерами. Но это все ложь, чистейшая ложь! Вы представляете, Фред, в каком я оказалась положении, какие мысли меня преследуют…

— Хотите, я поговорю с Хейендопфом?

— Упаси бог! Он считает вас своим врагом, вспоминает всегда с ненавистью, считает, что вы в чем-то обошли его, грозится вывести на чистую воду… вас… и… меня… — Джованна краснеет, нервно вертит кольцо на пальце. — Мою привязанность к вам он расценивает, как… как…

— Понимаю…

— Фред, помните, вы говорили о вашем друге, который должен приехать из Италии?

— Конечно, я не забываю своих обещаний. По ряду причин мы не можем переписываться, но я знаю, он должен приехать.

— Сколько же ждать?

— Не так долго. Надо набраться терпения. И постараться за это время вырвать у Хейендопфа документы, чтобы они были у вас, когда мой друг приедет.

— Не знаю, хватит ли у меня сил.

— Надо, чтоб хватило. Всего три-четыре месяца. Ну, будьте мужественны! Держитесь Хейендопфа, чтобы усыпить его подозрения.

— Когда я вас слушаю, мне все кажется гораздо проще. Если б мы могли хоть иногда видеться.

— Я тоже хотел бы этого. Попробую наладить отношения с Хейендопфом. Или прищемить ему хвост.

Джованна рассмеялась. И очень своевременно — к столику приближался Думбрайт.

— Вижу, вы не скучали без меня, синьора и синьор! — погрозил пальцем Думбрайт. — Обидно. В дальнейшем не стану брать в спутники более молодого и привлекательного. Я шучу, шучу, Джованна! Не хмурьте свое хорошенькое личико. Особенно теперь, когда я жду гостей. Веселье вам больше к лицу. Оставайтесь такой, как были только что. В этом я полагаюсь и на вас, Фред. Так и быть, разрешаю вам ухаживать за моей дамой.

Подозвав официанта, Думбрайт приказал навести на столе порядок, заказал новые закуски и блюда, несколько бутылок различных напитков.

— Ну вот, теперь полный порядок, — самодовольно улыбнулся Думбрайт, осматривая заново сервированный стол.

— Не слишком ли пышно? — спросил Григорий, пряча улыбку. — А что, если у нашего гостя язва желудка или нечто подобное? Его только будет раздражать чрезмерное обилие всего.

— Зато покажет широту нашего характера. Мы ведь пришли сюда отпраздновать день рождения Джованны.

— Надеюсь, широта натуры не отразится на годах, которые вы мне прибавите?

— О возрасте у женщин не спрашивают.

— Лишь в тех случаях, когда этот вопрос может оказаться бестактным. А я именно приближаюсь к такому возрасту.

— Приближаться можно по-разному: медленно и стремительно. И мы с Фредом умоляем вас — не спешите! Особенно я! Мне вы нравитесь такая, как есть.

Шутливый тон разговора и выпитое вино постепенно действуют на Джованну. Будущее уже не кажется ей столь безнадежным, она рада, что рядом с ней Фред, присутствие Думбрайта больше не пугает. Да и музыка действует успокаивающе. Она доносится словно издалека, не терзает слух, не режет ухо оглушительными ударами барабанов, медных тарелок, воем саксофонов. Джованна ненавидит джаз. Ее ухо привыкло к мелодичным напевам родной земли и не воспринимает разорванной гармонии, которая, как ей кажется, и сама извивается и корчится в руках джазистов.

— А здесь хорошо, — говорит Джованна. — Подумать, сколько мы сидим и ни одного скандала!

— Англичане — народ респектабельный, — замечает Григорий. — Они потому и собираются здесь, что хозяин учел их вкусы.

— А главное, здесь нет американцев, — Джованна с вызовом глядит на Думбрайта. — Представляю, что было бы, ввались сюда с воплями и гиканьем ваши молодчики в военной форме.

Думбрайт пожимает плечами. Ему некогда отвечать — к их столику вот-вот подкатится его кругленький приятель, который, приподнявшись на цыпочки, что-то нашептывает на ухо своему спутнику. Тот, кажется, не слушает. По крайней мере, лицо его невозмутимо спокойно, взгляд как бы обращен внутрь себя.

— А, Кригер! Пожалуйте к нам, присаживайтесь, — слишком громко зовет Думбрайт.

Кругленькая фигурка подкатывается к боссу.

— Но ведь я не один, милый друг! Разреши представить тебе хорошего знакомого, — о, я не решаюсь сказать «друга», хотя всем сердцем жажду этого! — так вот, своего хорошего знакомого сэра…

— Чарльз Джеффрис, — коротко бросает спутник Кригера и молча всем кланяется.

Думбрайт и Фред поднимаются, ожидая, пока усядутся гости. Тот, кто назвался Джеффрисом, спокойно отпускается на стул, а Кригер, присев на миг, снова срывается с места и кружит вокруг присутствующих, сияя улыбкой, поблескивая золотом зубов, горячо пожимает руку каждому. Обежав круг, он вдруг всплескивает коротенькими ручками и снова бросается к Джованне, прижимается губами к ее пальцам: «Вспомнил, вспомнил, по какому случаю вы собрались. Поздравляю, уважаемая фрау, тысячи раз поздравляю! Хотелось пожелать вам расцвести еще больше, но расцветать больше просто невозможно — это уже угроза общественному спокойствию!», — восклицает он, перемежая фразы с поцелуями рук.

Думбрайт наполняет бокалы, предлагает выпить за именинницу. Сэр Джеффрис приветствует Джованну сдержанным кивком головы. Он до сих пор не проронил ни слова. Над столом нависла неловкая пауза. Ее нарушил Григорий:

— У нас, немцев, есть поговорка: «Договоренность строит, а недоговоренность разрушает». Сэр Джеффрис, надеюсь, вы не откажетесь выпить за согласие в нашей маленькой компании? За этим столом собрались американец, немец, итальянка, англичанин… разве не представляем мы в какой-то мере содружество наций?

— Мы, англичане, всегда за мир. Конечно, в границах разумного. Что ж, охотно присоединяюсь к вашему тосту. Нет, нет, мистер Думбрайт, мне полбокала. Я много не пью по вечерам, потому что отучил себя ужинать.

— Такое насилие над собственной плотью! — ужасается Кригер.

Джеффрис бросает взгляд на его выпуклый живот, который мешает толстяку вплотную придвинуться к столу, на его пухлые руки, щеки.

— Наоборот, уважение к ней. Я освобождаю свой организм от чрезмерных усилий по усвоению лишнего куска пирога, и моему телу не приходится таскать на себе лишний груз. Благодаря этому я прекрасно сплю, не болею, меня никогда не мучают приливы крови к голове.

— Но сознательно лишать себя таких радостей жизни, как отличная выпивка, вкусный ужин в кругу друзей, — всплескивает руками Кригер. — Нет, нет, я решительно против умеренности, против прославляемой у вас склонности к золотой середине, чего бы это ни касалось, политики или…

— Конфуций учил, середина — ближе всего к мудрости. Не дойти до нее — то же самое, что перешагнуть.

— Вы работали на Востоке? — спросил англичанина Григорий.

— Некоторое время, — уклончиво ответил Джеффрис.

Думбрайт нервно посматривает на часы. Заметив это, Кригер сразу вскакивает.

— Боже праведный, как я заболтался! Это на вашей совести, сэр Джеффрис! Вы задели меня за живое, и я чуть не забыл об одном очень важном свидании. Привет компании! Синьора Джованна, умоляю вас — не становитесь последовательницей Конфуция!

Кригер снова покатился по проходу, только в противоположную сторону, как и раньше, на ходу пожимая кому-то руки, кому-то просто помахивая правой рукой.

— Какой смешной человечек! — рассмеялась Джованна. — Так и излучает доброжелательность и веселье.

Джеффрис, нахмурившись, поглядел на девушку.

— Не доверяйте словам и манерам, синьора! Этот доброжелательный весельчак нажил во время войны огромные деньги на производстве ковриков из человеческих волос.

Джованна бледнеет и украдкой крестится:

— Почему же тогда… почему же тогда он среди нас? — испуганно спрашивает она. — Я слышала, что таких людей…

— Потому что у политики нет сердца, а есть только голова, — жестко отвечает Джеффрис, — нам он сейчас нужен.

«Еще одна разновидность джентльмена с головы до пят! — думает Григорий. — Достаточно порядочен, чтобы не скрывать своего презрения к Кригеру, и одновременно расчетливый делец, который не брезгует пользоваться его услугами. Любопытно, как он поведет себя во время беседы с Думбрайтом».

После перерыва оркестранты снова берут инструменты.

— Пойдем, потанцуем, Джованна?

— С удовольствием.

Они идут к танцевальной площадке поблизости от оркестра.

— У меня ноги онемели от страха, когда Джеффрис рассказал о Кригере. Как это страшно! Ведь такое нельзя прощать правда?

— Великий немецкий поэт Гейне говорил, что врагов надо прощать, но не раньше, чем их повесят.

— Не надо, даже после этого!

— Совершенно с вами согласен, но ведь подлинное правосудие карает не людей, пусть даже злых, а преступление, которое они совершили.

Ноги у Джованны и впрямь словно ватные, совсем не слушаются. Она сбивается с ритма. Григорий немного придерживает свою партнершу, потом снова вводит ее в круг. И вдруг Джованна обретает чувство полета. Кажется, мелодия вливается в нее мощным потоком, растекается по телу и уносит вперед в стремительном полете — легкую, ловкую, способную, словно птица, взмыть в голубое небо.

Когда музыка смолкает, Джованна не сразу может унять радостное возбуждение.

— Как не хочется к ним возвращаться, — кивает она на столик, где сидят Думбрайт с Джеффрисом. — Давайте убежим! Им все равно не до нас.

— Не до нас, — соглашается Григорий. Он ведет свою даму к длинной мраморной стойке, за которой на фоне темного монументального буфета священнодействует бармен: что-то наливает, встряхивает, смешивает, взбивает.

— Два легких коктейля: оранж и очень немного спиртного для вкуса.

Джованна садится на высокий круглый стул. Григорий опирается на стойку локтем, поворачивается лицом к залу. Отсюда ему удобно наблюдать за беседой Думбрайта и Джеффриса. Собственно, говорит один только Думбрайт. Он горячо в чем-то убеждает англичанина. Сухой, словно высеченный на медали, профиль Джеффриса невозмутимо спокоен. Только иногда голова его наклоняется, выражая согласие, или подбородок чертит короткую прямую — отрицая.

— Фред, как вы думаете, мы долго тут пробудем? — спрашивает Джованна.

— Не думаю. Собеседник у Думбрайта не очень разговорчивый. А почему вы спрашиваете, устали?

— Даже не пойму. Только что мне было весело, а сейчас накатила тоска. Тянет уйти отсюда и не хочется возвращаться домой, если можно назвать домом место, где я сейчас живу и где все мне опротивело. Иногда меня охватывает желание сесть в машину и куда-то удрать, все равно куда… Так мчаться без оглядки, как мчится загнанное животное, пока где-нибудь не свалится.

— Джованна, мы же условились: вы держите себя в руках! Все будет хорошо, обещаю вам. Как только приедет Джузеппе…

— Спасибо, Фред! Простите! Я сама не знаю, что говорю… Это сейчас пройдет. Немного отпустила поводья, только и всего… Расплачивайтесь скорее и пойдем. Джеффрис уже прощается.

Когда они подошли к своему столику, Думбрайт сидел в одиночестве, мрачно уставившись на батарею бутылок, нетронутые блюда с закусками.

— Ну, как? — спросил Григорий.

— А никак, — сердито буркнул Думбрайт. — Не напрасно вам приснились эти проклятые вороны. Сон, как выяснилось, был в руку!

Нунке смертельно напуган

Где-то далеко в коридоре прозвенел звонок. Зашаркала туфлями по полу Зельма. Пошла открывать. Долго тянулись минуты томительного ожидания. Нунке приподнялся в кресле, хотел что-то взять со стола, провел рукой по его поверхности и снова опустился на мягкое сиденье. И тут, румяный от холода, на пороге возник Фред.

— Что-нибудь стряслось? — спросил он прямо от двери.

Не отвечая, Нунке приподнялся в кресле. Григорий сел и откинулся на спинку, обитую темно-вишневой кожей. Ощутив спиной ее приятный холодок, почувствовал, как успокаиваются напряженные нервы. Григорий потянулся за сигаретами, закурил и молча ждал, пока Нунке заговорит.

— Будь я суеверен — подумал бы, что фортуна повернулась ко мне спиной. Сейчас, когда мы должны выпутаться из беды, обрушившейся на нашу школу, сконцентрировать все усилия вокруг этой истории с Вороновым, чтобы чистыми выйти из воды, именно сейчас мне приходится заниматься еще одним, очень неприятным и срочным делом. Вы понимаете, о чем я говорю?

— Простите, герр Нунке, не понимаю.

— После вашей поездки в советскую зону я успокоился. Никто, по вашим словам, не знал фамилию Берты. Я распорядился, чтобы люди, осуществлявшие операцию «Лютц», немедленно покинули советский сектор. Но один, по неизвестным мне причинам, задержался там и сегодня — как сообщил наш агент — арестован. Кто мог выдать его? Как он попал в руки Народной полиции, мне совершенно не понятно… о причинах его ареста тоже ничего не удалось узнать. Но агент знает Баумана, которого он лично инструктировал, и теперь очень взволнован, потому что считает Баумана человеком крайне ненадежным. Если за Баумана как следует взяться, он расскажет все.

— Но как это произошло?

— О том, что Рихард Бауман в тюрьме, наш агент узнал от своего дальнего родственника, надзирателя, которому он платит за то, что тот сообщает ему обо всех, кого арестовывает Народная полиция. Агент прекрасно законспирирован и даже не связан с подпольем. Этот надзиратель — единственный его помощник.

Григорий глубже затягивается сигаретой. Значит, все правильно: убийца Лютца — Рихард Бауман. И бедная мать догадывается об этом. Только у нее не хватает сил рассказать о своих подозрениях. Это понятно: она же мать…

И тут мысль мгновенно перескакивает на другое. «Зачем Нунке вызвал меня? Возможно, ему донесли, что я приказал выдать убийцу, дабы отвести подозрение от нашего подполья. Да, но он сам, посылая меня в Каров, думал, что убийца уже в западной зоне. Его волновало только одно: знает ли хозяйка имя и фамилию мальчика и его матери… "Рука провидения настигнет его и покарает за все"… Да, несчастная женщина была права.

Ведь неожиданный приезд Берты в тот вечер сыграл на руку убийцам. Они давно следили за Лютцем, но его всегда окружали ученики. А по вечерам Карл почти не выходил из дома. Здесь же все складывалось необычайно удачно. Поздний вечер, таинственная незнакомка, выпивка в баре. Ведь никто из них не знал, по каким причинам им велено убрать Лютца и кто стоит за этим. Ах, вспомнил, Нунке как-то говорил, что ему не хотелось сразу убирать Карла. Он приказал сначала запугать его анонимками, надеясь, что тот струсит и уберется куда-нибудь подальше. Но пришлось все же прибегнуть к крайним мерам.»

А Нунке, расхаживая по комнате, продолжал говорить:

— Нужно, чтобы Бауман молчал, нужно, чтобы то, что знает он, не узнала ни одна живая душа. Он должен потерять память, онеметь, исчезнуть, бежать к дьяволу или улетучиться хоть на небеса.

— На не-бе-са, — задумчиво протянул Фред.

— А не кажется ли вам, Шульц, что обстоятельства бдагоприятствуют нам?

— Простите, какие обстоятельства вы имеете в виду?

— Тюремный надзиратель и мать, которая, по словам агента, живет в Карове.

— Что-то начинает вырисовываться, хотя еще очень и очень неясно.

— Ну-ну… Все проще простого. Повлиять на мать…

— Ерунда, при чем здесь мать!

— Фред, куда девалась ваша сообразительность?

— Вы застали меня врасплох, не дали подумать…

— Ну ладно, не обижайтесь. Я просто хотел, чтобы вы пришли к тому же выводу, что и я, исходя из тех же логических предпосылок. Давайте думать вместе. Что нам нужно? Нам надо, чтобы Бауман молчал. Раз он ненадежен, значит, принятые нами меры должны быть абсолютно надежны. Но и открыто действовать нельзя. Может быть, мать принесет небольшую передачу… Вы понимаете, о чем я думаю?

— Да, герр Нунке, но дело в том, что у Рихарда Баумана очень скверные отношения с матерью, так что никакой передачи она ему не понесет. Все придется делать самим.

— Это еще один козырь в нашу пользу. Значит, мать не станет скандалить и выяснять причину смерти сына. Это очень упрощает дело. Или… — Нунке на минуту задумался, — может быть, еще проще — сослаться на то, что она отравила сына, испытывая к нему ненависть… Надо бы поподробнее разузнать о причине их ссоры… Но это вам будет виднее на месте. Итак, Фред, единственный человек, на которого я могу положиться, которому могу доверить это дело и сохранение всего в тайне — это вы. Прошу вас об этом как друга, как офицера. Продумайте операцию до мельчайших деталей, учитывая, что времени у нас в обрез. В средствах не стесняйтесь. Платите щедро, чтобы не было осечки, обещайте убежище у нас и вообще все, что им заблагорассудится. Кстати, надзирателю совершенно не обязательно знать, что будет в передаче…

— Но если произойдет отравление, тюремный врач немедленно поймет это. Станут допрашивать надзирателя, выяснять, откуда посылка?

— Ну и что, плевать на него. Ничего он не знает, агенту, связанному с ним, прикажем немедленно после передачи посылки перебраться в нашу зону. И тогда на ваши плечи целиком ляжет большая ответственная работа. Правда, агент почти все подготовил, вам придется все завершить. Но это еще терпит… А теперь обдумайте, как организовать передачу или найти какой-либо другой способ заставить Баумана молчать… Может, попытка к бегству или что-нибудь еще…

— Я могу идти, герр Нунке?

— Конечно, я жду вас вечером.

Фред приоткрыл дверь кабинета. Слышно, как он пересекает столовую, выходит в переднюю, одевается. Еще несколько шагов. Мягкий хлопок двери, щелкает замок.

Вздохнув, Нунке прикуривает сигарету и тут же бросает ее в пепельницу. Вкус табака ему противен, дерет горло, грудь заложило. Надо выпить чего-нибудь горячего, хорошенько укрыться и попробовать заснуть. Присев на диван, он нажимает грушу звонка, которая свисает с торшера, и не снимает пальцев с продолговатой белой кнопочки до тех пор, пока из столовой не доносится шарканье шлепанцев служанки. Зельма глуховата.

— Да слышу, слышу, не глухая, — ворчит старуха, привыкшая к прихотям господ. — Надо же было все приготовить. — Она опускает поднос с завтраком на стул, пододвигает к дивану журнальный столик, накрывает его белоснежной салфеткой и начинает медленно и торжественно расставлять принесенную еду: оладьи, соусник с растопленным маслом, мелко нарубленное яйцо с грибами, вазочку с джемом, хрустящее домашнее печенье и настоящую турецкую джезву с кофе. Ее подарил Нунке один из секретарей турецкого посольства в знак «дружбы и взаимопонимания». Это было в самом начале его работы в разведке. «Взаимопонимание» с секретарем турецкого посольства сразу выдвинуло новичка Нунке из рядов пешек в шеренгу наиболее способных и перспективных работников. С тех пор он повсюду возит с собой эту джезву. Она служит ему своеобразным талисманом, предостерегает от ошибок, предсказывает новые успехи. Вот и сегодня он с нежностью посматривает на блестящую поверхность, словно бы стянутую в талии пояском.

— Оставьте только кофе и печенье, остальное унесите, — приказывает он служанке. — И еще разогрейте стакан молока. У нас есть молоко?

— Только в банках, — презрительно кривится Зельма.

— К чертям банки! Принесите мне кипяток! Обычный кипяток, и захватите электроплитку, а то пока вы доковыляете сюда из кухни…

— А моим ногам ровно столько, сколько мне. И отшагали они, если измерить, топчась вокруг вас…

— Ну, ну, Зельма, не сердитесь. Я не хотел вас обидеть. Просто очень захотелось горячего, согреть грудь.

— Тогда выпейте липового цвета. Хотите, заварю? Только придется подождать, пока настоится. Помните, фрау Тильда всегда, когда вы болели, поила вас ароматным настоем из липового цвета.

Он уже не слушает старую Зельму. Мысли Нунке возвращаются к Лютцу и заданию, порученному Фреду. Если тому повезет, то через два-три дня Бауман умолкнет навек.

Служанка продолжает что-то говорить, но Нунке выпроваживает ее движением руки.

«…А что, если его вызовут на допрос сегодня? Или уже вызвали? Некоторое время Бауман будет держаться, доказывая свое алиби и тому подобное. Итак, чтобы осуществить задуманное, у нас есть еще время. А впрочем, береженого, как говорится, бог бережет. Надо завтра, да, именно завтра, разведать обстановку на месте. Да, именно завтра. Как я сразу не подумал об этом?»

Нунке вскочил, оттолкнул журнальный столик, чашка чуть было не упала на пол, из джезвы вылилась вся кофейная пенка. С отвращением, даже с каким-то суеверным страхом Нунке смотрит, как расплывается по белой салфетке темное пятно.

Он крутит телефонный диск, слышны то длинные, то короткие гудки. В одном случае абонент не откликается, в другом — телефон занят. Сколько можно болтать по телефону, черт подери! Наконец-то длинный гудок и знакомый голос.

— Фред, вы что, Илиаду читали по телефону? Целый час звоню вам!

— Простите, герр Нунке, но я только недавно вернулся от вас и занимался порученным мне делом. Кое-что обдумал по дороге, кое-что выяснил по телефону.

— Скажите, вам не кажется, что хорошо было бы поехать уже завтра, все разведать на месте и точно узнать, как там обстоят дела?

— Именно об этом я и хотел посоветоваться с вами. Разговор это не телефонный и, если разрешите, я часа через три-четыре буду у вас.

Фред нервно ходит по кабинету. Останавливается у телефонного столика, но тотчас отдергивает руку от аппарата. Как быть? Позвонить Марии, сказать, что есть билеты в кино? Опасно. Но даже если они встретятся вечером, то с Зеллером она увидится только завтра и будет уже поздно. Но что, собственно говоря, поздно? Разве он сам, лично, не может расправиться с убийцей Лютца — с человеком, о котором родная мать говорит, что его должна покарать рука провидения. Вот Григорий Гончаренко и будет этой рукой провидения. От имени всех честных людей он отомстит за человека, который старался воспитать в своих учениках отвращение к фашизму, ненависть к войне и убийству. Что такое Бауман? Жалкий, продажный подонок. Сохранить ему жизнь, чтобы он давал показания о Нунке? Но ведь он даже не знает фамилии Нунке… Спокойно, Григорий. Надо все точно взвесить и рассчитать. Главное сейчас — выяснить, кто этот агент, имеющий, очевидно, очень важное задание. Правда, есть еще одна трудность: начальнику каровской полиции может показаться подозрительным, что я приезжаю уже второй раз. Послать кого-то, попросить Горенко, чтобы Народная полиция сама расправилась с Бауманом? Но тогда агент Нунке останется не раскрытым и сможет принести много вреда… Нет, надо ехать самому. Найти весомый предлог…

Григорий снова зашагал по комнате. Нет, иного выхода нет, придется звонить Марии. «Сейчас пойду в кинотеатр, возьму билеты и позвоню оттуда, из ближайшего автомата».

Последний день Ленау

В аптеке фрау Кениг безостановочно звонит телефон. Несколько раз сняв трубку и услышав вкрадчивый мужской голос, Рут кладет ее обратно на рычаг.

— Что у нас с телефоном? — спрашивает Себастьян Ленау.

— Это за мной охотятся репортеры, словно я кинозвезда.

— Пора бы оставить нас в покое. Что им надо?

— Одних интересует личность Петерсона, хотят, чтобы я рассказала о его романе с Кларой. Других — Клара. Предлагают написать очерк «Моя подруга Клара Нейман». Как это все отвратительно! Зачем тревожить мертвых и живых, смаковать весь этот ужас? Лучше бы писали о том, как наладить жизнь.

— Именно этого они и избегают. Политика, Рут — надо отвлечь внимание от насущного, играя на самых низменных инстинктах толпы, — это старый испытанный способ. А вы на время просто снимите трубку. Невозможно работать под этот непрерывный звон.

Рут снимает трубку и начинает накрывать столики, не без злорадства поглядывая на молчащий телефон. Впрочем, она скоро забывает о нем. Работы — непочатый край. В городе эпидемия гриппа. Отец Эрнста едва успевает приготовлять лекарства, заказанные по рецептам. А Рут одной приходится убирать всю грязь, которую наносят клиенты. Нет Клары, и фрау Кениг уехала на пару дней. Уже с утра у девушки подошвы горят от беготни. Даже на минуточку некогда присесть. Рут уже так запуталась, что чуть было не включила кофеварку, позабыв налить в нее воду.

Сегодня Рут пришла на час раньше обычного, и все равно, кажется, не успевает со всем управиться. А нужно еще переодеться. Было бы полбеды, пришей она воротничок и манжеты дома, но ей так не хотелось их мять. Ведь вечером она встретится с Эрнстом… Девушка думает об этой встрече, и сердце ее замирает от радости. «Боже, как еще далеко до вечера». Сколько чашек кофе ей придется заварить, сколько яичниц с беконом пожарить, приготовить бутербродов, сколько раз вынужденно улыбнуться, отвечая на шутки, сколько раз резким словом оборвать…

Господи, боже мой, от всего этого даже губы могут одеревенеть.

До открытия аптеки остается десять минут. Не так уж мало — Рут успела принарядиться. Теперь она сидит, сняв туфли, чтобы ноги отдохнули. Покрытый линолеумом пол остужает натруженные ступни, словно высасывая из них усталость.

— Что это за фокусы? — удивляется Себастьян Ленау, заглянув на кухню. — Хотите простудиться?

— Просто отдыхаю, — смеется Рут. — В моем распоряжении еще целых две минуты.

— Почти вечность, — улыбается старик. — Впрочем, верно говорят, что час у ребенка длиннее, чем день у старика.

— Ну, я уже не ребенок, — притворно сердится Рут. — Взгляните на мои игрушки! — И она с гордостью кивает на длинный широкий стол, где царит образцовый порядок: все расставлено так, что каждая вещь всегда под рукой.

— У вас организаторский талант, Рут! Завидую тому, кто станет вашим мужем!

Девушка заливается краской и вскакивает со стула.

— Побегу открывать. Уже пора.

Она отпирает дверь, стоя на тротуаре, поднимает жалюзи. Резкий холодный ветер пронизывает ее до костей. Съежившись, Рут быстро бежит в зал, но вдруг позади раздается грохот. Девушке показалось, что это упали плохо закрепленные жалюзи. Ругая себя за поспешность и неловкость, она хочет повернуть назад, но кто-то толкает ее в спину.

— Ну, ну, иди куда шла, — слышит она позади себя голос. — И не вздумай кричать или сопротивляться. Все подготовлено, о’кей!

— Пустите меня! Вы сошли с ума! Что за глупые шутки!

— Только попробуй еще разок крикнуть — мигом узнаешь, какой я шутник.

Сквозь платье она чувствует, как в спину ей упирается что-то твердое, прямо между лопатками. «Пистолет!» — ужасается девушка, и тело ее оседает вниз, словно прошитое пулей.

— Ах ты дрянь… — шипит незнакомец. — Время тянешь.

Он немного отступает, прижав девушку к себе, потом резким движением открывает дверь и с такой силой швыряет Рут в зал, что та, покачнувшись, падает. Незнакомец поворачивает ключ, вынимает его из замка и прячет в карман.

Услышав шум, из провизорской вышел герр Ленау. Он даже не успел испугаться — настолько странным показалось ему все происходящее.

— Кто вы такой и что вам нужно? — спокойно спрашивает он, наклоняясь, чтобы помочь девушке встать.

— Петерсон, — тихо шепчет Рут.

Как ни тихо она это произносит, настороженный слух бандита уловил знакомые звуки.

— Забудь это имя, сука! И ты, старый башмак! Я для вас Зигфрид Клуге, милый гость, которого вы с радостью встречаете! — Он попробовал рассмеяться, но смеялись только губы, в глазах же притаился страх загнанного зверя, в бешеном ослеплении способного на все.

— Что же вам нужно от нас? — Ленау побледнел, но голос звучал подчеркнуто сухо, деловито.

— А ты не догадываешься, старый черт? Ищейки напали на мой след, но никому из них даже в голову не придет искать меня здесь. В шесть отходит мой поезд, а до этого времени…

— Сейчас же убирайтесь отсюда! Я понимаю, вы не дадите мне позвонить в полицию, но с минуты на минуту начнут приходить наши клиенты и стоит мне только крикнуть…

— Не успеешь! Видишь вот это? — Петерсон перебросил пистолет в левую руку, а в правой блеснула сталь ножа. — Действует молниеносно, а главное — бесшумно! Даже на расстоянии. Бросаю я ловко! Эх ты, до седых волос дожил, а не понимаешь — человеку все равно, за что его расстреляют: за одно убийство или за три. Надеюсь, здесь больше никого нет? А ну-ка, отойдите подальше от двери, встаньте у стены!

Петерсон делает шаг, держа на прицеле старика и девушку, но Себастьян стоит неподвижно, теперь и его парализовал страх.

— Герр Ленау! — Рут тянет его за рукав. — Да поймите же, dum spiro spero!

«Пока дышу, надеюсь». Звуки латыни, да еще в устах Рут, возвращают Себастьяну Ленау спокойствие, окунают в привычный мир размышлений.

«Пока дышу, надеюсь!» Что Рут хотела этим сказать? Неужели она нашла какой-то выход из создавшегося положения? Вот девушка снова многозначительно пожимает его пальцы. Он вяло отвечает на пожатие, только затем, чтобы успокоить ее. Молодости ведь свойственно тешить себя надеждами. А он, к сожалению, давно привык смотреть на жизнь трезвым взглядом. Сейчас его больше всего волнует другое: в двенадцать должен зайти Эрнст, занести отцу фармакологический справочник, который он углядел где-то в витрине и обещал купить во время обеденного перерыва. Что же будет, когда он увидит спущенные жалюзи и запертую дверь? Безусловно, это его встревожит. Если он начнет настойчиво стучать… Сердце старика замирает, он уже видит сына с простреленной головой, умирающего на тротуаре. Нет, Рут права, пока жив, нельзя расставаться с надеждами, надо искать выход, действовать.

— Что нам теперь делать? — с вызовом спрашивает Рут.

Петерсон, должно быть, не слышит ее. Глаза его прикованы к лестнице, ведущей в верхнюю комнату.

— Там кто-нибудь есть? — спрашивает он, кивая на лестницу.

— Нет… никого… — нарочно запинается Рут.

Неуверенный тон ее ответа обеспокоил Петерсона.

— Обоим стоять у нижней ступеньки. Если ты солгала, пеняй на себя.

Пятясь, он поднимается по лестнице, держа старика и девушку под дулом пистолета. Короткая лестница у самой двери в комнату ведет направо, теперь Петерсону не видно тех, кто стоит внизу. А надо еще открыть дверь, осмотреть комнату. На это и рассчитывает Рут.

— Быстрее дайте мне запасной ключ, — торопливо шепчет она. — Начните переписывать старые рецепты и прикажите мне помогать. Я… — она обрывает фразу, быстро прячет ключ в карман передничка, вынимает носовой платок, трет им глаза.

— Что это она разнюнилась? — подозрительно спрашивает Петерсон, спускаясь с лестницы.

— Разве не понятно? — отвечает Ленау. — Вы таким странным способом поднимались по лестнице, что дважды чуть не оступились, палец мог нажать на курок, и пуля обязательно попала б в кого-либо из нас. И, вообще, я советовал бы вам опустить пистолет. Мы не станем сопротивляться. Да и что могут поделать с хорошо вооруженным джентльменом безоружные старик и молодая девушка?

— Гляди, какие слабонервные! Ничего, потерпите, пока я не осмотрю остальные помещения. Иди вперед, вон туда! — он указал на провизорскую. Осмотрел ее, потом заставил вести его на кухню, заглянул даже в кладовую, где хранились продукты.

— Ну, вот теперь я могу спрятать свою пушку. Только запомните, она у меня всегда под рукой. Малейшая попытка…

— Мне надо включить кофеварку. Это разрешается? — уже с издевкой спросила Рут.

— Сначала накормишь меня и принесешь кофе.

— Где прикажите сервировать стол — здесь или в зале?

— Не выпендривайся, возьми тоном пониже! Не таких видали… Давай в зал, там посвободнее.

Рут берет хлеб, соль, столовый прибор и несет в зал. На электроплитке тем временем греется сковородка. Повернувшись, девушка бросает на нее бекон, сбивает в мисочке омлет. Петерсон внимательно следит за каждым ее движением.

— Вы что, так и будете ходить за мной, как тень?

— Пока ты не приготовишь еду. Слежу, чтоб не подсыпала чего-нибудь.

— Вы подсказали прекрасную идею. Жаль, что у меня при себе ничего нет.

— Может быть, у него, — Петерсон кивает на старого провизора. — Признайся, дед, ведь руки чешутся?

Лицо Ленау краснеет от гнева.

— Наша профессия — спасать людей, а не губить. Не меряйте всех своей меркой.

— Слишком уж вы задиристы оба. Если так будет продолжаться и впредь, мне придется избавиться от вашего общества. Вы, конечно, догадываетесь, что я имею в виду.

— Никто словечка не скажет, если вы оставите нас в покое, — миролюбиво замечает Рут, сдерживая злость. — Вам кофе сейчас наливать, или когда поедите?

— Наливай сейчас, да не в чашку, а в какую-нибудь большую посудину. Надо разогреть внутренности, иначе еда в горло не полезет.

Девушка берет большую фаянсовую пивную кружку, открывает кран кофеварки. Приятный запах крепкого кофе наполняет комнату. Кадык на горле Петерсона ходит вверх-вниз — он все время глотает слюну. Теперь видно, как он голоден. Чуть не наступая Рут на пятки, Петерсон спешит к накрытому столику и нетерпеливо пододвигает к себе все принесенное девушкой.

Наблюдая за тем, с какой жадностью он ест и пьет, Себастьян Ленау тихонько вздыхает.

В сердце невольно закрадывается жалость. Как может человек сам себя погубить! Молодой, сильный, красивый. Чего ему не хватало? Война, во всем виновата война! Когда убийство человека человеком становится профессией, нечего говорить о каких-либо моральных нормах. Мы на собственном опыте знаем, к чему это привело. Что защищал Петерсон? Свою разграбленную, спаленную землю, государственный строй, основанный на справедливости, завоеванной его народом, какую-либо высокую идею? Нет. Его втянуло в водоворот войны, словно песчинку. Голова его свободна от идей, а душа переполнена до краев единственным желанием — разбогатеть, подняться до уровня тех, кому солидный счет в банке открывает путь к власти и могуществу.

— Герр Ленау, — нетерпеливо напоминает Рут, — может быть, мы попросим у нашего гостя разрешения приняться за работу?

— Да, да, ты права… Мистер Пет… Клуге! Нам надо выписать дубликаты рецептов, приготовить лекарства. Вам это не помешает, мы работаем тихо.

Петерсон разомлел от еды и кофе, он настроен благодушно.

— Делайте, что хотите! Только чтобы я вас видел… — он демонстративно вынимает из кармана пистолет, хочет положить его на столик и морщится.

— Сейчас я уберу, — спохватывается Рут. Она берет с соседнего столика оставленный там поднос, ставит на него всю посуду, сметает крошки со столика и вопросительно глядит на Петерсона. — Будете меня сопровождать?

— Тебе так нравится мое общество?

— Вы же ходили за мной, а не я за вами.

— На этот раз можешь идти одна, никуда ты не денешься. Только — одна нога там, другая здесь.

Девушка относит посуду и сразу же возвращается. Герр Ленау уже разложил на одном из столиков все необходимое для работы.

— Перепишешь сначала все рецепты с пометкой «цито», — громко приказывает Ленау, протягивая Рут несколько длинных листочков недельной давности и пачку чистых бланков.

Девушка старательно выводит незнакомые латинские названия. Чувствуя на себе внимательный взгляд Петерсона, она не решается написать то, о чем хочет предупредить старика. Чем ближе выполнение задуманного плана, тем больше девушка боится. Перед глазами плывут зеленые круги, пальцы дрожат.

— Черт побери, можно отупеть, взбеситься от тоски! — вдруг восклицает Петерсон, которого одолевает дремота. — Нет ли у вас какого-нибудь завалящего комикса?

— К сожалению, нет. Но у меня в комнате лежат новые американские журналы. Рут не успела разложить их по столикам. Принести вам, или вы сами возьмете?

— Придется пойти самому немного размяться, — Петерсон лениво поднялся, с минуту постоял, глядя себе под ноги. И снова опустился на стул. Было заметно, что он страшно устал, его одолевает непреодолимое желание спать.

— Не будь вас здесь, — монотонно бубнит он, словно рассуждает вслух с самим собой, — я бы до шести мог спокойно выспаться. А что мне, собственно, мешает остаться одному? Дряхлый старик, которому все равно скоро умирать, и девушка-цыпленок, которую я могу придушить одной рукой?

Монотонность его речи, пустой взгляд, в котором не мелькает даже искорки раздражения или гнева, пугает больше, чем дуло пистолета. Значит, все напрасно? Стремление мнимой покорностью усыпить его бдительность — тщетно, а ведь план спасения все яснее вырисовывается в голове Рут. Но сейчас все может рухнуть, скоро должен прийти Эрнст… Что же, что же делать?

Еще не зная, на что решиться, девушка вскакивает с места. Пусть только этот негодяй приблизится к ней! В тот же миг она словно дикая кошка прыгнет на него и ногтями вопьется ему в лицо. Он не ожидает нападения, и они выиграют минуту, за которую отец Эрнста успеет оглушить мерзавца стулом. Тогда они выбьют у него из рук пистолет и успеют выхватить спрятанный нож. А обезоруженный…

— Рут, не так быстро. Сначала спросим нашего гостя, интересуют ли его журналы? И еще то, что я хочу ему предложить.

— Что… что… должно его заинтересовать? — в вопросе Рут горечь, отчаяние, беспомощность.

Ленау старается отвлечь внимание Петерсона от девушки.

— Герр Клуге, Рут может принести журналы и таблетки фенамина. Я хорошо понимаю ваше состояние: вы вконец измучены погоней, ваше тело и мозг требуют отдыха. Вы боитесь заснуть — в вашем положении это совершенно резонно. Я хочу предложить вам другой выход: допинг. С помощью фенамина. Это проверенный препарат. Если вас устраивает искусственный допинг…

— А где гарантия, что вы не подсунете что-либо другое?

— Тогда давайте мы вместе пойдем в провизорскую, я покажу вам ящик, где лежит лекарство. Надеюсь, вы сумеете прочитать этикетку. Потом вы сами возьмете таблетки. Для полной уверенности дадите выпить мне и Рут.

— А котелок у тебя варит, старик!

Втроем они входят в смежную комнату. В высоком, занимающем всю стену шкафу находят ящичек с фенамином, это на нем написано черным по белому. Петерсон громко прочитал название и вытащил горсть таблеток.

— Пейте, — приказал он старику и девушке, перекатывая на ладони маленькие белые горошинки.

Когда оба выполнили его приказ, он минут десять-пятнадцать внимательно наблюдал за ними.

— Как видите, подопытные морские свинки живы и совершенно здоровы! — задиристо бросила Рут, собирая со стола газеты и журналы. Только что пережитый страх вдруг исчез, она была уверена, совершенно уверена, что сумеет обмануть Петерсона и отомстить за Клару.

— Я почти две ночи не спал, — пожаловался Петерсон Ленау. — Одна таблетка мне не поможет. Может, выпить все?

— Упаси боже! Большая доза повлияет отрицательно, повредит здоровью. Примите три таблетки сейчас, потом еще три около шести часов. В чем, в чем, а в дозировке лекарств я разбираюсь.

— Странно! В ваших интересах было бы свалить меня с ног.

— Существует, герр Клуге, такое понятие, как профессиональная честь. Не разу в жизни я не поступился ею. Оберегая себя и Рут, я прибегну к любым средствам, только не к тем, что хранятся в этих ящичках и должны служить на благо людям.

— Ого, с каким гонором! Ну, прямо театр! Впрочем, главное из всего сказанного меня полностью устраивает. И в доказательство этого — вот! — Он бросил в рот таблетки, запил стаканом воды. Остальные аккуратно завернул в бумагу, спрятал в карман.

— А теперь берите журналы и располагайтесь где хотите, — Рут сунула ему в руки все, что отобрала. — А мы займемся делом.

Девушка и Ленау снова склонились над рецептами. Время от времени Рут просит прочитать какое-то неразборчивое слово и бросает ядовитые реплики в адрес тех врачей, что не щадят ни чужих глаз, ни чужого времени. Она хочет приучить Петерсона к тому, что во время работы они с Ленау разговаривают, притупить его слух. Иначе ей не сказать то, что она должна сказать. И как можно скорее. Ведь больше нет сил терпеть общество убийцы, исполнять его капризы, зависеть от его настроений. Сейчас Петерсон рассматривает журнал с полуголой красавицей на обложке. Уши у него горят, и он время от времени похотливо облизывает губы. Может, она и впрямь так пленила его, что заставила забыть об осторожности? Наобум подчеркнув название какого-то лекарства, Рут пододвигает рецептурный бланк поближе к старику.

— Герр Ленау, взгляните! — говорит она тихо, косясь на Петерсона — тот всецело поглощен журналом и не обращает на них никакого внимания. — Об этом докторе Ленце говорят, будто однажды, — она наклоняется к уху старика и тихонечко шепчет: — Прикажите мне вытереть тряпкой пол. Я начну вон от той стены. Когда приближусь к двери, вы войдете в провизорскую и швырните что-нибудь на пол, например, графин с водой. Услыхав шум, он непременно бросится посмотреть, в чем дело, а я тем временем, а вы… — Петерсон переворачивает страничку, и Рут, не прервав фразы, только чуть изменив тон, громко спрашивает: — Так отложить этот рецепт? Второй раз глубокоуважаемый герр Ленц ошибается в дозировке. Если и в дальнейшем он будет так же невнимателен…

— Хорошо, придется вечером к нему зайти. А сейчас дайте мне чистый бланк, я сам выпишу лекарство в нужной дозировке.

Рут неторопливо следит за его рукой, на длинном листочке только три слова: «Нам надо поговорить наедине».

Девушка чуть не плачет от разочарования. Неужели так трудно понять то, что она не успела договорить? Если дверь будет открыта, кто-то из постоянных клиентов обязательно попытается войти, несмотря на спущенные жалюзи. И каждому бросится в глаза, что дверь не заперта на засов, а с жалюзи сняты замки. Это вызовет тревогу. От одиннадцати до двенадцати — час пик. Люди идут сплошным потоком. Безусловно, кто-то дернет ручку и войдет в зал. Надо, чтобы отец Эрнста, спрятавшись за дверью провизорской, швырнул под ноги преступнику столик или оглушил его сзади чем-то тяжелым. Тогда те, кто войдут, навалятся на него, обезоружат. Впрочем, трудно предугадать, как развернутся события в дальнейшем. Возможно, старик не успеет ударить его, и негодяй воспользуется замешательством первого посетителя, чтобы скрыться, улизнуть из аптеки на улицу. Пока она все объяснит полиции, пока организует погоню, он успеет удрать. Значит, герр Себастьян прав — им сначала надо все хорошенько обдумать. Но как это сделать? Петерсон ходит за ними, как тень, ни на минуту не оставляет одних. Вот и сейчас, налюбовавшись красавицами в журналах, он отбрасывает их, встает и шагает взад и вперед, как запертый в клетке зверь, настороженно прислушиваясь к звукам, доносившимся с улицы. Выходит, он понял, откуда может грозить опасность.

Не в силах сдержать нервное возбуждение, девушка тоже вскакивает с места.

— Может быть, вы выберете другое место для прогулок, — спрашивает она Петерсона сердито, — голова и так кружится от писанины, все прямо плывет перед глазами!

— Спокойно, Рут! — останавливает ее Себастьян. — А голова кружится потому, что мы с тобой сегодня не завтракали. Герр Клуге, надеюсь вы разрешите нам на несколько минут отлучиться, чтобы выпить горячего кофе и съесть по бутерброду? — Не ожидая ответа, старик поднимается и спокойно идет в кухню.

— Если хотите присоединиться к нам, я могу приготовить и вам несколько бутербродов.

— Ты стала удивительно покладиста. С чего бы это?

— Берегу нервы. Раз уж нам выпало на долю терпеть ваше общество до шести часов, придется придерживаться нейтралитета.

— Вот как запела! Ну ладно, иди, может, после еды ты совсем подобреешь.

Переступив порог кухни, Рут перевела дыхание. Петерсон не пошел за ними.

— Герр Себастьян! Нам остается одно — как можно скорее отпереть дверь, — лихорадочно зашептала девушка. — Уверяю вас, я сделаю это так ловко, что он ничего не заметит. Нам придут на помощь. Обязательно придут. И тогда…

— И тогда свершится новое преступление, — резко перебивает девушку Ленау. — Неужели ты не понимаешь: он выстрелит в первого, кто войдет в аптеку. Мы не имеем права спасать себя, подставляя под пулю других.

— Но вы должны оглушить его из-за двери провизорской.

— А если не выйдет?..

— Я буду находиться рядом. В тот момент, когда откроется дверь… я…

— Тогда первая пуля прошьет тебя, а уже вторая попадет в вошедшего… Неужели ты думаешь, я могу на это согласиться?

— Значит, покориться и ждать шести часов?

— Нет! Ты действительно выскочишь на улицу, набросишь на дверь засов и после этого позвонишь в полицию. Разбивать ничего в провизорской я не буду, он может выстрелить в тебя, и тогда весь наш план рухнет. Мы перейдем в провизорскую и будем приготовлять лекарства, потом я пошлю тебя вниз за горячей водой, и ты откроешь дверь…

— А вы? Оставить вас тут одного? Ни за что на свете!

— Рут, ты должна сделать так, как я сказал. Между одиннадцатью и двенадцатью зайдет Эрнст. Подумай, что именно в него может попасть пуля убийцы. Ведь Эрнст встревожится и постарается проникнуть в аптеку. Или забежит несчастная мать за лекарством для ребенка… и тоже…

— Но вы… что будет с вами?

— Рут, ты должна это сделать.

— Не знаю, хватит ли у меня храбрости. Я уже сейчас вся дрожу от страха и волнения.

— Должно хватить. Вспомни бедняжку Клару, подумай о тех, кого он может уничтожить, если они встанут у него на пути.

— Тогда давайте действовать — сейчас же, немедленно! Потому что я не выдержу долгого ожидания. К тому же и он, как мне кажется, начинает все больше нервничать. Кто знает, что придет ему в голову через час или два. Может, снова захочет избавиться от нас.

— Не думаю. Он не решится пробыть многие часы в одном помещении с двумя новыми жертвами. Как-никак, но мы в какой-то мере отвлекаем его от мысли о неминуемой расплате за содеянное преступление. И не забивай себе этим голову! Думай только о том, как совершенно естественно держаться, чтобы усыпить его бдительность. Все прочее выбрось из головы.

— Мне трудно примириться с тем, что я должна оставить вас одного. Эрнст никогда мне этого не простит.

— Эрнст станет гордиться тобой, Рут! Ты из нас двоих рискуешь больше. От твоей ловкости зависит все… Сейчас мы идем в провизорскую. Минут пять-десять будем готовить лекарства, потом я пошлю тебя за водой вниз.

Петерсон, как и прежде, продолжал шагать из угла в угол, не зная, куда себя девать.

— А теперь разрешите нам пройти в провизорскую и заняться приготовлением лекарств, — заговорила Рут. — Если вы нам не верите, пойдемте с нами, посидите рядом. Там, кстати, топится камин. Вы можете сесть возле него, разуться и высушить башмаки, а то, глядите, как наследили на чистом полу.

— Девушка права, герр Клуге. Вообще перед дальней дорогой надо, чтобы ноги были сухие. Сейчас принесу вам свои домашние туфли и подкину в камин еще несколько брикетов… А вы поставьте башмаки так, чтобы они сохли изнутри.

Соблазн посидеть у камина был велик. Погода сегодня отвратительная, Петерсон промок и замерз, пробираясь к аптеке проходными дворами сквозь груды развалин. Тем более, что он теперь точно знал — в аптеке нет никого, кроме старика и девушки. Он будет сидеть рядом с ними, и сделать они ничего не смогут. Ключ от двери у него. К телефону он запретил подходить под страхом смерти. Да они, как видно, уже примирились с происходящим и спокойно ждут, пока он сам уберется.

— Ладно, работайте, черт с вами, — буркнул Петерсон и направился в провизорскую вслед за Рут и стариком.

Ленау приоткрыл дверцу кафельного камина и забросил туда несколько брикетов. Синий огонек пламени облизал их.

Петерсон, развалясь, уселся у огня, стащил ботинки, сунул ноги в тапочки, которые, конечно, оказались ему малы, и, сидя в кресле, покачивал их, придерживая пальцами ног.

Ленау подошел к одному из шкафов, вынул кучу всяких порошков, бутылочек, тюбиков. Рут в это время поставила на стол миниатюрные аптечные весы, расставила различные колбочки, ступочки, коробочки, баночки и пустые бутылочки.

Потом они уселись за длинный рабочий стол и стали что-то растирать, отвешивать, отмерять, взбалтывать.

Несмотря на фенамин, Петерсона от этой тишины одолевала дремота, он героически боролся с ней, но по временам все же клевал носом, вздрагивал и снова начинал раскачивать тапочки.

Для полного спокойствия он положил пистолет на стул, придвинув его вплотную к своему креслу.

— Герр Клуге, — донесся до Петерсона сквозь дрему голос Ленау, — можно, я пошлю Рут согреть воды и принести сюда? Нам это надо, чтобы приготовить микстуры, без этого невозможно растворить некоторые порошки.

Петерсону лень даже было открыть глаза. Куда может деваться эта обезумевшая от страха девчонка? Ну, сходит, погреет воду и придет обратно.

— Ладно, ступай, только побыстрей возвращайся, — прикрикнул он для пущей важности.

— Я быстро. — Рут вскочила и понеслась на кухню.

Старик продолжал что-то смешивать, маленькой ложечкой насыпал какие-то микроскопические дозы на весы, тщательно взвешивал порошки и снова смешивал, растирал.

Прошло минут десять. Старик поднял голову, позвал:

— Рут, нельзя ли побыстрее, что ты копаешься там?

Ответа не последовало. Старик опять повозился со своими пробирочками и снова позвал:

— Рут, ну где же ты? — В голосе старика звучали тревожные нотки.

Задремавший было Петерсон вдруг вскочил, схватил пистолет и с перекошенным от страха и злости лицом бросился к двери, но мигом повернулся и приказал старику идти с ним.

Так они прошли через зал, заглянули в кухню, там никого не было. Делая огромные скачки, Петерсон помчался к двери, ведущей на улицу, она была заперта. Выхватив ключ из кармана, он вставил его в замочную скважину, быстро повернул, толкнул дверь, но она не поддавалась. Тогда он повернулся к Ленау, выстрелил в него и помчался по лестнице наверх.

Старик упал, обливаясь кровью.

А Рут тем временем, дрожа от страха, выскочила на улицу, закрыла дверь на висячий замок и бросилась бежать к первому же автомату. Ей удалось быстро соединиться с полицией и рассказать все, что произошло в аптеке. Ее успокоили, сказав, что выезжают немедленно.

Девушка, совершенно обессилев, прислонилась к стене и так простояла несколько минут. Потом вздрогнула, одернула рукав и посмотрела на часы. Было без четверти одиннадцать.

Между одиннадцатью и двенадцатью должен был зайти Эрнст. Ей вдруг так безумно захотелось увидеть его, прижаться к его груди, это безумное желание на миг вытеснило все другие мысли.

— Девушка, что с вами? — окликнул ее проходивший мимо американский офицер. — Такая милашка и в таком отчаянии, я могу помочь?..

— Да, да, — не давая ему договорить, запинаясь, начала Рут. — Я работаю здесь, в аптеке, к нам утром ворвался Петерсон, тот самый убийца, о котором писали в газетах… ой, да что это я болтаю, а время уходит. Надо скорей добежать до полицейского, рассказать ему все, чтобы не упустить убийцу. Я заперла его в аптеке, но, боюсь, что он может уйти через окно второго этажа, там есть спуск.

— Вот вы и бегите к полицейскому, а я позвоню в полицию и постерегу этого Петерсона во дворе.

— Я уже звонила, машина вышла. Так что скорее бегите к аптеке. Он такой высокий, в немецкой военной форме.

И каблучки ее дробно застучали по мостовой.

Полицейские быстро оцепили весь квартал. Американский офицер сумел ранить преступника, когда тот спускался по водосточной трубе, но рана оказалась не тяжелой, и Петерсон полез по трубе не вниз, а вверх. Попасть в него еще раз не удалось, и он скрылся где-то на чердаке. Петерсон был вооружен и пытался отстреливаться одной рукой.

А в это время карета «скорой помощи» увозила тяжелораненого Себастьяна Ленау. Он был без сознания. Вместе с ним уехала рыдающая Рут.

Через несколько часов полиции удалось найти Петерсона среди развалин одного из домов. Вид у него был страшный — весь в крови, одежда изодрана в клочья, из горла вырывалось какое-то звериное рычание. И тем не менее, он сумел разрядить пистолет в приближающихся полицейских, никого, правда, не ранив. Когда же двое из них навалились на него, он, собрав последние силы, полоснул одного из них ножом. Вскрикнув, тот упал, но второму удалось заломить Петерсону руки за спину и захлопнуть наручники.

«Маленький след»

В рабочем кабинете Шульца раздался телефонный звонок. Перегнувшись через стол, Фред снял трубку.

— Это вы, господин Шульц?

— Да.

— Говорит Зепп. Звоню из автомата. Вырвался на несколько дней в Берлин. Если не возражаете, приглашаю вас посидеть в ресторане. Можем поехать в «Голубой ангел».

— От этой ветреной погоды у меня все время болит голова. В духоте ресторана я буду для вас плохим собеседником. Если не возражаете, буду ждать вас у себя в семь часов, обещаю, что мы хорошо проведем время. Я прихватил из Гамбурга несколько бутылок английского виски.

— Прекрасно, Фред. Буду ровно в семь.

— С тех пор, как Воронов перебежал к русским, в школе все переменилось. — Пьяная улыбка блуждала по лицу Больмана. — Но об этом говорить нельзя. Пока что замены Шлитсену не нашли, поэтому управляют нами главные начальники — босс и Нунке. Скорее всего, школу расформируют. Такие слухи витают в воздухе. И то, чем мы сейчас занимаемся, — попытка босса и Нунке всплыть. Задумали грандиозную операцию, а вот что из этого получится?.. Все, хватит! — вдруг прервал он сам себя и пьяно опустил голову на стол. — Знаешь, Фред, — он перешел на шепот, — черт меня дернул — я веду дневник! Хотя нам это… так сказать… не рекомендуется. Болтовня может привести к печальным последствиям. Это враг нашей профессии! Но скажу тебе по секрету, ведь я доверяю тебе, старый чертяка — память уже не та, что раньше. А до того, как меня выбросят на свалку, хочу многое запомнить…

— Хочешь опубликовать мемуары?

— Опубликовать?.. Нет… продавать свои записи по частям всевозможным людям. Некоторые с благодарностью приобретут странички из собственной биографии. А может, продам оптом…

— Думаешь, купят?

— Пусть попробуют не купить! Это им дорого обойдется!.. Только ты, Фред, никому ни слова. — На минуту глаза Больмана стали осмысленными, в них промелькнул испуг: не ляпнул ли чего лишнего? Но искорка сознания сразу же угасла.

«Глаза, как у замороженного судака», — подумал Григорий, глядя на Больмана. Он поил его виски, коньяком, не встречая, впрочем, особого сопротивления. Тот пьянел, но на осторожные вопросы Григория давал неопределенные ответы. Григорию очень нужно было узнать, к какой операции так тщательно готовится Больман. Недавно он с шестью подобными типами куда-то ездил и вернулся только через неделю. Нунке на вопрос Григория о Больмане невнятно пробормотал: «На тренировках…»

Итак, готовится какая-то диверсия. В таких случаях на больших полигонах школы строят макет объекта, создают условия, близкие к настоящим, чтобы обучать агентов. Видимо, готовят большую операцию — до сих пор еще никуда не посылали такую многочисленную группу. Домантович сообщил, что из диверсионного отдела школы отобрали шестерых отчаянных головорезов и куда-то увезли. Очевидно, это те же самые. Что они задумали? В комнате, наполненной клубами табачного дыма, за столом напротив Григория сидел человек, который это знал. И нужно, чтобы он заговорил.

— Так что, Фред, помни: болтовня — это наш враг…

— И вино тоже, — насмешливо сказал Григорий, доверху наполняя коньяком бокал Больмана.

— И вино… Но с этим я справлюсь. — Он уставился глазами в бокал и долго смотрел на него. — Вино постоянно циркулирует в моих жилах и идет мне на пользу… Я бодр и здоров… Но когда меня укусит, например, комар, то, напившись моей крови, сразу же рухнет пьяный… Ты, Фред, не думай, что я всегда так пил. Когда-то я был мечтательным юношей, даже хотел стать поэтом… К сожалению, не мы определяем свою судьбу, а она бросает нас, куда ей вздумается. Так вот, Бахуса я избрал своим богом там, на Востоке — он согревал меня в заснеженных степях, спасал от русского мороза. Ох, и натерпелся же я страха в тех сугробах! Казалось, мы никогда не вернемся оттуда. Вот там-то я впервые и подумал о дневниках. Записываю только главное. Последнюю запись сделал вчера и, если не вернусь…

Григорий насторожился. Но Больман вдруг замолчал, уставившись мутным взглядом в одну точку.

— Что-то серьезное? — осторожно спросил Григорий.

— Серьезное… Но об этом говорить нельзя. Даже нам с тобой. Нельзя, нельзя! — с пьяным упрямством повторял Больман.

Его уже развезло. Он ерзал на стуле, опирался локтями на заставленный закусками стол, пытаясь найти удобное положение. Галстук съехал набок, расстегнутый воротничок рубашки открывал заросшую шею, бледное лицо покрылось красными пятнами, прядь волос прилипла к вспотевшему лбу. Все это вызвало у Григория отвращение.

— И все же мне кажется, что вести дневник неосторожно. Ты накличешь на себя беду. Представь на минутку, что он попадет в руки заинтересованного лица… — сказал Григорий, стараясь направить разговор в нужное ему русло.

— Не считай меня дураком. Черта лысого он попадет к кому-нибудь… От того, что выходит из-под моей пишущей машинки, остается только ма-а-ленький след. Вот такой… — Он сомкнул пальцы щепоткой, но пошатнулся на стуле, один палец соскользнул, и получилось что-то вроде дули. — Все прочее рассыпается в прах. Да и кто заглянет в мою берлогу? Ведь я умер… — Больман потянулся к бутылке и, расплескивая коньяк по скатерти, наполнил свой бокал.

«Что он несет? — думал Григорий… — «От написанного остается маленький след… прочее рассыпается в прах…» Пока ясно только одно: дневники он хранит дома. Но как понять остальное?.. Маленький след… Почему маленький?.. Кажется, догадался! Видимо, он фотографирует написанное, а рукопись сжигает. «Прочее рассыпается в прах…» Пленку легче спрятать. Значит, вероятнее всего, пленка… Какой же у него аппарат? Скорее всего, малогабаритный, чуть больше спичечного коробка… Видимо, «Истмен-Кодак».

— Да, Фред, я умер. Выпьем, черт возьми, за то, чтобы я спал спокойно!.. Ведь я мертв… После того, как русские потребовали выдать Больмана, меня пышно похоронили, даже с речами. Об этом писали газеты… Но, поставив на могиле крест, ни одна сволочь не проронила ни слезинки, хотя никто и не знал, что вместо Вернера Больмана в гробу лежит мешок с опилками… Чтоб их всех!.. Давай выпьем…

— Не хватит на сегодня?

Больман молча опорожнил бокал, икнул и достал из кармана пиджака, висевшего на стуле, платок. Из кармана что-то выпало и, звякнув, стукнулось об пол.

— Н-нет, не хватит. — Язык Больмана заплетался. — Не хватит… Нам дали два дня на отдых, значит, вот сейчас и нужно. И вообще, я теперь призрак, а у призрака нет этого… как его?.. Плоти… Призрак бесплотен, и сколько в него не лей, доверху не наполнишь…

— Когда ты вернешься? — спросил Григорий.

Но Больман снова оставил вопрос без ответа и нес всякую чушь.

— Я? Зепп — призрак, а бедняга Вернер Больман лежит на кладбище… Он умер, умер… А-а-а-ве Мари-и-и-и-я…

— Перестань!

Больман послушно замолчал. Некоторое время он бессмысленно смотрел перед собой, раскачиваясь на стуле, затем веки его начали слипаться, тело обмякло, и он упал грудью на стол, уткнувшись головой в тарелку.

«Кажется, я переборщил, спаивая его», — подумал Григорий. Он вышел в ванную, намочил полотенце и, вернувшись, вытер лицо Больмана. Тот только мычал в ответ. Взяв его под руки, Григорий перетащил тяжелое, как бревно, тело подвыпившего гостя в другой конец комнаты и, положив на диван, стал убирать со стола. Вдруг взгляд его упал на связку ключей, лежавшую возле стула, на котором сидел Больман. От кольца тянулась тонкая цепочка, конец которой терялся в верхнем кармане пиджака.

Григорий поднял ключи. На ладони у него лежали два больших ключа, видимо, от входной двери, и несколько маленьких, никелированных. Какие же замки запирают ими? Какие секреты хранят эти маленькие хранители тайн? Григорий, задумавшись, смотрел на блестящий металл. Затем перевел взгляд на его владельца. Тот спал, откинув голову на валик широкого дивана. Время от времени он громко икал, и тогда грудь и живот его судорожно вздрагивали, словно под ударами плети, а кадык поршнем ходил по жилистой шее, будто выталкивая из раскрытого рта глухие короткие звуки. В полутемной комнате этот раскрытый рот на бледном лице казался черной дырой, из которой стекала липкая слюна и спадала тягучим каплями на обивку дивана. Рука с набухшими венами свисала до самого пола.

«Сверхчеловек в своем истинном обличье. Без маски… Что ты задумал? Какую мерзость собираешься еще сотворить?..»

«Да и кто заглянет в мою берлогу», — вспомнились Григорию слова Больмана. «Наверное, я загляну, — подумал он, взвешивая на ладони ключи. — Может, твои дневники расскажут то, о чем ты молчишь. Только когда? Сейчас? — Он снова взглянул на Больмана. Теперь тот лежал лицом к спинке дивана, подвернув под себя руку, и стонал во сне. — Нет, сейчас нельзя… Хотя он и сильно выпил, но может проснуться и не найти ни меня, ни ключей. Черт его знает, нервный тип, все может быть. Нет, рисковать нельзя! Лучше завтра. Завтра вечером у них намечается выпивка. Он приглашал и меня».

Григорий вышел на кухню, достал с полки пачку свечей, — в городе часто бывали перебои с электричеством, — вынул из нее одну и растопил. Разминая комочек воска в руках, чтобы не застыл, он вернулся в комнату, вдавил в податливую массу бородки ключей, каждую — с обеих сторон, и, тщательно протерев, положил в карман пиджака Больмана.

Дом, где жил Больман, стоял на узкой длинной улице. Темные громады зданий, без единого освещенного окна, сжимали ее в крепких объятиях, и она как бы застыла в судорогах, образовав причудливый зигзаг. Желтые пятна редких фонарей танцевали в такт с порывами ветра, отбрасывая тусклый свет на тротуары, вымощенные плитами и отполированные множеством подошв, которые ежедневно шаркали по их квадратам. Запоздалые прохожие жались к стенам домов и, гонимые холодным ветром, спешили укрыться от непогоды за этими толстыми стенами. Улица, как губка, впитывала в себя поздних прохожих, и они терялись в ее многочисленных порах.

Григорий поглубже засунул руки в карманы пальто. Холодная сырость пронизывала до костей. Поднятый воротник и надвинутая на глаза шляпа, с полей которой ветер срывал капли воды, плохо защищали от колючих брызг дождя и снега. Дойдя до поворота, Григорий поставил ногу на ступеньку дома и поправил шнурок. Отсюда улицу было хорошо видно в обе стороны. Не заметив ничего подозрительного, он прошел дальше и, поднявшись на невысокое крыльцо, оказался перед массивной дверью. Пошарил в карманах, вынул связку ключей. Замок мягко щелкнул. Тяжелая дверь, когда-то застекленная, а теперь забитая фанерой, открылась с громким скрипом. Григорий замер. «Так можно весь дом переполошить!» Прислушался. Нет, ничего не слышно. Только ветер завывает на улице. Потянув дверь за ручку так, чтобы петли не скрипели, Григорий закрыл ее. Тщательно вытер ноги о тряпку. Теперь нужно преодолеть еще два пролета скрипучей деревянной лестницы. Держась ближе к стене — там меньше скрипели ступеньки, — Григорий медленно поднимался на второй этаж. Темнота и тишина. Поворот, за ним еще один лестничный пролет. Вот, наконец, и дверь квартиры Больмана. Опять недолгая возня с замком, и в нос ударил запах прокуренной, плохо проветренной квартиры. Луч фонарика осветил продолговатую прихожую, застеленную потертым ковром. Три двери притаились за тяжелыми портьерами. С противоположной стены, словно защищая эту обитель от незваного гостя, прямо на Григория уставились большие оленьи рога. Двери кабинета были закрыты, но ключ торчал в замке. Григорий повернул его и вошел в комнату. Пучок лучей, перебегая с предмета на предмет, выхватывал из темноты то диван, то стол, то поднимался по высоким, до потолка, стеллажам с книгами, то скользил по портретам усатых мужчин с бакенбардами а ля Гинденбург. Все это осталось от прежнего хозяина, новому обитателю принадлежали только куча разбросанных на диване журналов — их пестрые обложки казались неуместными в этой строгого вида комнате — и пишущая машинка последнего выпуска, сверкавшая никелем на письменном столе.

В этой комнате Больман хранит свои дневники. Они могут поведать Григорию о тайнах обитателей фашистского логова и их зловещих планах. Последнюю запись, по словам Больмана, он сделал совсем недавно, позавчера…

Григорий сел в старое кресло у письменного стола и, подбирая ключи к ящикам, стал просматривать их содержимое. Но увидел совсем не то, на что надеялся. Под руку попадал беспорядочно разбросанный хлам: зажигалки разнообразных систем и фасонов, колоды порванных, замасленных карт, поломанные авторучки, значки и прочая мелочь. В одном из ящиков — пачка писем, перевязанная грязной тесьмой. «Дорогой Вернер…», «Здравствуй, любимый мой», «Вернер, душка». В нижнем ящике — два пистолета. Один с длинным глушителем, бесшумный, второй — старый, с царапинами. Местами на нем стерлась черная краска и сквозь нее матово поблескивал металл. «Сколько людей с предсмертным ужасом смотрели в этот тусклый глазок? — подумал Григорий. — Десятки? Сотни?..» На всякий случай он запомнил номера пистолетов. Были здесь и стопки чистой писчей бумаги, пачка неиспользованной копирки, коллекция марок и почему-то цветные конфетти. Не было только никаких следов дневника — ни записей, ни пленок. Даже в старой записной книжке уцелело всего несколько чистых листов — все остальное было вырвано из черной коленкоровой обложки.

«Значит, не здесь». Григорий встал. Луч фонарика еще раз обежал комнату. «Придется поработать».

Мысленно разбив комнату на квадраты, Григорий хотел уже начать обзор, но передумал. «Может, заглянуть в спальню?» Но и в спальне, маленькой комнате, где стояли шкаф, кровать и ночная тумбочка, ничего отыскать не удалось. В кухне и ванной тоже не было тайников, где, по мнению Григория, можно было что-то спрятать. Он вернулся в кабинет. «Начнем с книг, хотя маловероятно, чтобы такой волк, как Больман, прятал там что-нибудь». Сбросив ботинки и став на стул, Григорий дотянулся до верхнего стеллажа и, подсвечивая фонариком так, чтобы свет искоса падал вдоль всей полки, внимательно осмотрел ее. Равномерно толстый слой пыли, который четко выделялся на полированном дереве, свидетельствовал о том, что книг здесь давно никто не трогал. То же было и на других полках. Григорий тщательно, метр за метром исследовал комнату, но ничего не нашел. Диван, этажерка, фальшивый камин, еще один небольшой столик у окна — все было тщательно обследовано. Кафельная печь. Может, здесь?

Открыл дверцу. В темной пасти топки — обгоревшие, почти рассыпавшиеся листы сожженной бумаги. Присмотрелся. На черных клочках, колеблющихся от тяги, проступают буквы. Похоже, машинописный текст.

«Итак, Больман не лгал! «Маленький след… прочее рассыпается в прах…» Теперь все понятно. Дневники где-то здесь. Надо искать.»

Стало душно. На лбу выступили капельки пота. Руки в перчатках стали влажными. Григорий сбросил пальто и, положив его на стул, начал осматривать паркет. Стертые дубовые прямоугольники везде были плотно подогнаны друг к другу и даже не скрипели. Может, за портретами? Но и там лежал толстый слой нетронутой пыли; с застекленных рамок безразлично смотрели незнакомые лица.

Григорий устало опустился в кресло. Хотелось курить. Посмотрел на часы. Прошло два с половиной часа, а он ничего не нашел. Надо начать все сначала и поспешить. Ведь неизвестно, когда кончится вечеринка, участвовать в которой он отказался. Григорий снова взялся за стол. Еще раз тщательно перебрал весь хлам, перевернул листы бумаги, принялся простукивать стенки и вдруг… Что это? Задняя планка одного из ящиков немного толще других… Проверил. Так и есть: на полпальца толще. Вынул ящик, поставил его на стол и заметил на боковой стенке головку гвоздя. Зачем здесь гвоздь? Ведь ящик клееный. Тайник?

Григорий сбросил перчатку и ногтем осторожно подцепил гвоздь. Тот легко вышел из гнезда, и часть двойной стенки отпала, открыв маленькое углубление, в котором лежали четыре металлические коробочки. «Вот они где!.. Примитивный тайник, а сколько времени потрачено на его поиски. Надо было внимательнее смотреть!..» — ругал себя Григорий. Кассеты от «Кодака». Но проявлена ли пленка? Судя по тому, что в доме нет каких-либо химикатов для ее обработки — не проявлена. «Ну что ж, Вернер, поменяемся кассетами». Григорий достал кассеты Больмана, заменил их такими же, только пленка в них была чистой. Засунул ящик на место, надел ботинки, пальто и еще раз оглядел комнату. Все было на своих местах — так же, как и до его прихода. Вдруг приглушенный скрип спугнул тишину. Хлопнула входная дверь. Григорий прислушался. Ступени равномерно поскрипывали под чьими-то шагами. Скрип затих, потом послышался снова. Шаги замерли у дверей. Звякнул металл — кто-то вставлял ключ в замочную скважину.

Григорий бросился к окну и притаился за тяжелой шторой, рука нащупала в кармане рукоятку пистолета. Глухо щелкнул предохранитель. В передней послышался топот и ругань — видимо, вошедший споткнулся о ковер. Григорий узнал голос Больмана. «Почему он так рано вернулся? Ведь обычно оргии у них продолжаются до самого утра». Между тем Больман прошел в спальню и, повозившись, двинулся в ванную. В застывшей тишине послышался плеск воды.

«Вот тебе на! Как же теперь быть?» Выждав еще немного, Григорий вышел из своего укрытия, разминая затекшее тело. Осторожно, на цыпочках, подошел к окну. Оно выходило во двор и было не очень далеко от земли, но внизу, перед окнами подвального этажа, темнела широкая цементная яма. Вокруг нее торчали острые копья ограды. «Если прыгнуть, то напорешься на острие. Ну и глупое положение! А может, неподалеку желоб?» Григорий вылез на подоконник, открыл форточку и вытянулся. Холодный ветер брызнул ему в лицо горсть дождя, растрепал волосы. Вдаль тянулась голая мокрая стена, без карниза или выступа, за который можно было бы уцепиться. «Вот влип в историю», — с досадой подумал Григорий, опускаясь на пол. Рукавом пальто вытер подоконник. Мысли кружились в голове, опережая друг друга, в висках стучало. «Успокойся! — приказал он себе. — Безвыходных положений не бывает! Надо все спокойно взвесить… Значит, так…» Григорий подошел к двери и прислушался. Из ванной доносилось хлюпанье воды. Посветил в замочную скважину — ключ торчал в замке с обратной стороны. Легонько толкнул дверь — не закрыта. Слава богу!

У Григория было несколько возможностей: быстро пройти коридор и выскользнуть на улицу. Но парадные двери закрыты — пока он их отопрет, Больман может выйти в коридор. Второй вариант — окно. Связать портьеры, спуститься в яму, дальше попробовать зацепить занавеску за ограждение и по ней выбраться… Однако даже незначительный шум привлечет внимание Больмана… Можно действовать и так: когда Больман выйдет из ванны, оглушить его… Но тогда он поймет, что здесь кто-то был, и все полетит к черту… Дождаться утра и попытаться незаметно уйти?.. Нет, пожалуй, разумнее подождать, пока Больман заснет — а пьяные спят крепко, — и тогда вернуться тем же путем, которым пришел.

Приняв такое решение, Григорий успокоился и снова спрятался за портьеру. Сколько ему пришлось там простоять, он не знал. Когда из спальни донеслось легкое похрапывание, Григорий осторожно прокрался в прихожую, закрыл дверь в коридор, потом так же тихо открыл и запер парадное.

Когда он, наконец, вышел на крыльцо, ветер, как и прежде, протяжно пел свою тревожную песню. Надвинув на лоб шляпу, Григорий шагнул под дождь.

И вновь на горизонте — Хейендопф

— Итак, мистер Хейендопф, я решил принять ваше предложение. Очень хорошо, что вы переехали в Берлин и развернули работу в своем техническом бюро. Теперь мы с вами можем спокойно обсудить предложение Гордона. Ведь в наше время каждый выкручивается как может. На моем счету в банке лежит миллион марок, и я не против увеличить его, меня привлекает американский бизнес. С вашей помощью мы сможем провернуть еще не одну выгодную сделку, вроде той истории с иконами.

— О, господин Шульц, я очень рад, что вы правильно расставляете акценты. Вы человек молниеносных решений. У вас в крови есть что-то от американской деловитости, и, я надеюсь, мы быстро найдем общий язык, тем более, что обязанности ваши будут не такими уж сложными, а платим мы… Короче говоря… к вашему счету кое-что добавится, да еще и в нашей валюте.

— Надеюсь оправдать доверие и снабжать вас интересной информацией. Я уже сегодня прихватил с собой кое-что из того, что может заинтересовать мистера Гордона.

— Да, нас очень интересует ваша работа в «Семейном очаге». Это золотая жила для разведки. Столько людей — и все шито-крыто. Следует отдать должное Нунке, это он все придумал. Ваш материал я передам начальству и доложу обо всем.

Григорий закурил, прищурился и посмотрел в зал.

Боже, как ему надоели эти расфранченные дамы и господа. Стук ножей и вилок, сентиментальная немецкая музыка, эта «Розамунда…» Но надо терпеть…

— Кстати, Хейендопф, как там поживает та певица, которую вы вывезли из Италии?

— О, Джованна далеко пошла. Ею увлекся Думбрайт, босс, я пребываю в некоторой зависимости от него. Пришлось уступить и ее. А женщина… — глаза его похотливо сверкнули. — Правда, в последнее время она стала чересчур кусачей. Все ее не устраивало, стремилась добиться ангажемента, нервничала, часто плакала. Вот уж придется боссу с ней помаяться.

Григорий поднялся, подозвал официанта:

— Извините, мистер Хейендопф, но меня ждут неотложные дела. Теперь их особенно много. Да и не нужно, чтобы нас часто видели вместе.

— Я позвоню вам. Обращусь с просьбой разыскать своего «дядю». Когда приду «подавать заявление», мы все окончательно уточним. Назовусь немецкой фамилией, ну, скажем, Шнитке.

Григорий нервно расхаживал по кабинету. Крайне необходимо встретиться с полковником. Накопилось много неотложных вопросов. Есть очень важная информация.

Сегодня в разговоре с Нунке он попытается узнать о школе, возможно, тот вспомнит и некоторые фамилии. Беспокоит и Воронов. Григорий чувствует, как это насторожит шефа, хотя, судя по всему, шеф еще верит ему. Правда, тогда в ресторане босс не знал, что Воронов перебежал не к англичанам, а к русским. И это может изменить положение Григория. Ухудшить или укрепить? Ведь бегство Воронова сняло все подозрения с Домантовича, а в школе Гончаренко работал вместе с ним. Но все равно опасность еще не миновала…

Неизвестно, что содержится на пленке Больмана. Держать ее при себе очень опасно. Настораживает и обыск. Больман намекал, что готовит самых отчаянных головорезов школы к какому-то важному заданию. Если Григорий раскроет и сорвет его, ниточки потянутся к Шульцу, и тогда распутается весь клубок: дружба с Вороновым, встреча с Больманом, знакомство с агентом и, наконец, срыв засекреченной диверсии, о которой никто, кроме двух-трех исполнителей, не знал до разговора Зикке с Григорием.

Вызов к Нунке тоже тревожил. Григорий понимал, что речь опять пойдет о каком-то ответственном деле.

Нунке заметно сдает: сказываются возраст и последствия тяжелого заболевания гриппом. История с Карлом Лютцем и Вороновым окончательно доконала его. Но все равно он еще очень опасен.

Надо позвонить Марии, встретиться с ней и попросить связать его с полковником. А это тоже рискованно…

В аптеке все было перевернуто вверх дном. Валялись разбитые стаканы и тарелки. Столики, сдвинутые со своих мест, торчали ножками вверх. В провизорскую невозможно было войти. Под ногами хрустели раздавленные пробирки и таблетки. Мария, опустив голову, сидела на стуле.

Из этого состояния ее вывел телефонный звонок. Подходить не хотелось. Видимо, снова вызов в полицию, снова давать показания, снова этот Петерсон, торговля наркотиками. Как она устала от всего этого! В прошлый раз ее освободил от неприятных разговоров господин Ленау, даже отпустил на несколько дней отдохнуть с друзьями. А теперь он сам тяжело ранен, врачи даже не гарантируют, что старик выживет. Но благодаря его стойкости арестован убийца Клары и спасена Рут. Надо сегодня же поехать в больницу, может, удастся увидеть герра Себастьяна и поблагодарить его за все.

Телефон все звонил, Мария, тяжело поднявшись со стула, сняла трубку:

— Фрау Кениг, я взял два билета на восьмичасовой сеанс. Вы свободны сегодня вечером?

— Конечно, очень вам благодарна за внимание.

Марию охватило волнение. Ведь после истории с Кларой она и Фред договорились пользоваться ее телефоном только в крайнем случае: за аптекой могли установить наблюдение. И если Фред решается на встречу, значит, случилось что-то серьезное.

До восьми еще три часа. Надо как-то скоротать время, не дать Рут почувствовать свое волнение. Чтобы немного успокоиться, Мария вместе с девушкой начинают прибираться. Так быстрее пройдет время.

Наконец стемнело. Мария смотрит в окно, на улице зажигаются фонари. И вдруг ей показалось, что в подъезде напротив кто-то прячется. Она опускает жалюзи, просит Рут запереть дверь. Увидев, что все закрыто, Фред поймет, что ему грозит опасность, и проедет мимо. Вскоре доносится рокот, и на улице появляется его машина. Время приближается к восьми. Не сбавляя скорости, машина проезжает мимо аптеки, и в тот же миг Мария видит человека, который вышел из соседнего парадного, проводил взглядом автомобиль, снова вошел в подъезд и исчез.

Первый испуг прошел. На душе стало спокойнее. Молодец Фред, все понял, не зашел. «Но я ему очень нужна. Как же нам встретиться? Звонить ему я не имею права. Возможно, он под подозрением и поэтому сам говорил из автомата?»

Фред — теперь уже не просто товарищ по работе, а самый дорогой для нее человек. Боже, как она осмелилась дать волю своему сердцу? Стоит ей остаться одной, как все ее существо заполняет Фред. Где-то вдали, переливаясь золотом, сверкают купола церквей, струится Днепр в сизой дымке, и двое счастливых, беззаботных людей, взявшись за руки, идут под сенью раскидистых каштанов, вздымающих к небу красноватые резные свечи.

Будет ли когда-нибудь так? Фред, зелень, люди, вода, и все — твое.

Мария встряхивает головой, отгоняет мечты. Взгляд ее снова становится строгим. Она настороженно смотрит на подъезд соседнего дома.

Слышатся приближающиеся шаги. Наконец у дверей в свете фонаря возникает фигура Эрнста. Мария еще не успела опомниться, как Рут уже подбежала к двери.

— Ну как? — Мария вопросительно смотрит на Эрнста.

— Плохо. Отец не приходит в себя. Врачи не дают никаких гарантий. Я забежал к вам на минутку. В больнице кончились кислородные подушки, боюсь, что ночью их негде будет достать, хочу попросить у вас…

— Сейчас, сейчас…

Рут стояла, прислонившись к полке, и молча кивала головой.

Эрнст схватил подушки, обнял девушку, прижал к груди.

— Я позвоню вам, как только будут новости…

— Эрнст, могла бы я увидеть Зеллера? Мне нужно с ним поговорить. Понимаю, вам сейчас не до этого, но…

— Постараюсь, фрау Кениг.

Стелется поземка. Резкий холодный ветер бьет в лицо. У Григория раскалывается голова, перед глазами плывут разноцветные круги. С большим трудом он заводит машину. Уже полвосьмого, нужно как можно быстрее добраться до аптеки. Там Мария даст порошок, Григорию полегчает, и они смогут спокойно все обсудить.

Но жалюзи на окнах опущены, двери закрыты. Такое впечатление, будто в аптеке никого нет. Григорий весь напрягается. А вдруг за эти несколько часов что-то произошло и Марию арестовали? Возможно, Себастьян Ленау бредил и сказал нечто такое, что вызвало подозрение?

Григорий проезжает мимо аптеки. Доехав почти до конца улицы, он, не останавливаясь, оглядывается и видит, как из соседнего подъезда вышел человек.

Итак, свидания с Марией не будет. Скорее всего, следят не за ней, а ждут кого-то из компании Петерсона. Но все равно Григорий не имеет права появляться в аптеке. Более того, он даже не может снова позвонить. Ее телефон прослушивается, — теперь в этом нет сомнения.

Головная боль усиливается. Мысли путаются, перепрыгивают с одного на другое. Нет, так ничего не получится. Скорее домой, принять таблетки, а когда боль пройдет, решить, как действовать дальше.

Но таблетки не помогают. Григорий, вытянувшись, лежит на кровати, прижимает ко лбу грелку. Кажется, в мире нет больше ничего, кроме этой боли, заполнившей его всего. Навалилась, как огромная каменная глыба, давит, разрывает голову, Но все равно сквозь боль и мрак пробивается мысль о встрече с полковником. В висках стучит, будто кто-то бьет по голове дубиной. Этот стук медленно превращается в рокот мотороллера. Григорий еще не может понять, что это значит, но уже где-то в памяти возникает почтовая открытка. Неисправный мотороллер и открытка… Надо сделать усилие и объединить эти детали. Краем сознания он понимает, что требуется от него, но додумать до конца не может. Перед глазами кружатся детали разобранного мотороллера и разнообразные открытки с портретом полковника…

Наконец Григорий засыпает.

Проснулся он только ночью, с ясной головой, но подняться не было сил. Хотелось лежать и не шевелиться.

Он лежал, глядя в потолок, на беленьких амуров, что разлетелись по углам, держа в руках большие гирлянды цветов. Кое-где на их красивых лицах, пухленьких ручках и ножках пролегли черные трещины.

И вдруг рядом с этими неуклюжими амурчиками откуда-то возник китайский божок, которого он подарил Нунке на день рождения. Нунке! Вспомнив это имя, Григорий окончательно пришел в себя. Сознание заработало точно и ясно. Вот в чем дело: поскольку встреча с Марией сорвалась, нужно использовать последнюю возможность для свидания с полковником.

Мотороллер и почтовая открытка…

Письмо к дядюшке про неисправный мотороллер, просьба о встрече и деньгах, — отец пропил все, что было. Количество слов — это день недели, число букв в первой строке — время свидания.

Надо немедленно набросать несколько строк и попросить Зеллера отправить письмо. Встречаться с Зеллером тоже нежелательно, но это менее опасно, чем самому опускать открытку, если за ним следят.

Машина все время чихает, дергается. Фред неоднократно останавливается, поднимает капот, копается в моторе, но машина все равно движется медленно, не включается третья скорость. Наконец она совсем останавливается. Фред выходит, еще раз заглядывает под капот и, став посреди улицы, голосует. Две машины проезжают не останавливаясь, третья, военная, тормозит. Григорий просит отбуксировать машину до ближайшей ремонтной мастерской.

Зеллер в засаленном комбинезоне возится около легковушки. Он поднимает голову, просит Григория подождать.

Через пятнадцать минут легковушка уже готова. Зеллер предупреждает владельца, что он сделал лишь временный ремонт, и советует поставить машину на капитальный. Поблагодарив и расплатившись, владелец автомобиля уезжает.

Зеллер подходит к Григорию, поднимает капот его «опеля». На площадке, кроме них, никого нет.

— Что случилось? — тихо спрашивает механик.

— Хотел заехать к Марии и попросить устроить встречу с полковником, но, проезжая по улице, увидел, что аптека закрыта. Не останавливаясь, проехал ее, а когда обернулся — заметил, что за домом Марии следят. На кого они охотятся: на торговцев наркотиками или в чем-то заподозрили фрау Кениг?

— Вчера забегал Эрнст. Сказал, что в больнице все время дежурит полицейский, ждет, пока врач разрешит допросить старика. Из разговоров полицейского со своим начальством Эрнст понял, что они ищут тех, кто работал с Петерсоном и Штаубе. Говорят, припертый фактами вожак их стаи, зубной врач, раскололся. Признал, что причастен к убийству Клары, но сделал это по его заданию Петерсон. К сожалению, поймать удалось не всех. Им не понятно, зачем Петерсон пришел в аптеку, — когда его взяли, наркотиков при нем не было, вот полиция и хочет проследить за всеми посетителями. Они думают, что там спрятано много наркотиков и члены шайки охотятся за ними. Жаль старика, замечательный товарищ, мы много лет работали вместе. Затем он отошел от нас — боялся за жену и ребенка, но его место сразу же заняла жена. И вот теперь, когда он снова включился в подпольную работу, — такая глупая история.

— У меня к вам просьба: я написал открытку, и, поскольку над моей головой сгущаются тучи, прошу вас переписать ее другим почерком, а эту сжечь.

Зеллер пробегает бумажку глазами.

— Конечно, так лучше, тем более, что я механик и просьба племянника починить мотороллер не вызовет подозрения.

— Сегодня утром мне звонил босс, пригласил на обед. Думаю, что снова придется отправиться в Гамбург налаживать отношения с английской администрацией. Вам еще не сообщили, кто этот подозрительный Брукнер — Лемке или нет?

— Нашему человеку удалось связаться с коммунистическим подпольем и найти нужных людей. Один из них знает Брукнера. Он живет в домике его отца.

— С кем из ваших людей я могу связаться в Гамбурге? Видимо, после встречи с мистером Лестером у меня появятся важные сведения.

— Скорее всего, в Гамбурге вы остановитесь в одном из лучших отелей и, конечно же, будете ездить по городу в такси. Так вот, на остановке возле гостиницы «Атлантик» между двенадцатью и двумя часами вас будет ждать такси вишневого цвета, обод колес окрашен в серый цвет, на багажнике справа маленькая круглая вмятина. Если не присматриваться, она совершенно незаметна. У шофера в кабине, напротив руля, наклеен портрет красавицы из модного журнала. Таких портретов много, поэтому на голове девушки дорисована узкая красная лента. Сядете в такси и попросите повозить вас по городу, показать достопримечательности Гамбурга. Таксист спросит, что вас больше всего интересует, скажете, что целиком и полностью полагаетесь на его вкус. Водитель отвезет вас в пивной бар, покажет столик, за который вам нужно сесть. К вам подойдет человек в светлом пиджаке, сядет, обопрется локтями на спинку стула и положит левую ногу на правую. Поздоровается, предложит вам сигареты, и тогда можете начинать с ним разговор. Понятно?

— Вполне. Очень благодарен вам за Лемке.

— Всего наилучшего. Ваша машина в порядке, я залил полный бак бензина.

Снова Каров

И опять машина мчится по знакомому шоссе. Фред курит, а беспокойные мысли сменяют друг друга, и на душе тревожно. Удар надо нанести точно, чтобы самому выйти сухим из воды. Дело заключается не только в том, чтобы отомстить за Лютца. Главное — не вызвать подозрения и «выполнить» задание агента, которого он должен заменить. Судя по тому, как его оберегают, диверсия намечена серьезная. А положение Григория все усложняется.

Замелькали первые дома Карова. День был удивительно солнечный и ясный. Разноцветные домики, крытые красной черепицей, казались мирными и спокойными. Не верилось, что вокруг идет жестокая борьба, кто-то вынашивает планы, как уничтожить людей, превратить эти тихие города в руины.

Прежде всего Григорий решил заехать в Народную полицию. В руках у него гневное письмо брата Лютца, который требует как можно быстрее расследовать дело об убийстве и наказать виновных.

В кабинете его встретил другой человек, назвавшийся Фридрихом Шмидтом. Он сказал, что Вальтер окончательно слег и врачи не уверены, что смогут поставить его на ноги. Молодой красивый парень, принимавший Григория, был уже в курсе дела, знал, что человек, которого подозревают в убийстве, арестован. Бауман пока от всего отказывается. Очень важно найти свидетелей, особенно женщину, которая в тот вечер приходила к Лютцу. Даже если она не причастна к убийству, все равно должна кое-что знать. Поиски ведутся, но пока безрезультатно.

Григорий поблагодарил за информацию и, написав адрес «Семейного очага» на вырванном из блокнота листке, попрощался с Фридрихом Шмидтом.

Впереди было самое важное: встреча с законспирированным агентом. Кто он, как выглядит? И прежде всего: какое у него задание? Григорий понимал: Нунке боится своего агента, ведь тот единственный, кто знает, что убийство Лютца организовал шеф. Итак, Нунке под тем или иным предлогом уберет его. Но это уже не касается Григория. Он получил инструкцию — передать приказ Нунке о возвращении агента в западный сектор. Кроме того, Григорий был уверен: осторожный шеф обставил операцию «Лютц» так, что никто, кроме них двоих, не посвящен в детали дела. Надзиратель за деньги сообщал обо всех арестах, которые производила Народная полиция, поскольку среди арестованных могли быть агенты немецкой разведки. Итак, тюремщик для Нунке не опасен даже в том случае, если всплывет трюк с отравлением Баумана. Фамилия шефа нигде не будет упомянута. Опасен сам агент. Если Баумана отравят, агент также останется в стороне, но он все же существует, и Нунке…

«Впрочем, зачем я снова сам себе морочу голову? Ведь это меня не касается. Нет, касается. Сейчас агент увидит меня и передаст мне «дела». Значит, в случае моего или его провала он выдаст меня…»

Григорий напрягает всю свою волю, пытаясь прогнать эти мысли и сосредоточиться на главном: как организовать передачу в тюрьму, а на следующий день переправить в западный сектор агента и женщину, которая сыграет роль матери Баумана. На всякий случай он уже подготовил необходимые документы, чтобы агент и женщина могли выехать на свидание со своими «престарелыми родителями».

Остановившись возле автомата, Григорий набрал номер и попросил к телефону Эмиля Зикке. Тот сразу же ответил. Григорий поздоровался как старый знакомый, сказал, что сегодня приехал из Берлина и привез жене Эмиля письмо от брата. Спросил, где он может его передать.

После короткого молчания Зикке ответил, что лучше всего им встретиться в пивном баре, в пяти километрах к западу от Карова. Объяснил, как туда добраться, и попросил быть там не позднее пяти часов.

Времени было еще много. Григорию захотелось есть, и он подъехал к кафе. Заказал сосиски, черный кофе и стал просматривать свежие газеты. На сердце у него потеплело. Здесь были новости о восстановлении заводов, домов, улиц. Сообщалось и о том, как немцы помогают Советской Армии вылавливать гитлеровцев, скрывающихся под чужими именами. И вдруг — небольшая заметка о появлении в советской комендатуре генерала Воронова, который еще в первую мировую войну работал в английской и немецкой разведках. В заметке говорилось, что Воронов принес с собой чрезвычайно ценный материал об американской разведывательной школе и собирается обратиться с призывом ко всем русским, обманутым немцами и американскими властями, чтобы они искупили свою вину перед Родиной.

Лицо Григория посветлело. Он не мог усидеть на месте. Быстро допил кофе, сел в машину и поехал в бар. Хотелось увидеть фрау Марту, но он понимал — это категорически запрещено. К тому же — что он может сказать ей? Только то, что карающая рука наконец-то настигла ее сына.

Насвистывая модную немецкую песенку, Григорий ехал по шоссе. Навстречу ему время от времени попадались машины с людьми, одетыми в советскую форму. Ему было радостно и горько. Так и хотелось крикнуть им, заговорить по-русски, произнести хоть два-три слова. Но он все громче напевал надоевшую песенку. Машин становилось все больше, лица у солдат веселые, оживленные. Они отвоевались, честно выполнили свой нелегкий долг и теперь возвращаются на Родину.

Григорий проехал пятый километр и увидел маленький пивной бар, утопавший в зелени. Лучи угасающего солнца играли на голубых стеклах, сверкали ярко-красная крыша с маленькой башней и медное кольцо на дубовых дверях. Здесь же, на вывеске, пенилось в кружках янтарное пиво, а рядом истекали жиром розовые сосиски. Полный камуфляж. Все здесь дышало уютом и покоем.

Григорий поставил машину на отгороженную площадку и вошел в бар. Выбрал столик у окна и еще не успел ничего заказать, как к бару подъехала машина, из нее вышел светловолосый мужчина, вошел в зал и направился прямо к столику Григория.

— Простите, могу ли я получить у вас письмо для моей жены?

— Да, ее брат просил передать письмо вам лично.

— Рад познакомиться. К вашим услугам. Лучше бы нам пройти в боковую комнатку, там можно спокойно поговорить. Хозяин — мой друг и обслужит нас там.

Они сидели, удобно устроившись в креслах.

— Да уж, вы ставите передо мной очень сложную задачу. Ну, скажем, женщину, которая принесет передачу, я найду. Конечно, за большое вознаграждение. А как быть с тюремщиком? Когда его прижмут, он сразу же выдаст меня.

— Именно поэтому Нунке и приказал вам немедленно выехать в Берлин.

— Но у меня здесь все хорошо налажено. Мне нужно совсем немного времени, чтобы завершить задание. Несладко придется тогда советской комендатуре и тем немцам, которые перекинулись к большевикам.

— Нунке поручил мне заменить вас и довести до конца это дело.

Разговор длился больше часа. Затем Григорий и Зикке сели в свои машины и уехали.

Мысли Григория бежали стремительным потоком. Что делать? Предотвратить жуткую трагедию — значит выдать себя. Нунке говорил, что Зикке хорошо законспирирован, и если все сорвется, то подозрение падет прежде всего на Григория. Обыск в его квартире в связи с изменой Воронова, появление на горизонте Лемке, арест Баумана — всего этого вполне достаточно, чтобы вызвать недоверие даже у Нунке. Так, нужно успокоиться и трезво все проанализировать.

И вдруг где-то в глубине души, помимо воли, вспыхнул огонек надежды. Вспомнилось, как шумят, склоняясь к Днепру, ивы, мелькают лодки на серебристой поверхности воды… зашуршал песок на знакомой дорожке, красные и белые розы потянулись к нему нежными лепестками, касаясь лица, рук, волос. Затем засверкал, заискрился снег, и вот уже пушистые снежинки скользят по его лицу, ласкают, гладят… И уже не песок шуршит на дорожке, а поскрипывает под ногами плотный снежок. Воздух бодрит, хочется схватить пригоршню снега, смять в руке и кинуть снежком в товарища… А вот и знакомый домик. На пороге стоит отец и от радости не может произнести ни слова, только протягивает к нему руки. Какое счастье!..

Нунке, довольно потирая руки, улыбается, ходит по кабинету, останавливается у телефона, набирает номер.

— Фред, жду вас, как только освободитесь. Несмотря на мою болезнь, мы с вами выпьем коньяку. Ведь у меня сегодня еще и день рождения. Все остальное расскажу при встрече.

Молодец этот Фред, ничего не скажешь, так прекрасно провернул операцию. Правда, это еще не все, под любым предлогом надо убрать Зикке, слишком много он знает о Нунке. Действовать придется осторожно. Он хорошо законспирирован, успел наладить связи с людьми, и если диверсия сорвется, Нунке может здорово попасть от начальства. А именно выполнением этого задания он хотел загладить свой провал с Вороновым. Опять придется обратиться за помощью к Фреду. Ведь связи Зикке теперь известны только ему…

Размышления Нунке прерывает стук в дверь.

— А, Зикке, заходите! Садитесь, очень рад вас видеть.

— Герр Нунке, если бы вы знали, как я рад вновь оказаться среди своих! Мне удалось многое сделать. Не все немцы там продались большевикам. Выдав себя за агронома, я объездил немало объектов и везде наладил связи. Мне удалось попасть на завод, производящий витаминную муку для скота. Там тоже есть наши люди. Яд будет добавлен почти во всю продукцию завода, и таким образом он попадет в силос.

— Скажите, герр Зикке, — перебил его Нунке, — люди, с которыми вы договорились, надежны?

— Думаю, что я в них не ошибся. Несколько дней назад я передал брикеты человеку, который засыплет их в муку. Мне кажется, все сделано чисто. Если бы не та история с Бауманом, я мог бы попортить еще немало крови советской администрации. Но перепуганный тюремщик попросил встретиться с ним. Я понял, чем это мне грозит, и, выполняя ваш приказ, выбыл из Карова, чтобы больше туда не возвращаться. Герр Шульц на всякий случай снабдил меня и Ингу документами. Я — счастливый сын, который, наконец-то, с помощью «Семейного очага» нашел своих «стареньких родителей», еду с женой к ним в гости. Итак, жду ваших указаний.

— Вы — отличный офицер, господин Зикке. Я доложу о вас начальству. Возвращаться в восточный сектор вам нельзя, мы подыщем здесь работу, соответствующую вашему опыту и знаниям.

— Спасибо, господин Нунке, в Мюнхене проживает моя сестра. Если вы позволите, я съезжу к ней.

— Конечно, конечно, господин Зикке. Вы заслужили отдых. Позвоните мне через неделю, и я скажу вам что-то более конкретное. Мы умеем ценить преданных людей.

Старая Зельма накрывала на стол. Сверкали серебро и хрусталь, но от этого дом казался еще более холодным и пустым.

Нунке был в хорошем настроении.

— Значит, с Бауманом покончено. Теперь он будет молчать. Но вы понимаете, Фред, — Нунке сделал многозначительную паузу, — не должно быть никаких свидетелей. Мы живем в мире, где нельзя верить даже самому себе. Понимаете, о чем я говорю?

— Пока нет, герр Нунке… То есть вы говорите о Зикке? Я вас правильно понял?

— Да, Фред. Зикке надо убрать. Это единственный человек, который знает детали операции «Лютц».

— Простите, господин Нунке, но второй — это я. Когда-то вы изволите убрать и меня? — рассмеялся Шульц.

— Да ладно, Фред, мне сейчас не до шуток. Я не имею права провалить задание, которое не успел завершить Зикке. Вам снова придется по делам нашего «Семейного очага» побывать в восточном секторе, на заводе, который производит витаминную муку для скота, переговорить с нашим человеком и узнать, как продвигается дело. Поверьте, Фред, если бы я так хорошо не относился к вам, то не обращался бы с этой просьбой. Но, уверяю, это будет ваша последняя поездка в восточный сектор. Я понимаю, как больно смотреть на немецкие города, где с победным хихиканьем ходят азиатские дикари. Но пройдет совсем немного времени — и мы сметем с лица земли эту коммунистическую нечисть. Без союзников они ничто, а союзники, как вам известно, уже отвернулись от них. Скоро мы всем покажем, что такое немецкая нация!

— Герр Нунке, извините, что перебью вас. Когда мне надо уехать, чтобы завершить задание?

— В ближайшие дни. Это будет замечательный подарок советской администрации! Придется поголодать и им, и тем, кто работает на них: наконец-то они поймут, какую райскую жизнь несут им Советы. Мы осуществим такую же операцию и с хлебом, но это уже сделают другие.

— Я готов выполнить любое задание, которое принесет пользу моей родине. Хотелось бы только, чтобы вы ввели меня в курс дела подробнее.

— Конечно, Фред. Итак, я поднимаю бокал за вас, за то, что есть настоящие друзья, которые выручают нас в трудную минуту.

Звенят бокалы. Нунке подкладывает Фреду закуски и, откинувшись на спинку стула, объясняет, как и что надо сделать.

Думбрайт жил в роскошном особняке без каких-либо следов бомбежек. Григорий позвонил. Дверь открыл солдат в американской форме и молча провел Григория на второй этаж, в комнату, служившую хозяину кабинетом. Однако там было пусто. Солдат попросил минутку подождать.

Григорий достал сигарету, закурил. Очень странный прием. Босс пригласил его на обед, обещал настоящую итальянскую кухню, спагетти и итальянские вина, говорил, что они прекрасно проведут время за дружеской беседой. Почему же он не встретил гостя? Почему так долго не появляется?

Наконец дверь открылась и вошел Думбрайт.

— Простите, господин Шульц, что я задержал вас. Но произошло непредвиденное событие. Вы ведь знали девушку, которая была с нами в ресторане?

— Извините, мистер Думбрайт, но почему же «знал»?

— Три часа назад, когда я вышел в ванную побриться, Джованна взяла мой пистолет и выстрелила себе в рот.

Григорий так и застыл на месте. Джованна, эта замечательная, милая девушка! Она пошла работать за копейки, лишь бы не попасть на панель. Но все равно этот страшный спрут — богатство и роскошь — ухватил ее своими щупальцами, пытаясь раздавить. Когда Джованна поняла, что постепенно превратилась в продажную девку, которую передают из рук в руки, она не выдержала…

— Препаршивая история, — продолжал Думбрайт. — Но что поделаешь? Могла бы жить, покупать тряпье, ходить по ресторанам и, кто знает — если б затронула мое сердце, оказалась бы в Америке и сделала там карьеру. Видимо, она была сумасшедшей. Еще утром все было в порядке. Я сказал, что пригласил вас на обед, попросил приготовить спагетти. Она обрадовалась, что вы придете, оживилась, повеселела. Обещала все приготовить. Даже отправилась в магазин. И надо же, выкинула такой номер! Что же, царство ей небесное, как говорят в Италии, а нам…

— Да, глупая история. Но как все это произошло? Она не оставила письма или записки?

— Нет. Была тут какая-то растерзанная бумажка, возможно, письмо, но Джованна сама его уничтожила. Я не стал склеивать и читать. Что там могло быть важного, в той записке? Жаль, конечно, девушку. Она была очень красивая и удивительно умная. Оставим эту скучную тему, пообедаем и поговорим о другом.

В который уже раз Григорий с трудом преодолел желание выхватить пистолет и разрядить его в эту самоуверенную рожу. Но надо держаться!

Они перешли в столовую. Подавал и обслуживал тот же американский солдат.

— Итак, господин Шульц, мне снова придется вас побеспокоить. Дела складываются так, что вам придется еще раз поехать в Гамбург. Договорившись с англичанами, мы тем самым хоть как-то компенсируем страшный провал с Вороновым. Немецкие коммунистические газеты угрожают напечатать воззвание Воронова ко всем русским, которые попали в плен или перешли на нашу сторону. Но главное не в этом. Воронов сумел похитить секретные документы, в которых говорилось о тайных операциях, и списки агентов, работающих на местах. Понимаете, что это значит? — Думбрайт встал и заметался по комнате. — Это значит, что надо реорганизовать всю школу, начинать все сначала. Черт знает что! Сколько раз я предлагал отстранить от работы эту свинью — Шлитсена, убрать пьяницу Воронова… — Думбрайт схватил сигару, хотел закурить, но тут же бросил ее. — Даже не представляю, кто сможет теперь возглавить школу. Они на местах за несколько дней переловят всю нашу агентуру, а мы совсем недавно отправили группы в прибалтийские районы и в Закарпатье.

Он брызгал слюной, говорил беспрестанно. Григорию никак не удавалось вставить хоть слово в поток этих гневных выкриков и ругани. Наконец, воспользовавшись паузой, Григорий сказал:

— Мистер Думбрайт, извините, но я ничего не понимаю. Где Воронов?

— Черт его знает. Да и какое это имеет значение — в Берлине или в Москве? Важно то, что из сейфа похищена вся секретная документация. Теперь понятно, откуда просачивалась информация, — предатель давно продался русским. Вот почему один за другим проваливались наши люди.

Босс снова потянулся к коробке с сигарами. Аккуратно обрезал кончик, закурил, откинувшись в кресле.

Григорий сидел молча. Казалось, он растерян и подавлен сообщением Думбрайта. А сердце его пело. Стало быть, его инициатива, представлявшаяся фантастической даже полковнику, оказалась действенной. Спасен от опасности Мишка Домантович, бесценный друг и товарищ, все это время ходивший по лезвию ножа. Теперь, как сказал босс, все провалы припишут Воронову — других русских на время оставят в покое. Одно было не ясно Григорию: действительно ли Воронов похозяйничал в сейфе Шлитсена, или и здесь не обошлось без Домантовича? Впрочем, существенного значения это уже не имело…

Голос босса прервал его размышления:

— Герр Шульц, я настолько взволнован всеми этими неприятностями, что при одном упоминании о Воронове теряю над собой контроль. Это не свойственно нам, американцам, поэтому я иногда ловлю себя на мысли — не пора ли мне на отдых? Мы с вами должны подробно обсудить ваш разговор с Лестером. Я наконец-то получил неограниченные полномочия предложить англичанам достаточно крупный пакет акций «Гамбургско-американского акционерного общества». Конечно, если английская администрация поможет развернуть работы на верфях.

— Но я договорился с Лестером, что он все обсудит со своими коллегами и приедет к вам для окончательного разговора…

— Да, да, он был в Берлине два дня назад, а меня вызвали в Мюнхен, и мы не встретились, — не дал ему закончить Думбрайт. — Я получил хорошую взбучку за Воронова, а уж когда споткнулся, то меня сразу же начали ругать и за медлительность в переговорах с англичанами. Буду откровенен: если удастся завершить дело в Гамбурге — нам многое простится и спишется. Деньги свое сделают. Поэтому я хочу, чтобы вы отправились в Гамбург, не дожидаясь приезда Лестера. Он приедет, потом поедет снова советоваться со своими людьми, и дело затянется. Надо решить все на месте. У меня есть план всех верфей с детальной проработкой того, что нужно восстанавливать. Конечно, все работы будут проводиться как восстановление порта. В Гамбурге свирепствует безработица, и привлечь на свою сторону голодных рабочих не очень трудно. Впрочем, Лестер — хитрый делец, который уже не раз предлагал нам различные услуги. Он знает, как действовать. Организует выступления социал-демократов, а когда начнется ремонт судов, развернут работу мастерские, тогда и акционерное общество перестроит свою деятельность, и никто не станет возражать против этого — как говорится, голод не тетка. «Гамбургско-американское общество» сможет прокормить многих.

Григорий не мог определить линию своего поведения. С одной стороны, очень хотелось еще раз поехать в Гамбург, подробнее узнать о Лемке — он это или не он? Однако теперь это было уже не таким важным. Искала выхода и ненависть к Нунке. Григорий мог нанести ему два болезненных удара: сообщить, как в свое время Бертгольду, кто он такой, то есть раскрыть себя, а еще — рассказать Берте и Гансу, кто настоящий убийца Лютца. Для этого надо поехать в Гамбург, потому что, как только будет сорвана диверсия с отравлением скота в восточном секторе, Нунке заподозрит Григория, потому что никто, кроме него, об этом не знает. Тогда сразу же всплывет история с Вороновым, обыск и все остальное. Словом, нужно уходить, но сделать это красиво.

Слова босса доходили до Григория как сквозь толщу воды. Мысль пульсировала в поисках правильного ответа. Сейчас ни в чем нельзя промахнуться. Завтра, очевидно, состоится его встреча с полковником, и тогда все решится. Значит, надо оттянуть время, выиграть у Думбрайта несколько дней.

— Мне бы хотелось, чтобы вы уехали немедленно, чем скорее это решится, тем лучше для вас… — донеслось до Григория.

— Конечно, мистер Думбрайт, я все понимаю, но мне придется на несколько дней задержаться в Берлине. Я уже назначил деловые встречи. Затем надо еще отчитаться о своей поездке в восточный сектор. Это тоже нельзя отложить. Постараюсь уехать в Гамбург дня через два…

— Ну что ж, договорились.

— Разрешите идти?

— Идите.

— Ну и задал ты мне задачу, — покачал головой полковник.

Они сидели в маленькой уютной комнате. Мягкий розовый свет изливался на низкие розовые диваны, играл на хрустале и фарфоре, которые выстроились в стеклянной горке, как на параде. А на окне, среди серых шелковых занавесок, подпрыгивал в клетке попугай.

— Я все понимаю, но приказ есть приказ — побыстрее забрать тебя отсюда. Теперь все подозрения могут совпасть. Но, с другой стороны… они еще верят тебе. И дел незавершенных немало: Лемке, Гамбург, школа. После побега Воронова Домантовичу, конечно, стало полегче, ты говоришь, его даже прочат в руководители русского отдела. Ну и молодец же ты, Григорий!

— О Домантовиче я узнал от Больмана. Он был пьян, приходилось задавать ему наводящие вопросы. Но даже в пьяном виде этот лоботряс понимал, что рассказывать о школьных делах нельзя. Возможно, какие-то детали найдете на этих пленках. Проявите их, и многое станет понятным.

— Я должен поблагодарить тебя за Воронова от имени командования. Видишь, как получилось: он не только перебежал, но и прихватил важные документы, раздел школу догола, и доволен, старый черт… об одном только мечтает: матушку Россию увидеть. Интересная фигура… А из Москвы требуют поберечь тебя, забрать как можно быстрее…

— Мне нужны еще неделя-две, чтобы завершить то, чего без меня никто не сделает: предотвратить диверсии со скотом и съездить в Гамбург. Я должен увидеть семью Нунке — жену и мальчика. Главное — мальчик. Надо сохранить зерно человечности, которое вырастил в нем Лютц. Спасение мальчика, из-за которого он и погиб, будет незримым, но вечным памятником Карлу. Я чувствую, что из Ганса может вырасти замечательный человек, талантливый художник. Об этом писал Лютц, а отец не позволяет Гансу заниматься живописью. Возможно, они переедут в восточный сектор — там проживает брат Берты…

— Я все понимаю, но боязно отпускать тебя в Гамбург. Ведь может случиться так, что, пока ты будешь в Гамбурге, нам придется предотвратить диверсию с отравлением скота. Может, сделаем так: ты прежде всего отправишься на завод и получишь информацию о том, отравлены ли уже смеси и на какие фермы они отправлены. Потом можешь ехать в Гамбург.

— А если хоть часть товара уже отправлена, мне придется немедленно исчезнуть? А как же Домантович?

— О Домантовиче приказа не было. А вот о тебе все расписано. Приедешь в восточный сектор на машине, а мы организуем тебе «автомобильную катастрофу». Затем, в зависимости от обстоятельств, быстро похороним, как неопознанного, или положим в госпиталь.

— Что и говорить — радужные перспективы. Надеюсь, о «моей смерти» мы договоримся подробнее?

— Пока только уточним место встречи, а день и время — после твоей поездки на завод. Тебе позвонят.

И полковник назвал пароль.

Лемке должен пригодиться

Григорий приказал подать завтрак в номер. Гамбург, этот город ветров, снова вызвал головную боль. Надо привести себя в порядок и до двенадцати часов подойти к такси. Впереди тяжелый день. Голова должна быть свежей и ясной.

Сейчас он позвонит Лестеру, договорится о встрече. Надо назначить ее как можно позже, чтобы успеть съездить в Хазенмор.

— Сэр Лестер, обстоятельства сложились так, что мне снова приходится беспокоить вас в Гамбурге…

— О, конечно, конечно, в восемь я буду у вас.

На этот раз город поразил Григория своей красотой. День выдался солнечный, теплый.

Спустившись по мраморной лестнице, он оказался на залитой солнцем площади, напоминавшей муравейник. Люди сновали во всех направлениях, ползли одна за другой автомашины, преимущественно английские.

Подойдя к стоянке, Григорий немного растерялся. Масса машин толпилась на круглой площадке. Но, присмотревшись, он заметил такси вишневого цвета с серыми колесами. Водитель читал газету, время от времени равнодушно поглядывая на прохожих.

— Свободен? — спросил Григорий, открывая дверцу и быстро взглянув на портрет киноактрисы с ярко-красной лентой в волосах.

— Пожалуйста. Вам далеко?

— Хотел бы ознакомиться с достопримечательностями вашего города. Я приезжий.

— Что бы вы хотели посмотреть?

— Вполне полагаюсь на ваш вкус.

— Тогда садитесь. Мы быстро все объедем, и вы будете довольны.

Машина тронулась и вскоре въехала на мост. Память проворно подыскивала ассоциации. Но все вокруг было залито ярким солнцем, вода переливалась зелеными волнами. Замелькали старые дома, фундаменты которых стояли в воде. Венеция? Нет. Эти холодные улицы и мосты никак не сравнить с солнечной Венецией. И все же он где-то уже видел все это. Тогда, кажется, был дождь и холод… Серебрится, переливается кружево перил, машина миновала мост и плавно едет по улице. Вскоре шофер тормозит у пивного бара. Память сразу пробуждается, и все становится на свои места.

Григорий зашел сюда в тот дождливый ветреный вечер, во время своего прошлого приезда. Замерзшего путника приютили и обогрели. Вспомнилось все: тетушка Эмма, ее больной муж и те молодые немцы, которые спорили о Гансе Брукнере, вызвавшем у них подозрения…

— Приехали!

Белозубая улыбка осветила лицо шофера. Ее тепло передалось Григорию, и он всем своим существом вдруг ощутил — ничего плохого с ним не случится.

Тетушка Эмма все так же сидела у своего прилавка. Посетителей в это время было немного. Григорий и шофер подошли к свободному столику, к ним сразу же подсел белокурый парень. Григорий хорошо помнил его; парень пригласил их повидать мужа тетушки Эммы, который до сих пор лежит, но очень хочет увидеться с ее друзьями.

Не успел Григорий переступить порог маленькой комнатки, как сразу оказался в крепких объятиях.

— Герр фон Гольдринг! — голос захлебывался от радости, человек так крепко прижимал его к себе, что Григорий не мог рассмотреть, кто это. Но голос, голос… Нет, он не мог ошибиться, это был голос Курта.

Наконец мужчина выпустил его из объятий, и Григорий увидел сияющие глаза своего бывшего денщика.

Все волнения и тревоги последних дней куда-то исчезли; Григория охватила безграничная радость. На него повеяло чем-то родным и дорогим.

— Все-таки мы встретились!.. Никогда не думал, что увижу вас… Писал письма Матини и не надеялся… Потом Лидия сказала, что встретилась с вами в Италии и помогает вам… А потом она перестала мне писать, обиделась, что я живу в Германии. Зову ее, объясняю, что должен искупить вину своего народа… А она говорит: это можно делать везде, она тоже не может оставить страну, где родилась, где могилы ее родных. Так и не сговорились. Я уже несколько писем послал, а ответа все нет. Поехать в Италию сейчас не могу, очень много работы.

— Ничего, все образуется. Я говорил с Лидией, она любит тебя, тоже мучается и страдает. Много помогает Чезаре, Джузеппе… Кстати, как они там?

— Марианна теперь жена Джузеппе, его активный помощник. Чезаре, стараниями Матини, был помещен в санаторий, правда, совсем вылечить его не удалось. Лидия писала мне и о какой-то хорошенькой цыганке, они подружились, и Матини от нее в восторге. Ему удалось поставить на ноги ее больную дочь, и Агнесса, так, кажется, ее зовут, души в нем не чает. Наконец-то любовь и счастье поселились в доме Матини. Они ждут пополнения — Агнесса вынашивает под сердцем ребенка. К сожалению, сведения устаревшие, им уже полгода.

— Все, что ты рассказал, очень интересно. Я счастлив, что услышал вести о своих друзьях… Ты знаешь, что привело меня сюда?

— Да, именно мне поручено выяснить все относительно открытия верфи и заняться Лемке…

— Я рад за тебя!

В дверь постучали. На пороге появился Кристиан.

— Приехал отец. Говорит, что Брукнер собирается на рынок в Гамбург. Надо уходить. Я покажу вам его издали.

Григорий почувствовал, как по его телу побежали мурашки. В нем боролись две стихии: азарт охотника, выслеживающего дичь, и осторожность опытного разведчика.

— Герр фон Гольдринг…

— Курт, я не фон и не Гольдринг, я Фред Шульц.

— Простите, господин Шульц, я позвоню вам в гостиницу. Если спрошу, не вы ли давали объявление о покупке бульдога, это означает, что под фамилией Брукнера действительно скрывается Лемке. Вечером мы с товарищами соберемся и решим, как его обезвредить. Зеллер просил, если удастся, доставить Лемке в восточный сектор. Он слишком много знает, может назвать фамилии агентов, которые работают против нас в западном и восточном секторах. Встретимся в десять вечера.

— Сэр Лестер, извините, что мне пришлось вас побеспокоить. В день вашего приезда мистера Думбрайта срочно вызвали в Мюнхен. При всем желании он не мог вырваться в Берлин хотя бы на несколько часов. К сожалению, меня тоже не было в городе, а посвящать еще кого-то в наши переговоры не хотелось.

— Да, да, я понимаю. Мы, англичане, уважаем свое и чужое время, а лишние свидетели, конечно, не нужны. Мне удалось договориться с одним из лидеров левого крыла социал-демократов, которые работают на нас.

— Это прекрасно.

— Он обещал поддержку. Но вы же понимаете: стоить все это будет недешево. Ему придется подкупить кое-кого из руководства, организовывать митинги, выступления ораторов перед безработными. Надо будет подключить и профсоюзных деятелей.

— Сэр Лестер, ведь вы же знаете, американцы — богатые и щедрые. Они не станут торговаться: во все это будут вложены американские капиталы.

— Да, знаю. Но вы ставите передо мной очень сложные задачи. Если я правильно понял мистера Думбрайта, английская администрация должна сделать вид, будто не замечает, как в городе, находящемся под нашим контролем, действует мощное акционерное общество. Иначе говоря, начнет возрождаться немецкая военная промышленность. Наши будущие конкуренты.

— Сейчас мы говорим не о судьбе Англии и английских промышленников, а о вас лично. О том, какие перспективы открываются перед теми людьми, которые будут помогать нам. Отбросим все преамбулы и поговорим откровенно: закрыв глаза и предоставив возможность «Гамбургско-американском обществу» развернуть строительство торгового флота, вы становитесь владельцем крупного пакета акций этого общества, человеком, материально ни от кого не зависимым.

— Но все это может выплыть, и тогда меня будут судить…

— Сэр Лестер, не надо искать осложнений там, где их нет. Обладая крупным капиталом, вы при малейшей опасности сможете уехать в Америку и жить там, мягко говоря, ни в чем не нуждаясь.

— Что вы предлагаете?

— Пакет акций на сумму двадцать тысяч долларов с правом участия во всех формах прибыли.

— Хорошо, договорились. Надеюсь, сегодня вы не спешите и согласитесь полакомиться натуральными бифштексами, от которых отказались в прошлый раз. К тому же я пригласил поужинать с нами представителя ферейна «Урожай», которому предстоит сыграть значительную роль в восстановлении немецкой промышленности. Хорошо, что среди социал-демократов есть еще много немцев, которые не вступают в сговор с вашими победителями. На том и держимся.

Снизу прозвенел звонок. Послышались шаги горничной. И сразу же в комнату вошел пожилой немец, просто, но элегантно одетый. С достоинством поклонившись, он, не дожидаясь приглашения, прошел к столу.

— Герр Штадтцингер, — представился прибывший.

— Можно начинать. Все в сборе, — довольно потирая руки, заявил сэр Лестер.

Стол был еще разнообразнее, чем в прошлый раз. Горничная молча меняла тарелки и наполняла бокалы. Мужчины курили, перебрасываясь незначительными репликами. Казалось, собрались трое друзей и проводят время за приятным разговором.

Когда бифштексы были съедены, хозяин пригласил всех в кабинет пить кофе.

В камине пылал огонь. На низеньком столике в золотистых маленьких чашечках дымился кофе. Бутылочки с разноцветными ликерами поблескивали среди чашек.

— Теперь мы можем все спокойно обсудить. Герр Штадтцингер в курсе дела. Мы с ним детально разработали план действий, чтобы представить объем работы, выпавшей на нашу долю. И меня, и герра Штадтцингера очень беспокоит растущее влияние коммунистов в восточном секторе. Наши коммунисты тоже начинают подавать голос.

— После выступления Черчилля стало понятно, где кроется главная опасность для всего цивилизованного мира. Надо, не гнушаясь никакими средствами, способствовать ослаблению противника. Вы согласны со мной, господин Шульц? — заговорил Штадтцингер.

— Конечно.

— Решения Потсдамской конференции уже не учитываются американцами и англичанами. В западном секторе военная промышленность не ликвидирована. Заводы, изготовлявшие оружие, не уничтожены. Это вызывает недовольство среди рабочих, которых подогревают коммунисты. Что касается восстановления верфи, то с технической стороны это не составляет большого труда. В городе безработица, но пролетариат Гамбурга настроен воинственно. Уже были выступления в связи с нарушением Потсдамских соглашений. Начались раздоры между партией, лидером которой являюсь я, и коммунистами. Думаю, что в ближайшем будущем это приведет к полному разрыву. Профсоюзы пока в большинстве находятся под нашим влиянием, и именно они послужат приводными ремнями. Сэр Лестер сказал, что я и товарищи, которые будут работать со мной, получат акции «Гамбургско-американского акционерного общества». Как это будет выглядеть в денежном эквиваленте?

— Каждый станет владельцем акций на сумму пять тысяч долларов плюс три процента доходов от этой суммы. Вы лично получите десять тысяч плюс участие во всех доходах. Вас это устраивает? Не хочу забегать вперед, но думаю, что скоро американские и английские капиталы вплотную сомкнутся с немецкими.

— О, это прекрасно!

— А теперь позвольте мне уйти. Здесь у меня есть старые друзья, хотел бы с ними повидаться.

— Да, это Лемке. Я узнал его, как только увидел. Кристиан не успел даже предупредить меня, что это их подопечный. Я узнал его сразу. Он остановился у витрины, потом вошел в магазин. Я спрятался за углом так, чтобы разглядеть его лицо, когда он выйдет с покупками. Лемке совсем не изменился.

В комнате, куда вошли Курт и Шульц, за столом, задумчиво подперев голову рукой, сидел седой мужчина в темном костюме, с глубоким шрамом на левой щеке. На диване разговаривали Кристиан и двое незнакомцев.

Положение осложнялось. Зеллер хотел, чтобы Лемке переправили в восточный сектор. Было известно, что по всей Германии под вывесками всевозможных фирм, обществ, союзов разбросаны шпионские центры. И Лемке мог знать о них.

Обращаться к английской администрации, чтобы она арестовала бывшего начальника гестапо Лемке, не было смысла. Те, кто хотел перебросить Лемке за границу, выкупят или похитят его.

— А может, мне сыграть ва-банк? — вдруг предложил Григорий. — Я же не только Фред Шульц, но и барон фон Гольдринг. Являюсь к Лемке собственной персоной и вполне официально сообщаю, что прислан из Пуллаха, где о нем помнят влиятельные друзья и хотят видеть его в «Империи незримых теней». Скажу, что послан в Гамбург для переговоров с англичанами, в частности, с сэром Лестером. — В глазах Григория забегали лукавые чертики.

— Но вы говорили, что вам нельзя встречаться с Лемке! — воскликнул Курт.

— Ты прав, Курт. Еще несколько минут назад я думал так же. Но наша профессия — это всегда риск. От этого никуда не денешься. Значит, надо рискнуть, чтобы этот оголтелый эсэсовец предстал перед судом народов и обезвредил своими показаниями других извергов.

Лицо человека, который сидел за столом, оживилось. Он поднял глаза на Григория, улыбнулся.

— Ну что ж, это хорошо. Мы постараемся помочь вам, чем сможем. Что вы конкретно предлагаете?

— Вечером, когда стемнеет, я в сопровождении Курта и еще нескольких человек отправлюсь в Хазенмор. Мы подойдем к домику, в котором живет Лемке. Ваши люди незаметно окружат его. Кристиан зайдет к отцу и попросит передать Лемке, что прибыл человек от Геллера — это фамилия ему хорошо знакома — и хочет встретиться с ним наедине. Думаю, что Лемке согласится. Он или выйдет, или пригласит меня к себе. Тогда я предложу ему поехать в Пуллах. Если Лемке согласится, мы выедем завтра утренним поездом. Чтобы не вызвать подозрений, я останусь у него ночевать.

— Понятно. Итак, сегодня вы отправляетесь в Хазенмор. С вами поедут Курт, Альфред, Вольфганг. — Секретарь кивнул на двух рабочих, которые все время молчали. — И еще я пришлю на вокзал моего старшего сына. Он хорошо знает местность, мы когда-то жили там неподалеку. Кристиан поедет раньше и предупредит отца, чтобы тот тоже был наготове. Если Лемке станет сопротивляться, с ним нелегко будет справиться, вы же говорите, что он битый волк. Итак, в одиннадцать все встречаются на вокзале. Вы согласны со мной, господин Шульц? — спросил Келлинг.

— Думаю, что лучше поехать на такси и как можно позже, когда в пригороде все уже спят. Тогда Лемке не заподозрит, что его дом окружают. Уедем в двенадцать.

— Наверное, вы правы. Итак, сбор в двенадцать. Не доезжая километра два, отпустите такси. Сын вас проведет.

— А теперь, — снова заговорил Григорий, — я хочу вам рассказать о разговоре с сэром Лестером. На этот раз мне удалось встретиться не только с ним, но и с Дитрихом Штадтцингером. Вам знакомо это имя?

— Конечно. Это один из лидеров левого крыла социал-демократов. Интересно, что он делал у Лестера?

— Так вот, Дитрих Штадтцингер не только лидер социал-демократов, он еще и предатель, работающий на англичан. Ему поручено завербовать некоторых членов профсоюза, чтобы убедить рабочих в необходимости восстановления верфи. Штадтцингер и его сообщники получат акции «Гамбургско-американского акционерного общества», которое под видом ремонта судов развернет полномасштабные работы на верфях. Я не говорю уже о нарушении Потсдамского соглашения, о том, что в западном секторе сохранены капиталы немецких монополий, которые с помощью американских кредитов будут направлены на подготовку новой войны. Штадтцингер и его единомышленники при помощи англичан пытаются разжечь распри между социал-демократами и коммунистами, а также среди самих социал-демократов. Будет использована система подкупов, запугивания и другие методы, которыми владеет иностранная разведка. Кстати, торговое общество «Арго», которое так широко представлено в Гамбурге, — один из филиалов геленовской разведки…

— Ого! — даже присвистнул Вольфганг. — У них работает много наших рабочих, которые, конечно, ничего не подозревают…

— Это еще не все, — продолжал Григорий. — Служба Гелена имеет в Гамбурге свое представительство, зашифрованное буквой «U», которое тоже занимается подрывной деятельностью. Так что дел у нас, товарищи, немало… А теперь нам надо разойтись и отдохнуть перед трудной ночью. Если Лемке согласится уехать со мной в Пуллах, вы сможете связаться с Зеллером и сделать так, чтобы нас перехватили где-то по дороге?

— Конечно! Наш связной — проводник поезда. Поезд, которым вы завтра уедете, встретит наш человек, и через час Зеллер все узнает.

Мужчины встали, крепко пожали друг другу руки и пожелали удачи.

Григорий и Курт ехали в такси. Знакомый таксист несся по улицам Гамбурга.

— Курт, мне надо хоть на полчаса заскочить в один дом в Хазенморе. Как ты думаешь, мы сможем это сделать? — спросил Григорий.

— Сейчас узнаем. Слушай, Вернер, — обратился он к шоферу. — Сколько времени нужно, чтобы заехать в Хазенмор? Говоришь, часа полтора? Это нас устраивает. Промчись с ветерком.

Шофер повернулся лицом к тем, кто сидел на заднем сиденье.

— Промчимся, как на самолете, туда и обратно. Дайте только заправиться по-человечески. Сосисками и пивом. Потому что, ей-богу, мой мотор не потянет. С утра во рту и маковой росинки не было. А может, все вместе подзаправимся? Как вы на это смотрите?

— Что ж, я не против, — улыбнулся Григорий.

Торопливо перекусив в ближайшем кафе, они двинулись дальше.

Железная ограда, казавшаяся в прошлый раз черной и мрачной, золотилась в лунном свете. Дом словно помолодел за эти дни. Григорий вышел из машины и позвонил. Долго никто не открывал. Наконец дверь заскрипела и на пороге появился капитан Гедлер. Прищурившись, он посмотрел на гостя, и, узнав, пошел открывать.

— Здравствуйте, капитан Гедлер. Я снова проездом, забежал на минутку, чтобы увидеть фрау Берту и Ганса…

— Берта с детьми уехала.

— Как? Куда? — удивился Григорий.

Его удивление было настолько искренним, что старик смягчился и, решив, что перед ним друг дочери, быстро заговорил:

— Три дня назад к ним приехал товарищ сына и рассказал, как хорошо они там живут. Его дети учатся в школе, младшая дочь — в музыкальной. Дети много занимаются спортом и очень довольны. Он сказал, что брат зовет Берту с детьми к себе. Обещает устроить на работу. Фридрих, товарищ нашего сына, предложил помочь с переездом. Он приехал в Гамбург в командировку по делам своей фирмы. Ганс сразу же загорелся: «Мама, поедем, мама, поедем, там не будет войны, там не станут учить, как грабить и убивать. Я смогу там рисовать. Если ты вернешься к отцу в Берлин, я все равно с тобой не поеду, останусь здесь — и перейду в восточный сектор».

Старик замолчал, отдышался и продолжал:

— Берта все время была печальна, что-то ее мучило, угнетало. Мать слышала, как она часто плакала по ночам. Берта начала уговаривать нас поехать с ней. Но куда нам, старикам? Здесь мы родились, видно, здесь придется и умирать. Так и не решились сдвинуться с места. Но товарищ сына помог Берте собраться и увез их с собой. Остались мы с женой одни, бродим по дому, как привидения, не знаем, куда деваться…

Григорий не мог скрыть охватившей его радости. Обнял старика, попросил новый адрес Берты. Как всегда, записывать не стал — запомнил и, тепло распрощавшись, двинулся к машине.

— О, господин Лемке! Не ожидал… Каким чудом?

Стеклянными глазами Лемке уставился на Григория.

— Барон фон Гольдринг, это вы? Или меня уже начинают посещать призраки с того света?

— Герр Лемке, какая приятная встреча! Конечно же, это я, собственной персоной, живая плоть и кровь. Вот нам и пришлось встретиться! Кто бы мог подумать? Скажите, как вам удалось вырваться из этого ада?

— Видимо, так же, как и вам. Помог счастливый случай…

— Я всегда считал, что родился в рубашке, даже вам, герр Лемке, при всем вашем опыте и старании не удалось подвести меня под монастырь. Как вы пытались очернить меня в глазах моего приемного отца… — голос Генриха звучал презрительно, надменно. — Но хватит вспоминать старое… Вы хотели арестовать и расстрелять меня, а я пришел, чтобы спасти вас и переправить в безопасное место. Видите, как плохо быть слишком подозрительным и не верить друзьям… Но я не злопамятен. Теперь, когда нам, офицерам рейха, приходится у себя дома скрываться под чужими именами, цель у нас одна: отомстить врагу, вернуть родине свободу. Только об этой благородной миссии может думать теперь честный немец.

Лемке был поражен. Барон фон Гольдринг совсем не изменился, держался так же уверенно, нагло и несколько презрительно. Бывший начальник гестапо всегда был уверен, что Гольдринг — не тот человек, за которого себя выдает. Интуиция никогда не изменяла ему. К тому же он располагал достаточным количеством фактов.

Как же быть? Этот вопрос мешал ему сосредоточиться. Где гарантии, что Гольдринг приехал за ним по поручению генерала Гелена? Возможно, это провокация? А с другой стороны, как можно упустить такую возможность? Ведь, переехав в Пуллах, он сможет разоблачить этого напыщенного барона, испортившего ему столько крови. Перспектива чрезвычайно заманчивая…

В его сознание сквозь эти мысли пробился голос Гольдринга:

— Да, господин Лемке, чуть не забыл вас предупредить. Я уже не барон фон Гольдринг, а просто Фред Шульц. Приятно, не правда ли? Итак, познакомимся. Фред Шульц, с вашего позволения, а вы, кажется, Ганс Брукнер?

Лемке уже полностью овладел собой. Трезвые аргументы победили, и он понял, что ехать с человеком, которому никогда не верил, нельзя. Он не имеет права рисковать, какой бы заманчивой ни была идея вывести на чистую воду этого Шульца. Главное сейчас — выиграть время, связаться с нужными людьми…

— Мы можем уехать утренним поездом. В Пуллахе вас ждут, — доносится до него голос Григория.

— Да, да, благодарю вас. Сейчас мы скромно поужинаем, и, надеюсь, вы переночуете у меня?

— Спасибо. Так мы и сделаем…

Ночная тьма царила в доме, и ни Григорий, ни Лемке не сомкнули глаз. Григорий дышал равномерно, делая вид, что спит.

«Ближайший телефон у кирхи… — размышлял Лемке. — Чтобы добраться туда, нужно не более пяти минут, столько же — вернуться назад, несколько минут на переговоры. Итак, можно уложиться в двадцать минут. Если Гольдринг проснется, то, пока сообразит, что меня нет, пока будет пытаться открыть запертую дверь и выпрыгнуть в окно, я успею вернуться…»

Он тихонько поднимается с кровати. На минутку замирает. Григорий все так же мирно посапывает. Лемке осторожно выходит из комнаты и закрывает за собой дверь.

Григорий лежит не шевелясь, понимает, что Лемке выжидает. Вскоре слышатся удаляющиеся торопливые шаги.

Григорий подходит к окну, прислушивается. Через несколько минут за стеклом появляется Курт:

— Что делать? Вольфганг и Альфред пошли за ним. Но если Лемке успеет позвонить, поднимется переполох.

— Что ж, будем считать, что мой план не удался, в жизни и такое бывает. Очень жаль, но ничего не поделаешь. Бегите за ним, окружите плотным кольцом и прежде всего хватайте за руки, чтобы он не выхватил оружие. Ведь тебе известно, стрелок он — первоклассный. Будьте внимательны, как следует обыщите его!

— Не волнуйтесь, все сделаем быстро и точно.

— Спасибо, Курт, я всегда полагался на тебя, и ты меня никогда не подводил. Пришли сюда Кристиана. Мы с ним осмотрим вещи Лемке. Встретимся на вокзале. Будем изображать компанию, которая возвращается из гостей навеселе.

Григорий уезжал утром. Настроение было прекрасное. Поручение Думбрайта выполнено. Можно спокойно встретиться с боссом, вместе пообедать или поужинать и разведать что-то о школе. Ведь они с Нунке спешат реорганизовать ее, если, конечно… удержатся на своих местах после истории с Вороновым. Правда, фактически школой руководил Шлитсен, поэтому все молнии посыплются на него. Встреча с Лемке тоже кое-что дала. В руках Григория оказалось несколько телефонных номеров, гамбургские друзья выяснили, что все они принадлежат служащим торговой фирмы «Арго». Кроме того, были найдены карты Бразилии и Западной Германии с пометками, учебник английского языка, тетради с упражнениями по английскому языку, томик Гете с пометками, похожими на шифр, и пачка писем от жены и детей. На конвертах — штамп городка Крефельд, расположенного у самой границы. Письма адресованы Гансу Брукнеру, следовательно, он успел повидаться с семьей и обо всем сообщить. Время потрачено не зря…

Григорий позвонил Лестеру, попрощался, рассчитался с портье и вышел на стоянку такси. Машина вишневого цвета была на месте. На этот раз из окошка ему улыбался Курт.

— Захотелось увидеться с вами еще разок, может, больше не придется. Выпросил у Франца машину на полчаса.

Расплачиваясь, Григорий крепко пожал руку Курта, прошептал:

— Я уверен, мы еще встретимся с тобой и Лидией.

— Напишите нам на адрес Матини. Я все-таки решил поехать в Италию, попробую уговорить Лидию перебраться сюда. Здесь нужны честные люди, готовые бороться за то, чтобы не повторились кровавые годы фашизма.

Они выехали на привокзальную площадь. Григорий еще раз пожал руку своего бывшего денщика.

— Мы увидимся! — прошептал он.

Не успел он раздеться и надеть пижаму, как раздался телефонный звонок.

— Томми, это вы? — спросил кокетливый женский голос.

— Девушка, вы ошиблись. Какой номер вам нужен?

— Двадцать восемь семьсот двадцать.

— Номер правильный, но никакого Томми здесь нет. Может, вы неточно записали?

— Нет, записала я точно, — голос звучал ожесточенно. — Это меня опять обманули.

Григорий задрожал от радости. Вот и все. Дожил, дождался… Только что услышанное им означало: второй день недели, вторник, в восемь часов вечера. О месте, где произойдет авария, они с полковником договорились заранее.

Сегодня воскресенье. Итак, остался один день — понедельник. Завтра он устроит свои дела, сочинит несколько писем родственникам, которые живут в американском секторе и просят разыскать свои семьи. Письма будут трогательные. Руководитель отдела должен лично поговорить с этими людьми, поэтому выехать можно будет раньше. Только бы не позвонил Нунке. Ведь он может заподозрить, что Григорий рассказал Берте о Лютце, тогда возникнут неприятности. Надо поберечь Мишку Домантовича, исчезнуть так чисто, чтобы на него не пала даже тень подозрения. Видимо, полковник все предусмотрел, и «гибель» Григория устроят достаточно шумно. И все равно хочется попрощаться с Нунке. Сейчас тот в таком положении, что, узнав о новой катастрофе, никому даже не заикнется о ней. Ведь это он привел Григория в школу, занимался им, доверял, спасал от подозрений Шлитсена. И такой опытный шпион попал в ловушку! А теперь ко всему присоединятся еще и его семейные дела, о которых знает только Григорий. Сложный клубок получается!

Провал с диверсией по отравлению скота также запишут на счет Нунке. И он будет молчать.

Григорий подходит к столу, берет лист бумаги и, улыбаясь, что-то пишет.

Китайский мандаринчик

Тишина. Жуткая тишина опустевшей квартиры.

Раньше Нунке этого не замечал. Возвращаясь поздно вечером домой, он мертвецом падал в постель, порой даже в рубашке и носках. А утром, наскоро проглотив завтрак, приготовленный старой служанкой, даже не ощущая его вкуса, думал о множестве срочных дел, отложенных на сегодня. Что ж, не та уже работоспособность, сказываются годы. Особенно остро он чувствовал их после тяжелого гриппа. Организм был бессилен сопротивляться болезни, и она постепенно добивала его.

Вздохнув, Нунке зажигает сигарету и сразу же бросает ее в пепельницу. Ложится на диван, протягивает руку к журнальному столику, берет письмо.

«Берта!» При воспоминании о ней Нунке охватывает ужас. Перед отъездом она обо всем догадалась. Он вспоминает торопливые сборы, холодное прощание. Берта уже никогда не вернется.

Рука сжимает листок. Строки, как огненные молнии, пронизывают все его существо.

— Никогда, — вслух повторяет Нунке, и вдруг это слово наполняется реальным, ощутимым содержанием, обдает сердце ледяным холодом. Его трясет лихорадка.

Нунке вскакивает, глаза его расширены от ужаса.

— Надо что-то делать! Надо вернуть их, разыскать… Вернуть, вернуть! — бессмысленно восклицает он.

А в голове тревожно пульсирует мысль — нет, уже не вернешь. Берта обо всем догадалась. Могла в отчаянии и Гансу рассказать. Даже если вернуть их силой, ничего хорошего не получится.

Какими глазами станут смотреть на него Берта и Ганс? При воспоминании о сыне его охватывает печаль — для Нунке это новое, доселе неведомое чувство. Кажется, будто на него наваливаются, придавливают огромные каменные глыбы. Он с грустью осматривает комнату, глаза быстро перебегают с картины Риделя на старинные часы в позолоченном корпусе, вывезенные из Польши, ощупывают старинную мебель… Все это он собирал для них, для своей семьи. Хотел создать уют, счастливую жизнь, а теперь…

Трудно даже представить, что в письме — правда. Может, Берта просто хотела отомстить ему, излить свою горечь, боль и обиду? Такое иногда бывает, когда хочется выместить злобу на близком человеке.

Нунке мечется по комнате, словно зверь в клетке. Впервые он настолько растерян, что не знает, как быть. Задел стол, и теперь оттуда ему кивает китайский мандаринчик, подаренный Шульцем в день рождения. Кивает, словно утверждая правдивость изложенного в письме. Будто молчаливым согласием поддерживает Берту и детей. Нунке отводит глаза от мандаринчика, взгляд его упирается в потускневшие рамы: по одну сторону портрет отца, по другую — матери.

«Как странно тогда одевались», — неожиданно думает Нунке, вглядываясь в пожелтевшие фотографии. И вдруг ему вспомнились годы детства. Он инстинктивно ищет утешения у матери. Ее ласковая прохладная ладонь ложится ему на разгоряченный лоб… Шелковистые волосы щекочут щеку, когда мать склоняется над ним… Странная привычка — задумавшись, мять мочку уха… Где-то совсем недавно он видел этот знакомый с детства жест, только где, когда?.. Да ведь этот жест унаследовал от бабушки Ганс. Запрограммированный в генах, он возродился в его сыне. А может, Ганс не только это унаследовал от бабушки? Ведь она тоже становилась упрямой, когда ее задевали за живое. Все фон Кронне были воинами и завоевателями, голос крови не может не проснуться в Гансе. Ведь ради таких, как он, и был устранен Лютц.

Мать Ганса не была урожденной фон Кронне, в ее семье нет потомственных военных, и сама она, ласковая, нежная, пыталась научить сына доброте… Неужели ее гены оказались у Ганса сильнее, чем гены фон Кронне, и Лютц сумел сыграть на этом?

Голова трещит, тело словно заковано в ледяной панцирь. Не в состоянии больше терпеть одиночество, Нунке подходит к телефону. Надо срочно позвонить Фреду. Ведь он вчера вернулся из Гамбурга и, возможно, заходил к родителям Берты.

И вдруг ужасное подозрение обожгло Нунке: а что, если Фред, единственный из оставшихся в живых, кто знал правду о Лютце, рассказал об этом Берте? Надо было только намекнуть ей — и она бы обо всем догадалась. Нет, этого не может быть. Фред теперь единственный близкий ему человек, которому он доверяет больше, чем другим, на которого может положиться.

Нунке набирает номер, слышны длинные, долгие гудки, никто не отвечает. Нунке нажимает на рычаг, набирает другой номер.

Из трубки раздается женский голос.

— Сегодня на рассвете он уехал по делам в восточный сектор.

— Когда вернется?

— Точно не знаю, возможно, завтра после двух.

Нунке опустился на диван и долго лежал неподвижно.

Как сквозь слой ваты, к нему доносились голоса детей, которые всегда замолкали при его появлении. Он вызывал у них страх… ласкал ли он их когда-нибудь? Когда умерла старшая дочь, он не смог даже приехать на похороны и, конечно, понимал, что Берта никогда не простит ему этого… Но Берта и дети всегда были очень одиноки. Он был все время в разъездах, писал им нечасто. Жена не написала ему даже записки из Гамбурга, не поблагодарила за подарки, — передала через Фреда сухую фразу: «Деньги еще есть, присылать не надо». Эта фраза как бы вместила в себя всю их совместную жизнь. Что еще, кроме денег, он давал своей семье?..

Слышно, как хлопнула дверь. Зельма приплелась в его кабинет.

— Вам нужно поесть, я приготовила обед. Принести сюда или накрыть в столовой?

— Я не хочу есть.

Зельма была глуховата и, не разобрав слов, не уходила.

— Может, заварить липового цвета, как это делала ваша матушка, когда вы болели?

Опять вспоминает о матери. Что за чертовщина?

— Нет, нет, Зельма. Мне ничего не надо, — почти закричал Нунке.

Двери, тихонечко скрипнув, закрылись. Липовый чай — снова напоминание о матери… А Шульц говорил, что у Баумана были плохие отношения с матерью, и та даже угрожала, что божья десница накажет его за все. Господи! Почему вдруг вспомнилась эта нелепая фраза? Какие-то глупости лезут в голову. Надо взять себя в руки и решить, что делать дальше.

Побег Воронова, провал школы, отъезд в восточный сектор Берты с детьми. Все это невыносимо. Полный крах его карьеры, да и всей жизни. У него больше ничего не осталось. Нет, фон Кронне не может допустить такого позора.

Как хочется еще раз взглянуть на детей, на Берту, но фотографии в комнате жены, а заходить туда страшно, да и, пожалуй, она забрала альбом с собой.

Нунке подходит к столу, выдвигает нижний ящик, на минуту задумывается, глядя на сталь пистолета. Затем, решившись, достает блокнот, вырывает лист и размашисто пишет: «Дорогая Берта и дети. Я понимаю, что не могу вернуть вас. Все, что я делал, было бессмысленным. Вам нужно совсем другое. Писать нет сил. Прощайте, я по-своему любил вас».

Он положил листок посередине стола. Пусть его смерть будет связана только с этим.

Щелкнул выстрел. Его сухой звук пролетел по пустым комнатам. Но глухая Зельма ничего не услышала.

Нунке, раскинув руки, лежал на ковре, и тоненькая струйка крови текла из его рта.

А на столе кивал головой китайский мандаринчик, словно одобряя то, что сделал хозяин.

Любовь и ненависть

«Ну, дорогой, окажи последнюю услугу — прими весь удар на себя. Сколько мы с тобой путешествовали, сколько видели, — подгоняет Григорий свой «опель». Он едет из Карова в восточный сектор Берлина. — Ведь ты не почувствуешь боли, тебя починят, покрасят, и снова станешь служить новому хозяину. А вот что будет со мной, неизвестно.

Странно устроен человек. Сколько раз смотрел в глаза смерти и даже не вздрогнул, понимал — так надо. А сейчас, когда еду к своим, когда знаю, что полковник рассчитал все до мелочей, когда моим спасением занимаются свои, родные люди, мне вдруг становится страшно».

Григорий оглядывается. Длинная лента шоссе пуста, но вот на большой скорости его обгоняют машины — одна, вторая. Что такое? Может, все сорвалось? Машины пролетают мимо, Григорий успокаивается.

Мысли плывут, и вдруг блестящая, освещенная солнцем лента шоссе превращается в Днепр… Зашумели ивы, ласково закивали розы, потянулись к нему красными и белыми лепестками, а где-то, вдали, с крыльца к нему простирает объятия отец… Увидеть бы все это в последний раз, тогда уже и смерть не страшна.

Проехала встречная машина. За рулем — красивая девушка, она ласково улыбнулась Григорию. И вдруг, словно из солнечного марева, выплыло лицо Марии. Большие серые глаза смотрели с грустью, будто говорили: «Вот ты и уехал, бросил меня в этом ужасном аду…» Глаза словно упрекали, просили… «Ведь война — мужское дело, а мы смертельно устали… Мы хотим любить, рожать детей…» И вдруг к Григорию донеслись слова, которых он от нее никогда не слышал: «Я люблю тебя, Григорий, я хочу быть с тобой…»

Он вздрагивает, пытается отогнать видение, но усыпанное золотистыми искорками лицо все время плывет рядом. Кажется, будто женщина наклонилась к окошку и шепчет нежные слова: «Не бойся ничего, родной, я всегда с тобой, я не оставлю тебя. Все будет хорошо. Скоро ты вернешься в Киев, а потом заберешь и меня».

Григорий уже едет по мрачным улицам Берлина. Ищет нужную улицу, чтобы сделать круг и ровно в восемь быть у перекрестка. Вот и больница — большое светлое здание, он объезжает ее. Стрелка часов приближается к восьми. Через три минуты надо быть на месте «аварии». Оно выбрано очень удачно: оживленный перекресток, машины мчатся во всех направлениях. Григорий прибавляет скорость — до момента «катастрофы» остается минута…

И вдруг — удар в левое крыло машины. Вылетает стекло, Григорий, не удержавшись, падает на сиденье. Машину сразу же окружают солдаты, к ней никого не подпускают. На месте «аварии» откуда-то взялась «скорая помощь». Григория кладут на носилки, несут к машине.

Он видит вокруг себя людей в советской форме, слышит родной язык — и безмерно счастлив от этого.

Григорий сидел в кабинете полковника.

— Ну, как ты себя чувствуешь? Могу обрадовать: тебя до сих пор любят друзья и соратники, грустят о тебе.

И полковник протянул Григорию кипу немецких газет: в двух был просто некролог, в третьей — некролог с портретом. Газеты сообщали, что, выполняя свой благородный долг, на боевом посту погиб один из самых ответственных сотрудников «Семейного очага», человек, занимавшийся воссоединением разбитых войной семей, помогавший родителям найти детей, женам — мужей… Сотрудники скорбят по поводу преждевременной гибели Фреда Шульца.

— Есть еще одна новость. Твой благодетель и спаситель в тот же день, когда ты уехал, покончил жизнь самоубийством. Причины неизвестны. Как понимаешь, газеты об этом не пишут. Не причастен ли ты к этому?

— Возможно, — смутился Григорий. — В Гамбурге мне стало известно, что его жена с детьми переехали в восточный сектор. Уезжая, я послал ему письмецо. Тем более, что он должен был узнать о катастрофе и мне это ничем не грозило.

— Ох, молодость, молодость, горячая кровь, — улыбнулся полковник. — Хорошо, что все обошлось.

— Расскажите лучше, как все было после аварии.

— Собственно говоря, рассказывать нечего: обычная история. Пришлось позвонить в американскую администрацию, сообщить, что случилось несчастье с Фредом Шульцем, сотрудником фирмы или общества, — как там у них называется — «Семейного очага».

— А что там, кстати, было, на тех пленках?

Полковник помолчал.

— Я как раз собирался поблагодарить тебя за них. Материал оказался чрезвычайно ценным. Этот Больман раньше работал со Скорцени, он опасался остаться за бортом и, как видно, решил, когда станет трудно, продавать все и нашим и вашим — тем, кто больше заплатит. В дневниках много всего про Скорцени и его сообщников, характеристики людей, занимающих ныне высокие должности. Много фамилий, есть упоминания и о людях, которые работают в нашем секторе… Некоторых мы уже обнаружили. Они прекрасно законспирированы… Кроме того, там есть проект самого Больмана, как проводить в нашем секторе идеологические диверсии. Есть кое-что и о школе. Больман догадывается, что ее переведут в другое место, выражает даже свои мысли по этому поводу — на основании разговоров, услышанных краем уха. Есть и о тебе, его спасителе, и о подготовке новой группы по специальному заданию. Интересен также обличительный материал о том, как начинали свою карьеру некоторые известные деятели. Школа впоследствии превратится в крупный подрывной центр, американцы, как предполагает Больман, выделяют на нее значительные средства. В основном там будут готовить психологические и идеологические диверсии, направленные против молодежи Советского Союза и социалистических стран. Значительное место будет отведено религиозной обработке. Ну, и хватит об этом. Там остается твой друг, Домантович. После побега Воронова он, очевидно, будет руководить у них русским отделом. Ему станет немного легче. Дымов, по его словам, замечательный помощник. Мы приказали Домантовичу постепенно привлекать его к делу. Вот так, друг.

Полковник встал, подошел к ящику стола, достал оттуда папочку, подал Григорию.

— Здесь все твое, настоящее. Специально взял, чтобы ты не появлялся на улице — вдруг кто-то случайно узнает, как в прошлый раз.

Григорий достал военный билет на имя майора Григория Гончаренко. Руки его задрожали.

— А теперь, если не возражаешь, я прикажу принести сюда обед, подкрепишься, почитаешь газеты и журналы — здесь много наших, русских. В три часа придет машина и отвезет тебя на аэродром. И еще один сюрпризик: полетишь в одном самолете с Вороновым. Конечно, в разных салонах. Если захочешь, можешь увидеться с ним, не захочешь — и не надо.

Ровно гудят двигатели самолета. В чужом небе под крылом — чужие реки и города, а в дверях салона тоненькая фигурка стюардессы в пилотке, сдвинутой набок.

— Может, хотите чаю? — приветливо улыбается девушка.

Только человек, который прожил много лет на чужбине, не имея возможности даже в одиночестве думать на родном языке, может понять, что почувствовал Григорий, услышав эту обращенную к нему фразу. Вот уже несколько дней слышит родной язык, сам говорит на нем, и каждый раз любое слово звучит для него музыкой.

Григорий знает, что в соседнем салоне находится Воронов. Полковник сказал, что Гончаренко предоставлено право самому решать, разговаривать со стариком или нет.

Григорий никак не может решить этот вопрос. А времени остается все меньше. Он встает с кресла и снова опускается в него. Еще две-три минуты размышлений — и Григорий отправляется в соседний салон. У входа двое военных. Два слова — и перед ним распахиваются двери.

Спиной к нему, припав к иллюминатору, сидит бывший генерал. Почувствовав, что дверь распахнулась, он поворачивается лицом к Григорию.

— Вы?.. — в глазах удивление, а губы уже кривит принужденная улыбка. — Как прикажете понимать ваше появление здесь? Не выдержали немецко-американского рая и превосходства великой нации над всеми народами, или я, старый зубр разведки, оказался полным болваном и игрушкой в ваших руках? — в глазах старика блеснул хитрый огонек.

— Вы не ошиблись, — улыбнулся Григорий.

— Знаете, что я вам скажу, молодой человек? Кто бы вы ни были, даже если вы коммунист, которых я когда-то так ненавидел, я все равно от всей души благодарен вам. Да, да, благодарен… Без вашего вмешательства я никогда не решился бы на этот шаг, пожалуй, единственный в жизни, что дает мне право перед смертью уважать себя. Ненависть тоже продается, молодой человек, и стоит она порой дороже, чем любовь. Извините, герр Шульц, как я должен называть вас?

— Поскольку вы поняли, кто я, придется представиться полностью: майор Советской Армии Гончаренко. Всю войну прослужил в Германии, Италии, Испании. Был даже бароном фон Гольдрингом, а теперь пришел поговорить с вами как русский с русским.

— Ну что же, Гончаренко так Гончаренко. Если вы не побрезговали прийти поговорить со стариком, значит, пусть это будет моим причастием, как говорили раньше у нас в России верующие люди. Почувствовав приближение смерти, звали священника и исповедовались ему во всех грехах. А ко мне, неверующему, священник пришел сам, да еще и в образе большевика. И как ни парадоксально звучат мои слова, я рад этому. Еще парадокс: вы единственный, кто связывает меня с миром живых. Единственный, кому я могу излить душу. Удивительно, но факт… Вы всегда нравились мне, не было у вас бессмысленного немецкого самолюбия, презрения к людям не германской расы. Правда, мне никогда не пришло бы в голову, какую роль вы сыграете в моей судьбе. Но все равно повторяю: я благодарен вам.

До революции я честно служил в Генштабе, в семнадцатом вместе с другими офицерами бежал за границу и стал тем, кого вы встретили в школе под Фигерасом. Два чувства всегда жили во мне: ненависть к большевикам и любовь к России. Под палящим солнцем Испании, в песках Африки, где мне довелось побывать, когда я работал на англичан, я всегда мечтал о русской зиме. В европейских городах, что прижимаются друг к другу, мечтал о русском приволье, о степи и тайге… И, конечно, о снеге — белом, сыпучем, о сибирских пихтах и кедрах. Не знаю, придется ли мне увидеть все это. Может, как узнику, а может, старого человека, который никому не может причинить вреда, отпустят умирать на свободе…

— Наверное, так и будет…

— Так вот, молодой человек, раз уж речь зашла о парадоксах… Когда вы, русские, что греха таить, те же большевики, которых все, и я в том числе, считали неотесанными дикарями, выиграли войну у немцев, прославленной цивилизованной нации, у меня защемило под сердцем. Ведь коммунисты, не жалея жизни, отстояли Родину-матушку, бескрайние ее снега, широкие реки, леса дремучие, все, что я любил, что впитал с молоком матери! Вам наверняка очень странно все это слышать, но жизнь, молодой человек, значительно сложнее, чем можно себе представить. И если в последнее время в Германии я ни о чем, кроме своей печени, не думал, то теперь вдруг почувствовал себя человеком, наделенным аппаратом мышления, человеком, который может анализировать, любить или ненавидеть. Я волнуюсь, думая о встрече с теми людьми, которые отобрали у меня Россию, а теперь возвращают ее мне. Если бы я вернулся домой с немецкими завоевателями, я не чувствовал бы себя на родине. Всего лишь жил бы в другом климате, среди природы, которую топчут чужие сапоги. А теперь я еду в Россию, еду к своим бывшим врагам, для которых Россия — такая же родина, как и для меня. И вообще, как все странно! Люди, которые должны презирать меня, вдруг заботятся обо мне, создают мне условия для жизни. Вы понимаете, о чем я говорю, майор Гончаренко?

— Да, и мне искренне жаль вас. Ведь вы жертва страха, непонимания. Часть российской интеллигенции и некоторые из военных сразу поняли, за что надо бороться. Они остались на родине, пережили разруху и голод, и теперь вместе со своим народом празднуют Победу.

— Как же вам удалось обмануть меня, старого профессионала? Ведь я считал себя королем разведки. Мне всегда везло. Может, вы наконец скажете, зачем вам нужна была такая развалина, как я? Ведь тогда, в кафе, когда вы как бы невзначай оставили мне газету, вы не думали о том, что я, больной и старый, смогу похитить у Шлитсена какие-то материалы и передать их русским? Честно говоря, я считаю, что они не очень нужны вам. Насколько я теперь понимаю, вы прекрасно осведомлены обо всем. Что же заставило вас пойти на этот шаг и, очевидно, чем-то рисковать, если вы оказались в одном самолете со мной? Ведь вы сопровождаете меня в Москву не для того, чтобы извлечь из меня еще кое-что. Я уже и так, как говорят, окончательно раскололся. Это поняли все, кто говорил со мной в Берлине. Лететь в советском самолете в роли помощника Нунке — тоже невозможно. Итак, вами руководило что-то другое. Если столь успешно законспирированному разведчику пришлось уехать… А может, это случайное стечение обстоятельств и ваше возвращение не связано с моей изменой?

Григорий хотел что-то ответить, но старик перебил его.

— Нет, братец мой, если верить моей интуиции разведчика, вы спасали вашего приятеля Домантовича, не так ли?

— Не будем уточнять: ни вам, ни мне это ни к чему. Впрочем, ваш переход в советский сектор действительно вывел из-под огня наших разведчиков, на которых пали подозрения. Что же касается моего срочного отъезда из Германии, то вы, как разведчик, поймете меня: я свое задание уже выполнил…

— Что ж, молодой человек, спасибо вам за все. Большевики не раз кричали на весь мир, что хотят перевоспитать людей, раскрыть всем глаза, рассказать о правде, о подлинном гуманизме… Считайте, что вы выиграли бой…

Григорий встал, молча пожал старику руку и вышел.

Эпилог

Яркое летнее солнце врывается в окна кабинета. Григорий Гончаренко завершил свой рабочий день. Убрал разложенные на столе бумаги, некоторые спрятал в сейф, другие аккуратно разложил по ящикам и запер. Подошел к окну, улыбнулся.

«Точность, как в аптеке», — почему-то мелькнула в уме эта бессмысленная фраза.

Внизу на тротуаре стояла Мария, увешанная свертками и пакетами, с большим букетом цветов. Тоненькая, стройная, с высоты пятого этажа она казалась совсем девочкой. А за ее спиной, как атласный шлейф, распростерся розово-голубой газон. Григорий очень любил цветы. Какой-то киевский садовод высадил целое поле незабудок, а среди них разбросал кучки розовых тюльпанов — эдакие маленькие очажки.

Город был уже полностью восстановлен и стал даже лучше, чем до войны. Ровные стрелы улиц, обрамленные зелеными лентами акаций и каштанов, светлые красивые дома, просторные площади и цветы, цветы, цветы… Никаких следов войны, словно это был лишь ужасный сон…

Однако война была не только кошмарным сном. Она, как могла, испытывала Григория и Марию. Но они выстояли, выдержали все — чтобы люди ходили по этим прекрасным улицам, любили, рожали детей, чтобы в садах и парках раздавался смех, и все женщины были в красивых нарядах.

Григорий не видит лица жены, но знает, что, завидев его в окне, она радостно улыбнется.

Схватив фуражку, Григорий быстро закрывает кабинет и бегом, не дождавшись лифта, спускается вниз.

Так и есть. Мария возбуждена, взволнована.

— Ты только посмотри, что я купила: одеяльце, голубое, в зайчиках, и полный набор одежды для новорожденного — все яркое, красивое. А это игрушки…

Григорий взял у нее свертки, поднял руку и остановил такси. В окне машины отразился огромный букет ярко-красных роз…

Примечания

1

Бизония — название союза английской и американской оккупационных зон Германии, созданного 1 января 1947 г. в качестве «Объединенной экономической области». В этот же день было учреждено Экономическое управление Бизонии, директором которого 2 марта 1948 года был избран Людвиг Эрхард (канцлер ФРГ с 1963 по 1966 г.г.).

(Примечание переводчика).

2

Бригаденфюрер, правильно — бригадефюрер (нем. Brigadeführer), специальное звание должностных лиц SS и SA, соответствовавшее армейскому званию «генерал-майор» (Примечание переводчика).

3

«Мани-мейкер» — человек, делающий деньги.

4

«Шибери» — спекулянты, наживающиеся на бедствиях народа.

5

Бойз — ребята.

6

Уильям Джеймс Логан — генеральный директор Объединенного англо-американского экспортно-импортного агентства.

7

«Дойче Фольксцейтунг» — орган КПГ.

8

«Дер Шпигель» — западногерманский журнал.

9

Грюншнабель — буквально «зеленый клюв», т. е. то же, что у нас «желторотый».

10

Vögel — птица (нем.)(Здесь и далее — примечания переводчика).

11

Vasas — венгерская футбольная команда.

12

Die Wacht am Rhein — немецкая патриотическая песня. Стихотворение «Стража на Рейне» создано в 1840 году швейцарским поэтом Максом Шнекенбургером. В 1854 году музыку к нему написал Карл Вильгельм.

Content

Юрий Дольд-Михайлик
Гроза на Шпрее

Пролог

Часть I. Римские каникулы

Над Шпрее сгущаются тучи

На сцене появляются трое

Журавль в небе

Разговор на Аппиевой дороге

Теперь мне все безразлично

Встреча у тайника

Подкова счастья

Когда убегает сон

Хейендопф мечтает изловить кита

Зарезать курицу, чтобы достать яйцо

Запоздалое взаимопонимание

Часть II

Разгаданный кроссворд

Хозяйка аптеки

Эхо далекого выстрела

В санитарной машине

Голос из небытия

Встреча у почтамта

В одну реку нельзя войти дважды

Таинственная посетительница

У короля империи незримых теней

Девушка из кабаре

Последняя ночь

Сверток в жестянке

Живой покойник

Убийцы скрываются в норах, прячутся в щели

Часть III

Что произошло в один из зимних дней

В змеином гнезде

Снова Лемке?

Английская респектабельность, или сон в руку

Нунке смертельно напуган

Последний день Ленау

«Маленький след»

И вновь на горизонте — Хейендопф

Снова Каров

Лемке должен пригодиться

Китайский мандаринчик

Любовь и ненависть

Эпилог

Примечания