Доди Смит

Я захватываю замок

Часть первая

ТЕТРАДЬ ЗА ШЕСТЬ ПЕНСОВ

МАРТ

I

Я сижу в раковине. Точнее, на сливной полке, накрытой собачьей подстилкой и стеганым чехольчиком для чайника, — в раковине только ноги. Не слишком-то удобно — да еще противно пахнет едким карболовым мылом, — но податься некуда: лишь в этом углу кухни пока светло. К тому же новое место меня всегда вдохновляет. Например, свое лучшее стихотворение я сочинила на крыше курятника. Хотя, если честно, оно так себе. С поэзией у меня не очень, поэтому стихов я больше не пишу.

В бочку у черного входа со звонким шлепаньем срывается с крыши вода. Пейзаж за окнами невыносимо уныл: мокрый сад, полуразрушенная каменная стена, ров, а за ним — раскисшие поля, убегающие вдаль к свинцовому горизонту. Ничего, пусть льют дожди! Растениям полезно. И вообще, вот-вот нагрянет весна. На деревьях появятся листочки, над двором засверкает солнце… Увы! Чем больше зелени и золотого сияния рисует фантазия, тем бесцветнее и тоскливее кажутся сумерки.

Уж лучше смотреть на пылающий очаг, возле которого моя сестра Роуз утюжит белье. По-моему, ей уже ничего не видно. Как бы не прожгла свою единственную ночную рубашку! (У меня-то их две, хотя у одной не хватает спинки.) Румяная от природы, в свете очага Роуз особенно прелестна: нежная кожа отсвечивает бледно-розовым, даже пышные золотистые кудри с розовым отливом. Красавица — глаз не отвести! Только вечно недовольна и жалуется на жизнь. Скоро ей исполнится двадцать один.

Мне семнадцать. Выгляжу я младше своих лет, а чувствую себя старше. У меня правильные черты лица, но с Роуз мне не сравниться.

Итак, две девушки, уединенный загадочный дом… По-моему, ужасно романтично! Немедленно делюсь мыслью с сестрой. А она фыркает: ничего, мол, романтичного — сидим взаперти в осыпающейся развалюхе посреди хлюпающего океана грязи. Да, пожалуй, жить здесь — безрассудство. И все-таки я обожаю это место! Дом построен еще во времена Карла Второго, прямо на руинах средневекового замка, разрушенного Кромвелем. Вся восточная стена — часть кладки четырнадцатого века; даже две круглые башни по краям уцелели. Уцелела и высокая ограда, что тянется от дома к воротам — те до сих пор как новенькие. На соседнем холме гордо возвышается башня Вильмотт, останки еще более древней крепости. Впрочем, подробнее наш необычный дом я опишу позже, быстро с этим не управиться.

Дневник я веду по двум причинам: хочу совершенствовать недавно освоенное искусство стенографии и научиться писать романы. Расскажу о семье, добавлю диалогов. Чем стремительнее ход событий, тем, наверное, лучше: просто летишь вперед без излишних рассуждений! Мои прежние истории тяжеловесны и неуклюжи. Отец как-то снизошел, прочитал одну; по его мнению, напыщенный слог перечеркивает все потуги на юмор. Он посоветовал мне расслабиться, дать словам волю — пусть сами льются на бумагу.

Знать бы, где открываются шлюзы, чтобы слова полились у отца! Давным-давно он написал удивительную книгу под названием «Борьба Иакова», смесь поэзии и философии. Роман приняли «на ура», особенно в Америке. На лекциях по книге отец заработал уйму денег. Казалось, еще чуть-чуть — и быть ему великим писателем! А он вдруг забросил перо и бумагу. Мать считала, это из-за случая, приключившегося, когда мне шел пятый год.

Выступив по второму кругу с лекциями в Америке, отец вернулся к нам, в уютный домик у моря. Погожим деньком мы пили в саду чай; отец вознамерился отрезать кусок пирога и вдруг — так некстати — рассердился на мать. Вспылил, раскричался. Досужий сосед, увидев, как он яростно размахивает столовым ножом, прыгнул через ограду, чтобы усмирить «буяна»… и кувырком полетел на землю. От отцовской оплеухи.

На суде отец объяснял, что убивать женщину серебряным ножом для торта — дело долгое и утомительное, таким оружием разве только запилишь до смерти. Умора, правда? Все веселились и наперебой упражнялись в остроумии. Кроме соседа. Но отец совершил непростительный промах — «переострил» судью. Обвинение в намерении зарезать маму с него сняли, а вот за пострадавшего соседа (тут-то не поспоришь) дали три месяца тюрьмы.

В назначенный срок он вышел на свободу. До чего же улучшился его характер! Более милого человека и вообразить было нельзя! В остальном отец, на мой взгляд, не переменился. Однако, по воспоминаниям Роуз, именно тогда у него появилась склонность к замкнутости. И идея арендовать на сорок лет старые развалины: где же замыкаться, как не в замке! Мы переехали. Отцу полагалось засесть за новую книгу, но… Шли дни, недели, месяцы, а он не написал ни строчки. Даже не прикасался к бумаге, как мы вскоре поняли. Разговоры о работе пресекались им на корню.

Большую часть времени отец проводит в караульне над воротами — дни напролет читает детективы. Зимой там жутко холодно, потому что нет камина, приходится греться у керосинки. Книги приносит из деревенской библиотеки учительница, она же библиотекарь, мисс Марси. Мисс Марси от отца просто в восторге, а о его мрачном состоянии духа говорит так: «В железо вошла душа его»[1].

Вот с чего бы душе бодрого, деятельного человека вроде отца столь прочно «войти в железо»? Всего-то за три месяца заключения! Когда он освободился из тюрьмы, энергии в нем как будто оставалось немало. Теперь от врожденной веселости и жизнелюбия нет и следа; стремление к одиночеству напоминает болезнь. По-моему, отца даже домашние нервируют. Обычно он либо хмур, либо раздражен, лишь иногда — что еще ужаснее — разыгрывает радость и оживление. Лучше бы впадал в ярость, как раньше. Бедный, бедный папа! Безумно его жаль. Хоть бы в саду понемногу возился…

Конечно, это неполный портрет отца. Обязательно вернусь к нему позже.

Мать умерла восемь лет назад. По естественным причинам. Думаю, она была женщиной тихой и неприметной, потому что на фоне прочих воспоминаний детства ее я помню очень смутно. (Например, сцену с ножом до сих пор вижу как наяву — я еще стукнула упавшего соседа деревянным совочком; отец уверял, будто это стоило ему дополнительного месяца тюрьмы.)

Три года назад (или четыре? если не ошибаюсь, приступ общительности приключился у отца в 1931 году) у нас появилась мачеха. Ну и удивились же мы с Роуз! Новая жена отца — известная натурщица. Зовут ее Топаз. Якобы так окрестили родители. Что ж, всякое бывает. Но закон ведь не обязывает по гроб жизни носить подобное имя? Она поразительно красива; у нее роскошные почти белые волосы и очень бледная кожа. Косметикой Топаз не пользуется, даже пудрой. В галерее Тейта есть две картины с ее изображением: «Топаз в нефрите» Макморриса (там она в великолепном нефритовом колье) и полотно Г. Дж. Алларди с обнаженной Топаз на старом диване, обитом конским волосом (страшно колючем, по ее словам). Называется «Единение». Правда, художник придал белой коже мачехи столь мертвенный оттенок, что скорее подошло бы название «Разложение».

Ее бледность не болезненна — скорее необычна, словно у представительницы неведомой расы. Голос у Топаз низкий, глубокий. Не от природы, а как часть богемного образа; из того же разряда ее увлеченность лютней и занятия живописью. Впрочем, мачеха очень добра и превосходно готовит. Я ее обожаю… Вот только написала это — и она показалась на лестнице в кухню. Разве не чудесное совпадение?! На ней старомодное оранжевое платье свободного покроя; светлые прямые волосы струятся по спине до самой талии.

— A-а, девочки… — с непередаваемой мелодичной интонацией бархатисто произнесла Топаз с верхней ступеньки и зашагала вниз.

Теперь она сидит на стальном треножнике, переворачивает дрова в камине. От пламени ее лицо порозовело; в нем больше нет ничего «неземного», и все-таки оно изумительно. Топаз двадцать девять лет, но выглядит она значительно моложе — вероятно, из-за бесстрастного выражения лица. Брак с отцом у нее по счету третий (о первых двух мужьях она почти не рассказывает).

В кухне сейчас очень красиво. За каминной решеткой и в круглом отверстии плиты, не прикрытом заслонкой, ровно полыхает огонь. По беленым стенам пляшут красноватые блики. Даже темные балки под крышей отливают тускло-золотым — до самой высокой из них больше тридцати футов. И в этой огромной раскаленной пещере темнеют две крошечные фигурки: Роуз и Топаз.

Взгромоздившись на решетку, сестра ждет, когда нагреется утюг, и недовольно посматривает на мачеху. Угадать ее мысли нетрудно: она восхищена оранжевым нарядом Топаз и с ненавистью думает о своих видавших виды блузке с юбкой. Бедняжке Роуз всегда не нравится то, что у нее есть, и хочется того, чего у нее нет. Конечно, мой гардероб тоже убог, но меня это не слишком занимает.

Гляжу на сестру с Топаз — и сердце радуется. Сама не знаю почему. Здорово, что в любой миг можно пересесть от холодного окна к огню и погреться вместе с ними!

* * *

О боже, Роуз и мачеха поскандалили! Сестра предложила ей поехать в Лондон подзаработать денег. Топаз ответила, что овчинка выделки не стоит: жизнь в столице безумно дорога. И это истинная правда. Накопить ей обычно удается разве только нам на гостинцы — делать подарки она обожает.

— К тому же два художника, которым я позирую, сейчас за границей, — добавила Топаз, — а работать с Макморрисом я не люблю.

— Почему? — спросила Роуз. — Он ведь платит больше остальных?

— Разумеется. Он богат, — ответила мачеха. — Мне не нравится, что он рисует лишь голову. Как говорит ваш отец, художники, которые пишут меня обнаженной, думают о работе, а Макморрис пишет лицо, но думает о теле. И хлопот он доставил мне куда больше, чем стоит знать Мортмейну.

— Ради денег, — начала сестра, — можно примириться с мелкими неудобствами.

— Вот сама, милая, и мирись!

Роуз ужасно разозлилась: с такими «неудобствами» ей столкнуться явно не грозило.

— С превеликим удовольствием! — картинно вскинув голову, заявила она. — К вашему сведению, я уже давно подумываю продаться. В крайнем случае, стану уличной женщиной…

Я заметила, что в саффолкской глуши и улиц-то нет.

— Если наша добрая Топаз одолжит мне денег на билет до Лондона и даст полезный совет…

Топаз невозмутимо сказала, что проституцией никогда не занималась, о чем весьма сожалеет, так как «лишь достигнув дна, поднимаешься вверх». Один из «топазоризмов», переварить который можно только по большой любви.

— В любом случае, — добавила она, — тяготы безнравственной жизни не по тебе, Роуз. Раз не терпится себя продать, выбери состоятельного мужчину и самым благопристойным образом выйди за него замуж.

Естественно, Роуз посещала такая мысль. Ей, правда, хотелось, чтобы мужчина был притом красив, романтичен и обаятелен.

Сестра вдруг разрыдалась. Наверное, от отчаяния: где же в наших полях встретить холостяка брачного возраста — пусть нищего, пусть урода?! Плачет она нечасто, от силы раз в год; по-хорошему, мне бы подойти ее утешить, но я тороплюсь описать происходящее. Похоже, черствость и беспристрастность — часть писательского ремесла.

Утешила ее Топаз, ласково, по-матерински. У меня бы так ловко не вышло: не умею я укачивать страдальцев в объятиях. Слезы у Роуз текли ручьем, заливая оранжевое бархатное платье мачехи. Чего только не вытерпел несчастный наряд в свое время!

Позже сестра будет на себя злиться за проявленную слабость — есть у нее недобрая привычка смотреть на Топаз презрительно, сверху вниз; однако сейчас между ними царит мир.

Тихонько всхлипывая, Роуз сворачивает глажку. Мачеха накрывает к чаю стол, размышляя вслух, где бы взять денег. Одна идея нелепее другой: например, устроить в деревне лютневый концерт. Или купить свинью.

Я отвлекаюсь от дневника (руке нужен отдых) и отпускаю несколько замечаний — ничего интересного.

За окном снова дождь. Через двор бежит Стивен Колли, сын нашей горничной. Да, когда-то мы могли позволить себе прислугу. Он живет у нас с детства; его мать давно умерла, а родственников не нашлось. Стивен выращивает овощи, ухаживает за курами… да уйму всего делает! Не представляю, как бы мы без него обходились. Ему восемнадцать, он очень хорош собой; в его облике есть что-то благородное, только выражение лица глуповато. Сколько помню, Стивен вечно бродил за мной по пятам; отец зовет его моим пажом. Он и правда вылитый Керубино из «Женитьбы Фигаро», хотя я-то ничего общего с Барбариной не имею.

Войдя в кухню, Стивен сразу зажег свечу и поставил мне на подоконник.

— Испортите глаза, мисс Кассандра!

И уронил на страницу дневника тщательно свернутый листок бумаги. Опять стихотворение! Сидел, наверное, выводил в сарае. Почерк у Стивена аккуратный, даже красивый. В начале заголовок: «Мисс Кассандре, автор — Стивен Колли».

Стихотворение прелестно. Автор — Роберт Херрик.

Ну, вот что со Стивеном делать? Отцу его «жажда самовыражения» кажется «трогательной». Боюсь, основная «жажда» тут — порадовать меня. Ему известно, как я люблю поэзию. Всю зиму, почти каждую неделю, он подбрасывал мне чужие стихи, выдавая их за свои. Сказать бы, что знаю его секрет, но… не хватает духу: расстроится ведь! Может, когда потеплеет, позову беднягу на прогулку и как-нибудь ласково, тактично все выложу.

Расточать Стивену обычных фальшивых похвал на сей раз не стала — ограничилась одобрительной улыбкой. Теперь он с довольным видом усердно закачивает в бак воду из колодца.

Колодец в полу кухни, похоже, ровесник замка; говорят, за шестьсот лет он ни разу не пересыхал. А вот насосов сменилось много. Тот, что у нас, остался якобы со времен королевы Виктории, когда проводили отопление.

То и дело приходится прерываться. Сначала Топаз, набирая чайник, обрызгала мне ноги; затем из соседнего городка Кингз-Крипт, а точнее из школы, приехал наш брат Томас, крупный юноша пятнадцати лет. У него густые, но растущие пучками волосы (их даже трудно причесать), такого же мышиного цвета, как у меня. Мои, правда, мягкие и послушные.

Всего несколько месяцев назад я тоже день за днем приходила домой после занятий. Как сейчас помню: десять миль трясешься в лениво ползущем поезде, плюс пять миль накручиваешь педали от станции Скоутни. У-у-у, как я ненавидела дорогу зимой!.. И все же школа мне нравилась. Моя одноклассница, дочь директора кинотеатра, иногда бесплатно водила меня на фильмы. Ужасно теперь этого не хватает! И вообще в школе было неплохо — для тихого провинциального городка уровень подготовки там замечательный. Я получала стипендию, Томас тоже получает. Словом, кое-какие способности у нас есть.

По стеклу хлещет дождь; из-за мерцающего сияния свечи темнота за окном кажется непроглядной. В дальнем конце кухни столь же сумрачно: отверстие в плите закрывает чайник. Роуз и Топаз, сидя на полу у очага, обжаривают на огне хлеб. Их головы очерчены тонкими золотистыми дугами: так светится сквозь волосы пламя.

Стивен оставил насос и теперь подкладывает топливо под большой старинный котел из меди — отличный обогреватель с запасом горячей воды. Медь пышет жаром, плита раскалена докрасна! Во всем доме не сыскать места теплее кухни. Потому здесь и толпится вся семья. Впрочем, мы и летом едим в кухне — мебель из столовой продана больше года назад.

Боже мой, глазам не верю: Топаз ставит варить яйца! Куры расщедрились. Милые, милые птички! Я-то думала, обойдемся чаем, хлебом, маргарином… Честное слово, и рада бы привыкнуть к маргарину, но не получается. Спасибо, хоть у хлеба нет дешевых заменителей.

Неужели когда-то «выпить чаю» означало накрытый в гостиной стол, кексы и тоненькие бутерброды с маслом? Теперь для нас это полноценный ужин, да и тот нелегко раздобыть. Едим мы обычно после приезда Томаса.

Стивен возится с лампой. Розовое сияние на стенах вот-вот погаснет. Зажженная лампа перекочевывает на стол. Что ж, ее свет тоже красив.

Отец! Пришел из караульни по крепостной стене. Стоит на лестнице, кутаясь в старый клетчатый плед, и бормочет:

— Чай, чай… А мисс Марси принесла книги?

Не принесла.

Тут отец говорит, что руки у него окоченели. Это не жалоба — скорее легкое недоумение. Неужели в нашем замке можно удивляться заледеневшим конечностям? Тем более, зимой. Тряхнув мокрыми волосами, он спускается в кухню. На душе теплеет: как же я его люблю! К сожалению, приливы нежности к отцу случаются у меня нечасто.

Внешность у него по-прежнему броская, хотя черты красивого лица немного расплылись; яркие, как у Роуз, волосы тоже постепенно блекнут.

Отец непринужденно беседует с мачехой. У него то самое наигранно радостное настроение. Жаль… Впрочем, бедняжка Топаз благодарна ему даже за фальшивое веселье: отца она обожает — а он к ней почти равнодушен.

Ох, надо выбираться из раковины. Мачехе нужен чехольчик для чайника, да и хозяйка подстилки прибежала — бультерьерша Элоиза. Она у нас белая, как снег, только из-под короткой шерстки просвечивает нежно-розовая кожа. Ладно, Элоизочка, бери свое одеяльце! Собака преданно смотрит мне в лицо: в ее взгляде и любовь, и упрек, и как будто смех. Откуда столько эмоций в маленьких раскосых глазках?

Перебираюсь с дневником на ступеньки. На душе радостно. Грусть из-за отца, жалость к Роуз, раздражающие послания Стивена и беспросветное будущее семьи не считаются. Может быть, счастлива я потому, что утолила творческий голод. А может, меня согрела мысль о яйцах к чаю.

II

Тот же день, позже. Написано в постели.

В общем-то, все неплохо: на мне теплое школьное пальто, в ногах горячий кирпич. Жаль только, эту неделю придется мучиться на маленькой железной кровати. На кровати с пологом мы с Роуз спим по очереди. В руках у сестры роман из деревенской библиотеки. «Миленький сюжет!» — отрекомендовала его мисс Марси. Роуз ворчит, что книга ужасна, но уж лучше читать, чем размышлять о своей невеселой жизни.

Бедняжка! Подол ее голубого фланелевого пеньюара сложен вдвое вокруг поясницы — так теплее. Пеньюару лет сто; Роуз его уже, кажется, не замечает. Забрать бы у нее эту заношенную вещицу, а потом вернуть через месяц… Наверное, сестра и пальцем бы к нему не притронулась от отвращения. Впрочем, мне ли говорить? Мой пеньюар еще два года назад превратился в тряпку — в него как раз завернут горячий кирпич.

Спальня у нас просторная и необыкновенно пустая. От прежней обстановки осталась только кровать с пологом, и та дышит на ладан; хорошую мебель мы постепенно распродали, взамен купив у старьевщиков лишь самое необходимое. К примеру, платяной шкаф без дверцы. Или бамбуковый туалетный столик — с виду настоящий раритет! Подсвечник у моей кровати стоит на помятом жестяном кофре ценой в шиллинг, у Роуз свеча на комоде, выкрашенном под мрамор, а скорее под бекон.

Еще у меня есть собственный эмалированный кувшин и тазик на треноге. Это добро отдала хозяйка «Ключей» в ответ на мое замечание, что в хлеву от них все равно проку нет. Очень сокращает очередь в ванную утром и вечером. А больше всего мне нравится деревянный резной подоконник. Хвала Небесам, продать его невозможно: вместе с многостворчатым окном он надежно встроен в толщу стены. Несколько маленьких ромбовидных окон смотрят в сад. В углу вход в круглую башню. С детства ее обожаю! Внутри вьется каменная лестница; некоторые ступени раскрошились, но еще можно подняться на верхнюю площадку с зубчатым парапетом или спуститься в гостиную.

Пожалуй, к мебели причислю и мисс Блоссом — одноногий портновский манекен с выразительными формами, облаченный в проволочную юбку. Дурачась, мы воображаем, что мисс Блоссом — умудренная опытом женщина, в прошлом барменша. И будто бы в разговоре у нее проскальзывают фразочки вроде: «Что ж, золотко, таковы мужчины» и «Главное — окрутить его, голубчика».

Вандалы Викторианской эпохи нагородили в доме немало лишнего, а вот разделить комнаты коридорами им в голову не пришло. Ходим туда-сюда через все спальни. Через нашу только что проплыла Топаз в белой ночнушке — куске ситца с отверстиями для головы и рук (современное белье, по ее мнению, слишком заурядно). Ни дать ни взять жертва, бредущая на эшафот. А на самом деле в ванную.

Мачеха с отцом спят в большой комнате, дверь которой выходит на лестницу в кухню. Наши спальни разделяет небольшое помещение — студия Топаз, — мы зовем его «буферное государство». Комната Томаса располагается на другой стороне лестничной площадки, рядом с ванной.

Интересно, не за отцом ли пошла Топаз? Прошествовать по крепостной стене в ночной сорочке вполне в ее духе. Надеюсь, не за ним; он ужасно бранится, если она врывается в караульню. Мы-то с детства приучены не приближаться к отцу, пока не позовет, — вот он думает, что и Топаз должна ходить по струнке.

Несколько минут назад мачеха вернулась. Значит, из дома не выходила. Похоже, ей хотелось посидеть с нами, но мы сделали вид, будто этого не замечаем. Вскоре из родительской комнаты донеслись звуки лютни. Сам инструмент мне нравится, но от него столько шума! И мелодии какие-то негармоничные.

Зря я так недружелюбно обошлась с Топаз. Теперь совестно. Просто вечер был слишком насыщенный, одни разговоры.

К восьми часам с новой стопкой книг пришла мисс Марси. Ей около сорока, но, несмотря на поблекшее лицо, выглядит она почему-то молодо. Она миниатюрна, смешлива, часто моргает глазами, любимое восклицание: «Вот так так!» Думаю, учитель мисс Марси отличный. Ее специальность — народные песни, полевые цветы и страноведение. В деревню она переехала из Лондона более пяти лет назад. Поначалу ей здесь не нравилось («не хватало городских развлечений»), однако потом она открыла для себя маленькие сельские радости и теперь пытается заинтересовать ими местных.

Пользуясь положением библиотекаря, мисс Марси откладывает для нас свежие, только поступившие книги. Вот сегодня, после очередной доставки, отложила для отца детектив его любимого автора. Новенький, позапрошлогодний!

— О! Это надо скорее отдать Мортмейну! — воскликнула Топаз и поспешила в караульню.

Мачеха зовет отца Мортмейном, поддерживая иллюзию, будто он по-прежнему известный писатель. И вообще ей наша редкая фамилия нравится.

Вернулись они вместе — отец хотел поблагодарить мисс Марси. В кои-то веки его радость казалась искренней.

— Не могу без детективов! Читаю все подряд: хорошие, плохие, посредственные… — улыбаясь, говорил он. — Но классический — это особое удовольствие! Одно из редчайших в жизни.

Мисс Марси призналась, что роман не читал даже викарий. Отец, просияв, послал ей воздушный поцелуй.

— Ах, спасибо, мистер Мортмейн! То есть я имею в виду… — Она смущенно заморгала. — Вот так так!

Завернувшись в плед, словно в тогу, отец ушел к себе в необычайно приподнятом настроении.

— Ну как он? — скорбным шепотом спросила мисс Марси, едва мы остались одни. Можно подумать, отец при смерти или не в своем уме!

Сестра ответила, что, мол, жив-здоров, а толку нет. Гостья оторопела.

— Роуз огорчена нашим бедственным положением, — пояснила я.

— Не стоит обременять мисс Марси семейными заботами, — торопливо сказала Топаз. В адрес отца она и намека на упрек не потерпит: сразу встает горой на его защиту.

Учительница возразила, что наши заботы ничуть ее не обременят. (По-моему, жизнь в замке для нее олицетворяет исключительно романтику.)

— Не смогу ли я помочь советом? — застенчиво поинтересовалась она. — Иногда взгляд со стороны…

И правда, почему бы не выслушать практичную женщину вроде мисс Марси? Именно она принесла мне учебник по стенографии. Конечно, мать учила не обсуждать семейные дела в деревне, и чувства преданной отцу Топаз я уважаю, но… вдруг будет польза? Пусть знает, что мы разорены.

— Если бы вы придумали, как нам заработать денег… — сказала я.

— Точнее, правильно их распределить. Творческие люди, как правило, непрактичны. Устроим совещание! — оживленно воскликнула гостья, будто созывая детей на игру.

Учительнице явно хотелось нам помочь, отвергнуть ее затею было бы невежливо; впрочем, Роуз с Топаз от отчаяния и не пытались возражать.

— Бумагу и карандаши! — хлопнув в ладоши, велела мисс Марси.

Писчая бумага — редкий гость в нашем доме. Жертвовать роскошной тетрадью, за которую уплачено шесть пенсов викарию, я не собиралась. В конце концов, учительница выдернула страницы из середины библиотечной ведомости. Приятно обкрадывать правительство! Мы уселись вокруг стола, назначив председателем мисс Марси. Она заметила, что ей придется еще вести протокол за секретаря.

Исследование финансового положения семьи Мортмейн

Присутствующие:

Мисс Марси (председатель)

Миссис Джеймс Мортмейн

Мисс Роуз Мортмейн

Мисс Кассандра Мортмейн

Томас Мортмейн

Стивен Колли

Начали с расходов.

— Во-первых, арендная плата, — объявила мисс Марси.

Аренда составляет сорок фунтов в год. Не так уж много для огромного замка, но земли у нас всего несколько акров. Земледельцам руины мешают, вдобавок по деревне ходят слухи о привидениях. Чушь, конечно! Нет здесь привидений (кое-что странное бродит порой по насыпи, однако к дому не приближается). А вообще, аренду мы не платим третий год. Тем не менее, богатый владелец замка всегда присылал нам к Рождеству окорок из своего поместья Скоутни-Холл, что в пяти милях отсюда. В ноябре прошлого года старый джентльмен умер. Как же мы соскучились по окороку!

— Говорят, в Скоутни-Холл приезжают наследники, — сказала учительница, выслушав наши объяснения. — Уже взяли к садовникам двух ребят из деревни. Что ж, пометим эту статью расходов как «необязательная». А как с питанием? Нельзя ли урезать сумму до пятнадцати шиллингов на человека в неделю? Скажем, фунт на человека, включая свечи, масло для ламп и чистящие средства?

Шесть фунтов в неделю на семью! Мы разразились громким хохотом.

— Думаю, мисс Марси нужно для начала узнать истинное положение дел, — заговорила Топаз. — В этом году доходов нет и не предвидится.

— Я не знала, что все так плохо, — пунцовея, пробормотала мисс Марси. — Но, миссис Мортмейн, дорогая, есть же какие-то деньги?

Мы вкратце обрисовали ситуацию. За январь и февраль у нас не прибавилось ни пенса. В прошлом году отец получил из Америки сорок фунтов — там еще неплохо продается его книга. Три месяца Топаз позировала в Лондоне: восемь фунтов сэкономила, пятьдесят взяла в долг; двадцать фунтов удалось выручить в Кингз-Крипте за комод. На них и живем с Рождества.

— Итак, доход за прошлый год сто восемнадцать фунтов, — записала мисс Марси.

Пришлось торопливо пояснить, что к доходам нынешнего года эта цифра отношения не имеет: хорошей мебели на продажу не осталось, богатые кредиторы Топаз разъехались, да и авторские гонорары отца со временем только сокращаются.

— Может, мне бросить школу? — предложил Томас.

Мы хором отвергли нелепую мысль: школьные расходы покрывает стипендия, к тому же викарий недавно купил ему годовой проездной на поезд.

Задумчиво повертев в руках карандаш, учительница наконец сказала:

— Лучше говорить откровенно. Не сэкономить ли денег на жалованье Стивену?

Мои щеки запылали. Стивену мы ничего не платили. Нам даже не приходило это в голову! А ведь платить следовало. (Хотя к тому моменту, когда он дорос до жалованья, денег все равно не было.)

— Мне не нужно жалованье, — тихо произнес Стивен. — Я бы в любом случае отказался. Я обязан Мортмейнам всем.

— Видите ли, Стивен нам как родной, — объяснила я.

Учительница нахмурилась, зато Стивен просиял и, смущенно пробормотав, что ему нужно проверить кур, вышел из кухни.

Едва за ним закрылась дверь, мисс Марси уточнила:

— Совсем-совсем никакого жалованья? Только содержание?

— Ну, мы же себе ничего не платим, — резонно заметила сестра.

Истинная правда! Только мы и не работаем, как Стивен. И не спим в темной комнатушке при кухне.

— Обсуждать нашу бедность при мисс Марси унизительно! — сердито продолжала Роуз. — Я думала, она просто посоветует, где заработать денег.

Битый час мы усмиряли взыгравшую гордость сестры и успокаивали расстроенную гостью — лишь затем перешли к подсчетам, кто из нас чего стоит.

Топаз объяснила, что больше четырех фунтов в неделю в Лондоне ей не заработать; три из них уйдет на проживание, плюс одежда и поездки домой на выходные, хотя бы два раза в месяц.

— К тому же в Лондон мне не хочется, — жалобно добавила она. — Я устала работать натурщицей. И ужасно скучаю по Мортмейну. Без меня ему никак — никто в доме не умеет готовить.

— Какая разница! — фыркнула Роуз. — Готовить нам все равно нечего. Может, мне пойти в натурщицы?

— Не стоит и пробовать, — ответила Топаз. — Слишком красивая фигура, рисовать неинтересно. И сидеть неподвижно у тебя не хватит терпения. Если ничего не придумаем, придется мне все-таки ехать в Лондон. Я бы присылала домой около десяти шиллингов в неделю.

— Что ж, превосходно! — отозвалась мисс Марси и записала: — Миссис Джеймс Мортмейн: десять шиллингов в неделю.

— Но не круглый год, — твердо сказала мачеха. — Я столько не вынесу. Мне и на свои картины нужно время. Я ведь могу кое-что продать.

— Разумеется, — вежливо кивнула учительница и обернулась ко мне.

Я сказала, что добилась приличной скорости письма, хотя до настоящей стенографистки мне еще далеко.

И печатать я не умею. Где же найти в такой глуши печатную машинку!

— Боюсь, пока ты ноль, — развела руками мисс Марси. — Вот когда всерьез займешься писательством… Так, Томасу еще несколько лет учиться. Перейдем к тебе, Роуз.

Если кто в семье и ноль как возможный кормилец, так это сестра. Конечно, она играет на фортепиано, неплохо поет и вообще очаровательна, но особых талантов у нее нет.

— Я могла бы присматривать за детьми, — сказала она.

— Нет-нет, — торопливо возразила учительница. — То есть я имела в виду… э-э… по-моему, тебе это не очень подойдет.

— Тогда пойду горничной в Скоутни-Холл! — мученически воскликнула сестра, будто отдаваясь в руки палача.

— Дорогая, на горничную нужно выучиться, — мягко сказала мисс Марси, — да и отцу вряд ли это понравится. Может, вышьешь что-нибудь миленькое?

— На чем? — усмехнулась Роуз. — На мешковине?

В любом случае, вышивает она из рук вон плохо.

Мисс Марси, с грустью просмотрев список, вздохнула:

— К сожалению, наша славная Роуз пока тоже ноль. Остается мистер Мортмейн.

— Ну, уж если я — ноль, — хмыкнула сестра, — то отец — ноль в квадрате!

Подавшись вперед, учительница произнесла:

— Дорогие мои, поймите, я честно пытаюсь вам помочь… Что за беда у мистера Мортмейна? Он… он пьет?

Мы так хохотали, что даже Стивен заглянул, желая послушать шутку.

— Бедный, бедный Мортмейн, — задыхаясь от смеха, простонала Топаз, — если бы он мог позволить себе хоть бутылку пива!.. Выпивка стоит денег, мисс Марси.

Тогда мисс Марси задумчиво предположила, что вряд ли дело в наркотиках. Уж, конечно, не в них! Он даже не курит с тех пор, как закончились сигары, которые ему преподнес на Рождество викарий.

— Причина одна — лень в чистом виде, — заявила сестра, — лень и слабохарактерность. Наверное, он никогда особенно и не блистал. «Борьбу Иакова» явно переоценили.

Лицо Топаз исказилось от гнева. Я испугалась, что мачеха ударит Роуз, но между ними быстро встал Стивен.

— Ну что вы, мисс Роуз, — тихо сказал он, — это великая книга, всякому понятно. Просто после пережитого мистер Мортмейн не может больше писать. Вдохновение по желанию не приходит.

Не успела сестра открыть рот, чтобы осадить наглеца, как Стивен обернулся ко мне и скороговоркой выпалил:

— Я тут размышлял, мисс Кассандра… пойду-ка я работать. Меня с радостью возьмут на ферму Четыре Камня.

— Стивен, а сад?! — чуть не расплакавшись, завопила я. Мы ведь только и держались на овощах!

Он ответил, что дни скоро станут длиннее, работать дома можно по вечерам.

— Да и я неплохо в саду управляюсь, правда, Стивен? — спросила Топаз.

— Даже очень хорошо, мэм. Конечно, если бы вы уехали в Лондон, я не пошел бы на ферму — мисс Кассандре будет тяжело.

Это правда. От Роуз толку не много что дома, что в саду.

— Запишите на меня двадцать пять шиллингов в неделю, мисс Марси, — продолжал Стивен, — столько мне предложил для начала мистер Стеббинс. И обед вдобавок.

Я обрадовалась: хоть раз в день он сытно поест!

Мисс Марси согласилась, что идея великолепная, и с сожалением вычеркнула десять шиллингов Топаз.

— Конечно, это был лишь возможный заработок…

Пока она записывала цифры, сестра вдруг сказала:

— Спасибо, Стивен.

Обычно она его почти не замечает, поэтому слова благодарности прозвучали особенно значительно. В последнее время бедняжка Роуз все грустила, а тут даже мило улыбнулась. Настоящий луч солнца после долгого ненастья! По-моему, против ее улыбки никто не устоит, сразу влюбится. Однако Стивен просто покивал головой и несколько раз сглотнул.

На лестнице вдруг появился отец.

— В карты играем?

Наверное, со стороны так и казалось: сидим компанией за столом, у лампы…

Обведя взглядом наш кружок, он зашагал вниз.

— Книга превосходная! Устроил себе небольшой отдых, пытаюсь угадать, кто убийца. Вот, зашел за печеньем. Топаз, будь добра…

Печеньем отец забивает голод в перерывах между приемами пищи (ест он за обедом мало, куда меньше остальных). Наверное, думает, что это самая дешевая и незначительная еда из имеющейся в доме. Магазинного печенья у нас, конечно, сто лет не водилось — речь об овсяных лепешках, которые печет Топаз. Очень сытные!

Мачеха намазала лепешку маргарином. В глазах отца мелькнуло отвращение.

— Можно немного посыпать сахаром? Так вкуснее, — извиняющимся тоном пояснил он. — Есть, чем угостить мисс Марси? Мисс Марси, не желаете чаю или какао?

Поблагодарив отца, учительница сказала, что не хочет перебивать аппетит перед ужином.

— Ладно, не буду мешать игре, — ответил он. — А это что?

Отвлечь его внимание я не успела. Склонившись над плечом мисс Марси, отец скользил взглядом по злополучному списку.

Доходность на текущий год

Миссис Мортмейн — ноль

Кассандра Мортмейн — ноль

Томас Мортмейн — ноль

Роуз Мортмейн — ноль

Мистер Мортмейн — ноль

Стивен Колли — 25 шиллингов в неделю

На его лице не дрогнул ни один мускул, на губах по-прежнему играла улыбка, но в душе… В душе явно что-то происходило. Я сразу почувствовала. Роуз считает, будто я наделяю людей своей реакцией и эмоциями; однако в тот миг, уверена, интуиция меня не подвела. Я вдруг увидела отца глазами постороннего человека. Как же он изменился со времени моего детства! Невольно вспомнились строки Ральфа Ходжсона о жалких укрощенных тиграх…

Сто лет пройдет, пока запишешь мысли, которые занимали тебя не больше минуты! А было их много — о сложных вещах, трогательных, странных…

— Стивен собирается отдавать свое жалованье нам? — дочитав список, поинтересовался отец довольно небрежным тоном.

— Я же должен платить за стол и проживание, мистер Мортмейн… сэр, — запинаясь, проговорил Стивен. — Да и за… прежнюю… щедрость. И книги вы мне давали…

— Из тебя выйдет прекрасный глава семьи, — сказал отец и, взяв у Топаз овсяную лепешку, направился к лестнице.

— Мортмейн, погрейся немного у огня! — крикнула она вдогонку.

Он ответил, что хочет почитать книгу, и, вновь поблагодарив мисс Марси за чудесный роман, в высшей степени учтиво с ней попрощался. Вскоре со второго этажа донеслось невнятное пение — мурлыча себе под нос, отец шел через вереницу комнат в караульню.

Мисс Марси, человек деликатный, не сказала о происшедшем ни слова, только смущенно заметила, что ей пора домой.

Стивен зажег фонарь, чтобы проводить гостью: из-за непролазной грязи вокруг замка учительница оставила велосипед на дороге. Я вышла вместе с ними. Во дворе, мельком глянув на окно караульни, мисс Марси спросила, не обидится ли отец, если она принесет ему коробочку печенья — держал бы ее при себе.

Я с улыбкой ответила, что еда в нашем доме — не оскорбление.

— Боже, боже… — вздохнула она.

Напоследок учительница восхитилась великолепием руин, предположив, что мы-то к ним давно привыкли. Мечтая скорее вернуться к очагу, я с готовностью согласилась. Только это неправда — к красоте замка невозможно привыкнуть. Мисс Марси и Стивен ушли, а я все смотрела на темные развалины: сегодня они были особенно прекрасны! Ночь выдалась странная. Тонкую завесу облаков подсвечивала серебряным невидимая луна, отчего небо отливало светло-серым. Огромная башня Вильмотт стала как будто еще выше. Я присмотрелась к небу и не смогла отвести глаз. Оно завораживало… Так я и глядела в полной тишине ввысь, пока не вернулся Стивен.

— Замерзнете без пальто, мисс Кассандра, — встревожился он.

Но я забыла о холоде, а потому не мерзла.

По пути к дому Стивен спросил меня о Безжалостной красавице: не обитала ли она в башне вроде Вильмотт? Вполне вероятно, ответила я. Хотя, по-моему, вряд ли эта дама вела хозяйство.

После ухода гостьи дрова в очаг решили не подкидывать; разобрав из духовки горячие кирпичи, все разошлись по спальням. Придется расходовать свечи — рано ведь, спать не хочется.

Вот досада! Надеялась, света хватит на два часа, но фитилек провалился внутрь! Не свеча, а бесформенный кусок воска. (Как же выкручивался в такой ситуации король Альфред со свечами-часами?) Попросила свечу у Томаса — оказывается, он еще корпит над домашней работой. К счастью, в кухне у меня есть тайный запас огарков. А по пути вниз дружески поболтаю с Топаз. Надо все-таки быть великодушней.

* * *

Вернулась. Что сейчас произошло! Очень странный случай.

Мои шаги разбудили в кухне собаку; на лай выглянул Стивен. Я крикнула, что это лишь я, и он нырнул обратно в комнату. Взяв свечной огарок, я присела рядом с Элоизой (после сна от нее приятно пахнет теплой чистенькой собачкой). Только собралась с ней потолковать, как появился Стивен, в пальто поверх ночной одежды.

— Все в порядке, — обернулась я. — Я нашла, что хотела.

Тут дверь над лестницей захлопнулась. Наступила полная темнота, только квадрат окна бледно светится. Я двинулась на ощупь обратно, но врезалась в стол. Тогда Стивен довел меня до ступеней за руку.

— Спасибо, теперь я сама справлюсь, — сказала я.

Окно было рядом; мертвенный лунный свет окутывал все вокруг, точно саван.

Стивен так и не выпустил мою руку.

— Мисс Кассандра, у меня к вам просьба, — начал он. — Если вам будет голодно, скажите мне… Я имею в виду, если нечего будет есть.

Что на это ответить? «Хорошо, обязательно». Но меня насторожил его напряженный, обеспокоенный голос.

— Э-э… у нас вроде всегда находится, чем перекусить, — весело отозвалась я. — То одно, то другое, верно? Куча вкусностей — это, конечно, здорово, но мне пока хватает. А почему ты завел такой разговор?

Он признался, что сейчас размышлял об этом в кровати. Ему невыносима мысль о моих страданиях.

— Если вам голодно, непременно скажите мне! Что-нибудь сообразим.

Я горячо поблагодарила Стивена и напомнила о его планах помогать нам деньгами.

— Да, хоть чем-то, — вздохнул он. — Но если вы недоедаете, только дайте знать! Спокойной ночи, мисс Кассандра.

Я побежала вверх по лестнице. Откровенно говоря, желудок от голода сводит у меня постоянно. Слава богу, что Стивену не призналась! Раз он крадет ради меня стихи Херрика, с него станется воровать для меня сосиски. Нехорошо так думать, но все-таки… приятно.

Из караульни пришел отец. На его лице не было ни тени обиды, ни намека на оскорбленное достоинство. Отец просто сказал, что приберег четыре главы для чтения в кровати.

— И это потребовало немалой силы духа! — добавил он с улыбкой.

Топаз же выглядела расстроенной.

В нашей спальне царила темнота: Томас позаимствовал у Роуз свечу, чтобы дописать домашнее задание. Сестра не возражала — роман оказался «миленьким» до приторности.

Я зажгла огарок и вставила его в оплывший в подсвечнике воск. Пришлось сильно наклониться, чтобы свет попадал на тетрадь. Не успела вывести и буквы, как подскочила Роуз: проверила, затворена ли дверь в студию.

— Тебе ничего не пришло на ум, когда мисс Марси рассказала об открытии Скоутни-Холла? — многозначительно спросила она. — А я сразу вспомнила «Гордость и предубеждение»! Помнишь, миссис Беннет говорит: «Незерфилд-парк наконец больше не будет пустовать»?[2] И мистер Беннет наносит визит новому хозяину-богачу.

— Мистер Беннет не задолжал ему арендную плату, — усмехнулась я.

— Отец все равно не пошел бы. Вот бы очутиться в романе Джейн Остен!

— А я бы предпочла Шарлотту Бронте.

— Что, по-твоему, лучше: роман Джейн с примесью стиля Шарлотты или роман Шарлотты с примесью стиля Джейн?

Обожаю такие разговоры!

Но мне не терпелось заняться дневником, поэтому я коротко сказала:

— Лучше обеих поровну. — И уткнулась в тетрадь.

Сейчас около полуночи. Пишу эти строки при свете угасающей свечи и сама чувствую себя Шарлоттой Бронте. Карандаш норовит выскользнуть из немеющих от холода пальцев. Зачем только Стивен напомнил о еде? Теперь у меня крутит желудок. Странно, я ведь меньше шести часов назад съела яйцо и выпила чай… О боже! Наверное, Стивен так тревожился из-за меня, оттого что сам голоден. Мы ведь семья!

Интересно, не удастся ли урвать еще несколько минут для письма, если воткнуть в подтаявший воск вместо фитилька спички? Иногда помогает.

Бесполезно… Все равно, что огонек светлячка. Зато луна пробилась сквозь облака, стало чуть лучше видно. До чего увлекательно писать при лунном свете!

Роуз спит. Лежит на спине, широко открыв рот. Даже в таком виде она прелестна. Надеюсь, ей снится чудесный сон: богатый молодой холостяк предлагает ей руку и сердце. У меня сна ни в одном глазу. Поболтаю немножко с мисс Блоссом. Мысленно, разумеется. На серебристом фоне окна благородный корпус манекена выглядит почему-то внушительнее, чем обычно. Только что спросила ее о нашем с Роуз будущем: случится ли с нами что-нибудь захватывающее? И отчетливо услышала ответ:

— Не знаю, золотко. Но уверена, твоя сестра стала бы настоящей куколкой, подвернись ей случай.

Мне-то стать «куколкой» точно не грозит.

С удовольствием писала бы ночь напролет, однако уже почти ничего не видно — зря бумагу порчу. Лучше просто думать. Размышления, похоже, единственная роскошь, которую можно себе позволить бесплатно.

III

Посмотрела дневник с начала. Читать стенографические знаки довольно просто; даже отрывок, записанный при свете луны, легко разобрала. Сколько же я успела рассказать!.. Когда сочиняешь, часами бьешься над одной страничкой, а вот правда так и рвется наружу — записывай да записывай. Подбор слов мне, если честно, не очень нравится. Впрочем, на кого жаловаться? Сама подбирала. Нет, ну разве сможет читатель вообразить нашу кухню, озаренную пламенем очага? Или башню Вильмотт на фоне серебристых, подсвеченных луной облаков? Или лицо Стивена, благородное и простое одновременно? (До чего несправедливо я назвала его «глуповатым»!) При чтении книги я всегда мысленно рисую картинки: ты будто «дописываешь» роман, а точнее «поселяешься» в нем. Так намного интереснее. Хотя вряд ли другие люди читают подобным образом.

Сегодня я пишу на чердаке — в кухне без умолку болтают Топаз и Роуз; они собираются замочить старые платья в зеленой краске. И где только выкопали это «сокровище»? Упаковка красителя у нас с тех времен, когда я изображала эльфа в школьной постановке. Не хочется, конечно, стать писателем, который способен творить лишь в полном одиночестве; Джейн Остен, например, работала в гостиной, прикрывая роман рукой, когда входили посторонние (больше чем уверена, про себя она поминала их недобрым словом, а то и двумя). Но я пока не Джейн Остен, и терпение мое не безгранично. Замок лучше описывать в спокойной обстановке.

Здесь ужасно холодно; пришлось надеть пальто и перчатки, которые давно превратились в митенки — уцелел только большой палец. На коленях у меня сидит светло-рыжий котище по имени Аб, греет мне живот. Дневник я пишу на крышке бака, перегнувшись через пушистого красавца. На самом деле кота зовут Абеляр, под пару Элоизе (стоит ли говорить, что окрестила их Топаз?), но окликают его полным именем нечасто. По характеру он славный, правда, нежностей не терпит. Сегодня у него редкий приступ великодушия. Мне повезло.

Озаглавлю так: «Переезд в замок».

Пока отец сидел в тюрьме, мы жили в одном из лондонских пансионов. Матери не улыбалось вновь соседствовать с досужим прыгуном через забор. После освобождения отец решил купить дом в деревне. Думаю, мы тогда были весьма состоятельны: «Борьба Иакова» прекрасно раскупалась, а на лекциях по оригинальному роману отец заработал еще больше, чем на продажах. У матери тоже имелся кое-какой доход.

Выбор пал на графство Саффолк. Мы остановились в гостинице в Кингз-Крипте и каждый день выезжали на поиски дома. Да-да, на собственной машине. Впереди сидели родители, а сзади Роуз, Томас и я. Поездки проходили весело, отец был в превосходном расположении духа — Бог свидетель, ни намека на железо в душе! Однако предубеждение против соседей у него все-таки появилось; мы пересмотрели десятки прелестных домиков, а он и слышать о них не желал.

Стояла поздняя осень, теплая, ясная, золотая. Мне нравилась неяркая красота скошенных полей, подернутые дымкой заливные луга… Роуз не любит бескрайние равнины, я же с детства их обожаю — сколько простора небу! Однажды вечером, когда над горизонтом нежно розовел закат, мы заблудились. Мать ворчала, что на карте все вверх ногами, а когда переворачивала, как следует, вверх ногами оказывались надписи. Мы с Роуз хохотали — заблудились! Эта мысль приводила нас в восторг. Отец с ангельским терпением наблюдал за возней матери с картой.

Неожиданно вдалеке, на небольшом холме, мы заметили высокую круглую башню. Отцу тут же захотелось ее осмотреть; маму затея не очень увлекла. Найти башню оказалось нелегко: узкая дорога постоянно петляла, обзор загораживали то деревья, то деревни. Как же мы с сестрой и отцом ликовали, когда башня вновь появлялась на горизонте! Мать тревожилась: поздно, скоро укладывать Томаса; впрочем, брат давно спал, мерно покачиваясь на заднем сиденье между мной и Роуз.

Наконец перед нами вырос дорожный знак с надписью: «К замку и башне Вильмотт. Тупик». Стрелка указывала на узкую заросшую дорогу. Отец не раздумывая свернул. Автомобиль еле полз; за борта цеплялась ежевика, словно пытаясь удержать незваных пришельцев. Наверное, так сквозь лесную чащу продирался к Спящей красавице Принц. Дорога виляла из стороны в сторону, по обочинам росли высокие кусты, дальше нескольких ярдов заглянуть вперед было невозможно. Мать умоляла повернуть назад, пока не увязли, — возможно, до замка еще несколько миль… Но тут мы выехали на открытую равнину, и нашим взорам предстала она! Нет, не одинокая башня на холме, а внушительная крепость в низине. Отец ахнул. Мы выскочили из автомобиля, в изумлении таращась на замок, озаренный последним отблеском дня.

Никогда не забуду это причудливое, великолепное зрелище! Только вообразите: отвесные серые стены на бледно-желтом полотнище неба; перевернутое отражение башен в наполненном до краев рве; зеркальная водная гладь; округлые изумрудно-зеленые листья элодеи… Ни малейшего дуновения ветра. Полная тишина и покой.

На фоне наших восторженных криков древние камни казались еще безмолвнее.

Отца заинтересовали ворота — две башни, соединенные на уровне середины караульной комнаткой с многостворчатыми окнами со стойками из камня. Справа от ворот темнели бесформенные развалины, слева высилась мощная стена с парапетом, ведущая к круглой угловой башне. К величественным дубовым воротам тянулся через ров мост. В одной из обитых гвоздями створок виднелась небольшая калитка. Приоткрытая! Отец сорвался с места… Броситься следом нам с сестрой не позволила мать. Все твердила что-то непонятное о частной собственности, незаконном проникновении, но, в конце концов, махнула на нас рукой и занялась хнычущим после сна Томасом.

Бег через притихшую равнину навсегда врезался в мою память; запах влажных камней и водорослей над мостом, миг восторга у калитки… Шаг — и мы очутились в прохладном сумраке перехода. Здесь я впервые прониклась духом замка, ощутила тяжесть кладки, стискивающей тебя со всех сторон. Тогда в силу возраста я почти не разбиралась в истории: замки олицетворяли для меня сказку, странное холодное дыхание стен навевало мысли о колдовских чарах. Я испуганно схватила Роуз за руку. Мы со всех ног побежали на свет — и остановились как вкопанные.

Слева вместо серых стен и башен тянулось длинное строение: местами оштукатуренное, местами облицованное кирпичом, местами обитое досками, побелевшими от времени. За решетками в лучах заходящего солнца ярко золотились разнокалиберные маленькие окошки; классический фронтон, казалось, вот-вот обвалится. Это напоминало уже иную сказку. Настоящий домик из «Ганса и Гретель»! По коже побежали мурашки: не похитила ли отца злая ведьма? Но он, как выяснилось, лишь пытался отворить дверь в кухню.

Заметив нас, отец бросился навстречу, напрямую через бурно разросшийся неухоженный сад. Ему хотелось, чтобы Роуз влезла в открытое окошко у парадной двери и открыла засов изнутри. Слава богу, не я — я бы точно умерла от ужаса! Сестра же ничего не боялась; не дожидаясь помощи отца, она сама начала карабкаться в окно. Заскрежетали тугие запоры — и Роуз с торжествующим видом распахнула дверь.

В темном, холодном квадратном холле витал противный запах плесени. Вся отделка была разрисована под дерево тускло-рыжеватой краской.

— Так испортить великолепную старую обшивку! У кого только рука поднялась?! — вскипел отец.

За дверью по левой стороне мы обнаружили оклеенную темно-красными обоями комнату с большим камином. Несмотря на славное маленькое окошко, выходящее в сад, мне стало жутко. Отец, встав на цыпочки, стукнул по потолку.

— Подвесной! Господи, до чего же испоганили дом викторианцы!

Другой ход из холла вел в просторный зал, теперь у нас там гостиная. Мы с Роуз бросились к окну и залезли на широкий подоконник. Отец открыл тяжелые створки. Ров! В неподвижной воде отразились наши лица. Отметив внушительную толщину стены, отец объяснил, что дом возведен на развалинах замка при Стюартах.

— Когда-то он был прекрасен… Вернуть прежнюю красоту еще можно. — Взгляд отца устремился вдаль, к линии горизонта за скошенным полем. — Только представьте, какой замечательный вид тут открывается летом: от самого рва — золотое море пшеницы!

Обои в зале он разнес в пух и прах. Якобы на них не узор, а гигантские расплющенные жабы. Верно подметил. Еще здесь имелся уродливый камин, облицованный плиткой табачного цвета. Правда, пейзаж за ромбовидными окошками был чудесен: пышный зеленый сад, озаренный закатным светом! А в ров я просто влюбилась.

Пока мы с Роуз махали своим отражениям в воде, отец по короткому коридору перешел в кухню.

— Свиньи! Свиньи! — донеслись до нас его громкие возгласы.

Сперва я решила, что он нашел живых поросят, но, как выяснилось, речь по-прежнему шла о жильцах-вандалах. В кухне действительно творилось ужасное: сплошь перегородки, перегородки!.. В одном из закутков, видимо, держали кур. Обширный подвесной потолок провис, лестница и шкафы для посуды, как и холл, были выкрашены в рыжий. Больше всего меня расстроила груда тряпья и соломы — тут явно ночевали бродяги. Я отошла от нее подальше и очень обрадовалась, когда отец, завершив осмотр, отправился наверх.

Спальни не сильно отличались от комнат на первом этаже: те же подвесные потолки, жуткие камины, кошмарные обои. И все же одна из комнат мне понравилась — из нее открывался проход в круглую башню! (Здесь теперь наша с Роуз спальня.) Отец толкнул дверь: заколочена. Вернулись на лестничную площадку.

— Угловая башня, которую мы видели с улицы, должна быть где-то здесь, — проговорил он.

Мы юркнули за ним в спаленку Томаса и, осмотрев ее, перешли в ванную комнату. Огромную ванну обрамляла широкая кайма красного дерева; тут же друг подле друга стояли два унитаза с деревянными сиденьями (тоже красного дерева) и одной на оба отверстия крышкой. На фаянсе был изображен Виндзорский замок; при нажатии рычага слива дно с нижней частью замка падало вниз. Выше красовалась надпись, оставшаяся от прежних жильцов: «С твоею поддержкой да буду невредим». Опустившись на край ванны, отец громко расхохотался.

Здесь мы ничего менять не стали, надпись цела до сих пор.

Ход в угловую башню располагался между ванной и унитазами. Двери не было. Мы хотели подняться вверх, но каменные ступени винтовой лестницы так сильно раскрошились, что пришлось повернуть обратно. Добрались только до выхода на широкую, обрамленную парапетом стену. Далеко внизу, в автомобиле, мать укачивала Томаса.

— Не шумите, — предупредил отец. — Если она нас заметит, то решит, что мы непременно свернем себе шеи.

Стена привела нас к башне у ворот; спустившись по лестнице, мы очутились перед дверью в караульную комнату.

— Слава богу, хоть здесь ничего не испорчено! — обрадовался отец. — Лучшего места для работы не найти!

С одной стороны окна выходили во двор, с другой — на подъездную аллею. В башне ступени сохранились неплохо, и мы решили подняться на площадку. С трудом карабкаясь в темноте наверх, я сто раз прокляла долговечность лестницы. Отец время от времени зажигал спички, но на фоне огня темнота казалась еще гуще. Холодный шершавый камень неприятно впивался в ладони и голые колени. Зато на верхней площадке, опоясанной парапетом, стало ясно, что дело того стоило! В жизни так высоко не забиралась! Ах, как я радовалась своей храбрости. Хотя какой может быть выбор, когда тебя сзади подгоняет Роуз?

Мы рассматривали аллею, бескрайние поля, разделенные кустарником на лоскуты участков… С такой высоты замечаешь все! Там и сям темнели рощицы; слева, на расстоянии около мили, стояла крошечная деревенька. Мы перешли на противоположную сторону, чтобы оглядеть сад… и дружно воскликнули:

— Вот она!

За разрушенной стеной западной стороны двора, на маленьком холме высилась башня, та самая, ради которой мы проделали столь длинный путь. Ума не приложу, почему никто не заметил ее от ворот. Вероятно, из-за разросшегося сада. Или из-за дома — так он нас впечатлил, что мы уже ничего, кроме него, не видели.

Отец нырнул вниз, к лестнице.

— Подожди, подожди! — закричала я.

Он подхватил меня на руки, а Роуз пошла вперед, зажигая спички одну за другой. По расчетам отца ступени выходили в арку ворот, но дойти мы успели лишь до проема, ведущего на стену, — спички закончились. Пришлось вернуться в ванную комнату и по чудесной парадной лестнице спуститься в холл. У двери мы столкнулись с мамой, тащившей за собой недовольного, сонного Томаса (оставаться в машине один брат не любил). Она нас потеряла. Отец показал ей башню — теперь-то мы сразу ее заметили! — и, предложив всем туда прогуляться, ринулся в дебри сада. Идти так далеко с Томасом мать побоялась. У меня мелькнула мысль, что нужно бы остаться с ней, но я припустила за Роуз и отцом.

Мы перелезли через разрушенную стену за садом и, пробежав по шаткому мосту через ров, очутились у подножия холма; отец объяснил, что это не естественный холм, а старинное земляное укрепление (с тех пор мы зовем холм насыпью). Здесь не было ни камней, ни руин, сплошь короткий ровный дерн. Путь к вершине преграждали несколько валов — внешних укреплений, за которыми расстилалось просторное травяное плато. На дальнем краю плато виднелась насыпь поменьше, круглая, идеально гладкая. Над ней и вздымалась шестидесятифутовая башня — черная громадина на фоне угасающего заката.

Ко входу в башню, на пятнадцать футов вверх, вели каменные ступени. Отец изо всех сил пытался открыть дверь, но безуспешно; внутрь в тот вечер заглянуть не удалось.

Мы прогулялись вокруг маленькой насыпи. Отец сказал, что она называется «мотт», а обширное травяное плато — «бейли», и вся эта часть гораздо старше замка со рвом.

Солнце село, поднялся ветер; в густеющих сумерках древние развалины казались мне уже не сказочными, а страшными. Отец, радостный и взволнованный, все говорил, говорил… А Роуз вдруг обронила:

— Наверное, в такой же башне жила старуха Демдайк из «Ланкаширских ведьм».

Сестра как-то зачитывала мне самые жуткие отрывки из этой книги — так напугала, что даже родители вмешались.

И тут снизу донесся странный, почти отчаянный зов матери. Схватив Роуз за руку, я воскликнула:

— Бежим! Маме страшно!

Да, я себя убеждала, что мчусь на помощь матери, хотя мне просто-напросто хотелось удрать подальше от зловещей насыпи с башней.

Отец сказал, что пойдем вместе. Перебравшись через валы, мы с сестрой взялись за руки и припустили вниз по склону, быстрее и быстрее — я даже подумала, не упадем ли?.. До самого замка страх не оставлял меня ни на секунду. Но мне нравилось. Да весь тот вечер был одновременно ужасным и прекрасным!

Мама сидела на пороге парадной двери, покачивая спящего Томаса.

— Правда, великолепно?! — вскричал отец. — Я куплю его! Пусть даже придется продать последнюю рубашку!

— Если таков мой крест, — отозвалась мама, — Господь даст мне сил его нести.

Отец, как ни странно, только расхохотался. До сих пор не пойму, шутила она или нет… Ее образ почти стерся из моего сознания. Вспоминаются слова, а звук голоса — нет. Помню согнутую фигурку на ступенях дома, помню затылок над спинкой автомобильного кресла, коричневый твидовый костюм, мягкую фетровую шляпу… Лицо не помню. Совсем. Лишь фотография встает перед глазами.

Мы с мамой ушли в машину, а отец бродил по развалинам, пока окончательно не стемнело. Заметив его силуэт на крепостной стене у ворот, я чуть не ахнула: неужели и я там стояла? Даже в сумерках мне удалось рассмотреть золотистый цвет его волос и величественный профиль. Отец был худощав, но широкоплеч — словом, всегда выглядел внушительно.

От избытка эмоций обратно в Кингз-Крипт он мчал на бешеной скорости; меня, Роуз и Томаса непрерывно подбрасывало. Мама заметила, что на узкой дороге так гнать опасно. Отец сбросил газ до минимума, и автомобиль пополз, словно черепаха. Мы с сестрой захохотали.

— Джеймс, всему есть мера, Томасу пора в постель.

Брат внезапно открыл глаза и, приподнявшись, пробормотал:

— Боже мой, ну конечно, пора!

Теперь смеялись все, даже мать.

На следующий день, наведя справки, отец отправился в Скоутни-Холл. Продать замок мистер Коттон не пожелал, но согласился на аренду в сорок лет.

— В доме можно делать все, что угодно! — с улыбкой объявил отец. — По мнению почтенного джентльмена, портить там нечего — куда уж хуже.

И отец постарался! Дом заметно похорошел: его побелили; в гостиной из-под восьми слоев обоев извлекли на свет божий первоначальную деревянную отделку; убрали самые страшные камины, подвесные потолки и перегородки в кухне. В планах значилось многое — подведение отопления, электричество, — но отец еще до начала ремонта истратил столько денег на антикварную мебель, что на остальном, по настоянию матери, решили экономить. Недостающее надеялись приобрести позже. Например, когда отец напишет новую книгу.

Переехали мы весной. Особенно меня впечатлила отремонтированная гостиная. Все в ней дышало свежестью: шторы с цветочным узором, сияющая старинная мебель, белая обшивка (испорченное дерево пришлось покрасить). Большой кувшин с молодыми зелеными листьями бука меня буквально заворожил. Я сидела на полу, не сводя с него глаз, а Роуз играла на старом мамином рояле пьесу «Водяной лилии». Тут вошел радостный отец и, весело объявив, что нас ждет сюрприз, широко распахнул створки окна. В наполненном водой рву тихо плавали два лебедя. Перегнувшись через подоконник, мы начали бросать птицам хлеб; в комнату хлынул весенний прохладный воздух, легкий ветерок осторожно покачивал буковые листья.

Я вышла в сад. Кругом зеленела подстриженная трава и аккуратные клумбы. Первые лакфиоли пахли просто необыкновенно!

Отец расставлял книги в комнатке над воротами.

— Ну, разве не чудесный у нас дом? — крикнул он мне из окна.

Чудесный, согласилась я. И по-прежнему так считаю. Хотя после зимовки тут Северный полюс покажется тропиками.

До чего удивительна память! Закрывая глаза, я вижу три разных замка: один — в закатном свете, каким он предстал нам в первый вечер; другой — свежий и чистый, каким он был, когда мы переехали; и третий — замок нынешний…

Последняя картина очень печальна. Великолепная мебель исчезла. В столовой остался лишь ковер. Не скажу, что нам ее не хватает: как раз эту комнату мы осматривали в день «знакомства» первой. Да и от кухни она далековато. В гостиной еще стоят кресла и рояль — хвала Небесам, никто его не купит, уж больно он старый и громоздкий. Прелестные шторы выцвели. В общем, вид у залов запущенный. Каждую весну мы старательно все намываем-вычищаем, чтобы освежить дом хоть чуть-чуть. Ну, хотя бы буковые листья всегда под рукой…

Обеднели мы лет пять назад; после смерти матери на плаву нас держали, видимо, оставленные ею деньги. Разумеется, тогда меня финансовые дела не интересовали. Я не сомневалась, что отец рано или поздно начнет зарабатывать: он ведь гений, а гениев торопить нельзя! Это нам внушила мама.

Так что же происходит? Чем отец занимается?

Вчера я упомянула, будто он дни напролет сидит над детективами. Глупость, конечно! Мисс Марси редко приносит больше двух книг в неделю (хотя время от времени он действительно перечитывает одно и то же; странно, правда?). Детективами отец не ограничивается. Все ценные книги мы продали (как же я по ним скучаю!), но осталась куча других — например, старая энциклопедия «Британника» (неполная). Читает он ее, переходя по перекрестным ссылкам, для него это вроде игры. Еще отец много думает: стучу иногда к нему в караульню, стучу — нет ответа; вхожу — а он сидит, неподвижно глядя в пространство. В хорошую погоду отец часто подолгу гуляет, только последние несколько месяцев почти не выходил. С лондонскими друзьями отношения давно разорваны. Здесь он подружился лишь с викарием. Вот кто чудеснейший человек! Неженат, за домом следит пожилая экономка.

Хотя, если подумать, минувшей зимой отец и викария избегал.

Из-за отцовской нелюдимости познакомиться с местными жителями нам толком не удалось — да знакомиться и не с кем. Деревня симпатичная, совсем крошечная: церковь, дом викария, небольшая школа, гостиница, магазин (по совместительству почта) и горстка домиков. Впрочем, много людей приходит из близлежащих селений и ферм на службы в церковь.

Название у деревни самое неподходящее — Год-сенд[3]. Так исказили древнее название Годис-Енд, данное в честь норманнского рыцаря Этьена де Годиса, основателя замка Вильмотт. Наш замок, над которым построен дом, тоже носит имя Годсенд, но его возвели уже потомки де Годиса.

Откуда взялось название Вильмотт, неизвестно. Оно относится не только к башне, но и к насыпи. «Виль»[4] наводит на мысли о французском языке. Однако викарий уверен, что речь о Виле, финикийском боге солнца: насыпь буквально создана для ритуальных костров в праздник летнего солнцестояния. Норманны, по его мнению, потом просто ею воспользовались. Отец в теорию с богом не верит, так как финикийцы поклонялись не солнцу, а звездам.

Только мне все равно: на такой прекрасной насыпи одно удовольствие поклоняться что солнцу, что звездам. Я и сама провожу там священные обряды.

Хотела скопировать в дневник доклад о замках, который готовила для школьного исторического общества, но он невероятно длинный, да еще написан витиевато (как в школе стерпели это занудство?). Придется упростить и укоротить.

ЗАМКИ

В ранненорманнский период основу укреплений составляли рвы, насыпи и палисады, за которыми располагались деревянные жилища. Иногда к ним примыкал искусственный земляной холм (мотт) — для наблюдения. Затем появились огромные квадратные башни из

камня (цитадели). Вскоре выяснилось, что углы башен можно подрывать (то есть подкапывать — никакой взрывчатки, конечно), поэтому их начали строить круглыми, как Вильмотт.

Еще позже башни-цитадели опоясали высоким каменным забором — куртиной. Двор обычно представлял собой четырехугольник с выступающими башнями по углам, у ворот и в середине каждой стены: с таких башен открывался хороший обзор, и защитники успевали вовремя отогнать врагов, пытавшихся сделать подкоп или взобраться наверх. Впрочем, у противников в запасе было немало иных полезных штуковин для осады замка. Например, катапультами они забрасывали во двор огромные валуны и дохлых лошадей, что вносило смятение в ряды осажденных.

В конце концов, кто-то придумал окружить куртину рвом. А вырыть ров можно лишь вокруг замка, стоящего на равнине. К моменту строительства замка Годсенд возведенная на насыпи башня-цитадель Вильмотт явно устарела. Постепенно устарели и замки…

Крепостную стену нашего замка с двух сторон (и немножко с третьей) разрушили круглоголовые Кромвеля. Род де Годиса оборвался еще раньше; по женской линии оба замка отошли семейству Коттон из Скоутни. На руинах новые хозяева построили вдовий флигель, а затем отдали его под ферму. Теперь дом ни то, ни другое — просто жилище разоренных Мортмейнов.

Где же достать денег? Ведь у нас наверняка довольно ума, чтобы заработать хоть горстку пенсов… или выйти замуж. Имею в виду Роуз, конечно. Мне что брак, что могила — одинаково соблазнительны. Да и какая из меня мать семейства? Вот бы Роуз встретить хорошего мужчину. Только где?

Раньше мы каждый год ездили в Челси к тетушке отца; большая поклонница искусства, она постоянно собирает у себя художников. В ее величественном особняке с прудом и лилиями отец и встретил Топаз. Тетушка Миллисента не простила ему этот брак, поэтому в гости нас больше не зовет. Обидно! Значит, с мужчинами нам никогда не познакомиться. Даже с художниками… Господи! Похоже, я падаю духом.

Пока записывала воспоминания, почти физически перенеслась в прошлое: как наяву, видела золотое сияние осени, серебряный блеск весны, странный, волнующий серый отсвет былых веков… И снова возвращение с небес на землю. В чердачное окно барабанит дождь, с лестницы тянет ледяной сквозняк; Аб удрал вниз, живот начинает подмерзать.

Ну и ливень! Косые струи занавешивают Вильмотт, точно вуаль. Башня прекрасна в любую погоду — хоть в пасмурную, хоть в солнечную. Жаль, что сейчас не день летнего солнцестояния, а то бы развела на насыпи костер.

В емкости, забулькало: Стивен закачивает воду. Сегодня же моя очередь принимать ванну! Какое счастье! Раз Стивен в кухне, значит, пора пить чай. Пожалуй, спущусь. Буду со всеми внимательна и добра. Благородные поступки и горячая ванна — лучшее лекарство от хандры.

IV

Кто бы подумал, чем закончится вчерашний вечер! У нас событие!

Мне не терпится пустить воображение вскачь и пофантазировать о будущем. К сожалению, как я заметила, стоит размечтаться — и тогда точно ничего не сбудется, поэтому сдерживаюсь. Чем подстегивать смелые надежды, лучше, упиваясь тихим ликованием, описать вечер с самого начала. Теперь каждый его миг кажется мне волнующим.

Я укрылась в сарае (вообще-то мы сдали его мистеру Стеббинсу, но денег за аренду давно не получаем, потому что изрядно задолжали фермеру за молоко и масло). После вчерашнего Роуз и Топаз затеяли в гостиной весеннюю генеральную уборку. Обе так веселы! Когда я от них улизнула, сестра звонко напевала «Остров Капри», а мачеха грудным голосом выводила песню шанти «Сбей его с ног». Утро тоже выдалось радостным, солнечным и довольно теплым, хотя деревня еще почти по окна в воде.

Сижу на огромном ворохе соломы; для света приотворила небольшую квадратную дверцу под крышей. Вдалеке за стерней, за пашней, за мокрой озимой пшеницей виднеется деревня; воздух тих и неподвижен, над трубами ровными столбиками поднимается дым. Мир вокруг чистый, свежий, бледно-золотой; природа будто застыла в предвкушении лучших дней.

Вчера, спустившись с чердака, я обнаружила, что Роуз и Топаз перекрасили все попавшееся под руку. Даже полотенце с тряпкой для мытья посуды! Процесс увлек и меня, стоило только окунуть носовой платок в жестяную ванну с зеленой краской. Чувствуешь себя сродни Богу, когда по твоей воле меняется цвет вещей. То же я проделала с обеими ночными сорочками. Потом мы дружно взялись за простыни, но с ними пришлось столько возиться, что наш пыл поугас. К чаю пришел отец и в ужасе уставился на свой желтый (прежде) кардиган. Новый цвет старого мха ему жутко не понравился. А наши перепачканные зеленым руки он назвал отвратительными.

Кстати, в доме появилось настоящее масло! Мистер Стеббинс угостил Стивена, когда тот ходил договариваться по поводу работы на ферме, а миссис Стеббинс передала еще и соты (сегодня у Стивена первый рабочий день). Яства были поставлены напротив моего места, поэтому за столом я чувствовала себя хозяйкой. Даже у миллионеров наверняка нет к чаю ничего лучше свежего хлеба, настоящего масла и меда.

Ну и ливень хлестал во время ужина! Жуть. Не люблю разгула стихий. Не потому, что страшно, — просто воображаю, как треплет ветром и заливает грязью несчастную деревню, а потом мне начинает казаться, будто треплет ветром и заливает грязью меня. Роуз же, напротив, словно подбадривает непогоду: то гром бы ей мощнее грохнул, то молния бы ярче сверкнула…

Выглянув за дверь, сестра сообщила, что сад полностью затоплен.

— А дорожка станет рекой, — удовлетворенно добавила она, даже не вспомнив, что бедняге Томасу там через час ехать на велосипеде. (Он задержался в школе на дополнительную лекцию.)

— Какое простодушное восхищение природными катаклизмами! — хмыкнул отец. — Напомню для полной радости, что в крыше вот-вот откроются шесть великолепных течей.

В кухне Стивен уже подставил ведро под струйку воды. Я сказала, что на чердаке давно закапало в двух местах, но не стоит беспокоиться: ведра на месте. Стивен отправился проверить, не набрались ли они до краев, а вернувшись, сообщил о четырех новых протечках. Ведра у нас закончились, пришлось взять три кастрюли и супницу.

— Наверное, мне лучше посидеть наверху, чтобы вовремя опорожнять посуду, — сказал Стивен и, вооружившись книгой и свечными огарками, отправился на чердак. Грустно, должно быть, читать стихи под бульканье с шести сторон.

Мы перемыли тарелки, и Роуз с Топаз ушли в прачечную развернуть крашеные простыни. Отец молча сидел у камина, неподвижно глядя перед собой, — ждал, когда закончится дождь, чтобы вернуться в караульню. Мне вдруг стало страшно и горько: как я все-таки от него отдалилась… Тихо подойдя к креслу, я села на решетку, заговорила о погоде — и неожиданно поняла, что говорю с отцом, будто с незнакомцем. От огорчения я умолкла. В голову не приходило ни слова.

Спустя несколько минут отец сказал:

— Значит, Стивен нашел работу в Четырех Камнях…

Я кивнула, а он как-то странно на меня посмотрел и спросил, нравится ли мне Стивен.

— Конечно, — ответила я, — только стихи его… смущают.

— Расскажи ему, что тебе все известно о стихах. Что они чужие, — проговорил отец. — Ты сумеешь преподнести это правильно. Подтолкни его. Пусть напишет сам, хоть плохонькое. Только держись спокойно, никаких эмоций. Лучше чуть резко.

— Вряд ли ему понравится, — заметила я. — Резкость он примет за высокомерие. Ты ведь знаешь о его нежных чувствах ко мне.

— Потому и нужна капля резкости, — ответил он. — Если только… Разумеется, он красив, как Аполлон… Я рад, что его интересуешь ты, а не Роуз. — Наверное, вид у меня был крайне озадаченный, потому что отец вдруг улыбнулся. — Не забивай себе голову. С твоей рассудительностью ты сделаешь верный выбор интуитивно. Нет смысла просить совета у Топаз — она лишь обрадуется: все великолепно, все естественно. Возможно, так и есть. Кто знает, что из вас, девочки, выйдет…

Я вдруг поняла, о чем он.

— Хорошо, буду резкой. В пределах разумного, конечно.

Только отважусь ли я на такой разговор? Есть ли в нем необходимость? Увлечение Стивена ведь несерьезно, правда? Просто детская привязанность. Однако отец посеял в моей душе сомнения. Я теперь постоянно вспоминаю, каким странным голосом Стивен спрашивал меня о голоде. Тревожный знак, но… так приятно! Нет, довольно размышлений. Подобная чепуха меня не интересует — вот для Роуз самое то. Понятно, почему отец радовался, что Стивен увлечен мной, а не ею.

Из прачечной вернулась Топаз и поставила разогреваться утюги; отец сразу сменил тему — спросил, всю ли свою одежду я перекрасила в зеленый. Я ответила, что красить особенно было нечего.

— А длинных платьев у тебя нет?

— Ни одного, — призналась я (если смотреть правде в глаза, вряд ли у меня когда-нибудь появится взрослая одежда). — Но школьное платье еще держится, к тому же оно очень удобное.

— Надо перешить ей что-нибудь из моих, — сказала Топаз и вновь ушла в прачечную.

Я расстроилась: вдруг отец решит, будто я упрекаю его в скудости гардероба? И, спеша сменить тему, задала наибестактнейший вопрос.

— Как работа?

На его лице появилось отрешенное выражение.

— Ты уже взрослая, чтобы верить в сказки.

Конечно, я сглупила. Но раз терять нечего, отчего бы не зайти чуть дальше?

— Скажи честно… ты даже не пытаешься?

— Дорогая Кассандра… — Таким резким тоном он говорил крайне редко. — Я не писатель. Пора бы забыть этот миф. На платья я тебе не заработаю, запомни раз и навсегда.

Не проронив больше ни слова, отец поднялся из кресла и зашагал вверх по лестнице.

От злости на саму себя я разве что волосы не рвала: так испортить наш разговор! Первый за долгие месяцы!

Тут вошел Томас, мокрый как мышь. Я его предупредила, что лучше подняться через парадную лестницу, а не через спальню, и дала сухое белье (к счастью, успели все перегладить). Затем побежала наверх проведать Стивена.

Распластавшись на животе, Стивен читал; вокруг открытой книги мерцали свечные огарки, ярко озаряя его лицо. Какое-то время я просто стояла и смотрела на его шевелящиеся губы — пока он меня не заметил.

Кастрюли набрались до краев; мы вылили воду в окно. В караульне горел свет. Значит, отец ушел к себе, невзирая на дождь. Впрочем, ливень начал понемногу стихать. В саду пахло свежестью. Я высунулась наружу: на улице было намного теплее. Дому всегда нужно время, чтобы привыкнуть к новой погоде.

— Скоро наступит ваша любимая весна, мисс Кассандра, — улыбнулся Стивен.

Мы жадно втягивали носами свежий воздух.

— Какая-то в нем мягкость, правда? — сказала я. — Будем считать, что дождь уже весенний… Или я жульничаю? Знаешь, каждый год стараюсь высмотреть весну пораньше.

Он тоже высунулся в окно и глубоко вдохнул.

— Все верно, мисс Кассандра, зиме конец. Может, холода еще вернутся, но весна уже берет свое. — Стивен вдруг улыбнулся, не мне, а в пространство перед собой. — Начало — самое лучшее время.

Закрыв створки, мы снова поставили кастрюли под течи, и по пустым металлическим доньям мелодично зазвенели капли. Огарки свечей отбрасывали причудливые тени, в их мерцающем свете Стивен казался очень высоким. Отец назвал его красивым, как Аполлон… Ой, мне ведь следовало держаться порезче! Совсем забыла.

Мы спустились в кухню, я поставила Томасу еду.

Топаз утюжила прелестное шелковое платье: в прошлом бледно-голубое, а теперь бирюзово-зеленое. Красивый, необычный оттенок. Видимо, от такого зрелища Роуз и стала еще угрюмей — она как раз расправляла для глажки свое плохо окрасившееся ситцевое платьице.

— И стоило вообще возиться с летней одеждой? — фыркнула она. — По-моему, теплые дни вообще не наступят.

— Да уже запахло весной! — ответила я. — Выгляни на улицу, сама почувствуешь.

К смене времен года Роуз равнодушна, поэтому пропустила мое замечание мимо ушей. Зато Топаз сразу поспешила к двери: раскрыла ее настежь, запрокинула голову и, разведя руки в стороны, глубоко-глубоко вдохнула.

— Запах, конечно, пока легкий, хорошо не распробуешь, — уточнила я, но поглощенная своими ощущениями мачеха меня не слушала. Наверное, ринется сейчас в темноту за порогом… Не ринулась. Пару раз глубоко вдохнув, Топаз ушла наверх мерить отутюженное платье.

— Не понять мне этого… — проговорила сестра. — Хотя столько лет живем под одной крышей. К чему ее причуды? То ли действительно зов души, то ли игра на публику, то ли игра для себя.

— По-моему, и то, и другое, и третье, — ответила я. — Если ей так жить веселее, не мне ее упрекать.

Роуз вышла на порог, с минуту постояла, однако ночной воздух ее уныния не развеял.

— Я уже готова на любое безрассудство! — сказала она, захлопывая дверь. — Придумать бы только какое…

— Да что с тобой, Роуз? — спросил Томас. — Каждый день спектакль! Надоело. С Топаз хоть посмеяться можно, а ты вечно угрюмая.

— Не разговаривай с набитым ртом, — отрезала сестра. — Мне тошно. Ни платьев, ни надежд на будущее… Живу среди развалин. И нечего ждать, кроме старости.

— Мы живем так много лет, — возразил он. — Почему ты вдруг захандрила?

— Просто зима, долгая, холодная… — предположила я.

— Просто моя жизнь — зима. Долгая, холодная… — огрызнулась Роуз.

Томас чуть не подавился от хохота. Даже сестра рассмеялась — видимо, осталась капля здравомыслия — и подсела к нам за стол уже не такая хмурая.

— Стивен, — сказала она, — ты ведь ходишь в церковь. Как там прихожане, верят еще в дьявола?

— Некоторые — да, — ответил он, — а сам викарий, по-моему, не верит.

— Дьявол вышел из моды, — вставила я.

— Тогда ему польстит, что я по-прежнему в него верю. Пусть постарается для меня. Я продам ему душу, как Фауст!

— Фауст продал душу, чтобы вернуть молодость, — заметил Томас.

— А я продам, чтобы хорошо провести пока имеющуюся! — отозвалась Роуз. — Интересно, он меня услышит, если просто крикнуть? Или нужно отыскать Дьявольский овраг, Чертов колодец… ну, что-то в таком духе?

— Попробуй загадать желание на нашей горгулье, — поддержала я затею — давно мы не видели нашу отчаявшуюся Роуз в таком игривом настроении.

— Стивен, принеси-ка лестницу! — велела она.

Горгульей мы называем высеченную из камня голову над очагом. По мнению отца, раньше тут стояла часовня: местами сохранились участки резьбы и ниша — вероятно, для чаши со святой водой. Только узоры на старой стене из-за многочисленных побелок уже почти не видны.

— Лестница туда не достанет, мисс Роуз, — заметил Стивен, — и викарий говорит, что это ангел.

— Зато сейчас у него дьявольское выражение лица, — весело парировала сестра. — К тому же дьявол — это падший ангел.

Мы задрали головы: в каменном лике и правда было что-то зловещее; от кудрей осталось лишь несколько завитков — вылитые рожки.

— Возможно, и подействует сильнее, если загадывать желание на ангеле, думая о дьяволе, — предположила я. — Так ведьмы служат мессу наоборот.

— А если поднять тебя блоком в сушилке для белья? — подкинул идею Томас.

На сушилке, подтянутой под потолок, висели крашеные простыни. Роуз велела Стивену опустить ее вниз, но тот вопросительно взглянул на меня: опускать? Нахмурившись, сестра сама подошла к блоку.

— Если для твоих шалостей нужна эта штука, — сказала я, — давай сначала снимем простыни.

Когда сушилка съехала вниз, Стивен помог мне перевесить белье на специальные рамы. Роуз села в середину полки, проверяя ее прочность, а Томас ухватился за веревку.

— Вас выдержит, — уверенно произнес Стивен. — Я сам помогал плотнику. Дерево очень крепкое. Насчет блока и веревки не знаю.

Я уселась рядом с сестрой. Если пол двойным весом ничего не оборвется, не сломается, значит, один вес точно выдержит. По глазам и пылающему лицу Роуз я поняла: отговаривать бесполезно. Для верности мы слегка подпрыгнули.

— Все нормально, — подытожила сестра. — Тащите!

Стивен бросился помогать Томасу.

— Отойдите, мисс Кассандра, это опасно.

— А если я сверну шею? Тебя не волнует? — ядовито заметила Роуз.

— Ну почему же? Волнует, — возразил он. — Только я знаю, вас не переубедить. В любом случае, загадывать желание на ангеле хотели вы, а не мисс Кассандра.

Я бы с удовольствием загадала желание на чем угодно, но под потолок не полезла бы ни за какие коврижки.

— Говорю вам, это не ангел, а дьявол! — Беспечно болтая ногами, Роуз обвела нас взглядом и спросила: — Никто не хочет рискнуть вместо меня?

— Нет! — хором воскликнули мы, чем наверняка ее раздосадовали.

— Ладно, тогда я сама, — вздохнула она. — Поднимайте!

Мальчики потянули веревку. Когда сушилка поднялась на высоту в десять футов, я попросила их на секунду остановиться и поинтересовалась у сестры:

— Как ощущения, Роуз?

— М-м-м… своеобразные, но скорее приятные. Тяните!

Сушилка вновь поползла вверх. Каменная голова располагалась футах в двадцати от пола; чем выше поднималась Роуз, тем сильнее сжималось у меня сердце — кажется, лишь в тот миг до меня дошло, как опасна затея. В нескольких футах от горгульи сушилка остановилась.

— Выше не поднимается! — крикнул Стивен. — Все, предел!

Сестра попыталась дотянуться до ангела, но не смогла.

— Тут есть выступ! — громко сообщила она. — Похоже, остатки древних ступеней.

Подавшись вперед, Роуз схватилась за выпирающий камень и перешла на выступ в стене. Настольная лампа светила слабо; я толком не видела, что происходит под потолком, но трюки сестры мне ужасно не понравились.

— Давай быстрее! — крикнула я. Противно сосало под ложечкой, колени дрожали.

До головы оставался всего шаг.

— Да уж, не красавец! — фыркнула Роуз. — Кассандра, что ему сказать?

— Погладь его по голове! — предложила я. — Бедняге, наверное, уже несколько веков не перепадало внимания и ласки.

Сестра погладила скульптуру. Я взяла со стола лампу, подняла ее повыше, но слабый свет так и не рассеял темноту под потолком. Зрелище было необычным: Роуз словно парила у стены. Или нет. Скорее она напоминала настенную фреску. Тут я продекламировала:

Дьявол небесный иль адский святой,

Исполни желанье, услышь скорбный вой,

Замку пошли божественный дар…

И запнулась.

— Если он дьявол, то и дар, значит, дьявольский, — заметил Томас.

В то же мгновение с дороги донесся резкий автомобильный гудок. Брат хохотнул:

— Вот и нечистый за тобой пожаловал!

Роуз вздрогнула.

— Спускайте! — крикнула она странным голосом и прыгнула на сушилку.

Прыжок застал мальчиков врасплох. Веревка натянулась, как струна. Я похолодела от ужаса: не удержат! Хвала Небесам, удержали. И аккуратно спустили вниз. Соскочив с полки, сестра обессиленно плюхнулась на пол.

— Меня напугал автомобильный гудок, — дрожа, сказала она. — Глянула вниз — и голова закружилась.

Я попросила ее подробнее описать ощущения, испытанные наверху; она ответила, что ничего особенного не чувствовала, пока не закружилась голова. Этим-то мы с ней и отличаемся. Меня накрыла бы лавина эмоций, и каждую эмоцию я постаралась бы запомнить; а Роуз думала лишь о желании и каменной голове.

— Ты так и не загадала желание? — спросила я.

Она засмеялась.

— Ну почему же? Шепнула кое-что. Личное…

В кухню спустилась Топаз. В черном непромокаемом плаще, зюйдвестке и резиновых сапогах — вылитый рыбак перед выходом в море. Она пожаловалась, что в шелковом платье теперь не вздохнуть, так оно село после окраски; словом, Роуз может забрать его себе. И вышла на улицу, оставив дверь нараспашку.

— Только не прогуляй всю ночь! — крикнул вслед Томас.

— Вот и началась у тебя, Роуз, полоса везения, — заметила я.

Сестра вихрем ринулась наверх мерить платье, а брат ушел в свою комнату учить уроки. Наконец-то можно принять ванну! Я поинтересовалась у Стивена, не против ли он, если я расположусь в кухне. То есть обычно я здесь и купаюсь, но мне всегда неловко: бедняге приходится где-нибудь гулять, причем довольно долго. Он тактично ответил, что у него как раз работа в сарае, и предложил помощь с ванной.

— Точно! В ней же краска! — вспомнила я.

Мы вылили зеленую жижу, потом Стивен все хорошенько прополоскал.

— Только боюсь, мисс Кассандра, вдруг вы все-таки окраситесь? — сказал он. — Может, лучше наверху искупаться?

Ванна на втором этаже такая огромная, что горячей водой ее больше чем на несколько дюймов не наполнишь, да еще из башни тянет сквозняк. Нет уж, лучше позеленеть. Мы перенесли ванну к огню; Стивен натаскал горячей воды и помог мне огородиться рамами, на которых сохли крашеные простыни (обычно ширмой служат чехлы для мебели). Высота рам целых пять футов, поэтому ванну я принимаю в полном уединении самым приличным образом; но все же приятнее, если в кухне никого нет.

— Что будете читать сегодня, мисс Кассандра? — спросил Стивен.

Я ответила, что возьму старую энциклопедию, буквы Г — Д, «Человек и сверхчеловек» Бернарда Шоу (вновь позаимствовала пьесу у викария — боюсь, пять лет назад я пропустила в ней самое интересное) и журнал «Домашние беседы» за прошлую неделю, который мне любезно одолжила мисс Марси. Люблю, когда под рукой стопка, есть из чего выбрать. Пока я складывала купальные принадлежности, Стивен принес книги.

Перед уходом в сарай, уже запалив фонарь, он вдруг вручил мне плитку молочного шоколада с орехами. За целых два пенса!

— Откуда такая роскошь? — ахнула я.

Как выяснилось, шоколад он взял в счет будущей зарплаты, — у него ведь теперь работа.

— Я знаю, вы любите есть в ванной, мисс Кассандра. Книги, шоколад… Больше ничего сюда не притащишь, верно? Может, радиоприемник…

— Только не покупай в кредит приемник! — засмеялась я и снова поблагодарила за шоколадку. Попыталась отломить кусочек Стивену, но он, наотрез отказавшись от угощения, ушел в сарай.

Едва я приготовилась лечь в ванну, у черного входа заскулила Элоиза. Пришлось впустить. Ей хотелось к огню, что меня не обрадовало: от избытка чувств она всегда царапает емкость лапами — скрежет стоит на весь дом! К счастью, собака оказалась сонной, поэтому соседствовали мы мирно.

За высокой, не пропускающей сквозняк загородкой было очень уютно; розовый отсвет пламени придавал зеленым простыням необычный оттенок. Чтобы не окраситься, я подложила под себя большое блюдо — по-моему, блестящая мысль. Правда, выгравированный узор немного мешал.

Наверное, люди сначала моются, а потом нежатся в теплой воде; я делаю наоборот. По моему опыту, первые несколько минут — самые блаженные, грех тратить их впустую. В голове кружит хоровод фантазий, все видится в радужном свете…

Отец утверждает, будто горячая ванна действует, как спиртное. Охотно верю. Хотя алкоголь никогда не пила (если не считать маленькую склянку портвейна, который мне одалживает викарий для проведения обрядов в праздник летнего солнцестояния). Итак, сначала я греюсь, потом купаюсь, а потом читаю, пока вода не начнет остывать. Вот эта последняя стадия, когда предвкушать уже нечего, у меня самая нелюбимая. Вероятно, и с алкоголем так.

Нежась в ванне, я думала о семье. Лишь благодаря горячей воде эти мысли не испортили мне удовольствие. Конечно, нам не позавидуешь: отец потихоньку дряхлеет в караульне над воротами, Роуз проклинает судьбу, Томас… Томас жизнерадостный парень, но всякому ясно, что он недоедает. Топаз явно самая счастливая — брак с отцом и замок до сих пор ассоциируются у нее с романтикой; сил ей придают рисование, лютня и первобытное единение с природой. Голову даю на отсечение, что под плащом на мачехе ничего не было, да и то, что было, она скинет на вершине насыпи.

Топаз долго работала натурщицей, поэтому нудизм ради нудизма ее не интересует — ей хочется слиться со стихиями. Однажды из-за этого вышло небольшое недоразумение с фермерами из Четырех Камней, и теперь голышом она разгуливает только по ночам. Зимой в таком виде, разумеется, не походишь, зато при малейшем намеке на весну Топаз сразу «открывает сезон». Удивительно морозоустойчива наша мачеха! Да, на улице стало теплее, но назвать погоду теплой язык не повернется. Бррр… Как же хорошо в горячей ванне!

Половину шоколадки я съела, а другую оставила Роуз, но Элоиза с такой надеждой виляла хвостом, что не хватило духу ей отказать. Собачья благодарность не знала границ: Элоиза скакала, рвалась ко мне, пыталась лизнуть мыло. Еле успокоила!

Только я намылила лицо, в дверь постучали. До сих пор не пойму, с какой радости я ответила: «Войдите». Наверное, машинально. И торопливо открыла глаза. Глаза тут же защипало. Снова зажмурившись, я кинулась нашаривать полотенце… Отвратительно чувствовать себя беспомощной!

Дверь тем временем скрипнула. С заливистым лаем собака рванула вперед, просто чудом не сметя мою ширму.

Несколько секунд в кухне стоял адский гвалт: Эл надрывалась от лая, а двое мужчин пытались ее утихомирить. Отзывать разбушевавшуюся собаку не имело смысла: во-первых, она не кусается, а во-вторых, мне не хотелось объяснять, что я в ванне. Тем более когда не во что завернуться. Проморгавшись, я завертела головой по сторонам. Полотенца не было — видимо, осталось в кухне.

Слава богу, хоть Элоиза угомонилась!

— Но ведь сказали «войдите», ты тоже слышал? — уточнил один мужчина у другого.

По произношению я поняла, что незваный гость — американец. Голос мне понравился — приятный. Так в американских фильмах говорят положительные герои. То есть не гангстеры.

Тут он громко спросил:

— Есть кто живой?!

Однако его спутник велел не шуметь.

— Хочу сначала немного осмотреться, — пояснил он. — Место великолепное…

Голос второго меня озадачил: необычный, очень спокойный и интригующий; произношение не английское, не американское, но без иностранного акцента. Такого я еще не слышала.

— Представляешь, эта часть стены когда-то принадлежала замку, — снова заговорил второй.

Его слова привели меня в ужас — сейчас они подойдут к камину, чтобы рассмотреть стену! К счастью, на лестницу вышел Томас. Незваные гости объяснили, что случайно свернули к замку, а машина увязла в грязи, и теперь им нужна помощь.

— Даже если придётся оставить ее здесь на ночь… Мы решили, вас все равно нужно предупредить, — сказал «американский голос», — автомобиль перегородил дорогу.

Томас засобирался с ними на улицу посмотреть, в чем дело, и, судя по шороху, достал из прачечной сапоги.

— Какой у вас чудесный старый дом! — восхитился «необычный голос».

Я похолодела: вдруг они пожелают оглядеться? Но другой мужчина просто спросил, нет ли у нас лошадей, чтобы вытянуть застрявший автомобиль. Через минуту незнакомцы и Томас вышли на улицу. Хлопнула дверь. Слава богу!

И все же мне стало немного грустно, что кавалеров у нас никогда не было и не будет. Интересно, как выглядят те двое? Я попыталась по голосам вообразить их лица… и тут же спохватилась: вода остывает, а я не выкупалась!

Сколько ни терла я зеленые руки, краска мое усердие не оценила. Зато мысли о мужчинах начисто выветрились из головы. Подлив в ванну горячей воды из медного котла (это рядом), я удобно улеглась обратно с книгой, и… дверь снова отворилась.

В кухню явно вошел посторонний. Свои бы меня окликнули — на худой конец чем-нибудь по-хозяйски грохнули, хлопнули. Гость же, очевидно, просто стоял и осматривался. От страха перед неизвестностью я отчаянно прокричала:

— Кто бы вы ни были, предупреждаю — я принимаю ванну!

— Ох… Простите, ради бога, — негромко извинился гость. — А когда мы зашли в первый раз, вы тоже там сидели?

Я ответила утвердительно и поинтересовалась, удалось ли вытолкать автомобиль.

— Нет, нужны лошади, — ответил он. — Пока остальные ушли за лошадьми, я проскользнул сюда, чтобы лучше разглядеть дом. Никогда такого не видел!

— Подождите. Сейчас я вытрусь, приду немного в себя — и покажу вам дом, — отозвалась я.

Лицо и шею я еще прежде вытерла сохнущими крашеными простынями, а прогуляться за полотенцем в холодную кухню не удосужилась. Пришлось попросить гостя. Увы! Полотенце он не нашел. Тогда, не вылезая из ванны, я встала на колени и просунула голову между простынями. Мужчина обернулся…

Я чуть не ахнула. Он был бородатый!

Никогда не видела мужчин с бородой! Разве только старика из дома призрения в Скоутни — вылитого Санта-Клауса. Конечно, борода незнакомца не имела с той ничего общего; черная, подстриженная, заостренная, она напоминала скорее о моде Елизаветинской эпохи. Поразительно! А ведь голос звучал так молодо…

— Как поживаем? — с улыбкой спросил гость.

Судя по тону, меня приняли за маленькую.

Отыскав полотенце, бородач попытался перекинуть его через ширму, но вдруг сказал:

— Не нужно бояться! Я положу полотенце рядышком, а сам выйду во двор.

— Я и не боюсь, — ответила я. — Просто удивлена. Ваш голос не соответствует вашей внешности.

Боже, как невежливо получилось!

Незнакомец расхохотался.

— Нет-нет, не уходите, — торопливо добавила я. — Может, присядете? Мне совсем не хочется показаться негостеприимной, уверяю вас… — Да уж, такой напыщенной речи я в жизни не произносила.

Я просунула руку в щель, чтобы взять полотенце.

— Если подать его через простыни, произойдет катастрофа, — заметил гость. — Давайте-ка лучше сбоку.

Я поспешно схватила выплывшее из-за края ширмы полотенце. Не попросить ли заодно и одежду?.. Но тут в очередной раз распахнулась дверь.

— Саймон, а я тебя всюду ищу! — сказал «американский голос». — Чертовски странное место! Я только что видел привидение.

— Глупости, — хмыкнул бородач.

— Да честное слово! Видел прямо с аллеи! Я направил фонарь в сторону холма, смотрю — белая фигура! Р-раз — и исчезла за башней.

— Наверное, лошадь.

— Ничего подобного! Не лошадь. Существо вертикальное, двигалось на двух ногах. Хотя… ног-то и не было… Черт! Может, я схожу с ума?

Видимо, сапоги Топаз не снимала.

— Хватит ужасы рассказывать, — прошептал бородач. — За ширмой ребенок. Купается.

Тут я громко попросила передать мне одежду и протянула из-за рамы руку.

— Гос-споди… — поперхнулся американец. — Зеленый ребенок! Тут что, дом Ашеров?

— Я не вся зеленая. Просто мы красили вещи, — пояснила я.

— Это не ваши привидения по холму разгуливают? — поинтересовался американец.

— Не слушайте его, — сказал бородач, протягивая мне одежду. — Никого он не видел.

— Ну почему? — возразила я. — Может, и видел. Только не привидение, конечно, а мою мачеху. Она общается на насыпи с природой.

Я наконец встала с колен в полный рост и, завернувшись приличным образом в полотенце, высунула голову из-за края ширмы. У бородача округлились глаза.

— А я-то решил, что вы помладше… — растерянно проговорил он.

Забирая одежду, я рассмотрела и второго гостя. Его лицо соответствовало голосу — такое же моложавое и приятное, причем странно знакомое. Наверное, такой типаж мне известен по американским фильмам. Не главный герой, конечно, а, к примеру, брат главной героини. Или рабочий на автозаправке.

Он перехватил мой взгляд.

— Здравствуйте-здравствуйте! Расскажите-ка подробнее о вашей безногой мачехе — да и об остальных домочадцах. Нет ли у вас иной занятной родни? Прекрасной сестры, носящейся по лесам на лошади с арфой в руках?

И тут наверху зазвенели струны лютни — Топаз, очевидно, проскользнула в дом через парадный вход. Молодой американец, засмеявшись, радостно заметил:

— Вот, полагаю, и она!

— Это не арфа, а лютня, — поправил его бородач.

— Потрясающе! Замок, лютня…

На лестнице внезапно появилась Роуз, облаченная в «средневековое» зеленое платье с расклешенными рукавами. Не догадываясь, что внизу гости, она ликующе воскликнула:

— Кассандра, полюбуйся!

Мужчины обернулись — и Роуз застыла на верхней ступени точно вкопанная.

А Топаз, в кои-то веки не фальшивя, все наигрывала дивную мелодию «Зеленые Рукава»[5].

V

Позже. Опять в сарае на ворохе соломы.

Растерянную сестру пришлось бросить на лестнице и идти обедать — Топаз позвонила в колокольчик. Сегодня готовить ей было некогда, поэтому мы ели холодную брюссельскую капусту с холодным рисом. Не очень вкусно, зато сытно. Обедали в гостиной, начищенной до блеска, а точнее, едва не до дыр. В комнате стоял жуткий холод, даже растопленный камин не помогал; давно заметила, что в чересчур чистых комнатах всегда чересчур свежо.

Роуз и Топаз сейчас осматривают кусты, выискивая, из чего можно соорудить букеты. Если ничего не найдут, то поставят в кувшины голые ветви и, как сказала мачеха, привяжут к ним что-нибудь забавное. Меня это, правда, ни капли не забавляет: оставили бы ветки как есть — Топаз ведь сама ценительница наготы.

Все мы делаем вид, будто повторного визита Коттонов в ближайшее время не ждем, хотя в глубине души безумно надеемся на скорую встречу. Да, под стенами замка увязли Коттоны из Скоутни! Они накануне приехали в Англию и спешили в поместье. Как я сразу не догадалась? Ведь знала же, что наследник — американец.

В начале двадцатого века младший из сыновей старого мистера Коттона уплыл в Штаты (после грандиозного семейного скандала, полагаю) и принял американское гражданство. Шансов заполучить Скоутни у него, казалось, не было… Однако жизнь непредсказуема: два старших брата погибли на войне, а третий, уже с собственным сыном, двенадцать лет назад разбился на машине. Тогда сын-американец попытался помириться с отцом; в ответ старый джентльмен потребовал, чтобы тот вернул себе британское подданство, иначе видеть его не желает. Сын на условие не согласился, а год назад умер; в Скоутни приехали его сыновья.

Бородач Саймон только-только уговорил дедушку принять его, как тот скончался. Бедный одинокий старик! Так грустно…

Второго зовут Нейл. Говор у братьев разный потому, что старший, Саймон, жил с матерью в Бостоне и Нью-Йорке, а младший рос в Калифорнии на ранчо у отца. (Видимо, родители развелись. Миссис Коттон сейчас в Лондоне, но скоро приедет в Скоутни.)

Отец утверждает, будто у Саймона тоже американский акцент — просто в Америке диалектов еще больше, чем в Англии; его британский английский хорош, но несколько устарел. Голос у старшего брата изумительный! И все-таки мне нравится Нейл.

Какая жалость, что наследник Саймон! Роуз с первого взгляда возненавидела его бороду. Может, удастся ее сбрить?

Неужели я всерьез считаю, будто моя сестра выйдет замуж за мужчину, которого видела раз в жизни да еще противного внешне? Хм… Пожалуй, отчасти всерьез, отчасти фантазирую. Наверное, в такую игру играют все девушки, встретив подходящих молодых людей. Тем более братья такие… чудесные!

Да, без чудес нашей семье не обойтись. Особенно Роуз. Интересно, нужно ли такое чудо мне? Заглянув себе в душу, поняла: не нужно. Лучше умереть, чем выйти замуж за одного из славных Коттонов.

Чепуха! Разумеется, лучше выйти замуж за обоих, чем умереть.

Кстати, до чего ужасно мыслят девушки: мечтают о браке, не успев даже влюбиться. Причем большинство не осознает, что такое супружество. Хотя я ведь сужу в основном по книжным героиням — кого я знаю в жизни, кроме Роуз и Топаз? Но персонажи романов очень правдоподобны. Взять, к примеру, Джейн Остен. Пять дочерей Беннетов из «Гордости и предубеждения» с начала книги только и ждут, как бы заловить холостяков из Незерфилд-парка, но ни одна не размышляет о сущности брака. Неужели Роуз такая же?

Надо бы заставить ее всерьез над этим подумать, пока она не наделала глупостей. К счастью, я разбираюсь в подобных вещах — с такой мачехой, как Топаз, чего только не узнаешь! Словом, мне известно обо всех сторонах супружеской жизни. Но меня они не очень-то занимают.

* * *

Итак, на вершине лестницы, ошеломляюще прекрасная, появилась Роуз. Вылитая Беатриса в «Эсмонде»! Только Беатриса не спотыкалась о подол юбки и не хваталась за перила зелеными пальчиками.

Впрочем, все сложилось как нельзя лучше. Сестра явно решила произвести на Коттонов впечатление и двинулась вниз грациозной, но немного жеманной походкой. А потом на третьей от конца ступеньке чуть не упала. К счастью, ее подхватил Нейл. После этого все вдруг расслабились: разом заговорили, засмеялись… В том числе сестра, от ее манерности не осталось и следа.

Пока я торопливо натягивала одежду за простынями, Коттоны представились и объяснили, что в Англию прибыли несколько дней назад.

Интересно, каково это — ехать ночью в незнакомое место, в особняк вроде Скоутни? Собственный особняк! На секунду я увидела окружающий мир глазами Саймона: английская глушь, полузатопленная равнина, неожиданно вырастающий впереди удивительный замок, озаренное светом окно… Готова спорить, перед тем как вернуться сюда без брата, он заглянул в кухонное окно над раковиной. Картинку я будто взяла прямиком из его головы, потому что в тот же миг Саймон произнес:

— Я не поверил глазам: неужели кухня настоящая? Точь-в-точь ксилография из старых сказок!

Надеюсь, Роуз напомнила ему сказочную принцессу. Да она и выглядела как принцесса: очаровательная, непосредственная, улыбчивая. Ее смех звенел, точно серебряный колокольчик. Волшебная перемена! Ничего общего с мрачной, отчаявшейся девушкой, какой сестра была всего полчаса назад. Я вспомнила о желании, загаданном на дьяволе-ангеле. И тут произошло нечто странное…

Саймон Коттон смотрел то на Роуз, то на кухню с равным восторгом. Его внимание привлекла каменная голова над очагом (я уже оделась). Он достал фонарь, посветил вверх, а затем отошел к узкому окну в самом темном углу комнаты. Фонарь вдруг погас. Саймон повернул его к себе, чтобы проверить лампу, и он снова вспыхнул. На стене выросла черная тень — Саймонов профиль с удлиненной остроконечной бородкой. Один в один дьявольский лик!

Роуз тоже это заметила и тихо охнула. Старший Коттон быстро поднял на нее глаза, но тут всех отвлек жуткий грохот: из-под зеленых простыней, опрокинув сушильные рамы, выскочил Абеляр. В последний момент с укоризненным возгласом: «Аб!» — я успела их подхватить. Гостям же послышалось «ад». Пришлось объяснять, что преисподняя ни при чем, Аб — сокращенно от Абеляра.

Зловещая тень не шла у меня из головы. Чепуха, разумеется! Глаза у Саймона добрые, добрее не встречала. Однако Роуз суеверна. Интересно, как с деньгами у младшего брата? Он тоже был с сестрой очень обходителен… И довольно мил со мной.

Наконец — о ужас! — Саймон спросил, наш ли это замок?

— Нет. Ваш! — ответила я и торопливо добавила, что аренда у нас еще лет на тридцать.

Только действителен ли договор, если арендатор не платит?.. Разумеется, о деньгах я упоминать не стала: это было бы не к месту.

Мы болтали уже минут двадцать, когда спустилась Топаз, в старом твидовом пиджаке и юбке. Твидовый костюм она надевает редко даже днем, а вечером — никогда. Он ее мертвит, превращает интересную бледность в бесцветность. Словом, наряд мачехи меня удивил. А ведь Топаз наверняка слышала через приоткрытую дверь, кто у нас в гостях. Зачем она так себя изуродовала? Конечно, я ничего не сказала. Может, она надеялась, что твид придаст нашему семейству аристократичности?

Братья представились; Топаз немного с ними побеседовала, но как-то очень сдержанно. И что с ней стряслось? С чего такая подавленность?

Мачеха начала готовить какао — большего мы предложить не могли, разве только воду; остатки чая, скорее напоминавшие порошок, я заварила на ужин Томасу.

Подобные пиршества мы, разумеется, обычно не устраиваем. По крайней мере, без повода. Какао достаем, если кто-то, например, болеет или по случаю примирения после ссоры. Мне стало грустно: похоже, Томасу и Стивену вкусного напитка не перепадет — они ушли на ферму за лошадьми. И отца нет. А тут столь редкая возможность лишний раз перекусить! Звать бесполезно, знакомиться с гостями он не пожелает. Даже если б спустился за печеньем, то, услышав голоса, еще в спальне повернул бы обратно.

Дверь неожиданно распахнулась. Вошел отец. Ясное дело, под дождем от караульни к дому проще пробежать через двор, чем осторожно пробираться по стене. Наброшенный на голову плед закрывал отцу обзор, и отец, не стесняясь, бранил погоду и задымившую керосинку. Коттонов он заметил, лишь столкнувшись с ними нос к носу.

Топаз, сразу оставив какао, громко с гордостью произнесла:

— А это мой муж, Джеймс Мортмейн.

И произошло чудо! Саймон Коттон обрадованно воскликнул:

— Но как… Нет, не могу поверить! Это же вы написали «Борьбу Иакова»?

В глазах отца плеснулось странное выражение. Прямо отчаянное. Будто нежданные гости загнали его в угол.

— Ну, я… — настороженно ответил он.

По заинтересованным ноткам в его голосе я вдруг поняла: отцу невероятно приятно, просто не верится в реальность происходящего. Так, наверное, выглядит потерпевший кораблекрушение, заметив на горизонте судно.

Саймон пожал ему руку и, представив брата, спросил:

— Нейл, ты ведь помнишь «Борьбу Иакова»?

— Конечно, — отозвался он. — Такой яркий персонаж!

Нейл, видимо, решил, будто Иаковом зовут героя книги, хотя подразумевался библейский Иаков, боровшийся с ангелом. Зато Саймон рассуждал о романе так, словно вот-вот перевернул последнюю страницу. Постепенно выяснилось, что изучал он его в колледже несколько лет назад.

Отец сначала нервничал, неловко кутался в плед, но по ходу беседы расслабился, разговорился — старший Коттон едва успевал вставлять в его монолог короткие замечания. Наконец, отбросив мокрый плед, будто досадную помеху, отец шагнул к столу и потребовал какао.

О какао! Чудеснейший в мире напиток! По крайней мере, на мой вкус.

За столом беседа стала общей. Отец подшучивал над нашими зелеными руками, а Нейл Коттон хохотал до упаду над блюдом в ванне. Роуз, само очарование и кротость, улыбалась гостям пленительнее и пленительнее, а затем села у огня, взяв на руки золотистого, как ее кудри, Абеляра. Коттоны то и дело подходили его погладить. Их восхищало абсолютно все. Например, когда Элоиза забралась спать на крышку медного котла, Нейл объявил, что более смышленой собачки в жизни не видел. Разговор в основном поддерживали гости и отец; я изредка вставляла реплику-другую — и каждую Коттоны находили забавной.

Беседа лилась гладко; я все время молилась, чтобы Саймон не задал самый кошмарный вопрос. И он его задал:

— Так когда ожидать новый шедевр — продолжение «Борьбы Иакова»?

Боже, что делать? Опрокинуть какао? Но уж очень хочется его выпить…

Пока я боролась с жадностью, отец коротко, без злости, без горечи, обронил:

— Никогда.

Просто выдохнул одно слово. И будто сжался: голова поникла, плечи ссутулились. Вряд ли остальные заметили эту перемену.

— Разумеется, если подумать, продолжения и быть не может, — неожиданно сказал Саймон и, поймав холодный взгляд отца, быстро продолжил: — К таким книгам ничего нельзя прибавить или убавить. Они серьезно влияют на работы других писателей, но для создателя подобная книга — пройденный этап, завершенная, цельная идея, из которой уже ничего не развить.

Мы с Топаз встревоженно уставились на отца.

— А я уверена… — попыталась возразить мачеха, но отец ее перебил.

— По-вашему, такие писатели — авторы одного романа? — тихо спросил он.

— Боже упаси! — отозвался Саймон. — Я лишь хочу сказать, что ошибся со словом «продолжение». В мире искусства писатели — в известном смысле, единственные истинные творцы. Из глубины души за раз они извлекают один неповторимый шедевр… Целое ожерелье, не жемчужину! А затем снова уходят на дно, чтобы вынести на свет новое сокровище. Возможно, Господь создал иные миры, но не в дополнение к этому.

Несмотря на пышность и книжность, звучало искренне. Но я не поверила. За словами чувствовалась пустота. Тактический ход, чтобы по-доброму сгладить неловкость. Быстро же Саймон уловил напряженность момента! Самое странное, отца его речь, похоже, впечатлила. Он тряхнул головой, словно ему в голову пришла новая мысль, но, ничего не сказав, задумался. Очнулся лишь от вопроса Саймона о третьем сне в «Борьбе Иакова». Таким оживленным я его не видела с того года, как они поженились с Топаз. Рассказывал отец не только о себе и романе — он втянул в беседу всех, а особенно часто обращался к Роуз, так что Коттоны постоянно оборачивались к ней, причем с явным удовольствием.

Нейл сидел на медном котле рядом с Элоизой, почти не принимая участия в разговоре, а разок дружески мне подмигнул.

Наконец прибежал Томас и сообщил, что Стивен ждет на улице с лошадьми. (Брату какао перепало, на Стивена уже не хватило; тогда я оставила для него половину своего напитка и, чтобы не остыло, придвинула кружку к огню.) Мы с отцом поспешили вслед за Коттонами во двор: никогда не видела, как вытаскивают машину! Роуз не смогла пойти из-за длинного платья, а Топаз это не интересовало. Поднялась приятная суматоха: плясали лучи фонариков, все смеялись, подбадривали гиканьем лошадей — и автомобиль благополучно выкатился на дорогу. Прощались мы второпях; братья пообещали, что скоро увидимся, — по-моему, вполне серьезно.

Стивен и Томас повели лошадей обратно на ферму, а мы с отцом, увязая в грязи, устало побрели под дождем к дому. Темень стояла хоть глаз выколи. Керосиновый фонарь забрали мальчики. Стоит ли объяснять, что карманных фонариков в нашем хозяйстве давно не водилось?

Отец, прямо-таки лучась весельем, крепко сжимал мою руку. Я поинтересовалась его мнением о Коттонах.

— Ну, — усмехнулся он, — вряд ли они станут докучать нам с оплатой аренды. — А затем восхитился американской энергичностью и рассказал об интересных случаях, произошедших с ним во время лекционного тура. Саймон Коттон напомнил ему Генри Джеймса — этакий сорт американцев, страстно влюбленных в Англию.

— Скоутни повезло, из него выйдет прекрасный хозяин.

Кстати, я пыталась прочесть роман Джеймса «Что знала Мейзи» еще в девять лет — решила, будто книга детская. К сожалению, красивое темно-фиолетовое собрание сочинений Генри Джеймса тоже давно продано.

Когда мы вернулись в замок, отец отправился в караульню, а я бросилась к Топаз и Роуз. Обе весело болтали. По мнению мачехи, Роуз сразила братьев наповал. На случай, если Коттоны пожалуют очень скоро, решили завтра же навести порядок в гостиной, а Топаз собралась перешить для Роуз еще одно платье — магазинное, лондонское, которым та всегда восхищалась.

— И отцу они, кажется, понравились, — заметила я. — Ну разве не чудо?

В заднем окне караульни вырисовывался его темный силуэт — склоненная над письменным столом фигура.

— И правда — чудо! — отозвалась Топаз. — Он опять хочет писать!

Тут вернулись Стивен и Томас. Еле заставила Стивена выпить припасенное какао! Кружку он взял только после угроз вылить напиток в раковину. И все разошлись по спальням.

Роуз вытряхнула из шкафа свои наряды и с надеждой начала примерять их на мисс Блоссом: вдруг они не так уж плохи? Увы! Платья оказались еще хуже, чем ей представлялось.

Только это не испортило сестре настроения. Мы говорили, говорили и говорили…

— Роуз, не стоит увлекаться, — строго сказала я, усаживаясь на кровати. — Мы замечтались. А зря! Конечно, званые вечера и прочие пикники — это чудесно. Я буду рада, если нас пригласят, но… Роуз, ты готова выйти замуж за бородача?

— Хоть за черта с рогами, если у него есть деньги! — отозвалась сестра.

Похоже, она вспомнила тень Саймона Коттона, но ни словом о ней не обмолвилась. Ну, и я не стала. Лучше не затрагивать эту тему, если на кону брак с состоятельным мужчиной.

Когда мы задули свечи, я вызвала на разговор мисс Блоссом. Никогда не знаю, что она скажет, — сначала нужно поверить, будто она действительно говорит. Я поинтересовалась ее мнением о вечерних событиях.

— Что ж, крошки мои, — ответила она, — в вашей жизни новая полоса, глупо отрицать. Теперь уж постарайтесь, не упустите шанс! Старые тряпки, которые вы на меня вешали, здесь не помогут. Просто вымойте волосы и руки. Над зелеными пальцами можно посмеяться лишь один раз. А теперь выспитесь, как следует! Для свежего цвета лица.

Совет относительно краски Роуз приняла к сведению — все утро нещадно скребла руки, пока не оттерла их дочиста. На том чистящий порошок и закончился. Придется мне ждать, когда краска сойдет сама; она уже посерела и напоминает обычную грязь. Ой, а потру-ка я ладони наждачной бумагой! После чая.

До чего быстро все может измениться! Еще вчера, в это же время, жизнь казалась пустой и унылой — и вдруг мы встретили Коттонов. Да и весна теперь чувствуется по-настоящему. На терновнике набухли бутоны.

* * *

Как забавно: стоит повернуть голову — и в оконце появляется другой участок дороги. Словно меняющиеся в раме картины. Только обнаружила. Занятная игра!

О господи! Они здесь!.. Коттоны!.. Вышли из-за поворота. Ох, что же делать? Что делать?

* * *

Прошагали мимо. И Роуз с Топаз не предупредишь! Выйду из сарая — увидят. По крайней мере, обе вернулись в дом: сестра играла на рояле, я слышала. Но как они одеты?.. Боже, Роуз собиралась мыть голову! Кто бы подумал, что Коттоны явятся прямо сегодня?!

Затаив дыхание, я прильнула к щели у дверной петли, затем снова вскарабкалась на ворох соломы и проводила братьев взглядом до самых ворот. Может, вернуться домой? До смерти хочется! Но на чулке огромная дыра, а платье в пыли…

* * *

Минуло, наверное, полчаса с тех пор, как я написала предыдущую строчку.

Никуда я не пошла. Просто лежала и представляла, как они сидят в гостиной у пылающего камина. Ничего страшного, если Роуз вымыла голову — с влажными волосами она тоже очень красива. Хорошо, что я осталась в сарае: иногда меня не унять, когда разговорюсь. Нужно строго следить за языком, чтобы не отвлекать внимание от сестры.

Постоянно себе твержу: это не сон, это не сон… Мы действительно встретили двух холостяков. И мы им нравимся! Ясное дело. Иначе они не вернулись бы так скоро.

Мне даже писать не хочется. Лежала бы себе и думала, думала… Нет, кое-что записать нужно. Об ощущениях. Я обожаю незаметно разглядывать людей. Едва на аллее появились Коттоны, у меня возникло странное чувство, будто мы с ними в разных мирах. Часто я рассматриваю с улицы собственную семью. Через освещенное окно. Они кажутся другими — как зеркальные отражения комнат…

Не могу описать словами! Только начала — и все ускользнуло.

Днем борода Саймона Коттона выглядит еще нелепее: он ведь не старик! Ему, вероятно, меньше тридцати. Брови у него изогнуты и чуть приподняты. Прекрасные зубы, пухлые выразительные губы. Даже странно видеть среди волос «голый» рот. С чего такая любовь к бороде у молодого человека? Может, прячет шрам? Нейл Коттон очень симпатичный, хотя ничего особенного в его лице не выделишь. Вьющиеся, густые волосы. Здоровый румянец. Саймон бледноват. Оба высокие; старший немного выше, младший немного шире. Внешне, как и говором, Коттоны ничуть не похожи — со стороны и не подумаешь, что братья.

Саймон одет в твидовый костюм, истинный англичанин. На Нейле пальто. В жизни такого не видела! Спинка и перёд в клеточку, а рукава однотонные. Может, его сшили из двух старых пальто?.. Надеюсь, я не права: иначе напрашивается печальный вывод, что Нейл беден, а Саймон — скряга. Да и пальто какое-то вызывающе новое. Наверное, в Америке так модно.

Они выходят из замка! Может, подбежать? Поздороваемся.

Нет, с грязными руками не до приветствий.

* * *

Случилось ужасное… Невероятно ужасное, даже писать не могу. Как они смели, как смели?!..

Я слышала их разговор.

Они шли в сторону сарая.

— Черт, Саймон, вовремя ты ноги унес, — усмехнулся Нейл.

— Просто непостижимо! — воскликнул брат. — Вчера вечером она производила совсем другое впечатление. — И, оглянувшись на замок, добавил: — Великолепное место! Но для жизни непригодно. У них явно ни гроша за душой. Стоит ли винить бедняжку?

— Разве лишь за то, что чертовски откровенна, — ответил Нейл. — А это нелепое платье! Да еще средь бела дня. Забавно, вчера она мне в нем понравилась.

— Мачеха приятная. Ей, кажется, было так же неловко, как и мне. Господи, девчонка чуть не вогнала меня в краску!

— Не нужно с ними общаться, Саймон. Если завяжем с семейством дружбу, эта красавица может поставить тебя в двусмысленное положение.

— Да, пожалуй, — согласился он.

Говорили Коттоны негромко, но в полуденной тишине до меня долетало каждое слово. Поравнявшись с сараем, Нейл сказал:

— Жаль, что мы не видели младшую. Интересная девчушка.

— Несколько сознательно наивна, не считаешь? — ответил Саймон. — Кого мне действительно жаль бросать на произвол судьбы, так это старика. Как бы ему помочь? Хотя, что спасет безнадежного пьяницу…

Убила бы их голыми руками! Отцу еды не на что купить, не говоря уже об алкоголе! Наслушались лживых сплетен. У кого только язык повернулся обвинить отца в пьянстве? И он не старик, ему даже пятидесяти нет!

Дальнейшего разговора я не слышала.

Надо было все-таки выскочить из сарая и поколотить их! Увидели бы, как я сознательно наивна!

Что же натворила Роуз? Пойду-ка домой.

* * *

Восемь часов. В гостиной.

Ушла подальше от Роуз. Она сейчас в кухне: сушит волосы и делает маникюр заточенной спичкой. И болтает, болтает без умолку. Не представляю, как Топаз это терпит, особенно после нашего разговора…

Да, я не выдержала! Может, и промолчала бы, не застань я Топаз одну, но чего не случилось, того не случилось. К тому же у меня на лице все было написано.

Я начала шепотом объяснять, почему расстроена, а мачеха, оборвав мои излияния, потащила меня в сад. В доме и правда не посекретничаешь, насквозь прослушивается. Со второго этажа на весь сад разносилось звонкое пение Роуз, поэтому заговорили мы только за мостом, немного поднявшись на насыпь.

Вопреки ожиданиям Топаз не рассвирепела (об отце я, разумеется, ни словом не обмолвилась). Даже не удивилась. По ее словам, Роуз приметила Коттонов из окна спальни и, невзирая на уговоры, бросилась наряжаться в вечернее шелковое платье. (Можно подумать, вечерние платья надевают ежевечерне!) А потом так глупо себя вела — чуть не вешалась Саймону на шею.

— Чересчур с ним любезничала?

— Это было бы полбеды! Нет. Роуз страшно жеманничала, строила глазки, хлопала ресницами. Только веера не хватало, чтобы шлепнуть им Саймона с возгласом «фи!». Пожалуй, лет сто назад подобные манеры сражали мужчин наповал…

Картина представилась как наяву! Таких премудростей сестра явно набралась в старинных романах. Мы ведь не видели современных женщин — разве только Топаз. Но подражать мачехе ей и в голову не пришло бы. Бедная, бедная Роуз… В отличие от меня она даже картинок с современными девушками не видела.

— Они не вернутся, — вздохнула Топаз. — Я сразу поняла. Даже если бы ты не пересказала мне их разговор.

Я ответила, что Коттоны нам и даром не нужны, — наверное, они злые люди, раз так говорят. Мачеха со мной не согласилась.

— Чепуха! Роуз сама виновата. Мужчины не против когда им открыто выказывают симпатию, но когда явно пытаются завлечь, сразу убегают. А Роуз так себя и вела: встряхивала волосами, бросала на Саймона зазывные взгляды — и столь откровенно… Если бы Мортмейн сидел с нами, то быстро привел бы ее в чувство насмешливыми шуточками. И сам поддержал бы с братьями разговор. Ч-черт! — вдруг охнула она.

На прогулку вышел отец. Впервые за несколько месяцев.

Топаз вспомнила, что Саймон Коттон принес для него книгу известного американского критика. Одно эссе посвящено «Борьбе Иакова».

— Возможно, Саймон вернется… Чтобы поговорить с Мортмейном, — предположила мачеха.

Но я-то знаю истинное положение дел…

Сгущались сумерки. В освещенном окне кухни мелькнула Роуз.

— Расскажем ей? — спросила я.

Топаз ответила, что не стоит.

— Вот если нас когда-нибудь пригласят в Скоутни, тогда и попытаемся ее образумить.

Но нас, конечно, не пригласят.

Топаз обняла меня, и мы побрели вниз. Идти было неудобно, я никак не могла приладиться к широкому шагу мачехи. У подножия насыпи она обернулась и, глядя на чернеющую в сумерках башню Вильмотт, бархатистым голосом произнесла:

— Правда, красиво?

Неужели после такого разговора ее действительно волнуют красоты пейзажа?

Кстати, однажды Топаз нарисовала башню: черная скалка на перевернутой зеленой форме для пудинга.

* * *

Свеча догорает. В гостиной все холоднее и холоднее; камин потух несколько часов назад, но писать в кухне рядом с Роуз выше моих сил! Не могу равнодушно на нее смотреть. Она точно крыса в западне — надеется на побег, а я знаю, что выхода нет. Конечно, крыс в западне я не видела, да и Роуз себя пленницей не считает… Ладно, сейчас не до придирок к метафорам.

Дверь приоткрылась, вошла Элоиза и ласково меня лизнула; очень мило с ее стороны, но мокро. Бррр! По коже побежали мурашки. Я поспешно вытираюсь. Теперь мне слышно, о чем говорят на кухне, даже лучше, чем хотелось бы. Отец взволнованно рассказывает, что американский критик обнаружил в романе подтексты, которых на самом деле нет, и возмущается наглой самонадеянностью литературоведов. Его явно греет мысль о предстоящей беседе с Саймоном Коттоном.

Роуз оживилась еще больше. Насвистывает! Скверно.

В гостиную заглянул Стивен, набросил на меня пальто. Оно пахнет лошадьми.

Неужели я сознательно наивна? Возможно. Наверное, и дневник мой наивен. Впредь буду придерживаться суровой прозы, без прикрас. Впрочем, с дневником покончено. Я исписала всю тетрадь, даже обе обложки с внутренней стороны, теперь пишу поверх текста; вряд ли эту мешанину удастся расшифровать.

Всего двадцать четыре часа назад Коттоны застали меня в ванне…

Топаз зовет пить какао.

Чудесный, умиротворяющий напиток! Сегодня не такой вкусный — на воде; молоко выпили Коттоны, чая ведь нет. Ладно, не беда, какао прекрасно в любом виде.

Нет, сердце кровью обливается: Роуз ведь решит, будто мы празднуем. Только нам с Топаз известно, что это поминальная трапеза.

КОНЕЦ

ЗАКРЫВАЕМ ТЕТРАДЬ

Часть вторая

ТЕТРАДЬ ЗА ШИЛЛИНГ

АПРЕЛЬ И МАЙ

VI

У меня новая тетрадь! Такой красоты я еще не видела. Стоит целый шиллинг! На прошлой неделе мисс Марси ездила в Лондон, и Стивен попросил ее купить для меня подарок.

Я хотела писать роман — что-то вроде «Грозового перевала». Даже не собиралась вести дневник. А жизнь началась заново…

Сижу на насыпи Вильмотт.

Весна нагрянула как-то вдруг: на орехе еще сережки, а по холму, в молодой, искрящейся на солнце траве, уже россыпь маргариток. Неописуемая красота! Точно иллюстрация из детской книжки к рассказу о временах года. В саду распустились нарциссы, но из-за сохнущего белья, с насыпи их не видно; Топаз все развешивает и развешивает стираные вещи — и это тоже связано с приятными переменами…

Прислонясь спиной к башне, я тихо любуюсь ослепительно-белыми облаками; лицо обдувает ласковый, почти летний ветерок.

Минуло шесть недель с тех пор, как мы с Топаз стояли в сумерках на насыпи Вильмотт в печальнейший миг нашей жизни. Впрочем, потом стало еще хуже. Сначала терзались только я и мачеха. Чего нам стоило держаться, как ни в чем не бывало! Устав от притворства, мы ускользали из дома и часами прогуливались по окрестностям. Веселья Роуз хватило на десять дней, потом сестра заволновалась: почему ничего не происходит? Я уговорила ее подождать еще недельку, предположив, что Коттоны готовятся к приезду матери. Вскоре последовал удар: мисс Марси сообщила, что викарий заходил к братьям в гости, его хорошо приняли и пригласили на обед, как и многих других жителей Скоутни.

— Больше никого из Годсенда не позвали? — Вопрос вырвался сам собой: кроме нас, приглашать из Годсенда некого. Но я не успела этого сообразить.

— В следующий раз позовут вас, милые! — убежденно воскликнула учительница.

Роуз, резко поднявшись, вышла из кухни.

Ночью, уже в кровати, она вдруг сказала:

— Кассандра, спроси мисс Блоссом, почему все так обернулось.

Я растерялась: хорошо бы дать ей совет на будущее… но как это сделать, не открывая жестокой правды?

— Она не знает.

Лгать за манекен я не стала — мисс Блоссом никогда не кривит душой.

— Наверное, из-за нашей бедности, — с горечью вздохнула Роуз, усаживаясь на железной кровати (на этой неделе под балдахином спала я). — Я была с ними милой. Правда, я очень старалась!

Вот он, случай!

— Не слишком ли милой, золотко? — произнесла я голосом мисс Блоссом.

— Да нет же! — горячо возразила сестра. — Я была очаровательной, но… капризной, упрямой. Мужчины ведь такое любят?

— Милочка, будь естественной, — ответила мисс Блоссом, и я вновь заговорила своим голосом: — Роуз, они тебе действительно понравились?

— Не знаю… Сейчас точно не нравятся. Ладно, не хочу вспоминать.

Больше она о братьях и словом не обмолвилась.

К сожалению, мы не могли спокойно, открыто все обсудить, что только усугубляло царящее в доме уныние. Между мной и Роуз впервые пролегла пропасть. Стыдно признаться, но иногда мое искреннее сочувствие сменялось желанием дать сестре хорошего пинка. Проблему нужно либо решить, либо забыть, а она так не умеет — сложила руки и сидит дуется.

Топаз проявляла чудеса терпения. Или это не терпение, а подобие коровьей невозмутимости? Она ведь и к холоду невосприимчива. Отец когда-то сравнил ее кожу с плюшем — может, и чувства у нее плюшевые? Только в отношении отца у Топаз точно все серьезно. Три недели назад, заглянув в «буферное государство», я застала ее в слезах перед его портретом. (Он, правда, никогда не позирует — на полотне сплошные оранжевые треугольники.) Дрожащим голосом мачеха проговорила, что его разочарование куда важнее обманутых надежд Роуз: он так радовался встрече с Саймоном Коттоном, ему так хочется обсудить эссе американского критика!

— Он изменил мнение об эссе. Теперь ему кажется, будто в романе действительно есть подтекст, о котором пишет критик. Я была уверена, что… после всего… он взялся за новую книгу. И тайком заглянула в караульню, когда он ушел к викарию. Угадай, чем занимается твой отец? — всхлипнула она. — Составляет кроссворды!

Я осторожно предположила, что за них платят деньги.

— Да нет, это другие! — ответила Топаз. — Там бессмыслица. Да что с ним, Кассандра?

Я похолодела: может, отец и правда пьет годами? Нашел под замком потайной винный погреб. Или сам готовит алкогольное зелье. Есть ведь такая штука — древесный спирт. Я немедленно поделилась чудовищной догадкой с мачехой.

— Не плети ерунды! — поморщилась Топаз. — Если мужчина пьет, сразу видно. Нужно потерпеть. Просто он гений…

Умывшись, она переоделась в свой любимый наряд: заношенное донельзя итальянское платье кремового цвета и маленькую ярко-красную тюбетейку, — а затем ушла жарить картофельные лепешки. Близилось время чая.

* * *

Пока я рассматривала в саду полураспустившийся нарцисс, от викария вернулся отец.

— Есть новости? — поинтересовалась я, желая проявить дружелюбие.

— Разве лишь одна. Нас явно выделили, не пригласив в Скоутни. Насколько я понял, приглашения раздают направо и налево. — Он презрительно усмехнулся и со смущенной улыбкой быстро добавил: — Прости, деточка. Ты ведь догадываешься, в чем дело?

Я напряженно заглянула ему в глаза.

— Дело в аренде, — принялся объяснять отец. — Они изучили этот мелкий вопросец, я точно знаю: квартальный платеж в марте не пришел. Очень великодушно с их стороны… Лучшие из американцев всегда великодушны. Но связываться с нами они не желают.

Топаз не открыла ему правды: во-первых, не хотела расстраивать, а во-вторых, из женской солидарности. Я колебалась, не рассказать ли?.. В конце концов, промолчала. Вдруг чувство вины из-за долгов по аренде обернется во благо? Чем не стимул засесть за работу!

В лицо отцу дул холодный мартовский ветер — трепал седеющие волосы, развевал полы старого тоненького пальто… Мое сердце чуть не разорвалось от жалости! Я торопливо сообщила, что к чаю будут картофельные лепешки. Пусть хоть чему-то порадуется!

Особой радости картофельные лепешки нам не доставили: в разгар чаепития разразилась семейная ссора. О ссорах смешно читать в книгах или рассматривать скандалящих на картинках — в жизни и вполовину не так забавно. Особенно «традиционные» ссоры за столом. Меня от них трясет и тошнит. Началось с того, что Томас трижды попросил Роуз передать ему соль; сестра пропустила его просьбы мимо ушей, а когда он возмутился, залепила ему через стол оплеуху.

— Роуз, ты рехнулась? — рассердилась Топаз. — Он же болеет!

— Так и знала, что ты это скажешь! — ответила Роуз. — Вечно я виновата!

Тут взвился отец.

— Черт бы всех побрал!

Резко толкнув стул назад, он задел Элоизу; собака взвизгнула.

— Перестаньте! Перестаньте! — воскликнула я. Глупо, конечно.

Лишь Стивен сохранял невозмутимость. Тихо поднявшись, он осмотрел Элоизу; та оказалась цела и невредима. Собаке вообще повезло: львиная доля картофельных лепешек досталась ей. Чуть позже наш аппетит вернулся, но есть было нечего.

Несмотря на жалованье Стивена, с продуктами не намного лучше. Деньги мы расходуем экономно: в первую очередь расплачиваемся по старым счетам с лавочниками. Себе Стивен оставляет шиллинг в неделю — на него и куплена эта тетрадь. Боюсь, сэкономленные деньги уйдут в основном на меня. На себя он явно ничего не тратит. Кстати, стихов он мне давно не дарил — уже счастье!

В день ссоры мы достигли своего дна. Скандалить друг с другом — непозволительная роскошь для несчастных бедняков; когда судьба жестока, родные должны быть особенно добры друг к другу.

А ведь дела наши потихоньку шли на поправку! В тот самый день умерла тетушка отца, Миллисента. Ох, до чего бессердечно я выразилась. Честное слово, если б я могла ее оживить, оживила бы непременно! Но это невозможно. Так почему бы не поблагодарить Господа за ниспосланное чудо? Мне и Роуз тетя завещала не комод или диван, как я предполагала, а весь свой гардероб! У нас появится одежда! О некрологе в «Таймс» отцу рассказал викарий; у всех в душе шевельнулась слабая надежда, что она оставила отцу немного денег. Увы! Его имя из завещания было вычеркнуто. Согласно тетушкиной воле, имущество полностью отходило хостелу для натурщиц. Воображаю ход ее мыслей: пусть сидят по хостелам, а не бегают под венец с моими родственниками. («Только представь, — горячилась Роуз, — не женись отец на Топаз, мы бы теперь как сыр в масле катались!» И правда, что лучше: кататься как сыр в масле или иметь мачехой Топаз? Я выбрала Топаз. По-моему, правильно.) Когда первые эмоции улеглись, мы, наконец, вспомнили о преклонном возрасте тетушки (семьдесят четыре года) и ее пристрастии к эксцентричным нарядам. Ну, хоть что-то оставила — все равно помощь.

Адвокаты пригласили нас за вещами в Лондон, расходы брали на себя.

День в столице сулил райское блаженство; выбор одежды для поездки обернулся адовыми муками. Особенно для Роуз. Мой гардероб особых раздумий не заслуживал, вот я о нем и не думала. Почистив и отутюжив зимние пальто, мы попытались себя убедить, что теперь они намного лучше. И тут погода резко потеплела; в ослепительном сиянии солнца пальто выглядели просто кошмарно. Внезапно мне пришла блестящая мысль:

— А давай наденем старые белые костюмы!

Их нам подарила тетушка Миллисента, еще до ссоры с отцом. Очень простые, классические, из шелковистого льна. Вид у них, конечно, поношенный; мой мне коротковат даже с отпущенной по максимуму юбкой. Но ничего не поделаешь. Лучшего у нас нет. К тому же на них — о чудо! — ни пятнышка.

— В разгар лета самое то, — мрачно заключила Роуз, когда мы их примерили. — А в апреле… Да уж!

И все-таки мы решили надеть костюмы, если хорошая погода продержится до поездки.

Когда мы проснулись, солнце светило, как в июне. День выдался замечательный! По-моему, нет в году времени лучше, чем погожее весеннее утро. При виде такой красоты сразу веришь в Бога. Даже лошадь, казалось, радовалась чудесной погоде (повозку с лошадью одолжил Стивену мистер Стеббинс, чтобы он довез нас до станции).

— Вы когда-нибудь видели такое высокое небо? — спросила я. И тут же устыдилась своего восторга: если бы тетушка Миллисента осталась жива, я бы сейчас не ликовала. А ведь как бедняжке, наверное, не хотелось умирать!

Повозка неторопливо катила через Годсенд; лучи восходящего солнца золотили поросшие мхом надгробия церковного кладбища. Однажды ты тоже умрешь, сказала я себе — и не поверила. Наверняка на смертном ложе мне вспомнится та апрельская поездка и бездонное саффолкское небо над старыми-старыми могилами…

От раздумий о смерти — странной, прекрасной, пугающей и такой далекой — я почувствовала себя еще счастливей. Омрачил мою радость лишь видневшийся за деревьями Скоутни-Холл. Из-за сестры, конечно. Мне-то какое дело до Коттонов? (До чего же мне тогда вообще было дело?) Словом, пока мы не миновали парк, на протяжении двух минут я тактично «застегивала» на ботинке единственную пуговицу, стараясь не пересечься с Роуз взглядом.

На станцию приехали вовремя. Сестра предложила купить билеты в первый класс: оплачивают ведь адвокаты.

— А вдруг они вернут деньги не сразу? — возразила я.

Продержаться день в Лондоне мы собирались на жалованье Стивена; Топаз, конечно, рассчитывала отдать долг.

Билеты в конце концов взяли дешевые.

Стивен умолял меня быть внимательной на дороге, даже побежал за поездом, чтобы еще раз напомнить. Он с улыбкой махал нам вслед, но во взгляде сквозила грусть.

А ведь Стивен никогда не видел Лондона!

Стоило нам сойти в Кингз-Крипте с деревенского игрушечного паровозика и пересесть в другой поезд, как атмосфера изменилась. Аромат провинции исчез, словно в лондонских вагонах хранился особый, столичный воздух. Здесь наши белые костюмы выглядели довольно странно, а когда мы очутились в Лондоне — прямо-таки эксцентрично. Люди вовсю на нас таращились. Роуз сразу это заметила.

— Они от восхищения, — попыталась я утешить сестру.

Честно говоря, по сравнению с нашими костюмчиками однообразная одежда других женщин действительно смотрелась уныло.

— Мы ужасно выделяемся, — пылая от стыда, пробормотала Роуз.

Знала бы бедняжка, сколько внимания нам перепадет на обратном пути домой!

Последний раз мы ездили в Лондон три года назад. В городе мы, конечно, не ориентировались; вчера я впервые прогулялась по Сити. Чудесный район! Особенно магазины канцтоваров. Бродила бы по ним и бродила! А Роуз считает, что это самые скучные магазины в мире, скучнее только мясные лавки. (Не замечала скуки в мясных лавках; по-моему, они насквозь пропитаны ужасом.)

Мы постоянно сворачивали не туда, приходилось то и дело спрашивать дорогу у полицейских. Те как один были дружелюбны и держались по-отечески. Один любезно остановил для нас поток машин, и кто-то из таксистов громко причмокнул Роуз вслед.

Адвокат представлялся мне стариком, а юридическая контора — обшарпанной, сумрачной конурой. Как в романах Диккенса. Ничего подобного мы не увидели! В приемной нас встретил молодой человек с прилизанными волосами.

— Сумеете добраться до Челси на автобусе? — спросил он.

— Нет, — быстро ответила Роуз.

— Хорошо, — кивнул клерк. — Возьмите такси.

Я сказала, что у нас не хватает денег. Сестра густо покраснела. Коротко взглянув на нее, юноша ответил:

— Секундочку, — и вышел.

Вернулся он с четырьмя фунтами.

— Мистер Стивенидж говорит, этого хватит покрыть расходы на билеты, на такси до Челси, на такси до вокзала и даже на превосходный обед. Когда привезете ключ обратно, подпишите бумаги. Ясно?

Мы кивнули и ушли. Роуз не на шутку взбесилась от того, что никто серьезней клерка к нам даже выйти не соизволил.

— Какое неуважение к тете Миллисенте! — возмущалась она. — Ведут себя так, словно мы — пустое место!

А мне с четырьмя фунтами в кармане было все равно, пустое я место или полное.

— Давай поедем на автобусе. Сэкономим, — предложила я.

Но сестра отказалась: ей надоело, что на нас пялятся.

— Наверное, во всем Лондоне нет больше ни одной девушки в белом!

— Запрыгивайте, снежинки! — весело крикнул из автобуса кондуктор.

И Роуз с надменным видом окликнула такси.

Пруд в маленьком, выложенном плиткой саду, был сух. Я вспомнила о золотых рыбках: только бы они попали в хорошие руки!

Мы вошли в дом через парадный вход и захлопнули за собой дверь. Сияющий дневной свет остался за порогом. Вид пустого холла меня удивил; я еще не поняла, что мебель вывезли.

— Как-то странно… — сказала я.

— Просто холодно, — отозвалась Роуз. — Полагаю, одежда в спальне. Интересно, она там и умерла?

По-моему, интересоваться такими вещами вслух бестактно.

По пути наверх мы заглянули в ярко озаренную солнцем гостиную. Из двух больших окон открывался вид на Темзу. Когда я была у тетушки в последний раз на званом вечере, тут горело множество свечей. В тот день мы познакомились с Топаз. Тогда ее портрет кисти Макморриса только выставили в галерее, и тетя пожелала увидеть натурщицу. Топаз явилась в том же наряде, что и на картине: в голубом платье и великолепном нефритовом колье (Макморрис одолжил). Помню, меня поразили ее длинные, струящиеся по спине, белокурые волосы. Отец весь вечер лишь с ней и разговаривал, а тетушка Миллисента, облаченная в черный бархатный костюм и длинный кружевной шарф, метала на него гневные взгляды.

В большой спальне ничего не оказалось. Я облегченно вздохнула. Не знаю почему: вроде дух смерти там не витал — просто холодная пустая комната. Груду одежды и два старых кожаных чемодана мы нашли на полу в тесной сумрачной гардеробной. Зеленые жалюзи на окне не поднимались: шнур был оборван; кое-как удалось повернуть планки.

Поверх одной из стопок лежал черный армейский плащ. Как я боялась его в детстве! Он напоминал мне одеяние ведьм. Меня снова обуял ужас, хотя и по другому поводу: плащ и прочая одежда представлялись мне частью покойницы.

— Роуз, я не могу к этому прикоснуться, — пробормотала я.

— А придется, — ответила сестра и принялась деловито перебирать вещи.

Если бы мы любили бедную тетушку Миллисенту, то, наверное, отнеслись бы к ее одежде с ностальгической нежностью. Окажись ее наряды изящными и женственными, разбирать их, наверное, было бы не столь противно. К сожалению, основной гардероб составляли тяжелые темные пальто и юбки плюс толстое шерстяное белье. Больше всего меня угнетали бесконечные ряды старушечьих туфель, натянутых на деревянные распорки. Точь-в-точь мертвые ноги!

— Тут уйма льняных носовых платков, — сообщила Роуз. — Ну, хоть что-то…

Однако носовые платки, а равно перчатки, чулки и жуткая пара изломанных корсетов, внушали мне омерзение.

— Нужно хоронить одежду с покойниками, — заметила я. — Чтобы никто ее потом с презрением не перебирал.

— А я и не перебираю ее с презрением, — возразила сестра. — Некоторые костюмы сшиты из превосходной ткани.

Только вещи она запихивала в чемоданы небрежно, без особого почтения. Пересилив себя, я вытащила все обратно и сложила аккуратнее. Призрак тетушки Миллисенты облегченно вздохнул.

— Она строго следила за гардеробом. Чтобы все было почищено, отутюжено, — напомнила я.

— Да какая ей теперь разница! — фыркнула Роуз.

И тут на лестнице послышались шаги…

Душа у меня ушла в пятки, язык прилип к гортани. Я в ужасе смотрела на сестру.

— Да не она это, не она, — тихо просипела Роуз, — Кассандра… это не она.

Но по глазам я видела: думаем мы об одном и том же. Разумеется, ей тоже было жутко в мрачном пустынном особняке. Я знала, что небрежное обращение с одеждой — просто бравада. Только не догадывалась, что шаги напугали Роуз куда сильнее, чем меня. Она-то сразу сообразила: если на лестнице не покойная хозяйка, то, скорее всего, бродяга, таившийся в подвале, — нас он, конечно, прикончит, а трупы спрячет в чемоданы.

О чудесная, храбрая Роуз! Превозмогая страх, она резко распахнула дверь и выпалила:

— Кто здесь?!

В коридоре стоял клерк из юридической конторы.

— Как вы смеете, как вы смеете?! — яростно закричала она. — Прокрадываетесь в дом, до смерти пугаете мою сестренку…

— Роуз, не надо… — пролепетала я.

Бедняга рассыпался в извинениях.

— Я хотел как лучше… — виновато проговорил он, протягивая Роуз письмо.

Она пробежала его глазами.

— Но мы не можем столько заплатить!

Я выхватила у нее листок. Речь шла об оплате за хранение мехов.

— Вам и не нужно ничего платить, я все уладил по телефону, — объяснил клерк. — Как душеприказчики вашей тети мы получаем ее счета и чеки. Ясно? Письмо принесли рано утром, до вашего прихода, но я не успел его прочитать. Меха теперь тоже принадлежат вам.

— Тетя Миллисента не носила меха, — заметила я, — и всегда выступала против жестокого обращения с животными.

Тут я ее полностью поддерживала.

— Тем не менее, меха ее, — ответил он, — жестоко это или нет. Советую вам заскочить в хранилище. Они ведь стоят денег.

Я вновь перечитала письмо; какие именно меха, там не уточнялось.

— Наверное, хорошие, раз она столько тратила на хранилище, — добавил клерк. — Предлагаю сдать тряпки в камеру хранения. Пока я повезу чемоданы на вокзал, вы сбегаете за мехами. Ясно? Только пакуйте быстрее.

Мы торопливо затолкали одежду в чемоданы (стыдно сказать, но я напрочь забыла о мертвых чувствах тетушки Миллисенты). Клерк и поджидавший его таксист отнесли багаж в машину, а нам поймали другое такси.

— К сожалению, поехать с вами не могу, хоть и рад бы, — сказал молодой человек, — к трем мне нужно в суд.

Пусть волосы бедняги блестели от жира, а лицо усеивали прыщи, сердце у него было золотое! Роуз, очевидно, тоже тронула доброта юноши: высунувшись из окошка такси, она извинилась за недавнюю несдержанность.

— Ничего страшного. Я бы тоже испугался, — с улыбкой ответил он, а потом вслед крикнул: — Надеюсь, вас ждут соболя!

Мы тоже на это надеялись.

— Меха явно новые… По крайней мере, когда мы общались, их у нее не было, — задумчиво сказала Роуз. — Наверное, с возрастом равнодушия прибавляется, а принципов убавляется.

— Может, там обычный кролик? — решила я немного спустить нас с небес на землю.

Правда, мне и самой не верилось, что тетушка носила дешевку.

Такси остановилось у чудесного магазина. В жизни бы не отважилась заглянуть туда просто так! Мы прошли через отдел с перчатками и чулками, украшенный прелестными вещицами из других отделов. Флакончики духов, стеклянное дерево с вишенками, веточка белого коралла на шифоновом шарфе цвета морской волны… До чего же искусно все было подобрано! Наверное, богатым людям при виде такого великолепия сразу хочется сорить деньгами направо и налево.

Светло-серые ковры пружинили, точно мох, а в воздухе витал аромат колокольчиков, только более насыщенный и сильный, чем естественный цветочный запах.

— Чем же все-таки пахнет? — заинтересовалась я.

— Раем, — мечтательно вздохнула Роуз.

В меховом отделе тоже стоял приятный аромат духов, да и шкурки, разложенные по атласным диванам, пахли чудесно. Куда ни глянь — всюду мех: темно-коричневый, золотисто-коричневый, серебристый… По залу, кутаясь в горностаевую пелерину, с изящной муфточкой в руках, прохаживалась молодая красивая манекенщица в воздушном розовом платье.

К нам подошла женщина с голубовато-белыми волосами и, осведомившись, чем может помочь, забрала квитанцию. Спустя какое-то время двое мужчин в белых халатах вынесли тетины вещи и бросили их на диван. Мы развернули «трофеи». Нам достались две очень длинные шубы (одна — черная лохматая, другая — гладкая коричневая), короткий черный приталенный жакет с «ветчинными» рукавами и большая меховая полость, отороченная зеленым войлоком.

— Это из каких животных? — ахнула я.

Осторожно осмотрев вещи, беловолосая женщина определила, что коричневая шуба из бобра, а короткий черный жакет с рыжеватым подшерстком — из котика. Из чего полость, выяснить не удалось. (По-моему, точь-в-точь шерстка колли!) Роуз примерила длиннющую лохматую шубу.

— Ты в ней похожа на медведя, — прыснула я.

— Это и есть медведь, — кивнула беловолосая.

— Господи! Должно быть, ее носил кучер!

— Погоди, тут что-то в кармане, — сказала Роуз, извлекая листок бумаги.

«1.20 — встретить хозяйку с поезда, 3.00 — отвезти мисс Милли в танцкласс, 6.00 — отвезти молодых леди в Грэйндж».

Тетушка Миллисента — самая младшая сестра дедушки по отцу… Мисс Милли… Меха принадлежали ее матери!

— Боже мой, Роуз! — вскричала я. — Их носила еще прабабушка!

К нам вышел кто-то вроде управляющего. Мы спросили его, есть ли здесь что-нибудь ценное.

— Бобра нынче днем с огнем не найти, — сказал он, — но вряд ли вы много за него выручите. Мех сейчас обрабатывается по-другому. Эта шуба просто неподъемна.

Магазин ношеные вещи не принимал; где их можно продать, тут тоже не знали. Искать покупателей, конечно, следовало в Лондоне. Мы решили посоветоваться с Топаз, а меха пока оставить в хранилище. Однако управляющий предупредил, что за дальнейшее хранение придет новый счет, — вдруг душеприказчики тети не пожелают его оплачивать? Пришлось тащить шубы с собой. Расписавшись в бумагах, мы подхватили вещи и побрели к выходу. По пути заглянули под арку в чудесный отдел, через который вначале прошли в магазин. Элегантная женщина в строгом черном костюме примеряла светло-голубые замшевые перчатки; ее простой наряд привел Роуз в восторг.

— Вот так и следует одеваться, — шепнула она мне.

Мы завороженно рассматривали духи, чулки и прочие прекрасные вещи. На наших глазах одна из покупательниц приобрела дюжину шелковых чулок!

Наконец я сказала:

— Мы похожи на Аба. Он так же глазеет на порхающих за окном птиц. Еще немного — и тоскливо замяучим.

Роуз сравнение понравилось. Именно это, по ее словам, она и чувствовала.

— Давай побродим по магазину, раз уж мы тут, — предложила я.

Сестра напомнила, что с ворохом неподъемного меха далеко не уйдешь. Сунув голову под арку, я напоследок глубоко вдохнула колокольчиковый запах, и мы вышли в главную дверь; та мгновенно захлопнулась за нашими спинами.

Роуз хотела отвезти меха на такси прямиком в Сити, но ни одной машины в поле зрения не было. Я же умирала от голода, а потому уговорила сестру сначала поесть. Мы поковыляли на Оксфорд-стрит (меха действительно весили тонну); нам приглянулся ресторан с аккуратными столиками и наборами для специй на белоснежных скатертях.

За столом еле устроились. Сложили шубы на стульях, сели сверху — высоко: ни до пола не дотянешься, ни до тарелок. Мучились, мучились… И так неудобно, и эдак. В конце концов, бросили вещи под стол, что явно не обрадовало официантку. И все же место мне понравилось. Большинство посетителей выглядели на редкость безобразно, но блюда оказались выше всяких похвал. Заказали жареную курицу (крылышки за два шиллинга), двойную порцию хлебного соуса (на каждую), по порции овощей, пудинг с патокой и чудесный кофе с молоком — наелись до отвала.

Время близилось к четырем.

— Лондон толком и не увидели, — вздохнула я уже в такси по дороге в юридическую контору.

Роуз ответила, что ничего не захотела бы тут осматривать даже без тяжеленных мехов: какое удовольствие бродить по столице в дурацком наряде? И умолкла. Надолго.

Не вытерпев, я поинтересовалась, чем заняты ее мысли.

— Молила Бога послать мне красивый черный костюм.

Наш приятель-клерк покатился от хохота при виде мехов, но затем посочувствовал:

— Да уж, чертовски досадно!

Бобровая шуба, по его мнению, представляла собой дорожное мужское пальто (даже ему оно оказалось велико): мех — внутренняя сторона, шотландка — наружная. Клерк угостил нас чаем и дал каждой по паре печений с изюмом. Печенья мы положили в конверт, решив съесть в дороге, — уж очень сытно пообедали.

На вокзале, выдавая нам из камеры хранения багаж, служащий поинтересовался, не спрятаны ли в чемоданах трупы. Тогда Роуз и призналась мне в своих страхах — что трупы там могли лежать наши.

В купе мы ехали одни. Когда после захода солнца похолодало, я надела бобровое пальто мехом внутрь. Какое же оно было теплое! В отличие от одежды тетушки Миллисенты меха меня ни капельки не пугали, хотя я знала, что их носили мертвые ныне люди; в шубки я почти влюбилась. Странно, правда? Кутаясь в уютный бобровый мех, я долго об этом размышляла. По-моему, разница между мехами и одеждой такая же, как между прекрасными старыми могилами и свежевырытыми ямами, разверстыми в ожидании гробов (даже смотреть на них не могу!). Очевидно, время постепенно превращает безобразие и ужас смерти в красоту…

Год назад я непременно изложила бы свою мысль в стихах. Вчера же только зря промучилась. Нет, в голове вертелись складные строчки, но кроме рифмы и ритма ничего в них не было — как и в прежних моих стихах.

Хотя я чуть не прыгала от радости, когда удавалось что-то сочинить. Сейчас мне этого очень не хватает.

Откинувшись на спинку, я прикрыла глаза. Перед мысленным взором закружил прошедший день. Картинки будто отпечатались на веках: Сити, поток машин, ослепительные, перетекающие одна в другую витрины магазинов… Из вереницы недавних событий мозг сам выхватил самые яркие эпизоды. Сегодня все явно крутилось вокруг одежды: белые костюмы ранним утром, наблюдения за лондонской модой днем, затем несчастная мертвая одежда тетушки Миллисенты, изысканные магазинные наряды и, наконец, меха. Удивительно, до чего важна для женщин одежда! Что в прошлом, что в настоящем. Мне вспомнились норманнские дамы, обитавшие в крепости Вильмотт; дамы эпохи Плантагенетов, прогуливавшиеся по галереям замка Годсенд; дамы эпохи Стюартов — современницы нашего дома. Вспомнились фижмы, кринолины, турнюры, платья эпохи Джейн Остен. И тоскливый взгляд Роуз при виде элегантного черного костюма. Сколько глубоких, философских дум я передумала на эту тему! И вдруг мысли растаяли без следа. Похоже, мне все приснилось…

Я как раз рассматривала белую веточку коралла на шифоновом шарфе цвета морской волны, когда сестра начала меня будить.

Пришло время пересадки. Пальто я сняла: и фасон странноватый, да еще подол по земле волочится. Сразу стало холодно. С какой радостью я уселась в наш маленький поезд и вновь закуталась в теплый мех! Роуз надела кучерскую шубу, и мы высунулись в окно, вдыхая изумительный сельский запах. Жаль, замечаешь его только после поездки в город. Молча глядя в черноту за стеклом, мы жевали печенье с изюмом; одно я припасла для Стивена (он собирался встретить нас на повозке мистера Стеббинса).

Тут все и произошло.

На станции в Литтл-Лимпинг я выглянула наружу, опасаясь, как бы из багажного вагона по ошибке не выгрузили наши чемоданы (начальник станции немного глуповат). Меньше чем в шести ярдах от меня, в дверях поезда стоял Саймон Коттон! В слабом мерцании станционных фонарей его волосы и борода казались черными-пречерными, а кожа очень бледной. Быстро скользнув по нему взглядом, я почему-то успела заметить под усами «голый» рот.

Торопливо нырнув обратно, я окликнула Роуз. На раздумья у нас оставалось минут десять: до Скоутни пять миль, а поезд ползет, как улитка. Нет, мне требовалось больше времени! Рассказать сестре о нелестных отзывах Коттонов в ее адрес или не стоит? Вдруг промолчу — а она снова поведет себя глупо?

— Не нужно с ними особенно любезничать, — сказала я, приглаживая волосы перед зеркалом, по обе стороны которого висели фотографии Нориджского собора и ярмутского пляжа.

— Любезничать? Думаешь, я с ними заговорю после того, как они нас игнорировали?

— Ну, поздороваться-то придется. Холодно оброним «добрый вечер» и гордо прошествуем дальше.

Роуз, усмехнувшись, ответила, что в наших нарядах да еще с рулонами мехов гордо шествовать невозможно — лучше спрыгнуть, едва поезд остановится, и сразу мчаться прочь от перрона, пока Коттоны нас не заметили.

— С багажом далеко не умчишься, — заметила я. — Слушай, а давай выберемся на противоположную сторону и пойдем вдоль состава к багажному вагону! Коттоны тем временем уедут домой.

Сестре мой блестящий план понравился. Шубы решили не снимать: в них легче слиться с темнотой; даже если Коттоны обернутся, пока мы будем получать багаж, то не заметят нас в конце платформы.

Свои яркие волосы Роуз спрятала под огромный медвежий воротник.

— Надеюсь, пока мы дойдем до хвоста, встречного поезда не будет, — сказала я.

Впрочем, поздним вечером поезда ходят редко, притом с черепашьей скоростью.

— Да эти крохотные паровозики одной рукой можно остановить, — фыркнула сестра.

Я накинула на плечи лохматую, точно шотландская овчарка, полость; Роуз достался котиковый жакет. Едва поезд остановился, мы выпрыгнули из вагона. Кто бы знал, до чего трудно передвигаться в мехах! Даже подол не поднимешь. Так, спотыкаясь, мы и брели в конец перрона. Керосиновые лампы светили еле-еле, а у багажного вагона их вообще не было. Дотянуться до двери со своей стороны не получилось, пришлось карабкаться на платформу. Караульного в вагоне мы не увидели, спустить багаж оказалось некому. В таких случаях обычно помогает начальник станции, по совместительству контролер, но он наверняка отправился провожать Коттонов.

— Делать нечего. Управимся сами, — вздохнула я.

В вагоне стоял полумрак; еле отыскали наш багаж — Роуз приметила его в дальнем углу, за высокими бидонами с молоком. Пробираясь к чемоданам, под крошечным газовым фонарем мы увидели большой ящик с надписью: «Коттон, Скоутни, Саффолк».

Роуз ахнула. Спустя миг с перрона донеслись голоса — к вагону кто-то приближался. Мы бросились к выходу.

Поздно!

— Прячемся за чемоданы, — велела сестра. — Быстрее…

Будь у меня хоть немного времени, я бы попыталась ее отговорить — объяснила бы, как глупо выйдет, если нас обнаружат… Но она уже скрючилась за багажом. Пришлось скрючиться и мне.

— Тут нас не найдут, — шепнула Роуз.

И правда, может, обойдется? Чемоданы высокие, свет слабый, причем от нашего угла далеко.

— Только пригнись ниже, — посоветовала я. — Твой чемодан поменьше.

— Ну что вы, сэр, мы сами управимся! — сказал мужской голос — явно не начальника станции. Значит, возвращался караульный.

— Я помогу, — возразил Нейл, запрыгивая в вагон. — О господи!.. — внезапно закричал Коттон и выскочил обратно.

Двери с грохотом захлопнулись; от мощного удара газовая горелка разбилась, вагон окутала полная темнота.

— Что такое? В чем дело?! — закричал Саймон Коттон.

Ответ Нейла разобрать не удалось, донесся лишь громкий хохот караульного:

— Ха-ха-ха! Отличная шутка!

— Роуз, нас заметили! — в отчаянии прошептала я.

— Чепуха! Зачем ему нас запирать? — отозвалась сестра. — Нет, тут другое. Тихо! Слышишь?

Я осторожно приподняла голову. В сумраке тускло светился квадрат приоткрытого окна.

— Нейл, ты рехнулся! — воскликнул старший брат.

— Я уверен на все сто!

— Идемте, сэр… — встрял караульный. — Я всю дорогу сидел в этом вагоне!

— Но вы оставили дверь нараспашку.

В темноте шевельнулась смутная тень Роуз — сестра встревоженно выглянула из-за чемодана.

— Что здесь такое? — в отчаянии прошептала она.

— Ш-ш-ш, тише, — скомандовала я, напрягая слух.

Этот миг мне не забыть, наверное, до конца своих дней: звезды в проеме окна, бусинка света над разбитым плафоном газовой лампы, запах несвежего молока и рыбы…

Саймон тем временем объявил, что принесет из машины фонарь.

— Скажи матери, чтобы заперла двери и никуда не выходила! — прокричал вслед младший брат.

Роуз осторожно поползла к окну, но по пути зацепила бидон; тот глухо звякнул.

Караульный присвистнул:

— Похоже, вы правы, сэр!

— Еще бы не прав, — отозвался Нейл. — Сколько я их кормил в Йеллоустонском парке!

Тут меня озарило.

— Роуз! — прошептала я. — Тебя приняли за медведя.

Сестра охнула.

— Придурок, вот придурок!

Снова клацнул молочный бидон.

— Ну, на семь восьмых ты сейчас действительно медведь. А в Кингз-Крипте гастролирует цирк, палатки раскинуты неподалеку от железной дороги. Коттоны наверняка их заметили.

Меня разобрал смех. Услышав, как Роуз пытается открыть двери в дальнем конце вагона, я быстро умолкла. Створка отъехала в сторону, на фоне звездного неба возник черный силуэт сестры.

— Давай сюда! Быстрее, — позвала она меня и спрыгнула вниз.

Я бросилась к выходу; зазвенели, стукаясь друг о друга, бидоны. С другой стороны послышался топот: Нейл Коттон и начальник станции, мчась по перрону, что-то кричали машинисту.

— Роуз, не глупи, — воскликнула я, — нам придется все объяснить!

Но сестра схватила меня за руки и потянула вниз; пришлось спрыгнуть.

— Не пойдешь со мной — в жизни не прощу, — яростно прошипела она. — Лучше умереть, чем объясняться.

— Может, и умрешь! В деревнях у многих есть оружие…

Уговоры не подействовали. Роуз нырнула за хвост поезда и растворилась в ночи.

Всюду кричали, хлопая дверями, пассажиры — их было немного, но шум стоял адский; к счастью, люди сгрудились на перроне, за поездом. Внезапно мне в голову пришла блестящая мысль: если уговорить Роуз сбросить шубу, можно самим присоединиться к погоне! Вроде бы ничего общего мы с медведем не имеем. С трудом стряхнув с себя бобровое пальто, я швырнула его в вагон и припустила за сестрой. Не успела я пробежать и пары ярдов, как вспыхнувший луч фонаря высветил Роуз. Она как раз пыталась на четвереньках взобраться с края платформы на небольшую насыпь. И правда вылитый медведь, если смотреть издалека!

На перроне поднялся дикий гвалт. Вскарабкавшись на насыпь, Роуз скрылась из виду в полях.

— Там ведь ферма Фоксерт! — охнул в толпе женский голос. — А у них трое малышей!

По ту сторону поезда дробно загрохотали шаги бегущих.

— Скорее, скорее!.. — голосила женщина. — К Фоксерт!

Кто-то с глухим стуком спрыгнул рядом со мной на рельсы; через луч фонаря проскочил Стивен, блеснул металл. Вилы! Наверное, лежали в повозке мистера Стеббинса.

— Стивен, погоди! Стой! — завопила я.

Обернувшись, он крикнул:

— Я не причиню ему вреда, мисс Кассандра! Если не нападет!.. Загоню зверюгу в сарай!

Мимо промчался Нейл Коттон.

— Ага! Дайте-ка мне! — Он выхватил у Стивена вилы.

Следом пробежал, светя перед собой фонарем, Саймон. За ним с громким топотом пронеслись несколько пассажиров и караульный; кто-то сбил меня с ног. Фонарь замигал. Саймон похлопал по нему, и лампочка окончательно погасла.

— Принесите фонари со станции! — гаркнул караульный, взбираясь на перрон.

Пассажиры остались ждать света, а Стивен с Саймоном бросились за Нейлом в темноту.

Наверное, мне следовало все сразу объяснить, но вокруг стоял гвалт, да и падение меня немного оглушило. К тому же эта история скверно отразилась бы на Роуз: узнали бы не только Коттоны, но и толпа местных из поезда. В душе я почти не сомневалась, что сестре удастся благополучно убежать.

«В конце концов, вблизи Нейл легко отличит ее от медведя», — успокоила я себя.

Тут снова промчалась толпа с фонарями во главе с начальником станции — он вооружился камнем и прихватил большую черную собаку. Дело принимало дурной оборот, молчать больше было нельзя. Я бросилась к людям, но из-за оглушительного собачьего лая моих объяснений никто не слышал.

Вскоре раздался пронзительный визг. Совсем ошалев от ужаса, я завопила:

— Это моя сестра! Он убивает мою сестру! — и бросилась бежать вдоль рельсов.

С громкими криками все кинулись следом; кто-то, споткнувшись о цепь-поводок, растянулся на земле и громко зачертыхался. Вскарабкавшись на насыпь, мы выбежали в поле, но сколько ни оглядывали окрестности, ни Роуз, ни Стивена, ни Коттонов так и не увидели. Куда же они подевались? Люди разом загалдели, строя разные предположения. Одна полная женщина предложила караульному спустить собаку, однако тот побоялся, что в зубы псу угодит не медведь, а Коттоны.

— Боже, боже… Зверюга их задушит! — причитала женщина. — Им не спастись!

Я уже открыла рот, собираясь объяснить, что никакого медведя нет, как вдруг в отдалении мелькнуло белое пятно. Мужчины с фонарями бросились вперед — навстречу свету вышел Нейл Коттон с Роуз на руках. Белел в темноте костюм сестры. Шуба исчезла.

— Роуз! Роуз! — Я помчалась за остальными.

— С ней все в порядке, — сказал Саймон, — но лучше отнести ее к нам в машину.

Забрав один из фонарей, он осветил брату дорогу, и оба невозмутимо зашагали прочь.

— А медведь, сэр… — растерянно протянул караульный.

— Мертв, — отозвался Саймон. — Мой брат его убил.

— Сэр, вы уверены? — настороженно спросил начальник станции.

— Нужно сходить проверить, — предложила полная женщина. — Собака быстро…

— Собака ничего не найдет, — бросил через плечо Саймон Коттон. — Зверь свалился в реку, и его унесло течение.

— Бедняжка, ох бедняжка! Он был обречен, — всхлипнула она. — Сперва убили, потом утопили… А он ведь, как пить дать, стоил кучу денег.

— Идите за Нейлом, присмотрите за сестрой, — велел мне Саймон.

Я только обрадовалась.

Старший Коттон передал фонарь Стивену, а сам остался уговаривать людей вернуться к поезду.

— Странное дело, очень странное… — задумчиво бормотал начальник станции.

Еще какое странное!

— Стивен, что стряслось? — вполголоса поинтересовалась я.

Внезапно приподняв голову, Роуз яростно прошептала:

— Замолчи! Лучше забери с поезда багаж.

Когда Нейл осторожно спускался с ней по насыпи, она ему негромко сказала, что можно пройти через поле позади станции. Туда он, перебравшись через пути, и двинулся; на станцию они не вернулись. Стивен немного подсветил им дорогу, а потом вернулся за мной и багажом.

— Пожалуйста, прошу вас, мисс Кассандра, ни о чем меня не спрашивайте, — быстро выпалил он, не успела я и рта открыть.

— Может, скажешь хотя бы, куда подевалась медвежья шуба… — начала я, сбрасывая на перрон бобровое пальто, накидку и жакет. Но тут вернулся караульный. Бедняга никак не мог взять в толк, как медведь выбрался из вагона. Я объяснила, что Роуз забралась в вагон за чемоданами, а Нейл Коттон вдруг захлопнул двери; услышав урчание животного, она открыла вход с другой стороны и выпрыгнула.

— Тут медведь и припустил за ней, — завершила я.

Вроде бы вышло складно.

Начальник станции помог нам загрузить чемоданы в повозку мистера Стеббинса. В стоявшем по соседству автомобиле я увидела Роуз — сестра разговаривала с миссис Коттон.

Со станции пришел Саймон.

— Мы отвезем вашу сестру. Поедете с нами? — спросил он меня.

Но я предпочла остаться со Стивеном. Отчасти мне было неловко, отчасти боялась ляпнуть не то — бог знает, что там произошло на самом деле!

Из Стивена за всю дорогу мне не удалось ничего вытянуть — бедняга твердил одно:

— Такой ужас, мисс Кассандра! Пусть лучше мисс Роуз объясняет. Я ничего не скажу.

Чтобы узнать подробности, пришлось дожидаться, пока мы уляжемся спать. Нет, дома сестра вкратце описала всем, что произошло, но самое интересное наверняка утаила. По ее словам, Нейл бросился за ней с вилами. Она закричала. Сообразив, в чем дело, он попросил подоспевших Стивена и Саймона поддержать версию с медведем.

— Коттоны даже матери не сказали правду, — добавила она. — Они были просто неподражаемы!

Никогда не слышала, чтобы отец так хохотал! Он не сомневался, что историю досочинят, нещадно приукрасят — и в результате пойдут слухи, будто Роуз спасалась от стада перепуганных слонов. Сообразительность и находчивость братьев его приятно удивили. В тот вечер Коттоны к нам не зашли, высадили сестру во дворе.

— Нейл счел, что мне лучше самой рассказать о нашем приключении, — улыбнулась она. — Вот я и рассказала. Придется вам теперь тоже до конца жизни уверять всех, будто за мной гнался медведь.

Роуз прямо раскраснелась от волнения, всеобщее внимание ее ничуть не огорчало. А вот я расстроилась. Не знаю почему — может, устала? Меня вдруг затрясло, на глаза навернулись слезы…

Топаз быстро отправила нас в спальню, а потом принесла какао и горячие кирпичи в ноги. Мне стало лучше. На прощание она обеих ласково, по-матерински поцеловала (Роуз, правда, этого не любит) и велела не увлекаться долгими разговорами. Думаю, мачехе хотелось с нами поболтать, но ее позвал отец.

— Давай допьем какао без света, — предложила я и задула свечу. В темноте Роуз обычно более откровенна.

— Что тебе рассказал Стивен по пути домой? — первым делом спросила она.

Я ответила, что он повторял, будто не может рассказать — все слишком ужасно.

— Интересно, он видел?.. — задумчиво проговорила сестра… и вдруг захихикала. Впервые за долгие месяцы! Хихиканье стало глуше — видимо, она зарылась лицом в подушку.

Наконец, немного успокоившись, Роуз сказала:

— Я дала Нейлу Коттону пощечину.

— Роуз! — ахнула я. — За что?

— В поле я оглянулась. Смотрю — мчится Нейл Коттон. А над ним на фоне неба чернеют длинные-предлинные зубцы вил! Ну, я и завизжала, как вы слышали. Хочу скинуть шубу, а пуговицы нашарить не могу! Кинулась бежать. Он кричит: «Стой, стой!» Видимо, рассмотрел, что это не медведь. Догнал, схватил меня за руку. Я говорю: «Пустите, черт вас возьми!» Мой голос узнал Стивен. Крикнул Нейлу: «Это же мисс Роуз!» Тот удивился: «Почему вы убегаете?!» Я в ответ: «Потому что не желаю вас видеть, и брата вашего тоже. Проваливайте оба к дьяволу!» И залепила пощечину.

— Ох, Роуз… — Я расстроилась, что ужасное происшествие еще больше осложнило ситуацию. — А он?

— Он? Воскликнул: «Боже всемогущий!» Тут подбежали Стивен с Саймоном. Стивен сказал, что следом несется толпа пассажиров с поезда. «Это вы виноваты! — бросила я Нейлу Коттону. — Выставили меня посмешищем на всю округу!» Тогда он велел мне успокоиться и попросил остальных поддержать версию с медведем, как я уже объясняла.

— Очень великодушно с его стороны! — заметила я. — Согласись.

— Н-ну… в некотором роде… — Она умолкла, видимо, что-то обдумывая, потом снова заговорила: — Просто он не воспринимает нас всерьез, потому так и поступил. Я имею в виду не именно нас, а Англию целиком. Голову дам на отсечение, в Америке он не стал бы выдумывать подобные глупости. Англия для него — сплошной анекдот. Забавная игрушка! Игрушечные паровозики, кукольные деревеньки… Я поняла это из его разговоров по пути домой.

Тут наши мысли полностью совпадали — то же самое мне почудилось еще при первой встрече. Не по Саймону, конечно! Да и Нейл, я уверена, не имеет в виду ничего плохого.

Я спросила мнение Роуз об их матери.

— Красивая. Трещит без умолку. Отцу через минуту захочется ее прибить.

— Если они встретятся…

— Встретятся, будь покойна. Мы перевидаем целую толпу Коттонов.

Говорила она убежденно, почти самонадеянно. Я даже встревожилась.

— Только теперь, Роуз, не наделай, пожалуйста, глупостей! — забывшись, воскликнула я.

Сестра так и подпрыгнула.

— Ты о чем?! Топаз обо мне говорила?

Я промямлила, что это лишь предположение, но Роуз не отставала, настойчиво забрасывала меня вопросами. К сожалению, выдержки мне не хватило: сказались усталость и желание защитить мачеху. Да и Топаз говорила, что Роуз лучше знать правду, если вновь доведется встретиться с Коттонами.

И все-таки после рассказа на душе стало гадко; я чувствовала, что поступила подло по отношению к сестре и Коттонам. Ладно, пусть… Если это пойдет ей на пользу… Тем более акцент я сделала на словах о моей сознательной наивности. И упоминание об отце опустила.

Роуз захотелось узнать, кто из братьев говорил самое неприятное. Я кое-как восстановила в памяти диалог.

— По крайней мере, Саймон меня пожалел, — заметила я.

— Значит, Нейл предложил с нами не связываться. Ну, я им отомщу! Они еще поплатятся…

— Не нужно винить их за это. Вспомни, сегодня они были очень добры! — взмолилась я. — А если ты уверена, что теперь они не против подружиться…

— Больше чем уверена.

— Они предлагали встретиться?

— Неважно, что они предлагали.

К моему удивлению, она вновь захихикала, но так и не объяснила, по какому поводу. Отсмеявшись, сестра сказала, что ее клонит в сон.

Я попыталась разговорить ее через мисс Блоссом.

— Так, Роузи, ты что-то скрываешь, а? Признавайся, негодница!

Но Роуз заверила, будто ничего не скрывает.

— А если и есть секрет, то секретом и останется, — ответила она. — Давайте, засыпайте с мисс Блоссом.

Но мне еще долго не спалось…

* * *

Часы на церкви пробили четыре. С ума сойти! Неужели я просидела с дневником на насыпи шесть часов?

Топаз не стала меня звать колокольчиком к обеду — просто принесла молоко, два больших бутерброда с сыром да наказ от отца писать, сколько хочется, в свое удовольствие. Мне немного совестно. Бездельничаю тут, а другие не покладая рук разбирают вещи тетушки Миллисенты. Но что поделаешь? Утром при виде вороха одежды меня буквально затрясло. Я объяснила все Топаз, а она посоветовала выплеснуть свои страхи на бумагу. По-моему, подействовало — теперь я без ужаса смотрю, как сохнущие юбки-платья трепещут на ветру; правда, в отличие от мехов, они мне по-прежнему несимпатичны.

Перед работой Стивен съездил на велосипеде на станцию за медвежьей шубой — Роуз припрятала ее в канаве.

В детстве отец что-то слышал об этой шубе. По его словам, кучерам в те времена на зиму в лучшем случае перепадала короткая накидка из козлика; однако прабабушка считала, что раз ее муж, сидя внутри экипажа, закутан в пальто на бобровом меху, то правящему снаружи кучеру полагается не менее теплая одежда. Кучер медвежьей шубе обрадовался, но страшно конфузился, когда мальчишки, насмехаясь, просили его сплясать. Котиковый жакет носила тетушка Миллисента — в девяностые годы девятнадцатого века она еще не возражала против мехов. Отец полагает, семейные вещи она хранила из сентиментальных соображений. Возможно, в память о счастливом детстве.

Непостижимо! Старую леди в черном армейском плаще когда-то звали Милли и возили на уроки танцев! Какой же в старости стану я?..

Рука устала, а хочется писать и писать. Я откладываю дневник. Задумываюсь. Сегодня во мне будто два человека: узник вчерашнего дня и человек нынешний, сидящий на насыпи. А сейчас проклевывается третий — участник событий будущего.

Интересно, пригласят нас Коттоны в Скоутни? Топаз уверена, что пригласят. По ее мнению, фантастическая история с медведем их заинтригует — заинтриговал же братьев замок и наше странное семейство в ночь, когда они впервые сюда заглянули. Да и побег Роуз удачно компенсировал ее излишнюю откровенность во время прошлой встречи. Только бы она в этот раз не переусердствовала! Топаз похвалила меня за то, что я открыла сестре нашу тайну, и утром сама поговорила с Роуз; та неожиданно внимательно ее выслушала.

— Держись спокойно. В разговоры не вступай, пока не почувствуешь себя совсем свободно, — наставляла мачеха. — И умоляю, не кокетничай! Положись на свою красоту.

Обожаю приступы практичности у Топаз!

Не ужасно ли строить подобные планы? Будто выставляем сестру на продажу… Чепуха! Конечно, Роуз влюбится в Коттонов. То есть в того, кто полюбит ее. Надеюсь, ею заинтересуется Нейл, Саймон меня несколько пугает. Только ведь именно Нейл не воспринимает Англию всерьез…

* * *

Отдыхаю. Просто сижу, рассматривая замок. До чего он великолепен в лучах полуденного солнца! Какими же словами его описать? Слова нужны красивые, значительные… Чем усердней я напрягаю мозг, тем скорее разлетаются мои мысли. Как запечатлеть на бумаге паутинку солнечного света, опутывающую двор? Золотистые окна? Причудливые, пропитанные духом прошлого стены, точно сошедшие со старых полотен? На ум приходит лишь выражение «отсвет далеких дней», и это не фантазия…

* * *

Ой! Автомобиль Коттонов! Проехал через перекресток на возвышенности (оттуда впервые открывается вид на замок). Мчат сюда!

Что же делать? Снова ждать и наблюдать? Ну, уж нет!

Спускаюсь!

VII

Нас пригласили на ужин в Скоутни! Ровно через неделю!

Еще хочу написать о личном… Ох, даже не знаю, с чего начать.

С насыпи я спустилась вовремя — как раз успела предупредить Роуз и Топаз: они наглаживали стираные вещи. Сестра тут же переоделась в свежеотутюженную блузку; мачеха, быстро приведя себя в порядок, бросилась заваривать чай. Я умылась. Теперь оставалось либо причесаться, либо бежать за отцом. В результате я просто захватила гребень с щеткой в караульню. Узнав о гостях, отец подскочил как ужаленный; я испугалась: ну все, убежит! Однако он вырвал у меня щетку и начал старательно чистить пальто. Действительно, лучше не суетиться.

В конце концов, мы даже немного поболтали, так как Коттоны высадились на годсендской дороге: по засохшим глубоким колеям в земле автомобиль не проехал бы.

— С ними миссис Коттон! — закричала я, когда гости вышли из-за поворота.

Отец решил встретить их под аркой, у подъемного моста.

— Если теперь что-то пойдет не так, то уж не по моей вине. Я обещал Топаз. — Слегка помрачнев, он добавил: — Слава богу, тебе пока рано на рынок невест.

Я стрелой помчалась в дом.

Роуз с Топаз разожгли в гостиной камин и расставили букеты нарциссов. Весело потрескивающий огонь придавал комнате еще более весенний вид. Под распахнутые окна в надежде на корм подплыли лебеди.

Мне вдруг вспомнился наш первый весенний день в гостиной: Роуз играет на рояле, мать склоняется через подоконник надо рвом… Я отчетливо видела ее серое платье, а лицо… Лицо — нет. «Мамочка, сделай так, чтобы у Роуз все сложилось хорошо!» — неожиданно произнес голос внутри меня… и легкий призрак сорвался с небес, спеша на помощь дочери. Куда только не заведут фантазию открытые окна!

В гостиную вошел отец с гостями.

Роуз назвала миссис Коттон красавицей, но я бы описала ее иначе. Красива, например, Топаз — необыкновенным лицом особой сверхбелейшей расы. Красива Роуз — очаровательным румянцем, выразительными, сияющими глазами. Миссис Коттон женщина видная. Нет, не то слово — получается, будто она крупная. Скажем, она очень приятная, с внешностью у нее полный порядок. В меру румяная. Черные волосы тронуты сединой, но не полосатые: седых волосков ровно столько, сколько нужно, причем каждый на своем месте. И локонов завито ровно столько, сколько нужно. Фигура превосходна. Наряд идеален: простой, но элегантный твидовый костюм. Я и представить не могла, что такие бывают! Голубые оттенки ткани подчеркивали цвет ее глаз. Стыдно признаться, но таращилась я на миссис Коттон самым неприличным образом. Надеюсь, она догадалась, что это от восхищения.

Учитывая возраст Саймона, ей не меньше пятидесяти. Хотя не верится. Нет, пожалуй, на пятьдесят она и выглядит — просто подобный типаж пятидесятилетних женщин мне раньше не встречался.

Речь миссис Коттон лилась сплошным потоком. Точно! Выражение «сплошной поток» очень верно описывает ее манеру говорить. Сразу представляешь бескрайнюю длиннющую реку. Зато произношение у нее красивое, точь-в-точь как у Саймона; сыновья постоянно ее перебивают, но она не обижается. Вскоре и отец освоил их способ разговора.

Да, больше всего миссис Коттон общалась с отцом. Он представил ей меня, Топаз, мы обменялись рукопожатиями. Гостья выразила надежду, что Роуз оправилась от пережитого потрясения, затем воскликнула: «Ах, какие лебеди!» — и завела беседу о романе и знаменитых лекциях отца в Америке. Пока они с оживленным удовольствием друг друга перебивали, Роуз, усевшись на подоконник, разговаривала с Саймоном. Мы с Топаз выскользнули в кухню за чаем, а Нейл любезно вызвался отнести чашки в гостиную.

Мы стояли у очага, ждали, когда закипит чайник.

— Так ваша мать не знает, что Роуз и есть тот злополучный медведь? — спросила я.

— Черт, нет, конечно! И не узнает! — воскликнул он. — Подобные шуточки не в ее вкусе. К тому же это было бы нехорошо по отношению к вашей сестре.

Да уж, могу представить! Миссис Коттон явно не поняла бы, с какой радости Роуз припустила прочь. (Нейл наверняка считает, будто сестра обиделась за то, что нами пренебрегли. Боже, какой стыд!)

— Странно, почему люди вам поверили? Как можно убить медведя вилами? — сказала я.

— А я не убивал. Только тяжело ранил. Но рана зверюгу не остановила! Покачиваясь, он двинулся на меня. Я отскочил в сторону — и медведь кувыркнулся вниз головой в реку. Он шумно барахтался, пытался выбраться. И тогда я метнул в темноту булыжник… Бедный мишка! Не хотелось его убивать, но куда деваться? Издав напоследок жалобный стон, зверь камнем пошел ко дну. Я поднял фонарь выше. По воде расходились круги, а вниз по течению уплывало темное пятно…

— Но у вас же не было фонаря! — удивилась я.

— И медведя тоже не было, — заметила Топаз.

Смешно, но я сама чуть не поверила в его историю!

И медведя стало жалко до слез. Вот и миссис Коттон купилась на обман.

— Сегодня утром мать отправила нас к владельцу цирка выплатить компенсацию, — с улыбкой сказал он. — А цирк-то крошечный. И медведей хозяин никогда не держал. Наша история ему понравилась, он с удовольствием согласился подтвердить слух о сбежавшем звере — в надежде на рекламу. Я хотел купить одного льва, но владелец не согласился.

— Зачем вам лев? — удивилась я.

— Просто так… Интересные животные, — неопределенно ответил Коттон.

Тут закипел чайник, и мы понесли еду в гостиную.

Нейл помог раздать чашки, а потом уселся рядом с Роуз на подоконник. Саймон завел светскую беседу с Топаз. Отец и миссис Коттон по-прежнему радостно друг друга перебивали. Одно удовольствие было на них смотреть! Вникнуть в суть всех разговоров мне не удалось — слишком разнились темы.

Меня тревожило поведение Роуз. Вести беседу она предоставила Нейлу (тем лучше), но почти его не слушала: свесилась себе за окно и кормит лебедей! Младшего Коттона это явно озадачило. За ними издалека наблюдал Саймон. Встретившись глазами со старшим братом, Роуз улыбнулась. Нейл метнул на нее короткий взгляд и, поднявшись, попросил Топаз налить ему еще чаю (а сам не отпил ни глотка). Саймон тем временем подошел к сестре. Тут она тоже больше помалкивала, но смотрела на него с таким видом, будто ничего интереснее в жизни не слышала. Иногда мне удавалось разобрать то одно слово, то другое: речь шла о Скоутни-Холле.

— Нет, внутри я не бывала, — донесся до меня голос Роуз.

— Вы непременно должны его осмотреть, — ответил Коттон. — Мы надеемся, вы как-нибудь заглянете к нам вечером на следующей неделе.

Развернувшись, он заговорил с матерью, и та пригласила всех на ужин. Правда, вышла неприятная заминка.

— А Кассандре уже можно ходить на званые обеды? — уточнила миссис Коттон.

Я похолодела: неужели меня оставят дома?

— Ну, разумеется! — отозвался Нейл, и вопрос благополучно разрешился.

Обожаю младшего Коттона!

Провожая гостей, мы разбились на пары: я общалась с Нейлом, отец — с миссис Коттон, а Роуз — с Саймоном. Нейл спросил, как мы доберемся до Скоутни. Я ответила, что придется это обдумать, и он предложил послать за нами автомобиль! Он очень добрый! При виде сарая я, правда, вспомнила, как недобро отозвался Нейл о Роуз… Впрочем, стоит ли принимать во внимание подслушанные разговоры? В конце концов, Саймон назвал меня сознательно наивной, а Нейл — интересной девчушкой. Не совсем согласна с его характеристикой, но смысл явно вложен хороший.

На обратном пути к замку отец довольно заметил, что Коттоны — очень милые люди, а потом спросил, есть ли у нас платья для ужина. Интересный вопрос…

— Топаз что-нибудь придумает! — беспечно ответила я.

— А тетушкины наряды можно перешить? Если нет… Черт, наверняка у нас есть что продать… — Он смотрел на меня смущенно, почти умоляюще.

Подхватив его под руку, я быстро сказала:

— Ничего, выкрутимся.

Он настороженно взглянул на Роуз. Та задумчиво улыбалась самой себе. Кажется, она вообще не слышала нашего диалога.

Мы вошли в кухню.

— Мортмейн, тебе полагается орден! — развернувшись от раковины, весело сказала Топаз.

— За что? — удивился отец. — A-а! За беседу с миссис Коттон? Ничего, мне понравилось.

Мачеха удивленно округлила глаза.

— Я привык к энергичности американок, — объяснил он.

— А они все трещат без умолку? — поинтересовалась я.

— Нет, конечно. Но ее тип женщин мне там часто встречался. Такие обычно и ходят на лекции. А потом зовут к себе, иногда даже предлагают заночевать. Они очень, очень гостеприимны. — Отец уселся на стол и поболтал ногами, как мальчишка. — Да, на редкость энергичные дамы, — продолжал он. — Они превосходно управляются с тремя-четырьмя детьми, с домом, притом успевают следить за новыми тенденциями в живописи, литературе и музыке. Поверхностно, разумеется, но все равно кое-что! И почти все работают. Чтобы избежать застоя, некоторые меняют мужей. Раза два-три.

— Да уж, такое ни один мужчина больше пары лет не выдержит, — заметила Топаз.

— Мне тоже поначалу так казалось. Их напор и говорливость выматывали меня до умопомрачения. А затем привык. Общение с американками напоминает боксерские тренировки с грушей: ты толкаешь их, они тебя… Очень бодрит!

— Пока тебя не нокаутировали, — сухо обронила мачеха.

— И такое бывает, — согласился отец. — Многие мужчины-американцы на удивление молчаливы.

— Миссис Коттон хорошо знает твой роман, — сказала я.

— Наверное, прочитала перед визитом. Это как раз в их духе. По-моему, очень любезно. Странно, почему большинство американок рано седеют. Но им идет. До чего приятно видеть хорошо одетую, элегантную женщину!

Он вдруг словно забыл о нашем существовании и, рассеянно замурлыкав себе под нос, отправился в караульню.

Так и залепила бы ему пощечину за «хорошо одетую, элегантную женщину»! Ведь Топаз выглядела далеко не хорошо и не элегантно: ее самодельное вязаное платье напоминало мешок! А роскошные волосы мачехе пришлось уложить в старую рваную сеточку (она не успела их вымыть).

— Может, мне тоже надо больше разговаривать, чтобы он оживился? — медленно произнесла Топаз.

— Не надо, — отозвалась я.

Честно говоря, миссис Коттон даже на меня подействовала ободряюще. Но не признаваться же!

— Топаз, а папины костюмы моль не поела? В последний раз он надевал их на званые ужины у тетушки Миллисенты.

Однако мачеха заверила, что все это время заботилась об одежде.

— Только нужно достать запонки, хорошие он продал. Нет, Кассандра, просто невероятно! Гений, человек, которым восхищаются американские критики, не имеет приличных запонок!

Я заметила, что у некоторых гениев даже рубашек не было, чтобы вставить в них запонки. И разговор плавно перетек к нашим нарядам.

Со мной все ясно — я надену белое выпускное платье. По словам Топаз, для столь юной особы сойдет. Себе она переделает одно из старых вечерних платьев. Главная загвоздка в Роуз.

— Ни один из нарядов тетушки на нее не перешьешь, — вздохнула она, — и у меня ничего подходящего. Ей нужно что-то броское. Выветрить из ее головы ранневикторианские ужимки нам не удастся, значит, нужно обратить их в свою пользу. Подчеркнуть.

Роуз тем временем наигрывала на рояле пьесы. Предусмотрительно закрыв дверь в кухню, я спросила:

— Как тебе ее сегодняшнее поведение?

— Ничего, более сдержанное. Хотя она снова строила глазки. Впрочем, это уже неважно. — Заметив мой удивленный взгляд, Топаз объяснила: — Саймон Коттон увлекся Роуз. Всерьез. Ты разве не заметила? А когда мужчина очарован, девушка может вытворять любые глупости — поклонник сочтет это милым.

— Нейл тоже ею увлекся?

— Вряд ли, — ответила она. — По-моему, Нейл видит Роуз насквозь. Я заметила, как пристально он на нее взглянул. Ох, как же ее одеть, Кассандра? У нее ведь есть шанс с Саймоном. Правда-правда, я вижу…

Мне вспомнилось лицо старшего брата: бледный лоб, щеки, темная борода.

— Топаз, тебе в самом деле хочется, чтобы она вышла за него замуж? — поинтересовалась я.

— Я хочу, чтобы она использовала хорошую возможность, — твердо ответила мачеха.

Тут приехала мисс Марси — разумеется, с книгой для отца. Буквально с порога она сообщила, что викарий тоже приглашен на ужин к Коттонам. Так сказала его экономка.

— Обычно они приглашают гостей на обед, — щебетала она. — Но ужин-то намного, намного великолепнее!

Мы поделились с ней нашей бедой — отсутствием подходящего платья для Роуз.

— Ей нужно розовое, — заявила учительница, — с пышной юбкой. В последнем номере «Домашние беседы» есть подходящая модель!

Она нырнула в сумку за журналом.

— Бог мой, будто для нее и создано! — ахнула Топаз.

Довольно зардевшись, мисс Марси спросила:

— Вы сумеете такое сшить, миссис Мортмейн? Если… если наша милая Роуз не станет возражать, я могла бы приобрести ткань…

— Я не стану возражать, — ответила мачеха. — Думаю, дело того стоит.

Мисс Марси коротко глянула ей в глаза, Топаз едва заметно кивнула. Я чуть не прыснула со смеху. Румяная, миниатюрная, точно пташка, учительница и высокая, бледная «ледяная богиня» Топаз были сейчас так похожи в своем страстном желании выдать Роуз замуж!

— Пусть мисс Марси возьмет что-то из вещей тети Миллисенты. Как маленькую благодарность, — предложила я.

Они ушли в столовую посмотреть разложенную там одежду, а я бросилась заваривать чай для Стивена (мачеха решила, что полдничавшие чаем поужинают позже какао).

Стивен огорчился, узнав, что я надену в Скоутни старое платье.

— Может, купите кушак? — предложил он. — У меня есть сбережения.

Я отказалась.

— Спасибо, но мой голубой кушак с выпускного еще как новенький.

— А не хотите ленту в волосы, мисс Кассандра?

— Стивен, я ведь давным-давно не ношу ленты! — всплеснула я руками.

— Нет, пока вы не постриглись, то заплетали волосы в косы и завязывали на концах маленькие бантики, — возразил он. — Было очень красиво.

Затем Стивен поинтересовался, что я думаю о братьях Коттон, узнав их поближе.

— Ну, Саймона я почти не знаю — он все время болтал с Роуз. А Нейл очень мил.

— И как он, по-вашему? Красив?

Я задумалась.

— Вряд ли. Не то чтобы очень. По крайней мере, не так, как ты, Стивен.

Говорила я без задней мысли: мы все воспринимаем его красоту как само собой разумеющееся. А он вдруг покраснел. Вот кто меня за язык тянул? Пришлось быстро равнодушным голосом пояснить:

— Видишь ли, у тебя классические черты лица.

— Какой с того прок, раз я не джентльмен, — довольно саркастически усмехнулся Стивен.

— Не говори так! — воскликнула я. — Джентльмены — это хорошо воспитанные мужчины. А ты очень, очень хорошо воспитан.

Он с горечью качнул головой.

— Джентльменом можно быть лишь по рождению, мисс Кассандра.

— Стивен, что за чепуху ты несешь! Что за устарелые взгляды! — возмутилась я. — Честное слово, чепуха. Кстати, будь любезен, перестань обращаться ко мне «мисс Кассандра».

На его лице отразилось смятение.

— Ох, простите, — сказал он. — Вы уже взрослая, ходите на ужины. Теперь полагается называть вас «мисс Мортмейн».

— Ничего подобного! Зови меня просто Кассандра, безо всяких «мисс». Ты — член нашей семьи. Даже смешно, что ты столько лет говоришь мне «мисс Кассандра». Кто тебя надоумил?

— Моя мать. Она придавала этому огромное значение, — произнес он. — Я помню день, когда мы сюда приехали впервые. Вы и мисс Роуз играли в саду с мячом. Я бросился к черному ходу в кухне — тоже хотел поиграть. Но мама велела вернуться. Сказала, что вы — юные леди, играть с вами можно, только если вы меня пригласите. Что обращаться полагается «мисс». В общем, никаких фамильярностей. Она потом замучилась объяснять мне значение слова «фамильярность»!

— Кошмар! А сколько лет тебе тогда было?

— Кажется, семь. Вам было шесть, мисс Роуз — девять, а Томасу — четыре. Но мать велела мне называть его мастер Томас. Только он давно попросил меня не обращаться к нему «мастер».

— И мне следовало давно попросить тебя о том же!

Почему я никогда об этом не задумывалась?

Его мать проработала у нас много лет, потом вышла замуж. После смерти мужа ей вновь пришлось работать, за малышом Стивеном присматривали посторонние. Она очень обрадовалась, когда наши родители позволили ей взять ребенка с собой. Возможно, из чувства благодарности она и держалась так скромно и почтительно.

— Считай, я тебя уже попросила. Не забудешь?

— А мисс Роуз мне звать просто Роуз? — уточнил он.

Мнения сестры я не знала, а потому беспечно ответила:

— При чем тут Роуз? Договор ведь между нами двумя.

— Я не могу звать ее мисс, а вас по имени, — заупрямился Стивен. — Словно я ставлю ее выше вас.

В конце концов, я пообещала ему обсудить вопрос с Роуз и, торопясь сменить неудобную тему, предложила подлить кипятку.

Стивен долго болтал в чашке чай, а потом спросил:

— Вы и правда считаете джентльменами всех хорошо воспитанных мужчин?

— Разумеется, Стивен! Клянусь. Честное слово!

Я так старалась его убедить, что даже перегнулась через стол. Стивен посмотрел мне в глаза. Странное, неопределенное выражение (боюсь, то самое, что я обычно звала глуповатым) вдруг исчезло с его лица. Глаза вспыхнули и как будто потемнели. Он смотрел на меня прямо, открыто… Не взгляд — почти прикосновение. Я видела перед собой другого человека, более интересного, привлекательного. Даже сердце забилось чаще…

Наваждение длилось всего миг.

В кухню вошел Томас, и я буквально отпрыгнула от стола.

— Почему у тебя пылают щеки, дитя мое? — невинно поинтересовался он.

Ох, не зря Роуз хочется иногда надрать ему уши! К счастью, не дожидаясь ответа, с места в карьер брат пересказал нам вычитанную в газете новость: якобы в двадцати милях ниже по течению на берег выбросило мертвого медведя. Умора! Рассмеявшись, я поставила варить брату яйцо.

Стивен вышел в сад.

Пока я хлопотала вокруг Томаса, мой ум одолевали тревожные мысли. Нельзя больше делать вид, будто привязанность Стивена ко мне — детская блажь и пустяк. Последние несколько месяцев, вопреки советам отца, я вела себя по-прежнему мягко. «С сегодняшнего дня стану с ним резкой. Решено!» — пообещала я себе… и поняла, что не смогу. Сама ведь только-только попросила его обращаться ко мне по имени, без «мисс»! Да еще он так смотрел… Только голова закружилась, какие уж резкости.

Я побрела в сад, намереваясь все хорошенько обдумать. Смеркалось. Нарциссы казались почти белыми — в предзакатный час бледные цветы всегда тускнеют. Вокруг тишина и покой, даже ветра не было. У отца в караульне горела лампа; в окне столовой, где сидели Топаз и мисс Марси, мерцал огонек свечи. Роуз играла на рояле в гостиной в полнейшей темноте. Голова кружиться перестала, но странное волнение никуда не делось. Я выскользнула за ворота на аллею и обогнула сарай. Навстречу вышел Стивен. Не улыбнулся, как обычно, скорее вопросительно взглянул.

— Может, прогуляемся? — произнес он наконец.

— Давай! — И тут же поперхнулась. — Ой, Стивен, не могу. Нужно попрощаться с мисс Марси.

Неправда, конечно. Не хотелось мне к мисс Марси! Мне хотелось побродить со Стивеном. Просто я вдруг поняла, что нельзя.

Он кивнул, и мы молча зашагали к дому.

* * *

Когда мы укладывались спать, я поинтересовалась у сестры, не против ли она, если Стивен станет обращаться к ней по имени, без «мисс».

— Мне все равно. — Она пожала плечами. — В конце концов, он меня кормит.

Я завела разговор о Коттонах, но Роуз не выказала ни радости, ни волнения. Похоже, ей хотелось подумать о своем. Что ж, мне тоже было о чем поразмышлять…

* * *

Ранним утром, перехватив Стивена в курятнике, я от имени Роуз попросила и к ней обращаться без церемонного «мисс». Попросила резким, замечательно резким тоном! Ранним утром легко быть резкой.

— Хорошо, — довольно равнодушно отозвался он.

За завтраком Роуз с Топаз оживленно обсуждали поездку в Кингз-Крипт за тканью для платья. (Они уже уехали — почти на весь день я предоставлена самой себе!) Я поджаривала на огне хлеб, и тут ко мне подошел Стивен.

— Пожалуйста, позвольте мне попросить миссис Мортмейн купить вам что-нибудь для званого ужина, — сказал он.

Поблагодарив его, я твердо ответила, что мне ничего не нужно.

— Вы уверены? — переспросил Стивен. И тихо, неуверенно добавил: — Кассандра.

Мы оба покраснели. Зря я надеялась, что дело упростится, если он станет звать и Роуз по имени!

— Так жарко у очага, — пробормотала я. — Нет, честно… Даже не придумаю, чего пожелать.

— Ну, тогда я продолжу копить на… на то, на что копил, — запинаясь, ответил он и ушел на работу.

Сейчас четыре часа. Отец у викария, замок в моем полнейшем распоряжении. Странно, как меняется атмосфера в доме, когда ты один. Легче думается о личном… Кстати! Об этом и подумаю.

* * *

Мысли мои улетели недалеко. Тихий золотистый полдень, если сидеть неподвижно, навевает дремоту. Добрых десять минут я безучастно созерцала сияющий квадрат кухонного окна. Нет, сейчас соберусь и обо всем подумаю, честно и откровенно…

* * *

Подумала. Пришла к следующим выводам:

1) Ответить Стивену взаимностью я не могу.

2) Мне хотелось прогуляться с ним вчера вечером, но…

Ладно, терпеть не могу чересчур наивных девушек в романах. Словом, я решила, что если пойду с ним, то он меня поцелует.

3) Сегодня утром у курятника мне не хотелось, чтобы он меня поцеловал.

4) И сейчас мне вроде тоже не хочется, чтобы он меня целовал.

Я снова задумалась. Меня охватило оцепенение. Точно наяву, я увидела перед собой глаза Стивена, его взгляд… Даже голова опять закружилась. Приятное чувство. И я мысленно отправилась со Стивеном на несостоявшуюся прогулку. Миновав аллею, мы перешли годсендскую дорогу и углубились в лиственничную рощу. Колокольчиков там еще нет, но я все равно их представила. Рощу окутывал полумрак; веяло прохладой… нет, скорее холодом. Мы оба чего-то ждали. Я вообразила слова, которые мне скажет Стивен, даже услышала его голос. Сумрак постепенно сгущался, только в высоте сквозь тонкие макушки деревьев бледно синело небо. И тут Стивен меня поцеловал…

Правда, каково это, представить не удалось — я ведь не знаю, что ощущают при поцелуе.

Мне вдруг стало неловко. Зачем я только вообразила эту сцену?

* * *

Писать заканчиваю в спальне. Услышала, как Стивен плещется у садового насоса, и стремглав бросилась наверх. Полюбовалась на Стивена из окна. Зря я втянула его в свои фантазии. Стыдно, даже внутри все сжалось. Никогда больше не стану такого представлять! Зато теперь я уверена, что не хочу с ним целоваться.

И все же он очень красив! Стоит у насоса, а на лице вновь то самое глуповатое выражение… Бедняга Стивен, какая же я гадкая! Ничего в нем глуповатого нет! Хотя он в жизни не додумался бы до тех слов, которые якобы мне сказал. А некоторые были так хороши!

Довольно. Лучше помечтать о приятном. Например, о званом ужине в Скоутни-Холле. Это намного интереснее. Впрочем, предстоящий вечер интереснее для Роуз, чем для меня.

А если поцеловаться с одним из Коттонов…

Нет! Даже воображать не собираюсь!

Честное слово, я в ужасе от самой себя!

В любом случае, времени на мечтанья уже нет — Роуз и Топаз вот-вот вернутся.

Наверное, лучше вырвать из тетради последние страницы. Или?.. Нет, не стану жульничать с дневником. Тем более никто, кроме меня, в стенографии не разбирается. Хотя тетрадь надо спрятать… И не в дипломат, как обычно, а в башню Вильмотт — у меня там укромное место, о котором даже Роуз не знает.

Пойду через парадную дверь, чтобы не столкнуться со Стивеном. После дурацких фантазий мне неловко глядеть ему в лицо. Впредь буду с ним резка. Клянусь!

VIII

Описывать вечер в Скоутни придется урывками — меня наверняка будут постоянно отвлекать. Оно и к лучшему! Жизнь слишком интересна, чтобы часами сидеть на месте.

Новостей куча, и все хорошие. Коттонам мы понравились. А еще нам удалось раздобыть двадцать фунтов! Викарий купил лохматую полость тетушки Миллисенты. Завтра мы едем в Кингз-Крипт за покупками: мне нужно летнее платье. До чего же чудесно просыпаться по утрам, когда впереди столько приятного!

Теперь о Скоутни.

К званому ужину мы готовились всю неделю. Из бесконечных ярдов розового муслина Топаз сшила для Роуз восхитительное платье. (Прежде чем стать натурщицей, мачеха работала у знаменитой портнихи. Об этом, да еще о бывших мужьях, она нам не рассказывает. Даже странно! При ее-то откровенности в других вопросах…) К платью раздобыли настоящий кринолин! Небольшой, но с ним наряд смотрится иначе. Раритетная вещица нашлась у матери мистера Стеббинса. Когда Топаз закончила платье, он привез девяностодвухлетнюю старушку к нам — ей хотелось взглянуть на Роуз. По словам миссис Стеббинс, кринолин остался у нее со свадьбы; ей было шестнадцать лет, когда она венчалась в годсендской церкви.

Мне вспомнилось стихотворение Уоллера «Розе»:

Любая редкость, что ценна, недолгий век живет,

Но та пора, что нам дана, должна быть радостью полна[6].

Произносить строки вслух я не стала — бедная старушка и без того расплакалась. А в целом, коротким визитом в замок она осталась довольна.

Шить оборки для платья оказалось очень весело: я воображала, будто мы героини викторианского романа. Роуз с радостью подхватила игру, но при упоминании Коттонов сразу замыкалась.

Душевных ночных разговоров о братьях мы тоже не вели. Не потому, что сестра злилась или дулась — просто целиком ушла в свои мысли. Даже читать перед сном бросила, только лежала в кровати и рассеянно улыбалась.

Но ведь и я не рассказывала ей о Стивене. Я бы умерла от смущения, если бы хоть словом обмолвилась кому-то о своих чувствах. Скрытность скорее моя черта, чем Роуз. Тем более сестра воспринимает Стивена как… как человека иного класса. (Может, и я его так воспринимаю? Неужели я сноб? Позор!) Рада отметить, обращаюсь я с ним теперь резко. Вернее, не мягко. Разве что вчера вечером, на секунду забывшись, взяла его за руку… Впрочем, это уже относится к ужину в Скоутни-Холле.

До чего приятно и весело было наряжаться! Солнце еще не село, но мы сдвинули шторы, принесли лампу и зажгли свечи — я как-то вычитала, будто настоящие модницы одеваются при искусственном свете, чтобы хорошо выглядеть в озаренных свечами гостиных. Наши платья лежали на кровати с балдахином; мое Топаз выстирала, отутюжила и сделала поглубже вырез на груди.

От Роуз мисс Блоссом пришла в восторг:

— Ей-богу, джентльмены глаз не отведут! У тебя такие белые плечи. Великодушный Создатель! Золотые волосы — и ни единой веснушки.

Сестра засмеялась.

Но как же ее злило, что нельзя взглянуть на себя в полный рост! Большое зеркало мы давно продали, поэтому я вертела перед ней маленькое, чтобы она могла увидеть себя по частям. Наши ухищрения казались ей пыткой.

— Зеркало есть в гостиной, над камином! — вспомнила я. — Если встать на рояль…

Роуз умчалась вниз.

Вернувшийся из ванной отец прошел через нашу комнату к себе в спальню. Спустя миг дом содрогнулся от его вопля:

— Что с тобой?! Что ты с собой сотворила?

В голосе звучал неподдельный ужас. Боже, не случилось ли с Топаз какого несчастья? Ноги сами понесли меня в «буферное государство». У порога родительской спальни я остановилась — в глубине комнаты стояла Топаз в черном вечернем платье унылейшего фасона (оно ей никогда не нравилось). Роскошные длинные волосы были собраны в узел. На лице я заметила макияж — совсем легкий: немного румян и помада. Но как он ее преобразил! Превратил в настоящую скучную мышку. Мило, не спорю. Только взгляд не задержишь.

Меня никто не видел.

— Мортмейн, — заговорила мачеха, — сегодня вечер Роуз. Пусть все внимание достанется ей.

Я вернулась на цыпочках к себе.

Какая же Топаз добрая! Столько часов перешивала свое лучшее вечернее платье, а надела невзрачное черное! Явись мачеха во всем великолепии — и красота Роуз на ее фоне покажется обычной миловидностью.

В тот вечер, когда к нам впервые заглянули братья Коттон, она тоже сразу отошла в тень. Благородная душа!

— К черту! — ругнулся отец. — Видит Бог, гордиться мне уже почти нечем. Так дайте гордиться хотя бы женой!

— Милый!.. — хрипло вздохнула Топаз.

Я торопливо сбежала вниз по лестнице и затеяла с Роуз беспечный разговор, стараясь задержать ее в гостиной. Наверху мы были бы лишними. Мне всегда неловко, когда я вспоминаю о том, что отец с Топаз муж и жена.

Наконец они спустились вниз; лицо мачехи обрело обычную бледность, чистые светлые волосы струились по спине. Платье в греческом стиле (ее лучшее) серым трепещущим облаком окутывало стан, а плечи и голову прикрывал серый шарф. Потрясающая красавица! Именно таким мне представляется ангел смерти.

Тут подъехал огромный чудесный автомобиль Коттонов. Мы выплыли во двор. Стивен с Томасом остались дома. Бедняги! Но Топаз приготовила им на ужин утешительные сосиски.

По пути в Скоутни-Холл мы почти не разговаривали. Меня, например, смущал шофер, суровый мужчина с безупречными манерами и большими ушами. За окном мелькали темные поля. Я сидела на заднем сиденье, воплощение хрупкости и роскоши — по крайней мере, так я себя ощущала. Интересно, что чувствовали остальные?

Отец в вечернем костюме смотрелся превосходно; излучал доброжелательность, улыбался, но немного нервничал. То есть мне казалось, что нервничал. Я ведь на самом деле так мало о нем знаю! И о Топаз. И о Роуз. Да обо всех, кроме себя. Откуда у меня эта приятная уверенность, будто я могу угадывать, о чем думают люди? Угадать мне удается лишь мимолетные, поверхностные мысли. Иногда.

За долгие годы я так и не поняла, отчего отец бросил писать! Даже не представляю, что чувствует к Коттонам Роуз. А Топаз… О ней мне вообще ничего не известно. Например, всякому ясно, что она добра. Однако мне и в голову не приходило, что мачеха способна на благородное самопожертвование ради Роуз. Мне стало ужасно стыдно: как я смела подозревать Топаз в фальши? И тут мачеха воскликнула приторным голосом:

— Мортмейн, смотри, смотри! Разве тебе не хочется стать древним стариком, доживающим свой век в уютной светлой гостиничке?

— Разумеется! И чтобы непременно мучил ревматизм, — отозвался отец.

— Милый, ты дуралей!

По дороге мы заехали за викарием. Пришлось хорошенько потесниться: кринолин Роуз занимал уйму места.

Викарий — милейший человек лет пятидесяти. Кругленький, с вьющимися золотистыми волосами. Он скорее похож на постаревшего младенца, причем не слишком благочестивого. Отец как-то обронил: «И что только привело вас в Церковь!» — «Воля Божья», — улыбнулся тот.

Окинув нас взглядом, викарий воскликнул:

— Мортмейн, от ваших дам глаз не отвести!

— Только не от меня, — вставила я.

— А ты девушка коварная — этакая смесь Джейн Эйр и Бекки Шарп. Да, очень опасная девушка! Красивые у тебя коралловые бусы.

Постепенно он вовлек всех в разговор и даже рассмешил шофера. У него талант смешить людей на ровном месте. Правда, странно? Наверное, люди легко себя с ним чувствуют.

К Скоутни-Холлу мы подъехали в полной темноте, окна особняка ярко светились. Главное здание построено в шестнадцатом веке, павильон у садового пруда — в семнадцатом. Снаружи я не раз его рассматривала, когда заворачивала в парк после школы. Скорей бы оглядеть дом изнутри!

Мы поднялись по низким, истершимся ступеням и едва потянулись к колокольчику, как дверь распахнулась. При виде дворецкого мне стало не по себе: никогда меня прежде так торжественно не встречали. Но викарий знал слугу и дружески с ним заговорил.

Верхнюю одежду у нас забрали в передней — вещи нам одолжила Топаз, чтобы мы не опозорились, явившись в зимних пальто. В особняке царила приятная атмосфера благородной старины; ароматы цветов и воска сливались в сладкое благоухание, подкисленное запахом плесени. Один этот воздух сразу внушает нежность к прошлому.

Мы прошли в небольшую гостиную; у камина стояли Коттоны и еще двое гостей. Миссис Коттон продолжала разговаривать до тех пор, пока о нашем прибытии не объявили; тут она обернулась… и на миг потеряла дар речи. Думаю, ее поразили Роуз и Топаз. Саймон глядел только на сестру. Потом все принялись здороваться. Нас представили мистеру и миссис Фокс-Коттон, английским родственникам Коттонов (видимо, очень дальним). Услышав имя мистера Фокс-Коттона — Обри, — я вспомнила, что он архитектор. О нем писали в журнале. Очень элегантный мужчина средних лет, с сероватым лицом, жидкими бесцветными волосами и красивым, сочным, несколько манерным голосом. Когда подали коктейли (впервые попробовала — очень противно), я случайно очутилась рядом с Фокс-Коттоном и между делом поинтересовалась его мнением об архитектуре дома. Он с воодушевлением вскочил на любимого конька.

— Это настоящий дворец, только в миниатюре. Тем он и хорош. Здесь есть все: большой зал, длинная галерея, внутренний дворик, — но скромные размеры позволяют содержать дом и в наши дни. Как я мечтал здесь поселиться! Вот бы уговорить Саймона сдать мне его в долгосрочную аренду… — довольно громко заключил архитектор, рассчитывая, что услышу не только я, но и старший Коттон.

Рассмеявшись, Саймон сказал:

— Ни за что!

Тут мистер Фокс-Коттон спросил:

— Не подскажете… вон та изящная леди в сером… это ведь Топаз с картины Макморриса из галереи Тейта?

Немного поговорив со мной о мачехе, архитектор прямиком к ней и направился. Саймон тем временем восхищался нарядом Роуз, а она рассказывала ему о кринолине. Старомодная деталь наряда его очаровала, Коттон даже выразил желание навестить мать мистера Стеббинса. Ко мне подошел викарий и великодушно допил мой коктейль. Вскоре мы отправились к столу.

Стол тонул в ярком сиянии свечей; остальная часть комнаты казалась непроглядно-черной, только вдоль темных стен парили бледные лики фамильных портретов. Отец сел по правую руку от миссис Коттон, викарий — по левую. Саймон оказался между Топаз (справа) и миссис Фокс-Коттон (слева). Роуз заняла место за викарием, по другую сторону от нее сел мистер Фокс-Коттон. Я расстроилась, что сестра далеко от Саймона. Наверное, по этикету полагается сначала рассаживать замужних женщин. А Нейл, похоже, заранее выбрал мне место: когда мы вошли, он сразу предупредил, что за столом наши стулья рядом. Такой милый!

Ужин был восхитителен, с настоящим шампанским! (Очень приятное на вкус; вроде хорошего имбирного эля, только без имбиря.) Однако я предпочла бы съесть все это роскошество дома: в гостях только и следишь за своим поведением — не до содержимого тарелки. От обилия ножей и вилок у меня глаза разбежались. А я-то думала, будто разбираюсь в приборах! У тетушки Миллисенты всегда подавали к ужину несколько блюд, но у Коттонов я даже не могла распознать, что есть что. Манеры Нейла за образец не годились — они вообще казались мне странными. Вероятно, он заметил мой недоуменный взгляд.

— Мать считает, я должен пользоваться приборами, как англичане, — заявил он вдруг. — Они с Саймоном уже освоились. Черта с два! Не дождутся.

Я попросила объяснить, в чем разница. Оказывается, в Америке воспитанные люди, отрезав кусочек, опускают нож на тарелку, перекладывают вилку из левой руки в правую и подхватывают ею еду; когда пища прожевана, вилку возвращают в левую руку, в правую снова берут нож. Кроме того, за раз вилкой можно наколоть лишь один вид еды — вкуснейшую гору мяса и овощей набрать одновременно нельзя.

— Так сто лет просидишь над тарелкой! — заметила я.

— Ничего подобного, — отозвался Нейл. — Меня, например, жуть берет, когда вы намертво вцепляетесь в ножи.

Англичане у него все делают жутко! Я разозлилась, но отвечать не стала.

— Скажу, что еще не так, — продолжал он, слегка покачивая вилкой. — Вот смотрите — еду сначала подают вашей мачехе. В Америке подавали бы моей матери.

— Значит, любезное обращение с гостем для вас пустой звук?

Ох, я чудовищная грубиянка!

— Но это и есть любезное обращение, — возразил Нейл, — причем очень продуманное. Хозяйка сразу покажет, как правильно есть поданное блюдо: налить суп в тарелку или взять предложенное целиком. Понимаете, о чем я?

Разумеется, я прекрасно его поняла. Более того, идея мне понравилась.

— Хорошо, пожалуй, я сумела бы привыкнуть к американскому этикету и перекладывать вилку из руки в руку, — смягчилась я и попыталась опробовать новый способ. Оказывается, это очень трудно!

Сидящий напротив викарий с любопытством наблюдал за моими ухищрениями.

— Первые хозяева этого дома управлялись с едой руками и кинжалами, — заметил он. — Так и правила обращения с приборами просуществуют ровно до тех пор, пока гостей не начнут приглашать поужинать капсулами.

— Забавно позвать друзей на горстку капсул! — Я прыснула со смеху.

— Ну что вы! Капсулы будут принимать в одиночестве, — сказал отец. — Упоминать о еде станет неприлично. Картины с изображениями яств перейдут в разряд занятных раритетов в коллекциях престарелых невеж.

Тут с Нейлом заговорила миссис Фокс-Коттон; пока они беседовали, я рассматривала сидящих за столом. Отец с викарием слушали миссис Коттон, Обри Фокс-Коттон полностью завладел вниманием Топаз. Моя сестра и Саймон были предоставлены самим себе. Коттон неотрывно смотрел на Роуз; опустив ресницы, она бросила на него ответный короткий взгляд — очень притягательно, хотя, по мнению Топаз, и старомодно. Может, Роуз дома репетировала? В любом случае, Саймона это не отпугнуло. Он приподнял бокал и глянул поверх него на Роуз, словно собираясь выпить за ее здоровье. А глаза у него красивые, заметила я. Почему бы сестре и не влюбиться, несмотря на страшную бороду? Правда, я — Господь свидетель — я бы не смогла!

По губам Роуз скользнула легкая тень улыбки; медленно отвернувшись, она завела разговор с викарием.

«Быстро учится!» — восхитилась я. Более долгий взгляд привлек бы общее внимание.

Я слушала и наблюдала… Окружающие и их беседы казались мне странными. Возможно, из-за недавнего замечания отца. И правда, глупо — специально встречаться для того, чтобы вместе поесть! Еда ведь поступает в рот, а ртом мы разговариваем. Вы только попробуйте посмотрите на людей, разговаривающих за столом. Весьма своеобразное зрелище: руки заняты, вилки порхают вверх-вниз, кто-то глотает, кто-то произносит очередную реплику перед тем, как отправить в рот очередную порцию еды, челюсти ходят ходуном… Чем дольше наблюдаешь, тем нелепее кажется ужин: озаренные свечами лица, выплывающие из-за плеч сидящих руки с блюдами; хозяева рук бесшумно двигаются вокруг стола, не принимая участия в общем веселье.

Я отвлеклась от праздной публики и всмотрелась в окутывающий нас сумрак. А ведь прислуга — обычные люди! Внимательно следят за происходящим, переглядываются, шепотом отдают друг другу приказания… Заметив знакомую деревенскую девушку, я ей подмигнула. А зря. Бедняжка, не сдержавшись, тихо хрюкнула от смеха и в ужасе уставилась на дворецкого.

И тут мое левое ухо уловило начало разговора, от которого по коже побежали мурашки (никогда не воспринимала это выражение всерьез, но, честное слово, спина вдруг покрылась пупырышками): миссис Коттон спрашивала отца, когда он в последний раз публиковался.

— Добрых двенадцать лет назад, — бесцветным голосом сказал он, что для домочадцев обычно означало конец беседы. На миссис Коттон его тон не подействовал.

— Вы решили набраться сил. Немногим писателям хватает мудрости так поступить. — Она сказала это с пониманием, едва ли не с благоговением. И вдруг резко добавила: — Но ведь это очень долго, не считаете?

Его пальцы крепко сжали край стола. Я похолодела. Все… Сейчас отшвырнет стул и выйдет вон. Так отец обычно поступал дома, если мы его нервировали. Однако он лишь тихо сказал:

— Я бросил писать, миссис Коттон. Давайте поговорим о чем-нибудь занимательном.

— А это весьма занимательно, — возразила хозяйка.

Я украдкой метнула на нее взгляд. Она сидела очень ровно, с головы до ног в темно-голубом бархате и жемчугах (никогда не видела столь явно ухоженной женщины).

— Предупреждаю, мистер Мортмейн, меня так просто не осадить, — добавила миссис Коттон. — Когда многообещающий писатель, вроде вас, надолго умолкает, обязательно нужно выяснить почему. Первое, что приходит на ум, — проблемы с алкоголем. Но это явно не о вас. Наверняка какая-то психологическая…

Окончания речи я уже не услышала — со мной заговорил Нейл.

— Минуточку, погодите, — прошептала я.

— Черт! Вы не имеете права обсуждать со мной эту тему за собственным столом, — отрезал отец.

— С гениями я всегда использую тактику сокрушительных ударов, — отозвалась миссис Коттон. — И лучше публично, иначе гений сбежит.

— Непременно сбегу. При любом раскладе. Публика меня не смутит, — ответил он.

Однако было ясно, что ничего подобного отец не сделает — в его голосе сквозило изумленное веселье, чего мы не слышали много лет.

— Признайтесь, вы одна такая или со времени моего отъезда клуб американок стал еще грознее? — добродушно-шутливым тоном спросил он хозяйку.

На эту непозволительную, по моему мнению, грубость миссис Коттон ничуть не обиделась, просто сказала:

— Я не из тех, кого вы причисляете к «клубу». Думаю, наша святая обязанность — вылечить вас от привычки делать выводы об Америке на основании двух коротких лекционных туров.

Отец получил по заслугам — он и правда всегда твердил, будто знает Америку как свои пять пальцев. Узнать, чем закончилась беседа, к сожалению, не вышло — миссис Коттон неожиданно подняла на меня глаза; пришлось быстро повернуться к Нейлу.

— Теперь все, — улыбнулась я.

— А что случилось? — спросил он. — Сломали зуб о булочку?

Рассмеявшись, я объяснила, что слушала разговор отца и миссис Коттон.

— То ли еще будет! — весело усмехнулся Нейл. — Вот увидите, мама заставит его творить шедевры по восемь часов в день! Пока он не бросится на нее с десертным ножиком. — Заметив мои округлившиеся глаза, он пояснил: — Мать потребовала у нашего адвоката подробное описание того дела. Я чуть не умер со смеху! Боюсь только, ее разочаровало, что попытка убийства оказалась ненастоящей.

— Вы понимаете, как подобная нелепица могла выбить его из творческой колеи?

— Ни капли! Я не понимаю даже творчества вашего отца, — ответил Коттон. — Просто я не разбираюсь в литературе.

И мы завели разговор о другом. Я вежливо начала расспрашивать его об Америке. Он рассказал об отцовском ранчо в Калифорнии, где жил до переезда к миссис Коттон и Саймону. (Поразительно, до чего отличался его образ жизни от жизни брата и матери!) Я выразила сожаление, что его отец умер, так и не унаследовав Скоутни-Холл.

— Он все равно не стал бы здесь жить. — Нейл качнул головой. — Ему не хотелось никуда переезжать из Америки. Еще больше, чем мне.

Я едва не спросила: «Но ведь ваш брат останется в Англии?» В последний момент передумала. Судя по раздраженным ноткам в голосе младшего Коттона, тема была болезненной. И я направила беседу в новое русло — поинтересовалась его мнением о платье Роуз.

— На мой вкус, не очень, — сказал он. — Если совсем откровенно, оно слишком вычурно. Но ей идет. И она это знает. Верно?

Глаза его лукаво сверкнули, что сгладило невежливость ответа. Что ж, Роуз и правда прекрасно осознавала свою красоту.

Тут принесли восхитительный замороженный пудинг! Пока Нейл накладывал десерт в тарелку, я вновь напрягла левое ухо, прислушиваясь к отцу и миссис Коттон. Они явно отлично поладили, хотя со стороны разговор напоминал перебранку. На лице Топаз застыла тревога — лишь когда отец засмеялся, мачеха расслабилась.

— Займитесь викарием, мне нужна передышка, — сказал он с улыбкой.

— Но скоро я вас опять атакую! — весело предупредила хозяйка. Глаза ее искрились, на щеках играл румянец. На удивление цветущая женщина!

— Ну и как тебе первый взрослый прием? — впервые с начала ужина обратился ко мне отец. Впрочем, могла ли я его винить за невнимание?

Он раскраснелся, стал как будто больше, внушительнее; в нем снова проступила величественность, отличавшая его до «десертного» происшествия. Тень ее возвращалась, когда он женился на Топаз, но ненадолго. Боже, а вдруг в нем пробуждаются чувства к миссис Коттон?! Она тем временем опять завела с ним беседу…

Вскоре женщины встали из-за стола и отправились наверх. На лестнице Топаз, взяв меня под руку, тихо шепнула:

— Ты слышала? Ему правда весело? Или притворяется?

Я ответила, что, похоже, он искренен.

— Чудесно, если так. Я рада… — Но голос ее был печален.

Согласно одной из теорий Топаз, женщина не должна ревновать и пытаться удержать мужчину против его воли; однако ей явно не нравилось, что отца взбодрило общество другой.

Спальня миссис Коттон была прелестна: море цветов, новые книги, россыпь прелестных подушек на кушетке, а главное — камин… Какое блаженство иметь камин в собственной комнате! Но больше всего нас поразила ванная с зеркальными стенами и стеклянным столиком, на котором теснилось не меньше полудюжины флакончиков с духами и туалетной водой. (Американцы, кстати, говорят «аромат», а не «духи», что, по-моему, правильнее. И почему в Англии слово «аромат» считают манерным?)

— По мнению Саймона, эта ванная — пощечина особняку, надругательство над старинной архитектурой, — улыбнулась хозяйка. — Но к чему классика в ванной?

— Правда, чудо? — сказала я Роуз.

— Великолепно! — отозвалась сестра едва ли не скорбным голосом: комната нравилась ей до обморока.

Немного приведя себя в порядок, мы отправились в Длинную галерею, тянущуюся через весь особняк (она такая узкая, что кажется длиннее, чем есть на самом деле). Отапливали ее три камина, но было не жарко. Миссис Коттон разговаривала с Топаз, а мы с Роуз бродили туда-сюда, рассматривая картины, статуи и занятные экспонаты в стеклянных витринах. Миссис Фокс-Коттон исчезла сразу после ужина, вероятно, ушла к себе в спальню.

Остановившись у дальнего камина в конце галереи, мы оглянулись на беседующих женщин. До нас доносился лишь звук голосов, слова мы не различали: значит, можно спокойно посекретничать…

— Как провела время за ужином? — спросила я.

— Тоскливо. Мистер Фокс-Коттон мне не понравился, к тому же его интересовала Топаз. Поэтому я сосредоточилась на еде. Блюда изумительные! А о чем вы говорили с Нейлом?

— Немножко о тебе. Он сказал, что ты выглядишь очаровательно, — сказала я.

— И?..

— В основном беседовали об Америке.

Я постаралась в деталях передать его рассказы, особенно о калифорнийском ранчо, — уж очень оно меня увлекло.

— Что? Сплошь коровы и прочий скот? — с отвращением переспросила Роуз. — Он намерен туда вернуться?

— Нет, ранчо продали после смерти отца. Правда, он надеется приобрести собственное, как только сможет себе позволить.

— Разве они не очень богаты?

— Тише, — прошипела я, бросая взгляд в сторону миссис Коттон. К счастью, нас никто не слышал.

— Нейл, видимо, не богат. А у Саймона, похоже, все деньги уходят на содержание особняка. Ладно, нам лучше вернуться.

Когда мы поравнялись со вторым камином в середине галереи, в комнату вошла миссис Фокс-Коттон. Ее облегающее темно-зеленое платье так блестело, что казалось скользким. Точь-в-точь морская водоросль. Звали миссис Фокс-Коттон — не поверите! — Леда. Впервые за вечер мне удалось ее, как следует рассмотреть. Она миниатюрна, почти как я; прямые черные волосы собраны в низкий тяжелый узел; очень смуглая.

И волосы, и кожа какие-то сальные. Топаз говорит, что черты лица изумительно красивы. Я и не спорю — просто ей стоит хорошенько умыться. Изумительность ведь с водой не уплывет?

Мы с Роуз поспешили навстречу миссис Фокс-Коттон, но она легла на диван и открыла книгу в потертой кожаной обложке.

— Не возражаете, я почитаю? — сказала она. — Хочу закончить, а то завтра мы уезжаем в Лондон.

— Что это? — поинтересовалась я из вежливости.

— О, это не для маленьких девочек, — проронила миссис Фокс-Коттон.

Голос у нее дурацкий — тонкий, резкий, блеющий; губы она почти не размыкает, буквально цедит сквозь зубы. Учитывая последующие события, хочу сразу пояснить: именно в тот миг я поняла, что она мне не нравится.

Тут вошли мужчины. Миссис Фокс-Коттон мгновенно отложила книгу. Между отцом и Саймоном, похоже, близился к завершению очередной литературный спор. Наконец-то они всласть наговорились на любимую тему! Мужчины двинулись в разные стороны зала; я невольно обратила внимание на их предпочтения: отец с викарием обступили миссис Коттон, Обри Фокс-Коттон бросился к Топаз, а братья направились к нам с Роуз. Однако миссис Фокс-Коттон, быстро поднявшись с дивана, Саймона перехватила.

— Ты не заметил тут один интересный портрет? Точь-в-точь твое лицо! — сказала она и, взяв его под руку, повела вдоль галереи.

— Я заметила! — встряла я.

Втроем с Роуз и Нейлом мы поспешили следом. Готова спорить, миссис Фокс-Коттон нашей компании не обрадовалась.

Портрет был из числа старейших в галерее (думаю, Елизаветинской эпохи, судя по высокому гофрированному воротничку). Очень простой, только голова и плечи на темном фоне.

— Наверное, из-за бороды, — предположил Саймон.

— Нет, глаза похожи! — возразила миссис Фокс-Коттон.

— Брови! — уточнила я. — Приподнятыми уголками. И волосы… Тоже растут надо лбом вверх.

Саймон поинтересовался мнением Роуз. Оторвавшись от картины, сестра пристально вгляделась в его лицо, будто хотела сравнить каждую черточку. Ее мысли, похоже, занимал далеко не портрет, а сам Саймон; и вот, медленно очнувшись от раздумий, она вдруг заметила, что от нее ждут ответа на вопрос.

— Ну, возможно, совсем слегка… — неопределенно произнесла она.

Мы двинулись обратно. Топаз и Обри Фокс-Котгон тоже рассматривали картины, точнее портреты Коттонов восемнадцатого века.

— Я понял! — воскликнул архитектор, оборачиваясь к мачехе. — Вы — настоящий Блейк[7]. Правда, Леда?

Миссис Фокс-Коттон без особого интереса смерила Топаз долгим оценивающим взглядом и наконец, проронила:

— Если только добавить костям больше плоти…

— А Роуз — Ромни[8], — подхватил Саймон, впервые произнеся имя моей сестры. — В ней что-то от леди Гамильтон. Кассандра — Рейнольдс[9]. «Девочка с мышеловкой», разумеется!

— Ничего подобного! — возмутилась я. — Терпеть не могу эту картину. Перепуганная мышка, голодный кот и девочка-изверг! Не имею я с ней ничего общего.

— Но вы ведь отпустите бедную мышку на волю, а кота угостите вкусной сардинкой, — с улыбкой пояснил Саймон, чем немного меня к себе расположил.

Все тем временем придумывали подходящего художника для миссис Фокс-Коттон. Остановились на сюрреалисте Дали.

— И чтобы из ушей выползали змеи, — сказал мистер Фокс-Коттон.

О сюрреализме я не имею ни малейшего представления, но легко могу вообразить выбирающихся из ушей миссис Фокс-Коттон ползучих гадов. Неудивительно, что они спешат убраться от нее подальше.

А потом начались танцы!

— Идемте в холл, — предложил Нейл. — «Виктрола» внизу.

Миссис Коттон, отец и викарий присоединиться не пожелали.

— Нам нужен еще один кавалер! — воскликнула миссис Фокс-Коттон, когда мы спустились на первый этаж.

Я сказала, что танцевать не собираюсь, так как не знаю современных танцев. (У Роуз, правда, тоже с танцами не очень, но все-таки пару раз она танцевала — у тетушки.)

— А какие знаете? — поддразнил меня Саймон. — Сарабанду, куранту, павану?

— Только вальс и польку.

Мать немного учила нас в детстве.

— Я покажу, — предложил Нейл.

Он завел граммофон (кстати, я думала, «Виктрола» — нечто поинтереснее) и вернулся ко мне, но я отказалась от приглашения. Решила посмотреть первый танец со стороны.

— Нет, Кассандра, идемте-идемте, — настаивал он. Но тут вмешалась миссис Фокс-Коттон.

— Оставь, пусть девочка посмотрит, если ей так хочется. Потанцуй пока со мной.

Чтобы избежать дальнейших препирательств, я взбежала вверх по лестнице и уселась на верхнюю ступеньку.

Холл лежал передо мной как на ладони. Роуз составила пару Саймону, Топаз — мистеру Фокс-Коттону. Миссис Фокс-Коттон танцевала великолепно, только прижималась к Нейлу почти вплотную. Издалека платье Роуз выглядело прелестно; жаль, сестра часто путалась в шагах. Топаз держалась прямо и напряженно, словно кочерга (мачеха считает современные танцы вульгарными), но мистер Фокс-Коттон так хорошо вел, что постепенно она расслабилась. Кружащиеся пары — такое чудесное зрелище!

В холле царил полумрак, темные дубовые полы напоминали водную гладь ночного озера. К таинственному запаху старого дома примешивался аромат духов миссис Фокс-Коттон: густой, загадочный, без малейшего цветочного оттенка.

Прислонившись к резным перилам, я слушала музыку. Волшебное ощущение! Я чувствовала себя другой — нежной, прекрасной… Мне казалось, будто в меня влюблено множество мужчин, и я легко могу ответить им взаимностью. В области солнечного сплетения разливалось… не знаю, как назвать… Может, слабость? Пытаясь разобраться в новых приятных переживаниях, я рассеянно разглядывала большую вазу нарциссов у темного незашторенного окна.

И тут кровь застыла у меня в жилах.

За черным стеклом парили два бледных лица.

Миг — и оба исчезли. Я напрягла глаза: может, еще раз покажутся? — но танцующие пары закрыли мне обзор.

Вскоре за стеклом опять замаячили два смутных пятна и, прильнув к окну, превратились в четкие овалы. Пластинка закончилась, танцоры остановились. Лица отпрянули в темноту.

— Саймон, вы видели?! — воскликнул Обри Фокс-Коттон. — Деревенские снова подглядывают! Двое.

— Вот это самое скверное, когда дорога, через которую есть право общего прохода, так близко к дому, — пояснил Саймон Роуз.

— Черт, да какая разница? — отозвался Нейл. — Пусть подглядывают на здоровье!

— В прошлый раз они не на шутку перепугали маму. Если удастся их поймать, попрошу больше так не делать.

Саймон распахнул входную дверь. Я вихрем слетела вниз и бросилась через холл к Коттону. Темнота в парке стояла — хоть глаз выколи. Особенно по сравнению с освещенным крыльцом.

— Не надо их ловить, — прошептала я.

— Да я их и пальцем не трону! — Саймон удивленно улыбнулся мне сверху вниз и, спустившись по ступеням, крикнул: — Кто здесь?!

Неподалеку раздался сдавленный смешок.

— Ага! Они за кедром. — Коттон зашагал к дереву.

Я молилась, чтобы они удрали, но, судя по мертвой тишине, нарушители спокойствия и не думали спасаться бегством.

— Пожалуйста, давайте вернемся… — прошептала я, схватив Саймона за руку. — Прошу вас, скажите, что никого не нашли. Это… Это Томас и Стивен.

Саймон хрюкнул от смеха.

— Наверное, приехали на велосипедах, — расстроенно объяснила я. — Не злитесь, пожалуйста. Просто им хотелось хоть одним глазком взглянуть, как мы веселимся.

— Томас, Стивен! — крикнул он. — Вы где? Выходите же! Поговорим.

Никто не отозвался. Мы направились к кедру.

Тут мальчишки припустили со всех ног, но Томас почти сразу споткнулся о корягу и упал.

— Стойте! — окликнула их я. — Куда вы! Не бойтесь!

Саймон подбежал к Томасу и помог ему подняться. Брат был цел и невредим. По крайней мере, хохотал, как здоровый. Мои глаза уже привыкли к темноте, несколькими ярдами дальше я заметила Стивена; он остановился, но к нам не спешил. Я подошла к нему и взяла его за руку.

— Простите… Мне ужасно жаль, — смущенно пробормотал он. — Знаю, это ужасно.

— Чепуха! — ответила я. — Никто не сердится.

Ладонь у Стивена взмокла — похоже, ему хотелось провалиться сквозь землю.

Услышав наши крики, из дома высыпали остальные.

Примчался Нейл с фонарем.

— Глазам не верю! Стивен, старый приятель! — воскликнул он. — Не бродят ли вокруг дома нынче медведи?

— Никуда я не пойду… Ну, пожалуйста… — прошептал мне Стивен.

Но мы с Нейлом, крепко держа беднягу за руки, потянули его к особняку. Томас, все еще давясь от смеха, охотно пошел сам.

— Нам удалось немножко поглядеть на вас за ужином, — рассказал брат, — а потом вы разом исчезли. Мы уже отчаялись, решили вернуться домой, а вы вдруг спустились по лестнице.

Стивен, красный как рак, от робости не мог вымолвить и слова. Напрасно я все-таки затащила его в дом. А тут еще Роуз подлила масла в огонь.

— Я приношу извинения за их поступок, — сказала она церемонно (думаю, не нарочно, просто от неловкости). — Им должно быть стыдно за свое поведение!

— Не перечьте достопочтенной тетушке Роуз, мальчики! — весело ухмыльнулся Нейл. — Идемте, распотрошим холодильник.

Как заманчиво! Я однажды видела это на фотографии. Мне хотелось пойти с ними, но меня окликнула миссис Фокс-Коттон:

— Что это за паренек? Высокий такой, симпатичный?

Пришлось рассказать ей о Стивене.

— Я должна его сфотографировать! — заявила миссис Фокс-Коттон.

— Прямо сейчас?

Она хмыкнула.

— Разумеется, нет, глупышка! Ему нужно приехать в Лондон. Я профессиональный фотограф. Послушай, спроси его… Впрочем, не надо. — И миссис Фокс-Коттон быстро взбежала по лестнице.

Нейл с мальчиками тем временем ушли. Вот жалость! Несмотря на обильный ужин, я бы еще перекусила. Наверное, желудок привык хронически чувствовать голод. Болтаться по холлу было рискованно: вдруг Саймон сочтет, что обязан со мной потанцевать? Сейчас он вновь кружил в танце с Роуз. Пусть занимается сестрой, решила я и отправилась наверх.

Мне нравилось гулять по дому одной: так лучше проникаешься его духом. Я брела по коридорам, разглядывая развешанные по стенам старые гравюры. Повсюду в Скоутни чувствовалось дыхание прошлого. Как легкая примесь к воздуху. В замке редко такое испытываешь; вероятно, его слишком часто перестраивали, и древние останки теперь чересчур глубоко. А может, нужный настрой в Скоутни создаст красивая мебель.

Я надеялась отыскать галерею по голосам, но всюду стояла тишина. Тогда я высунулась в открытое окно, выходящее во внутренний дворик, — так и сориентировалась: нашла окна галереи, затем окна кухни. Даже увидела Нейла, Стивена и Томаса. Все трое сидели за столом и жевали. Им явно было весело.

Наконец я добралась, куда хотела. Отец разговаривал с миссис Коттон в дальнем конце комнаты, а викарий, лежа на диване у среднего камина, читал книгу миссис Фокс-Коттон. Я рассказала ему о происшествии со Стивеном и Томасом.

— Пойдем поболтаем с ними? — предложил он. — Если только не хочешь со мной потанцевать. Но учти, танцор я неутомимый!

Я ответила, что предпочла бы осмотреть кухню. Викарий, закрыв книгу, поднялся с дивана.

— Миссис Фокс-Коттон сказала, что книга не для маленьких девочек, — заметила я.

— И не для маленьких викариев, — засмеялся он.

Мы отправились вниз (викарий хорошо знает дом еще со времен дружбы со старым мистером Коттоном). Половина прислуги разительно отличалась от хозяйских покоев: тонкие потертые ковры, раздражающе яркий свет, холод — и резкий, ничем не смягченный запах ветхости. Затхлый, сырой, тоскливый.

Но кухня оказалась чудесной! Свежевыкрашенная, беленькая, с чистой эмалированной плитой и огромнейшим холодильником (у тети Миллисенты тоже был холодильник, но старый, постоянно подтекал). Нейл с мальчишками уминали за обе щеки разные вкусности. А рядом, прямо на столе, сидела миссис Фокс-Коттон и оживленно болтала со Стивеном. Когда мы вошли, она как раз протягивала ему визитку. Я успела услышать последние слова.

— Просто назови таксисту этот адрес. Деньги за проезд верну, когда приедешь. Нет… лучше дам сейчас. — Она открыла вечернюю сумочку.

— Ты и правда собираешься фотографироваться? — спросила его я.

Он отрицательно качнул головой и показал мне визитку. Под изящно нарисованным миниатюрным лебедем значилось «Леда. Профессиональный фотограф» и адрес в Сент-Джонс-Вуд.

— Будь хорошей девочкой, помоги его уговорить! — обратилась она ко мне. — Он может приехать в воскресенье. Я оплачу проезд плюс две гинеи за работу. Несколько месяцев разыскивала такой типаж!

— Простите, мэм, я не приеду, — вежливо, но твердо сказал Стивен. — Мне неловко.

— Милостивый боже, ну что здесь неловкого? Я просто хочу сфотографировать лицо. А если я заплачу три гинеи?

— Как, за один день?

Метнув на него короткий проницательный взгляд, миссис Фокс-Коттон быстро проговорила:

— Пять гиней, если приедешь в воскресенье на следующей неделе.

— Стивен, раз тебе не хочется, ты не обязан… — встряла я.

Сглотнув комок в горле, он ненадолго задумался, а потом сказал:

— Мне нужно все взвесить, мэм. А если я приеду позже, вы заплатите пять гиней?

— Можно провести съемку в любое воскресенье, когда тебе удобно. Только напиши заранее — вдруг я буду занята. Напишешь за него, — бросила она мне.

— Он напишет сам, если пожелает, — холодно ответила я, оскорбленная ее предположением, будто Стивен неграмотен.

— Ну, тогда не задерживайте его. Пять гиней, Стивен! Это займет часа два-три, не больше.

И миссис Фокс-Коттон впилась зубами в крыло цыпленка.

Нейл предложил мне перекусить, а я отказалась: аппетит почему-то улетучился.

Стивен заметил, что им с Томасом пора домой.

— Оставайтесь на танцы! — попытался удержать их Коттон, но, почувствовав, как Стивену не терпится уйти, настаивать не стал.

Мы отправились их проводить; велосипеды стояли за домом, поэтому пошли через кладовую. В кладовой висели огромные окорока.

— Старый мистер Коттон всегда присылал нам к Рождеству окорок, — сказал Томас. — Только перед прошлым Рождеством он умер.

Нейл снял с крюка самый большой окорок и протянул его моему брату.

— Держи, Томми.

— Томас, не смей! — Я осеклась: вдруг Нейл назовет меня достопочтенной тетушкой Кассандрой? — Н-ну, раз ты взял…

Откровенно говоря, я бы умерла от горя, если бы Томас отказался от угощения.

В результате окорок перешел в мои руки, на велосипеде брат его бы не довез.

— Поклянись, что не станешь строить из себя леди и не оставишь его потихоньку здесь, — прошипел Томас.

Я поклялась.

Мальчики уехали, а мы вернулись в холл; здесь по-прежнему танцевали.

— Потанцуем, Кассандра? — улыбнулся Нейл.

И закружил меня!

Боже, танец — нечто особенное! Вот если поразмыслить: мужчина сжимает тебе руку, обнимает за талию… и вы просто стоите. Тогда это означает что-то важное, верно? А в танце чужого прикосновения не замечаешь (разве лишь чуть-чуть).

Как ни странно, двигалась я неплохо, но не так легко, чтобы получать удовольствие. Даже обрадовалась, когда музыка закончилась.

Затем Нейл пригласил Роуз, а я чудесно повальсировала с викарием; в конце концов, у нас все завертелось перед глазами, и мы обессиленно упали на диван.

Сестра, видимо, танцевала хуже, чем я, — до меня как-то долетели слова Нейла:

— Не надо добавлять коротенькие шажки.

Представляю, как ее раздражали его замечания! Когда мелодия смолкла, Нейл позвал Роуз в сад подышать свежим воздухом, на что она довольно резко ответила:

— Спасибо, мне не хочется.

И мы отправились в Длинную галерею. Отец с миссис Коттон до сих пор неутомимо беседовали; при нашем появлении хозяйка любезно прервалась и завела разговор на общие темы. Миссис Фокс-Коттон постоянно зевала, похлопывая рот ладошкой, а потом громко извинялась. Вскоре Топаз сказала, что нам пора. Миссис Коттон начала вежливо уговаривать всех остаться, но затем вызвала автомобиль. Казалось, будто уже очень поздно — как на детских праздниках, когда няня уводит первого ребенка (да, мне довелось в детстве немного повеселиться).

В холле я забрала окорок, скромно прикрыв его странной накидкой-бурнусом, одолженной мне Топаз. Удобная штука, пришлась очень кстати.

Братья Коттоны проводили нас до машины и пообещали заглянуть в замок после возвращения из Лондона, куда они уезжали днем позже на две недели.

Итак, званый ужин закончился.

— Великий боже, Кассандра, где ты это раздобыла? — удивился отец, заметив у меня в руках окорок.

Я все ему рассказала. Объяснила, что прятала угощение, опасаясь, как бы меня не заставили вернуть подарок.

— Вернуть? Да ты с ума сошла!

Он взял окорок и попытался прикинуть, сколько он весит, да и мы все начали гадать. Пустая трата времени, конечно, — весов-то нет.

— Ты нянчишь его, как младенца, — рассмеялся отец, когда окорок снова оказался у меня.

Я ответила, что ни одному младенцу в мире так не радовались, как мы окороку.

Все вдруг умолкли, вспомнив о шофере.

Даже дома мы не бросились наперебой обмениваться впечатлениями: каждому будто хотелось тихонько подумать о своем. Мне — точно.

Едва мы с Роуз погасили свет, я погрузились в мысли. Спать не тянуло. Я перебирала в уме события вечера. В воспоминаниях все казалось еще чудеснее… Кроме сцены в кухне, когда миссис Фокс-Коттон попросила Стивена позировать. Интересно, почему меня это разъярило? Почему бы ему не поработать два-три часа за пять гиней? Пять гиней — огромная сумма. Ничего ужасного не произошло: фотограф имеет право приглашать натурщиков. Я пришла к выводу, что веду себя неразумно. И все же злилась.

Роуз тем временем спрыгнула с кровати под балдахином и, открыв окно шире, уселась на подоконник.

— Не спится? — спросила я.

Она ответила, что не пыталась уснуть. Наверное, тоже вспоминала веселье в Скоутни. Вот бы обменяться впечатлениями и заново пережить минувший вечер вместе!

Я пересела к ней на подоконник. В густой ночной тьме глаза различали лишь силуэт сестры.

— Жаль, что я так мало знаю о мужчинах… — неожиданно сказала она.

— Почему? — негромко поинтересовалась я в надежде вызвать Роуз на разговор.

Она долго молчала, словно не собираясь отвечать на мой вопрос. А потом прорвало.

— Я нравлюсь Саймону. Я уверена! Но ему наверняка нравились многие девушки. Это не значит, что он непременно сделает предложение. Если б я знала, как правильно себя вести!

— Роуз, а ты задумывалась, что такое брак? — отозвалась я.

— Да, как раз сегодня вечером. Когда смотрела на Саймона, сравнивая его с портретом. И вдруг представила себя с ним… в одной кровати…

— Ну, ты выбрала момент! — прыснула я. — Кстати, я заметила, что твои мысли бродят непонятно где. И как?..

— М-м-м… странно, конечно. Но терпимо.

— Роуз, это из-за денег?

— Не уверена, — задумчиво ответила она. — Если честно, я не… Я сама себя не понимаю. Нравиться мужчинам — это так приятно, так будоражит. Это… Впрочем, тебе не понять.

— Ну почему же? — Я собралась рассказать ей о Стивене, но сестра вновь заговорила.

— Он мне нравится. Правда. Такой обходительный… С ним я впервые почувствовала, будто что-то значу. Он привлекателен, согласна? По-своему, конечно. Ну, глаза хороши. Осталось к бороде привыкнуть…

— Может, выберешь Нейла? Он добрый, и лицо симпатичное, безо всякой растительности.

— Нейла?! — пренебрежительно фыркнула Роуз (похоже, он взбесил ее куда больше, чем мне показалось). — Нет уж, бери его себе.

Именно тогда эта мысль впервые и пришла мне в голову. Не всерьез, разумеется! Хотя… пожалуй, стоило на досуге обдумать возможные перспективы.

— Вот бы уговорить Саймона побриться! — продолжала сестра. — Впрочем, какая разница? — В ее голосе зазвенели металлические нотки. — Я бы вышла за него, даже если бы ненавидела лютой ненавистью. Кассандра, тебе встречалось что-нибудь столь же прекрасное, как ванная миссис Коттон?

— Уйма всего! — твердо сказала я. — Даже самая распрекрасная ванная в мире не стоит брака с ненавистным бородачом.

— Почему ненавистным? Говорю же: он мне нравится. Я почти…

Умолкнув на полуслове, она вернулась в кровать.

— Возможно, ты определишься с чувствами, когда он тебя поцелует, — предположила я.

— Не могу же я поцеловаться с ним прежде, чем он сделает предложение, — решительно сказала Роуз. — Иначе он его вообще не сделает. Уж это я знаю!

Как она все-таки старомодна в таких делах! Однако свое мнение я оставила при себе.

— Тогда я помолюсь, чтобы ты влюбилась в него по-настоящему, а он — в тебя.

— Я тоже. — Роуз спрыгнула с кровати.

Мы горячо помолились, причем сестра молилась намного дольше меня; я уже укладывалась спать, а она все стояла на коленях.

— Роуз, ложись, — не выдержала я. — Сама же знаешь, довольно упомянуть главное. Долго молиться — все равно, что канючить.

Вертелись мы, наверное, полночи. Я пыталась придумать ободряющую реплику от лица мисс Блоссом, но на ум ничего не шло. За окном заухала сова. Я представила летающую над темными полями птицу и немного успокоилась — пока не вспомнила, что совы охотятся на мышей. Я люблю сов. Жаль, Господь не создал их вегетарианками.

Роуз сидела на постели, раскачиваясь из стороны в сторону.

— Не тряси кровать. Сломаешь последние пружины, — заметила я.

Однако она продолжала качаться.

Я тщетно пыталась задремать. Часы на годсендской церкви пробили два; вскоре послышалось ровное, спокойное дыхание Роуз.

Следом уснула и я.

IX

Описание званого ужина в Скоутни заняло у меня три дня. Я специально не отмечала разрывы: хотелось, чтобы тот вечер уместился в одну главу. Жизнь стала такой увлекательной! Дневник теперь похож на роман.

Новая глава начинается с событий вчерашнего дня. Мне не терпится перейти к главному, но попытаюсь сдержаться — введу в курс дела.

С одним искушением справиться не удалось: с фантазиями. После того как Роуз предложила мне заняться Нейлом, я все-таки немного помечтала. Едва пробудившись, я представила, как он делает мне предложение в саду у пруда. И я соглашаюсь. Мы с Роуз решаем устроить двойную свадьбу и накупаем роскошное приданое. Тут я снова задремала, и мне привиделось, будто мы с Нейлом в самом деле женаты! Заперты постыднейшим образом в ванной миссис Коттон, а в зеркальных стенах маячит отражающееся лицо Стивена. Как же я обрадовалась, когда пробудилась! Слава богу, это был лишь сон. Разумеется, теперь, когда я вообразила свадьбу, Нейл ни за что не сделает мне предложение. Не то чтобы я против. А может, сделает… Но точно не у садового пруда.

Утром, заправляя кровати, мы с Топаз всласть посплетничали о минувшем вечере. Дела Роуз, по ее мнению, складывались превосходно. А вот отец мачеху расстроил — не захотел рассказывать, о чем беседовал с миссис Коттон.

— Только резко бросил: «Не глупи, дорогая! Как можно передать подробности такого разговора? Миссис Коттон высокоинтеллектуальная женщина. Умеет не только говорить, но и слушать». А потом знаешь, что сказал? Что ошибся, определяя ее место в своей классификации американок! Она, видите ли, очень начитана и прекрасно разбирается в литературе. «Это доказывает, — наставительно заявил он мне, — что судить о целой нации на основании беглого знакомства со страной весьма опрометчиво». Словно это моя привычка обобщать все и вся!

— Понимаю, тут разозлишься! — ответила я, стараясь не засмеяться. Забавно, что отец принял так близко к сердцу маленькую отповедь миссис Коттон.

— Почему он с ней может обсуждать литературу, а со мной — нет? Я всегда пытаюсь заговорить с ним о книгах, только он отчего-то поддерживать беседу не желает.

У отца много недостатков, не спорю, но тут его сложно упрекнуть: обсуждать книги с Топаз — мука мученическая! Завела я однажды разговор о романе Толстого «Война и мир», а мачеха в ответ: «О, там чудная многомерность! Я как-то пыталась запечатлеть это на круглом полотнище». А кто такая Наташа Ростова, даже не вспомнила.

Горячо посочувствовав Топаз, я поспешила свернуть разговор и занялась дневником. До обеда удалось урвать всего час, зато вторая половина дня была полностью в моем распоряжении. Я ушла на чердак.

Вскоре с фермы вернулся Стивен и, поднявшись ко мне, протянул свернутый листок бумаги. Внутри все оборвалось. Зря я надеялась, что с дурацкой привычкой дарить переписанные стихи покончено!

По первой же строке стало ясно: сочинял сам. Речь шла обо мне, о том, как я сидела на лестнице в Скоутни, глядя на танцующие пары. Господи, что бы сказать о стихотворении?.. Но Стивен вдруг вырвал у меня листок и разодрал его на клочки.

— Кошмарно, сам знаю.

Я возразила, что ничего кошмарного в нем нет.

— В некоторых строках рифма подобрана блестяще. А главное, Стивен, ты сложил его сам! И оно мне понравилось куда больше переписанных.

Удачный момент намекнуть, чтобы прекратил копировать чужие стихи.

— Я не совсем переписывал… — пробормотал он, глядя куда-то в сторону. — Всегда менял слова. Я не хотел обманывать, Кассандра. Просто собственные стихи казались мне такими слабыми!

Я ответила, что прекрасно его понимаю, но впредь он должен всегда писать свое. И посоветовала ни в коем случае не подражать другим поэтам.

— Разумеется, в этом стихотворении все твое, до последнего слова, — добавила я, — однако в нем чувствуется влияние Херрика. Я имею в виду строки о розах, лилиях, фиалках. Ты ведь на самом деле не видел их вчера — в холле стояли нарциссы.

— А я уверен, Херрик тоже не видел всех цветов, о которых писал, — усмехнулся Стивен. — К тому же со словом «нарцисс» рифмуется только «суп прокис».

Рассмеявшись, я заметила, что есть вещи и поважнее.

— Ты не представляешь, сколько великолепных стихов сложено вообще без рифмы. Главное — писать искренне, о настоящих чувствах.

— Я не смог, — ответил он. — Тогда вообще ничего не получилось бы.

— Но почему, Стивен? Непременно получилось бы!

— Нет, — повторил он и вдруг рассеянно улыбнулся в пространство, будто вспомнив о чем-то смешном.

Давным-давно, когда мы расставляли на чердаке кастрюли, спасая дом от потопа, Стивен так же сам себе улыбался.

— Стивен, — начала я, — ты помнишь… Боже! Да ведь в тот день приехали Коттоны! Помнишь, мы выглядывали в окно, а ты сказал: «Начало — самое лучшее время»?

Кивнув, он хмуро проронил:

— Только я не предполагал, что явятся какие-то Коттоны. Ты с ними танцевала?

— Разок, с Нейлом.

— Со стороны танцы выглядят отвратительно, я бы сгорел со стыда. Ты ведь не будешь танцевать, как та, именующая себя Ледой, правда?

— Правда, — улыбнулась я. — Так хорошо танцевать мне в жизни не выучиться. Но я понимаю, о чем ты. Она практически ложится на партнеров. Ты же не собираешься ей позировать?

Я спросила как бы между делом, словно мне все равно. А Стивен вдруг обратил на меня заторможенный взгляд. Не путать с глуповатым! Глуповатый — это мечтательная рассеянность; в заторможенном сквозит упрямство, почти злость. Таким он порой одаривает Роуз, меня — никогда.

— Почему бы нет? — проговорил Стивен. — Раз людям хочется выбросить деньги на ветер…

— Стивен, я думала, тебя воротит от такой «работы»!

— За пять гиней — пусть воротит. Этих денег почти хватает… — Резко умолкнув на полуслове, он отвернулся и зашагал вниз по лестнице.

— Хватает на что?! — крикнула я вслед.

— О, н-на… уйму вещей, — не оборачиваясь, ответил Стивен. — Мне ведь столько и за год не насобирать.

— Но вчера вечером ты твердо решил к ней не ездить!

Он выглянул из-за поворота узкой чердачной лесенки — над полом виднелась лишь голова.

— Мож, да. А мож, нет. — И сбежал вниз.

Его тон меня взбесил. «Черта с два я позволю тебе позировать этой Леде Фокс-Коттон!» Тут прозвенел колокольчик к чаю, и я спустилась следом.

Топаз отварила половину окорока. Нарезать его, по словам мачехи, следовало в остывшем виде, но Томас просто сгорал от нетерпения (он вообще относился к окороку как к личному трофею). Мы дружно замахали над дымящимся мясом газетами.

Окорок был восхитителен! С горчицей — вообще лучшее кушанье в мире.

После чая в гости заглянула мисс Марси, ей хотелось узнать, как прошел ужин в Скоутни. Она сказала, что миссис Фокс-Коттон — действительно известный фотограф и ее работы публикуют в журналах. Ей даже запомнился один снимок: маленькая девочка прячется за створкой огромной ракушки, а над ней нависает черная тень мужчины.

— Причем такое впечатление, будто на нем… э-э-э… ни клочка одежды. Удивительно! Настоящая картина! Нечасто встречаются такие высокохудожественные снимки, правда? Вероятно, на мужчине был купальный костюм, но по тени ведь трудно определить.

Я рассмеялась. Обожаю нашу милую мисс Марси! Ее рассказ еще больше укрепил меня во мнении, что Стивену и на пушечный выстрел нельзя приближаться к миссис Фокс-Коттон.

* * *

На следующее утро, вооружившись двадцатью фунтами, вырученными у викария за лохматую полость, Топаз, Роуз и я отправились в Кингз-Крипт. Мне купили первое взрослое платье! Льняное, бледно-зеленое. Сестра взяла розовое. Мачеха сказала, что ей ничего не нужно; в любом случае, магазинная одежда Топаз не идет. Еще я купила белые туфли и пару почти шелковых чулок. Теперь можно и на прием в саду!

По возвращении домой отца мы в замке не обнаружили. Даже обед стоял нетронутый. Появился он около девяти вечера, объяснив, что ездил на велосипеде в Скоутни. Саймон на время их отсутствия позволил ему свободно пользоваться библиотекой. Я спросила, есть ли там что-то особенно интересное.

— В основном я читал американские журналы. Еще просмотрел несколько критических эссе, — ответил он. — В Америке так развито это направление! Я и забыл.

Топаз собралась принести ему еду, но отец сказал, что пообедал и поужинал в особняке.

— Видимо, миссис Коттон распорядилась, чтобы меня покормили, если я приду. — И он с самодовольным видом ушел в караульню.

А я поднялась с дневником на чердак.

Спустя некоторое время я вновь спустилась в кухню. Стивен что-то писал на куске мешковины, но, увидев меня, покраснел и торопливо скомкал ткань. Из сада вернулась Топаз, босоногая, в черном тетушкином плаще. Понятно: очередное слияние с природой.

— Хоть природа никогда меня не подводит, — вздохнула она и, тяжело ступая, двинулась вверх по лестнице.

Я обернулась. Стивен заталкивал мешковину кочергой в пылающий очаг.

— Новое стихотворение? — Теперь, когда он начал писать стихи сам, мне хотелось его поддержать. — Ну, зачем жечь?

— Потому что не получилось… — пробормотал он.

Щеки его горели. Быстро взглянув на меня, Стивен выбежал в сад.

Я посидела у огня с Абом и Эл, ожидая, что он вернется… Напрасно. И я ушла наверх.

Роуз, взгромоздившись на кровать, красила ногти лаком — маленькое роскошество на деньги викария. Себе я купила лавандовое мыло.

— Рано ты взялась за пузырек, — заметила я. — Коттоны вернутся только через двенадцать дней.

Но увидели мы их всего через четыре дня. Кто бы знал!

* * *

Вчера было первое мая. Я люблю особые дни: День святого Валентина, Хэллоуин. А больше всего — день летнего солнцестояния. С погодой в первый майский день везет редко, но в этом году она не подвела. Свесившись в окно надо рвом, я подставила лицо теплому бризу; ослепительно искрилась подернутая рябью вода. Боже, какое счастье! День явно сулил удачу.

Утро не задалось.

Отец спустился в кухню в своем лучшем темном костюме, который не надевал уже лет сто. Мы с Роуз изумленно на него вытаращились, а Топаз, бросив помешивать кашу, растерянно проговорила:

— Мортмейн… с какой радости…

— Я в Лондон, — коротко обронил он.

— Зачем? — воскликнули мы хором. Получилось излишне громко.

— Дела! — еще громче ответил отец и вылетел из кухни, оглушительно хлопнув дверью.

— Не надо его нервировать, не спрашивайте ничего, — прошептала Топаз, а затем с несчастным видом жалобно меня спросила: — Как, по-твоему, он поехал к ней… к миссис Коттон?

— Нет, конечно, он бы не посмел! По крайней мере, без приглашения… — пробормотала я.

— Еще как посмел бы, — фыркнула сестра. — Сама посуди: три дня подряд катается в Скоутни, позволяет слугам себя кормить, свободно роется в книгах, журналах! Вот увидишь, в конце концов, его поведение их оттолкнет.

— Не так давно их оттолкнуло поведение совсем другого человека, — гневно оборвала ее Топаз.

Разговор грозил перерасти в скандал, и я ретировалась в гостиную. Отец сидел у окна, начищая туфли шторой. Когда он поднялся, оказалось, что брюки облеплены собачьей шерстью.

— В этом доме можно где-нибудь сесть в темной одежде?! — заорал он, выскакивая в холл за платяной щеткой.

— Нет. Если только покрасить Элоизу в черный цвет, — ответила я и принялась отряхивать костюм.

Мои старания особой пользы не принесли. Попробовал бы кто соскрести целую гору шерсти (неужели вся с Элоизы?!) почти лысой щеткой с вытертого сукна!

Топаз позвала нас завтракать, но отец заявил, что спешит на поезд. На ее уговоры съесть хоть кусочек он воскликнул:

— Да оставь меня в покое! — и грубо протиснулся мимо мачехи в дверь.

— Когда вернешься? — бросила вслед Топаз.

Отец запрыгнул на велосипед Роуз (на его велосипеде сдулась шина) и через плечо прокричал, что понятия не имеет.

Мы вернулись в дом.

— Что за муха его укусила? — растерянно сказала мачеха. — Он, конечно, всегда хмурился, нервничал, но не злился. А после поездки в Скоутни его поведение становится хуже и хуже.

— Пожалуй, это лучше апатичного смирения, — попыталась я утешить Топаз. — Помню, когда мы были маленькими, его любой пустяк выводил из себя… Когда он писал. Ты же знаешь о том случае с мамой и столовым ножом…

В глазах мачехи вспыхнула надежда.

— Пусть, пусть зарежет меня, если ему это поможет! — воскликнула она. Огонек в ее взгляде погас. — Нет от меня никакой пользы. Расшевелила его та женщина…

— Господи, Топаз, пока вообще неясно, расшевелился он или нет, — отозвалась я. — Сколько раз тревога оказывалась ложной. Кстати, откуда у него деньги на поездку в Лондон?..

Мачеха призналась, что дала ему пять фунтов из денег за меховую полость тетушки.

— Хотя я, конечно, не ожидала, что он потратит их на встречу с миссис Коттон, — горько усмехнулась она и храбро добавила: — Нет, я не против, раз общение с ней его вдохновляет.

Из кухни вышла Роуз с куском намазанного джемом хлеба и молча прошествовала мимо нас. Видимо, они с Топаз крупно поскандалили, пока я чистила костюм отца. Каша тем временем пригорела. Ужасно неаппетитное блюдо! А тут еще мрачная Топаз… Словом, завтрак не удался. (Мальчики ушли раньше, перекусив ветчиной.)

— Поработаю в саду, нужно вернуть душевное равновесие, — сказала мачеха, когда мы перемыли посуду и заправили кровати.

Решив, что равновесие легче вернуть в одиночестве, я ушла писать дневник. Рассказ о вечере в Скоутни был закончен, осталось добавить кое-какие размышления о жизни. (Размышления я так и не записала; теперь даже не помню, о чем думала.) Только устроилась на насыпи, смотрю — по аллее идет Роуз с кринолином миссис Стеббинс. Стивен как-то упомянул, что почтенная леди очень беспокоится о милой ее сердцу вещице. На уговоры сестры отнести кринолин на ферму он не поддался: вроде ему неловко. Роуз и сама выглядела странно с этой штукой на плече.

Прежде чем браться за дневник, следовало немного подумать. Лежа на теплой земле, я рассматривала бездонную голубую чашу неба; приятно припекало солнце, под ладонями пружинила весенняя травка, в голове витали возвышенные мысли. К сожалению, возвышенное у меня надолго не задерживается. Вот и теперь вспомнилось новое зеленое платье. Какое оно красивое! Интересно, пойдут ли мне локоны?

Я закрыла глаза: так лучше думается. В конце концов, мне представилась свадьба Роуз и Саймона (о других людях можно фантазировать, лишь о себе нельзя — не сбудется). После чудесного празднества мечты унесли меня вслед за новобрачными в номер парижской гостиницы. Сестра была немного напугана, но я представила, что страх этот волнующий, приятный. Саймон глядел на нее так же, как тогда за ужином, поверх бокала…

Я открыла глаза. Надо мной стоял Саймон Коттон. Из плоти и крови. Даже не услышала, как он подошел! Только что я отчетливо видела его в антураже парижской гостиницы, крошечным и далеким, словно отражение в изогнутом зеркале, а спустя миг он превратился в заслоняющего небо великана. Солнце чересчур долго светило мне на закрытые веки, поэтому теперь все вокруг казалось блеклым, а лицо Саймона — мертвенно-бледным. Лишь борода по-прежнему чернела как смоль.

— Напугал? — улыбнулся он. — Я поспорил сам с собой, что поднимусь на холм бесшумно, вы и не заметите. Э-э-э… вы ведь не спали?

— Кто же спит в разгар утра? — Я села, жмурясь от солнца.

Саймон опустился рядом на траву. Да уж, странное чувство, когда воображаемый человек вдруг становится реальным. Я представляла его таким прекрасным… В жизни он, конечно, совсем другой, хотя и очень, очень мил. Теперь-то я это знаю.

Братья приехали сюда на машине, всего на день; Нейл высадил Саймона у дороги к замку, а сам покатил в Скоутни. Очевидно, младшего Коттона мы не слишком интересуем.

— Жаль, что я не застал вашу сестру, — сказал Саймон. — Миссис Мортмейн думает, она скоро придет.

Я заверила его в том же, хотя раньше чем через час Роуз явно не вернулась бы. Интересно, сумею я его занять на столь долгий промежуток времени?..

— Вам весело в Лондоне?

— Да, разумеется… Я люблю Лондон. Хотя, по-моему, грех сидеть в городе, когда стоит такая погода. — Он откинулся назад, оперевшись на локти, и устремил взгляд куда-то за поля, к горизонту. — Английская весна просто ослепительно прекрасна!

Я ответила, что сами ей удивляемся каждый год.

— Через неделю мы ненадолго сюда вернемся. То есть я и Нейл. Мама целиком поглощена новой квартирой. Леда с Обри помогают ей выбирать мебель. Кстати, совсем забыл… — Он достал из кармана конверт. — Надо было оставить в замке. От Леды. Тому славному парнишке, Стивену. На поездку в Лондон.

— Я передам!

Неужели Стивен сам ей написал? Или она отправила деньги в надежде соблазнить его внушительной суммой?

Саймон протянул конверт.

— Кем вам приходится Стивен? Почему его произношение так отличается от говора деревенских мальчишек? Где он учился?

Естественно, выговор у Стивена такой же, как у нас, только слова он использует проще. Я вкратце обрисовала историю его жизни.

— Бедняга, что же он подумает о Леде! — улыбнулся Коттон. — Она хочет, чтобы он позировал с какими-то греческими изваяниями. Пусть не теряет бдительности! Иначе Леда вмиг облачит его в тунику. А то и совсем разоблачит. Лицо у него на редкость красивое. Кто знает, может, он, в конце концов, попадет в Голливуд.

Я положила конверт между страницами, чтобы его не унесло ветром.

— Что там? Уроки? — поинтересовался Саймон.

— Ну что вы, со школой я давно распрощалась.

— Не обижайтесь! — рассмеялся он. — Просто вы до сих пор мне представляетесь маленькой девочкой в ванне. Рассказ пишете? Прочитайте кусочек.

Пришлось объяснить, что это дневник, а последняя глава — описание ужина в Скоутни.

— Значит, и обо мне есть пара слов? Если позволите прочитать страничку, подарю коробку шоколада!

— Ну-у… хорошо, — улыбнулась я.

Саймон схватил тетрадь и спустя пару секунд растерянно поднял глаза.

— Провели, как мальчишку! Это шифр?

— В некотором роде. Сперва я пользовалась стенографическими знаками, но постепенно начала их изменять. Все больше и больше сокращала, чтобы не тратить лишнюю бумагу.

Он листал страницы, угадывал то там, то сям отдельные слова, но в целом дневник надежно хранил мои тайны.

— Вчера я перечитывал дневник в «Борьбе Иакова», — начал Саймон. — Оказывается, у меня первое издание. Когда читал роман в шестнадцать лет, я совсем не понял эту часть романа. Сплошной туман! Теперь даже не верится: все ведь кристально ясно. Разобрался в колледже.

— Меня до сих пор смущает лишь глава, написанная лесенкой… — задумчиво проговорила я. — Помните?

Так и напечатана: одно предложение — одна ступенька. Отца спрашивать бесполезно.

— Вероятно, он не знает, как ответить. Я всегда думал, что в ней описание некоего мистического опыта. Переходить нужно со ступеньки на ступеньку, даже если предложения как будто не связаны между собой. Знаете же эту теорию?

— Нет, — ответила я. — Так странно! По папиной книге строят теории, изучают ее в колледжах на другом конце света… Наверное, мы просто не осознаем, насколько важен его роман.

— «Борьба Иакова» — одна из первых ласточек, задавших направление послевоенной литературе. А ваш отец — из плеяды авторов, помешанных на форме. Если бы он только продолжил работу!

— Но вы ведь сами говорили, что у него не получится? Что роман «Борьба Иакова» — самодостаточен, а отец… Словом, вы сказали, будто продолжения не выйдет.

Он коротко на меня взглянул.

— Надо же! Вы помните тот разговор! Стыдно признаться, но… мои слова особого смысла не имели. Я лишь старался загладить невольную бестактность.

— Я догадалась.

Саймон рассмеялся.

— Ах, вы, сообразительная негодница! Но ваш отец, кажется, не заметил маневра. Нет, отчасти я сказал правду. Развить форму, использованную в «Борьбе Иакова», нельзя. Другие писатели, взяв похожий курс, давно продвинулись далеко вперед. Например, Джеймс Джойс. Чтобы их догнать, мистеру Мортмейну пришлось бы совершить огромный прыжок, миновать промежуточные этапы творческого развития. А он столько лет даже не интересовался… Я вот думаю: может, он и бросил писать потому, что следующую ступеньку — раз уж мы заговорили о лестницах — заняли другие? Как вам моя теория? Или я пытаюсь логически обосновать свое притворство в день нашей первой встречи?

— По-моему, замечательное предположение. Хоть какое-то разнообразие! А то все твердят одно, будто писать он не может из-за тюрьмы, — ответила я.

— По-моему, чепуха. Материалы дела — просто комические оперы Гилберта и Салливана. А его описание тюремной жизни, по словам матери, еще смешнее.

— Он… он ей рассказывал?! — ахнула я. В семье за долгие годы он и словом не обмолвился о заключении.

— Она спросила его в лоб. Я бы, конечно, не отважился! На миг ей показалось, что мистер Мортмейн ее ударит, а он разразился веселым получасовым монологом. Нет, жизнь в тюрьме отношения к его беде точно не имеет.

Я ответила, что и сама никогда не верила в эту отговорку.

— Но все-таки странно — после освобождения он не написал ни строчки.

— Правда, странно. Хорошо бы устроить ему сеанс психоанализа.

Наверное, в тридцатые годы двадцатого века любой нормальный человек имеет о психоанализе хотя бы смутное представление, но я — при всей своей начитанности — в этом вопросе полная невежда. Пришлось спросить Саймона.

— Вот так задачка! — рассмеялся он. — В двух словах не объяснишь. Сам дилетант. Ну, попробуем. Думаю, психоаналитик предположил бы, что тюремное заключение длиной в несколько месяцев тут ни при чем. Проблема кроется намного глубже, но, вероятно, из-за тюрьмы и вышла на поверхность. Конечно, ему потребуется тщательно разобрать тот период, выяснить мельчайшие подробности тюремной жизни — в некотором роде вернуть мистера Мортмейна в тюрьму.

— Не в физическом смысле?

— Разумеется, нет. Хотя… дайте-ка подумать… Да, пожалуй, и в физическом: раз тюрьма спровоцировала кризис, повторное заключение поможет его преодолеть. Однако моя теория притянута за уши и в любом случае не сработает. Если мистер Мортмейн добровольно сядет в тюрьму, то не почувствует себя по-настоящему заключенным. А загнать его в камеру насильно не посмеет ни один психоаналитик.

— Да психоаналитик к отцу и на пушечный выстрел не подойдет! Одно упоминание о психоанализе приводит его в бешенство. Он считает это чушью.

— Иногда чушь, — пожал плечами Саймон, — иногда нет. Кстати, предубеждение мистера Мортмейна против психоанализа — уже симптом. А вы уверены, что он не пишет тайком новый роман?

— Такое не скроешь, — ответила я. — Караульня словно на ладони, окна с обеих сторон. К письменному столу он почти не подходит, только сидит да перечитывает старые детективы. Несколько недель назад у нас, правда, мелькнула надежда — Топаз заметила его за столом. С ручкой! А оказалось, он разгадывал кроссворды.

— Мистер Мортмейн сам ходячий детектив, — улыбнулся он. — «Дело о зарытом таланте». Хотел бы я его раскрыть! С удовольствием написал бы о вашем отце.

Кто бы подумал — Саймон пишет! Интересно о чем?

Я уточнила.

— В основном критические эссе. Убиваю свободное время. Опубликовано всего несколько статей. Ваш отец — благодатная тема. Вот только докопаться бы до тайны: что мешает ему работать?..

— А еще лучше — подобрать к ней ключ, — добавила я.

— Но сначала докопаться.

Коттон лег на траву и, задумавшись, прикрыл глаза. Удобный случай хорошенько его рассмотреть. Все-таки в голове не укладывается: такая молодая кожа — и вдруг борода…

Чем больше мы разговаривали, тем больше он мне нравился; я решила расписать сестре его положительные стороны. Например, у него славные аккуратные уши — для Роуз это важно. С закрытыми глазами люди выглядят иначе, черты становятся выразительнее. Так вот у Саймона очень выразительные губы! Интересные. Я представила, как говорю Роуз: «Знаешь, по-моему, он мог бы быть просто красавцем!»

Веки Коттона дрогнули.

— Не нравится? — спросил он.

К моим щекам прилила кровь.

— Что не нравится?

— Борода, — пояснил Саймон. — Вы наверняка размышляли, как можно носить такое безобразие, если, конечно, этот кошмар вас по-своему не очаровал. Так как?

— На самом деле, я потихоньку привыкаю…

Рассмеявшись, он сказал, что это последняя капля в испитой им чаше унижений.

— Все, все привыкли, кроме меня, — добавил Коттон. — Каждый раз смотрюсь в зеркало и вздрагиваю.

— Ничего, если я спрошу, почему вы ее отпускаете?

— Да нет, вопрос естественный. В двадцать два года я отрастил ее на спор, а потом оставил. Чисто из ослиного упрямства. Она восхитительно диссонировала с офисом на Уолл-стрит. Я работал там с кузеном матери, мы с ним друг друга не переваривали. Пожалуй, я считал, будто борода связывает меня с миром литературы. А возможно, причина сугубо психологическая — вроде как я пытаюсь скрыть от мира скверную сущность.

— Это лучшая борода из всех, что я видела, — улыбнулась я. — Вы ее когда-нибудь сбреете?

Почему-то мой вопрос его рассмешил.

— Вероятно, — ответил Саймон, — лет через десять-двенадцать. Скажем, на сорокалетие. Подходишь погожим утром к зеркалу — и видишь, что помолодел на добрых двадцать лет! Приятное открытие, правда? Вашей сестре она противна?

Я на секунду задумалась. Что бы ответить? Допустим, «да». Побреется ли он ради Роуз? А может, ему вообще не стоит избавляться от бороды?

— Спросите саму Роуз, — со смехом ответила я.

Взглянув на часы, он с сожалением заметил, что ждать ее больше не может.

— Нейл должен подобрать меня у годсендской гостиницы в четверть первого. Будете доброй девочкой, прогуляетесь со мной до деревни?

Саймон вскочил на ноги и галантно протянул руку, чтобы помочь мне подняться. Его взгляд задержался на башне Вильмотт.

— Давно хотел попросить вас показать мне эту великолепную громаду, — проговорил он, — но сейчас нет времени. Вблизи она еще более впечатляющая.

— Вы уже привыкли, что это — ваше? — спросила я.

— Но это не наше… По крайней мере, на ближайшие тридцать лет. Пока я дни напролет приучаю себя к мысли, что Скоутни принадлежит нам.

По пути вниз я рассказала Саймону, как тогда, мартовским вечером, пыталась вообразить их первое впечатление от Скоутни.

— Большой дом, конечно… Хотя и несколько съежился.

— Как, вы видели его прежде?! — удивилась я.

— Да, когда мне было семь лет. Отец надеялся уладить ссору с дедом и взял меня с собой. К сожалению, едва он получил американское гражданство, страсти разгорелись с новой силой.

— Вы знали, что Скоутни достанется вам?

— Нет, конечно! От особняка меня отделяли целых шесть жизней… Хотя полюбил я его не по годам горячо. Помню, дедушка, отец, дяди и мой кузен-ровесник пили чай в столовой. А я смотрю на них с верхней ступеньки лестницы и думаю: «Если бы все умерли, Скоутни достался бы мне». И тут же с ревом кинулся в детскую — так ужаснулся своей мысли. Иногда мне кажется, что тогда я и накликал беду на родственников.

— Семилетнему ребенку могущества не хватит накликать такую беду.

Я вообразила маленькую темную фигурку на вершине лестницы в Скоутни, откуда я недавно наблюдала за танцами.

— Дедушка называл меня «маленьким янки». Я жутко злился. И все-таки он мне очень нравился. Жаль, не довелось повидать его перед смертью… Наверное, не стоило дожидаться приглашения, но мне не хотелось ему себя навязывать.

Саймон не знал наверняка, оставит ли мистер Коттон средства на содержание Скоутни, и это весьма осложняло дело. Особняк наследовался как майорат, но деньги могли отойти кому угодно, а без них пришлось бы сидеть в Америке, сдавая дом в аренду.

— Да уж, представляю, в каком подвешенном состоянии вы оказались, — кивнула я. — То ли обустраиваться в Америке, то ли готовиться к переезду в Англию…

— Вот именно — в подвешенном. Иногда я думаю, что до земли мне уже никогда не дотянуться. Нет, разумеется, постепенно я осяду, приживусь… Жаль, я об этом не догадывался в тот миг, когда малышом стоял на лестнице.

Мы подошли к ступеням, ведущим через забор к аллее. Наверху Саймон немного задержался — сел на перекладину и уставился на сарай.

— Просто великолепно! — воскликнул он. — Отличное старое дерево. Наверное, следует отремонтировать крышу? Я надеюсь стать хорошим хозяином.

Я ответила, что это не его забота: замок арендован с условием оплаты ремонта. Тут наши взгляды пересеклись, и мы захохотали.

— Вы ведь не рассчитываете, что мы займемся крышей в этом году? — добавила я.

Все еще смеясь, он помог мне спуститься, а затем медленно проговорил:

— Послушайте, Кассандра, мне нужно кое-что сказать вашему отцу, но самому неловко касаться такого вопроса. Не могли бы вы намекнуть, что я ничего не имею против задолженности? Ни сейчас, ни впредь. То есть даже если он до истечения срока договора не заплатит ни цента. Это честь для меня, что он арендует здесь жилье.

— Скорее гостит, а не арендует, — уточнила я, и мы снова расхохотались.

Я поблагодарила Саймона и пообещала передать его слова отцу.

— Только поделикатнее, хорошо? Не хочу, чтобы это выглядело милостью и покровительством.

— И все-таки это милость, но милость… хорошая. И покровительство тоже бывает… хорошим, достойным. Возможно, следующий роман отец посвятит вам. «Тому, кому обязан своим появлением»[10].

— До чего же вы славная девочка, — тихо проговорил он.

— Не сознательно наивная?

Клянусь, даже не думала говорить ничего подобного! Само с языка слетело. Наверное, из-за сарая. Пока мы болтали, я невольно вспоминала тот неприятный день, радуясь, как все теперь переменилось.

Саймон резко обернулся.

— Вы о чем?

— Ни о чем, — растерянно промямлила я. — Просто некоторым так кажется.

Мы поравнялись с сараем. Из оконца, через которое я подслушала разговор братьев, вдруг высунулась Элоиза и разразилась заливистым лаем. (Иногда она дремлет на соломе в пол глаза: караулит крыс.)

— Вы сидели в сарае? — догадался Саймон.

Я кивнула. Его лицо густо покраснело; мое, очевидно, тоже.

— И много услышали?

— Да вот, обо мне…

Элоиза, по-прежнему надрываясь от лая, стрелой вылетела на улицу. Слава богу! Хороший повод завершить беседу. Чтобы не смотреть Саймону в глаза, я нагнулась приласкать собаку. А она вдруг угомонилась. Коттон, присев на корточки, тоже принялся ее гладить. Наши взгляды пересеклись.

— Мне ужасно стыдно, — сказал он. — Приношу свои нижайшие извинения.

— Чепуха, — беспечно махнула я рукой. — Мне это пошло на пользу.

— Вы ведь слышали не только о себе? Вы слышали?..

Но я оборвала его на полуслове.

— Идемте быстрее, а то опоздаете на встречу с братом. Минутку! Спрячу дневник.

Я бегом бросилась в сарай и не спеша замаскировала тетрадь, а по возвращении решительно завела беседу о погоде.

— Это самое чудесное первое мая на моей памяти! Кстати, где Элоиза? — протараторила я и начала звать исчезнувшую бультерьершу.

Из бутеня вынырнула собачья мордочка, увенчанная, точно свадебным убором, белоснежной пеной цветов. Нашлась!

— Вся английская глубинка сейчас в белом кружеве, — сказала я, пока мы брели по аллее.

Саймон молчал, будто вообще меня не слышал, а потом вдруг встрепенулся:

— А? А-а-а! Да-да… простите. Пытался вспомнить, что я говорил о Роуз.

Что бы убедительное сочинить? Как его успокоить?

— Неважно, — наконец проронила я. — Что бы вы ни сказали, она об этом не знает.

Если есть время хорошо все взвесить, солгать удается правдоподобно. Он сразу мне поверил.

— Вы чудесная девочка! Хорошо, что ничего ей не говорили.

Мысленно я, как обычно, обратилась к Богу, объясняя разницу между просто ложью и ложью хорошей, доброй, во благо. Саймон, в свою очередь, принялся мне объяснять, почему они «поняли Роуз неправильно».

— Просто она очень оригинальна.

— Кто? Роуз? Оригинальна?

— Ну, конечно! Даже в одежде. А вычурное розовое платье с настоящим кринолином! Это же…

— Это же… — Я хотела сказать: «Это же Топаз все придумала», но умолкла на полуслове, и после короткой заминки добавила: —…было красиво, правда?

— В ней все красиво!

И еще с четверть мили Коттон разглагольствовал об уникальности и незаурядности Роуз. Как не похожа она на современных девушек! Потому-то он ее сразу и не понял, счел манерной… Роуз все делает оригинально, даже танцует, добавляя шажки собственного изобретения. К тому же она умна («Вы тоже», — великодушно добавил он) и остроумна (факт в нашей семье доселе неизвестный). А какое прелестное лицо! В ее честь поднимали бы чаши на пирах любой эпохи.

С последним утверждением я горячо согласилась: легко вообразить, как она въезжает в Бат под звон колоколов и красавчик Нэш[11] провозглашает ее первой красавицей. Саймону это очень понравилось.

Роуз занимала нас до самого лиственника; там Коттон, остановившись, начал восхищаться свежей зеленью.

— Скоро здесь распустятся колокольчики. Видите ростки? — сказала я.

С минуту он молча любовался деревьями, а затем произнес:

— Да в чем же дело? Чем особенна английская природа?.. Почему красота — это нечто большее, чем видно глазу? Почему она так волнует?

Его голос звучал немного печально. Наверное, красота навевает на Саймона грусть — на меня она порой действует так же. Еще в раннем детстве я спрашивала отца, отчего это. А он сказал: «Красота преходяща. Она — безмолвное напоминание о том, что все мы смертны. Пожалуй, тебе не понять, ты еще маленькая». Однако я прекрасно его поняла.

Мы снова двинулись в путь. Я стала расспрашивать Саймона об американской глубинке, и он описал мне старые деревеньки Новой Англии. Они намного просторнее наших деревень; по-видимому, там чудесно: все беленькое, опрятное, широкие улицы окаймлены тенистыми деревьями. Еще Саймон рассказал об укромных уголках на побережье штата Мэн, где он проводил каникулы.

Произношение у него превосходное, британское, но теперь мне заметны в его речи типичные американские обороты и словечки («отель» вместо «гостиницы», «фармацевт» вместо «аптекаря» и так далее). Со мной Коттон ведет себя более по-американски, чем с отцом, и вообще кажется намного моложе. С отцом он всегда тщательно подбирает слова: послушаешь — ни дать ни взять педант средних лет. А со мной почти мальчишка.

— Ух ты, боярышник зацветает! — воскликнула я, когда мы вышли на перекресток.

Бутоны на кустах были плотно закрыты, зато на дереве у указательного столба уже распустилось множество цветов. Боярышник для меня — цветок особенный. Однажды я попыталась его описать: несколько часов промучилась, а выжала лишь «ясноглазый цветочек

с нежными усиками». Бррр! Ну и словечки! Застревают в горле, точно рыбья кость…

— «Вербы цветут, нам украсив приют», — процитировал Саймон. — Судя по стихотворению Нэша[12], у елизаветинцев круглый год стояла весна.

Мы принялись вспоминать следующие строки и на последнем четверостишии:

Пары — в кустах,

Старики — на скамьях,

Звенит в ушах

Гомон радостных птах:

Ку-ку, жуг-жуг, пу-ви, ту-витта-ву![13] — вошли в деревню.

— Вы слышите птах, щебечущих что-либо подобное? — спросила я.

— Давайте послушаем!

Мы притихли.

Где-то стучал молоток.

Квохтала снесшая яйцо курица.

Радиоведущий объявил: «С вами Британская вещательная корпорация».

На деревенском лугу лязгала помпа.

Очень мерзкие звуки, если честно, но звон церковных часов вдруг сплел их в приятное деревенское многоголосие, разливающееся в легком весеннем воздухе на мили вокруг. Чудесную гармонию испортила Элоиза — шумно затрясла ушами, отряхиваясь после валяния в траве.

— А запахов сколько чувствуете? — поинтересовалась я у Саймона.

Начали считать.

Во-первых, дым.

Во-вторых, разносимые ветерком запахи с ферм. Их мы разделили на приятные (солома, сено, лошади, чистые коровы) и противные, хотя в малых дозах терпимые (навоз, свиньи, куры, старая капуста).

В-третьих, запах яблочного пирога.

В-четвертых, непонятный сладкий аромат. Не цветочный, не травяной, он вообще не имел источника. Просто чистая сельская свежесть, которую даже не замечаешь, если специально не принюхиваешься.

— Узнать бы, сколько запахов чует Элоиза! — улыбнулся Коттон.

— А что там у Честертона чуял пес Квудл? Влагу, грозу, дыханье зимней чащи…

— И утро. По-моему, он был совершенно прав — у утра особый запах, — добавил Саймон.

До чего легко с человеком, который читал те же стихи! Всем сердцем надеюсь, что он станет моим зятем!

За лугом мы свернули на короткую аллею. Пара минут — и вот он, живописнейший уголок Годсенда! По одну сторону дороги стоит домик викария времен королевы Анны и маленькое строение восемнадцатого века, где разместилась школа мисс Марси; между ними высится церковь, возведенная еще при норманнах (может быть, частично при саксах); напротив — гостиница «Ключи», сливочно-желтая, с асимметричными фронтонами. Однако дорога поворачивает таким образом, что кажется, будто все эти здания составляют единую архитектурную группу. «Композиция» редкостной красоты, как говорит Топаз.

Рядом с «Ключами» растет огромный каштан; цветов еще нет, зато листья в своей лучшей поре: свежие, сочно-зеленые. Даже нераскрывшиеся клейкие почки остались. Перед гостиницей, в тени раскидистой кроны, стоит длинный стол со скамейкой. Там-то и сидели Роуз с Нейлом, потягивая из глиняных бутылок безалкогольное имбирное пиво.

Как выяснилось, с фермы, прямиком через поля, сестра отправилась в лавку при почте. За ароматизированным мылом. (Из остатков денег, вырученных за меховую полость, Топаз выдает нам каждую неделю по шиллингу на личные расходы.) А Нейл покупал там сигареты…

— Когда я сказал, что скоро и ты подтянешься, она великодушно решила тебя подождать, — сообщил брату Нейл, на мой взгляд, несколько насмешливо. А может, померещилось.

Саймон сел рядом с Роуз. Младший Коттон спросил, какой мне взять напиток.

Я уже собралась попросить лимонаду, но в голову вдруг пришла отчаянно смелая мысль…

— Можно вишневой наливки? Давно мечтала попробовать.

— Ликеры до обеда не пьют, — по-взрослому заметила Роуз.

— Пьют, если очень хочется! — улыбнулся Нейл и отправился в бар.

Картинно пожав плечами, сестра вновь заговорила с Саймоном. Тот явно обрадовался встрече и спустя несколько минут предложил нам вместе пообедать. Заказ сделал младший брат.

Обычно в меню у миссис Джейкс лишь бутерброды с сыром, но на сей раз она добавила к ним холодные сосиски, мед и кекс. Нейл обмакнул сосиску в мед, чем привел меня в неописуемый восторг. Впрочем, меня к тому времени все приводило в восторг. Вишневый ликер поистине великолепен!

Нет, грех винить одну вишневку — уж больно маленькие были стаканчики (жажду я утолила лимонадом). Хватало и других удовольствий, от которых голова шла кругом: обед на свежем воздухе, солнце, синеющее сквозь крону каштана небо, галантно ухаживающий за мной Нейл, еще более внимательный к Роуз Саймон… Ну и вишневка, конечно!

Когда Нейл ушел за вторым стаканом ликера, я внимательно оглядела сестру. Ее старое линяло-голубое платье как нельзя лучше подходило для посиделок на скамье у деревенской гостиницы. Прядь ярких волос Роуз зацепилась за сочно-зеленый листок на ветви каштана, покачивающейся за ее спиной.

— Ветка не мешает? — спросил Саймон. — Может, поменяемся местами? Только, пожалуйста, не соглашайтесь! Ваши волосы очень красиво смотрятся на фоне листвы.

Я обрадовалась, что он это заметил.

— Ничуть не мешает, — улыбнулась Роуз.

Тут подоспел со вторым стаканом вишневки Нейл.

— Ну, раз я пообедала, то могу тоже выпить ликера, — заявила сестра.

Разумеется, она мне завидовала, я даже не сомневалась. Но едва Нейл двинулся в сторону гостиницы, Роуз вдруг крикнула ему вслед:

— Нет-нет, я передумала! Мне… мятный ликер.

Странный выбор! Мы как-то попробовали мятный ликер у тетушки Миллисенты и сразу выплюнули, так он нам не понравился.

Вскоре загадка разрешилась: Роуз постоянно держала рюмку на уровне лица, чтобы зеленый напиток красиво контрастировал с золотыми кудрями. Правда, с листвой каштана его цвет сочетался плохо.

Жеманничала Роуз как никогда, однако Саймон глядел на нее словно завороженный. На младшего Коттона ее чары не действовали — подмигнув мне, он весело сказал:

— Ваша сестра скоро наденет рюмку себе на голову вместо шляпы.

Нейл очень забавный. То есть его лаконичная манера изъясняться, а не смысл высказываний; иногда он почти жесток — и, тем не менее, ясно, что он шутит. Если не ошибаюсь, это называется сарказм.

Роуз верно подметила: Англия для него — сплошной анекдот, забавная игрушечная страна. Только в отличие от сестры я не верю, будто он все здесь презирает. Скорее, не воспринимает всерьез. Непонятно лишь, отчего Роуз негодует? Трепетной любви к родным краям за ней никогда не водилось. По крайней мере, такой, как у меня. Я имею в виду не флаги, Киплинга, мощь империи и тому подобное, а глубинку, Лондон, старинные особняки вроде Скоутни… Например, обедать бутербродами с сыром в деревенской гостинице — это

так по-английски! Хотя идеальную картинку немного смазали ликеры. На моей памяти те две бутылки стояли у миссис Джейкс с допотопных времен, причем полные по горлышко.

Проговорили мы до двух; едва отзвенели церковные часы, началось самое замечательное — урок пения у мисс Марси! Из распахнутых окон школы полились высокие, чистые детские голоса. Ученики исполняли каноны: сначала «Живет у хозяйки одной журавель хромой и ручной»[14], затем «Робин, одолжи мне лук» и наконец, мой любимый «Летний канон» — я разучивала его в школе на уроках, посвященных Чосеру и Ленглен-ду. Меня будто перенесло в прошлое… Такое со мной редко случается. Слушая пение детей, я одновременно видела и средневековую Англию, и десятилетнюю себя, и давно минувшие лето, и лето грядущее. Боже, до чего я была счастлива!

В тот же миг Саймон неожиданно сказал:

— Как красиво! В жизни не слышал ничего подобного.

— Давайте угостим детей лимонадом, — предложил младший брат.

Запасшись двумя дюжинами бутылок, мы отправились в школу. Мисс Марси чуть в обморок не упала, так обрадовалась. Саймона она представила ученикам как «сквайра Годсенда и Скоутни».

— А теперь скажите речь. Все ждут, — прошептала я.

Он воспринял мои слова всерьез и, метнув на меня отчаянный взгляд, смущенно похвалил детское пение, а потом выразил надежду, что однажды этот прекрасный хор выступит в Скоутни перед его матерью. Все зааплодировали, только одна маленькая девочка, заплакав, спряталась под парту. Наверное, испугалась бороды.

Мы вышли на улицу. Коттоны предложили довезти нас до дома.

Пока Нейл расплачивался с миссис Джейкс, я выгнала из кухни раздувшуюся от сосисок Элоизу и вернулась к Саймону. Тот, прислонясь к каштану, рассматривал школу.

— Обратите внимание вон на то длинное, полукруглое окно, — сказал он.

Я подняла глаза: за стеклом на подоконнике стояла небольшая банка с головастиками, ежик и растрепанный гиацинт с белеющими в воде отросшими корнями.

— Хорошо бы нарисовать… — задумчиво проговорила я.

— И я как раз об этом думал. Если бы был художником, то рисовал бы исключительно окна.

Я обернулась к гостинице.

— Вон еще!

У покачивающейся вывески с изображением перекрещенных золотых ключей зияло распахнутое ромбовидное окно, занавешенное темно-красными шторами. На подоконнике виднелся кувшинчик с лиственным узором и сахарница с круглой медной ручкой; позади торчало темное изголовье железной кровати. Окно так и просилось на картину!

— Куда ни повернешься… — Саймон огляделся, точно пытаясь запомнить каждую мелочь.

У викария за стеклами белели жалюзи, заботливо опущенные экономкой для защиты от жарких весенних лучей: дом как будто задремал. (Миссис Джейкс сказала, что викарий куда-то ушел, иначе мы непременно к нему заглянули бы.) Ученики мисс Марси затихли. Наверное, пили лимонад.

Всюду царили тишина и покой. Вскоре колокол пробил половину; на крышу гостиницы прямо над открытым окном, часто хлопая крыльями, опустился белый голубь. Нейл завел машину.

— Правда, красота? — сказал брату Саймон, когда мы забрались в салон.

— Да, очень мило, — согласился младший, — прямо открытка!

— Вы безнадежны! — рассмеялась я, догадавшись, что он имеет в виду.

Только и целому вороху приторных открыток не испортить прелести английских сельских пейзажей!

Роуз с Саймоном сидели сзади, а мы с Элоизой устроились рядом с Нейлом: половину пути он вел машину одной рукой, обнимая другой собаку.

— Боже, как она прекрасна! — шутливо проговорил он, а затем назвал бультерьершу умным песиком и попросил не намывать ему ухо. Кто бы его послушался! Уши в пределах досягаемости языка всегда пробуждают в Элоизе материнские чувства.

Наконец мы подъехали к замку; по правилам гостеприимства следовало пригласить Коттонов в дом, но Саймон спешил на встречу с агентом Скоутни, которую ему организовал брат.

Саймону явно хочется как следует разобраться в делах имения, только сельское хозяйство с наскока не освоишь. Вот Нейл в этой области специалист. Правда, проку с того все равно нет — он ведь уедет в Америку.

— Саймон ничего не говорил о следующей встрече? — спросила я Роуз, пока мы стояли, глядя вслед удаляющемуся автомобилю.

— Не волнуйся, явятся как миленькие, — пренебрежительно обронила она.

Ее тон меня возмутил: Коттоны были к нам очень добры!

— Так уверена в своих чарах? — отозвалась я. Тут меня осенило. — Ох, Роуз, ты еще злишься на них за то… за тот разговор, что я подслушала? За те слова о тебе?..

— Я злюсь на Нейла. Он мой враг! — Она вызывающе вскинула подбородок.

Я велела ей не болтать чепуху.

— Да-да, он враг. Сегодня утром, еще без вас, он недвусмысленно дал мне это понять. Он надеется, что Саймон вернется с ним в Америку! Так и сказал.

— Не похоже на вражеские козни, — возразила я.

Впрочем… В его отношении к Роуз и правда чувствуется неприязнь. Разумеется, в Англии Саймона держит главным образом Скоутни, но брак с англичанкой станет дополнительным якорем.

— Еще как похоже! — запальчиво ответила сестра. — Все равно, ненавижу его. Только ему не удастся мне помешать. Не удастся!

Щеки ее пылали, в глазах сверкало отчаяние. Мне даже стало за нее стыдно.

— Роуз, ну не надо так за них цепляться… — умоляюще пробормотала я. — Возможно, Саймон и не задумывается о браке. Американцы часто дружат с девушками просто так. Может, они считают нас… занятными? Сама же знаешь, как Нейл воспринимает Англию…

— Чертов Нейл, будь он проклят! — яростно выпалила она.

Ее вспышка меня обрадовала: уж лучше ярость, чем отчаяние. Так Роуз однажды бросилась на преследовавшего нас быка (правда, выяснилось, что гнался за нами не бык, а огромная корова). Нет, она — лучшая в мире сестра! Под наплывом нежности я торопливо пересказала все добрые слова, которые наговорил в ее адрес Саймон по пути в Годсенд. Потом, по моему требованию, она поклялась, что никогда не расскажет Коттону о моей лжи, даже если выйдет за него замуж. Не стоит ему знать, пусть я и сделала это из лучших побуждений.

Напрасно я все-таки позволила Роуз разговорить себя. Напрасно передала ей беседу Коттонов. В результате она лишь возненавидела Нейла и мертвой хваткой вцепилась в Саймона. Женит его любой ценой.

Мы вошли в дом. Топаз спала в гостиной на подоконнике; судя по припухшим глазам, она недавно плакала, но проснулась в довольно веселом расположении духа и отправила нас в кухню обедать. В духовке стояли остатки завтрака, прикрытые тарелками. Выслушав рассказ о Коттонах, мачеха вздохнула:

— Ох, чем же ответить на их гостеприимство? Со званого ужина в Скоутни голову ломаю! Ужин? Исключено. В столовой ни стола, ни стульев. Может, пикник на свежем воздухе?

— Ничего не выйдет, только все испортим. Оставьте их в покое, пусть они за нами бегают, — ответила Роуз и, поднявшись, ушла наверх.

— Не кори ее, — вздохнула Топаз. — Такое часто бывает у девушек, когда они впервые чувствуют свою силу.

Она непрерывно зевала, поэтому я оставила ее досыпать, а сама отправилась в сарай за дневником. Чуть не забыла о спрятанной внутри записке от миссис Фокс-Коттон. Мысленно я велела себе не возмущаться настойчивостью Леды — глупо ведь! Решила тихо положить конверт в таком месте, где Стивен, вернувшись с работы, сразу его увидит. Например, в спальне. Вряд ли ему хочется, чтобы о письме узнали другие домочадцы, — тем более Роуз наверняка примется насмешничать. В его комнату я не заглядывала со времен первого осмотра замка; тогда там стояли куриные насесты. Отец разделил помещение пополам: для Стивена и его матери (в ее части теперь кладовка).

В крошечной спальне было темно и сыро. Узкое окно почти полностью закрывал разросшийся плющ; краска на стенах выцвела, а кое-где совсем облезла. Убранство комнаты составляли аккуратно заправленная узкая кровать с провисшей сеткой, некогда белый комод с шурупами вместо отвалившихся ручек и три крючка на стене — для одежды. На комоде лежал гребень. По обе стороны от гребня стояли две фотографии в чересчур больших алюминиевых рамках: на одном снимке малыш Стивен со своей матерью, на другом я. На старом деревянном ящике у кровати я заметила роман отца, подаренный ему много лет назад, и том стихов Суинбёрна (с ума сойти, Стивен интересуется Суинбёрном?). Все. Больше ничего: ни коврика, ни стула.

Пахло землей, сыростью.

В остальных помещениях замка — в его нынешнем виде, конечно, — не чувствовалось ничего подобного. Такая атмосфера была в кухне, когда мы увидели ее в первый раз в отсветах закатного солнца. Интересно, не преследуют ли Стивена призраки древних кур?

Я долго разглядывала снимок миссис Колли. Вспоминала, с какой любовью она заботилась о нас, когда умерла мама…

Как-то мы навещали ее в сельской больнице, а затем с отцом пытались объяснить Стивену, что его мать не поправится. В ответ он просто сказал: «Плохо… Благодарю вас, сэр. Это все?» — и ушел в свою комнату.

После смерти матери ему было невыносимо одиноко, я чувствовала. У меня вошло в привычку читать ему на ночь в кухне — хотя скорее мне нравилось само чтение вслух. Тогда Стивен и полюбил поэзию. Год спустя отец женился на Топаз; меня целиком захватили перемены в семье, и вечерние посиделки с книгами закончились. Я и вспомнила о них, лишь увидев снимок миссис Колли. В ее взгляде мне померещилась укоризна, что с ее сыном не обходятся с должной добротой. Я задумалась. Может, немного украсить его спальню? Повесить, например, шторы. Если, конечно, Топаз сумеет выкроить на это деньги. Впрочем, оплетенное плющом окно как раз и украшает комнату: грех прятать такое великолепие! Нет, доброе обращение со Стивеном — не к добру. Истинная доброта к нему — в резкости. Взглянув миссис Колли в глаза, я мысленно воскликнула: «Я стараюсь, честное слово!»

Кстати, Стивену лучше не знать о моем визите… Почему, сама не знаю. Спальня — это же очень личное. Возможно, ему станет стыдно за убогость его закутка.

Напоследок я еще раз огляделась. Сквозь гирлянды плюща пробивалось полуденное солнце, окутывая комнату зеленоватым светом. Висевшая на стене одежда имела потрепанный вид: казалось, тронь пальцем — и рассыплется.

Словом, оставлять конверт в спальне я не стала: Стивен сразу догадался бы, кто его принес. Отдала письмо в руки, едва он вернулся с работы; будничным голосом объяснила, как его доставили, и убежала наверх. О послании Стивен ничего не сказал, просто поблагодарил. До сих пор не знаю, поедет ли он в Лондон.

* * *

Вечером, когда я писала в гостиной дневник, ко мне подошел отец. Даже не слышала, как он приехал, так меня поглотила работа!

— Привет! Уладил свои дела? — вежливо поинтересовалась я.

— Дела? Какие дела? Я ходил в Британский музей.

Отец заглянул в дневник, глаза его округлились от удивления. Я быстро дернула тетрадь к себе.

— Господи, да не собираюсь я выведывать твои секреты, — сказал он. — Хотел только посмотреть стенографические записи. Ну, хорошо, напиши тогда что-нибудь для меня специально… Например, «Боже, храни короля».

Впрочем, почему бы не показать дневник? Я выбрала страницу, где не описывалось ничего личного: вдруг отец догадливее Саймона?

Внимательно вглядываясь в закорючки, он поднес свечу ближе и попросил меня показать слова-символы.

— Тут их нет, — ответила я. — В основном сокращения.

— Не годится! Никуда не годится! — раздраженно воскликнул он, отшвыривая тетрадь, и зашагал в караульню.

Я заглянула в кухню. Топаз делала для отца бутерброды с ветчиной; как выяснилось, он ни словом не обмолвился ей о том, чем занимался в Лондоне.

— Ну, с миссис Коттон он точно не виделся, — успокоила я ее. — Он ходил в Британский музей.

— Можно подумать, это что-нибудь доказывает, — мрачно проронила Топаз. — Люди за тем и ходят в музеи — на тайные свидания. Я сама с ним встречалась в зале с мумиями.

Мачеха понесла бутерброды в караульню — так попросил отец.

Вернулась еще более расстроенная.

— Кассандра, по-моему, он сходит с ума! Представляешь, прикрепил к столу миллиметровку и велел мне взять у Томаса циркуль. Я сказала, что мальчик спит, а он в ответ: «Тогда приведи мне козла. Ладно… Иди спать». Господи, неужели ему и вправду нужен козел?

— Нет, конечно! — засмеялась я. — Просто дурацкие ассоциации. Ну, знаешь, вроде «Козел и Циркуль». Так иногда называют деревенские гостиницы. Отец и раньше так шутил. По-моему, очень глупо.

На лице Топаз отразилось легкое разочарование. Она, очевидно, уже вообразила, как из ночного сумрака втаскивает в дом козла.

Спустя несколько минут в кухню влетел взбешенный отец и потребовал циркуль. Немедленно! Даже если придется разбудить Томаса. Осторожно прокравшись в спальню брата, я бесшумно вынула циркуль из сумки; будить никого не понадобилось. Отец вернулся в караульню.

Спать он пришел ровно в три, разбудив при том Элоизу. Собака подняла до небес приветственный лай, а следом зазвонили часы на церкви.

Вы только представьте: играться до трех ночи с клеточками и циркулем! Убила бы!

X

Ух, так и тянет выложить новости в первом же абзаце! Молчу-молчу. Нужно учиться завязывать интригу.

После обеда в деревне Коттоны не давали о себе знать около двух недель; да мы, собственно, их и не ждали — они ведь в Лондоне.

Пока рассказывала о первом мая, я словно заново прожила тот день. До сих пор сердце поет!

Описание заняло много времени: у Топаз вдруг пробудилась страсть к уборке. От рассвета до заката она мыла, штопала, чистила и постоянно меня отвлекала. Писать приходилось в основном ночью, даже не хватало времени вызвать сестру на разговор по душам. Хотя она и не стремилась откровенничать — наоборот, часами прогуливалась вокруг замка в одиночестве. Острая потребность в уединении на нее обычно накатывает в те дни, когда в доме уборка.

Главу о первомайском обеде я закончила в субботу, почти через две недели. Пора бы приключиться чему-то новенькому! Метнув взгляд на кровать с балдахином, я осведомилась у Роуз, в какой именно день собираются приехать Коттоны.

— А они уже здесь, — равнодушно обронила она. — Утром в Годсенде слышала.

И ничего мне не сказала!

— Только на скорую встречу не надейся, — добавила сестра. — Нейл, сколько сможет, будет держать Саймона при себе. От меня подальше.

— Чепуха! — отозвалась я, хотя и сама уже пришла к выводу, что младшему брату Роуз не нравится.

Мои попытки разговорить сестру ни к чему не привели. А я-то приготовилась немножко помечтать в свое удовольствие! Впрочем, с Роуз все понятно: в значительных, важных делах мечтать рискованно.

На следующий день, в воскресенье, я позабыла о Коттонах напрочь: Стивен уехал в Лондон! Это мне утром сообщила мачеха, едва я спустилась. Никого заранее он не предупреждал — Топаз пришла в кухню готовить завтрак и застала Стивена уже на пороге.

— Стоит невозмутимый, собранный. Я говорю: «Вдруг заблудишься?» А он: «Такси возьму». Правда, он уверен, что все обойдется. Вроде мисс Марси ему подробно объяснила, «на какие автобусы садиться».

Как же я разозлилась! Мисс Марси он расспрашивает, а от нас у него секреты!

— Ненавижу эту Фокс-Коттон! — бросила я.

— Я предупредила его, чтобы не терял бдительности, — усмехнулась Топаз. — Может, у нее на самом деле чисто профессиональный интерес? Хотя сильно в этом сомневаюсь…

— Ты… ты имеешь в виду, она заманит его в постель? — ахнула я. Мне вдруг впервые стало ясно, почему так не хотелось пускать его в Лондон.

— Рано или поздно это все равно случится. Лучше бы, конечно, с милой деревенской девушкой. Кассандра, что толку ужасаться? Не будь собакой на сене.

Я ответила, что и слова бы не сказала, если б Стивеном заинтересовалась достойная девушка.

Мачеха с любопытством на меня посмотрела.

— Неужели он тебе совсем не нравится? В твоем возрасте я бы моментально в него влюбилась. Такой красавец! Никто не устоит. И дело не только во внешности…

— Да, у него прекрасный характер, знаю, — кивнула я.

— Нет, я о другом, — засмеялась Топаз. — Ладно, закроем тему. Я обещала отцу, что не стану забивать тебе голову Стивеном.

Я отлично поняла, что она имеет в виду. Но если Стивен так физически притягателен, почему на меня это не действует? Или действует?

* * *

После завтрака я отправилась в церковь. Заметив меня с кафедры, викарий явно удивился и после службы подошел поговорить — я как раз будила Элоизу, задремавшую на старой могильной плите.

— Какой чудесный сюрприз! Личное дело к Господу? — осведомился он.

Разумеется, никакого дела к Господу у меня не было, хотя я, пользуясь случаем, и помолилась за Роуз. Мне не верится в особую действенность молитвы в церкви, но не стоять же на жесткой молитвенной подушечке впустую.

— Да нет, просто зашла, — промямлила я.

— Идем, пропустим по стаканчику хереса, — весело предложил он, — заодно увидишь, как отлично смотрится на моем диване «шкурка колли» — меховая полость.

Я ответила, что мне нужно побеседовать с мисс Марси, и поспешила за учительницей (ради нее-то я и явилась в церковь).

Заходить издалека не пришлось: мисс Марси, сама любезность, сразу заговорила о волнующей меня теме.

— До чего у Стивена все славно складывается! — Она радостно заморгала. — Пять гиней в день! Почти шесть, если сэкономить на такси. Такая предусмотрительность… Как великодушно со стороны миссис Фокс-Коттон!

Ничего интересного выяснить не удалось. По словам мисс Марси, Стивен попросил у нее путеводитель по Лондону, но в библиотеке его не оказалось, поэтому она просто объяснила, куда каким транспортом добираться. Учительница вновь затараторила о везении Стивена и доброте миссис Фокс-Коттон — на этом мы с ней распрощались.

Все-таки она человек иного мира, не такая, как я или Топаз.

* * *

Стивен приехал поздно вечером.

— Ну, как успехи? — поинтересовалась у него мачеха.

Прямо камень с души — а то я твердо решила ничего не спрашивать.

Он ответил, что сел на нужный автобус, только дом нашел не сразу. Обратно миссис Фокс-Коттон сама довезла его до станции, по пути немного показав Лондон.

— Она очень мило со мной обращалась, — добавил Стивен. — И выглядела по-другому… По-деловому… В брюках, словно мужчина. У нее такая огромная камера, вы бы видели!

Топаз спросила, в какой одежде его фотографировали.

— В рубашке и вельветовых брюках. Миссис Фокс-Коттон дала. Ей, правда, не нравилось, что они слишком новые, поэтому она попросила немного поносить их на работу, привести в нужный вид к следующей съемке.

— Так ты снова поедешь? — как можно равнодушнее осведомилась я.

Он кивнул. Миссис Фокс-Коттон пошлет за ним в следующее свободное у нее воскресенье — возможно, через месяц. Затем Стивен рассказал, как позировал с расколотыми статуями, о сложной настройке подсветки и, наконец, об обеде с Фокс-Коттонами.

— Студия оборудована в глубине дома. Вы не представляете, что это за дом! Ковры словно мох, а полы в холле из черного мрамора. Мистер Фокс-Коттон передавал вам привет, миссис Мортмейн, мэм.

Стивен ушел в ванную, и Топаз начала готовить для него ужин.

— Слава богу! Обошлось, — облегченно вздохнула она. — Я неверно судила об этой женщине.

Когда он вернулся, я завела с ним беседу, как ни в чем не бывало. Все опять стало легко и просто! Стивен признался, что хотел купить мне подарок, но магазины ко времени отъезда уже закрылись.

— Только конфет успел купить в торговом автомате на станции. Но вряд ли это хороший лондонский шоколад.

От усталости бедняга даже не смог доесть ужин, ушел спать в свою крошечную сырую комнатку. Наверное, перед закрытыми глазами у него плясала студия и роскошный особняк Фокс-Коттонов…

Удивительно! Стивен видел то, чего не видела я! Теперь он казался каким-то независимым и сильно повзрослевшим.

* * *

Следующее утро дало новую пищу для размышлений. Мне пришли две посылки! Посылок мы не видали со времен ссоры с тетушкой Миллисентой. (В последний раз она отправляла нам носки. Ужасные-преужасные! Правда, не настолько, чтобы презрительно от них отмахнуться студеной зимней ночью. Теперь они доживают свой век в оконных щелях.) Глазам не поверила, увидев на ярлычках магазинов с Бонд-стрит мое имя! Еще больше удивило содержимое коробок: в первой лежала огромная круглая коробка конфет, а во второй — тетрадь в кожаном бледно-голубом переплете с золотым тиснением. Обрез двухсот страниц — я посчитала — сверкал позолотой, форзацы украшала россыпь голубых и золотистых звезд (по мнению Топаз, тетрадь стоит не меньше двух гиней). Визитки к посылкам не прилагалось, но я и так поняла: Саймон постарался. Обещал подарить коробку, как он выразился, «шоколада», а сам отправил еще и новый дневник!

Для Роуз ничего не было.

— Он шлет мне посылки, потому что считает ребенком, — пояснила я сестре. — Возможно, он боится, что ты отвергнешь подарки.

— Значит, он пессимист, — усмехнулась она.

— Да какая разница! Ешь, сколько хочешь. — Я подвинула ей конфеты. — А после помолвки ты меня угостишь. У тебя таких коробок будет видимо-невидимо.

Она взяла одну конфету, но я поняла: для нее важен не шоколад, а кому он подарен.

Большую часть конфет уничтожили мы с Топаз; Роуз и половины от того не съела, она вообще довольно равнодушна к еде.

Только мы оправились от сюрприза с посылками, как во двор въехал автомобиль Коттонов. Один шофер. Шофер вручил нам коробку оранжерейных цветов и записку от Саймона — приглашение на завтрашний обед в Скоутни. Звали всех, даже Томаса и Стивена. Записка предназначалась Топаз, цветы — никому конкретному. Мачеха сказала, что Саймон очень учтив и это хороший знак. Затем она написала ответ: подтвердила, что мы придем, только Стивен и Томас под вопросом. Ей не хотелось отказываться за мальчиков, не спросив их мнения. И правильно сделала. Томас решил ради обеда в Скоутни прогулять школу, а Стивен идти наотрез отказался («Лучше умереть!»).

* * *

К сожалению, описать второй визит в Скоутни по горячим следам не смогла — все писательские силы отнял рассказ о первом мая. Теперь мне вспоминается лишь зеленая лужайка, где мы сидели во второй половине дня (задержались на чай).

Обед прошел спокойно, легко и расслабленно; я не нервничала, как на предыдущем званом ужине. (Хотя ужин произвел большее впечатление — до сих пор стоит перед глазами в виде темной картины со светлым пятном по центру: мерцание свечей, сверкающий пол и ночь, заглядывающая в черные окна.) Миссис Коттон осталась в Лондоне; роль хозяина очень серьезно и немного величаво исполнял Саймон. Говорил он в основном с отцом и Топаз, даже с Роуз держался на редкость официально — со мной же, напротив, весело и дружелюбно. Нейл, не жалея сил, развлекал Томаса: сначала уговаривал его есть хорошенько, потом затеял теннисный турнир. Нас с сестрой тоже пригласили играть, но Роуз отказалась, так как со школы не брала ракетку в руки.

Предоставленные самим себе, мы неторопливо прогуливались по парку и в конце концов очутились в огромнейшей оранжерее. Нас окутал горячий, влажный, ароматный воздух. Непередаваемое ощущение! Казалось, будто мы перенеслись в другой мир, далеко ото всех.

— Кассандра, это же вот-вот произойдет, правда? — спросила вдруг Роуз с таинственным видом (с таким она развешивает носочки в канун Рождества).

— Ты уверена, что этого хочешь? — спросила я в ответ.

Глупый вопрос, конечно. Словно не видно, как решительно она настроена!

Однако сестра надолго задумалась, безмолвно глядя на Саймона, беседовавшего на другом конце лужайки с отцом и Топаз.

С тихим коротким стуком упала отломившаяся головка камелии.

— Да, вполне, — довольно резко ответила, наконец, Роуз. — До сих пор я будто сочиняла сказку. Но сказка превратилась в реальность. Это должно случиться. Непременно.

— Знаешь, мне тоже так кажется! — И я ничуть не кривила душой. Впрочем, оранжереи всегда будят во мне надежды и веру в счастливое будущее.

Нейл впихнул Томасу еще один окорок и шесть банок варенья. Отец начал отказываться, правда, не очень энергично; он явно пребывал в прекрасном настроении. Саймон позволил ему взять из библиотеки Скоутни целую гору книг, и, едва мы очутились дома, он сразу ушел с добычей в караульню.

* * *

На этом приятные события не закончились — братья неожиданно позвали нас на пикник. Отец снова без объяснений с утра отбыл в Лондон, поэтому Топаз, сославшись на его отсутствие, от приглашения отказалась; поехали только я и Роуз.

Коттоны привезли нас к морю. Пикник прошел на американский манер — с жареным на костре мясом. То есть «барбекю». А я-то, с тех пор как прочла о Братце Кролике, гадала: что это такое? Снаружи стейк подгорел, а внутри оказался сыроватым, но все равно было романтично.

В тот день Саймон как никогда напоминал мальчишку-американца. Наперебой с Нейлом они принялись вспоминать пикники, на которые ездили в глубоком детстве до развода родителей. По-моему, братья теперь заново друг друга узнают, хотя Нейл Саймона явно уже полюбил. Старшего брата понять сложнее, он более замкнут. Оба очень добры, только младший ласковее и более открыт. Даже с Роуз он держался мило… скажем, большую часть времени. Да и кто мог бы перед ней устоять? Она, несомненно, была в ударе. Вероятно, солнце и веселый процесс поджаривания стейка волшебным образом превратили Роуз в живую непосредственную девушку. Она хохотала, дурачилась и даже каталась на животе с песчаных холмов. Купальных костюмов мы не взяли — и не пожалели. Море еще не прогрелось. Не нырять же в ледяную воду?

Саймон глядел на Роуз с возрастающим восхищением. Ближе к вечеру, когда сестра особенно расшалилась, он сказал Нейлу:

— Ты когда-нибудь видел, чтобы девушка так преображалась?

— Нет. Налицо сдвиг в лучшую сторону, — ответил он с улыбкой, и Роуз состроила ему гримаску. В тот миг они друг другу симпатизировали, это очевидно.

— Вы тоже думаете, это сдвиг в лучшую сторону? — осведомилась она у Саймона.

— Пока не знаю, сам в растерянности. Может, нынешняя Роуз идеальна для моря и солнца, а другая для залов со свечами? Это же прекрасно, что существует несколько разных Роуз.

Он смотрел прямо на нее, и она ответила таким же прямым взглядом — без тени кокетства, как на ужине в Скоутни. На мгновение они раскрылись друг перед другом: беззащитные, почти трогательные…

— Спасибо, Саймон, — очаровательно улыбнувшись, произнесла Роуз.

— Ну как, собираемся? — внезапно сказал Нейл.

Он тоже почувствовал важность момента и поспешил развеять романтику. Его обращение с Роуз стало, как обычно, бесцеремонно-грубоватым; она, в свою очередь, просто не удостаивала его вниманием.

Грустно. Они ведь так дружелюбно общались весь день!

К морю нас возил младший Коттон, поэтому теперь за руль сел старший; Роуз заняла место впереди рядом с ним. Оба в основном молчали: Саймон водит очень аккуратно, а на извилистых сельских дорогах аккуратен вдвойне. Зато мы с Нейлом отлично повеселились. Он рассказал об Америке столько интересного! Похоже, там все-таки есть чем развлечься, особенно девушкам.

— Наверное, по сравнению с американками мы с Роуз кажемся чопорными и консервативными? — спросила я.

— Ну, консервативные — это вряд ли, — засмеялся Нейл. — Даже важничающая мадам… — Он кивнул головой в сторону сестры. — Нет, пожалуй, никого из вашей семьи нельзя назвать консервативным. А вот чопорность… по-моему, она прямо витает в воздухе. Даже деревенские люди чопорны. Даже вы, Кассандра, несмотря на то, что очень занимательны и милы.

Я поинтересовалась, что он подразумевает под словом «чопорность».

Помучившись, Нейл так и не смог внятно объяснить; полагаю, имелась в виду сдержанность и «некоторая скованность».

— Ну, конечно, это мелочи, — торопливо добавил он. — Англичане — отличные ребята.

Нейл всегда, подшучивая над Англией, старается не задеть чувств коренных жителей.

Мы снова заговорили об Америке. Он рассказал, как промчался на машине три тысячи миль из Калифорнии в Нью-Йорк. Как въехал на закате в провинциальный городишко и медленно катил через жилые кварталы: вокруг расстилались зеленые неогороженные газоны, высились раскидистые деревья, а на террасах, перед светящимися окнами, сидели люди. Как очутился на главной улице среди сверкающих витрин магазинов, под переливами неоновых вывесок на фоне темно-синего неба…

Откровенно говоря, до историй Нейла неоновые вывески не ассоциировались у меня с романтикой. Вот гостиницы (отели, как он выразился) — это действительно чудесно! Даже в небольших городках непременно есть одна, и почти в каждом номере своя ванная. А вкусно поесть можно в буфетах.

Пейзажи меняются от штата к штату. И Нейл рассказал об апельсиновых рощах Калифорнии, о кактусах в пустыне, о бескрайних просторах Техаса, о старых южных городах, где с деревьев свисает удивительный серый мох… Ужасно интересно!

Из лета он приехал в зиму, от калифорнийских цветущих апельсинов к нью-йоркским метелям. По его мнению, именно в таком путешествии по-настоящему и узнаешь дух Америки. Наверное, это правда. Его рассказы намного ярче, выразительнее и подробнее, чем фотографии или книги, которые я читала о стране.

Нейл явно до сих пор под впечатлением от той поездки. При виде мелькавших за окнами прелестных деревушек он исправно ронял: «Очень красиво», но перед глазами у него, несомненно, стояла Америка.

Я попыталась увидеть описанные пейзажи, о чем и сообщила Нейлу: если можно телепатическим путем читать чужие мысли, значит, можно подсмотреть и образы в сознании другого человека.

— Надо сосредоточиться, — сказал Коттон и взял меня под пледом за руку.

Зажмурившись, мы напрягли мозги. Думаю, увидела я собственные картинки, которые навоображала, слушая рассказ… а вот простор и свободу американских прерий ощутила. Странно, правда? Я открыла глаза — поля, кусты и небо внезапно подступили к машине вплотную, даже захотелось их оттолкнуть.

Поделилась впечатлениями с Нейлом. Его лицо вытянулось от изумления: оказывается, он чувствует эту тесноту практически постоянно с того момента, как сошел на берег Англии!

Хотя «сеанс телепатии» мы закончили, мою руку он так и не выпустил. Разумеется, это ничего не значит.

Наверное, очередная американская привычка. Приятный дружеский жест. Только по плечам отчего-то иногда пробегала непонятная волнующая дрожь.

К замку подъехали уже в сумерках. Мы пригласили братьев зайти, но они торопились домой — из Лондона возвращалась миссис Коттон.

* * *

Пока я воодушевленно описывала Топаз пикник, приехал отец (не проронив ни слова о том, чем занимался в столице). Прибыл тем же поездом, что и миссис Коттон. И, как оказалось, пригласил ее на ужин. В следующую субботу. С Саймоном и Нейлом, разумеется.

Впервые в жизни Топаз вышла из себя.

— Мортмейн, как ты мог?! — Она просто кричала. — Чем мы их угостим? На какие деньги? У нас даже посадить людей некуда, ты же знаешь! В столовой ни одного стула!

— Накроешь в кухне, подашь яйца, ветчину… — предложил отец. — Они не обидятся. Окороками нас снабдили впрок.

Мы смотрели на него в полном отчаянии. До чего самоуверенно он держался! Спасибо, Роуз здесь не было — она бы, наверное, бросилась на него с кулаками.

И вдруг отец сник.

— Я… мне показалось, что следует… — Бравада из голоса улетучилась. — Она пригласила нас на обед в Скоутни на следующей неделе… Господи, где была моя голова… Я совсем забыл о мебели! А ты не можешь что-нибудь соорудить?

Он жалобно взглянул на Топаз. Не выношу эту унизительную покорность! Все равно, что лев, выполняющий собачью команду «служить» (хоть я и не видела дрессированных львов).

Мачеха оказалась на высоте.

— Не волнуйся, выкрутимся. Даже весело… Настоящее препятствие! — Она попыталась добавить своему контральто самые успокаивающие нотки, но голос слегка дрогнул.

Так бы ее и расцеловала!

— Давай осмотрим столовую, — шепнула Топаз, пока отец ужинал.

Вооружившись свечами, мы отправились в темный зал. Не знаю, что она надеялась увидеть, — ничего, кроме пустого пространства, там не было. Даже ковер ушел с молотка, вслед за мебелью.

Мы заглянули в гостиную.

— Обед на крышке рояля… по-моему, оригинально, — задумчиво проговорила мачеха.

— А еду отец будет нарезать на клавишах?

— Может, сядем на полу? На подушках! Стульев-то не хватает.

— Подушек тоже не хватает. Чего у нас действительно в избытке, так это пола.

Мы засмеялись и хохотали до тех пор, пока воск не потек на пальцы.

На душе стало легче.

* * *

В конце концов, по просьбе Топаз Стивен сколотил простенькие козлы; на них положили снятую с петель дверь курятника. Импровизированный стол мы придвинули к подоконнику, чем сэкономили на трех стульях. Серые парчовые шторы из холла превратились в роскошную скатерть, только шов немного бросался в глаза и ногам лишняя длина мешала. Серебро, хороший фарфор и хрусталь из нашего дома давным-давно исчезли; сервиз с фужерами нам одолжил викарий. Даже серебряный подсвечник дал! Разумеется, мы пригласили на обед и его.

Он пришел пораньше и, пока мы переодевались, до блеска отполировал в кухне всю принесенную посуду. (Кстати, Роуз надела черное платье Топаз — на ней оно не кажется заурядным и вообще удивительно к лицу.) Меню состояло из следующих блюд: бульон (из половины косточки второго окорока), отварной цыпленок и ветчина, персики со сливками (персиками нас как нельзя вовремя угостили Коттоны), холодная закуска: мусс из ветчины со специями.

Все приготовила Топаз; прислуживала за столом Айви Стеббинс, в кухне ей помогали Томас и Стивен. Ужин прошел благополучно, если не считать того, что Айви испуганно таращилась на Саймона. Как она потом призналась, ее прямо в дрожь бросало от его жуткой бороды.

Миссис Коттон, как обычно, трещала без умолку, но держалась очень мило, непринужденно. Думаю, именно благодаря ей и создавалось впечатление, что вечер удался.

Американцы на удивление легко приспосабливаются — Нейл и Саймон помогли нам вымыть посуду. Я, правда, предпочла бы обойтись без их помощи, так как наша кухня выглядела далеко не по-американски: сплошной разор и беспорядок, да еще Томас поставил тарелки на пол, чтобы их вылизали Абеляр с Элоизой. (Между прочим, зря — куриные кости для животных очень опасны.)

Айви все перемыла, а мы насухо вытерли; затем Стивен пошел провожать ее домой.

Дочери мистера Стеббинса тоже семнадцать. Она очень крупная, видная, симпатичная. Стивен ей нравится. Только сегодня это заметила. Если он на ней женится, то прекрасно устроит свою судьбу: Айви у Стеббинсов единственный ребенок, ферма отойдет ей. Интересно, поцелует ли он ее на прощание… Он вообще когда-нибудь целовался?

Мысленно я брела через темные поля со Стивеном, но в то же время помнила и о Коттонах.

Нейл сидел на столе, поглаживая Абеляра, — тот от удовольствия практически впал в кому; Саймон прогуливался вокруг, рассматривал кухню. Мне вспомнился вечер, когда братья очутились здесь впервые. Лишь бы Роуз забыла о «дьявольской» тени Саймона. Я и сама почти забыла. Второго такого светлого человека еще поискать.

А затем началось самое увлекательное!

Саймон спросил, нельзя ли осмотреть замок. Я это предвидела и предусмотрительно навела порядок в спальнях.

— Томас, зажги фонарь, мы поднимемся на стену, — сказала я брату. Чем романтичнее все обставить, тем лучше для Роуз. — Начнем с холла.

Мы прошли через гостиную, где беседовали остальные — то есть отец с миссис Коттон, Топаз лишь слушала; викарий при нашем появлении широко распахнул глаза, словно очнувшись от полудремы. Судя по его лицу, он тоже был не прочь погулять, но я сделала вид, будто ничего не замечаю. Нашу толпу и без того следовало рассеять.

— Теперь ворота, — сказала Роуз, когда мы очутились в холле, и стрелой ринулась к парадной двери.

Сестре, разумеется, не хотелось приводить гостей в столовую. Хотя, по-моему, идеальная пустота куда изысканнее нашей спальной мебели. Знала бы я, как дорожила Роуз даже самой скромной обстановкой!

В саду Саймон обернулся к насыпи и негромко проговорил:

— На фоне звездного неба башня Вильмотт кажется еще выше и чернее…

Он явно настраивался на романтический лад. Вечер стоял чудесный, теплый, дул легкий ветерок — словом, восхитительный, идеальный для нашего дела вечер!

Всякий раз, взбираясь в башню у ворот, я вспоминаю первый осмотр замка: как мы карабкались сюда в темноте, а Роуз подталкивала меня сзади. Детское воспоминание вызвало в душе прилив нежности к сестре. Непременно сделаю для нее сегодня все возможное!

Мы медленно шли за Томасом на свет фонаря; Саймон не переставая восхищался изящными изгибами каменных ступеней, а я мысленно приказывала ему влюбиться в Роуз.

— Поразительно! — воскликнул он, выбравшись наверх.

Никогда не поднималась на башню ночью. Действительно дух захватывает! Хотя ничего не видно, кроме звезд да мерцающих огоньков в Годсенде и у фермы Четыре Камня. Ощущение, будто ночь шагнула тебе навстречу.

Томас поставил фонарь на высокий зубец стены, поэтому свет падал прямо на лицо и волосы сестры. Ее фигура, облаченная в черное платье, сливалась с темнотой. Теплый порыв ветра бросил край шифоновой пелерины Роуз в лицо Саймону.

— Ночь осенила своим крылом, — засмеялся он.

До чего красиво они смотрелись у фонаря! Темная голова и сияюще-золотистая… Как бы оставить их здесь вдвоем?.. Увы! Человеческая изобретательность не безгранична.

Вскоре мы спустились к выходу на стену. Пришлось немного побродить туда-сюда среди зубцов и бойниц — Нейла интересовала оборона замков и оборонительные сооружения. Особенно его занимали катапульты, закидывающие через стены трупы лошадей.

Роуз почти сразу же споткнулась о подол платья; Саймон бережно взял ее под руку и не выпускал до тех пор, пока мы не перешли в башню у ванной комнаты. Словом, время прошло не впустую.

Показывать ванную предоставили Томасу. Вскоре грянул дикий хохот — Нейла рассмешил Виндзорский замок. Мы с Роуз убежали в спальню зажечь свечи.

— Нельзя ли нас как-то оставить наедине, вдвоем? — прошептала сестра.

Я ответила, что с самого ужина только о том и думаю.

— Это очень сложно. Может, вы сами от нас отстанете?

Она сказала, что попыталась отстать еще на башне у ворот, но Саймон со всеми спустился на лестницу.

— И еще окликнул Томаса: «Не убегай с фонарем так быстро, а то Роуз ничего не увидит». Пришлось и мне идти вниз…

— Не волнуйся! Обещаю, что-нибудь придумаю, — успокоила я.

На лестничной площадке послышались шаги.

— И кто спит на кровати с балдахином? — с порога поинтересовался Саймон.

— Роуз!

Вообще-то на этой неделе спала там я, но ведь старинная кровать романтичнее железной койки, верно? Пусть вообразит Роуз под пологом.

Саймон отворил дверь в нашу башню и очень развеселился, обнаружив внутри розовое вечернее платье сестры (хранить его в шкафу нельзя — оборки помнутся).

— Подумать только! Держать одежду в башне, которой шесть сотен лет! — воскликнул он.

Нейл обнял за талию мисс Блоссом и объявил ее девушкой своей мечты, а затем, развернувшись к окну, встал коленями на подоконник, чтобы заглянуть в ров.

О-о-о! Вот она, мысль!

— Не желаете поплавать? — невинно спросила я младшего Коттона.

— С удовольствием! — отозвался он.

— Плавать? Ночью? Сейчас? — Томас выпучил глаза.

— Ну да. Будет весело. — Я слегка подмигнула. Хвала Небесам, он все понял и перестал ошалело на меня таращиться. — Одолжи Нейлу плавки. Простите, Саймон, плавки лишь одни, можете потом взять, после Нейла. Роуз купаться противопоказано, она моментально схватывает простуду. (Да простит Господь мою ложь! Кто постоянно схватывает простуду, так это я, у сестры здоровье отменное.)

— Мы понаблюдаем из окна, — улыбнулся Саймон.

Выудив из недр шкафа купальный костюм, я ринулась в спальню Томаса — тот не мог найти плавки. Боже мой, неужели забыл в школе? Только этого не хватало!

— Что за бред? — прошипел брат. — Вода ледяная, забыла?

Ничего я, разумеется, не забыла. Мы не купаемся во рву до июля, а то и до августа — и даже тогда жалеем, что полезли в воду.

— Позже объясню, — бросила я. — И не вздумай отговаривать Нейла!

Плавки нашлись в трубе — оттуда тянул сквозняк, и Томас заткнул ими дыру. Слава богу, они черного цвета!

— Переоденьтесь в ванной, а потом спуститесь через башню, — сказала я Нейлу. — Томас, проводи гостя. И посвети ему. Нейл, встретимся у рва!

Вручив плавки, я ушла в «буферное государство», сменила платье на купальник и быстро пробежала через спальню к двери.

— Удачного плавания! — пожелал мне Саймон и снова повернулся к Роуз. Оба замечательно уютно устроились на подоконнике.

Лишь переодеваясь, я осознана, во что сама себя втянула. Даже от процесса облачения в купальник меня бросает в дрожь. А что будет в ледяной воде? Я же не переношу холод!

И вот я сбежала по лестнице в кухню, чувствуя себя эскимосом, нисходящим в заснеженную преисподнюю. Показываться в гостиной не хотелось: купальный костюм давно мне мал, девиз школы подскочил уже до уровня груди. Словом, ко рву я подобралась через руины за кухней, а там уселась на дощатый мостик, стараясь не коснуться ногами воды.

Нейл пока не пришел, я видела: ров лежал передо мной как на ладони. На зеленеющую пшеницу струила таинственный свет восходящая луна. Удивительно красиво! Я даже забыла об ужасе перед заплывом. Как все-таки различаются луны! Есть белые, есть золотистые… А сейчас небо украсил сверкающий оловянный диск — в жизни не видела такой твердой луны.

Вода во рве была трехцветной: черной, серебряной и золотой. Серебром мерцала лунная дорожка, под светящимися окнами колыхались золотые блики. Пока я любовалась игрой света, возле угловой башни разлилось желтое сияние — Томас поставил в дверях фонарь и пропустил гостя. В черных плавках Нейл выглядел еще выше. Миг — и из лужицы золотистого света он шагнул в море лунного.

— Кассандра, вы где?!

Я крикнула, что иду, и осторожно тронула воду пальцем ноги. Чуть не умерла! Все оказалось намного хуже худших из ожиданий. Отважная мысль пересилить себя и добраться до Нейла вплавь мгновенно улетучилась.

Купание явно стоило отсрочить, хоть немного! И я побрела вдоль кромки поля; ноги мне щекотали холодные стебли пшеницы. Очутившись напротив Нейла, я села на берег и завела оживленную беседу. Не мешало потянуть время — не только из-за ужаса перед ледяной водой, а еще из-за Роуз: вдруг не успеют объясниться с Саймоном? Ясно же, как день, что в воде мы не задержимся.

Итак, я восхитилась красотой ночи. Рассказала милую смешную историю, как, впервые узнав о кораклах[15], решила пересечь ров в корзине для белья. Затем попыталась развить благодатно-неисчерпаемую тему Америки. Однако Нейл меня прервал.

— Похоже, вы увиливаете от купания… А я все равно нырну! Здесь глубоко? О дно не ударюсь?

— Глубоко. Но будьте аккуратны.

— На дне ил! — предупреждающе воскликнул Томас.

Коттон осторожно нырнул — и с ошалелым видом вынырнул.

— Черт! Вот это холодина! — крикнул он. — А ведь дни стояли солнечные!

Можно подумать, нашему рву есть дело до солнечных дней! Похоже, его подпитывают гренландские родники.

— Даже не знаю, — заговорила я, — стоит ли купаться. После тяжелого ужина…

— И не надейтесь так просто отделаться! — отозвался Нейл. — Сами ведь предложили. Идите-идите, а то я вас затяну. Нет, правда, вполне терпимо.

Я пробормотала короткую молитву:

— Господи, ты видишь, это ради сестры! Умоляю, сделай воду хоть немножко теплее.

Впрочем, на чудо я не надеялась.

Нет… нет… лучше умереть… И прыгнула.

То была поистине адская мука! Будто с тебя содрали кожу ледяными кинжалами. Я отчаянно работала руками и ногами: через минуту станет легче, через минуту станет легче… Ох, нет, не станет.

Рядом плыл Нейл. Наверное, на лице у меня застыла такая мрачная решительная гримаса, что он встревоженно поинтересовался:

— Слушайте, вы в порядке?

— В полном, — выдохнула я, выбираясь на дощатый мостик.

— Лучше вернуться и поплавать или идти домой сохнуть, — сказал Нейл. — Ну, давайте же, прыгайте. К холоду привыкаешь.

Я соскользнула в воду. Во второй раз все оказалось не так уж плохо; когда мы доплыли до окон гостиной, вода мне почти нравилась. Сверху, из золотистого окна, за нами следили взглядами Топаз и викарий. Ни Роуз, ни Саймона в окне этажом выше я не увидела. Наверное, поглощены важным разговором и им не до нас… Мы проплыли сквозь пятно лунного света; дрожащая перед глазами серебристая рябь постепенно отбегала к ступеням угловой башни. Забавно…

Брат исчез. Только бы не отправился к Саймону и Роуз!

За углом, перед фасадом замка, золотые блики сияющих окон и фонаря пропали, остался один лунный свет. Мы плыли на спинах, любуясь отвесной стеной, сохранившейся в целости до наших дней. Какая же она все-таки высокая! Вода, журча, тихо плескалась о подножие. Ноздри щекотал таинственный запах камней — смесь запахов летней грозы, сырости, темноты и водорослей.

Я спросила, что различает в этом аромате Нейл.

— Запах мокрого камня, — только и сказал он.

Оказывается, ему тем временем представлялось, как со стены на нас льется кипящее масло! Коттона восхищало все, что касалось замков, их осады и защиты. Когда мы добрались до ворот, он спросил о механизме подъема моста. Пришлось разочаровать гостя. Мост совершенно обычный, мы называем его «подъемным», только чтобы не путать с Вильмоттским мостом. На обратном пути Нейл осведомился, почему разрушены другие стены; рассказ об атаке пуритан Кромвеля привел его в негодование.

— Черт, жалко! — проговорил он, глядя на огромные расколотые камни.

Я заметила, что впервые слышу о его неравнодушии к старине.

— А старина и ни при чем! — ответил Коттон. — Просто думаю, тут было чертовски весело!

Когда мы свернули в русло, тянущееся вдоль насыпи Вильмотт, стало темно: луну загораживал дом. Внезапно у нас перед носом выросло нечто большое и белое; «белое» сердито зашипело и захлопало крыльями. Спящие лебеди! Нейла происшествие позабавило. Я и сама залилась смехом, хотя испугалась не на шутку: лебеди могут быть очень опасны. К счастью, наши не сильно разозлились и тихо ретировались в камыши.

Проплыв под Вильмоттским мостом, мы снова вывернули в южную часть рва. Здравствуй, луна! Стен там нет, сад спускается прямо к воде.

Над головами благоухала большая клумба левкоев. Никогда не рассматривала цветы снизу вверх. Очень необычно! Сначала видны стебли, а потом обратные стороны чашечек. Мне понравилось.

Утомленная долгим заплывом, я перестала грести — просто распласталась на спине; Нейл последовал моему примеру. До чего же приятно расслабленно покачиваться на воде, созерцая звезды… И вдруг викарий заиграл на рояле одно из лучших произведений Генделя — «Воздух» из «Музыки на воде». Наверное, выбрал специально, под наш заплыв. Прекрасный у него вкус! Звук был негромким, но отчетливым. С удовольствием полежала бы так под музыку несколько часов, но давала о себе знать ледяная вода; пришлось снова заработать руками и ногами.

— Вот мы и описали полный круг, — сказала я Нейлу у дощатого мостика. — Неплохо бы передохнуть.

Он помог мне выбраться на берег; мы перелезли через развалины и сели под домом, прислонившись спинами к теплой кирпичной стене кухни, нагретой за день солнцем. Все вокруг — в том числе и нас — озарял свет луны.

К голове и плечу Нейла прилипли кусочки ярко-зеленой ряски — настоящий морской царь!

Ночь, луна, музыка, аромат левкоев и заплыв вдоль рва, которому шестьсот лет, — великолепное подспорье романтике. Жаль, что мы не влюблены. Такая красота пропадает зря! Может, стоило вместо нас отправить поплескаться во рву Роуз и Саймона?

Впрочем, нет, не стоило. Ледяная вода нежностям определенно не способствует: когда Нейл случайно меня приобнял, я ничего не ощутила — не ощутила приятного волнения, как в машине, когда он под теплым пледом накрыл мою руку своей. Возможно, немного погодя я переменила бы мнение, но меня вдруг громко позвала Топаз. Откуда идет голос, было непонятно, пока на Вильмоттском мосту не вспыхнул фонарь Томаса. Следом закричал отец: сообщил, что они ведут миссис Коттон и викария на насыпь к башне Вильмотт.

— Смотри, простудишься! — забеспокоилась мачеха.

— Сейчас я отправлю ее в дом, миссис Мортмейн, — отозвался Нейл.

— Я не замерзла! — быстро возразила я. Боже, вдруг Роуз не хватило времени?

— Нет, вы замерзли. И страшно дрожите. Я, впрочем, тоже. — Он убрал руку с моих плеч. — Идемте. Где у вас полотенца?

Невинный вопрос подействовал на меня как удар под дых.

Ну, конечно же! Полотенца! У нас их так мало, что в дни стирки приходится просто отряхиваться.

— Я принесу, — беспечно ответила я и медленным-медленным шагом двинулась вдоль стены. Что же делать?

В ванной у нас лежали два гостевых полотенца — то есть мы так назвали чайные салфетки, великодушно одолженные нам мисс Марси. Можно ли предложить это крупному мокрому мужчине? Разумеется, нет. И тут меня осенило…

Когда мы поравнялись с задней дверью, я бодро предложила:

— Давайте сюда! Согреетесь в кухне у огня. А я принесу полотенце.

— Но у меня одежда в ванной… — начал Нейл.

— И ее принесу, — убегая, бросила я через плечо.

Решила я следующее: полотенце возьму свое либо Роуз (в зависимости от того, какое окажется суше), сверну, будто чистое, ну а потом спущусь, прижав его к купальнику, и извинюсь перед Нейлом за то, что слегка намочила. Нарушать уединение сестры и Саймона не придется — оба полотенца лежат на лестнице в башне при нашей спальне (я их туда выкинула, начищая дом к приему гостей). В башню поднимусь из гостиной. Пока Коттон будет переодеваться, молниеносно натяну на себя сухое платье, поскорее вернусь в кухню и займу гостя долгой беседой.

Бесшумно отворив из гостиной дверь в башню, я двинулась вверх. За первым же поворотом темнота стала почти непроглядной; я опустилась на четвереньки и на ощупь осторожно поползла вперед.

Хлопот мне доставило розовое платье Роуз — еле пробралась мимо него. Под дверью нашей спальни сияла полоска света. Полотенца лежали парой ступенек выше. Я осторожно пошарила рукой.

В этот миг до меня донесся голос Саймона:

— Роуз, вы выйдете за меня замуж?

Я застыла как вкопанная. Даже вздохнуть не смела: вдруг услышат? По моему разумению, сестре полагалось немедленно воскликнуть: «Да!» — однако Роуз безмолвствовала.

Молчание затянулось на добрых десять секунд.

— Саймон, поцелуйте меня. Пожалуйста, — очень тихо, но внятно произнесла она.

И снова воцарилась тишина. Надолго. Я успела поразмышлять о том, что не хотела бы приобрести первый опыт поцелуя с бородачом… Задумалась, поцеловал бы меня Нейл, если б не зов Топаз… И наконец, заметила, что через башню тянет ледяной сквозняк.

— Пожалуйста, Саймон, — вдруг повторила Роуз хорошо знакомым мне взволнованным прерывистым голосом.

В очередной раз повисло молчание.

Схватив полотенце (нашла только одно), я поспешила вниз. И почти сразу остановилась. А не разумнее ли внезапно ввалиться к ним в комнату? Так, на всякий случай…

Ума не приложу, что я подразумевала под «всяким случаем». Неужели тревожилась, будто Саймон возьмет свое предложение обратно? Одно я знала точно: чем скорее официально объявить о помолвке, тем лучше!

Ноги сами понесли меня наверх.

Я распахнула дверь. Саймон с Роуз еще сжимали друг друга в объятиях. Быстро обернувшись, Коттон смущенно мне улыбнулся.

Надеюсь, я тоже улыбнулась. И надеюсь, не сильно округлила глаза: на долю секунды мне показалось, что передо мной не Саймон, а чужой человек!

Борода исчезла.

— Ничего, если Роуз выйдет за меня замуж? — спросил он.

Тут мы все разом заговорили. Я радостно обнимала сестру, жала руку Саймону…

— Бедная девочка, совсем заледенела, — сказал он, выпуская мою ладонь. — Быстрее переоденьтесь в сухое.

— Сначала отнесу Нейлу полотенце. И одежду. — Я поспешила в ванную.

— Как тебе Саймон без бороды? Нравится?! — крикнула Роуз вслед.

Разумеется, мне следовало раньше выразить восторг, но я слишком растерялась.

— Просто великолепно! — прокричала я.

Только великолепно ли?..

Да, теперь он выглядел намного моложе и вообще превратился в настоящего красавца, однако в лице появилось что-то беззащитное, точно с бородой ушла вся сила. Нет, у него не безвольный подбородок, ничего подобного. Просто вид стал несколько… потерянный.

«С ума сойти! Как же Роуз удалось его побрить? — гадала я, собирая вещи Нейла. — Вероятнее всего, заключила с ним пари».

Признаюсь, Саймон меня поразил. Это ведь, кажется, неприлично пользоваться чужими бритвенными принадлежностями и эмалированным тазом? (Серьезный, исполненный величественного достоинства Саймон, похоже, исчез вместе с бородой. Неужели когда-то он повергал меня в благоговейный ужас? Прямо не верится. Конечно, дело не просто в бритье бороды — перемена в нем, главным образом, вызвана горячей любовью к Роуз.)

Я спустилась в кухню; Нейл стоял к огню так близко, что от плавок поднимался пар.

— Наконец-то! Я думал, вы обо мне забыли, — обернувшись, сказал он с улыбкой.

— Замечательная новость! — воскликнула я. — Роуз и Саймон помолвлены!

Его улыбка, словно электрическая лампочка, мгновенно погасла.

— Какой-то у вас не радостный вид, — заметила я.

— Радостный?! — Гневно сверкнув глазами, Нейл молча вырвал у меня полотенце, а потом грубо бросил: — Выйдите вон, дайте мне переодеться.

Я свалила одежду на стул и уже собралась уйти, но внезапно передумала.

— Нейл… пожалуйста… — заговорила я как можно спокойнее и дружелюбнее. — Почему вы так ненавидите Роуз? Причем с самого начала.

— Неправда! — вытирая плечи, отрывисто сказал он. — Сначала она мне очень понравилась.

— А теперь не нравится? Но почему?

Опустив полотенце, Коттон посмотрел мне прямо в глаза.

— Потому что она расчетливая. Охотница за деньгами. И вам это, Кассандра, известно.

— Ничего подобного! — негодующе возразила я. — Что вы себе позволяете?!

— Ну, хорошо. Можете вы искренне сказать, что она выходит за него замуж не из-за денег?

— Разумеется! — с горячей убежденностью воскликнула я — в тот миг я действительно в это верила.

Хотя, в общем-то… Мои щеки жарко запылали.

— Чертова маленькая лгунья, — процедил Нейл. — Я думал, вы милое искреннее дитя! Вы ведь нарочно потащили меня купаться?

Меня захлестнула злость — за себя, за Роуз…

— Да! — выпалила я. — И очень рада, что утащила! Роуз рассказала мне все! Что вы будете вмешиваться в их отношения, сколько сможете… Просто вам, Нейл Коттон, хочется увезти Саймона с собой в Америку! Оставьте их в покое! Вас это не касается!

— Катитесь к черту! Вон! — проревел он с таким свирепым видом, будто собирался меня ударить.

Я стрелой взлетела вверх по лестнице, но на последней ступени остановилась и с достоинством произнесла:

— Советую вам взять себя в руки, прежде чем показаться на глаза Саймону.

Нырнув в комнату, я быстро заперла дверь: с него бы сталось кинуться следом.

Гнев меня согрел. Хоть какая-то польза от эмоций! Я с удовольствием скинула влажный купальный костюм и, обсушившись на постельном покрывале Топаз, переоделась в «буферном государстве» в платье. Со двора донеслись голоса отца, мачехи и гостей, вернувшихся с насыпи Вильмотт.

— Идем, Роуз, объявим о помолвке! — сказал за дверью Саймон.

Я вбежала в спальню, и мы вместе спустились вниз.

Все уже вошли в холл. Миссис Коттон стояла прямо под настенным светильником: как же вытянулось ее лицо при виде выбритого Саймона!

— Саймон, я… — начала она.

Но он ее перебил:

— Роуз согласилась выйти за меня замуж.

У матери открылся рот. Известие ее не просто удивило — потрясло. Всего на секунду. Затем она просияла. Расцеловала обоих, поблагодарив Роуз за то, что уговорила Саймона побриться. Следом расцеловала меня с Топаз (я уже решила, что она поцелует отца!). И принялась говорить… Если прежде ее речь напоминала мне бескрайний речной поток, то теперь представлялась огневым шквалом, ведущимся изо всех пушек линкора.

Но миссис Коттон очень, очень добра! Чем больше ее узнаешь, тем сильнее она нравится.

В разгар поздравлений в холл вышел Нейл. Я с удовольствием отметила, что изрядно помяла его парадную рубашку, сграбастав ее в охапку с остальными вещами. По лицу младшего Коттона никто и не догадался бы о недавней вспышке ярости.

— Поздравляю, Саймон, — сказал он. — А борода-то, гляжу, исчезла! Роуз, дорогая, думаю, вы и сами знаете, чего я вам желаю.

Должна признать, я оценила изящность формулировки! Роуз двусмысленности как будто не заметила — с милой улыбкой поблагодарила за поздравление и вновь отвернулась к оживленно болтающей миссис Коттон.

Викарий объявил, что в домашнем погребке у него есть шампанское. Нейл вызвался быстро съездить за ним на машине, причем у него хватило наглости позвать с собой меня. Я отказалась — холодно, но так, чтобы не привлечь внимания остальных.

Позже, когда мы прощались с гостями во дворе, Нейл поволок меня в сторону, да так решительно, что я не рискнула сопротивляться. Остановившись в конце сада над клумбой с левкоями, он сказал:

— Мир?

— Вряд ли. Вы назвали меня лгуньей.

— А если я попрошу прощения?

— То есть вы не считаете меня лгуньей?

— Неужели вы не примете искренние извинения?

При данных обстоятельствах я была готова их принять, но не знала, как это сделать, не бросив тень на Роуз. Так и молчала.

— А если я скажу, что не виню вас за ложь? Если вы все-таки солгали… И восхищен тем, как вы защищаете сестру. Не говорите ничего, просто пожмите руку, если прощаете.

Его пальцы скользнули от моего локтя к ладони. Я ответила на пожатие.

— Замечательно, — улыбнулся он и очень серьезно добавил: — Кассандра, дело не в том, что я надеюсь увезти его с собой в Америку. Честное слово, это не так! Разумеется, с эгоистической точки зрения мне хотелось бы…

— Мне не следовало так говорить, — перебила его я. — Пожалуй, мой черед извиняться.

— Извинение принято. — Вновь слегка пожав мне ладонь, он глубоко вздохнул. — Возможно, я неправильно ее воспринимал… Возможно, она действительно влюбилась. Почему бы нет? Перед Саймоном ни одна девушка в здравом уме и твердой памяти не устояла бы. Верно?

Еще как неверно! Большинство девушек даже не взглянули бы в сторону старшего брата, несмотря на всю его доброту и обходительность. Большинство выбрало бы Нейла.

На влажных волосах Коттона играл лунный свет; от воды они вились сильнее, чем обычно. Я сказала, что на голове у него ряска, а он вдруг засмеялся:

— И все-таки мы отлично поплавали!

До нас вдруг долетел голос миссис Коттон:

— Вы идете?!

* * *

Гости уехали. Ночь наполнила пронзительная тишина.

Всем как будто было немного не по себе. Когда мы вернулись в дом, отец с наигранной небрежностью спросил Роуз:

— Э-э-э… Ну как, милая, счастлива?

— Очень, — живо отозвалась она, — только устала. Пойду прямиком в кровать.

— Да мы все пойдем, — сказала Топаз. — А то Стивена разбудим, если начнем бокалы перемывать.

Стивен вернулся совсем недавно (долго же он провожал Айви Стеббинс!). Я звала его выпить шампанского за здоровье Роуз, но он отказался, а узнав о помолвке сестры с Саймоном, загадочно улыбнулся и сказал:

— Вот как? Что ж, молчу-молчу.

И ушел спать. Бог знает, что означала его фраза.

По-моему, Айви он все-таки поцеловал.

* * *

Я умирала от любопытства. Скорей бы расспросить Роуз! Вот только закончится брожение до ванной и обратно… Раньше она и слова не скажет.

Отец с Топаз, как назло, купаться не торопились. Когда они наконец прошли в спальню, сестра быстро проверила, хорошо ли заперты обе двери, и, запрыгнув в кровать, задула свечу.

— Ну?.. — нетерпеливо спросила я.

И Роуз громким шепотом, очень быстро, принялась рассказывать.

Я была права: она и правда с ним поспорила на бритье!

— Сначала он принял мою просьбу за шутку, — объяснила сестра. — Затем решил, будто я хочу над ним посмеяться, и изобразил оскорбленное достоинство. Но я не смутилась. Понимаешь, Кассандра, я должна была увидеть его без бороды! Она приводила меня в ужас. Я приблизилась к нему почти вплотную и, подняв глаза, сказала: «У вас такие красивые губы… Зачем прятать?» — и обвела пальцем их контур. Тут он попытался меня поцеловать, но я увернулась. «Нет! Сперва сбрейте бороду». Он спросил: «А если сбрею, не станете возражать?» А я ответила: «Не знаю, пока не увижу вас без бороды». Быстро сбегала за бритвенными принадлежностями, захватила ножницы Топаз и принесла из ванной кувшин горячей воды. Мы хохотали не переставая. У меня голова шла кругом. Странное, приятное головокружение… Он пытался меня целовать, я отбивалась. С бородой ему пришлось немало повозиться. Мне даже стало стыдно, и я пожалела о своей затее… Он так яростно с ней боролся. Ты бы его видела, когда он состриг ножницами длинные волосы! Жуть! Наверное, у меня от ужаса перекосилось лицо, потому что он вдруг закричал: «Не смотрите на меня! Не надо!» Я отбежала к окну и, усевшись на подоконник, принялась молиться. Точнее мысленно повторяла: «Господи, прошу тебя, Господи, прошу тебя…» — дальше дело не шло. По-моему, минула целая вечность. Наконец-то Саймон вытер лицо и обернулся. «Что ж, теперь вам известно самое худшее», — забавным страдальческим голосом проговорил он. Он больше не сердился на меня, я видела. Такой робкий, трогательный… и прекрасный! Разве он теперь не красавец, а, Кассандра?

— Да, Саймон очень красив. И что произошло потом?

— Я воскликнула: «Саймон, как чудесно! Таким вы мне нравитесь в тысячу раз больше. Спасибо, спасибо, что сделали это для меня». И он попросил меня выйти за него замуж.

Я не призналась, что слышала его слова. Кому же понравится, если посторонний подслушает предложение руки и сердца? Мне — точно нет.

— Затем… — продолжала Роуз, — …я вдруг подумала о тебе. Это, кстати, странно, крайне странно… Я ведь не подозревала, что ты в башне, ни малейшего шороха не слышала. Вспомнила, как ты говорила, будто я разберусь в своих чувствах, лишь когда мы поцелуемся. И ты оказалась права! Он мне нравился, я им восхищалась, но не понимала, люблю его или нет. И вот я могла, ничем не рискуя, это выяснить — предложение-то было уже в кармане! Я попросила его меня поцеловать. Незабываемое ощущение… чудеснее, чем… — Ее голос угас, она заново переживала волшебный миг поцелуя.

Я дала ей пару минут спокойно насладиться воспоминанием, но в конце концов мое терпение кончилось.

— Давай дальше, — поторопила я ее. — Чудеснее, чем что?

— Ну, чудеснее… не бывает. Господи, не могу я описать! Словом, все прошло хорошо. Я влюблена и безумно счастлива. И о тебе тоже позабочусь. Будешь жить с нами, а потом выйдешь за кого-нибудь замуж. Может быть, за Нейла.

— Ты ведь его ненавидишь.

— Этой ночью я всех люблю! Боже, какое облегчение, как хорошо, что я все-таки люблю Саймона.

— А если бы поняла, что не любишь? Отказала бы? — поинтересовалась я.

Она надолго задумалась, а потом с вызовом бросила:

— Нет! Перед поцелуем я сама себя предупредила: «Ты в любом случае выйдешь за него замуж как миленькая». Знаешь почему? Потому что за его спиной, на туалетном столике я увидела полотенце, которым Саймон вытирался после бритья. Старое, истертое, ужасное… В нашем доме ни одного запасного полотенца!

— Думаешь, я не знаю? — усмехнулась я.

— Не хочу так жить. Не хочу! И не буду!

— Ну конечно! У тебя будет столько полотенец, сколько пожелаешь, — сказал голос мисс Блоссом. — Роузи, милая, мои искренние поздравления!

— И одежда, какую пожелаю! — с воодушевлением подхватила сестра. — Подумаю об этом, пока буду засыпать.

— Хочешь, ложись на кровать с балдахином? Чтобы антураж соответствовал мечтам! — предложила я, но ей стало лень бегать с кровати на кровать.

Пока я заново прокручивала в голове ночное купание, мой взгляд упал на окно, на черные силуэты эмалированного кувшина и тазика. Неужели они принимали участие в Саймоновом бритье?..

Перед мысленным взором появились два лица: одно с бородой, другое — без. Есть ведь история о каком-то герое, лишившемся волос из-за женщины. О ком же там речь? Так и уснула, не вспомнив.

Ранним утром, когда я разомкнула глаза, в голове всплыли два имени — Самсон и Далила. Словно кто-то шепнул на ухо. Самсону, правда, остригли волосы, а не бороду, так что ассоциация у меня возникла неточная. Хотя сестре наверняка понравилось бы сравнение с Далилой.

Тем временем стало еще светлее. Я села на кровати и взглянула на спящую Роуз. Интересно, что ей снится? Выглядела сестра особенно прелестно, хотя ночная сорочка тетушки Миллисенты едва ли была ей к лицу. Яркие волосы разметались по наволочке, на щеках играл слабый румянец. Почему-то Роуз спящая сильно отличалась от Роуз бодрствующей: казалась еще более юной, мягкой, безмятежной. Удивительно, правда? Как же сильно я ее люблю! Спала она крепко, спокойно, причем в весьма неудобной позе — свесив одну руку с кровати (на железной койке приходится сползать на самый край, чтобы в бока не впивались жуткие бугры матраца). Ничего, скоро у нее будет иное ложе. До чего я рада за сестру!

Часть третья

ТЕТРАДЬ ЗА ДВЕ ГИНЕИ

ИЮНЬ — ОКТЯБРЬ

XI

Сижу на разрушенной стене возле кухни. Почти три недели назад я сидела здесь с Нейлом после купания во рву. Под жарким солнцем — совсем другое дело! Жужжат пчелы, воркуют голуби, ров по края полон синевой неба. Только что спустилась попить воды Элоиза; на нее с глубочайшим презрением посматривает лебедь. А недавно, словно лев в джунгли, нырнул в высокую зеленую пшеницу Абеляр.

Впервые сегодня пишу в великолепной тетради, которую мне подарил Саймон. Новой авторучкой! Тоже от него, вчера доставили. Алая ручка и тетрадь в кожаном, голубом с золотом, переплете. Один их вид должен внушать вдохновение! Однако с огрызком карандаша и пухлой тетрадью Стивена ценой в шиллинг дела продвигались лучше…

Я закрываю глаза и расслабляюсь под лучами солнца. Точнее, расслабляется мое тело — разуму отдых неведом. Вспоминаю прошлое, размышляю о будущем… Мысли бродят туда-сюда. К прошлому меня почему-то тянет сильнее, чем к будущему. Совершенно необъяснимо! Мы ведь часто голодали, мерзли, почти не имея при том одежды, а в последнее время на нас свалилось столько счастья! И все-таки к прошлому у меня больше теплых чувств. Нелепо, правда? Еще нелепее мои скука и апатия. Не то чтобы я грущу — просто ничего не чувствую, хотя, по-хорошему, следовало бы летать от счастья.

Может, если все описать, то разберусь, что со мной не так?

* * *

Неделю назад Топаз и Роуз уехали в Лондон, остановившись в квартире Коттонов на Парк-Лейн. Миссис Коттон и меня звала, но ведь кому-то нужно заботиться об отце, Томасе и Стивене. Кроме того, если бы я приняла приглашение, боюсь, она, помимо приданого Роуз, накупила бы одежды и мне. Она необыкновенно щедра и необыкновенно тактична. Чтобы мы не влезли в долги, миссис Коттон настойчиво попросила продать ей за двести фунтов пальто, отделанное бобровым мехом, — просто навязывать деньги не стала.

По поводу приданого она сказала Роуз так:

— Знаешь, милая, я всегда мечтала о дочери, мечтала ее наряжать. Позволь и мне с тобой порадоваться.

Согласие Топаз ехать в Лондон меня удивило, но все разъяснилось во время нашего разговора в ночь накануне поездки.

Я принесла ей в спальню стопку отутюженных вещей; мачеха сидела на кровати у полусобранного чемодана, уставившись в никуда.

— Я не еду, — трагически проронила она баритоном.

— О господи, почему? — спросила я.

— Потому что собиралась ехать… из нехороших побуждений. Я уверяла себя, что Мортмейну будет полезно немного пожить без меня, что мне нужно встретиться со старыми друзьями, вернуться к творчеству, саморазвитию. А на самом деле я хочу понаблюдать за этой женщиной. Хочу убедиться, что она не встречается с ним, когда он приезжает в Лондон. Но это низко! Конечно, я не поеду.

— Как же ты теперь откажешься? — недоуменно сказала я. — Поладить со своей совестью нетрудно — просто не следи за миссис Коттон. Топаз, неужели ты и правда думаешь, будто отец в нее влюблен? У тебя же ни малейшего доказательства!

— Зато есть глаза и уши! Ты видела его с миссис Коттон? Он всегда ее так заинтересованно слушает. Не только слушает, но и отвечает! За один вечер наговаривает с ней больше, чем со мной за последний год.

На это я заметила, что он со всеми домочадцами не слишком разговорчив.

— Но почему?! Что с нами не так? Я-то полагала, будто у него временный приступ замкнутости, который он просто не в силах преодолеть. А теперь, глядя, как он пускает в ход свое обаяние перед Коттонами… Господь свидетель, я не ждала легкой жизни в этом браке. Даже к жестокости была готова. Но молчаливую уныльность я ненавижу!

Я не стала объяснять, что такого слова нет, — уж больно момент неподходящий. Тем более оно мне понравилось.

— Вероятно, миссис Коттон вернется с Нейлом в Америку, — попыталась я ее утешить.

— Не вернется. Она сняла квартиру на три года. Боже, какая я дура! Как я помешаю им встречаться, даже если буду в Лондоне? Там ведь тысячи мест для свиданий. К примеру, у него вновь проснется интерес к Британскому музею.

Должна признать, некоторые основания для подозрений имелись: пока миссис Коттон обитала в Скоутни, в Лондон отец не ездил.

— В таком случае езжай со спокойной совестью, — сказала я. — Неважно, с какой целью ты туда собиралась, раз шпионить все равно не получится.

— И то верно.

С тяжелым вздохом (то есть театрально скорбным стоном) она принялась паковать свои саваны — ночные сорочки.

Захлопнув крышку чемодана, Топаз шагнула к окну и, глядя на ярко освещенную караульню, мрачнейшим голосом проронила:

— Сомневаюсь!..

Я вежливо поинтересовалась в чем.

— В том, что вернусь обратно. У меня чувство, будто я на распутье. В жизни со мной такое случалось раза три-четыре. В ночь, когда Эверард набросился на официанта в «Кафе Ройял»… — Она внезапно умолкла.

Эверард, модный художник, был ее вторым мужем; первого звали Карло, он вроде бы работал в цирке. Нам с Роуз вечно хотелось разузнать о них побольше.

— А почему он на него набросился? — сгорая от любопытства, поинтересовалась я. И напрасно.

Метнув на меня свирепый взгляд, Топаз невнятно пробормотала:

— Пусть мертвые хоронят своих мертвецов…

Насколько мне известно, Эверард живет и здравствует. Кроме того, как мертвые могут кого-то хоронить?

* * *

За эти недели с вечера помолвки ничего важного не произошло. Несколько раз мы ездили в Скоутни, но Нейла не застали: он отправился смотреть скачки — дерби и все такое прочее. Жаль, что ему пришлось развлекаться в одиночестве.

После долгих раздумий я написала ему коротенькое письмо. Помню в нем каждое слово.

«Дорогой Нейл!

Хочу Вас обрадовать: Роуз действительно любит Саймона. Во время нашего последнего разговора я немного в этом сомневалась — так что лгуньей Вы меня назвали небезосновательно. Но теперь я искренна. Роуз сама призналась, а она никогда не лжет. В доказательство добавлю, что, по ее словам, она допускала мысль выйти замуж и без любви. Мне, правда, в это не верится, но все равно, прошу, не судите о ней плохо. Просто Роуз трудно жить в нищете, она столько лет терпела. Слава богу, ей повстречался Саймон! Она влюбилась, и все наладилось.

Надеюсь, Вы хорошо проводите время.

С любовью, Ваша будущая сестра Кассандра»

Я решила, что выражение «с любовью» теперь допустимо. Хотя не уверена, действительно ли стану ему сестрой после брака Роуз… Может, я стану сестрой лишь Саймону?

Наверное, пора в дом. Солнце печет нестерпимо, да и ответ Нейла нужно переписать в дневник.

* * *

Снова я! Сижу в спальне на подоконнике со стаканом молока. Только-только дожевала банан.

Ответил мне Нейл следующее:

«Дорогая Кассандра!

Очень мило с Вашей стороны написать мне это письмо. Возможно, Вы правы. Я вел себя глупо и, несомненно, очень грубо. Еще раз приношу свои извинения.

У мамы в квартире такая толпа, что я переехал в отель и потому почти ни с кем не вижусь. Вчера мы вместе ходили на спектакль, все как будто очень довольны. По случаю премьеры в театре собралось много фотографов; они буквально преследовали миссис Мортмейн, так ослепительно она выглядела.

Надеюсь, нам удастся повидаться до моего отъезда в Америку. Может, еще разок искупаемся во рву. Как поживают лебеди?

Ужасно буду рад иметь такую сестренку.

С любовью, Нейл»

До чего же не хочется, чтобы Нейл возвращался в Америку! Саймон говорит, он собирается выкупить долю ранчо — где-то в калифорнийской пустыне. Похоже, пустыни в Америке не такие уж пустынные.

А сегодня утром я получила письмо от Роуз. Перепишу и его.

«Милая Кассандра!

Прости, что не писала тебе, мы были ужасно заняты.

Покупка приданого — довольно утомительное занятие. Знаешь, как это делается? Ты не поверишь! В настоящие магазины мы практически не заглядываем, ходим в основном по гостиным огромных красивых особняков. Там повсюду хрустальные люстры и ряды маленьких золоченых стульчиков. Садишься — а мимо начинают ходить манекенщицы (не знаю, как правильно написать) в разных нарядах. Тебе дают карточку и карандаш, чтобы отмечать понравившееся. Цены фантастические! Самые простенькие платья стоят около двадцати пяти фунтов. Мой черный костюм обойдется в тридцать пять и даже больше, так как цены не в фунтах, а в гинеях. Сначала траты меня ужасали, но теперь я почти привыкла.

Думаю, на все приданое уйдет под тысячу фунтов (только не воображай гору вещей — с такими-то ценами). Меха и драгоценности мне купят после, когда мы поженимся. Разумеется, кольцо по случаю помолвки у меня уже есть. С прямоугольным изумрудом. Очень миленькое.

Тебе наверняка любопытно узнать, что мы купили, но на подробные описания нет времени. Даже неловко! У меня столько вещей, а у тебя почти ничего. Но мы непременно подберем тебе красивый наряд как подружке невесты (придется подъехать на примерку). Кстати, готовую одежду, которую я ношу сейчас, можно перешить на твою фигуру — вот только закончу с приданым. А после свадьбы отправимся вдвоем по магазинам и накупим тебе гору всего-всего!

Слушай новости, тебя они особенно заинтересуют. На обеде у Фокс-Коттонов мы видели фотографии Стивена! Неописуемо хорош! Просто олицетворение всех греческих богов. Леда на полном серьезе считает, что его взяли бы сниматься в кино. Представляешь? Стивен — актер. Умора! Я так и сказала. Леде это жутко не понравилось. Внимательнее присматривай за своим сокровищем! Шучу. А то еще наделаешь глупостей. Я собираюсь найти тебе по-настоящему достойного человека.

Фокс-Коттоны мне ужасно не нравятся. Обри увивается вокруг Топаз, уже несколько раз куда-то ее приглашал. У мачехи броская внешность, все обращают на нее внимание.

Оказывается, она знакома с несколькими манекенщицами, из тех, что демонстрировали одежду. Я чуть не упала! И с фотографами, присутствовавшими на премьере в театре. Кстати, там был Макморрис — вылитая обезьяна, только бледная. Снова хочет рисовать Топаз. На фоне хорошо одетых людей ее наряды выглядят эксцентрично. А ведь когда-то я так завидовала ее гардеробу! Теперь смешно.

Вчера вспоминала тебя. Гуляя в одиночестве, забрела в магазин, где хранились меха. После нарядов, что я повидала за последние дни, одежда там кажется унылой, но перчатки и прочие мелочи все-таки прелестны. Хотела купить тебе веточку белого коралла, в которую ты влюбилась, а она, оказывается, для украшения, не продается. Тогда я решила приобрести „колокольчиковые“ духи, но у меня не хватило денег — стоят они умопомрачительно.

Топаз страшно экономит. Выдает мне очень скромные суммы, хотя, откровенно говоря, деньги, вырученные за продажу пальто, принадлежат мне и тебе. Миссис Коттон, конечно, не скупится, но наличные деньги не предлагала — вероятно, считает это бестактным. И зря!

Кассандра, милая, помнишь, как мы наблюдали за женщиной, покупавшей гору шелковых чулок? Ты еще сравнила нас с голодными кошками, тоскливо мяучащими на птиц? Думаю, в тот момент я и решила, что пойду на все — абсолютно на все, — только бы вырвать нас из чудовищной нищеты! И в поезде мы вдруг снова встретили Коттонов. Ты веришь в силу мысли? Я верю! Меня одолевало отчаяние, как в тот вечер, когда я загадывала желание на ангеле — и смотри, что вышло! Совершенно правильно: он ангел, а не дьявол. До чего же чудесно любить Саймона, до чего все чудесно!

Кассандра, милая, обещаю: после моего замужества тебе никогда не придется тоскливо мяучить! Помочь я сумею не только с одеждой, ты знаешь. Может, тебе хочется продолжить образование в колледже? (Томас намерен поступить в Оксфорд, слышала?) Конечно, на мой взгляд, там тоска зеленая, но ты у нас умная, тебе, наверное, понравится. Понимаешь, этот брак поможет каждому из нас, даже отцу! Сейчас, вдали от дома, я отношусь к нему снисходительнее. Саймон и миссис Коттон искренне считают его великим писателем. Но какой с того прок, раз он не может заработать денег? Передай ему, что я его люблю! И Томасу со Стивеном передай тоже. Я пришлю им открытки. Письмо исключительно для тебя, сама понимаешь.

Жаль, что мы врозь! Я вспоминаю тебя по сто раз на дню. Мне стало так грустно в том магазине. Обязательно схожу туда еще раз и куплю тебе „колокольчиковые“ духи, вот только вытяну из Топаз побольше денег. Духи называются „Летнее солнцестояние“. Надушишься ими перед игрищами на насыпи у башни Вильмотт.

О господи, я исписала уйму изысканных почтовых листов миссис Коттон! И не могу остановиться — я, будто говорю с тобой. Собиралась рассказать о театрах, но, пожалуй, отложу на другой раз: уже поздно, надо переодеться к ужину.

Пожалуйста, не забывай свою Роуз, пиши почаще.

P.S. У меня собственная ванная! Каждый день сюда приносят свежее полотенце персикового цвета. Когда мне одиноко, я запираюсь здесь и сижу, пока не повеселею».

Первое в жизни письмо от сестры. Мы ведь никогда не разлучались, разве что в далеком детстве, когда она заболела скарлатиной. Тон письма совсем не в духе Роуз, уж очень ласковый; по-моему, она никогда не говорила мне «милая Кассандра». Наверное, ей и правда меня не хватает. Влюбленная девушка посреди такого великолепия — и тоскует по сестре… Вот что значит истинно прекрасная душа.

Тридцать пять гиней за костюм! С ума сойти. Это же тридцать шесть фунтов пятнадцать шиллингов. Хитро придумали в магазинах выставлять цену в гинеях. Неужели одежда может столько стоить? Тогда Роуз права: на тысячу фунтов много не купишь. Шляпки, туфельки, белье!.. Я, конечно, догадывалась, что у сестры целый ворох платьев (такую красоту можно приобрести по два-три фунта за штуку), но в изящных черных костюмах по безумной цене, наверное, чувствуешь себя особенно прекрасной. Словно в драгоценностях. Какими роскошными казались мы себе в детстве, надевая старые тоненькие цепочки с жемчужными сердечками! И какой подняли рев, когда их продали.

Тысяча фунтов на одежду… Сколько продержались бы на эту сумму бедняки! Сколько бы продержались на эту сумму мы, коли на то пошло! Странно… Я никогда не считала нас бедняками; то есть никогда не жалела свою семью, как безработных или попрошаек. А ведь наше положение было куда плачевнее: мало того что не трудоспособны, так и за подаянием не к кому обратиться.

Да я бы в глаза не посмела взглянуть нищему, истратив на приданое тысячу фунтов!

Ладно, о чем я говорю. Можно подумать, миссис Коттон раздала бы тысячу фунтов беднякам, не истрать она их на Роуз. Пусть уж хоть сестре. А я с удовольствием возьму ее одежду.

Нет, некрасиво… Стыдно радоваться, что богатство не на моей совести, желая при том иметь его под рукой.

Собиралась переписать письмо Топаз, но оно приколото к полочке в кухне; там в основном указания по стряпне. Повариха из меня, оказывается, никакая. Разумеется, мы управлялись сами, когда мачеха уезжала позировать: ели хлеб, овощи, яйца. Но теперь в доме появилось мясо, даже цыплята, и меня буквально преследуют неудачи. Например, я потерла грязные кусочки мяса мылом, а потом замучилась его смывать. Еще как-то оставила в цыпленке внутренности, которые следовало вынуть.

Поддерживать дом в чистоте тоже труднее, чем я ожидала. Я, конечно, участвовала в уборке, но никогда ее не организовывала.

С каждым днем все лучше понимаю, до чего много и тяжко работала Топаз.

Ее письмо будто нацарапано палкой: мачеха всегда пишет большим, очень толстым оранжевым пером. Я насчитала шесть орфографических ошибок. После полезных советов по приготовлению пищи она коротко упоминает о премьере в театре, заметив, что пьеса не «выдающаяся» (новое подхваченное ею словечко). Архитектурные творения Обри Фокс-Коттона — выдающиеся, фотографии Леды Фокс-Коттон — нет (Топаз вообще сомневается в ее побудительных мотивах). «Побудительных» с двумя «т».

Милая Топаз! В этом письме она вся: три четверти — дело, четверть — юмор. Надеюсь, юмор означает, что настроение у нее поднялось. С тех пор как она начала волноваться за отца, веселья в ней все меньше и меньше. Уже несколько месяцев она не играет на лютне и не сливается с природой.

В конце мачеха обещает немедленно вернуться домой, если отец без нее затоскует. Увы! Ни малейших признаков тоски у него не видно. Он даже стал спокойнее — хотя и не словоохотливее. Встречаемся мы только за столом; в остальное время отец либо гуляет, либо

сидит в караульне, перечитывая гору детективов мисс Марси (теперь перед уходом он всегда запирает дверь на замок, а ключ берет с собой). Один день провел в Лондоне. По здравом размышлении я решила прямо спросить о поездке. Глупо поддаваться его странному гипнозу, не смея лишний раз заговорить.

Едва он вернулся, я весело поинтересовалась:

— Как Британский музей?

— Я туда не ходил, — довольно беспечно ответил отец. — Сегодня я осмотрел…

Он вдруг умолк. Взглянул на меня, точно на ядовитую кобру, которую по рассеянности сразу не заметил, и вышел из комнаты.

Мне нестерпимо хотелось крикнуть: «Да погоди же! Что с тобой? Ты сходишь с ума?» К счастью, успела прикусить язык. Если у человека странности с головой, то ему об этом сообщают в последнюю очередь.

Эта мысль потрясла меня до глубины души. Неужели я правда считаю, будто отец сходит с ума? Нет. Конечно, нет! Более того, у меня теплится слабая надежда, что в караульне кипит работа — он дважды просил чернила. Только зачем-то взял огрызки моих цветных мелков и ветхий том сказок; это довольно необычно, равно как и прогулка в обнимку с древним железнодорожным справочником Брэдшоу.

Ведет он себя нормально. Даже стряпню мою поглощает без звука — значит, хорошо себя контролирует.

До чего же я была самонадеянной! Помню, как обещала описать отца — четкий портрет в несколько ярких штрихов. Ха! Описать отца! Да я ведь никого толком не знаю! Не удивлюсь, если выяснится, что Томас ведет двойную жизнь. Хотя его вроде бы ничего, кроме еды да уроков, не занимает… Слава богу, теперь можно накормить брата как следует. И я стараюсь — накладываю ему в тарелку целую гору.

А Стивен? Нет, описать Стивена я не в состоянии.

Все-таки жизнь непредсказуема. Меня так тревожили предстоящие долгие вечера с ним наедине, когда отец сидит в караульне, а Томас делает уроки, — и напрасно! После чая он помогает мне мыть посуду, а потом мы идем в сад, причем работаем на разных участках; и вообще, Стивен не очень разговорчив.

В Лондон он больше не ездил, снимков своих наверняка не видел. Если бы фотографии прислали, я бы знала.

Стивен как будто потерял ко мне интерес. Это хорошо. В моем состоянии я не смогла бы держаться с ним резко.

Кстати, в каком состоянии, Кассандра Мортмейн? Что ты чувствуешь? Подавленность? Апатию? Опустошенность? Тогда объясни: почему?

Я думала, если начну писать, то сумею выяснить, в чем дело, но до сих пор не поняла причины странного настроения. Разве только… может, я завидую Роуз?

Отложу-ка ручку, загляну в сокровенные глубины души…

* * *

Заглядывала добрых пять минут. Клянусь, сестре я не завидую. Более того — в жизни не поменялась бы с ней местами! Главным образом, конечно, потому, что не желаю замуж за Саймона. А если бы я любила его, как Роуз? Нет, такое трудно вообразить. Хорошо, допустим, на месте Саймона Нейл (должна признаться, с поры его отъезда гадаю, не влюблена ли я в него хоть капельку).

Ладно, я без ума от Нейла и выхожу за него замуж. Он богат. На тысячу фунтов я покупаю приданое, будущее сулит меха и драгоценности. У меня пышная свадьба, гости ахают: «Какую блестящую партию сделала эта скромная девочка!» Мы живем в Скоутни-Холле. Дом — полная чаша. Вокруг резвится толпа прелестнейших ребятишек. Как там в сказках? И жили они долго и счастливо!

Нет, все равно не хочется. Правда, от свадьбы и нарядов я бы не отказалась. Вот супружеская жизнь мне вряд ли понравилась бы. Помню, какое горькое разочарование меня охватило, когда я впервые узнала о тайной стороне брака. Впрочем, эмоции давно улеглись. Ничего не поделаешь, рано или поздно с этим сталкивается каждый.

Больше всего меня угнетает застой. Пустота впереди. Чего ждать? Вечного счастья? Разумеется, жизнь не безоблачна, всякое бывает: шалости детей, скандалы с прислугой, или же милейшая миссис Коттон подбросит ложечку дегтя в семейную бочку меда. (Кстати, почему именно деготь и почему его кладут именно в мед?) Мелкие заботы, изредка серьезные огорчения — суть не в том. Роуз просто не нужны перемены! Ее устроит навсегда установленный порядок вещей. Она не ждет за каждым поворотом чуда.

Наверное, глупо, но ничего не поделаешь: Я НЕ ЗАВИДУЮ РОУЗ. Стоит представить себя на ее месте — и перед глазами возникает последняя страница романа со счастливым концом, этакой жирной точкой, после которой о героях и не вспоминаешь.

* * *

Наверное, прошло довольно много времени с того момента, как я написала последнее слово.

Я долго смотрела на мисс Блоссом, ничего перед собой не видя. Зато теперь, после выхода из «ступора», вижу окружающее отчетливей, чем прежде. Мебель, словно живая, слегка клонится в мою сторону, как стул на картине Ван Гога. Две кровати, кувшин с тазиком для умывания, бамбуковый туалетный столик… Сколько лет мы делили с сестрой эту комнату! Каждая из нас строго держалась своей половинки стола. Теперь на нем ни единой вещицы Роуз, кроме розовой фарфоровой подставки для несуществующих колец.

О боже, я поняла, что меня мучило всю неделю!

Я не завидую сестре. Я по ней скучаю! Не потому, что она далеко, — хотя мне и правда немного одиноко, — я скучаю по той Роуз, что ушла навсегда. Мы неизменно были рядом, вместе узнавали мир, разговаривали по ночам с мисс Блоссом, мечтали, надеялись… Две героини Бронте — Джейн Остен, бедные, но неунывающие. Девушки из Годсендского замка. Теперь осталась лишь одна. Веселье закончилось, прошлого не вернуть.

Какая же я эгоистка! Роуз ведь счастлива! Ничего я не хочу возвращать! Даже с нетерпением жду подарков. Хотя…

Нет ли в богатстве подвоха? Не лишают ли большие деньги удовольствия от обладания вещью? Прожив много лет без новых нарядов, я так радовалась зеленому льняному платью! Испытает ли Роуз подобную радость спустя несколько лет?

В одном я уверена твердо: я обожаю свое зеленое платье, пусть оно и стоит всего двадцать пять шиллингов.

«Всего» двадцать пять шиллингов! Когда мы расплачивались за покупку, казалось, что это целое состояние!

В комнату с громким мяуканьем вошел Аб — значит, пора пить чай; у нашего котищи желудок как часы.

Точно пора! Во дворе с Элоизой разговаривает Стивен; отец из окна караульни громко интересуется, принес ли Томас выпуск «Скаута». (И зачем взрослому «Скаут»?) А вот не забыл ли брат о копчушках?

Спросила из окна — не забыл. Теперь он нам часто привозит рыбу из Кингз-Крипта. Говорят, полезно для мозга. Вдруг отцу поможет?

Копчушки к чаю, по две на каждого — м-м-м!.. Ладно, по три, если кому-нибудь очень захочется.

Мне уже лучше.

Иду вниз кормить семью.

XII

Наступил канун дня летнего солнцестояния, такой же прекрасный, как его имя.

Я сижу с дневником на чердаке — просто из чердачного окна видно башню Вильмотт. Сначала я собиралась подняться на насыпь, но потом решила, что это чересчур: там лучше мысленно наслаждаться воспоминаниями, а не писать о них. А записать нужно быстро, пока они свежи, радостны и не подернулись грустью, которая, как подсказывает мне сердце, неминуема.

Думала, уже сегодня утром эйфория угаснет, однако до сих пор летаю, будто на крыльях. Даже не верится, что мое настроение когда-нибудь омрачит печаль.

Наверное, дурно с моей стороны так ликовать? Наверное, меня должны мучить угрызения совести? Нет! Я не позволила себе терзаться. Никого это не ранит, кроме меня. Имею ли я право радоваться? Да! Ровно столько, сколько продлится счастье.

Счастье… распускающийся в сердце цветок, трепет крыльев! Ах, почему я не могу писать стихи, как в детстве? Я срифмовала несколько строк, но слова звучали фальшиво, точно слезливая песня. И я порвала черновик. Нужно описать вчерашнее, как можно проще, без высокопарностей и жеманства. Ну отчего я не поэт? Ужасно хочется отдать должное…

* * *

Чудесный день начался у меня с восходом солнца. Я часто просыпаюсь на рассвете, но потом обычно вновь засыпаю. Я вдруг вспомнила, что наступает мой любимый день летнего солнцестояния, и принялась с удовольствием обдумывать ритуалы у башни, вероятно, последние, а потому особенно ценные. Нет, они мне не надоели, просто Роуз потеряла интерес к празднику примерно в семнадцать лет. И правильно! Глупо превращать обряд в театральное представление. Довольно необычно я отметила этот день в прошлом году, когда мне великодушно помогала Топаз. Вышло совсем по-язычески!

Лучше всего праздник удавался в детстве: мы с Роуз были маленькие и немного боялись. Лет в девять я вычитала о нем в книге по фольклору; тогда мы впервые и провели положенные ритуалы. Правда, мама говорила, девочкам-христианкам не пристало затевать такие игры (помню, я весьма удивилась, услышав, что я христианка); кроме того, ее тревожил костер — вдруг во время плясок вокруг загорятся платья? Зимой мама умерла, и в следующий день летнего солнцестояния мы развели более внушительный костер. Складывая дрова, я внезапно о ней вспомнила: может, мама нас видит? Меня начала мучить совесть. Из-за костра, из-за того, что я больше по ней не тоскую, а продолжаю радоваться жизни… Когда наступило время пробовать кекс, я возликовала: наконец-то съем два куска! Мне всегда разрешалось взять только один. Но… в конце концов, одним и обошлась.

Мать Стивена всегда пекла для нас вкуснейший праздничный кекс; ела его вся семья, но на насыпь мы с Роуз никого не брали. Только через год после явления Призрака Стивен начал гулять в ночь наших обрядов по двору — на случай, если понадобится помощь.

Я лежала в постели, наблюдая за поднимающимся из пшеницы солнцем, и пыталась по порядку вспомнить все наши празднования. Добралась до года, когда день летнего солнцестояния ознаменовался жутким ливнем и мы с Роуз, сидя под зонтиком, старались развести огонь. Тут меня вновь сморило; сознание окутала чудесная, легкая дрема. Снилось, будто я встречаю рассвет на башне Вильмотт, а вокруг расстилается бескрайнее золотистое озеро. Замок сгинул, но мне это было безразлично…

За завтраком Стивен сказал, чтобы обед я на него не готовила, — ему нужно в Лондон, хоть сегодня и суббота.

— Миссис Фокс-Коттон хочет начать съемку завтра прямо с утра, — объяснил он, — поэтому мне нужно выехать сегодня и там заночевать.

Я спросила, есть ли у него сумка для вещей. Он показал побитый молью портплед своей матери.

— Господи, он же никуда не годится! — ахнула я. — Я дам тебе свой кожаный чемоданчик, он довольно вместительный.

— Мне точно хватит, — улыбнулся Стивен. — Я беру лишь ночную сорочку, бритву, зубную щетку и гребень.

— Стивен, может, выделишь из заработанных пяти гиней небольшую сумму себе на халат?

Он ответил, что на эти деньги у него другие планы.

— Ну, тогда возьми из своей зарплаты. Теперь тебе не нужно отдавать нам все. У нас есть двести фунтов за пальто.

Стивен возразил, что не может менять заведенный порядок, не посоветовавшись с Топаз.

— Вдруг она на меня рассчитывает? — серьезно сказал он. — Двести фунтов не вечные. Не стоит расслабляться и воображать себя богачом.

В конце концов, Стивен пообещал подумать над покупкой халата. Пообещал просто так, чтобы меня порадовать. Впрочем, нет… Думаю, он надеялся поскорее завершить спор — радовать меня он давно не пытается. И это очень хорошо!

Только Стивен вышел за порог, как спустился отец. В своем лучшем костюме. Он, представьте себе, тоже отбывал в Лондон! На несколько дней!

— Где остановишься? У Коттонов? — отважилась поинтересоваться я (да, в последнее время задавать ему вопросы я именно «отваживаюсь»).

— Что — где? А! Возможно, возможно… Отличная мысль. Передать что-нибудь девочкам? Только не затевай речь на минуту.

Я в изумлении смотрела на отца. Он взял со стола тарелку и принялся внимательно ее разглядывать. Старую треснувшую тарелку с ивовым узором я принесла домой из курятника, так как не хватало посуды.

— Занятно, хорошая возможность… — пробормотал он, наконец и, забрав тарелку, отправился в караульню.

Спустя несколько минут отец вернулся, уже без тарелки, и сел завтракать, явно чем-то озабоченный. Но уж очень меня заинтриговал его интерес к тарелке! Я спросила, представляет ли она какую-то ценность.

— Может быть, может быть, — проговорил он, неподвижно глядя перед собой.

— Собираешься ее продать?

— Продать? Не болтай глупостей. Вообще не болтай!

Я умолкла.

Затем поднялась обычная суматоха с провожанием. Отец торопился на поезд. Я заблаговременно выкатила во двор велосипед.

— А где вещи? Ты же с ночевкой, — удивилась я, заметив его пустые руки.

Слегка растерявшись, он сказал:

— Э-э-э… Я ведь не могу приладить чемодан к велосипеду. Обойдусь. О! А это… — На глаза ему попался кишащий личинками моли старый портплед, который я выкинула после ухода Стивена.

— Ну конечно! Вот что я возьму! Повешу на ручки. Принеси мои вещи! Только мигом.

Я попыталась объяснить, что портплед в ужасном состоянии, но отец затолкал меня в дом, выкрикивая вслед указания. В кухне до меня донесся вопль «Пижама!», на лестнице — «Бритвенный прибор!», а когда я начала обыскивать спальню — «Зубная щетка, носовые платки и чистая рубашка, если есть!». На подступах к ванной меня настиг грозный рык:

— Хватит! Немедленно спускайся, я опаздываю на поезд!

Я вихрем слетела вниз. Отец, как будто забыв о спешке, сидел на пороге с портпледом в руках.

— Очень занятная подделка… якобы персидская… — начал он, с любопытством рассматривая ветхую вещицу.

На землю его вернули часы годсендской церкви, отбивающие половину.

— Скорее давай все сюда! — подпрыгнул отец.

Быстро забросив вещи в портплед, он повесил багаж на ручки велосипеда и рванул с места, прямо через уголок клумбы. У караульни резко притормозил, спрыгнул на землю, а затем кинулся в башню, вверх по лестнице. Велосипед, разумеется, упал. Пока я добежала до ворот и подняла его, отец уже спускался. С тарелкой. Он сунул ее к остальным вещам, снова вскочил на сиденье и яростно завертел педали, глухо молотя коленками портплед. У поворота отец обернулся и крикнул:

— Пока-а! — При этом чуть не сверзился.

Спустя миг велосипед исчез из виду.

Не замечала прежде за ним такой порывистости. Или все-таки замечала? Не таким ли он был до того, как угас его вспыльчивый нрав?

Я зашагала к дому. Выходит, ночевать придется одной! Томас на выходные остался у школьного друга, Гарри. Мне стало тревожно и одиноко, но вскоре я себя убедила, что страшиться нечего: бродяги к нам почти не забредают, а те, что забредают, ведут себя прилично. Кроме того, Элоиза — превосходный сторож.

Наконец я примирилась с мыслью, что надолго предоставлена самой себе. Мне это даже понравилось. Люблю оставаться в доме одна — неописуемо волшебное ощущение. А тут целых два дня!

На душе почему-то стало еще радостнее. Казалось, замок отныне целиком и полностью принадлежит мне. И день безраздельно принадлежит мне! И даже над собой я большая хозяйка, чем обычно! Я замечала каждый свой жест: поднимая руку, удивленно на нее смотрела и думала: «Она моя!» Движение доставляло мне удовольствие — физическим напряжением, касанием воздуха. Да, воздух меня касался, хотя не было ни малейшего ветерка. Удивительно!

Весь день я летала как на крыльях, не чуя преград. Радость отдавала чем-то странно знакомым, словно уже когда-то пережитым. Как бы описать то чувство — безошибочное узнавание, будто возвращаешься в родные стены после долгой отлучки? Теперь тот день кажется мне аллеей, ведущей к некогда любимому, но забытому дому, по пути к которому воспоминания пробуждаются так смутно, так исподволь, что лишь при виде фасада ликующе восклицаешь: «Вот почему я была так счастлива!»

Слова — настоящие заклинания! Стоило описать аллею, и она возникла у меня перед глазами, точно наяву: по обеим сторонам гладкие стволы огромных деревьев, высоко над головой смыкаются пышные кроны. Неподвижный воздух дышит покоем и в то же время словно чего-то ждет (точь-в-точь, как однажды на закате в соборе в Кингз-Крипте). А я все иду, иду под зеленым арочным сводом ветвей, и передо мной расстилается долгий путь к красоте, вчерашний день-аллея.

До чего странные образы рождает сознание!

* * *

Я смотрю в голубое небо. Какое оно сегодня яркое… По солнцу проплывают огромные мягкие облака с ослепительно серебрящимися краями — да и сам день серебрится и сверкает. Пронзительно перекрикиваются птицы…

* * *

Вчерашний день был золотым; даже мягкий утренний свет навевал сон, а звуки казались приглушенными. Закончив к десяти часам все дела, я размышляла, чем бы заняться до обеда. Побродила по саду, понаблюдала, как дрозды ловят на лужайке червячков, а затем расположилась на траве у рва, лениво окунув руку в сверкающую воду. Вода оказалась неожиданно теплой. Решила поплавать. Дважды обогнула замок — и в голове постоянно звучала «Музыка на воде» Генделя.

Перегнувшись через подоконник, я вывесила за окно купальный костюм, и мне вдруг ужасно захотелось позагорать без ничего. Что за блажь на меня нашла? Загадка. Нагишом в нашем семействе всегда разгуливала Топаз. Чем больше я об этом думала, тем сильнее нравилась затея. С местом определилась быстро. На башне, примыкающей к спальне, меня не увидели бы ни рабочие с полей, ни случайные прохожие.

Взбираться голышом по холодным, грубым ступеням каменной лестницы было странно и почему-то приятно. Из темноты я вынырнула к солнцу, в восхитительное тепло. Лучи окутали меня, словно плащ. Правда, раскаленная крыша жгла ступни, но я, слава богу, догадалась взять с собой покрывало.

Вот оно, настоящее уединение!

Башня при спальне сохранилась лучше других: зубцы по периметру целы, только кое-где потрескались; в одной из глубоких щелей проросли бархатцы. Я легла — и все вокруг исчезло. Даже парапет (если не вертеть головой). Ничего, кроме сияющей бездонной лазури неба.

Насколько же разнятся ощущения, когда ты в одежде, — пусть и откровеннейшем купальнике, — и когда полностью раздета!

Спустя несколько минут мое тело ожило; я чувствовала себя всю так же хорошо, как голову, руки или сердце. Казалось, можно думать не только мозгом, но и, к примеру, ногами. Кожей, ногтями, ресницами я вдруг поняла, что болтовня Топаз о слиянии с природой не ерунда! Я нежилась в теплых лучах, будто под огромными мягкими ладонями; трепет воздуха напоминал ласковое касание пальцев…

Мое поклонение природе всегда было связано с колдовством и легендами, хотя порой в нем сквозило что-то религиозное. Но не теперь. Похоже, такое состояние Топаз и называла «языческим». В любом случае, это неописуемо!

В конце концов, мне стало жарко. Перевернулась на живот; спину, как ни странно, общение с миром не заинтересовало. Вновь работал один мозг. Он будто замкнулся на себе — вероятно, потому, что перед глазами расстилалась лишь унылая серая крыша. Я прислушалась к тишине. Ну и безмолвие… Ни собачьего лая, ни куриного квохтанья, — ни щебета птиц, что самое удивительное! Точно в звуконепроницаемой раскаленной сфере. Не успела я испугаться: оглохла?! — как услышала слабое шлепанье: хлоп-хлоп…

Кап-кап…

Еле сообразила, что это стекает в ров вода с мокрого купальника.

На бархатцы, прожужжав мимо моего уха, опустилась пчела. И тут в небе так загудело, точно целый рой пчел слетелся к Годсенду со всего света. Подскочив, я увидела приближающийся самолет и сразу бросилась к лестнице прятаться — только голову выставила. Самолет пролетел над замком низко-низко.

Глупо, конечно, но я почему-то представила себя средневековой леди де Годис, наблюдающей из глубины времен за парящим в небе человеком (вероятно, с надеждой, что это возлюбленный, который намерен ее завоевать). Затем средневековая леди на ощупь сошла вниз по лестнице и облачилась в платье-рубашку.

Едва я застегнула последнюю пуговицу, во дворе закричал почтальон:

— Есть кто дома?!

Посылка!

Мне!

Роуз все-таки вернулась за духами «Летнее солнцестояние». Я думала, она забыла.

Подарок был чудесен! Под внешней оберткой обнаружилась вторая — белая, с яркими цветами, а под ней — синяя, бархатистая на ощупь, коробочка. В стеклянном флаконе, украшенном гравировкой (луна и звезды), плескались бледно-зеленые духи. Пробку опоясывал блестящий шнурок, закрепленный серебряными печатями. До смерти хотелось немедленно их опробовать! Сдержалась. Решила отложить до начала обряда и весь день предвкушать удовольствие.

Я поставила флакон на туалетный столик, на половину Роуз, и мысленно послала ей благодарность. Написать я собиралась сразу после «игрищ на насыпи у башни Вильмотт», как она выразилась. Хотела сообщить, что надушилась ее подарком перед ритуалом.

И почему я не написала сразу? Что ей теперь сказать?..

Я проголодалась, но готовить стало лень; устроила роскошный обед из тушеной фасоли. Какое блаженство, мы снова можем позволить себе консервы! Еще я съела бутерброд с маслом, салат, холодный рисовый пудинг, два кусочка кекса (настоящего, магазинного!), а запила все молоком. Эл с Абом сидели на столе. Угощение перепало и им. Хотя я их прежде покормила, оба бросились к банке с фасолью. Впрочем, они редко что оставляют без внимания — Элоиза не отказывалась даже от соленых листьев салата (когда мы голодали, бедняжка стала практически вегетарианкой). Наевшись втроем по самое горло, мы дружно улеглись вздремнуть на кровать с пологом: Аб свернулся калачиком в ногах, Элоиза спиной привалилась мне на грудь — жарковато, конечно, зато компания.

Проспали несколько часов. Никогда так долго не спала в дневное время — почти до четырех! Даже стыдно… Элоиза радостно застучала хвостом по матрацу, словно я вернулась после отлучки. Абеляр смерил нас странным взглядом, будто обеих видел впервые в жизни, затем спрыгнул с кровати и, немного поточив когти о единственную ногу мисс Блоссом, сбежал вниз по лестнице. Спустя несколько минут я выглянула во двор: кот сидел на стене и, воздев лапу к небу, старательно умывался. Мне, кстати, тоже следовало вымыть голову…

Вскоре настало время собирать цветы.

Цветы для обряда требовались полевые. Не помню почему: то ли по традиции, то ли сами с Роуз так придумали. Гирлянды из мальвы, смолевки и колокольчиков мы набрасывали на шеи, наперстянку несли в руках, а шиповником украшали волосы. Даже когда сестра перестала принимать участие в праздновании, все равно иногда выходила собирать цветы.

Бродя по лугу, я мысленно разговаривала с Роуз, слышала ее ответы… и вдруг страшно по ней затосковала! Тогда я решила побеседовать с Элоизой. Мы неторопливо прогулялись по аллее, полям; иногда я давала корзину с цветами собаке, и та несла ее в зубах, гордо виляя всей задней половиной туловища. Правда, совсем недолго.

В лиственничнике — о радость! — цвело еще много колокольчиков. Обожаю смотреть, как Элоиза нюхает их длинным белым кожистым носиком. И почему люди считают бультерьеров уродливыми? Эл красива, изящна, хотя за последние сытные недели и набрала чуть лишнего веса.

Я щедро напоила цветы водой; без воды полевые цветы быстро гибнут, поэтому плести гирлянды лучше после семи часов вечера.

Еще раньше я запаслась хворостом для костра (тяжелые поленья заранее приносит Стивен) и сложила в корзинку; с плетением гирлянд покончила к восьми. На голубеющем небе тускло светилась бледная луна. Переодевшись в зеленое льняное платье, я накинула гирлянды на шею, вставила в волосы шиповник и наконец, в последнюю минуту, открыла духи.

Глубокий вдох — и я вновь очутилась в шикарном магазине, где хранились меха. Ах, какой восхитительный был аромат! Однако ничего общего с запахом колокольчиков он не имел. Странно! Я немного помахала носовым платком и на секунду вроде бы почувствовала колокольчики, но в целом… В целом пахло таинственной, неуловимой сладостью — роскошью и Лондоном. Духи полностью забили слабый аромат полевых цветов. И я решила не душиться — не хотелось портить чудный запах нагретой солнцем травы у башни Вильмотт. Понюхав духи еще раз, я сбежала в кухню за корзинкой и хворостом и отправилась на насыпь. Элоиза, к счастью, за мной не увязалась — вечно она норовит попробовать обрядовый кекс.

На вершине насыпи было спокойно, безветренно. Солнце село.

Обычно ритуал у меня начинается с наблюдения за угасающим светилом, но нюханье духов отняло больше времени, чем я думала. Водянисто-желтое небо за башней Вильмотт пересекала яркая, волшебно красивая, зеленая полоса — правда, недолго: когда я добралась до камней, очерчивающих место разведения костра, она уже растаяла. Я выждала, пока померкнет желтый свет, и развернулась к низко висящей над полем луне. Темная синь неба стала глубже; лунный диск, утратив бледность, напоминал сияющий снежный шар. Мягкая, густая тишина буквально спеленывала по рукам и ногам… Из оцепенения меня вывел бой часов на церкви, отсчитывающих девять ударов.

Я бросила в каменный круг хворост, добавила небольшие поленья, а над ними сложила вигвамом приготовленные Стивеном длинные ветки. Затем ушла в башню высекать огонь для розжига костра.

На самом деле добывать огонь нужно трением дерева о дерево; перед первым обрядом мы с Роуз провозились целый час, но не высекли даже искры. В конце концов, решили зажигать спичками в башне тонкую свечу — чем не язычество? Сестра несла ее к вороху дров, а я шла следом, помахивая наперстянками. В сиянии крошечного огонька сумерки казались еще гуще и синее; это неизменно приводило нас в восторг: тут, полагали мы, и начиналось колдовство. Главное — не дать огню угаснуть при спуске с лестницы и переходе через насыпь. В ветреную погоду мы прикрывали его стеклом от лампы.

Прошлой ночью стояла такая тишь, что не пришлось загораживать огонек даже ладонью.

Я окинула прощальным взглядом безмолвные поля: когда вспыхивает пламя, они сливаются с темнотой. А жаль!.. И подожгла ветки. Дерево занялось быстро. Обожаю разгорающийся костер: хруст, треск, робкие, дрожащие язычки пламени, первая струйка дыма!

Поленья загораться не хотели, пришлось наклониться к земле, чтобы раздуть огонь. Пламя резко взметнулось ввысь, охватив «вигвам» из длинных ветвей. Снежная луна глядела на меня словно из огненной клетки. Вскоре ее заволокло дымом — наконец-то занялись поленья. Я отсела подальше и залюбовалась огромным сияющим костром. Все мои мысли будто утянуло в огонь, и теперь они полыхали в ярко озаренном каменном кольце. Ночь наполнилась шипением, треском, гулом!

И вдруг из глубины сгинувшего в сумраке мира кто-то позвал меня по имени.

— Кассандра!

Откуда же голос? От аллеи?.. От замка?.. И кто это вообще?

Я притихла. Отрешившись от шума костра, я ждала, не повторится ли зов. Кто же там? Женщина или мужчина? Попыталась вспомнить звук голоса, но в ушах стоял лишь треск горящих веток. Может, почудилось?

Тут заливисто разлаялась собака. Видимо, действительно кто-то пришел.

Я немного сбежала по склону вниз. Поначалу в глазах плясали языки огня, и ничего не было видно. Мало-помалу чернота превратилась в бледный вечерний свет; ни на аллее, ни во дворе никого рассмотреть не удалось — надо рвом поднимался густой туман.

Элоиза лаяла столь яростно, что я решила спуститься. А собака вдруг смолкла. Сквозь туман опять донесся протяжный зов:

— Касса-а-андра-а-а!

Ясно: голос мужской. Но чей? Это не отец, не Томас и не Стивен. Таким голосом меня никогда не звали.

— Я здесь! — откликнулась я. — Кто там?!

На окутанном туманом мосту послышались шаги. Вперед вырвалась довольная Элоиза.

«Ну конечно! Нейл!» — пронеслось у меня в голове. Я бросилась навстречу. И отчетливо увидела: не Нейл.

Саймон.

Удивительно теперь вспоминать, но я ничуть ему не обрадовалась! Мне так хотелось, чтобы на его месте оказался Нейл… если уж кому-то суждено было явиться, когда я приступила к ритуалу. Тут любой счел бы взрослую девушку «сознательно наивной».

Мы пожали руки; я собиралась быстро проводить его в дом, но он вдруг поднял глаза на костер и воскликнул:

— Совсем забыл! Сегодня же канун дня летнего солнцестояния! Роуз рассказывала о ваших забавах. Красивая гирлянда…

И как-то само собой получилось, что мы вместе зашагали к вершине насыпи.

Саймон приехал на встречу с агентом, просидел с ним за работой весь день.

— А потом решил заглянуть в замок. Повидать вас и вашего отца… Кстати, где он? В доме полная темнота.

Я объяснила, что отец уехал в Лондон; возможно, остановился в квартире миссис Коттон.

— Тогда ему придется спать в моей комнате. Мы там друг у друга на головах сидим. Великолепное пламя!

Мы устроились перед костром. Интересно, насколько подробно Роуз описала ему наши ритуалы? Может, дело ограничилось рассказом о разжигании огня?

Коттон уставился на корзинку.

— Как Роуз? — быстро спросила я, чтобы отвлечь его внимание.

— Превосходно. Да, чуть не забыл — передает вам привет. И Топаз тоже. Так это и есть портвейн викария, о котором говорила Роуз? — осведомился он, указывая на торчащее из корзины горлышко аптечной склянки.

— Да. Он каждый год мне немножко отливает, — ужасно смутившись, ответила я.

— Мы его выпьем или совершим возлияние?

— Мы?

— Да. Я тоже собираюсь праздновать. Как представитель Роуз, пусть она и считает, что для этого слишком взрослая.

От моего смущения вдруг не осталось и следа. Саймон явно принадлежал к числу немногих, для кого праздник летнего солнцестояния — романтика, связь с прошлым… и, возможно, шаг навстречу мечте укорениться в английской почве.

— Хорошо, — согласилась я и открыла корзинку. — Думаю, праздник удастся на славу.

Коттон наблюдал за мной с большим интересом.

— Надо же! Роуз не говорила мне о пакетике с приправой. Для чего она?

— Защита от злых чар. Мы ее жжем. Конечно, травы нужно покупать не в магазине, а собирать самим при свете луны, но я не знаю, где искать растения с хорошим запахом.

Саймон предложил мне впредь собирать их на огороде в Скоутни.

— Травы будут только благодарны. В салатах их все равно не едят. А это что за белая штука?

— Соль. Отводит несчастья. И меняет цвет пламени с алого на голубой. Очень красиво.

— А с кексом что делаете?

— Показываем его костру, потом едим, запиваем вином… Несколько капель портвейна роняем в огонь.

— И потом танцуете вокруг костра?

Я ответила, что уже большая для плясок.

— Ничего подобного! — с улыбкой возразил он. — Я вот с удовольствием потанцую.

О сопутствующих ритуалу четверостишиях я говорить не стала, потому что сочинила их еще в девять лет. Ужасно дурацкие!

Пламя начало стихать; чтобы поддержать великолепие костра, нужно было подбросить дров. К счастью, в башне с тех времен, когда мы регулярно устраивали на насыпи пикники, остался ворох сухих веток. Я попросила Саймона помочь.

У подножия лестницы он замер и, задрав голову, уставился на чернеющую в небесах макушку башни.

— Сколько в ней? По-моему, не меньше семидесяти-восьмидесяти футов, точно.

— Шестьдесят, — ответила я. — Башня кажется такой высокой, потому что рядом нет других строений.

— Как-то я видел картину под названием «Башня колдуна». Вот ее она мне и напоминает. А наверх забраться можно?

— Томас несколько лет назад забирался. Это и тогда было очень опасно, а с тех пор верхние ступени еще сильнее осыпались. В любом случае, с вершины выйти некуда. Крыша обрушилась сотни лет назад. Идемте, сами увидите.

Мы поднялись по внешней длинной лестнице ко входу, затем спустились внутрь. Круг неба в каменном окаеме все еще отливал бледно-синим, хотя звезды уже зажглись. А снаружи мы почему-то не видели ни единой звезды.

В открытую дверь струился тусклый свет, так что Саймон смог немного оглядеться. Я показала ему скрытые за выступом нижние ступени винтовой лестницы (там я, кстати, прячу дневник). Он спросил меня, что находится под аркой в противоположном выступе.

— Уже ничего. А прежде был… клозет. — На самом деле следовало бы назвать это помещение уборной или отхожим местом, но слово «клозет» показалось мне более приличным.

— Сколько этажей было в башне?

— Три: входной этаж, зал этажом выше и темница этажом ниже. На лестнице видны места переходов.

— Представляю, как они любили попировать под клацанье кандалов!

Я возразила, что пировали они скорее всего в другом месте: замок Вильмотт в дни процветания явно был намного больше, хотя иных следов от него не осталось.

— А это, по-моему, просто сторожевая башня. Аккуратней, не врежьтесь в кровать.

Двуспальная — довольно необычная — кровать стояла здесь, похоже, с незапамятных времен и давно превратилась в груду ржавого железа; мы нашли ее, когда обосновались в замке. Отец собирался кровать выкинуть, но, заметив тянувшиеся сквозь металлические кольца к небу полевые цветы, буквально в нее влюбился. Нам с Роуз нравилось на ней сидеть; мать всегда нас за это ругала, потому что на белых трусиках отпечатывались ржавые круги от пружин.

— Сюрреализм в чистом виде! — со смехом воскликнул Саймон. — Почему по всей стране разбросано столько бесхозных железных кроватей? Уму непостижимо!

— Просто они живучие, — предположила я, — а прочий мусор разлагается.

— Какая же вы рассудительная! Мне такое и в голову не приходило. — Он замолчал, вглядываясь в сумрачные высоты башни.

Через звездный круг пронеслась запоздалая птица и нырнула в гнездо, свитое где-то наверху в стрельчатой смотровой щели.

— Представляете?.. Представляете, что чувствовали люди, которые здесь жили? — наконец проговорил Коттон.

Я поняла, что он имеет в виду.

— Раньше пробовала представить. Но они всегда казались мне персонажами с гобелена, а не живыми мужчинами и женщинами. Столько веков прошло… Но для вас это наверняка что-то значит, ведь башню построили ваши предки. Жаль, фамилия де Годис со временем исчезла.

— Я бы с удовольствием назвал старшего сына Этьен де Годис Коттон. Как, по-вашему, доставит ему в Англии хлопот такое имя? В Америке точно пришлось бы туго.

Я предположила, что ребенку с таким именем в любой стране пришлось бы туго. Над нами в дверном проеме появилась Элоиза, и мы вспомнили, зачем спустились. Я вытащила из-под грубо сколоченного стола охапку хвороста и по одной ветке стала передавать его Саймону — он стоял чуть выше, в середине лестницы. Так мы всегда делали с Роуз. Наверху, помогая мне выбраться наружу, Коттон сказал:

— Глядите… Настоящее волшебство!

Клубы тумана ползли ото рва к насыпи; нижняя часть склонов уже сгинула в белой дымке.

— Прямо как в ту ночь, когда мы увидели призрака.

— Кого-кого?

По дороге от башни к костру я рассказала ему давнюю историю.

— Это случилось, когда мы проводили обряд в третий раз. День стоял такой же знойный и безветренный, как сегодня. Туман медленно полз к нам вверх по склону и вдруг превратился в огромного призрака высотой с башню! Нет, даже выше. Путь к замку был отрезан. Призрак, казалось, вот-вот рухнет, подомнет нас под себя. В жизни не припомню большего ужаса! Что удивительно — мы с Роуз не пытались бежать. Только с визгом, закрыв лица, бросились на землю. В туман явно воплотился чей-то дух. Я как раз прочитала заклятье, чтобы его вызвать.

Расхохотавшись, Саймон сказал, что это, несомненно, каприз природы.

— Бедняжки! И что произошло потом?

— Я помолилась Богу, чтобы он забрал призрака, и Господь великодушно исполнил мою просьбу. Роуз отважилась через минуту или две открыть глаза… Призрак исчез. Я, конечно, сильно пожалела, что вызвала духа. Думаю, никто этого не делал со времен древних бриттов.

Коттон, опять засмеявшись, взглянул на меня с веселым любопытством.

— Вы, случаем, не верите до сих пор, что вам являлся призрак?

И правда, интересно…

Лишь тогда я бросила взгляд на подбирающийся туман: первая волна, нахлынув на склон, улеглась, теперь белесые клочья ползли еле-еле. Неожиданно в памяти всплыл жуткий призрачный колосс — и я, как в детстве, чуть не завопила от ужаса. Принужденно хохотнув, я начала подбрасывать в костер хворост; на том тема иссякла.

Роуз тоже верила в призрака — а ведь ей было тогда четырнадцать, и склонностью к фантазиям она не отличалась.

Языки пламени снова взметнулись высоко к небу. Пожалуй, обряд следовало закончить. Мне опять стало немного неловко, поэтому я постаралась провести все как можно официальней. Обошлась без стихов, хотя без них, признаться, было скучновато. Мы сожгли соль и травы, потом съели кекс — перепало и Элоизе. Саймон взял лишь маленький кусочек, так как недавно плотно поужинал. Выпили портвейн; бокал я упаковала один, Коттон пил прямо из склянки (по его словам, это только добавило в обряд изюминку). В завершение мы оросили вином огонь, обронив дополнительные капли за Роуз. Тут я надеялась завершить ритуал, но Саймон напомнил о танцах. Пришлось семь раз обежать вокруг костра; за нами с диким лаем неслась Элоиза. Могло показаться, будто Коттон снисходительно играет со мной, как с ребенком, но это не так, я знаю. Он был очень добр! Лишь ради него я изобразила искреннее веселье, даже несколько раз дико подпрыгнула. Хотя до Топаз мне далеко — вот кто мастерица по прыжкам! В прошлом году чуть насыпь не обвалила.

— Что теперь? — поинтересовался Саймон, когда мы обессиленно плюхнулись на землю. — Принесем в жертву Элоизу?

Собака, радостная, что настигла обоих, старательно пыталась умыть нас языком.

— Если протащить ее по углям, то она излечится от ящура, но бедняжка, как назло, здорова. Больше делать нечего. Обычно я сижу, пока не догорит костер, и пытаюсь мысленно перенестись в прошлое.

Коттону это пришлось по душе, но перенестись в прошлое не получилось: мы все время разговаривали. Между делом он заметил, что никогда не привыкнет к такому английскому чуду, как долгие сумерки.

А мне и в голову не приходило, будто сумерки у нас длинные! По-моему, благодаря американцам, англичане наконец рассмотрят свою страну.

Кромка туманного ковра застыла в нескольких футах от нас, выше белые клочья не поползли. Саймон пошутил, что туман остановили мои заклятья. Надо рвом висела целая призрачная гора, только макушки башен торчали.

Костер быстро угас; над каменным кольцом, сливаясь с темно-серым небом, вилась тонкая серая струйка дыма. Я спросила у Коттона, что мы на самом деле сейчас видим: последний отсвет дня или первый проблеск лунного света. Сразу и не ответишь, правда?

В конце концов, лунный свет одержал победу, и туман над замком засеребрился.

— Кто сумел бы такое нарисовать? — произнес Саймон. — Думаю, в музыке это прекрасно отобразил бы Дебюсси. Вам нравится Дебюсси?

К сожалению, я не слышала ни ноты из его произведений.

— Наверняка слышали! На пластинке или по радио…

Можно подумать, у нас есть граммофон или радио!

Саймон ужасно удивился. Наверное, американцам трудно поверить, что кое-где в мире люди обходятся без подобных вещей.

Тогда он рассказал мне о своем новом приобретении — музыкальном устройстве, которое само меняет пластинки. Я думала, это шутка, пока он не начал объяснять принцип работы.

— Кстати, почему бы нам просто не поехать в Скоутни? Послушаем музыку. Заодно перекусим.

— Вы же плотно поужинали, — напомнила я ему.

— А я буду разговаривать, пока вы будете есть. И Эло-изе перепадет на кухне косточка. Смотрите! Она пытается стереть лапой росу с носа! Идемте, трава сырая. — Он помог мне подняться.

Я обрадовалась. Очень своевременное приглашение! Желудок и правда сводило от голода.

Саймон затоптал едва тлеющие угли, а я убежала запирать дверь башни. На верхних ступенях немного задержалась — хотелось ощутить обычный дух праздника; развлекая нежданного гостя, я не успела об этом даже задуматься.

Нет, не зря меня томило предчувствие: празднование действительно было последним. Следующий обряд превратится в детскую игру… Сердце сжалось от грусти. Но ненадолго. Впереди маячил великолепный ужин в Скоутни! А потом я решила: Саймон тут или не Саймон, но на прощание крикну. Крикну, прощаясь не на год, а навсегда.

Прощальный крик — это бессмысленный набор гласных. Когда мы с Роуз издавали вопль вместе, земля ходуном ходила.

Но у меня и одной неплохо получается.

— Оуа-иё-еэ-юыя!

Крик ударился о стены замка и, как обычно, эхом отлетел назад. Задрав морду, завыла Элоиза; вой тоже отозвался эхом. Саймон с восторгом сказал, что это лучший момент праздничного обряда.

Спуск с насыпи был странным: с каждым шагом мы все глубже проваливались в туман, пока белые клубы не сомкнулись над головами. Будто утонули в призрачной реке.

— Крыша в машине опущена. Лучше накинуть пальто, — посоветовал Саймон, когда мы, перейдя мостик, очутились во дворе. — Я подожду.

Я взбежала наверх. Вымыла испачканные хворостом руки, а заодно брызнула духами на платье и носовой платок — самое то для званого ужина.

Поверх пальто я надела еще свежую гирлянду, но на лестнице решила, что это слишком. К тому же без воды ей долго не продержаться. По пути через подъемный мост бросила цветы в ров.

Машина оказалась новой. Длинная и о-о-очень низкая. Первая мысль: в ней же все кочки мягким местом пересчитаешь!

— На мой вкус, чересчур броско, — сказал Коттон, — но Роуз в автомобиль просто влюбилась.

Когда мы прилично отъехали от замка, туман рассеялся. На самом высоком взгорке мы оглянулись назад, но вместо каменных башен увидели призрачный белесый холмик, вздымающийся среди залитых лунным светом полей.

— По-моему, замок заколдован, — улыбнулся Саймон, — возможно, когда мы вернемся, от него и камня не останется. Сгинет навеки!

Поездка в новом автомобиле привела меня в восторг. По крутым склонам на уровне глаз тянулись живые изгороди, а впереди, в свете фар, сочнее, чем под лучами солнца, блестела изумрудно-зеленая трава. Из-за снующих по дороге кроликов ехать приходилось очень медленно; Элоиза так и рвалась выскочить за ними через ветровое стекло. Один скакал перед колесами так долго, что Саймон в конце концов остановился и выключил фары — лишь тогда бедняга, слегка опомнившись, шмыгнул в канаву.

Коттон закурил; откинувшись на спинки сидений, мы смотрели на звезды и говорили об астрономии, о бесконечности пространства, о том, как все это загадочно и интересно.

— А еще существует вечность… — начала я, но меня прервал бой часов на церкви. Десять ударов. Саймон сказал, что нужно наверстывать потраченное на остановку время.

В Скоутни горело лишь несколько фонарей; я сразу подумала о слугах: наверное, спят. И тут навстречу вышел дворецкий.

— Будьте добры, принесите в павильон ужин для мисс Мортмейн, — сказал Коттон.

Надо же так уметь! Отдать большому солидному мужчине распоряжение — и при том не извиниться за беспокойство в поздний час! Тогда я извинилась сама.

— Ничего страшного, мисс, — сдержанно ответил слуга и поспешил вслед за Элоизой в кухню (она уже выучила дорогу).

А ведь дворецкий скоро станет дворецким Роуз! Сможет ли она к нему привыкнуть?

Миновав сумрачный холл, мы снова очутились на улице, но с другой стороны особняка.

— Вот и травы под луной! — улыбнулся Саймон.

Выглядел огород уныло (да, фантазии о сборе трав под луной куда увлекательнее действительности); Коттон провел меня вглубь сада, усадил на каменную скамейку и включил фонтаны в большом овальном пруду. Мы немного полюбовались бьющими струями воды, а затем перешли в павильон.

Саймон зажег одну свечу.

— Я погашу ее, когда включим музыку, — пояснил он. — Тогда можно будет смотреть на фонтан и слушать Дебюсси — они прекрасно сочетаются.

Я села у одного из трех длинных арочных окон и огляделась: помещение переоборудовали в музыкальный салон; до нынешнего дня новую обстановку мне видеть не доводилось. Там имелся рояль, чудесный граммофон, а на полках двух крашеных шкафов хранились бесчисленные пластинки. Коттон со свечой высматривал записи Дебюсси.

— Нужно впечатлить вас сразу, — сказал он, — только боюсь, сюиты «Детский уголок» у нас нет. Попробую «Лунный свет». Больше чем уверен, вы узнаете.

И оказался прав. Едва заиграла музыка, я тут же вспомнила пьесу. Девочка в школе исполняла ее на концерте. Очень красивое произведение! И граммофон звучал чудесно: словно кто-то действительно играет на рояле, только намного лучше исполнителей, которых мне до сих пор приходилось слышать. Запись поменялась сама. Саймон подвел меня к граммофону, чтобы показать перестановку пластинок, а потом рассказал о следующей пьесе «Затонувший собор»: звеня колоколами, затонувший собор всплывает из глубин моря и снова уходит под воду.

— Теперь вы понимаете, почему я сказал, что Дебюсси смог бы отобразить в музыке окутанный дымкой замок? — спросил Коттон.

Третье произведение называлось «Лунный свет на террасе». Любоваться фонтанами под эту музыку было особенно чудесно — в ней тоже звенели фонтанные струи.

— О-о, вижу, Дебюсси вас покорил, — улыбнулся Саймон. — Хотя, вероятно, вы из него вырастете. Вы из тех девочек, у которых со временем пробуждается любовь к Баху.

Я призналась, что в школе терпеть не могла Баха. Как-то я разучивала его пьесу, и мне казалось, будто меня бьют по голове чайной ложкой. Музыкой я занималась недолго; когда мне исполнилось двенадцать, у нас закончились деньги на частные уроки.

— Сейчас я найду Баха, который вам понравится!

Он вновь зажег свечу и начал перебирать пластинки. Граммофон уже смолк. Подойдя к шкафу, я стала просматривать обложки. Даже читать имена композиторов — такое удовольствие!

— Постепенно вы все их послушаете, — пообещал Саймон. — Что бы показать вам современное? Жалко, Роуз к музыке равнодушна.

Я удивленно подняла на него глаза.

— Да она обожает музыку! И играет намного лучше меня. И поет!

— Но все-таки настоящей любви к музыке у нее нет, — убежденно ответил он. — Я водил Роуз на концерт. Судя по несчастному выражению лица, она умирала от скуки. А! Вот и ужин!

Ужин принесли на серебряном подносе. Накрыв небольшой столик кружевной скатертью, дворецкий поставил передо мной суп-холодец, холодного цыпленка (грудку!), фрукты, вино… и лимонад — на случай, если мне не понравится вино (понравилось).

Саймон попросил слугу зажечь свет, и тот со свечой в длинном держателе обошел все хрустальные бра. Ни дать ни взять восемнадцатый век!

— Не хочу проводить сюда электричество, — объяснил Коттон.

Дворецкий разлил по бокалам вино, и Саймон его отпустил. Слава богу! Если б слуга остался ждать посуду, я бы проглотила ужин, не разжевывая, в один присест. Кстати, зовут его Грейвз. Так и не смогла себя пересилить и, как полагается, небрежно называть дворецкого по фамилии.

Наконец Коттон отыскал нужную пластинку.

— Только ее поставим позже. Грызть под Баха цыпленка — кощунство!

Он включил какую-то танцевальную музыку и, убавив звук почти до минимума, сел со мной за столик.

— Расскажите, как там Роуз, — спохватилась я. Такая эгоистка! Не задала за вечер ни единого вопроса о сестре!

Саймон рассказал о походах по магазинам, о том, как Роуз везде восхищаются.

— И Топаз, конечно, восхищаются. Да и моя мать хороша. Словом, когда они втроем куда-то выходят, это… что-то невероятное!

Я предложила взять в компанию меня, чтобы немного сбить ажиотаж вокруг прекрасного трио. И тут же пожалела о своем замечании: будто напрашиваюсь на комплимент.

Коттон, засмеявшись, велел мне не глупить.

— Вы намного прелестнее, чем это дозволено девушке вашего ума. Откровенно говоря… — В его голосе сквозило легкое изумление. — … вы очень хорошенькая.

— Возможно, когда Роуз нет поблизости, я и правда слегка хорошею.

Он снова засмеялся.

— Нет, сегодня вечером вы удивительно очаровательны.

Саймон поднял за меня бокал, как однажды поднимал за Роуз. Щекам стало жарко, и я поспешила сменить тему:

— Вы в последнее время написали что-нибудь новое?

Он признался, что начал критическое эссе о нашем отце, но никак не может его закончить.

— Просто нельзя проигнорировать его нынешнее бездействие. Вот если б слегка намекнуть, что он над чем-то работает…

И я чуть не выдала своих тайных надежд! В последний миг передумала. Не хотелось описывать более чем странное поведение отца: чтение детских сказок, интерес к старой тарелке с ивовым узором… Ну как такое вслух произнести? Поэтому я, не перебивая, слушала рассказ Саймона об эссе; все это явно было выше моего понимания. Он невероятно умен!

Когда я расправилась с вкуснейшим цыпленком, Коттон почистил мне персик. Поразительная удача! Сама бы я в жизни так красиво его не разделала, только испортила бы. А какие у Саймона руки! Очень, очень красивые. Понятно, почему Топаз однажды сказала, что все в нем гармонично. Линия широких плеч под белой шелковой рубашкой (пиджак он снял) прекрасно сочетается с линией подбородка. Умница Роуз, что заставила его побриться!

Пока Саймон сосредоточенно резал фрукты, я мысленно рисовала его портрет, точно зная, как вычертить уголки бровей, изгиб плотно сжатых губ… Каждый мазок я ощущала на себе: на лице, плечах, руках, пальцах; даже выводя складки рубашки, кожей чувствовала шелк. Но готовой картины внутренним взором так и не увидела. Видела лишь Саймона в мерцающем сиянии свечи — как он есть, из плоти и крови.

Я съела персик и допила вино; с последними глотками совпали первые аккорды восхитительной мелодии.

— Что это?

— Это? По-моему, «Возлюбленная», — ответил Саймон. — Хотите потанцевать? А потом я отвезу вас домой.

Он сделал звук громче и подошел ко мне. Я немного занервничала: ни разу не танцевала со старшим Коттоном. И с Нейлом так тяжело давались движения…

Удивительно! Танцевать с Саймоном оказалось куда проще! Он держит тебя свободнее, естественнее — сразу чувствуешь себя легкой и грациозной. Тревога исчезла, ноги несли меня сами. А ведь Нейл старался, помогал подстроиться под свой шаг, практически силой тянул. Со стороны Саймона не ощущалось ни малейшего давления.

«Возлюбленная» была последней в стопке пластинок. Когда мы в очередной раз поравнялись с граммофоном, композиция закончилась. Повисла тишина. Не убирая руку с талии, Коттон включил музыку заново и молча повел дальше. Честное слово, за весь танец ни словом не перекинулись! По-моему, я даже ни о чем не думала, а беспечно наслаждалась каждым движением.

Граммофон опять умолк.

— Спасибо, Кассандра, — с улыбкой произнес Саймон, не расцепляя рук.

Я тоже улыбнулась.

— И вам спасибо. Это было чудесно.

Тут он наклонился и поцеловал меня.

Что же я тогда почувствована? Вспоминаю, вспоминаю — тщетно… Наверняка удивилась. Хотя никакого удивления не помню. Помню лишь бескрайнее счастье: в душе, в сердце… Оно растекалось по венам, согревало, точно солнечный плащ, окутавший меня днем на вершине башни. Помню и темноту. Темнота всегда возвращается одновременно с воспоминанием о счастье. Я вдруг отстраняюсь — не только от Саймона, но и от самой себя. Две фигуры в озаренном свечами павильоне мне чужие.

Хорошо помню смех Саймона. Добрый, ласковый. Но меня он напугал.

— Вы удивительная девочка, — проговорил Коттон.

Я спросила, что он имеет в виду.

— Только то, что вы хорошо целуетесь. — И шутливо добавил: — Наверное, у вас богатый опыт.

— Я никогда прежде не целовалась… — И тут же пожалела о признании. Не целовалась, а на его поцелуй ответила? Он ведь догадается, как много это для меня значит!

Вырвавшись, я бросилась к дверям. Мне хотелось только одного — скрыть свои чувства.

— Кассандра! Постойте! — Он схватил меня за руку уже на пороге. — Простите, простите меня, ради бога! Мне следовало понять, что вы против…

Не догадался. Решил, что я рассердилась. Кое-как мне удалось взять себя в руки.

— Глупости, Саймон! Не была я против…

— Да, мне тоже так казалось… — В его взгляде мелькнули тревога и растерянность. — Господи, но почему вы вдруг кинулись к выходу? Я вас напугал?

— Нет, конечно!

— А почему тогда убежали?

Как бы правдоподобно объяснить свое поведение?

— Саймон, честное слово, вы меня не напугали, и я ничуть не возражала… С какой радости возражать, когда целует приятный человек, вроде вас? Потом я, правда, на миг рассердилась, что вы восприняли все как должное. Будто не сомневались в моем согласии.

На его лице отразилось изумление.

— Но я не воспринимал как должное! То есть не в том смысле, какой вы вкладываете. Это был внезапный порыв, понимаете? Потому что вы сегодня так очаровательны, потому что мне понравился танец, потому что вы сама мне очень нравитесь…

— И, наверное, потому, что вы скучаете по Роуз, — любезно подсказала я.

Густо покраснев, он воскликнул:

— Черт возьми, ну уж нет! Это было бы оскорблением вам обеим! Нет, девочка моя, поцелуй ваш по праву.

— Мы раздуваем из мухи слона, — заметила я. — Давайте забудем… Простите, что так глупо себя вела. Можно напоследок послушать Баха? — Мне казалось, подобная просьба его немного успокоит.

Саймон по-прежнему смотрел на меня с тревогой. Вероятно, пытался подобрать слова, чтобы объяснить все яснее. Но передумал.

— Хорошо. Послушаем музыку, а я тем временем погашу свечи. Сядьте снаружи, чтобы я не отвлекал вас своим мельтешением. Я выключу фонтаны, и будет прекрасно слышно.

Я уселась на каменную скамью; взбаламученная фонтанными струями вода постепенно успокаивалась.

И тут полилась нежная, умиротворяющая музыка. Такой я еще никогда не слышала! Взгляд скользнул по большим окнам павильона: Саймон медленно обходил зал, гася каждую свечку металлическим колпачком. На его запрокинутое лицо падал круг света, затем золотое сияние тускнело — и так до тех пор, пока окна не заволокла чернота. Запись кончилась. Сад окутала тишина. Я даже услышала плеск прыгнувшей рыбки у дальнего края пруда.

— Ну как? Поклонников Баха стало на одного больше? — улыбнулся Саймон, закрывая дверь павильона.

— Да! Слушала бы его вечно, — призналась я и спросила название пьесы.

— «Овцы могут спать спокойно».

О музыке мы говорили долго: и по пути на кухню за Элоизой, и в машине по дороге домой. Отвлеченная беседа давалась легко; слова разлетались невесомой водяной пылью, а мои подлинные чувства улеглись на дно сознания.

Ровно в полночь, под бой церковных часов, автомобиль остановился у ворот замка.

— Ну вот, доставил Золушку к полуночи домой! — торжественно провозгласил Саймон, помогая мне выйти из машины.

Он прошел со мной в кухню, зажег свечу и рассмеялся, заметив ровную цепочку Элоизиных следов, которые вели прямиком к корзинке. Я поблагодарила его за чудесный вечер, а он меня — за то, что позволила поучаствовать в обряде; сказал, что никогда не забудет об этом празднике.

На прощание, пожимая мне руку, он спросил:

— Так я прощен?

Я заверила его, что прощен.

— Я подняла шум на ровном месте. Боже, наверное, вы теперь считаете меня жуткой занудой!

— Ничего подобного, — самым серьезным тоном ответил Коттон. — Вы — чудо. Еще раз спасибо.

Он легонько сжал мои пальцы — и в следующий миг дверь за ним захлопнулась.

Сперва я будто окаменела, а потом ринулась наверх и через башню в ванной комнате выбежала на стену. Туман рассеялся; по аллее, прочь от замка, медленно уползали огоньки автомобильных фар. Даже когда они свернули на дорогу и сгинули где-то на окраине Годсенда, я продолжала оцепенело смотреть в темноту, ничего вокруг не замечая. Последний раз огни блеснули на пути к Скоутни.

Мало-помалу я вышла из прострации, вспомнила, что нужно спуститься в дом и раздеться. Однако думать себе ни о чем не позволила. Мысли нахлынули потом, в кровати.

Боже, до чего я счастлива! Совсем как при поцелуе с Саймоном. Только на душе спокойнее. «Разумеется, он принадлежит Роуз, — напомнила я себе. — Мне никогда не отбить его у сестры, даже если б я отважилась на подобную подлость (на которую не способна)». Впрочем, это дела не меняет. Любовь — роскошь, блаженство… Ничего прекраснее я не знала! Наверное, важнее любить самой, а не быть любимой в ответ. Искренняя любовь и есть бесконечное счастье. На миг я решила, будто мне открылась великая истина.

Взгляд упал на мисс Блоссом, и в ушах прозвенел ее голос:

— Что ж, утешайся высокими мыслями, золотко. Они тебе пригодятся.

Удивительно, в глубине души я осознавала правоту ее слов.

И все равно это ничего не меняет!

Уснула я радостная, как никогда…

XIII

До чего же горько перечитывать последнюю строчку предыдущей главы! Прошло три недели. Теперь мне и не вспомнить, что такое счастье!

Просматривать текст выше не стала. Боюсь выйти из состояния унылой, самосозерцательной апатии, накрывшей меня вдруг утром. Конечно, это ужасно, но лучше, чем острое, раздирающее душу горе; вот и слабое желание излить мысли дневнику появилось. Заодно убью несколько часов.

Отважусь ли я рассказать о подлом поступке, который совершила в свой день рождения? Смогу ли описать все как есть? По крайней мере, попробую.

Погода в последние дни стояла кошмарная. Дождь стеной, пронизывающий холодный ветер… Солнце выглянуло лишь в мой день рождения.

Сегодня тепло, но пасмурно и тоскливо. Я сижу на насыпи, на каменных ступенях башни Вильмотт. Со мной Элоиза. Сейчас один из тех периодов, когда ей лучше отдохнуть от общества, но запереть бедняжку в доме нельзя — заскучает. Конец поводка я надежно привязала к поясу. А то с нее станется побежать по гостям. Ну же, Элоизочка, не кисни! Еще несколько дней, и ты свободна.

* * *

Дожди зарядили с воскресенья, когда я дописывала предыдущую главу. Захлопнув дневник, я выглянула в чердачное окно: на вечернем небе сгущались грозовые тучи. Я поспешила вниз закрыть отворенные окна. Тогда меня еще переполняло счастье… До сих пор помню, как твердила это про себя.

Высунувшись в окно, я потянула распахнутые створки. Пшеничное поле замерло в ожидании дождя; наверное, молодым колосьям удары тяжелых капель не вредят. Внизу, прямо под окном, на дымчатой глади воды распласталась позабытая гирлянда — принесло от моста. Хлынул ливень, и цветы ушли на дно.

У задней двери заскулила Элоиза; я сбежала к ней в мгновение ока, но собака успела промокнуть насквозь. Пришлось ее быстро обсушить и заново растопить очаг — пока я сидела на чердаке с дневником, огонь погас.

Едва заплясали веселые языки пламени, приехал Стивен. Когда он сменил промокшую одежду, мы уселись на каминную решетку пить чай. Я рассказала ему о вечере с Саймоном (разумеется, утаив некоторые эпизоды), а он — о поездке в Лондон. О ней мы проговорили долго. Похоже, Стивен уже не стеснялся позировать, хотя греческая туника, в которую его заставила переодеться Леда Фокс-Коттон, немало смутила сельского юношу.

Ел он с Фокс-Коттонами, а спал в комнате с золотыми шторами и золотыми купидонами над кроватью. Обри Фокс-Коттон дал ему халат, почти новый. Я обрадовалась. Все-таки Фокс-Коттоны очень добрые люди! Неприязнь к Леде улетучилась.

— Она показывала тебе снимки с предыдущей съемки? — поинтересовалась я.

— Да, — как-то нехотя проговорил он.

— Ну, и когда покажешь? Тебе фотографий в подарок не дали?

— Она предлагала, но я отказался. Они очень большие и… я там… таким красавцем выставлен. Но если тебе хочется взглянуть, я в следующий раз попрошу несколько.

— Ты еще поедешь?

— Да, только по другому поводу. — Он густо покраснел. — Но это глупости, даже обсуждать не стоит.

Мне вспомнилось письмо Роуз.

— Миссис Фокс-Коттон собирается устроить для тебя съемку в фильме?

— Да говорю же, чепуха, правда. Просто вчера с нами ужинал человек, связанный с кинопроизводством, ну и вроде я ему понравился. Меня заставили прочитать вслух отрывок… В общем, я должен сходить, как они выражаются, на пробы. Только вряд ли я пойду.

— Стивен, разумеется, иди! — ободрила его я.

Метнув на меня короткий взгляд, Стивен спросил, обрадуюсь ли я, если он станет актером. Зря я надеялась: интерес у него ко мне не угас (знала бы я тогда, до какой степени не угас!). А мои мысли занимал Саймон. Вопросы Стивену я задавала из вежливости, притворяясь, будто искренне увлечена его судьбой.

— Стивен, это было бы замечательно! Само собой, обрадуюсь.

— Ладно, тогда попробую. Говорят, меня всему научат.

Вероятно, он действительно мог бы выучиться. У него прекрасный голос. Только когда смущается, начинает хрипловато бормотать себе под нос.

— Просто чудесно! — просияла я. — Может, в Голливуд попадешь.

Улыбнувшись, он сказал, что о подобном и не мечтает.

Когда мы допили чай, Стивен помог мне вымыть посуду и отправился на ферму Четыре Камня, на вечеринку к Стеббинсам. Готова спорить, Айви запрыгала от восторга, узнав, что его зовут сниматься в кино (хотя дальше разговоров дело не зашло).

Спать я легла рано, по-прежнему очень счастливая. Меня радовал даже стук дождя по крыше — ведь течи залатаны. Саймон постарался! Любое связанное с ним событие для меня особенно ценно; одно упоминание его имени посторонними — маленький подарок. Я сама нарочно затрагиваю нужные темы, чтобы произнести имя Саймона. И щеки сразу горят. Постоянно обещаю себе о нем не заговаривать, но при первой же возможности нарушаю слово.

* * *

Отец вернулся следующим утром; из портпледа у него торчал лондонский телефонный справочник.

— О господи, мы проводим телефон? — удивилась я.

— Конечно, нет!

Он с грохотом водрузил сумку на табурет, с которого она тут же кувыркнулась. Справочник и прочие книги высыпались на пол. Отец спешно затолкал их обратно, но я успела приметить очень занятный томик «Язык цветов», «Китайский для начинающих» и какое-то издание под названием «Почтовый голубь».

— А где тарелка с ивами? — спросила я как можно небрежнее.

— Уронил на вокзале Ливерпуль-стрит. Не беда, свою задачу она выполнила.

Он собрался было в караульню, но затем попросил стакан молока. Наливая молоко, я между делом поинтересовалась, ночевал ли он у Коттонов.

— Да, — ответил отец. — Мне отвели комнату Саймона. Кстати, он очень просил передать тебе привет. Сказал, ты устроила ему необыкновенный вечер.

— А куда ты ушел ночевать, когда он вернулся?

— Никуда. Остался в его комнате. А он отправился в гостиницу к Нейлу. Очень любезно с его стороны. Саймон очень добр… увы!

— Почему «увы»? — спросила я, протягивая ему стакан.

— Потому что Роуз этим пользуется, — вздохнул отец. — Впрочем, мужчинам вообще нельзя так сильно влюбляться, как Саймон. Сразу негодуешь на весь женский род.

Унося кувшин с молоком в кладовую, я бросила через плечо:

— А зачем негодовать? Роуз ведь тоже его любит.

— Правда? — Он как будто удивился.

Я замерла в кладовой: может, разговор на этом затухнет? Но отец снова меня окликнул.

— Кассандра, ты уверена, что она его любит? Мне, правда, интересно.

— Ну, она сама мне так сказала. А ты ведь знаешь, Роуз прямодушна.

Он на минуту задумался.

— Пожалуй, ты права. Лгать не в ее характере. Правдивость так часто идет рука об руку с жестокостью… Да… да… Если она говорит, что любит, значит, и в самом деле любит. Я наблюдал за ней вчера. Учитывая натуру Роуз, ее поведение вполне может свидетельствовать и о любви.

Отец допил молоко; я отнесла грязный стакан в раковину. Слава богу, можно, наконец, отвернуться, спрятать лицо…

— А как она вчера себя вела? — небрежно поинтересовалась я.

— Крайне равнодушно. Она так уверена в своей власти над Саймоном. Думаю, ей просто с собой не совладать. Она из тех женщин, которых нельзя слишком любить и баловать. Ласковое обращение пробуждает в них первобытную жажду грубости, на которую они и пытаются спровоцировать мужчин. Но если Роуз действительно его любит, то все сложится. Саймон умен, поэтому со временем определит нужную пропорцию кнута и пряника. Он не слабак — он чересчур влюбленный мужчина. А это всегда проигрышная позиция.

— О, не сомневаюсь, все образуется, — пробормотала я через силу и сосредоточилась на стакане. В жизни так усердно не натирала посуду!

К счастью, отец вновь засобирался в караульню и, проходя мимо, обронил:

— Рад, что мы откровенно поговорили. Мне теперь значительно легче.

А вот мне легче не стало. Отец так складно рассуждал, но я даже не обрадовалась его здравомыслию, даже внимания на это не обратила! Меня с головой поглотили собственные беды; сердце разрывалось от горя и чувства вины.

Разговор об отношении Саймона к Роуз напоминал пытку. Оказывается, не только чудо любви меня окрыляло — окрыляла меня робкая, смутная надежда на ответное чувство: вдруг после поцелуя Саймон поймет, что любит не Роуз, а меня?

— Ты — дура! — зло сказала я себе. — Даже хуже. Ты почти воровка!

И расплакалась. Утирая слезы платком, я почувствовала аромат духов. А ведь я так и не поблагодарила Роуз за подарок!

— Прежде чем писать ей письмо, нужно очистить совесть, — сурово произнесла я вслух. — А как очистить — известно. Все, что представляешь, никогда не сбывается. Поэтому иди-ка и всласть помечтай о любви Саймона. О том, как он женится на тебе вместо Роуз. Тогда уж точно ничего случится. И думать забудешь о том, чтобы отбить у сестры жениха.

Интересно, смогла бы я соперничать с Роуз на заре знакомства, когда борьба считалась бы честной? Ах, какой мне выпал шанс первого мая во время прогулки с Саймоном до деревни! Если бы я постаралась, пустила в ход все очарование! Нет, кокетство только смутило бы Саймона. Его и кокетство Роуз не впечатляло, пока он не влюбился в ее красоту, — и лишь тогда счел манеры сестры очаровательными.

Когда-то мисс Марси обронила: «Ну и помучает мужчин наша милая Роуз!» А ведь отец имел в виду то же самое! Роуз просто испытывает свою власть над Саймоном. Так бы и поколотила сестру!

И вот, намереваясь фантазировать о Саймоне, чтобы он никогда не взглянул в мою сторону, я решила заодно оттаскать за волосы Роуз. Совместить полезное с приятным.

Я разожгла огонь, поставила на плиту обед, подтащила к очагу кресло — и предоставила воображению полную свободу! Мне и без благородных жестов не терпелось помечтать.

Местом действия выбрала квартиру миссис Коттон; с балкона — якобы — открывался вид на Гайд-парк. Там мы с Саймоном и начали целоваться, потом перешли в комнату. Тут неожиданно вернулась Роуз и, застав меня в объятиях своего жениха, страшно рассвирепела. Или, об этом я фантазировала позже? Я столько всего навоображала, что образы, в конце концов, слились один с другим. Некоторые из них поистине чудесны, но описать подробности рука не поднимается — стыдно. Стыдно, горько и тоскливо. Мечты словно наркотик. Их хочется все больше, чаще, красочнее, увлекательнее… И так до тех пор, пока фантазия на несколько дней не отключится.

Как смотреть сестре в глаза после мысленных перепалок с ней и драк? Я ведь даже ногой ее пнула. При этом постоянно думаю, что с Саймоном она не по любви, а из-за денег. Бедная Роуз! В жизни я ее горячо люблю, терзаюсь угрызениями совести… а в мыслях смертельно ненавижу. Бред!

Возвращение с небес на землю в первый раз было ужасно. В тот миг я потеряла Саймона навсегда. Последующие фантазии на судьбу уже не влияли (и все равно страшно, когда утратившие смысл образы сменяются бессмысленной реальностью).

В таком настроении, разумеется, не до писем, однако после обеда я заставила себя взяться за бумагу. Допустим, это письмо героине романа. Я сообщила Роуз, как обрадовали меня духи, рассказала об Элоизе, Абеляре и мерзкой погоде. От дождя легко перешла к следующему: «К счастью, в канун дня летнего солнцестояния погода стояла прекрасная. Так здорово, что ко мне присоединился Саймон! Передай ему, вечер мне очень, очень понравился…» Великолепно! Полупризнание, как мне понравился поцелуй.

Отправив письмо, я вдруг забеспокоилась, не разгадает ли Саймон мой намек. Дорога от почты до дома превратилась в адскую пытку. А вдруг он давно рассказал о поцелуе Роуз, и они всласть посмеялись? Господи, до чего больно! Я даже застонала. До смерти захотелось упасть в грязь и биться головой о землю. Только на кого я после этого стану похожа? У меня хватило здравомыслия остаться на ногах, но дальше я не смогла ступить и шагу.

Усевшись на ступеньки перехода через забор, я попыталась избавиться от неприятной мысли — и меня одолели еще более неприятные. Разве правильно поступил Саймон? Он ведь любит Роуз. Или он из тех мужчин, которые считают, что ни одна девушка не откажет ему в поцелуе? Нет худшего мучения, чем плохо думать о Саймоне! Но я себя долго и не мучаю.

А ведь ничего ужасного в его поцелуе не было. Возможно, тому виной тоска по Роуз, хоть он и уверял в обратном. По-моему, американцы вообще относятся к поцелуям легко и просто! Мисс Марси однажды давала мне американские журналы. Там на каждой странице целующиеся парочки, даже среди объявлений о продаже велосипедов. Наверное, американцы готовы расточать ласку направо и налево.

Вот если б меня поцеловал Нейл, я бы не удивилась. Мне бы и в голову не пришло, будто он серьезно влюблен! Но Саймон — человек другого сорта. Хотя… А вдруг он решил, что я жду поцелуя? Может, я сама его подтолкнула? Неосознанно. Какой стыд! Лучше умереть! Зато Саймон вновь предстал в выгодном свете — вроде бы поцеловал меня по доброте душевной.

— Не расскажет он Роуз о поцелуе. И смеяться не станет, — неожиданно сказала я вслух сквозь шум дождя. — Ничего дурного он не сделал — неважно, из каких побуждений. Однозначно не из плохих. Если любишь человека, значит, ему веришь.

Я встала и пошла домой. Несмотря на проливной дождь, мне было тепло.

* * *

Слабое утешение согревало меня весь вечер, но на следующее утро исчезло без следа. Нет ничего хуже первых минут бодрствования — не успел открыть глаза, а на сердце уже невыносимая тяжесть. За день мне обычно удается ее сбросить; лучший помощник здесь еда, как бы неромантично это ни звучало. Чем сильнее горе, тем я ненасытнее. Еще помогает сон. Никогда не думала, что сон — удовольствие! А теперь считаю минуты до отбоя. Самый прекрасный миг — ожидание сна в темноте: можно, отогнав печаль, спокойно поразмышлять о Саймоне. Днем я тоже частенько дремлю.

Да, человек, страдающий от неразделенной любви, с аппетитом ест и сладко спит! Наверное, это ненормально? Я — чудовище? А все-таки я несчастна и влюблена, хотя меня постоянно тянет к бутербродам и в кровать.

Еще я позволяю себе неслыханную роскошь — плакать. Слезы меня чудесно умиротворяют. Правда, трудно выкроить для этого время: следы плача нескоро сходят с лица. Утром рискованно — нужно нормально выглядеть к моменту встречи с отцом за обедом; после обеда тоже никак — к пяти возвращается Томас. Удобнее всего ночью, перед сном, но тратить на слезы самые счастливые минуты жалко. Лучшие «рыдательные» дни — когда отец уходит в библиотеку Скоутни.

В среду, в первую неделю ненастья и горя, я отправилась навестить викария: вдруг в его обширной коллекции классической музыки есть пьеса «Овцы могут спать спокойно»? Дождь временно прекратился, но погода стояла холодная, сырая. Истерзанный стихией пейзаж напоминал мою измученную душу. Я собиралась вести себя осторожно, чтобы викарий ни о чем не догадался, но, шлепая по раскисшей годсендской дороге, вспомнила Люси Сноу из романа Бронте «Городок». Может, и мне станет легче, если кому-то откроюсь?

Исповедовать викарию не положено по сану, и вообще, все во мне бунтовало против признаний постороннему человеку — священнослужителю или кому иному. Однако внутренний голос подсказывал, что страдальцу, вроде меня, не помешала бы помощь Церкви. А ведь в прежние счастливые дни Церковь меня не интересовала. Имею ли я право на нее рассчитывать? Нельзя ведь получить страховку, если не платил взносы.

Викария я застала за работой. Кутаясь в лохматую меховую полость, он писал черновик проповеди. Обожаю его кабинет! Вся комната обшита старыми зелеными панелями, только одна стена от пола до потолка загорожена книжными полками. Куда ни глянешь, везде чистота и порядок. Экономка старается.

— Черновик удался! — просиял викарий. — Теперь можно отложить работу и развести огонь.

Скоро в камине весело затрещали, заискрились дрова; от одного вида пламени поднималось настроение.

Викарий с сожалением заметил, что пьесы «Овцы могут спать спокойно» у него, видимо, нет, и предложил самой просмотреть пластинки.

Большая часть пластинок хранится в старых альбомах из телячьей кожи — викарий приобрел их на распродаже в одном поместье. От них пахнет плесенью, и качество печати отличается от современного; каждой пластинке предшествует искусно украшенная страница. Переворачивая листы, невольно думаешь о людях, когда-то смотревших этот же альбом, даже будто становишься ближе композиторам; мне, например, нравится представлять, что Бетховен умер совсем недавно.

Вскоре я наткнулась на «Воздух» из «Музыки на воде». Увы, Гендель уже не представлял для меня особой ценности. Баха так и не нашла.

Перелистывание старых альбомов успокаивало: когда мысли заняты прошлым, настоящее кажется чуть менее реальным. Викарий тем временем принес печенье и мадеру. Никогда прежде не пробовала мадеру. Понравилось. Не столько вкусом, а как часть антуража: словно бы я, точно в старом романе, наношу утренний визит. На миг я взглянула на себя со стороны: «Бедняжка Кассандра! Ей уже не оправиться. Чахнет на глазах!»

Мы поговорили о Коттонах, о Скоутни, о чудесных перспективах и о том, как мы рады за Роуз. Викария очень заинтересовал рассказ о праздновании дня летнего солнцестояния с Саймоном — прямо засыпал меня вопросами! А потом мы переключились на религию. Странно! Викарий редко затрагивает эту тему. Я имею в виду, общаясь с нашей семьей, а не в своей повседневной жизни.

— Ты бы уделила внимание духовной жизни, — сказал он. — Уверен, тебе понравится.

— Разве я не уделяла ей внимания? — удивилась я. — В церковь ходила. Только как-то… не трогает.

Рассмеявшись, он сказал, что на меня иногда оказывали пагубное влияние, о чем ему известно.

— Но податливость человека зависит от крепости иммунитета. Полезно заглянуть в церковь, когда, к примеру, морально измучен.

Мне вспомнились размышления по пути в деревню.

— Нечестно бегать в церковь, когда приключилось несчастье, — как можно беспечнее возразила я.

— Напротив, нечестно — не бегать… Лучшего момента приобщиться к вере и не придумать.

— Вы имеете в виду, «дошедший до крайности доходит до Господа»?

— Именно. Но крайности бывают разными. Непомерная радость обращает человека к религии почти так же часто, как непомерное горе.

Я сказала, что никогда об этом не думала. Викарий подлил мне мадеры.

— Кстати, религия может войти в жизнь человека, когда он ищет утешение в музыке, поэзии или ином виде искусства. Для меня она — величайшее из искусств. Религия — это общение, к которому остальные виды искусства только стремятся.

— A-а, вы подразумеваете общение с Богом…

Он вдруг хрюкнул от смеха, даже подавился мадерой.

— Что тут смешного? — растерянно спросила я, пока он утирал слезы.

— Полнейшая безучастность твоего тона. Ты говоришь так, словно Бог — олицетворение долгой сырой недели… несомненно, посланной нам в испытание. — Викарий мельком взглянул на окно. Вновь стеной лил дождь, сад за мокрыми стеклами превратился в мутное зеленое пятно. — Как же умная молодежь избегает любого упоминания о Всевышнем! Его имя вызывает у них скуку и пробуждает чувство превосходства.

Я попыталась объяснить свою точку зрения.

— Понимаете, когда перестаешь верить в пожилого джентльмена с бородой… Дело в самом слове «Бог», его повторяют слишком часто. Оно превратилось в набор звуков.

— Считай, это стенографический значок. Обозначение места, откуда мы явились, куда мы идем и в чем вообще смысл жизни.

— А религиозным людям открывается смысл жизни? У них есть ответ к загадке?

— Иногда они улавливают легкий запах…

Улыбнувшись друг другу, мы выпили еще мадеры.

— Полагаю, церковные службы для тебя тоже набор звуков, — продолжил викарий. — В общем-то, могу это понять. Они подходят людям опытным. Они сплачивают прихожан. Но, по-моему, их главная задача — укрепить церкви. Вроде как обкуривают трубки, знаешь? И если человеку нерелигиозному потребуется утешение в религии, я посоветовал бы ему посидеть в пустой церкви. На скамье, не на коленях. Просто сидеть и слушать. Не молиться. Молитва — дело сложное.

— Правда? — Я недоверчиво взглянула на викария.

— Иногда. Для неопытных молящихся. Видишь ли, Бог им представляется чем-то вроде торгового автомата. А когда ничего не выходит, они досадливо морщатся: «Так и знал, что там пусто!» Но главный секрет молящегося — уверенность, что «автомат» полон.

— А почему он так уверен?

— Потому что сам его наполняет.

— Верой?

— Верой. Наверное, очередное скучное для тебя слово. Увы, на метафоре с торговым автоматом далеко не уедешь. Словом, если ты когда-нибудь загрустишь… ну, явно не сейчас, в разгар столь радостных семейных событий… попробуй посидеть в пустой церкви.

— В ожидании запаха?

И мы засмеялись. Викарий заметил, что восприятие Бога через запах или вкус ничуть не хуже восприятия слухом или зрением.

— Счастливец почувствует Его всеми органами восприятия — и в то же время ни одним из них. Ему, как говорится, «станет не по себе». Точнее не опишешь.

— А вы не чувствовали?

Он вздохнул.

— Боюсь, запах долетал до меня слабо и редко. — И негромко добавил: — Но воспоминание о нем никогда не изгладится.

Умолкнув, мы уставились на пляшущие языки пламени. По трубе с тихим шелестом стучал дождь. Какой же чудесный человек викарий! И в нем ни тени раздражающе показной праведности. А ведь если такой умный, образованный человек верит в религиозные обряды, то невежде, вроде меня, просто стыдно зевать и посматривать на Церковь свысока. Да, подобные чувства у меня вызывало не только слово «Бог». Неожиданное открытие!

Может, я атеистка? Никогда себя таковой не считала. В славные погожие дни я почти не сомневаюсь, что кто-то где-то есть: там, наверху… А по ночам я молюсь. Хотя мои молитвы — скорее загадывание желания на молодой месяц. Впрочем, не совсем: если есть Высшая Сущность, значит, я молюсь. (Только Саймона я у Неба не просила — не имею права; и просить избавить меня от любви тоже не стану — лучше умереть.) Ни разу во время молитвы я не чувствовала, будто общаюсь с Богом. Слабый отблеск божественного вспыхнул передо мной лишь однажды, когда я на закате бродила вокруг собора в Кингз-Крипте; чудо спугнул нудный бубнеж директрисы о саксонских руинах. Что же я тогда ощутила? Не помню. Все слилось в воспоминание о самом соборе — так же, как день летнего солнцестояния превратился в памяти в аллею. Собор, аллея, любовь к Саймону, я сама на чердаке с дневником… Перед мысленным взором проплывала череда образов в сияющих сферах: каждый отдельно и в то же время часть другого. А я не сводила глаз с огня в камине.

На землю меня вернул бой часов на церкви. Половина.

Встрепенувшись, я засобиралась домой. Викарий предложил пообедать вместе с ним, но я приглашения не приняла — в замке без еды сидел отец.

Помогая мне надеть плащ, викарий вдруг встревожился, закрыто ли в ризнице окно: может, в церкви уже потоп? И попросил меня проверить. В общем-то, дождь закончился, но викарий боялся, что снова польет, едва он задремлет после обеда. Я кинулась через церковный двор к храму, викарий смотрел мне вслед; прощально помахав ему рукой, я нырнула в боковую дверцу. Забавное совпадение! Сначала викарий рассказывает, как утешиться в религии, а затем отправляет меня в церковь, даже не догадываясь, до какой степени мне это необходимо.

Окно, кстати, оказалось закрыто. Выходя из ризницы, я подумала: «Вот ты и в пустой церкви… Почему бы не воспользоваться случаем?» Взгляд упал на алтарь. Памятные доски и напрестольная пелена ничего для меня не означали. Побитые дождем свежие белые розы словно притихли; алтарные цветы всегда такие — притихшие. Да все, что было связано с алтарем, казалось неестественно спокойным, задумчивым, строгим.

«Ничего здесь не утешает и не помогает», — с грустью решила я. Мне вдруг вспомнился приятный голос викария: «Сядь… слушай…» Он советовал не молиться, но вид алтаря обычно вызывает мысли о молитве, поэтому я села на ступеньки лицом к залу церкви и напрягла слух. По водосточным желобам стекал дождь, по оконному стеклу скребла тонкая ветка. Церковь будто не имела ничего общего с беспокойным внешним миром. Равно как и я не имела ничего общего с церковью.

«Я — беспокойство на островке спокойствия в океане бурь…» — подумалось мне.

Примерно через минуту безмолвие замкнутого пространства начало давить на уши. Сперва я решила, что это хороший знак, но ничего интересного не произошло. Что там говорил викарий о познании Бога через органы восприятия? И я переключилась с ушей на нос. Пахло старым деревом, старой тканью подушечек для молитв, старыми церковными книгами — смесью пыли и плесени. Холодные алтарные розы не пахли, тем не менее, вокруг алтаря витал слабый приторно-сладкий аромат… Оказалось, он шел от богато расшитого покрывала.

А какие вкусовые ощущения? Естественно, мадера и печенье! Осязание? Осязались только холодные каменные ступени. Зрение? Да, посмотреть было на что: резная крестная перегородка, большое надгробие де Годиса; в пустоте высокой кафедры почему-то чувствовался укор. Меня окружала уйма красивых вещей, но, кроме внешнего, глазам ничего не открылось. Тогда я зажмурилась. Викарий сказал: «Всеми органами восприятия — и в то же время ни одним из них». Наверное, следовало полностью очистить голову от мыслей, как я не раз пыталась делать. (Однажды вообразила, будто так можно заглянуть в будущее, но, кроме черноты, ничего не рассмотрела.)

И вот, сидя на алтарных ступенях, я увидела такую черную черноту, какую никогда прежде не видела. Я ее не только видела — чувствовала! Чернота наваливалась, давила со всех сторон. Мне вспомнились строки из стихотворения Вагана: «Есть тьма Господняя: черна, а взор слепит», — и в тот же миг темноту разорвал свет.

«Может, это знак от Бога? Неужели я ощутила?..» — возликовала я.

Но честный внутренний голос ответил: «Нет. Ты сама это представила».

Воздух загудел от боя часов, отсчитывающих три четверти.

Я открыла глаза — и вновь очутилась в красивой холодной церкви, равнодушной к тому, жива я или мертва.

Часы напомнили об отце и запаздывающем по моей вине обеде. Большую часть пути я бежала сломя голову. А зря! Отец сам поел (срез холодного мяса выглядел так, будто ломтик отпилили садовой лопаткой) и, судя по отсутствующему велосипеду, уехал в Скоутни. Прикинув, что времени до полдничного чая достаточно, я всласть поплакала, а потом утешилась кексом и молоком. Стало легче. Намного легче, чем обычно после слез. Меня все-таки коснулось дыхание Бога?!

* * *

Следующим утром сердце придавила еще большая тяжесть — даже пока я готовила завтрак, она не ослабла. Когда Стивен с Томасом ушли, а отец заперся в караульне, меня охватила такая мука, что я каталась по стенам (всегда от душевной боли прижимаюсь к стенам — не знаю почему). Зато в кои-то веки не хотелось плакать. Хотелось кричать. И я бросилась под дождем в пустынное поле. Убежала далеко-далеко, завопила что было сил… и внезапно почувствовала себя глупо. Да еще промокла насквозь.

Очутиться бы снова в кабинете доброго викария: у камина, с мадерой…

До Годсенда оставалось чуть больше половины пути, если по прямой, — туда я и отправилась, через кусты и канавы. Что бы сочинить в оправдание повторного визита? Фантазии хватило только на одно: вроде бы дождь застал меня врасплох, а я без плаща, боюсь простыть. Честно говоря, меня мало волновало, что подумает викарий или кто-то другой: главное — добраться до жаркого огня и мадеры.

Но ни викария, ни экономки дома не оказалось.

Я звонила в колокольчик, стучала в дверь, воображая, будто шумом верну хозяев домой, и в то же время понимая, что зря барабаню.

«Может, прокрасться в церковь и подождать?» — С этой мыслью я зашагала через сад вдоль бегущей ручьем тропинки.

— А викарий с экономкой уехали за покупками в Кингз-Крипт! — вдруг крикнула из «Ключей» миссис Джейкс. — Вернутся вечером!

Перебежав дорогу, я попросила ее отпустить мне в долг стаканчик портвейна. Она, засмеявшись, сказала, что по закону до полудня не имеет права продавать спиртное, а вот просто угостить может.

— Боже мой, тебе и правда не повредит! Промокла до нитки! — всплеснула она руками, и я прошла за ней в бар. — Снимай платье, подсуши у очага.

Однако в кухне возился с раковиной рабочий, расположиться там без платья я не могла. Тогда миссис Джейкс заперла в баре дверь и пообещала проследить, чтобы никто сюда из кухни не заглянул.

Я отдала одежду, а сама, в нижней рубашке и черных школьных панталонах, уселась с портвейном за барную стойку. Портвейн согревал, да и вкус мне нравился, только вот тоскливо в старых деревенских барах; есть что-то гнетущее в запахе несвежего пива. В прекрасном расположении духа я бы, наверное, представляла, как уже триста лет местные жители приходят сюда посидеть с кружечкой… Но из-за скверного настроения думалось лишь о том, как ужасно жили люди в минувшие века и что большая часть завсегдатаев давно перешла в мир иной. В глубине бара напротив окна висело зеркало. Глядя на отражение влажных надгробий, я воображала стекающую в землю воду. Вниз, вниз, вниз, к разбухшим гробам.

С мокрых волос постоянно капало в вырез рубашки. Впрочем, после стакана портвейна отчаяния в душе поубавилось, накатила вялость. Взгляд цеплялся то за одно, то за другое. Вот и бутылки с ликерами, которые мы с сестрой пили первого мая. Мятный ликер Роуз… Ненавижу эту зеленую гадость! А рубиновую вишневку люблю.

Я заглянула в кухню.

— Миссис Джейкс! А можно купить вишневого ликера? Слышите, как раз бьет двенадцать? Задолжаю вам, не нарушая закона.

Хозяйка налила мне ликер. Вишневого ликера в бутылке оставалось меньше, чем мятного. «Теперь все будут думать, что вишневый ликер — модный напиток!» — торжествующе решила я.

Тут в дверь постучали два старичка, желающих пропустить по кружке пива. Мановением руки миссис Джейкс смахнула меня со стойки вместе с моим стаканом.

— Посиди в комнате мисс Марси! Платье еще не скоро высохнет.

Мисс Марси снимает комнату на верхнем этаже, далеко от шумного бара. Со времени переезда в Годсенд она твердит о покупке коттеджа, но год за годом оплачивает гостиницу. По-моему, это уже навсегда. Жить под крылышком миссис Джейкс удобно, да и школа рядом.

Взбираясь по лестнице, я с удивлением обнаружила, что ноги у меня заплетаются. «Бедная я, бедная! — мелькнула жалостливая мысль. — Не на шутку меня утомила утренняя беготня». Я облегченно рухнула в объятия плетеного кресла мисс Марси. Только оно оказалось ниже, чем я ожидала, и значительная часть драгоценного ликера выплеснулась. Зато остатки доставили мне немало удовольствия. При каждом глотке я думала: «Вот тебе, гнусный мятный ликер! Знай свое место!» И вдруг растерялась: зеленый ведь всегда был моим цветом, а розовый — Роуз! Да, дурацкая путаница вышла с ликерами.

Боже, я часом не пьяна? Я посмотрелась в зеркало над туалетным столиком мисс Марси. Вид и правда, оставлял желать лучшего: волосы сосульками, лицо перепачкано, глаза блестят. Того и гляди зальюсь пьяными слезами. Губы сами собой расползлись в бессмысленной улыбке.

«Кто я? Кто я? Кто я?» Так, если дошло до этого вопроса, значит, я на грани безумия. Нужно отвлечься от себя.

Отвернувшись от зеркала, я переключилась на комнату мисс Марси. Комната восхитительна! Все личные вещи учительницы очень миниатюрны: вместо картин — открытки с репродукциями старых мастеров; множество металлических фигурок животных длиной не больше дюйма; крохотные деревянные башмачки; расписные шкатулочки, годные разве что для хранения марок. А еще меньше они выглядят из-за необъятных размеров комнаты, огромных дубовых перекладин на потолке и массивной мебели.

Пока я рассматривала на каминной полке пять малюсеньких девонских кувшинчиков (в каждом стояло по одному полевому цветку), приятное тепло вишневки улетучилось — возможно, от сквозняка из каминной трубы. Ноги моментально замерзли. Закутавшись в лоскутное одеяло, я взобралась на кровать, и едва провалилась в сон, как на обеденный перерыв прибежала мисс Марси.

— Бедняжка! — заохала она, трогая мой лоб. — Наверное, надо померить температуру.

Я объяснила, что совершенно здорова, а виной всему крепкий алкоголь.

Заморгав глазами, она захихикала.

— Вот так так!

И по сравнению с ней я вдруг ощутила себя умудренной жизнью старухой.

Учительница отдала мне высохшее платье и принесла горячей воды. После умывания я окончательно пришла в чувство, только на душе осталось тоскливое, вгоняющее в краску послевкусие утра.

— Пора бежать домой, — сказала я. — И так на полчаса опоздала с обедом.

— А, из-за отца не торопись. Он снова в Скоутни, — остановила меня мисс Марси. — Ему уже подали превосходный стейк. — Об этом ей сообщила миссис Джейкс, которой рассказал мясник, а ему обмолвился повар из Скоутни. — Так что можешь пообедать со мной. Миссис Джейкс пришлет на двоих.

Еду ей приносят из гостиничной кухни, но в большом буфете красного дерева она держит разные съедобные мелочи — называет их «радостями».

— Люблю поклевать что-нибудь ночью, — призналась учительница, доставая печенье. — Всегда просыпаюсь в два часа — и сразу мысль о еде.

Мне представилось, как она лежит на огромной провисшей кровати, смотрит на озаренное луной зарешеченное окно и грызет печенье…

— И долго вы бодрствуете? — поинтересовалась я.

— Обычно дожидаюсь, когда часы пробьют четверть. Тогда велю себе спать, как полагается хорошей девочке. А пока засыпаю, придумываю какую-нибудь историю.

— Какую, например?

— Ну, не настоящую, конечно. Иногда фантазирую, что происходит с героями прочитанных книг. Или с близкими мне людьми. Например, воображаю, как наша Роуз ходит по магазинам. Или как Стивен позирует той доброй женщине, миссис Фокс-Коттон. Люблю сочинять истории об окружающих.

— А о себе?

На ее лице отразилось недоумение.

— Кажется, нет… Наверное, я себе не слишком интересна.

Разговор прервал глухой стук в дверь; мисс Марси поспешила за подносом.

Миссис Джейкс прислала тушеное мясо с овощами и яблочный пирог.

— М-м-м… Замечательно! — улыбнулась учительница. — Тушеное мясо в дождливый день — самое то.

В разгар обеда я заметила, что считать себя неинтересной — очень необычно.

— То есть вы, мисс Марси, никогда-никогда не допускали мысли, будто заслуживаете внимания?

Подхватив вилкой большую порцию еды, она задумчиво все прожевала, а затем ответила:

— Пожалуй, в детстве. Мамочка всегда говорила, что я крайне эгоистична. И вечно недовольна.

— Но вы совсем не такая! — удивилась я. — Отчего вы изменились?

— Господь, милая, послал мне большое горе. — И мисс Марси рассказала, как ее родители умерли один за другим, когда ей исполнилось всего семнадцать. Смерть дорогих людей ее подкосила.

— Я думала, все — жизнь закончилась… Но как-то наш священник попросил помочь ему с детьми. Он вез их в деревню. И знаешь, произошло чудо! Поездка меня преобразила. Думаю, тогда я и начала интересоваться другими больше, чем собой.

— Ну, со мной такого чуда не случилось бы! — уверенно ответила я. — Имею в виду, если б я сильно страдала.

Она возразила, что непременно, рано или поздно, случилось бы, и зачем-то поинтересовалась:

— Ты сильно скучаешь по Роуз?

Обратив внимание на ее напряженно-испытующий взгляд, я как ни в чем не бывало воскликнула:

— Да, конечно! — И беспечно защебетала о покупке приданого, между делом обмолвившись, что безумно рада за сестру.

Тут с улицы донеслись голоса возвращающихся в школу детей. Мисс Марси бросилась пудрить нос крошечной пуховкой.

— Сегодня пение, — сказала она. — Наш любимый урок.

Я вспомнила первое мая, детский хор, смущенного доброго Саймона, его речь в классе… Восхитительный день! И помолвка еще не состоялась.

Мы спустились в бар. Я поблагодарила миссис Джейкс за заботу и выданный в долг ликер. (Шиллинг! Это со скидкой. Да, на алкоголе легко разориться…)

Дождь закончился, но небо по-прежнему хмурилось, а холод пробирал до костей.

— Надеюсь, к субботе распогодится, — вздохнула мисс Марси, уворачиваясь от капель, стекающих с листьев каштана. — Пообещала детям пикник. Не поможешь мне с организацией? Может, придумаешь веселые игры?

— Простите, но я жутко занята, — быстро ответила я под аккомпанемент пронзительных воплей, доносящихся с игровой площадки. Полдня такой визг мне не вынести!

— И правда! Совсем забыла! В выходные у тебя дел по горло — мальчики, хозяйство. Об отце надо позаботиться. Может, ты по вечерам свободна? Вечера сейчас долгие, светлые. Знаешь, некоторые старики в деревне любят, чтобы им почитали.

Я в изумлении уставилась на учительницу. Никогда мы с сестрой подобным не увлекались. По-моему, деревенские жители не так уж рады, когда им навязывают «благодеяния». Очевидно, заметив выражение моего лица, мисс Марси торопливо сказала:

— Я просто предложила! Подумала, тебе надо немного отвлечься… если без Роуз совсем скучно.

— Да нет, не совсем, — лучезарно улыбнулась я.

Бог свидетель, горе и скука несовместимы! Знала бы милая мисс Марси, что творится у меня на душе! Тоска по сестре — наименьшее из моих мучений.

Тут к нам подбежали дети с лягушонком в коробке; попрощавшись, учительница отправилась с ребятней к пруду — смотреть, как лягушонок плавает.

* * *

В замке никого не было. Даже Аба и Эл. Жалко, не успела их покормить. На зов ни кот, ни собака не пришли. Сквозящая в голосе безысходность только усугубила мою грусть. До чего я все-таки одинока…

Со всех сторон давил серый цвет: серая вода во рву, серые стены и башни, серое далекое небо. Даже пшеница стала непонятно какая — ни золотая, ни зеленая.

Я сидела на подоконнике, оцепенело глядя на мисс Блоссом.

В голове вдруг раздался ее голос:

— Давай же, золотко, сходи на пикник!

В ответ мой голос поинтересовался, зачем туда идти.

— Потому что мисс Моргунья права: ты развеешься и отвлечешься. Кроме того, добрые поступки согревают душу.

— Портвейн тоже согревает, — цинично заметила я.

— Нельзя так говорить! Тем более в твоем возрасте, — отчитала меня мисс Блоссом. — Ой, со смеху можно было помереть, когда ты болталась по гостинице в панталонах со своим ликером! Забавно, что ты пристрастилась к алкоголю.

— Не пристрастилась, — возразила я. — Часто топить в нем печали не выйдет. Больно дорого. Добрые поступки дешевле.

— Или религия, — добавила мисс Блоссом. — Говорят, это самое лучшее. У тебя получится. Только не бросай на полпути. Сама знаешь. Ты ведь любишь поэзию.

Посредством мисс Блоссом я иногда советовала себе такое, о чем вроде бы и знать не знала. Теперь даже странно…

Едва она обмолвилась о религии, мне сразу стало ясно: она права. «Господи, неужели меня обратили?!» Нет, «обратили» — громко сказано. На самом деле я только задумалась о присоединении к Церкви.

Бог, Высшая Сила, стоящая над обыденной жизнью, и правда именно там. Кто по-настоящему хочет, тот Его найдет. Пусть мои ощущения в церкви — плод фантазии, это все равно шаг навстречу Ему. Фантазия — тоже в своем роде желание; воображаемое выдают за действительное, лишь, когда сильно этого хотят. А ведь викарий, называя религию продолжением искусства, имел в виду то же самое! Передо мной на миг приоткрылась завеса тайны, как религия лечит печаль: нужно просто превращать свою тоску в красоту. Тот же принцип, что и в искусстве.

— Жертвоприношение — это таинство, — непроизвольно сказала я вслух. — Искусство требует жертв. Так же и с религией. Тогда жертва становится обретением.

На этих словах я сбилась и не смогла продолжить мысль.

— Чепуха, милочка, — отозвалась мисс Блоссом, — о чем тут думать? Ты просто растворяешься в чем-то высшем. Очень успокаивает!

Внезапно я все поняла. «Вот как мисс Марси исцелила свое горе! Только растворилась не в религии, а других людях». Чей же способ лучше — учительницы или викария?

Наверное, викарий любит Бога, а деревенским жителям лишь симпатизирует; мисс Марси, наоборот, любит деревенских жителей, а Богу симпатизирует. Неужели нельзя одинаково любить и Бога, и ближнего своего? Да и нужно ли мне это?

Нужно!

Честное слово, в тот миг я не кривила душой! Я представила, как регулярно хожу в церковь, сооружаю из цветов и свечей маленькую часовенку, при том мила с домочадцами и соседями, рассказываю детям сказки, читаю старикам (тактично умалчивая о своей благотворительности)… Интересно, у меня выйдет искренне или придется притворяться? Наверное, даже притворство со временем превращается в искренность. Правда?

Видимо, порыв был все-таки искренним — тяжелый камень вдруг свалился с сердца и укатился далеко-далеко… Он еще лежал в поле зрения, но вес его не ощущался.

А потом случилось чудо: я увидела новую дорогу, опоясывающую Кингз-Крипт! Прямую, широкую, просторную — катись куда хочешь, места много. Затем увидела оживленный центр города с запутанным лабиринтом старых узких улочек: просто катастрофа для автомобилистов в базарные дни. Но до чего там красиво!

Вот так викарий и мисс Марси сумели обойти ниспосланное страдание: он — посредством религии, она — добротой к ближним. Но если выбираешь обходной путь, то вместе со страданием теряешь что-то важное. Возможно, саму жизнь.

Может, потому мисс Марси выглядит моложе своих лет? Может, потому викарий при всей своей мудрости скорее напоминает повзрослевшего младенца?

— Нет, не желаю ничего терять! — громко проговорила я.

И горе хлынуло обратно, точно река, которую перегородили плотиной. Я открыла ему сердце, приветствовала его как часть моей жизни — и впервые за последние дни мне стало легче.

А затем стало плохо как никогда. Боль терзала не только душу, но и тело. Болели сердце, ребра, плечи, грудь, даже руки. Отчаявшись, в поисках утешения я прижалась щекой к атласной синей блузке, наброшенной на мисс Блоссом, — точно к мягкой материнской груди.

— Все хорошо, милая. Перетерпи, не ищи обходной дороги, — ласково прошептал в сознании голос мисс Блоссом. — Для большинства людей это лучший выход.

Внезапно ее голос сменил другой — злой, саркастичный. Мой собственный. Причем самый мерзкий из имеющихся.

— Докатилась, дорогуша! Уже на манекене виснешь. Не смешно ли в твоем возрасте играть в дурацкие игры с воображаемой мисс Блоссом?

Впервые в жизни я задумалась, откуда взялась мисс Блоссом. Может, я списала образ с матери Стивена, убрав ее застенчивость? Или же с домработницы тетушки Миллисенты? Вот это вероятнее. Или позаимствовала из книги? Она вдруг предстала передо мной как наяву, за барной стойкой старомодного лондонского паба. Смерив меня укоризненным взглядом, мисс Блоссом набросила поверх синей блузы кожаный жакет, выключила все лампы и ушла в ночь; только дверь хлопнула.

Грудь под моей щекой стала твердой, как доска. В нос ударил запах пыли и старого клея.

Мисс Блоссом ушла навсегда.

Слава богу, в спальню вбежала Элоиза, иначе от рыданий я к чаю не оправилась бы. При Эл плакать невозможно: она начинает сочувственно махать хвостом, а затем со сконфуженным видом убегает. Да и покормить ее надо — с обедом я бессовестно запоздала.

С того дня я не могла смотреть на мисс Блоссом. Не потому, что она превратилась в обычный манекен, нет, — в ней мне виделся труп манекена.

* * *

Религия, добрые дела, вино… Есть, скажу я вам, и другой способ избавиться от страданий. Дурной, куда хуже алкоголя. Его я опробовала неделю назад в свой день рождения.

Утро тогда выдалось солнечным, впервые за две недели. Однако мое внимание привлекла не погода: из-за двери спальни доносилась музыка! Спрыгнув с кровати, я выскочила на лестничную площадку. На полу стоял маленький переносной радиоприемник с прикрепленной открыткой: «С днем рождения! Стивен».

Вот для чего он копил деньги! Вот зачем позировал Леде Фокс-Коттон!

— Стивен! Стивен! — пронзительно закричала я.

— Его нет! Он ушел на работу пораньше! — отозвался из холла Томас. — Наверное, застеснялся предстоящих изъявлений благодарности. А приемник хороший. Быстрее одевайся, послушаем за завтраком!

Взлетев вскачь вверх по лестнице, брат утащил мой подарок. Я даже опробовать настройки не успела! Только открыла рот, чтобы потребовать радиоприемник обратно… и вдруг передумала. «Да какая разница…» На сердце знакомо лег тяжелый утренний камень.

Ровно две недели и два дня назад я бы с ума сошла от счастья при виде радиоприемника, а теперь он ничего для меня не значил. Хотя… благодаря ему можно, по крайней мере, превращать страдание в музыку!

Одевшись, я спустилась в кухню. Меня ждал накрытый к завтраку стол с букетом цветов. Стивен постарался.

— А вот мой подарок, — сказал Томас. — Я не завернул его, потому что добрался только до середины.

Книга по астрономии! Наверное, сам о ней мечтал. Вот и хорошо, что выбрал подарок под свои интересы. Хотя брат получает теперь карманные деньги, пройдет немало времени, пока ему удастся наверстать упущенное в голодные годы.

Вскоре к нам присоединился отец. О моем дне рождения он, естественно, забыл.

— Топаз наверняка помнит и пришлет что-нибудь от меня, — весело обронил он.

Радиоприемник привел его в ужас. Отец частенько повторял, что возможность обходиться без этого чуда техники — одно из немногих преимуществ бедности. Впрочем, за завтраком его мнение изменилось: ему очень понравились атмосферные помехи! А голоса и музыка бесили.

— Ты не против, если я позаимствую приемник на часик-другой? — спросил он, когда Томас ушел в школу. — Атмосферные помехи — просто чудо.

Разумеется, я была не против.

Меня занимало одно: пришлет ли подарок Саймон?

В одиннадцать принесли посылку. Пеньюар от мачехи, от отца — томик Шекспира. (Умница Топаз! Помнит, до чего отец не любит давать мне свою книгу.) Роуз отправила ночную сорочку (из настоящего шелка!), миссис Коттон — шесть пар шелковых чулок, а Нейл — большую коробку конфет.

От Саймона… ничего.

Саймон ничего мне не подарил! Потеряв от разочарования дар речи, я расстроенно глядела на посылку — и вдруг на аллее громко загудел клаксон. В следующую минуту перед воротами притормозил фургончик, и водитель с грохотом поставил на подъемный мост большой ящик.

Я позвала из караульни отца. Совместными усилиями мы открыли крышку, и… Внутри лежал граммофон со встроенным радиоприемником! Ничего прекраснее нет в целом мире! В закрытом виде он похож на пухлый чемоданчик чудесного голубого цвета, даже ручка есть; на вид полотняный, но с блеском. И такой же портфель для пластинок!

Никто на свете не получал лучшего подарка!

Саймон оставил для меня записку.

«Дорогая Кассандра!

Я хотел купить электрический граммофон, но вспомнил, что у вас нет электричества. Радиоприемник работает от батареек (их можно заряжать в гараже в Скоутни), а граммофон — старой модели, его надо заводить. Все равно лучше, чем ничего.

Отправляю пластинки Дебюсси, который Вам так понравился. „Овец“ Баха, к сожалению, найти не удалось. Берите пластинки в Скоутни. Когда определитесь с предпочтениями, я куплю Вам, что пожелаете.

Мне клятвенно пообещали доставить подарок в срок. Надеюсь, не подведут.

С днем рождения! До встречи!

С любовью, Саймон»

Записка была нацарапана карандашом — очевидно, в магазине; в такой обстановке, само собой, не до нежностей и длинных излияний. А все же он подписался «С любовью»! Мог ведь просто черкнуть: «С наилучшими пожеланиями». Или «Писал впопыхах». Да что угодно в таком духе. Конечно, его смысл слова «любовь» отличается от моего, но мне и это дорого.

Пока я в десятый раз перечитывала записку, отец терзал радиоприемник, ловя чудовищный скрежет помех.

— Хватит! — не выдержала я. — Ты его испортишь этим визгом!

— Правда, похоже на вопли неприкаянных чаек?! — радостно прокричал он.

Я выключила приемник. В обрушившейся тишине мы услыхали радио Стивена, негромко играющее в караульне.

— Представляешь, что станет с твоим пажем, когда он увидит подарок Саймона? — сказал отец.

Меня охватила досада на Стивена: его огорчение, конечно же, отравит мне всю радость. Впрочем, длилось это недолго, ничто не могло испортить мое настроение.

К счастью, ответ отцу не требовался.

— Тут радиоприемник намного мощнее, — заметил он. — Я позаимствую его ненадолго.

— Нет! — отчаянно завопила я.

Отец удивленно поднял на меня глаза. Пришлось быстро сочинять разумный довод.

— Мне не терпится опробовать граммофон, — добавила я как можно спокойнее.

А он вдруг, улыбнувшись, по-отечески ласково проговорил:

— Да-да, конечно… — Затем унес ящик в дом и оставил меня наедине с граммофоном.

Одну за другой извлекала я пластинки из гофрированных обложек — и слушала, слушала, слушала… Саймон прислал несколько прелюдий и фуг Баха, а также пьесы Дебюсси.

«Возлюбленной» не было.

Ко времени возвращения Стивена с работы пробудилась лучшая часть моей души. Тревога за его чувства не давала мне покоя. Я поставила радиоприемник в кухне (отец потерял к нему интерес) и включила звук на полную громкость. Стивен буквально расцвел под бурным потоком моих благодарностей. В жизни не видела его счастливее.

За обедом я спросила отца, не лучше ли выставить подарок Саймона на обозрение через день или два, но он счел, что так Стивену будет еще тяжелее.

— Просто скажи, как ты рада радиоприемнику, ведь такую легкую вещицу можно носить с собой куда угодно. А подарок Саймона хорош, чтобы слушать пластинки.

Ход его мыслей показался мне весьма разумным. Однако в следующую минуту отец начал вертеть в руках пластинку, словно пытаясь прочесть записанное в желобке. Ну, разве может человек в здравом уме и твердой памяти читать граммофонные пластинки?!

Я постаралась сообщить Стивену неприятную новость как можно тактичнее. Сказала все, что советовал отец, и много еще чего добавила от себя.

— У твоего приемника настоящий деревянный корпус, — заливалась я соловьем, — с красивой зеркальной полировкой.

Тем не менее, глаза его потухли. Он захотел подняться в спальню взглянуть на граммофон.

Окинув взглядом это великолепие, Стивен проронил:

— Красивая вещица. — И вышел.

— Но радиоприемник в нем не очень! — не слишком убедительно прокричала я вслед.

Стивен сбежал вниз по лестнице.

Мое сердце разрывалось от жалости! Он ведь столько месяцев копил деньги!

Я бросилась следом, но на верхней ступеньке остановилась: Стивен рассматривал свой коричневый радиоприемничек. Выключив звук, совершенно убитый, он стремительно вышел в сад.

Настигла я его уже на подъемном мосту.

— Прогуляемся? — предложила я.

— Как хочешь, — не поворачивая головы, отозвался он.

Мы медленно побрели вдоль аллеи. Похожее чувство меня терзало, когда у Роуз сильно разболелся зуб; я казалась себе ужасно черствой оттого, что не могла разделить ее боль, ведь простым состраданием чужую муку не облегчить. И все же если бы передо мной стоял выбор: подарок от Саймона или спокойствие Стивена, — я бы предпочла… подарок.

Я, как ни в чем не бывало, завела разговор о радиоприемниках, старательно упирая на то, что миниатюрный приемник можно переносить из комнаты в комнату или брать на улицу (хотя, разумеется, в отсутствие Стивена намеревалась всюду таскать за собой тяжеленный граммофон, даже ценой здоровья). Видимо, я переусердствовала, так как Стивен резко меня оборвал:

— Да ничего страшного.

Я осторожно заглянула ему в лицо. Он попытался изобразить убедительную улыбку, но глаза отвел.

— Стивен! — в отчаянии воскликнула я. — Твой подарок намного значительнее! Саймон ведь не откладывал месяцами деньги на граммофон — он их даже не заработал!

— Нет. Эта честь выпала мне, — тихо проговорил Стивен.

Как чудесно он сказал! Сердце защемило еще больше. Я почти жалела, что влюбилась не в Стивена, а в Саймона.

И тут он едва слышно добавил:

— Милая.

В тот же миг у меня зародилась сумасшедшая идея… С какой радости? Ума не приложу. Может, интонации его голоса всколыхнули во мне какое-то чувство? А может, при виде лиственничника в памяти всплыла давняя фантазия о нашей совместной прогулке?

Я остановилась. На лицо Стивена падал золотистый свет угасающего солнца.

— Хочешь вернуться?

— Нет, — ответила я. — Идем в рощу! Посмотрим, не цветут ли еще колокольчики?

Он — наконец-то! — удивленно посмотрел мне в глаза.

— Идем же! — повторила я.

Пробираясь сквозь молодую поросль лиственниц, я вспоминала воображенную когда-то сцену со Стивеном: «Вот сейчас и опровергну свою теорию о том, что фантазии не становятся реальностью!»

И ошиблась. Потому что реальность сильно отличалась от картины, нарисованной в мечтах. Поредевшая роща была не темной и ничуть не прохладной; вечер выдался теплый, сквозь зеленые ветви пробивались лучи заходящего солнца. Стволы деревьев отливали красным. Вместо аромата колокольчиков в воздухе витал горячий запах смолы; немногие оставшиеся цветы уже завяли, чашечки сменялись коробочками семян.

И робкого трепета в груди не чувствовалось — наоборот, душило волнение.

Стивен не произнес ни слова из того, что я для него тогда напридумывала; мы оба молчали. Путь прокладывала я, и на зеленую полянку посреди рощи тоже выбралась первой. Стивен брел следом. Я нетерпеливо обернулась. Он подходил все ближе и наконец, остановился; в его глазах застыл вопрос. Я кивнула. Он взял меня за руки и нежно поцеловал. Поцелуй на меня не подействовал, я не откликнулась на ласку. И вдруг нежность превратилась в страсть. Стивен целовал меня и целовал, а мне… да, в тот миг мне хотелось, чтобы это длилось вечно. Я не протестовала, когда он потянул платье с моего плеча, — он сам остановился.

— Нет, нет, не позволяй мне! — хрипло прошептал Стивен и оттолкнул меня с такой силой, что я, зашатавшись, попятилась. Чуть не упала. Меня вдруг обуял ужас! Не разбирая дороги, я ринулась обратно.

— Осторожней! — закричал он вслед. — Не бойся, я не стану тебя догонять!

Но я неслась напрямую, прикрывая от ветвей лицо руками. Мне хотелось скорей запереться в спальне. Вбежав в замок, я бросилась к кухонной лестнице, но в середине пути поскользнулась на ступеньке и сильно расшибла колено. Слезы хлынули сами собой; я лежала, содрогаясь от рыданий. Самое кошмарное, в глубине души я надеялась, что Стивен успеет застать меня там, увидит мое плачевное состояние…

Зачем мне это понадобилось? Непонятно.

Вскоре стукнула задняя дверь.

— Кассандра, пожалуйста, не плачь! — воскликнул он. — Я не собирался входить в дом, но, когда услышал… Пожалуйста, успокойся, прошу тебя.

Я не унималась. Стивен шагнул к подножию лестницы. Цепляясь за перила, я приподнялась; слезы ручьем текли по щекам.

— Пойми, это нормально, правда, — сказал он. — Ничего плохого в том нет, раз мы любим друг друга.

— Я не люблю тебя! Я тебя ненавижу! — яростно вскинулась я.

Наши взгляды встретились. По глазам Стивена мне стало ясно, как тяжело он все переживает. До сих пор я думала лишь о себе и собственных горестях.

— Н-нет, нет… я не то имела в виду, — запинаясь, проговорила я. — Ох! Не знаю, как объяснить…

В отчаянии я бросилась в спальню и заперла обе двери. Рухнуть бы на постель, зарыться лицом в подушку!.. Взгляд случайно упал на голубой чемоданчик, стоящий на окне. Подарок Саймона. Я накрыла граммофон крышкой, положила на него руки, а поверх — голову. Впервые в жизни мне хотелось умереть.

Когда сгустились сумерки, я уже немного овладела собой. Зажгла свечу и устало поплелась к кровати. Через несколько минут в дверь постучали. С лестничной площадки.

— Я не прошу меня впустить, — раздался голос Стивена, — только прочитай записку. Я просуну ее под дверь.

— Хорошо.

Я подобрала выползший из-под двери листок бумаги. По лестнице застучали удаляющиеся шаги, хлопнула парадная дверь.

Написал Стивен следующее:

«Милая Кассандра!

Прошу тебя, не огорчайся! Все устроится. Просто ты еще слишком юная. Из-за твоего ума я иногда забываю о возрасте. Я не могу тебе всего объяснить — боюсь сделать хуже. Да и не знаю как… Поверь, ничего плохого не случилось. Я один виноват. Извини, что так тебя напугал. Если ты меня прощаешь, напиши, пожалуйста, на листочке „Да“ и сунь под дверь. Я пока выйду. Вернусь, когда в твоем окне погаснет свет. Поэтому не волнуйся, со мной ты не столкнешься. И на работу утром уйду пораньше.

Говорить об этом не станем. По крайней мере, в ближайшее время. Сама решишь, когда можно.

Не переживай, это все нормально.

С любовью, Стивен.

Целую, целую, целую! (Но только, если пожелаешь.)»

Прилагался и листок с припиской: «Возможно, такое объяснение поможет тебе понять. Конечно, лишь после того, как мы поженимся». Ниже шла цитата из «Философии любви» Шелли.

Все замкнуто тесным кругом.

Волею неземною Сливаются все друг с другом, —

Почему же ты не со мною?[16]

Перси Биши Шелли (1792–1822)

Очевидно, имя и годы жизни он добавил, чтобы я вновь не обвинила его в краже чужих стихов. Ох, Стивен… Я же прекрасно понимаю, почему ты их воровал! Сама мечтаю выразить любовь к Саймону в поэзии, но ничего достойного не выходит.

Нацарапав «Да», я сунула листок под дверь. Поступить иначе я не могла… Кроме того, это была правда — я действительно его простила.

В результате он лишь утвердился в ошибочном мнении, будто меня до слез напугал его напор.

С того дня наедине мы не остаемся, хотя продолжаем нормально общаться в присутствии домочадцев. Только встречаться с ним взглядом я избегаю. Наверное, он принимает мое поведение за застенчивость. Разумеется, честнее открыто признать, что ничего у нас не выйдет. Допустим, я все-таки отважусь причинить ему боль — но тогда придется рассказать о любви к другому. Иначе Стивена не убедить. Я же явно дала понять, что ласка мне приятна. Ну почему, почему я позволила ему так далеко зайти?

Позволила?! Да ты, милочка, его сама провоцировала! Но зачем? Ведь сердце изнывало от тоски по Саймону!

Возможно, я бы лучше в себе разобралась, если б воспоминание о происшествии не вызывало у меня такого отвращения. Даже сейчас рука не поднялась описать все подробности. Знаю одно: я поступила гадко, позвав Стивена в лиственничник, — и по отношению к нему, и по отношению к себе. Да, отчасти виновата жалость, но в целом это просто… безнравственность. И лишь благодаря Стивену, дело не обернулось еще хуже. Я серьезно согрешила. Сейчас отложу дневник и покаюсь, здесь же, на холме. Пусть мне будет стыдно!

* * *

Господи, какой промах! Ничего не вышло. От покаяния я плавно перешла к раздумьям о Саймоне: якобы окажись он на месте Стивена, то это не считалось бы грехом. И мне стало совсем тошно. Я ведь осквернила воспоминание о поцелуе Саймона!

Как жить, когда впереди беспросветность? Сначала придется изображать веселую подружку невесты на свадьбе Роуз, потом год за годом лицезреть семейную идиллию в Скоутни, видеть обожание в глазах влюбленного в жену Саймона… Как скрывать чувства в их присутствии?

Уехать бы! Но я ведь только и живу ожиданием встречи с ним.

Однажды я писала, будто ни капельки не завидую Роуз, а счастливый брак — тоска зеленая. Какой же я была дурой!..

* * *

По аллее катит на велосипеде отец. Снова провел день в Скоутни. И мальчики вернутся домой с минуты на минуту. Надо бы спуститься, приготовить чай. Думаю, консервированная лососина меня взбодрит.

До чего странно и грустно возвращаться в реальный мир после долгого уединения с дневником. За весь день я прервалась лишь однажды: накормила Элоизу и сама перехватила холодных сосисок.

Как хочется рыдать… Невыносимо.

Что ж, надену улыбку и, напевая, побегу вниз — прогоню печаль.

* * *

Девять часов. Пишу в кровати.

Случилось кое-что интересное. Знаю, все зыбко и ненадежно, планов строить нельзя — и все-таки строю.

За чаем Стивен получил телеграмму от Леды Фокс-Коттон — приглашение в Лондон на следующие выходные; пришлось ему идти обратно на ферму, отпрашиваться на субботнее утро. Едва он вышел из дома, я выключила радиоприемник и побежала наверх слушать граммофон (никогда его не включаю в присутствии Стивена). Томас поднялся со мной, попросил поставить фуги и прелюдии Баха — они ему особенно нравятся.

Я включила пластинку, и мы легли на кровати. По-моему, брат в последнее время значительно повзрослел и поумнел. Нет, учился он всегда блестяще, но разговаривать с ним было неинтересно. Теперь же не устаю ему удивляться! Возможно, на мозг Томаса повлияло обилие еды, не так давно появившейся в нашем доме.

Когда мы прослушали до конца записи Баха, брат вдруг спросил:

— Помнишь, как Роуз загадывала желание на каменной голове?

Я изумилась: чего это он вспомнил?

— Наверное, граммофон Саймона навеял… — пожал плечами Томас. — Он ведь тоже часть перемен, которые появились в нашей жизни вместе с Коттонами. Никогда прежде не задумывался, что произошло на самом деле! Смотри, Роуз решила продать себя дьяволу, загадала желание — и тут же вошли Коттоны.

Я потрясенно глядела на брата.

— Роуз себя не продает! Она любит Саймона! Она сама мне сказала. Ты ведь знаешь, Роуз всегда говорит правду.

— Верно, — согласился Томас. — Значит, она себя обманывает. Потому что вижу — Саймона она не любит. И вообще ему не подходит.

— Но откуда тебе знать о ее чувствах?

— Да потому что она и словом не упоминает о Саймоне. Вот сестра Гарри без умолку трещит о своем женихе. Сразу понятно — любит. Мы с Гарри зуб дадим! Я ночевал у них на прошлых выходных, она его имя назвала пятьдесят один раз.

— Ерунда! — нахмурилась я. — Просто Роуз более сдержанная.

— Роуз? Сдержанная? Ха! Да она, если чем-то увлечена, все уши об этом прожужжит. Я получил от нее письмо, и о Саймоне в нем ни словечка, представляешь?

— Когда ты получил письмо? — удивленно спросила я. — Можно взглянуть?

Томас ответил, что несколько дней назад пересекся с почтальоном на аллее.

— А тебе не показывал, потому что Роуз попросила. Правда, причину назвала дурацкую. По-моему, ничего страшного, если ты прочтешь. Сейчас принесу.

Письмо оказалось своеобразным. Саймон в нем действительно не упоминался. Да вообще никто не упоминался, даже сама Роуз! Просто огромный список вещей, которые ей купили, с пометками, что сколько стоит. А в конце приписка: «Только прошу, не показывай письмо Кассандре. Ужасно ведь, что у меня столько красивых нарядов и всяких милых штучек, а у нее — ничего. Но ты не девочка, завидовать не станешь. Как хорошо, когда можно поделиться с кем-то радостью!»

— Зуб даю, я знаю, почему она составила такой список, — сказал Томас. — Пытается убедить себя, что брак по расчету того стоит. Пустяки! Не вижу повода переживать. Женщины всегда выходят замуж по расчету, всем известно. В любом случае, для нас это дар Небес, пусть для Роуз приложил маленький подарочек и дьявол.

— А как же Саймон?! — возмутилась я.

— Саймон? Его не спасти. Помнишь, когда мы в последний раз гостили в Скоутни? Ну, перед отъездом Коттонов в Лондон? Так вот, пока мы гуляли вокруг конюшен, он упомянул имя Роуз сорок два раза. Я считал! Лошадям, наверное, осточертело постоянное Роуз-Роуз-Роуз…

Я возразила, что подлинных доказательств равнодушия Роуз у него нет. И все же мое сердце, окрыленное надеждой, радостно затрепетало. Ведь и правда странно, что она ничего не пишет о Саймоне! Разве не хочется влюбленной девушке постоянно рассказывать о женихе? Да я сама вывожу имя Саймона на каждом подвернувшемся клочке бумаги! (А потом дергаюсь: точно ли разорвала?)

Когда Томас ушел делать домашнюю работу, я достала единственное письмо, полученное от сестры. И оно убило всякую надежду. Что может быть определеннее, чем «До чего же чудесно любить Саймона, до чего все чудесно!»? А вдруг она себя обманывает, как предположил Томас? О Саймоне действительно почти ничего нет. И конец письма пронизан грустью: она пишет об одиночестве, о том, что сидит в ванной, пока не повеселеет.

Господи, если б у меня был Саймон, я бы навсегда забыла об одиночестве!

Лежа в кровати, я попыталась вообразить, о чем бы написала в письме на месте Роуз. О сокровенном вряд ли рассказала бы — тут Роуз можно понять. Но я наверняка уточнила бы, какие платья понравились Саймону, какого он мнения о театральных спектаклях… Да, содержание письма вертелось бы вокруг него.

Или я выдаю желаемое за действительное — верю в то, во что хочется верить? Даже если сестра его не любит, то о чувствах Саймона мне хорошо известно. Но если она его бросит…

* * *

До чего в комнате жарко! И открыть окно пошире нельзя: вдруг Элоизе захочется совершить прыжок-полет к рыщущему вокруг замка поклоннику. Ах, Элоиза, поверь, огромный пес с фермы Четыре Камня тебе не пара!

Я приглядываюсь, не ушел ли кавалер… Нет, не ушел. Их там уже двое, стоят на краю рва, только четыре глаза светятся в темноте.

Мне ужасно жалко несчастных влюбленных. Хотя Элоиза особенно к ним не рвется — по крайней мере, вид у нее невозмутимый.

Итак, в голове сложился план действий! Нужно как-то выведать правду. Если Роуз действительно любит, то я не посягну на Саймона даже в мыслях. Уеду. Возможно, поступлю в колледж, как она предлагала. Но выяснить правду необходимо. Нужно увидеть сестру.

В субботу поеду со Стивеном в Лондон.

XIV

Я снова дома.

Напрасная была затея! Отношения с Роуз испорчены, прежнего не вернуть.

Катясь вчера на велосипеде со Стивеном в Скоутни, я вспоминала последнюю поездку в Лондон. Тогда на станцию мы ехали с сестрой… И я начала с ней мысленно беседовать, будто она рядом — даже спросила совета, что сказать новой Роуз. Да, по моему представлению, девушка с приданым ценой в тысячу фунтов не имела ничего общего с Роуз в поношенном белом костюме, с которой я отправлялась в дорогу солнечным апрельским утром. Какой свежестью дышало в тот день все вокруг!

И вчера глаз радовала омытая дождем зелень, только надежд и предвкушения счастья она в душе не будила. Жарко припекало солнце; бесконечные ливни, безусловно, надоели, но слепящий свет тоже раздражал. Лето в разгаре порой безжалостно к падшим духом.

Не ожидала, что буду так легко себя чувствовать наедине со Стивеном. Говорили мы мало и лишь на самые общие темы. При виде него меня вновь начали терзать угрызения совести; за это я — совершенно несправедливо — слегка на беднягу злилась: и так столько огорчений, а тут еще он!

Пока мы ждали поезд, на станцию примчалась выдохшаяся Элоиза; она больше не в заточении, поэтому без помех ускользнула от Томаса и погналась за велосипедами. Оставлять ее на платформе не стоило: однажды мы от нее уехали, а она шмыгнула в следующий поезд — и «допутешествовала» до полицейского участка в Кингз-Крипте. Пришлось Стивену купить специальный «собачий» билет; начальник станции дал ей воды, а нам — веревку для поводка. Всю дорогу Элоиза вела себя паинькой, только при пересадке на лондонский поезд выхватила из рук малыша кусок кекса. Я быстро поблагодарила мальчика за то, что угостил собачку, — в результате он и сам поверил, будто лишился кекса по доброй воле.

Стивен проводил меня до самого дома на Парк-Лейн (уж очень настаивал). На каком поезде вернемся в деревню, мы пока не знали — решили договориться по телефону. И Стивен бегом бросился в сторону Сент-Джонс-Вуд.

С Элоизой на поводке я вошла в подъезд многоквартирного дома. Вестибюль был роскошным: всюду великолепные ковры, одетые с иголочки швейцары да еще лифт, которым можно управлять самой. Просто нажимаешь кнопку и едешь. Так странно! Сразу чувствуешь какую-то фатальность, когда кабина медленно ползет вверх. Элоиза в приступе клаустрофобии начала бросаться на обитые кожей стены, что не пошло им на пользу.

В коридоре стояла мертвая тишина. Тише места не встречала. Даже не верилось, будто за блестящими парадными дверями кто-то живет — чуть в обморок не упала от изумления, когда мне открыли.

Я объяснила горничной, кто я такая, и спросила Роуз.

— Никого нет дома, — ответила та.

Где была моя голова? Разумеется, следовало предупредить о своем визите!

— Не подскажете, когда они вернутся?

— Мадам обещала прийти к половине седьмого — переодеться к ужину. Может, войдете, мисс?

Элоиза преувеличенно, словно притворяясь, тяжело и часто дышала. Горничная предложила дать ей воды и осведомилась, не нужно ли чего мне. Я попросила молока и поинтересовалась, можно ли привести себя в порядок.

Горничная провела меня в комнату Роуз. Я мысленно ахнула. Какое великолепие! На белоснежный ковер было страшно ступать. В царстве пастельных тонов ярким пятном выделялся букет алых роз в мраморной вазе на прикроватной тумбе. Рядом с вазой лежал конверт, из которого выглядывала карточка, надписанная почерком Саймона: «С добрым утром, любимая!» Пока я таращилась на розы, горничная принесла нам с Элоизой молоко и воду.

В ванной царил идеальный порядок, будто ей никогда не пользовались. Даже зубной щетки я не высмотрела. Сестра, конечно, писала, что полотенца меняют каждый день, но… кто бы подумал, что их так много! Целых три! Все разных размеров. И еще прелестные полотенчики для лица, украшенные монограммой.

Умывшись, я вернулась в спальню. Чудесно пахло розами. Элоиза с блаженным видом развалилась на кровати, прямо на белом покрывале; выглядело очень мило. Я сняла туфли и легла рядом, пытаясь сообразить, как действовать дальше.

Возвращается Роуз поздно, поэтому затея с откровенным разговором безнадежна. В таком деле главное — время, такт и осторожность. Нет, ничего мне не выяснить. Ни до ужина, ни после. Даже если досидеть до последнего поезда в девять тридцать. Как же разыскать Роуз? Наверняка она примчалась бы, узнав, что ее сестра здесь, радом, в лондонской квартире…

Звонком колокольчика я вызвала горничную. К сожалению, та понятия не имела, куда все ушли.

— Неужели никто не знает? — в отчаянии спросила я.

— Ну… можно попытаться узнать у мистера Нейла. Хотя в последнее время он тут редкий гость.

Горничная позвонила в гостиницу, но Нейла не застала. Я предложила спросить Фокс-Коттонов.

Моему звонку Леда Фокс-Коттон, судя по голосу, не обрадовалась.

— Глупышка, почему же ты никого не предупредила? Разумеется, я не знаю, где они. Подожди, спрошу Обри. Возможно, Топаз ему что-то рассказывала.

Вернулась она через минуту.

— Обри говорит, что Топаз вечером точно будет дома — он собирается за ней заехать. Наверное, тебе лучше пообедать у нас. Приходи в два, я полдня занята Стивеном. Собираюсь после обеда познакомить его с нужными людьми из мира кино. Найдешь себе на час занятие? А в половине второго вызывай такси и приезжай.

Я собралась отказаться, но передумала: уж очень хотелось взглянуть на их дом, студию — да и на чету Фокс-Коттон. Судя по словам Леды, Топаз и Обри тесно общаются… Словом, я поблагодарила ее за приглашение и пообещала приехать.

Наконец блеющий голос собеседницы смолк. Нет, нужно избавляться от предубеждения против миссис Фокс-Коттон! Она ведь очень любезно со мной обошлась.

— По-моему, хорошая мысль! — заметила горничная. — Хотя и наш повар обязательно вас накормил бы. Значит, у вас свободных полтора часа… Наверное, пройдетесь по магазинам?

Но мне не улыбалось таскать Элоизу по многолюдным улицам — куда приятнее прогуляться в Гайд-парке. Так я горничной и сказала.

— Мисс, у вас платье сильно помялось, — заметила она. — Давайте отутюжу.

Я бросила взгляд в большое зеркало.

Просто удивительно, что творит обстановка с одеждой! Разумеется, за день до поездки я собственноручно выстирала и отутюжила свое любимое зеленое платье. Дома оно казалось прелестным, а в комнате Роуз вдруг превратилось в дешевое и заурядное. Да еще я повалялась на кровати, что не добавило ему красоты. Однако отдать наряд горничной я не отважилась — больно старое на мне было белье, и к тому же заштопанное.

— Спасибо, не стоит беспокоиться.

К сожалению, зной не располагал к прогулкам по парку, поэтому я села на траву под деревом. Элоиза покаталась на спине и взмахами лап выразила желание, чтобы ее почесали; разморенная жарой, чесала я ее не слишком усердно, и вскоре собака, перевернувшись на живот, уснула. Я прислонилась спиной к стволу, огляделась.

А ведь я впервые в Лондоне одна! Как правило, мне нравится «пробовать на вкус» ощущения от нового места — это возможно лишь в одиночестве. Даже смятенное состояние духа не мешало получать удовольствие от отдыха в тени, созерцания мелькающих вдалеке алых автобусов, старых кремовых зданий на Парк-Лейн и новых многоквартирных домов с полосатыми навесами над окнами. А ощущения от Гайд-парка были странные и интересные. Сильнее всего чувствовалась его обособленность; парк будто бы дружелюбно улыбался, но при том сторонился раскинувшейся вокруг на много миль столицы. Вероятно, потому, что он принадлежал старому Лондону — городу Викторианской эпохи, восемнадцатого века, Средневековья… Но потом я увидела овец, мирно пощипывающих травку, и поняла: Гайд-парк никогда не принадлежал Лондону! По духу он — часть деревни, и потому непостижимым образом объединяет в себе Лондоны разных эпох. А сам, в сердце вечно меняющегося города, неизменен.

Когда часы пробили четверть второго, я вышла на Оксфорд-стрит и взяла чудесное открытое такси. Элоиза каталась по Лондону впервые, поэтому лаяла почти безумолчно. Как сказал шофер, благодаря ей, не приходится отвлекаться на клаксон.

Прежде в Сент-Джонс-Вуд я не бывала. Это восхитительный зеленый район; дороги с обеих сторон затеняют деревья, а у старых особняков таинственный вид. На этом фоне броская алая дверь дома Фокс-Коттонов выглядела необычно.

Встретил меня Обри Фокс-Коттон.

— Леда еще занята, — пояснил он красивым манерным голосом.

При свете дня его узкое лицо казалось еще бледнее, чем тогда вечером в Скоутни. Он вообще бесцветен, но есть что-то незабываемое в его элегантности. Элоизе Фокс-Коттон скорее понравился.

— Забавное создание, — обронил он и вялым взмахом руки отогнал собаку.

Мне налили немного хересу. Хозяин любезно со мной побеседовал, в действительности почти меня не замечая, а далеко после двух объявил, что лучше «переместиться», поторопить остальных.

Через садик за домом мы прошли в здание, которое в далеком прошлом, очевидно, служило конюшней. Нам преградила путь черная бархатная штора, натянутая от стены до стены. В углу темнела маленькая винтовая лестница.

— Давайте наверх, — прошептал Обри, — только не шуметь, пока не наступит подходящий момент.

И мы очутились в галерее. Внизу раскинулась ярко освещенная студия; лучи прожекторов сходились на возвышении у дальней стены, где перед нарисованными развалинами храма стоял Стивен. В греческой тунике он был великолепен! Леду Фокс-Коттон я не видела. Только слышала.

— Рот чересчур напряжен! — громко сказала она. — Оближи губы, но не смыкай! Чуть приподними взгляд.

Стивен выполнил ее указания и вдруг, дернув головой, залился краской.

— Что за черт… — начала Леда Фокс-Коттон, но потом догадалась выглянуть и увидела в галерее нас. — Ясно. На сегодня конец работе. Теперь от него ничего не добиться. И так все утро жался. Наверное, из-за туники. Стивен, переодевайся!

В черной рубашке и черных брюках Леда казалась вспотевшей и грязной, словно от тяжелой работы, поэтому сейчас ее засаленный вид не так отталкивал, как в Скоутни.

Пока Стивен переодевался, я спросила, нельзя ли посмотреть фотографии, и миссис Фокс-Коттон повела меня в другое здание, видимо, бывшую конюшню соседнего дома. Комната напоминала гостиную: большие диваны, ворох подушек — все черно-белое. На стенах висели увеличенные снимки; особенно меня впечатлила фотография обнаженного чернокожего мужчины. Огромная, от пола до потолка. Даже жутко стало.

У стены стоял большой портрет Стивена в раме — просто восхитительный! О чем я Леде и сказала.

— Из всех моих натурщиков Стивен — единственный парень, в красоте которого нет ничего женственного, — пояснила она. — Его тело прекрасно, как и лицо. Если б только глупыш согласился раздеться, я бы повесила его снимок рядом с фотографией негра.

Миссис Фокс-Коттон вручила мне целую кипу снимков со Стивеном, один лучше другого. Поразительно! Вроде бы на фотографиях он — и в то же время, будто другой человек: более цельный, умный, сильный. Ни на одной из них не запечатлелось хорошо знакомое мне глуповатое выражение лица. А не исчезло ли оно у него и в жизни? Эта мысль пришла мне в голову в разгар обеда (за зеркальным столом). Стивен явно повзрослел и держался с Фокс-Коттонами на удивление непринужденно. Но все же… Все же он еще не стал человеком с фотографий.

Обед мне понравился. В доме вообще было не к чему придраться: все красиво и очень современно.

— Эти интерьеры не подходят такому старому особняку. Просто в Лондоне я предпочитаю современную обстановку, — сказал Обри (они сами попросили меня называть их по именам), когда я восхитилась мебелью. — Мой девиз: в городе — современность, в деревне — классика. По-хорошему, нужно переехать в квартиру, только Леда ни за что на свете не расстанется со своей студией. Вот если б Саймон сдал мне в аренду Скоутни!

— Ну, может, Роуз приглянется Нью-Йорк во время медового месяца, — заметила Леда.

— Они едут в Нью-Йорк? — как можно небрежнее спросила я.

— Кажется, Роуз об этом упоминала, — рассеянно проговорила она. — Они ведь поженятся в сентябре, в сентябре там чудесно. Да-а, осенний Нью-Йорк прекрасен…

Черная волна отчаяния накрыла меня с головой. Конец. Свадьбу не отменить. Спеша в Лондон, я гналась за несбыточной мечтой. Думаю, мне стало это ясно еще в квартире, когда я увидела букет от Саймона. Боже, хочу обратно, хочу в замок… Там я забралась бы на кровать с балдахином и выплакалась бы…

Леда тем временем договаривалась со Стивеном о позировании на завтрашнее утро.

— Но нам нужно сегодня домой, — быстро встряла я в разговор.

— Чепуха! — отмахнулась она. — Переночуешь в квартире.

— Там нет места, — возразила я. — Мне в любом случае надо возвращаться.

— Но Стивену ведь не надо? Доедешь сама.

— Нет! — встрепенулся Стивен. — Не ночью же! Разумеется, Кассандра, я тебя отвезу.

Леда коротко, проницательно на него взглянула и, похоже, догадалась о его чувствах ко мне. Ей это не понравилось, но спорить с ним она не стала.

— Господи, вот морока… — Леда вновь обернулась ко мне. — Уверена, они придумают, как тебя разместить! Почему ты не можешь задержаться на день?

На языке вертелось: «Не ваше дело!» — но как хозяйке дома я вежливо объяснила, что нужна отцу и Томасу.

— Во имя всего святого… — начала она — и умолкла на полуслове, очевидно, заметив на моем лице непреклонное выражение. — Ладно. — Леда пожала плечами. — Если передумаешь, позвони.

Обед подошел к концу. Мы направились в холл; там, на черном мраморному полу, лежала довольная, объевшаяся Элоиза. Леда заинтересованно на нее взглянула и остановилась.

— Хм… Как красиво собака отражается в мраморе… Может, сфотографировать? Впрочем… Потом. Нет времени устанавливать освещение.

На ее губах не мелькнуло и тени улыбки, когда Элоиза радостно завиляла хвостом. И до меня вдруг дошло: Леда вообще никогда не улыбается!

Миссис Фокс-Коттон отправилась к себе в комнату переодеться для поездки со Стивеном на киностудию. А я решила из вежливости поговорить с Обри о его работе и попросить фотографии спроектированных зданий. Конечно, я не разбираюсь в современной архитектуре, но тема как будто увлекательная. Поразительно, что сухарь, вроде Обри, так умен, а его глуповатая жена создает удивительной красоты снимки!

Наконец Леда спустилась вниз — в элегантном черном платье, черной шляпке, темно-красных перчатках и старинном рубиновом колье. И все же вид у нее был неряшливый.

Я сочла за лучшее вернуться в квартиру Коттонов: вдруг Роуз приедет раньше назначенного времени? По пути в студию миссис Фокс-Коттон завезла меня на Парк-Лейн. На прощание Стивен пообещал позвонить в полдевятого.

— Ну что ж ты за обуза! — Леда предприняла последнюю попытку надавить на меня. — Зачем тянуть его сегодня домой! Если Стивен получит работу, ему придется сразу же вернуться в Лондон.

— Он может поступать, как ему заблагорассудится. — Не думаю, будто высказалась грубо. — Стивен, желаю удачи!

Автомобиль тронулся, и мы с Элоизой поспешили в сторону подъезда. Только далеко уйти не успели — нас догнал Стивен.

— Ты и правда хочешь, чтобы я взялся за эту работу, если меня примут? — испытующе глядя в глаза, спросил он.

— Правда. Мы все будем тобой гордиться.

— Ну, если ты так уверена…

Глядя вслед бегущему к машине Стивену, я преисполнилась торжества: не столько радовала его преданность, сколько мысль о досадующей Леде, которой приходится с этим мириться.

Вторую половину дня я провела в гостиной Коттонов. Немного почитала журналы (ужасно серьезные, ничего общего с журналами мисс Марси), но большую часть времени думала, думала, думала… В основном о роскоши. Я еще прежде поняла, что роскошь — не просто гора красивых вещей, это другая атмосфера. И пропитанная богатством атмосфера повлияла на мое настроение: погрузила меня в томную расслабленность, а безысходную тоску в душе заменила легким флером грусти.

Возможно, со временем эффект сглаживается. Возможно, этого не замечаешь, если видишь роскошь с пеленок. И все же, по-моему, атмосфера богатства притупляет остроту переживаний. Не только грустных, но и радостных.

Не стану лукавить: вряд ли я презрительно сморщу нос, случись мне забрести в мир роскоши, однако… что-то с ним не так, я чувствую. Наверное, от того он и приятнее.

В пять часов добрая горничная принесла мне чай со льдом и бутерброды (а Элоизе кекс, но Элоиза предпочла бутерброды). После еды я уснула, прямо на диване.

Неожиданно комнату наполнил гомон, смех, разговоры… Миссис Коттон, Роуз и Топаз вернулись!

Все три были в черном, все три были восхитительны, несмотря на кажущуюся неуместность нарядов. Очевидно, самые элегантные столичные дамы носят черное даже в жару.

А уж как они обрадовались моему приезду! Роуз чуть меня не задушила.

Решили, что я непременно должна остаться на выходные.

Сестра твердила, что кровать у нее большая, поместимся обе, а в ответ на мое опасение, не будем ли мы толкаться, воскликнула:

— Согласна спать на полу — только останься!

— Конечно, дорогая, — присоединилась к спору миссис Коттон. — А утром в понедельник присмотрим тебе наряд для свадьбы.

— Если б я знала, что ты здесь, сразу бы примчалась домой! Мы ходили в театр на дневной сеанс. Не спектакль, а скука смертная! — сказала Роуз, обмахиваясь программкой.

А ведь еще три месяца назад любой спектакль привел бы ее в восторг.

Топаз тоже попросила меня остаться, а затем встревоженно поинтересовалась, сможет ли обойтись без меня отец. Я перечислила все оставленные им с Томасом блюда.

— Я позвоню в Скоутни, велю послать им холодный ростбиф, — сказала миссис Коттон. — С голоду умереть не дадим.

Тут вошел Саймон. Я чуть не задохнулась от счастья, так обрадовалась встрече.

— Конечно, Кассандра должна остаться, — твердо произнес он. — А сегодня вечером пойдет с нами развлечься.

Роуз объявила, что даст мне свое платье.

— Саймон, позвони Нейлу! Возьмем его с собой, пусть потанцует с Кассандрой. Кассандра, идем, искупаешься в ванной!

Обхватив рукой мою талию, Роуз повела меня в спальню.

И вот в тихой прежде квартире закипела жизнь. Распахнули окна, двери! Горничная подняла навесы, и в комнаты с прохладным ветерком из парка ворвался будоражащий лондонский запах — запах сухой травы и бензина, который тут же смешался с чудесными ароматами готовящегося ужина.

— Опять оставили в кухне дверь нараспашку, — раздраженно сказала горничной миссис Коттон.

Можно подумать, кому-то неприятен запах хорошего ужина!

Пока я лежала в ванне, Роуз позвонила Фокс-Коттонам. Неизвестно ведь, кто возьмет трубку — вдруг Леда? А рассказывать ей о перемене планов самой мне не улыбалось. Я вспомнила о Стивене и крикнула сестре, что хочу с ним поговорить: надо же поинтересоваться результатами собеседования, а то как-то невежливо…

— Он в студии с Ледой! — прокричала она в ответ. — Обри попросит его перезвонить!

Повесив трубку, Роуз сообщила, что Стивена взяли сниматься в кино.

— По словам Обри, Леда вне себя от восторга. Стивену будут платить десять фунтов в день! А работать придется, по меньшей мере, дней пять. Текста нет — нужно просто пройтись со стадом коз. Символизм или что-то в таком духе.

— Ничего себе! Представляешь, Стивен заработает пятьдесят фунтов?!

— Даже больше, учитывая съемки у Леды, — заметила Роуз. — Она от него без ума.

Выйдя из ванной, я увидела разложенное на кровати вечернее платье — для меня! Тоже модного черного цвета.

Правда, как выяснилось, Роуз выбрала его лишь потому, что ничего короче в ее гардеробе не нашлось. Село платье на меня прекрасно! Длинное, почти до пола. Смотрелось роскошно, хотя сестра между делом обронила:

— Ах, это из готовых платьев. Надо же в чем-то пока ходить.

Едва я завершила свой туалет, из холла послышался голос Нейла.

— Поздравляю! Тебе оказали неслыханную любезность, — усмехнулась Роуз. — Нейл не заглядывал в квартиру несколько недель. Надеюсь, он не подбросит мне в суп мышьяк.

Я выразила сожаление, что они так и не поладили.

— Ну, я-то тут ни при чем, — пожала плечами сестра. — Мне очень хотелось бы с ним подружиться. Ради Саймона. Я много раз пыталась… И сегодня попробую, но… сама увидишь. Бесполезно!

На словах «ради Саймона» сердце у меня оборвалось: «Какая же я дура! Поверила Томасу! А зря. Она его любит, тут и гадать нечего».

Только что мне делать со своими чувствами? Поэтому я просто твердила про себя: «Я его видела — и через минуту снова увижу. Этого довольно. Почти».

Нейл постучал в дверь спальни и весело воскликнул:

— Где мой большой друг Кассандра?

Роуз еще не закончила прихорашиваться, пришлось выйти одной.

Боже, я и забыла, какой он милый! Мы перешли в гостиную.

— Ого! Повзрослела Кассандра! — улыбнулся Саймон.

— Даже очень, — согласилась миссис Коттон. — На следующей неделе, дорогая, нужно непременно пройтись по магазинам.

Думаю, в новом платье я и правда выглядела весьма элегантно.

Все окружили меня заботой и лаской (наверное, тревожились, что из-за свадебной суеты с Роуз мне достается мало внимания). В гостиную вошла сестра и взяла меня под руку.

— Она должна остаться! Надолго-надолго, правда? Придется отцу самому о себе позаботиться.

Слава богу, Топаз ушла с Обри Фокс-Коттоном, а то бы Роуз не поздоровилось.

После ужина (из четырех блюд, включая изумительный суп-холодец) решили пойти потанцевать. Миссис Коттон присоединиться к нам отказалась — сказала, что проведет вечер дома, перечитывая Пруста.

— Начала его еще вчера, — пояснила она Саймону. — Не терпится снова взяться за книгу. Я теперь делаю пометки: хочу выделить любимые абзацы, по твоему примеру.

И они заговорили о Прусте. Ужасно хотелось послушать, но Роуз утащила меня в спальню, чтобы приготовиться к выходу.

— Саймон с матерью постоянно обсуждают книги! — раздраженно сказала она. — Причем таких авторов, у которых я не читала и строчки.

В гостиницу, где проходили танцы, мы отправились пешком. И очень хорошо. Прогуляться по Парк-Лейн — одно удовольствие! Ярко сияющие уличные фонари, сумеречно-синее небо…

Только с атласными туфельками Роуз у меня вышел казус: дома казалось, они сидят как влитые, а на улице почти сразу начали соскальзывать с пяток. Приходилось напрягать ступни, чтобы не потерять обувь. Танцевать оказалось еще тяжелее, чем идти, — после первого же тура стало ясно: дело безнадежное.

— Буду любоваться на танцы со стороны, — со вздохом сказала я Нейлу.

— Ни в коем случае! — возразил он и повел меня в пустынный коридор за танцевальным залом. Судя по уютным нишам в стенах, обтянутых розовой парчой, это место предназначалось для отдыха, однако Нейл заверил, что люди сюда практически никогда не заходят.

— Скидывайте чертовы туфли, — скомандовал он, — а я сниму свои, чтобы невзначай не отдавить вам ногу.

Танцевать на толстом ковре было довольно странно, но мне понравилось. Когда музыка смолкла, мы уселись в одну из ниш.

— Как хорошо, что вы приехали в Лондон, — сказал Нейл. — Иначе мы бы не увиделись. Ровно через неделю я возвращаюсь домой.

Новость меня огорошила.

— Куда? В Калифорнию?! И не останетесь на свадьбу? Я думала, вы будете шафером.

— Придется Саймону поискать на эту роль другого. Мне сегодня пришла телеграмма — предлагают долю в ранчо. Грех упускать такой шанс! Ехать нужно срочно.

Из зала вышли Роуз и Саймон — явно искали нас.

— Только не заговаривайте об этом, хорошо? — торопливо пробормотал Нейл. — Сначала скажу матери, потом уже остальным. Боюсь, она не обрадуется…

Роуз с Саймоном остались с нами в коридоре. Спустя некоторое время вновь заиграла музыка; сестра обернулась к Нейлу и, вложив в голос все свое очарование, спросила:

— Потанцуете со мной?

И тут я убедилась в ее правоте: налаживать отношения с Нейлом бесполезно. Сперва он как будто намеревался отказаться от приглашения, но, в конце концов, довольно вежливо, хоть и без тени улыбки, проронил:

— Разумеется, если желаете…

Они ушли в танцевальный зал, оставив нас с Саймоном наедине.

Сначала мы поговорили о Роуз; Саймон беспокоился, что бесконечное хождение по магазинам ее утомляет.

— Лучше бы мы сразу поженились и уехали из Лондона, — вздохнул он. — Но они с мамой, во что бы то ни стало, хотят дождаться, когда подготовят приданое.

Роуз действительно казалась менее оживленной, чем обычно, но по-настоящему усталым выглядел Саймон: притихший, побледневший. Мое чувство к нему вспыхнуло с новой силой. С какой радостью я окружила бы Саймона заботой и лаской!

После долгой беседы о Роуз он спросил меня об отце; мы начали строить догадки, не пишет ли он что-нибудь втайне от нас.

— Несколько недель назад, во время ночевки в квартире, он вел себя очень странно, — задумчиво произнес Коттон. — Мама сказала, он забрал из кухни поваренные книги.

Время шло, а мы не обсудили ничего важного — ничего, что можно сберечь на будущее как драгоценное воспоминание. На меня накатило отчаяние. Саймон был мил, добр, как обычно, обаятелен, но едва ли замечал во мне личность.

Чем бы забавным его развлечь?.. Фантазия, как назло, отказала. Я решила поговорить об «умном».

— Саймон, как вы считаете, мне следует прочитать Пруста?

Вероятно, вопрос оказался скорее забавным, чем умным, потому что Коттон неожиданно захохотал.

— Ну, я бы не сказал, что это священная обязанность… Можете попробовать. Я пришлю вам «По направлению к Свану».

Тогда я заговорила о его чудесном подарке, отправленном мне к дню рождения, а Саймон в ответ тепло отозвался о моем письме с благодарностями.

— Надеюсь, вы берете из Скоутни пластинки?

Мне вспомнился павильон, озаренный луной и мерцанием свеч… И вдруг оркестр, наигрывавший попурри, перешел к исполнению «Возлюбленной». Что за роковое, жестокое совпадение!

Щекам стало жарко от прилившей крови. Да лучше сквозь землю провалиться! Сорвавшись с места, я бросилась к зеркалу в конце коридора.

— Что случилось?! — крикнул вслед Коттон.

— Ресница в глаз попала, — отозвалась я.

— Нужна помощь?

— Спасибо, сама справлюсь.

С платком я возилась до тех пор, пока с лица не сошла краснота. Думаю, Саймон ничего не заметил.

Когда я вернулась в нишу, он окинул меня взглядом с головы до ног.

— До чего же меняет вас платье, прямо удивительно! Даже не знаю, хорошо ли это, что вы повзрослели. Ладно, привыкну. — Он улыбнулся. — Но в образе девочки вы были само совершенство.

Итак, ему нравилась забавная девчушка, пляшущая с цветами вокруг костра в день летнего солнцестояния; ее он и поцеловал. Впрочем, мотив его поступка, наверное, никогда не узнать.

С этого момента беседа пошла у меня легко, Саймон даже немного посмеялся моим шуткам. Я снова ему нравилась! Однако то была уже не я, а подражание себе прежней. Сплошная «сознательная наивность». Никогда, никогда раньше я с ним так не держалась! А может, держалась. Но выходило это само по себе, естественно. Легкомысленно щебеча с Саймоном под «Возлюбленную», я впервые слушала себя, будто со стороны, и понимала: прежняя естественность для меня отныне неестественна. Я повзрослела. И не только из-за преобразившего мою внешность черного платья.

Музыка закончилась; Роуз подошла к нам, а Нейл ушел за напитками.

— Последняя мелодия — просто чудо! — воскликнула она. — Интересно, как называется?

— К сожалению, не обратил внимания, — ответил Саймон.

Я пожала плечами.

— И я.

Роуз уселась в нише напротив, вытянув ноги вдоль дивана.

— Устала? — Подошел к ней Саймон.

— Безумно, — отозвалась она, не сдвинувшись ни на йоту, чтобы дать ему сесть рядом.

Он опустился на пол.

— Хочешь, поедем домой, как только допьем коктейли?

— Да, пожалуй, — согласилась сестра.

Нейл собирался остаться со мной в гостинице, но я возразила, что протанцевать весь вечер босиком в коридоре невозможно.

— Ну да. Ни дать ни взять вечеринка в обитой войлоком палате психбольницы, — улыбнулся он.

Никогда не забуду тот день. Толстый ковер, обтянутые парчой стены, отражение сияющих люстр в золоченых зеркалах… Все такое роскошное — и бессмысленное, безжизненное…

У подъезда Нейл сказал, что подниматься не станет, — проводит до лифта. Пропустив Саймона и Роуз хорошо вперед, он остановил меня и негромко произнес:

— Похоже, нам пора окончательно попрощаться.

Меня охватила грусть. В дополнение к прочему тяжкому грузу страданий.

— Но мы ведь еще увидимся, правда?

— Конечно! Непременно приезжайте в Америку.

— А вы в Англию не приедете?

— Вряд ли, — ответил Нейл и, рассмеявшись, добавил: — Может, и приеду. На старости лет, когда разбогатею.

— За что вы нас так не любите, Нейл?

— Ничего подобного, люблю, — быстро произнес он. — Я все люблю. Просто мне здесь не место.

Саймон и Роуз крикнули, что лифт ждет только меня. Мы торопливо пожали руки.

Как горько! Неужели я увижусь с Нейлом лишь много лет спустя?

В квартире горничная передала мне сообщение от Стивена. Я и забыла, что просила его позвонить! Роуз прочитала записку вслух:

— «Мисс Кассандре Мортмейн от мистера Стивена Колли. Джентльмен сказал, что, если требуется, он полностью в вашем распоряжении».

— По-моему, сказано превосходно! — заметил Саймон. — Думаю, лучше перезвонить.

— Утром перезвонишь, — махнула рукой сестра. — Идем в спальню. Нам до сих пор не удалось толком поболтать.

В тот же миг из своей комнаты вышла Топаз и сказала, что хочет со мной поговорить.

— Может, завтра поговорите? — с нетерпеливыми нотками в голосе предложила Роуз.

Мачеха ответила, что причин откладывать разговор не видит.

— Сейчас лишь половина десятого. Я специально вернулась пораньше.

— Ладно, только давайте быстрее, — недовольно вздохнула сестра.

Топаз повела меня в сад на крыше.

— В квартире ненадежно: могут подслушать.

На крыше было чудесно; среди кадок с низкими деревцами уютно умостилась красивая садовая мебель. И ни души вокруг. Мы устроились на диване-качелях; я ожидала услышать нечто важное, но Топаз — вполне предсказуемо — заговорила об отце.

— Когда он сюда приехал, мы от силы минуту пообщались, — пожаловалась она. — Моя комната для двоих слишком мала, а миссис Коттон оба вечера допоздна задерживала его своими разговорами в гостиной.

Я спросила, по-прежнему ли она о нем беспокоится.

— Нет… По крайней мере, не в том же смысле. С ее стороны, несомненно, ничего нет. Теперь я вижу, он ее интересует не как мужчина, а как знаменитость — если он, конечно, соизволит вновь перейти в разряд знаменитостей. Она надеется, что соизволит. Саймон тоже на это надеется.

— Ну и что такого? — удивилась я. — Ты ведь знаешь, они из добрых побуждений…

— Саймон — да. Его волнует работа Мортмейна ради самой работы — и самого Мортмейна. А вот миссис Коттон просто коллекционирует знаменитостей. Даже я приобрела ценность в ее глазах, после того как она увидела писанные с меня картины.

— Но ведь она пригласила тебя пожить в Лондоне, когда картин еще не видела, — возразила я.

Мне нравится миссис Коттон. Ее доброта к нашей семье за гранью вообразимого!

— Ладно, давай скажи, что я несправедлива… — Мачеха издала свой обычный полувздох-полустон. — Несправедлива, знаю. Но иногда мне хочется завизжать, так она действует на нервы. Почему она не бесит Мортмейна? Уму непостижимо. Болтает, болтает, болтает… Просто как заведенная! Откуда силы? В ее возрасте — и столько энергии! Это ненормально. Наверное, проблемы с железами.

Я рассмеялась, однако Топаз веселье не поддержала — она говорила серьезно; «железы» вообще ее излюбленное словечко.

— Возвращайся в замок. Отдохнешь, — предложила я.

— О том я и хотела спросить. Мортмейну меня не хватает? Чувствуется в его настроении тоска?

Я задумалась. Как бы поделикатнее ответить «нет»?

К счастью, ждать ответа мачеха не стала.

— Понимаешь, Кассандра, мне необходимо ощущать… свою нужность. Мужчины всегда во мне нуждались! То рисовали, то любили, то просто срывали злость… Да, некоторым надо выплескивать агрессию, чтобы творить. Словом, обойтись без меня никто не мог. Я вдохновляю, Кассандра! Таково мое предназначение.

Я сказала, что, судя по всему, отец начал работать.

— Ты имеешь в виду, я вдохновила его своим отъездом?

Мы покатились от хохота. Чувство юмора у Топаз — величина непостоянная, но если включается, то работает на полную. Отсмеявшись, она вдруг спросила:

— Как тебе Обри Фокс-Коттон?

— Не очень. — Я пожала плечами. — А ему нужно вдохновение? По-моему, у него и так дела идут недурно.

— Но он способен на большее. Он это чувствует!

— То есть вы оба разведетесь, а потом поженитесь?

— Э-э-э… Не совсем, — ответила мачеха.

Вот он, самый важный момент беседы! Господи, какими же словами образумить Топаз? Уверять, будто отец без нее жизни не представляет? Глупость! Правда откроется через полчаса после нашего прибытия в замок.

— А если я скажу, что ты нужна мне и Томасу, на твое решение это не повлияет? — наконец медленно проговорила я.

Мое начало, судя по выражению мачехиного лица, ей понравилось; затем она изрекла один из ужаснейших «топазоризмов»:

— Милая, неужели ты не понимаешь, что искусство важнее личности?

И вдруг меня осенило.

— Но отца-то бросать нельзя, — убежденно сказала я. — Топаз… неважно, скучает он по тебе или нет, но такое потрясение сломит его окончательно. Разве неясно? Представь, что напишут биографы! «Не успел Мортмейн вступить в новую эпоху творческого расцвета, как хрупкое кружево его жизни разлетелось в клочья. Виной тому предательство натурщицы-жены. Никому теперь не узнать, чего лишился мир из-за легкомыслия никчемной женщины». И тебе, Топаз, тоже этого никогда не узнать! Если после твоего ухода отец не напишет ни строчки, ты до конца дней будешь терзаться — не из-за тебя ли?..

Топаз смотрела на меня широко раскрытыми глазами; речь явно ее впечатлила. К счастью, она не успела сообразить, что без новых шедевров до биографии дело не дойдет.

— Видишь, как неверно станут судить о тебе потомки? — гнула я. — А вот если ты пройдешь с ним путь до конца, то тебя назовут «ангелом с полотна Блейка, красавицей, которая ради Мортмейна пожертвовала своими неисчислимыми дарованиями — лишь бы вновь ожил его талант»!

Я замолчала. Не перегнула ли палку? Однако мачеха проглотила и это.

— Кассандра… милая… — взволнованно запинаясь, начала она. — Ты должна сама, сама написать его биографию!

— Непременно, обещаю, — заверила я ее. Вдруг Топаз задержится, хотя бы для того, чтобы вдохновлять меня? Впрочем, наверняка она считает себя мужской музой.

Тревожилась я напрасно. Низким, словно контрабас, голосом мачеха с чувством проговорила:

— Ты спасла меня от роковой ошибки. Спасибо, Кассандра, спасибо! — И, кинувшись меня обнимать, всем весом обрушилась мне на плечи. Чуть на пол не опрокинула.

Ох уж наша дорогая Топаз!.. Обвиняет миссис Коттон в коллекционировании знаменитостей, не замечая, что ее желание исполнять роль музы суть то же самое, только в иной форме. Причем первый вариант мне кажется честнее. У миссис Коттон интерес интеллектуальный (ладно, светско-интеллектуальный), а интеллектуализм любимой красавицы мачехи — сплошное притворство. Подлинная натура Топаз — жена-хозяйка, которая нас кормит, обшивает, моет-чистит-драит… До чего же в людях всего намешано! До чего они многогранны и прекрасны!

По пути вниз мачеха сказала, что домой поедет дней через десять, а может, через две недели — как только Макморрис закончит портрет. Я выразила радость и горячо ее поддержала в этом намерении. Правда, при ней мне будет трудно скрывать следы своих переживаний.

За разговором я совсем позабыла о грусти, но стоило спуститься в квартиру — и вот она! Словно меня и ждала.

Все уже разошлись по спальням. Под дверью Саймона золотилась тонкая полоска света. Целую ночь он будет спать так близко от меня… И на сердце почему-то стало еще тоскливее. Мысль о предстоящей утренней встрече меня не утешила. В сверкающей комнате за бальным залом я поняла: соседство с Саймоном еще болезненнее, чем разлука с ним.

Роуз сидела на кровати, ждала меня. До чего прелестно смотрелись ее яркие волосы на фоне белого бархатного изголовья!

— Я достала тебе ночную сорочку, — сказала она. — Из моего приданого.

Я поблагодарила ее и выразила надежду, что не порву столь воздушную на вид вещицу.

— Не страшно. У меня их много, — беспечно ответила сестра.

— Теперь можем и поговорить, — сказала я, недвусмысленно подразумевая: начинай!

У меня пропала всякая охота расспрашивать ее о чувствах к Саймону. Разумеется, она его любит, свадьбу не предотвратить, мой приезд в Лондон — просто глупость.

— Знаешь, мне сегодня не хочется разговаривать, — пробормотала она.

Странно! Совсем недавно ей как будто не терпелось что-то рассказать.

— Ладно, — кивнула я, — у нас еще завтра уйма времени.

Без тени энтузиазма она ответила, что подумала о том же, а затем попросила меня отнести розы на ночь в ванную. Ее взгляд упал на подписанную Саймоном карточку.

— А это выбрось в корзину для бумаг, — пренебрежительно и несколько раздраженно добавила она.

Мои мысли совершили новый вираж: а поговорить все-таки следует!

— Роуз, ты его не любишь!

Губы сестры изогнулись в ироничной усмешке.

— Не люблю, — коротко обронила она. — Досадно, правда?

Вот оно! То, на что я так надеялась! Однако мое сердце не возликовало, не забилось ускоренно от восторга. И радость меня не обуяла — меня обуял безудержный гнев. Какие страшные слова трепетали на кончике языка! Испугавшись саму себя, я просто стояла и смотрела на Роуз.

— Ну, скажи что-нибудь, — усмехнулась она.

— Почему ты солгала мне тем вечером, в день помолвки? — Спросить удалось спокойно, не повышая голоса.

— Я не лгала. Я и правда думала, будто люблю его. Когда он меня поцеловал… Ах, тебе не понять, ты слишком юна.

И все же я поняла. Если бы я не влюбилась в Саймона, то поцелуй Стивена, наверное, тоже сбил бы меня с толку. Тем более если бы я сама страстно желала влюбиться — как Роуз. Однако мой гнев не улегся.

— И давно ты разобралась в чувствах?

— Несколько недель назад. Вскоре после переезда в Лондон. Тут мы с Саймоном проводим вместе намного больше времени. Ну почему он так меня любит! Понимаешь, о чем я? Он не просто любит — он ждет ответной любви. Всякий раз, когда мы с ним рядом, я буквально кожей ощущаю эту безмолвную мольбу. Он умудряется увязывать любовь со всем: с погожим днем, с красивыми предметами, пейзажами, с музыкой… Мне порой хочется завизжать! Господи… я не собиралась тебе рассказывать. Нет, собиралась… Я знала, станет легче. Но несколько минут назад передумала, потому что это эгоистично. Прости… Ты просто вытянула из меня. Вижу, ты ужасно расстроена…

— Ничего, — пробормотала я. — Хочешь, я сама ему все объясню?

— Объяснишь ему? — Роуз ошеломленно подняла на меня глаза. — Ах, вот почему ты так расстроилась! Кассандра, милая, не волнуйся… Свадьбу отменять я не собираюсь.

— Нет, свадьбу ты отменишь, — твердо ответила я. — Нельзя совершать такую подлость.

— Почему вдруг «подлость»? Я не скрывала, что выйду за него в любом случае, независимо от чувств. И ты мне помогла, хотя и не знала, люблю я Саймона или нет.

— Я не понимала! Мне казалось это увлекательным… как эпизод из романа. Все было не по-настоящему!

И сказала я неправду. Меня всегда терзал червячок сомнений, но я старалась его не замечать. Да, мое горе послано мне в наказание…

— А результат твоей уловки вполне настоящий, — отрезала Роуз.

Осознание собственной вины немного смягчило злость на сестру. Усевшись на постель, я попыталась спокойно обосновать свою точку зрения.

— Роуз, ты же понимаешь, так нельзя… ради одежды, ванной, драгоценностей…

— Ты рассуждаешь, словно я действовала в своих интересах! — перебила она меня. — Знаешь, о чем я думала по ночам, лежа в этой кровати? «Зато сегодня они в замке сытно ели». Смотри, даже Элоиза прибавила в весе! А больше, чем о других, я думала о тебе. Представляла, что смогу для тебя сделать после замужества…

— Так можешь теперь не думать! Мне ничего от тебя не нужно! — Меня снова захлестнул гнев; молчать я не могла — слова сами срывались с губ. — И не надо притворяться, будто жертвуешь собой ради нас! Ты выходишь замуж для своего удовольствия, потому что страшишься бедности. Из-за жадности и трусости ты готова сломать Саймону жизнь!..

Я кричала, кричала шепотом, и не могла остановиться. Меня могли услышать, поэтому я контролировала голос, но не понимала, что говорю. Почти все слова, брошенные сестре в лицо, я забыла.

Роуз не пыталась спорить, только, не отрываясь, смотрела на меня. Внезапно в ее глазах вспыхнул понимающий огонек. Я умолкла на полуслове.

— Вот оно что… Ты сама в него влюблена… — медленно произнесла Роуз. — Только этого не хватало! — И, зарывшись лицом в подушку, глухо разрыдалась.

— Да брось ты! — раздраженно выпалила я.

Поревев минуту или две, она угомонилась и начала искать носовой платок. Даже очень сердитый человек в подобной ситуации, естественно, поможет — я подала платок сестре, но он упал на пол.

Немного приведя себя в порядок, Роуз наконец заговорила:

— Кассандра, клянусь всем, что мне дорого, я бы мгновенно бросила Саймона, если б он после разрыва помолвки женился на тебе. Бог свидетель, я бы с радостью ухватилась за такой шанс… И деньги достались бы семье, и замуж за нелюбимого выходить не пришлось бы. Мне не нужен особняк в Скоутни, мне не нужна чрезмерная роскошь. Просто не хочется скатываться обратно в ужасающую нищету — и я не вернусь к той жизни никогда. Никогда! Но если я расстанусь с Саймоном… придется. Потому что тебя он не полюбит. Ты для него лишь маленькая девочка.

— Его отношение ко мне сейчас неважно, — зло отрезала я. — Я думаю о нем, не о себе. И замуж без любви ты за него не выйдешь.

— А тебе не приходило в голову, что он просто рад меня заполучить так или иначе — независимо от моих чувств?

Подобная мысль мне в голову не приходила. Боже мой, а ведь Роуз права! И я возненавидела ее еще пуще.

Я принялась судорожно сдирать с себя черное платье.

— Вот и правильно… Иди ко мне, — ласково сказала сестра. — Погасим свет и тихонько все обсудим. Возможно, тебе кажется, будто ты влюблена, а на деле это просто детское увлечение? По-настоящему в чувствах можно разобраться, лишь, когда за тобой ухаживают. Наваждение пройдет, как только ты повстречаешь других мужчин — уж я о том позабочусь. Давай поговорим, поможем друг другу. Иди ко мне, ложись рядом.

— Не пойду, — бросила я, злобно отшвыривая платье ногой. — Я возвращаюсь в замок!

— Куда ты поедешь? На улице ночь! — ужаснулась Роуз. — Поездов нет.

— Значит, посижу до утра в зале ожидания.

— Зачем?

— Не желаю спать с тобой под одной крышей!

Я лихорадочно натягивала зеленое платье. Сестра, спрыгнув с кровати, попыталась меня остановить.

— Кассандра, послушай…

Я велела ей помолчать — не будить всех вокруг.

— А будешь мешать, я сама подниму шум. И расскажу правду остальным. Тогда тебе придется разорвать помолвку.

— И не надейся! — Впервые в ее голосе послышался гнев. — Я скажу, что ты лжешь, потому что влюблена в Саймона.

— В любом случае, тарарам лучше не устраивать.

Горничная куда-то убрала мои туфли, и я не моглаь их отыскать. Роуз ходила за мной по пятам, в глазах — гнев и мольба.

— Но как я объясню, почему ты ушла посреди ночи? — спросила она.

— До утра ничего не говори, а потом… Потом скажешь, будто меня вдруг начали мучить угрызения совести, я забеспокоилась об отце и уехала первым утренним поездом. — Наконец я отыскала туфли. — Да без разницы. Объясняй, как хочешь! Я все равно уйду.

— Кассандра, ты ужасно меня подводишь! Причем когда так мне нужна.

— Ну, конечно, нужна — сочувственно кивать в ответ на твое нытье и гладить по головке. Нет уж, уволь!

В поисках сумочки я раздраженно выдвигала по очереди ящики. Вот она! Я бросилась к дверям.

Роуз в последний раз попыталась меня остановить.

— Кассандра, прошу, останься! Если б ты знала, как мне тяжело…

— А ты посиди в ванной, посчитай полотенца! — презрительно усмехнулась я. — Тебя это развеселит… лживая ты дрянь.

И я ушла. Даже хватило выдержки бесшумно закрыть дверь.

Сначала я думала, что сестра бросится следом, но ошиблась: видимо, она поверила моим угрозам. Пожалуй, в слепой ярости я действительно раскричала бы правду о ее отношении к Саймону на всю квартиру.

Холл озаряло лишь тусклое свечение, пробивающееся из наружного коридора в зазоры между дверью и косяками. На цыпочках я двинулась к выходу. И тут тихо заскулила Элоиза. Совсем о ней забыла! Собака быстро догнала меня в темноте, только глухо постукивал о мебель хвост. Я вытащила ее в коридор, и мы припустили к лифту. Нам повезло — лифт будто нас и ждал.

В кабинке я села на пол, а Элоиза, поставив мне лапы на плечи, всласть излила свои чувства.

Вместо поводка я привязала к ошейнику пояс и, даже свернув с Парк-Лейн на более тихую улицу, не отпустила Эл побегать: транспорта на дорогах еще хватало.

Наконец-то свежий воздух! Вскоре первые минуты облегчения сменились мыслями о ссоре с Роуз. В голове крутились разные жестокие слова, которые я будто бы бросаю ей в лицо, я шла, не замечая ничего вокруг, перед глазами по-прежнему стояла белая спальня. Смутно помню какие-то особняки. В одном из них играла музыка, танцевали пары, выходили на балкон люди… Поглощенная своими заботами, я ничем не интересовалась. Жаль! Несколько месяцев назад я бы с удовольствием поразмышляла об увиденном. В глубине души теплилась надежда, что скоро покажется вход в метро или автобусы, на которых можно доехать до вокзала и спокойно сесть в зале ожидания.

Риджент-стрит! Я мгновенно пришла в чувство. Мне всякое доводилось слышать о том, что происходит по ночам на этой улице, поэтому я решила взять себя в руки. Тут лучше бдительности не терять…

Очевидно, я перепутала Риджент-стрит с другой улицей. Никаких ужасов там не оказалось, в том числе и толп кричаще разодетых, размалеванных женщин, которые, подмигивая мужчинам, прохаживаются туда-сюда. Все встреченные мною дамы вид имели респектабельный, а их черные наряды отличались изысканной элегантностью; похоже, они просто гуляли перед сном: в основном парами, некоторые еще и с миниатюрными собачками (последние очень заинтересовали Элоизу).

Все-таки зря я брожу по городу в одиночестве в такой поздний час. Стоило об этом подумать, как рядом со мной вырос мужчина.

— Простите, по-моему, я встречал вашу собачку прежде…

Я и головы в его сторону не повернула, но Элоиза как назло радостно завиляла хвостом. Я упрямо тащила ее дальше, незнакомец увязался следом.

— Видите, она меня узнала! Да, мы старые приятели. Встретились в «Хаммерсмит Пале-де-данс»… — Он начал нести всякую чушь.

Элоиза проникалась к мужчине все большим дружелюбием, хвост вращался, словно пропеллер, — еще немного, и она, вероятно, прыгнула бы на него с поцелуями. Тогда я резко сказала:

— Эл, кто это? — Таким вопросом мы обычно привлекаем ее внимание к шатающимся вокруг замка подозрительным бродягам.

В ответ собака залилась оглушительным лаем; незнакомец испуганно отскочил назад, врезавшись в двух элегантных леди, — на том и отстал.

Разошедшаяся Элоиза не успокоилась даже на Пиккадилли-Серкус. Представляю, до чего сомнительный был у нас вид!

Впереди показался вход в метро. Наконец-то! Радовалась я недолго: собак в поезд не пускали. Перевозить животных разрешается на втором этаже автобуса, но глубоко за полночь автобусы явно ходили нечасто. Оставалось такси…

Элоиза, устав от лая, притихла; ее, похоже, мучила жажда. Мне тоже безумно хотелось чаю. Я вдруг вспомнила, что неподалеку от Пиккадилли есть ресторан «Корнер-Хаус», работающий ночь напролет (Топаз однажды о нем обмолвилась).

Мы двинулись в сторону ресторана.

Роскошный фасад меня ошеломил. Я испугалась, что с собакой сюда не пустят. Выждав, когда швейцар отвлечется, мы быстро юркнули внутрь. Я выбрала стол у стены, где было удобнее спрятать Элоизу. Официантка ее заметила, но великодушно сказала:

— Ладно… раз уж сумели провести… Только придется ей сидеть очень-очень тихо.

И случилось чудо — Элоиза держалась тише воды, ниже травы. Слава богу, удалось незаметно напоить ее тремя блюдцами воды, и она задремала, привалившись к моим ногам; вскоре мне стало жарко, но высвободиться из-под нее я не рискнула.

Чай меня немного расслабил, успокоил — а именно в успокоении я и нуждалась.

Тело ныло от усталости, глаза будто целую вечность не смыкались. Впрочем, куда сильнее физических мук меня терзали муки душевные: постепенно я осознавала, насколько виновата перед Роуз. Даже привычные сердечные беды отошли на второй план. Не благородная тревога о счастье Саймона вызвала у меня вспышку гнева, а жгучая, ничем не прикрытая ревность! И правда несправедливо: сначала помогаю с помолвкой — а когда все удается, набрасываюсь с обвинениями. Да, я подвела сестру. Правильно она меня укоряла! Наименьшее, что я могла для нее сделать, — тихо обсудить сложившуюся ситуацию. Ведь Роуз действительно дорожит мною больше всего на свете… как я дорожила ею, пока не влюбилась в Саймона. От этой мысли мне стало еще хуже.

И все-таки она не имела права говорить о «детском увлечении»! Я вновь разозлилась.

Как она смеет! Кто она такая, чтобы называть мои чувства «детским увлечением»? Сколько пренебрежения в этих словах! Почему не прекрасная «первая любовь»? Ну, конечно, она же сама никогда не любила…

Снова и снова прокручивая в голове ссору, я глотала чай — чашку за чашкой; к последней заварка так посветлела, что на дне виднелся кусочек сахара. Подошла официантка, спросила, не принести ли чего-нибудь еще. Уходить не хотелось, поэтому после внимательного изучения меню я заказала отбивную котлету: во-первых, ее долго готовить, во-вторых, она стоит всего семь пенсов.

Ожидая заказ, я решила облегчить свои душевные терзания — переключить мысли с Роуз на Саймона. В результате начала думать об обоих.

«Безнадежно, — вздохнула я про себя. — Каждый из нас троих обречен на пожизненные страдания».

Вскоре принесли отбивную — маленький темный островок посреди белого моря фарфора. Кто бы подумал, что бывают такие крошечные котлетки! Ела я очень медленно, даже веточку петрушки, включенную в стоимость, сжевала. Официантка положила на стол счет и решительно унесла тарелку. Неторопливо доцедив бесплатную воду, я сочла за лучшее уйти. Нужно только оставить официантке чаевые… Я открыла сумочку.

В жизни не забуду этот миг. Кошелька не было.

Я судорожно перевернула все содержимое. Ничего. Кошелек остался в вечерней сумочке Роуз, которую она одолжила мне к платью. Лишь в карманчике для расчески отыскался шершавый фартинг.

Меня пробрал озноб, я почувствовала себя больной. Свет вдруг начал слепить, гул в зале — раздражать. Люди превратились в бесплотные видения.

«Спокойно, спокойно… — проговорил внутренний голос. — Ты можешь все объяснить управляющему. Назовешь свое имя, адрес и оставишь в залог что-нибудь ценное».

Только ничего ценного у меня не было: ни часов, ни драгоценностей, ни пальто, ни шляпки… Сумочка потерта донельзя… Может, оставить туфли? Да уж, и правда, дикая мысль.

«Он увидит, что ты — приличная девушка, и поверит на слово», — убеждала я себя. Кстати… а похожа ли я на приличную девушку? Немытые волосы. Зеленое платьице, такое яркое и дешевое на фоне лондонской роскоши и сдержанности расцветок… Да еще пояс привязан к ошейнику Элоизы. Едва ли мой внешний вид улучшал положение.

«Ну не вызовут же полицию из-за чайничка чая с жалкой котлеткой», — продолжала рассуждать я… И вдруг похолодела: без денег ведь не только счет не оплатишь, но и до вокзала не доедешь! Допустим, я сумею пройти несколько миль пешком, но Элоиза вряд ли выдержит переход.

А обратный билет?!

Тоже остался в сумочке. Я окончательно упала духом.

«Без помощи не обойтись».

Только где ее взять, эту помощь? В фойе ресторана есть телефонные будки, но я скорее умру, чем позвоню в квартиру. Кроме того, звонок втянет Роуз в неприятные объяснения. Мне вдруг вспомнилось сообщение Стивена: полностью в твоем распоряжении… Но имею ли я право будить Фокс-Коттонов в два часа ночи?

Пока я мысленно с собой спорила к столу подошла официантка и выразительно на меня посмотрела. Что же делать? Времени на раздумья не осталось.

Так и не притронувшись к счету, я поднялась со стула.

— Я кое-кого жду… Но он опаздывает. Придется позвонить, — пролепетала я. — Пожалуйста, оставьте за мной столик.

Элоизе не понравилось, что ее будят, но уйти без собаки я не рискнула; к счастью, она была слишком сонная — обошлось без лая.

— Мне надо позвонить, — сказала я кассиру.

Девушка внимательно проследила за мной взглядом до самой будки.

Внутри стояла адская духота, да еще Элоиза привалилась к ногам, словно накрытая мехом печка. Я медленно листала справочник в поисках номера Фокс-Коттонов.

Неожиданно до меня дошло: телефон-то платный!

«Однажды ты посмеешься над этим приключением, — стиснув зубы, сказала я себе, — еще как посмеешься! До коликов».

И бессильно привалившись к стене, разревелась. Слезы пришлось быстро осушить — носовой платок вместе с кошельком остался в сумочке Роуз! Я в отчаянии уставилась на ящик для пенсов. С каким удовольствием я бы его распотрошила, если б знала как!

«Господи, пожалуйста, сделай же что-нибудь!» — вырвалось у меня из самого сердца.

Какая-то неведомая сила быстро подняла мою руку вверх и нажала на кнопку «Б». В ладонь выпали монетки. «Ты знала», — сказал внутренний голос. А следом в памяти всплыли слова викария о молитве, вере и торговом автомате.

Срабатывает ли вера заранее? Неужели из-за одного моего намерения помолиться кто-то забыл вытащить не пригодившиеся деньги? Но если чудо произошло благодаря молитве, почему бы кнопке «Б» не выдать мне целый фунт? Тогда я не тревожила бы Стивена.

«Только фунт все равно высыпался бы в виде пенсов!»

Я снова помолилась и нажала кнопку. Как же справиться с ливнем двухсот сорока пенсов? Зря беспокоилась. Ни гроша не выпало. И я набрала Фокс-Коттонов.

Ответила Леда, причем на удивление быстро. Ее голос дрожал от ярости.

Я извинилась за беспокойство, объяснила, что позвонить меня вынудили обстоятельства, и попросила позвать Стивена.

— Даже не думай! — отрезала она. — Сейчас он к телефону не подойдет.

— Но мне очень нужно с ним поговорить! — воскликнула я. — Я знаю, он не рассердится, если вы его разбудите. Напротив, даже обрадуется, когда узнает, в какой переплет я попала.

— Твой «переплет» спокойно потерпит до завтрашнего утра, — ответила Леда. — Тревожить Стивена посреди ночи я не позволю. Просто отвратительно, каким…

Голос внезапно оборвался. Боже мой, неужели повесила трубку?.. Следом послышался невнятный разговор, завершившийся воплем Леды:

— Ты не посмеешь!

Она коротко взвизгнула — и из трубки раздался крик Стивена:

— Что случилось? Что с тобой?!

Я торопливо описала свое положение, опустив, разумеется, ссору с Роуз. Сочинила, будто собиралась уехать на ночном поезде.

— Но ведь ночного поезда нет!

— Есть, просто ты о нем не знаешь, — протараторила я. — Неважно, потом объясню! Важно, что я без денег. Если не примчишься в ближайшее время, меня сдадут в полицию.

— Выйду сейчас же… — расстроенно заверил он. — Не бойся! Вернись за столик и закажи что-нибудь еще. Тогда подозрения улягутся. Если с тобой заговорит мужчина, не отвечай! И женщинам тоже. Особенно сестрам милосердия.

— Хорошо. Только, пожалуйста, скорей!

Зря я, наверное, упомянула полицию. Бедняга явно поверил в возможный арест, в который я сама толком не верила. Впрочем, кто угодно впадет в панику, поужинав в лондонском ресторане без гроша в кошельке, да еще среди ночи. И Стивена надо было напугать, чтобы он точно-точно пришел. Я повесила трубку, пот катил с меня градом. Столкнув с туфель сонную Элоизу, я почти волоком потащила ее к столу. Глаза бультерьерши напоминали розовые щелочки, шла она, как сомнамбула.

Я объяснила официантке, что мой друг скоро подъедет, заказала фруктовую воду с шоколадным мороженым и облегченно рухнула на стул. Какое счастье! Позабыв о недавних злоключениях, я начала с любопытством осматривать зал. За ближайшим столиком сидели люди, поставившие в театре новую пьесу, в том числе и автор, — компания ждала утренних газет с заметками о спектакле. Даже забавно: стоило улечься панике, как публика показалась мне интересной и милой, хотя прежде напоминала море галдящих лиц.

Пока я упоенно тянула фруктовую воду (восхитительный напиток!), соседний столик заняла сестра милосердия. Я чуть не подавилась трубочкой, вспомнив слова Стивена. Мне было известно, к чему он клонил. Мисс Марси рассказывала однажды историю о фальшивых монахинях: якобы те подсыпают девушкам снотворное и отправляют их в Аргентину, чтобы превратить в… «э-э-э… дщерей наслаждений, дорогая». Судя по тому, какой представляется мне Аргентина, у них и своих «дщерей» хватает.

* * *

Стивен подъехал только после трех (в поисках такси ему пришлось пройти пешком целую милю). На его лице застыло странное, напряженное выражение. Переволновался за меня, решила я.

После моих настойчивых просьб он заказал большой стакан холодного лимонаду.

— Ты вырвал трубку у Леды прямо из рук? — поинтересовалась я. — То есть мне по шуму так показалось. Какое счастье, что ты подслушал разговор! У них телефон на лестничной площадке, да?

— В студии… Мы как раз там были, — ответил он.

— Господи, неужели ты до сих пор ей позировал?

— Да нет, мы сидели в другой студии, где на стенах большие снимки, разговаривали…

— До двух ночи?! — удивилась я, но заметив, как он старательно отводит глаза, торопливо добавила: — Расскажи о собеседовании на киностудии!

Стивен начал рассказывать, но его слова мне в одно ухо влетали, в другое вылетали — я пыталась вообразить его в студии с Ледой. Они, несомненно, занимались любовью. Вот Стивен и Леда на диване. Приглушенный свет. Взирающий на них с высоты огромный голый негр… Фантазия пугала и завораживала.

Из мира грез я вернулась под конец речи.

— Отвезу тебя домой, — говорил Стивен, — и соберу вещи. Леда, правда, считает, мне нужно купить новую одежду. Заодно повидаюсь с мистером Стеббинсом. Он не хочет мешать моей карьере.

«Карьера»… Забавно слышать такое от Стивена!

— А что скажет Айви? — спросила я.

— Ах, Айви… — Он как будто не сразу вспомнил, кто это. — Хорошая она девушка, Айви.

Тем временем ожидающей новостей компании принесли утренние газеты. Похоже, отзывы оказались скверными. Бедняга автор то и дело повторял:

— Нет, мне обидно не за себя…

Его друзья тоже негодовали, бранили критиков и твердили, что эти отзывы ничего не значат, никогда ничего не значили и не будут.

— Наверное, скоро и о тебе появятся отзывы, — улыбнулась я Стивену.

— Ну, отзывы вряд ли. А вот на афишах имя будет стоять. Леда пристраивает в газеты мою фотографию. Обо мне должна выйти заметка: молодой, подающий надежды актер и так далее. В первой картине я сыграю пастуха — пройдусь со стадом коз. Потом со мной заключат контракт, отправят учиться актерскому мастерству. Но ненадолго. Боятся испортить.

В его тоне промелькнула нотка самодовольства. Это так не вязалось со Стивеном, что я удивленно посмотрела ему в лицо. Он, видимо, понял причину моего недоуменного взгляда и, вспыхнув, быстро добавил:

— Они так говорят. Ты же сама хотела, чтобы я снимался… Слушай, давай уйдем.

Я радостно согласилась. Восторг от того, что меня спасли, улетучился. Ресторан утомлял, наводил тоску, все казалось фальшивым; от одной мысли о том, что он никогда не закрывается, я чувствовала за него усталость. В лицах посетителей мне виделась тревога, изможденность. Расстроенный автор понуро брел к выходу. Одна лишь сестра милосердия светилась от удовольствия, расправляясь со второй порцией яйца-пашот.

Мы немного посидели на скамейке на Лестер-сквер, уложив Элоизу к себе на колени; собачьи локти болезненно впивались в мои бедра. Атмосфера площади мне не понравилась (ничего общего с другими лондонскими парками), поэтому я в конце концов предложила:

— Пойдем к Темзе, уже светает.

Дорогу спросили у полицейского.

— Надеюсь, вы не собираетесь нырять, мисс? — спросил он. Я прыснула со смеху.

Идти пришлось долго, чему Элоиза, мягко говоря, не обрадовалась; взбодрила ее лишь купленная в ларьке сосиска с булочкой. Когда мы добрались до Вестминстерского моста, на востоке заалела заря.

Мне вспомнился сонет Вордсворта; к сожалению, он не соответствовал увиденному: трудно согласиться, будто «вода не знала ясности такой», когда все окутывает белесая дымка. И чувства, что «в сердце мощном царствует покой»[17], у меня не появилось — мысленно я еще сидела в вечно бодрствующем «Корнер-Хаусе».

Оперевшись на перила моста, мы смотрели на убегающую вдаль реку. Изумительный вид! Правда, душу мою он не умиротворил. Лицо овевал нежный бриз, словно кто-то невидимый меня жалел и пытался утешить. На глаза навернулись слезы.

— Что с тобой, Кассандра? — спросил Стивен. — Это… это не связано со мной?

Неужели он снова вспомнил поцелуй в лиственничнике?

В глубине его глаз я заметила жгучий стыд.

— Нет, Стивен, конечно, ты ни при чем.

— Я мог бы и сам догадаться. — Он горько вздохнул. — То, что я совершил этой ночью ради тебя, ничего для тебя не значит. Кого ты любишь, Кассандра? Нейла?

Разумеется, мне следовало отмахнуться от вопроса, заверить, что никого не люблю, но на притворство не осталось сил.

— Нет, — просто сказала я, — не Нейла.

— Значит, Саймона. Скверно. Я имею в виду, Роуз ни за что его не отдаст.

— Стивен, она его не любит! Она призналась… — И сама не заметила, как начала рассказывать Стивену об ужасной ссоре в спальне, о том, как выскользнула из квартиры и так далее.

— А еще голову мне морочила ночными поездами! — не удержался он. — Знаю ведь — нет никакого поезда.

Я говорила и говорила. О том, как некрасиво обошлась с сестрой, о раскаянии и сожалениях. На это Стивен сказал:

— Не переживай! Просто Роуз… нехорошая девушка.

— Да нет, не совсем так… — И я начала выискивать сестре оправдания, объясняя, что она думала не только о себе, но и о семье, о нашем бедственном положении.

Он резко меня оборвал:

— Она, правда, скверная. Таких женщин пруд пруди.

— Иногда мы поступаем скверно, сами того не осознавая, — возразила я. — А ты… простишь ли ты меня когда-нибудь за поцелуй в лиственничнике? Ох, Стивен, вот это было скверно! Я ведь знала, что люблю другого. По моей вине ты продолжал думать, будто я могу тебя полюбить.

— Да нет… Так я думал день или два. Потом понял, что только себя дурачу. Однако загадку так и не разгадал. Я имею в виду, почему ты меня не оттолкнула… Теперь, конечно, понимаю. Когда выбираешь не того человека и любишь его без надежды на взаимность, такое случается. А иногда кое-что и похуже. Чего сам себе никогда не простишь.

С несчастным видом он смотрел в пространство перед собой.

— Ты терзаешься из-за того, что занимался любовью с Ледой Фокс-Коттон? — спросила я. — Но ведь это ее вина. Не кори себя.

— Корю и буду корить. До конца своих дней, — хмуро сказал он и вдруг повернулся ко мне. — Ведь люблю я тебя, Кассандра. Это навсегда. Послушай, ты уверена, что у тебя не возникнет ко мне и тени чувства? Тебе же понравился поцелуй. По крайней мере, так казалось. А если бы мы поженились?..

Его прекрасное лицо озарял розовый свет восходящего солнца, бриз ерошил густые светлые волосы; в глазах застыло отчаяние. Даже на фотографиях Леды Фокс-Коттон он не был так красив! Рассеянность взгляда исчезла — похоже, навсегда.

— Кассандра, я бы работал ради тебя! Если у меня есть хоть капля актерского таланта, мы могли бы поселиться в Лондоне. Подальше… ото всех. Я сумел бы помочь тебе справиться… ну, когда Саймон женится на Роуз.

При упоминании Саймона перед мысленным взором возникло его лицо: усталое, немного бледное. Так он выглядел вечером в коридоре за танцевальным залом. Я видела черные волосы, растущие надо лбом вверх; изогнутые брови; едва заметные складочки вокруг рта…

Когда только-только сбрил бороду, он показался мне очень красивым. Наверное, лишь потому, что как будто помолодел, и вообще стал на вид обычнее, привычнее глазу. Теперь-то я понимаю, никакой он не красавец. А уж на фоне Стивена тем более.

И все же при сравнении озаренного рассветными лучами Стивена с призрачным Саймоном в темноте сознания именно Саймон напоминал мне живого человека, а Стивен — плод воображения (фотографию, картину — словом, прекрасное произведение искусства, а не простого смертного из плоти и крови).

Саймон, Саймон, Саймон… Лишь им жила душа. Стивену я даже сострадала не искренне, а по велению совести — разумом, но не сердцем. А жалеть его следовало в сотни раз сильнее, потому что на самом деле жалости я почти не чувствовала.

— Стивен, прошу, не надо! — вырвалось у меня. — Конечно, я тебя люблю и от всего сердца благодарна, но… выйти замуж не могу. Стивен, милый, прости, прости!

— Ладно, ничего… — Он снова устремил взгляд вдаль.

— По крайней мере, мы товарищи по несчастью, — невесело усмехнулась я.

Элоиза подпрыгнула и поставила передние лапы между нами на парапет; одна за другой по моим щекам соскользнули слезы, прямо на голову собаке, и на белой глянцевой шерстке превратились в серые пятна.

XV

Сижу с дневником в караульне. За отцовским столом. Очутись я за столом короля в Букингемском дворце — и то не удивилась бы так сильно.

Близится ночь, уже половина десятого. (Неделю назад в это время я разговаривала с Саймоном в коридоре за танцевальным залом. Даже не верится. Будто вечность минула.) Писать буду до двух, потом разбужу Томаса. Прошлой ночью первым дежурил он, я заступила в два.

Как же тяжело далась мне вчерашняя вахта! Сегодня немного легче, хотя иногда сосет под ложечкой и беспокойно ноет сердце. Что же мы сотворили: чудо или кошмар, о котором жутко вспомнить?

Последнюю главу я так и не дописала — не хватило сил. Чуть не задохнулась от жалости к себе, вспоминая капавшие на Элоизу слезы. Впрочем, рассказывать о поездке в Лондон больше и нечего.

Вернулись мы первым поездом. Почти всю дорогу я проспала. Дома тоже сразу уснула. Проснулась к обеду, а в замке ни души: Стивен уехал на ферму, отец — в Скоутни. Томас остался на выходные у друга, Гарри.

Стивен пришел в девять. Беспокоить меня не стал, отправился прямиком в кровать. Я писала на чердаке дневник. Заслышав во дворе его шаги, я сначала хотела встретить его внизу, по-доброму поговорить. Как назло, нужные слова не шли на ум. Чуть позже меня озарило: можно ведь просто намешать ему какао и поболтать о работе в кино. Я поспешила на кухню, но в крохотной спальне было уже темно.

В понедельник рано утром, сложив вещи в матросский сундучок, Стивен уехал в Лондон. Сундучок ему одолжила старая миссис Стеббинс, а той он достался от брата, сбежавшего в молодости на корабль юнгой. На станцию Стивена повез мистер Стеббинс. Я с ними не поехала — наверняка его захочет проводить Айви. Бедняге нужно хоть какое-то утешение. Пусть уж его утешит дочь Стеббинса, а не Леда; Айви действительно славная девушка.

— Ты только надолго не задерживайся, ладно? — улыбнулась я. — Возвращайся скорее в замок.

— Я не вернусь, — тихо проговорил Стивен, — даже если актера из меня не выйдет. Не вернусь никогда.

Я заверила его, что непременно вернется, но он лишь покачал головой и в последний раз оглядел спальню. Оба снимка — мой и миссис Колли — исчезли. На голой кровати лежало только аккуратно свернутое одеяло.

— Я прибрал здесь, тебе ничего делать не нужно, — сказал он. — Можете запереть комнату и забыть о ее существовании. Книги я вернул мистеру Мортмейну перед тем, как он уехал в Скоутни. Буду по ним скучать.

— Теперь ты сам сможешь их купить, — улыбнулась я.

Он ответил, что не думал об этом.

— С деньгами я все равно обращаться не умею.

— Главное — откладывай… На всякий случай, — предупредила я.

Стивен кивнул, а затем сказал, что ему, вероятно, скоро вновь придется кормить свиней.

С улицы донесся гудок клаксона: приехал мистер Стеббинс.

— Я тебя провожу, но по-настоящему лучше попрощаемся здесь, — проговорила я и, протянув руку, добавила: — Пожалуйста, поцелуй меня, если хочешь… я… хочу, если ты хочешь.

На миг мне показалось — поцелует…

Отрицательно мотнув головой, Стивен слегка пожал мою ладонь. Я попыталась взять матросский сундучок, но он вскинул его на плечо.

Мы вышли за ворота к автомобилю. Там уже крутилась Элоиза, деловито обнюхивая колеса. Закрепив багаж, Стивен нагнулся и поцеловал собаку в мордочку.

Пока машина катила по аллее, он ни разу не обернулся.

Перемывая после завтрака чашки и тарелки, я вдруг забеспокоилась: где же он собирается жить? Вновь остановится у Фокс-Коттонов? Наверное, Роуз скоро все узнает… (Сестре я отправила письмо тем же утром: признала свою вину и попросила прощения. С ответом Роуз явно не торопилась. Лишь сегодня днем от нее пришла странная телеграмма: «напишу, как только смогу» и «умоляю меня понять»; прямым текстом на извинения сестра не ответила, но, судя по подписи «Неизменно любящая тебя Роуз», простила.)

Почти весь понедельник я сидела над дневником и пролила столько слез, что не успела привести лицо в порядок к приходу Томаса.

— Ты что, ревела? — Он смерил меня недоуменным взглядом. — Да, пожалуй, в замке после Лондона тоскливо.

Прекрасно! Даже сочинять ничего не пришлось! Я согласно кивнула и пожаловалась, что грущу из-за отъезда Стивена, тревожусь о его будущем.

— За Стивена можешь не волноваться, — усмехнулся брат. — В мире кино он произведет фурор! По нему в деревне все девчонки сохнут. Вечно болтались по годсендской дороге, пытаясь его подловить. Поймешь еще, какое сокровище потеряла!

Я занялась чаем. Томас выложил рыбу.

— Отца можно не ждать, он перекусит в Скоутни, — сказала я.

— Да слугам уже наверняка надоело его кормить, — пробурчал брат. — Что он там делает дни напролет? Читает развлечения ради или что дельное задумал?

— О-о-о… кто бы знал… — вздохнула я.

— Гарри считает, ему нужно к психоаналитику.

Я чуть не рухнула от удивления.

— Гарри слышал о психоанализе?

— Его отец иногда об этом рассказывает. Он ведь врач, помнишь?

— И как, он верит в его действенность?

— Нет. Отзывается о методе крайне презрительно. А Гарри, напротив, психоанализ нравится.

Жаль, от интересного разговора пришлось отвлечься на приготовление рыбы.

За столом я вновь затронула эту тему и рассказала Томасу о давней — нашей первой — беседе с Саймоном у башни (хотя почти ничего из нее не запомнила).

— Досадно, что не расспросила его тогда, как следует. — Я задумалась. — Может, у отца Гарри есть какие-нибудь книги по психоанализу?

Брат пообещал узнать, между делом заметив, что благодаря браку Роуз, отцу теперь не обязательно писать романы.

— Томас, ты не прав! — воскликнула я. — Для отца это очень важно! И для нас тоже… Если его эксцентричные выходки последних месяцев не имеют конечной цели, значит… значит, он сходит с ума. А сумасшествие — это очень плохо! Для него самого, даже если не брать в расчет нежные дочерне-сыновние чувства.

— У тебя к нему нежные чувства? В своих я не уверен. То есть нельзя сказать, будто он мне не нравится…

И тут вошел отец. Я поздоровалась. Буркнув «привет», он двинулся наверх в спальню, но на середине лестницы остановился, окинул нас взглядом и быстро сбежал вниз.

— Не поделитесь угощением? — Он схватил двумя пальцами костистый остов рыбы.

В словах мне послышался сарказм — завуалированный упрек, что ничего ему не оставили. Но мы ведь не ожидали его возвращения! Я так и объяснила отцу, предложив взамен сварить яиц.

— Не нужно, я недавно пил чай, — ответил он и, расплескивая молоко, со скелетом рыбы в руке вышел через заднюю дверь во двор.

Абеляр обрадованно выскочил следом…

Когда разочарованный кот вернулся в кухню, мы с Томасом самым обидным образом хохотали: просто сгибались пополам от смеха!

— Бедняга Аб! — сквозь хохот проговорила я, скидывая Абеляру объедки. — Томас, перестань! Вдруг отец правда сойдет с ума? Тогда нам будет стыдно за свое бессердечие.

— Не бойся, все с ним в порядке… Просто немного перегибает палку, — отмахнулся брат. Внезапно в его глазах мелькнул испуг. — Только постарайся держать ножи подальше. Завтра я поговорю с отцом Гарри.

* * *

Однако на отца Гарри мы рассчитывали напрасно.

— Говорит, что он, слава богу, не психоаналитик, не психиатр и не психо-кто-то-там, — вернувшись вечером из школы, рассказал Томас. — Ему непонятно, зачем нам вообще нужно, чтобы отец писал. Он якобы как-то просматривал «Борьбу Иакова», но не понял ни слова. Гарри чуть не сгорел со стыда.

— Значит, Гарри понимает роман?

— Ну конечно! Я вообще впервые услышал, будто роман отца трудно понять. Словом, то, что для одного поколения китайская грамота, для следующего детский лепет. «Раз-два-три-четыре-пять, вышел зайчик погулять».

— И глава-лестница? — поинтересовалась я.

— Ах, эта! — Губы брата тронула снисходительная улыбка. — Отец просто развлекался. Где вообще написано, что нужно все понимать? Можно, и не понимая, получать удовольствие. Иногда даже большее. Я мог бы и догадаться— что отец Гарри нам не помощник, — ему бы сюжетец поувлекательней…

Я определенно недооценивала брата: всего несколько недель назад я отнесла бы его к той же категории — любителям «сюжетцев поувлекательней». А он, оказывается, в один присест проглотил сборник сложнейшей современной поэзии (книгу ему одолжил кто-то из учителей). Жаль, не дал мне почитать. Хотя я точно не люблю не понятное. Поразительно, до чего у него серьезный вкус. Не чета моему. И вот странность: при том, что он прекрасно разбирается в искусстве, эмоций оно у него не вызывает. Совершенно прозаичный парень. Таков брат почти во всем. Взрослое спокойствие и уверенность прибавили ему в моих глазах несколько лет; в последнюю неделю мне казалось, будто младшая из нас я. Впрочем, Томас в любой момент готов расхохотаться, подурачиться, как обычный школьник.

Все-таки люди непостижимы!

После разговора об отце Гарри брат занялся уроками, а я отправилась прогуляться за ворота, в поля. На алом полотнище закатного зарева, словно пророческие символы, темнели облака причудливых форм. С юга дул приятный горячий ветер — редкий гость в наших краях, я его обожаю. К сожалению, на душе было грустно, поэтому красоты вечера меня не очень интересовали. Я так надеялась на психоанализ! Весь день фантазировала, как Томас принесет книги, и мы их проштудируем.

Занимало меня не только благополучие отца. Утром я вдруг поняла: если он вновь начнет писать, то в доме появятся деньги. Сестра, увидев, что жизнь налаживается, разорвет помолвку — еще ведь не поздно!

Нет, я не рассчитывала заполучить Саймона. Просто нельзя жениться на девушке, которая испытывает к будущему мужу чувства, подобные чувствам Роуз. В этом я твердо убеждена и никогда не изменю своего мнения.

Так, размышляя, как бы помочь отцу и себе, я добрела до конца аллеи и свернула на годсендскую дорогу; добравшись до возвышенности, оглянулась. Вдали ярко желтело окно караульни. Как часто во время вечерних летних прогулок я видела над полями этот свет! И сразу представляла отца: далекого, одинокого, неприступного. «Вообще-то об отце следует знать больше нашего. Не так ли?» — сурово заметила я про себя и, развернувшись, зашагала к замку. Наверное, мы тоже виноваты в этом отчуждении. Пыталась ли я по-настоящему с ним подружиться? В прошлом — да. А в последние годы? Нет. Оправдывала себя глупыми рассуждениями вроде: «Бесполезно налаживать дружбу с людьми, которые не хотят говорить о себе».

Тут я вспомнила, что в психоанализе важно заставить человека говорить о себе. А хорошо ли я старалась? Или отступала перед малейшим отпором?

«Ты его боишься?» — мысленно спросила я.

В глубине души я знала, что боюсь.

«Но почему? Разве он поднимал на тебя руку?»

Никогда. Его единственное оружие — молчание. Порой легкий сарказм.

«Так что за непреодолимый барьер воздвиг вокруг себя отец? Из чего он сооружен? Откуда взялся?»

Вопросы сыпались будто извне, от невидимого оппонента.

Я попыталась найти ответы…

Возможно, срабатывала установка матери: не отвлекать и не тревожить. После нее покой отца бдительно оберегала Топаз, только закрепив сложившуюся традицию. Возможно, давали о себе знать скрытые страхи, вызванные воспоминаниями о сцене с ножом… если я, допустим, неосознанно верила, будто отец и вправду хотел ударить маму.

«С ума сойти! Устроила себе психоанализ! — пронеслось в голове. — Если бы так „проанализировать“ папу…»

Вывернув из-за последнего поворота, я увидела в освещенном окне караульни силуэт отца и остановилась. Интересно, чем он занимается, сидя за столом? Не обязательно пишет. Например, он всегда читает за столом энциклопедию, потому что она тяжелая. Может, ее и читает? К сожалению, с дороги не увидишь, над чем он склонен… Отец провел рукой по волосам. Между пальцев торчал карандаш!

Голос невидимого оппонента, терзавший меня вопросами, ожил снова: «А вдруг он все это время действительно работает? Пишет чудесную книгу, которая принесет уйму денег! Но ты об этом узнаешь слишком поздно, когда уже не помочь ни тебе, ни Роуз».

Я поспешила к замку. Ничего не планируя, не ставя перед собой целей. Мысли упрямо отказывались забегать вперед ног. Я нырнула в сумрачную арку, а затем в непроглядную черноту башни. На ощупь двинулась вверх, ко входу в караульню. Вот и дверь. Я постучалась.

— Оставьте меня в покое! — немедленно отозвался отец.

Дверь была не заперта: из замочной скважины торчал ключ. Я решительно вошла внутрь. Отец с искаженным от ярости лицом вихрем развернулся от стола — в тот же миг гневная гримаса исчезла, точно под упавшей занавесью.

— Что-то важное? — без тени злости сдержанно осведомился он.

— Очень! — ответила я, захлопывая за собой дверь.

Он встал, не сводя с меня пристального взгляда.

— В чем дело, Кассандра? Ты такая бледная. Не заболела? Садись-ка.

Однако вместо того, чтобы сесть, я растерянно озиралась по сторонам. Вот это да! Комната неузнаваемо изменилась. Длинные ряды полок между южными и северными окнами исчезли — вся стена была оклеена пестрой бумагой.

— Господи, чем ты тут занимался? — ахнула я.

Он проследил за моим взглядом.

— А, это!.. Американские рассказы в картинках. Их называют «комиксы». Так что стряслось, Кассандра?

Я подошла ближе. И правда! За обои я приняла бесконечные ряды газетных страниц, прикрепленных гвоздиками к краям полок. Из-за тусклого света рассмотреть картинки толком не удалось — сплошные полосы крохотных иллюстраций, слепленных между собой.

— Откуда они у тебя? — удивилась я.

— Принес вчера из Скоутни. Комиксы печатают в воскресных американских газетах. Нейл без них, видимо, жить не может. Господи, Кассандра, только не пытайся это читать!

— Они нужны тебе для работы?

Отец собрался было ответить, но передумал. В его глазах вспыхнул непонятный тревожный огонек.

— Зачем ты пришла? — резко сказал он. — Моя работа тебя не касается!

— Но из-за нее-то я к тебе и поднялась, — ответила я. — Пожалуйста, объясни, чем ты занимаешься?!

На миг он потерял дар речи, а потом ледяным тоном проговорил:

— Допрос с пристрастием — единственная причина визита?

— Нет-нет… — испуганно начала я, однако быстро взяла себя в руки. — То есть да… Именно. И я не отступлюсь, пока не получу ответа.

— Вон! — коротко бросил отец и за руку отконвоировал меня к двери.

Ничего себе! От удивления я даже не сопротивлялась. Вырвалась лишь в последнюю секунду — и вихрем подлетела к столу. Хоть одним глазком загляну в бумаги!

Он немедленно бросился за мной, но я все-таки увидела кипу страниц, исписанных его почерком: сплошь длинные-длинные списки. Поймав мое запястье, отец рывком развернул меня к себе и с силой отшвырнул от стола. Какой злобой пылал его взгляд! Я пролетела через всю комнату и, врезавшись в дверь, взвыла от боли. Из глаз брызнули слезы.

— О господи! Локоть ушибла? — подбежал отец. — Очень болезненное место!

Он начал прощупывать, целы ли кости; даже корчась от боли, я обратила внимание, как быстро улетучился его гнев. Слезы катились градом — запястье и кисть буквально горели. Спустя минуту отец поднял меня с пола и начал, придерживая, водить взад-вперед.

— Боль утихает, — наконец пробормотала я. — Лучше я немного посижу.

Мы опустились на диван, отец дал мне платок.

— Смотри! Кажется, все почти нормально! — сказала я через некоторое время, пошевелив рукой. — Ничего серьезного, обошлось.

— Могло и не обойтись, — напряженно ответил он странным голосом. — Из себя я не выходил с тех пор, как…

Неожиданно умолкнув, отец пересел за стол.

— С тех пор, как кинулся на маму с ножом? — спросила я. Откуда только храбрость взялась? — Разумеется, я знаю, ты не собирался ее убивать, — быстро добавила я, — вышло недоразумение, но… ты ведь очень на нее разозлился. Слушай, может, беда в том, что ты перестал давать волю гневу? И подавляя темперамент, подавил талант?

Саркастически фыркнув, он даже не соизволил обернуться.

— Кто внушил тебе эту гениальную идею? Топаз?

— Нет, сама придумала. Только что.

— Очень оригинально. Но бессмысленно.

— Уж не хуже, чем теория, будто твое вдохновение иссякло из-за трех месяцев в тюрьме! — выпалила я, снова удивляясь своему бесстрашию. — Хотя некоторые так считают, сам знаешь.

— Идиоты! — раздраженно воскликнул отец. — Ну как тюрьма за такой жалкий срок могла повлиять на мое вдохновение? Я частенько размышлял, что неплохо бы туда вернуться. По крайней мере, надзиратели никогда не собирались в кружок, чтобы меня препарировать. Пусть пребывает в мире моя славная маленькая камера!

В его крайне саркастичном тоне вопреки ожиданиям не слышалось и намека на гнев, поэтому я, расхрабрившись, как можно невозмутимее поинтересовалась:

— А у тебя есть соображения, по какой причине ты бросил писать? Саймон, конечно, думает…

— Саймон?! — резко обернувшись, перебил меня отец. — Вы что, меня обсуждали?

— Н-ну… просто мы оба неравнодушны к твоей судьбе…

— И какие теории выдвинул Саймон?

Я собиралась признаться, что Коттон говорил о психоанализе, но, заметив свирепый взгляд отца, перетрусила. Да, пожалуй, лучше наскоро сочинить более тактичный ответ.

— Видишь ли… — с запинкой начала я, — …он ведь как-то говорил, что ты необычный автор и не можешь идти путем заурядных писателей — это тебя и держит… Просто нужно найти свою дорогу, непохожую… — Я вконец запуталась, а потому немедленно закруглила свою речь. — В общем, говорил то же самое, что и в вечер нашего знакомства, неужели не помнишь?

— Отлично помню, — расслабляясь, кивнул отец. — Меня это тогда весьма впечатлило. Правда, затем я пришел к выводу, что Саймон нес ахинею. Из вежливости, разумеется, по доброте душевной. Храни его Господь! Но в тот вечер ему удалось меня одурачить. Возможно, это меня и подтолкнуло… — Он умолк. — Ладно, деточка, беги спать.

— Папа! — закричала я. — Ты хочешь сказать, что нашел свою творческую дорогу?! То есть все эти странности с кроссвордами, сказками, почтовыми голубями и что там еще… все это имеет смысл?

— Великий боже, за кого ты меня принимаешь? Разумеется, имеет!

— И тарелка с ивовым рисунком, и… чтение граммофонных пластинок? Замечательно! Хотя вообразить не могу…

— Тебе и не нужно, — твердо сказал отец. — Просто занимайся своими делами.

— А я не сумею помочь? Вроде я довольно сообразительна. Неужели тебе никогда не хочется с кем-нибудь поговорить?

— Не хочется, — отрезал он. — Разговоры, разговоры… Ужас! Ты прямо как Топаз. Будто вы хоть отдаленно представляете, куда я веду! А если б я ей рассказал, то она поведала бы о моей задумке каждому лондонскому художнику. А ты бы доложила Саймону, и он написал бы об этом изящную статейку. Долго ли новая идея будет новой, если сообщать о ней всем и каждому? Таинственность для меня и есть сущность творчества. Все, иди домой!

— Хорошо, — согласилась я, — только ответь на один вопрос. Когда ты допишешь книгу?

— Допишу? Я ее даже не начал! Пока собираю материал. Хотя, конечно, это может продолжаться бесконечно. — Отец принялся расхаживать взад-вперед, говоря скорее с собой, чем со мной. — Наверное, я мог бы взяться за работу прямо сейчас, если бы нашел подходящие леса. Еще нужен скелет, позвоночник…

— А-а-а! Потому ты и утащил тогда объедки рыбы? — непроизвольно вырвалось у меня.

Он резко обернулся.

— Нечего упражняться в остроумии! — Но догадавшись по моему лицу, что я не шучу, усмехнулся и добавил: — Нет, рыбьи кости, скажем так, — отвлекающий маневр. Как и многое другое. Впрочем, не знаю. Образец лестницы оказался интересным. Необходимо изучить все виды рыб… И китов, и их предков…

Разгуливая по комнате, отец снова говорил сам с собой. Я сидела тихо, как мышка.

— Первобытный, допотопный… ковчег? — продолжал он. — Нет, нет, довольно Библии. Доисторический… из мельчайшей кости мамонта? Есть ли тут путь?

Отец бросился к столу, начал что-то записывать, потом сел, все так же бормоча себе под нос. До меня доносились только обрывки фраз и не связанные между собой слова, вроде: «Дедукция, дизайн, реконструкция… система символов и бесконечный поиск… вечная загадка…» Его голос затихал, затихал, пока окончательно не смолк.

Я не сводила глаз с отцовского затылка, обрамленного тяжелыми каменными стойками окна над столом. От одинокого света лампы сумерки казались еще синее. В полнейшей тишине неправдоподобно громко тикали небольшие дорожные часы, когда-то принадлежавшие матери. Интересно, нашел ли отец нужную идею? Господи, пожалуйста, только бы нашел! Ради его же счастья. Вдруг он все-таки успеет помочь мне и Роуз?

Спустя несколько минут я начала подумывать, не лучше ли незаметно выскользнуть из караульни, но побоялась скрипнуть дверью.

«Вдруг у него появилась дельная мысль? — рассуждала я. — А шумом ее легко спугнуть. Но если он привык к моему присутствию, возможно, от меня есть польза…» Мама часто сидела с отцом, пока тот работал над романом, — ему это нравилось. Только он требовал полной тишины, даже шить не позволял. Она рассказывала, как поначалу ей было тяжело, как она уговаривала себя посидеть еще пять минут, и еще… Так минуты превращались в часы.

«Через десять минут прозвенит девять. До девяти и посижу», — сказала я себе.

Однако спустя всего пару минут внутренне я уже подпрыгивала от нетерпения и гипнотизировала взглядом циферблат часов, едва не молясь на него. Хоть бы стрелки поторопились! Тиканье становилось все громче и громче, пока не затикало прямо у меня в ушах. И вот, когда я уже дошла до грани, ветер вдруг распахнул одно из окон с южной стороны; с шелестом взмыли вверх свободные края приколотых к полкам газет. Отец встрепенулся, растерянно заморгал, будто возвращаясь из неведомого далека. Его глаза, казалось, запали еще глубже.

Мое присутствие, как ни странно, его не разозлило.

— Привет! — изумленно, но дружелюбно сказал он.

— Удачная была идея? — рискнула я.

Отец как будто не сразу понял, о чем речь, а затем сказал:

— Нет… нет. Очередной болотный огонек. Ты держала за меня пальцы крестиком, бедная моя мышка? Твоя мать обычно так делала.

— Знаю. Я как раз о ней вспоминала.

— Правда? Я тоже. Наверное, телепатия.

Тут снова зашелестели газеты; отец пошел закрывать окно — и замер, невидяще глядя во двор. Испугавшись, как бы он снова обо мне не забыл, я торопливо спросила:

— Мама ведь много тебе помогала?

— Да. По-своему. Не напрямую. — Отец сел на подоконник, явно не прочь поболтать. — Бог свидетель, оригинальными идеями моя милая жена похвастать не могла, зато умела случайно затронуть полезную тему. Например, когда я искал главную идею романа «Борьба Иакова», она вдруг упомянула имя Джейкоб. Речь, конечно, шла о молочнике. Ее присутствие в комнате придавало мне уверенности. Сам воздух пропитывался ее молитвами… Спокойной ночи, детка. — Он подошел ко мне. — Как локоть?

— Спасибо, вроде ничего.

— Ну и хорошо. В следующий раз постараюсь встретить тебя приветливее, с красной дорожкой. Только дождись сперва приглашения. Должен признать, мне очень любопытно, что подвигло тебя на сегодняшнее вторжение. Надеюсь, не миссис Коттон решила меня подстегнуть через доверенного посланца?

— Господи, ну конечно, нет! — Истинную причину визита я объяснять не собиралась: не стоило его напрасно волновать, да и по отношению к Роуз было бы нечестно. — Просто я беспокоилась.

— О чем? О моем рассудке? — Он рассмеялся, но почти сразу умолк. В лице появилась тревога. — Бедняжка, неужели ты действительно считала, будто у меня мозги едут набекрень? Что ж, пожалуй, я вел себя слегка эксцентрично, но после выхода книги — если она когда-нибудь выйдет — большинство назовет мое поведение… недосказанностью. Почему я не делаю решительный шаг? Просто от меня ускользает основополагающая идея. Я потерял уверенность в себе. Клянусь, лень здесь ни при чем! — Говорил он смущенно, почти с мольбой. — Я никогда не ленился. Надеюсь, милая, ты мне веришь. Это… это было просто невозможно.

— Конечно, верю, — кивнула я. — И верю, что ты скоро примешься за работу.

— Надеюсь… — Он издал странный, нервный смешок. — Потому что если в ближайшее время не засяду за книгу, то и стимул пропадет, а тогда… Тогда, наверное, вправду начну медленно погружаться в пучину безумия. Бездна порой так манит! Ведь там… Не слушай меня, я несерьезно.

— Само собой! — бодро отозвалась я. — В общем, смотри: давай я буду сидеть с тобой, как мама? И молиться, как она. Я это хорошо умею! А ты садись за стол и пиши. Прямо с сегодняшней ночи.

— Нет, я еще не готов! — Отец, похоже, испугался. — Понимаю, ты хочешь, как лучше, но при тебе я нервничаю. А теперь беги в кровать. Я тоже ухожу.

Приподняв газетный лист, он, не глядя, наугад вытянул с полки старый детектив и погасил лампу. Едва мы вышли из комнаты, мамины часы начали отсчитывать девять. Даже когда мы на ощупь спускались по темной лестнице, я слышала их тоненький звон за плотно закрытой дверью караульни.

— Нужно носить с собой спички, — сказал отец. — Стивена теперь нет. Некому оставить у двери лампу.

Я пообещала взять эту обязанность на себя. Фонарь в переходе под аркой тоже не горел — и его прежде зажигал Стивен. Сколько он, оказывается, всего делал, а я даже не замечала! Почти каждый день обнаруживаю что-то новое.

— Давай приготовлю тебе какао, — предложила я.

— Не надо, — отказался отец. — Если только печенье… И подыщи-ка свечу, чтобы хватило часа на три. Хочу почитать.

Я насыпала ему целую тарелку печенья и дала новую свечу.

— Не перестаю удивляться нашему нынешнему богатству, — проронил он, поднимаясь в спальню.

Томас сидел за кухонным столом, с головой погрузившись в учебу. Когда шаги отца прошелестели в сторону «Виндзорского замка», я тихо окликнула брата:

— Томас! Давай выйдем, есть разговор. И захвати фонарь, прогуляемся по аллее, чтобы отец случайно не услышал нас через открытое окно.

Дошли мы до самого перехода через стену; там и сели, поставив фонарь между собой. Я выложила брату все как на духу, за исключением истинной причины, побудившей меня лезть в логово льва — то есть к отцу в караульню. Якобы поддалась внезапному порыву.

— Ну, каково на твой взгляд? — поинтересовалась я в конце.

— Чудовищно, — хмуро проговорил Томас. — Боюсь, он и вправду сходит с ума.

Я растерялась.

— Видимо, я неудачно пересказала нашу беседу. Наверное, слишком сократила. Все не так плохо. Его поведение стало подозрительным лишь в конце. И разговор о китах и мамонтах с самим собой показался немного странным.

— А перепады настроения тебя не насторожили? Сначала он тебя убить готов, потом вдруг искренне дружелюбен. Добавь еще его необъяснимый интерес к дурацким предметам… А как он подцепил рыбьи кости! Вот ей-богу… — Брат разразился хохотом.

— Прекрати, Томас! — одернула я его. — Это в восемнадцатом веке люди потешались над душевнобольными из Бедлама.

— Хм… Я бы тоже потешался, ей-богу! И ужасное может быть смешным. А вдруг… — Его тон стал серьезным. — … мы сейчас ничем не отличаемся от отца Гарри, издевающимся над «Борьбой Иакова»? Вдруг он и правда что-то скрывает? Хотя его списки мне не нравятся… Все равно, что школьные конспекты: вроде бы материала много, а на деле пшик.

— То есть, по-твоему, до книги у него руки не дойдут? — С минуту я молча смотрела на фонарь; в блеске огня мне виделось нервное и смущенное лицо отца. — Ох, Томас, если он не засядет за роман, тогда точно спятит. Он, конечно, сделал вид, будто пошутил, но… я уверена, я чувствую, это серьезно. У него, возможно, пограничное состояние. Между безумием и гениальностью один шаг… Как бы подтолкнуть его в нужную сторону!

— Смотрю, сегодня ты не слишком преуспела, — усмехнулся брат. — Только загнала его с книжкой в постель. Ладно, я возвращаюсь в дом. С приветом отец или нет, домашнее задание по алгебре никто не отменял.

— Ага, вот и возьми отца за искомую величину, — улыбнулась я. — Иди, я еще немного посижу, подумаю. Обойдешься без фонаря?

Ночь стояла ясная, окрестности заливал звездный свет.

— Обойдусь, — ответил он. — Только о чем тебе раздумывать? Не вижу смысла.

Раздумывать я и не собиралась. Меня интересовала запись беседы с Саймоном. Глава о психоанализе. Вдруг вычитаю что-нибудь полезное? Я выждала, пока Томас доберется до замка — нечего ему знать о моем тайнике! — и бросилась напрямую через луг к насыпи. От фонаря не отставало облако белых бабочек.

После теплой ветреной ночи неподвижная прохлада башни Вильмотт казалась такой странной! На лестнице я, как обычно, вспомнила о Саймоне и дне летнего солнцестояния; немного раскисла, но быстро взяла себя в руки.

«Вдруг это последняя возможность уберечь отца от смирительной рубашки?» — сурово сказала я себе. И в душе вновь забрезжил слабый огонек надежды. Если убедить отца взяться за новый великий роман, а Роуз — повременить со свадьбой, то… кто знает! Всякое может случиться.

Я взобралась вверх по разбитым ступеням и достала жестяную хлебницу (от «дипломата» пришлось отказаться из-за вездесущих муравьев). Разложив три дневника на старой железной кровати, я принялась листать страницы; света фонаря вполне хватало. Майская запись с разговором о психоанализе нашлась быстро.

Сначала шли слова Саймона о том, что он не верит, будто отец бросил писать из-за тюрьмы: проблема кроется глубже, хотя, вероятно, тюрьма все обострила. Психоаналитик непременно станет выспрашивать подробности о жизни в камере, то есть попытается морально вернуть отца в тюрьму. Наверное, может помочь повторное заключение. Однако, по мнению Саймона, это вряд ли сработает: без согласия отца здесь не обойтись, а если он согласится, то заключение по доброй воле уже не совсем заключение. По всему выходило, что сделать ничего нельзя…

Я с надеждой просмотрела следующую страницу — вдруг что пропустила? Увы! Дальше я описывала Саймона, распростертого на траве с закрытыми глазами. Сердце мучительно сжалось. Боль и счастье — две стороны одной медали… Захлопнув дневник, я уставилась в темную высь. И тут…

План сложился в голове мгновенно, вплоть до мелочей. Вроде бы в шутку. Или нет? По крайней мере, упрятывая дневники и поднимаясь по лестнице к выходу, я предвкушала, как насмешу Томаса. Карабкаться приходилось медленно, осторожно, потому что одну руку занимал фонарь. А когда я добралась до середины, произошло чудо! В унисон далекому церковному колоколу, отсчитывающему десять ударов, в моем сознании тоненько зазвенели мамины дорожные часы.

В памяти вдруг всплыло ее лицо. Не с фотографии, как обычно, — живое! Я видела каштановые волосы. Веснушки, о которых за столько лет забыла напрочь. В тот же миг в ушах зазвучал ее голос. До сих пор мне ни разу не удавалось его вспомнить! Тихий, резковатый, совершенно земной.

«Знаешь, милая, — сказал голос, — по-моему, твой план хорош».

«Но мы не сможем! — мысленно возразила я. — Это же безумие!»

«Так и ваш отец человек своеобразный», — ответила мама.

Порыв ветра с грохотом захлопнул над головой дверь. От неожиданности я чуть не свалилась с лестницы. С трудом обретя равновесие, вновь прислушалась: что еще скажет голос? Начала сама про себя задавать вопросы… Лишь церковные часы ответили мне последним ударом.

Не беда. Решение в голове уже сложилось.

Я бросилась к замку.

У порога меня встретил брат. Как ни странно, затея не показалась ему дикой. Мгновенно воодушевившись, он быстро перешел к делу.

— Отдай мне деньги, отложенные на хозяйство. Куплю завтра все необходимое. А послезавтра воплотим план в жизнь. Нужно поторопиться. Через неделю, думаю, нагрянет Топаз.

О голосе матери и его советах я умолчала; вот если бы Томас раскритиковал мою идею, то, пожалуй, рассказала бы… Но он и словом не возразил. Неужели я верю, будто общалась с матерью? Или шестое чувство решило направить меня таким сверхъестественным образом? Не знаю. Знаю только, что это факт.

На следующее утро отец укатил на велосипеде в Скоутни, поэтому к приходу Томаса я спокойно все подготовила. Только тяжелые вещи, с которыми я в одиночку не справилась, мы перенесли вместе. Оставалась заключительная часть плана.

— Начинаем сразу после завтрака, — сказал брат, — а то он снова уедет в Скоутни.

* * *

Не успела я в четверг утром разлепить глаза, как с ужасом вспомнила о нашей затее. «Нет, я не смогу. Это опасно! И наверняка скверно закончится». Затем вспомнила слова отца: если он не начнет работу в ближайшее время, то стимул пропадет. Пока я натягивала одежду, в голове крутилось одно: «Где бы взять уверенность, что мы поступаем правильно! Где бы ее взять? Где бы ее взять?..»

Попыталась связаться с мамой. Тишина. Попыталась молиться. Снова ничего. Тогда я обратилась ко всем, «кто бы меня ни слышал». К утреннему солнцу. К природе — то есть к пшеничному полю…

В конце концов, решила кинуть монетку.

Внезапно в комнату влетел Томас: оказывается, отец намеревается ехать в Скоутни, не дожидаясь завтрака. Словом, вот-вот умчится. И мне тут же захотелось осуществить наш план! Да, отступать нельзя!

Через открытое окно слышался писк насоса — отец подкачивал шины.

— Поздно, — мрачно проронил Томас. — На сегодня пролет.

— А это мы еще посмотрим! — ответила я. — Теперь уходи, только незаметно. Проберешься по стене, спустишься через башню у ворот на улицу — и бегом к насыпи. Спрячешься за башней Вильмотт. Я тебя позову, так что стой наготове. Давай же, скорей!

Брат умчался, а я поспешила во двор: якобы беспокоюсь, что отец уходит, не позавтракав.

— Меня накормят в Скоутни, — беспечно отозвался он.

Тогда я завела разговор о велосипеде. Предложила его помыть, заметила, что неплохо бы поменять колеса…

— Давай подкачаю заднее покрепче! — Возня с насосом затевалась ради Томаса: чтобы взбежать на насыпь, нужно время.

Передавая велосипед отцу, я небрежно обронила:

— Не поднимешься на минутку в башню Вильмотт? Расскажешь кому-нибудь в Скоутни, что там делается.

— Последний ливень бед натворил, да? — проворчал отец.

— Увидишь. Есть кое-какие изменения. Не то чтобы много… — как можно правдивее ответила я.

Перейдя через мост, мы двинулись вверх по склону насыпи.

— Какое синее сегодня небо! Нечасто увидишь такое над Англией, — заметил отец. — Интересно, агент Саймона имеет право делать в башне ремонт?

Он продолжал, как ни в чем не бывало дружелюбно болтать. Все мои дурные предчувствия медленно, но верно отступали. Жребий был брошен.

— Нет, правда, надо бы почаще сюда заглядывать, — сказал отец, поднимаясь за мной по внешней лестнице.

Я отворила тяжелую дубовую дверь и отошла в сторону, пропуская его внутрь. Он спустился вниз и, растерянно моргая, крикнул:

— После света почти ничего не вижу! Эй, вы тут ночевали, что ли?

— Да так, кое-кому предстоит заночевать… — неопределенно ответила я и быстро добавила: — Поднимись-ка немного по каменной лестнице!

— О-о-о, еще сильнее раскрошилась, да? — Отец нырнул под арку и полез вверх по ступеням.

Тем временем из-за башни подкрался Томас и по моему кивку в мгновение ока подлетел к дверям. В четыре руки мы вытянули лестницу наружу.

— Кассандра! — закричал отец. — Иди сюда! Что ты имела в виду? Где повреждения? Покажи!

— Не отвечай, пока он не подойдет, — прошипел брат.

Отец позвал меня еще раз и, не дождавшись отклика, спустя несколько секунд пришел обратно.

— Я тебя звал, ты разве не слышала? — запрокинув голову, спросил он. — Привет, Томас! Почему ты не в школе?

Мы молча смотрели на него сверху вниз. Без лестницы расстояние до дна отчего-то казалось больше; вздымающееся вокруг отца каменное кольцо стен действительно напоминало темницу. Сам отец странным образом «укоротился»: будто ничего у него нет, кроме лица, плеч и ног.

— В чем дело? Вы что, языки проглотили?! — закричал он.

Ужасно… Как бы поделикатнее объяснить, что с ним приключилось? Наконец я вымучила:

— Папа, оглядись-ка! Это… э-э-э… в некотором роде сюрприз!

На старую железную кровать мы перенесли матрац с постели под балдахином и, конечно, одеяла с подушками. На деревянном столе аппетитно лежали новые канцелярские принадлежности, а вместо пресс-папье — камни. Мы даже перетащили из кухни кресло.

— В клозете вода и умывальные принадлежности! — крикнула я (вот и снова пригодился мой кувшин с тазиком). — Мы ободрали плющ с нижних бойниц, так что света должно хватать. На ночь принесем фонарь! В корзинке будем спускать всякую вкусную еду, мы купили термос…

Язык прилип у меня к гортани, такое жуткое выражение исказило лицо отца. Он только заметил исчезновение лестницы.

— Великий боже! — начал отец… и, плюхнувшись на кровать, громко расхохотался.

Он хохотал и хохотал, безостановочно. Я даже испугалась: вдруг задохнется?

— Ох, Томас, — зашептала я, — может, мы подтолкнули его сознание не в ту сторону?

Отец вытер глаза.

— Милые мои, любимые дети! — сказал он, наконец. — Кассандра, ты… Сколько тебе? Семнадцать? Восемнадцать? Или восемь? Немедленно спускайте лестницу.

— Томас, ну скажи хоть что-то, — прошипела я.

Брат, откашлявшись, медленно и четко произнес:

— Папа, мы считаем, тебе пора взяться за работу — в первую очередь ради себя самого. Вынужденное заключение поможет тебе сосредоточиться и вообще пойдет на пользу. Уверяю, мы долго обдумывали этот вопрос и действуем, согласно психоаналитическим…

— Лестницу! — взревел отец.

Его разъярил академический тон и солидная речь Томаса.

— Спорить бесполезно, — спокойно ответил брат. — Располагайся, не будем тебе мешать. Когда принесем обед, скажешь, что нужно для работы: книги, бумаги…

— Не смейте уходить! — Голос отца жалко сорвался.

— Пожалуйста, не надрывай горло криками о помощи! — торопливо воскликнула я. — Тут на много миль никого, кроме нас. Это эксперимент, давай попробуем!

— Вы, ненормальные… — снова заговорил взбешенный отец.

— Предупреждаю, — шепнул мне на ухо Томас, — все закончится перебранкой. Лучше скорее его запереть.

Собственно, отец уже и начал браниться. Я отошла назад, брат захлопнул дверь.

— Обед в час! — ободряюще крикнула я.

Мы закрыли дверь на ключ и задвинули засов — для психологического эффекта; вскарабкаться наверх отец при всем желании не сумел бы. На насыпи его вопли звучали удивительно глухо, а у моста их совсем не было слышно.

— Как думаешь, выдохся? — спросила я.

Томас немного поднялся вверх по склону.

— Нет, еще слышу. Просто звук глушит башня.

Я оглянулась.

— Ох, Томас, вдруг это безрассудство?

— Ничего подобного! — весело отозвался брат. — Даже перемена атмосферы может пойти ему на пользу.

— Но запереть его внутри… — расстроенно пробормотала я. — Башню ведь прежде использовали как темницу. Заточили собственного отца!

— В том-то и соль, верно? Нет, я, конечно, не так подкован в психологических штучках, как ты… По-моему, главное здесь вот что: осознание, что его не выпустят, пока он не начнет работать.

— Чепуха! — фыркнула я. — Без психологического настроя изнутри у него вообще ничего не получится. Творческое мышление под замок не посадишь.

— Почему бы и нет? — парировал Томас. — Сколько лет это творческое мышление разгуливало на свободе, палец о палец не ударяя. Посмотрим, как подействует на него «замок».

Дома мы сели завтракать. Жалко, что отец не перехватил ни крошки перед походом в башню! Ничего, скоро мы с лихвой возместим ему это голодное утро.

После завтрака я написала письмо в школу: якобы Томас заболел и несколько дней его не будет; потом заправила постели. Брат великодушно вытер пыль.

— Эй! Гляди-ка! — вдруг крикнул он.

На туалетном столике в спальне отца лежал ключ от караульни.

— Давай сходим, посмотрим списки, о которых ты рассказывала, — предложил Томас.

По пути наверх я с сомнением проговорила:

— Томас, это похоже на шпионаж…

— Он самый и есть! — отозвался брат, отпирая караульню.

Мне стало страшно и стыдно. По комнате, казалось, носился дух отца, разъяренный нежданным вторжением. В южные окна бил яркий солнечный свет, озаряя прикрепленные к полкам комиксы; на столе негромко тикали мамины часы. Списки исчезли, ящики были заперты. Найти ничего не удалось. Слава богу! Обыск комнаты, по-моему, еще хуже, чем заточение отца в башню.

Томас остался читать комиксы, а я занялась обедом. Сложив в корзинку термос с супом, куриный салат, клубнику со сливками и сигару (девять пенсов!), в час дня мы отправились на насыпь.

— Я вот думаю, стоит ли его баловать такими деликатесами? — сказал по дороге брат. — Хлеб и вода намного лучше воссоздают тюремную атмосферу.

Из башни не доносилось ни звука. Мы открыли дверь и заглянули вниз: отец лежал на кровати, уставившись в небо.

— Привет! — дружелюбно крикнул он.

От изумления я потеряла дар речи. А отец еще и улыбнулся! Я, разумеется, улыбнулась в ответ и выразила надежду, что аппетит у него хороший. Томас, потихоньку раскручивая бельевую веревку, начал спускать корзину.

— Обед легкий, чтоб тебя не клонило в сон! — объяснила я. — Ужин будет плотнее. С вином!

Воду он пил. Значит, немного обвыкся.

Очень вежливо поблагодарив Томаса за корзинку, отец выложил еду на стол и весело нам улыбнулся.

— Просто великолепно! А теперь слушайте, шутнички. Это тихое утро я провел в долгих размышлениях. Поистине нет ничего приятнее, чем лежать, созерцая небо! Ваша попытка помочь мне очень трогательна, искренне говорю. Пожалуй, вы даже преуспели… Мысль заработала. В голове крутится пара роскошных задумок. Это удача, понимаете?! Только к нынешнему моменту новизна исчезла. Еще немного — и ваши труды пойдут прахом. Сейчас я съем этот чудесный обед, и вы спустите лестницу, договорились?

На слове «договорились» его голос как будто дрогнул.

— Клянусь, репрессалий не будет, — добавил он.

Я перевела взгляд на Томаса: как ему речь?

Но брат безо всякого выражения произнес:

— Книги, бумаги нужны?

— Нет! — взревел отец. От добродушия не осталось и следа. — Мне нужно лишь выбраться отсюда!

Томас захлопнул дверь.

— Ужин в семь! — пискнула я, но едва ли меня услышали: в этот раз отец бушевал еще сильнее, чем утром. В душе я только надеялась, что аппетит у него не пропадет.

После обеда я почитала комиксы: на первый взгляд глупость несусветная, а потом втягиваешься.

Наступил вечер. Ужин я собрала полноценный — не «приукрашенный» яйцом чай. Дыня, холодная семга (для хорошего охлаждения мы спускали ее в колодец), консервированные персики, сыр, печенье, бутылка белого вина (три шиллинга), кофе и очередная сигара за девять пенсов. Плюс портвейн — крохотный стакан емкостью с подставку для яйца. Из моего флакончика.

Едва часы на церкви пробили семь, мы расставили еду по подносам и отправились к башне. Вечер был прекрасен и тих. За мостом, почти сразу же, мы услышали вопли отца.

— Неужели ты мучаешь горло с обеда? — укоризненно спросила я, когда Томас открыл дверь.

— Почти, — сипло ответил отец. — Рано или поздно через поля кто-нибудь пройдет.

— Вряд ли, — ответил брат. — Сено собрано, а пшеницей мистер Стеббинс займется только через несколько недель. Да и за пределами насыпи твой голос не слышно. Собери посуду в корзину, я ее вытяну и спущу ужин.

Вопреки моим ожиданиям, отец не взбесился, а резкими нервными движениями начал складывать посуду. Вид его вызывал жалость: без пиджака, в полурасстегнутой рубашке… Ни дать ни взять узник в ожидании казни.

— Надо принести ему на ночь пижаму и халат, — прошептала я Томасу.

Отец меня услышал.

— Если вы оставите меня здесь на ночь, — запрокинув голову, сказал он, — то я сойду с ума. Я не шучу, Кассандра. Замкнутое пространство, давящие со всех сторон стены… я и забыл, как это ужасно. Знаешь, что происходит с людьми, запертыми в тесную клетушку? Слыхала о клаустрофобии?

— У тебя уйма пространства. Сверху, — как можно тверже ответила я. — К тому же в караульне от клаустрофобии ты не мучился.

— Там я запирался сам! А когда тебя запирает другой, ощущения совсем иные. — Его голос сорвался. — Вы, чертовы психи, выпустите меня немедленно! Выпустите!!!

Очень жутко! Но Томас и глазом не моргнул. Молча выудив корзину, он вытащил обеденные тарелки и сложил ужин. Видимо, догадавшись, что я слабею, брат шепнул:

— Нужно довести дело до конца. Предоставь это мне.

Корзина поплыла вниз.

— Мы выпустим тебя, когда ты хоть что-то напишешь. Скажем, страниц пятьдесят, — спокойно сказал Томас.

— Да на пятьдесят страниц у меня уходило не меньше трех месяцев! И это на пике вдохновения! — еще более надтреснутым голосом выпалил отец и, рухнув в кресло, обхватил голову руками.

— Может, достанешь ужин? — предложил брат. — Сначала лучше вынуть кофейник.

Отец поднял на нас глаза, лицо его побагровело. В один прыжок он очутился у корзины, и в следующую секунду над моей головой пролетела тарелка. Следом просвистела вилка. Мы быстро захлопнули дверь. По ту сторону, ударяясь о дубовые доски, со звоном разлеталась на осколки посуда.

Я села на ступени и зарыдала.

— Господи, Кассандра! — прохрипел отец. — Тебя задело?

Прильнув к щели, я крикнула:

— Нет, я цела и невредима! Но, пожалуйста, прошу, не бей тарелки, съешь сначала ужин! Ну почему бы тебе хоть что-то не написать? Попробуй! Пусть даже «раз-два-три-четыре-пять, вышел зайчик погулять». А там и вдохновение придет.

И еще горше залилась слезами. Томас потянул меня за руку и повел вниз.

— Не стоило с ним так… — рыдала я по пути к замку. — Выпущу его ночью, даже если он нас убьет.

— Не выпустишь. Вспомни клятву: не отступать, если хоть один из нас не согласен. Я пока настроен решительно. Посмотрим после ужина, как он.

Когда начало смеркаться, брат приготовил отцовскую пижаму, халат и зажженный фонарь.

На насыпи царила тишина.

— Томас, а вдруг он размозжил голову о стену?! — в ужасе прошептала я.

И тут до нас донесся слабый — столь ободряющий — аромат сигары.

Мы осторожно открыли дверь. Отец сидел за столом. Услышав скрип, он быстро обернулся: в одной руке карандаш, в другой сигара.

— Блестящая идея! Сработало! — хрипло, но радостно прокричал он. — Свершилось чудо! Я начал роман!

— Замечательно! — ахнула я.

— Великолепно, — спокойно проронил Томас бесцветнейшим голосом. — Можно взглянуть, что ты написал?

— Разумеется, нет! Вы не поймете ни слова. Но я начал, честное слово. А теперь выпустите меня.

— Уловка… — шепнул брат.

— Сколько страниц ты написал? — спросила я.

— Э-э-э… не очень много… Час назад начало темнеть, а нужен свет.

— С фонарем дела пойдут веселее, — Томас начал спускать фонарь.

Отец снял его с веревки и убедительнейшим тоном проговорил:

— Томас, даю слово, я работаю. Смотри! Видишь? — Он поднес к свету лист бумаги и тут же его отдернул. — Кассандра, ты сама пишешь! Знаешь, на что похож первый набросок. Черновик обычно, скажем, не впечатляет. Черт, я ведь начал только после ужина! Кстати, отличный ужин, спасибо. Давайте скорее лестницу… Хочу добраться до караульни и засесть на ночь за роман.

— Лучшего места, чем башня, для работы не придумать, — ответил брат. — Переход до караульни собьет весь настрой. Вот пижама, халат… Лови! Я приду рано утром. Спокойной ночи! — Он закрыл дверь и твердо взял меня под локоть. — Идем, Кассандра.

И я послушно дала себя увести.

Я верила отцу, верила, что наше «лекарство» подействовало, но эффект следовало закрепить. Отец явно находился в здравом уме, твердой памяти и контролировал себя; в таком расположении духа его можно было спокойно оставить на ночь в башне.

— Неплохо бы устроить дежурство, — задумчиво проговорила я. — Вдруг он подожжет постель или еще что случится?

Дежурить решили в две смены. После короткого беспокойного сна ровно в два я сменила Томаса. Бегала к башне каждый час; примерно около пяти услышала слабое похрапывание.

В семь разбудила брата. Хотела пойти к отцу вместе с ним, но пока была в туалете, он улизнул. Встретились уже на мосту, когда Томас шел обратно. Брат заверил, что с отцом все в порядке; ведру горячей воды наш узник, по его словам, очень обрадовался.

— Кстати, по-моему, работа и правда закипела. Когда я открыл дверь, он что-то писал за столом. Ведет себя спокойно, на просьбы отзывается, даже заранее собрал в корзину тарелки от ужина. Просит завтрак.

* * *

Всякий раз, спуская отцу еду, мы заставали его за столом — он лихорадочно исписывал страницу за страницей. По-прежнему просит его выпустить, но долго не настаивает. Вечером, когда мы принесли фонарь, он сказал:

— Давайте, давайте… Для того меня и замуровали.

Не блефует же он так долго? Я бы выпустила его нынешней ночью, но Томас хочет сначала увидеть черновик.

Время близится к четырем. Брата в два я не разбудила, хотела закончить главу. Бедняга совсем обессилел, спит как убитый (здесь же, на диване). По его мнению, сегодня вообще не стоило дежурить, но я настояла: во-первых, тревожно за отца; во-вторых, падает барометр. Вдруг ливень? Мы ведь не каменные, правда?

И все-таки Томас тверже меня. Спустил отцу с фонарем зонт.

Каждый час я выглядываю в южное окно, из которого открывается вид на башню. В северное просматривается аллея. Обзор хороший — потому мы и ночуем в караульне. Хотя кто забредет в замок посреди ночи? Никто, тут и гадать не надо. Тем не менее, чувствую себя настоящим дозорным. И шестьсот лет назад здесь несли вахту…

* * *

В очередной раз подхожу к окну. Странно… В ярком лунном свете каменная громада не такая уж мертвая. Понимают ли древние стены, что в их объятиях снова дремлет пленник?

* * *

Четыре утра. В нескольких дюймах от моей руки оживают мамины часы — сидящий на корточках человечек поглощен важным делом.

Томаса, похоже, и пушечный выстрел не разбудит. Почему-то рядом со спящими людьми кажется, будто вы в разных мирах. Элоиза гоняется во сне за кроликами: поскуливает, подергивает лапами… Аб, немного почтив нас своим присутствием, после полуночи отправился на охоту.

Отца завтра нужно выпускать, непременно.

Даже если он не покажет наброски?

Вчера вечером, когда мы спускали в башню фонарь, у него было такое необычное лицо… Точно у святого, которого посещают видения. Может, из-за отросшей щетины?

Главу я дописала. Разбудить Томаса или не стоит? Сна у меня ни в одном глазу. Погашу-ка лампу, посижу при луне.

* * *

Все равно светло. Помню, как записывала ночью первую главу дневника. Сколько всего с тех пор произошло!

Помечтаю теперь о Саймоне. Теперь? Ха! Словно я на миг о нем забывала! Даже когда я вроде бы волновалась об отце, внутренний голос ехидно повторял: «Не-е-ет, милочка, никто тебя не волнует, кроме Саймона».

Только бы Роуз разорвала помолвку! Тогда он, рано или поздно, непременно придет ко мне. Правда?

Ой, на годсендской дороге автомобиль! Странно, почему-то при виде фар начинаешь гадать, кто раскатывает по ночам в нашей глуши…

Боже! Свернули на аллею!

Что же делать? Спокойствие, только спокойствие. Подумаешь, ошиблись поворотом. Сейчас сдадут назад. В худшем случае развернутся у подъемного моста.

Нет… Если кто доедет до замка, то непременно остановится поглазеть.

А вдруг отец, заслышав шум мотора, позовет на помощь? Услышат его голос? Вероятно. Ночь тихая.

Поворачивайте же, поворачивайте! Упрямцы.

Беда надвигается, но я до последнего не выпускаю из рук дневника…

Все, катастрофа.

Из автомобиля выходят Топаз и Саймон.

XVI

Я вбежала в кухню. Топаз чиркала спичкой, пытаясь зажечь лампу.

— Роуз здесь? — откуда-то из темноты раздался голос Коттона.

— Роуз? — озадаченно переспросила я.

— О гос-споди… — пробормотал он.

Вспыхнул свет. Какой же несчастный вид был у Саймона!

— Она исчезла, — коротко сказала Топаз. — Не пугайся, Роуз жива-здорова. Она оставила письмо. Только… — Мачеха метнула взгляд на Коттона. — …оно ничего толком не объясняет. Очевидно, Роуз сбежала утром, пока Саймон отвозил миссис Коттон к друзьям. Там он задержался на ужин, вернулся поздно. Я весь день позировала Макморрису, а вечером отправилась с ним в театр. Пришла домой вслед за Саймоном, он как раз читал записку. Мы решили, что она уехала к тебе, и… помчались прямиком сюда.

— В любом случае с ней все в порядке, — успокоила я Саймона. — От нее пришла телеграмма. Но там никаких подробностей. Роуз обещает черкнуть мне письмо, как только сможет, и умоляет ее понять.

Лишь тут до меня дошло: речь не о нашей с ней ссоре, а о побеге!

— Откуда отправлена телеграмма? — быстро поинтересовалась Топаз.

— Не обратила внимания. Сейчас гляну.

Я бросилась вверх по лестнице.

— А Мортмейн спит, как младенец! — воскликнула внизу мачеха.

Душа ушла в пятки: только бы она не кинулась его будить! Слава богу, обошлось.

Я разложила телеграмму у лампы. И ахнула:

— Это же из приморского городка, куда мы ездили на пикник!

— Каким ветром ее туда занесло? — Томас удивленно наморщил лоб. — И почему эта балда ничего внятно не объяснила?

— Да нет… Все она объяснила, — горько бросил Саймон. — Спасибо, Топаз, что пытались щадить мои чувства. Напрасно… — Он достал из кармана клочок бумаги и положил рядом с телеграммой. — Читайте.

Я склонилась над запиской. Нацарапано карандашом.

«Дорогой Саймон!

Клянусь, вначале я не лгала! Я и правда думала, что люблю Вас. Умоляю лишь простить меня.

Роуз»

— Ничего не поделаешь… — проронил Томас, метнув на меня выразительный взгляд «а-что-я-говорил».

— Отчаиваться рано, — быстро проговорила мачеха. — Я объясняла Саймону, что это, возможно, нервы. Помолвка, свадебная суета… Легко сорваться. Через день-два она опомнится. А пока уехала к морю все обдумать.

Саймон посмотрел на часы.

— Вы, наверное, устали, не сможете сейчас выехать? — сказал он Топаз.

— Куда? За Роуз? По-моему, это не очень разумно. Может, ей нужно побыть одной?

— Я не стану тревожить Роуз и против ее воли настаивать на встрече. Поговорите с ней сперва сами. Мне просто хочется чуть лучше понимать, что происходит.

— Тогда конечно! Погодите, только перемолвлюсь с Мортмейном… — Она шагнула к лестнице.

Я метнулась ей наперерез.

— Его там нет.

— Снова в Лондоне?

— Нет… Видишь ли, Топаз… — Я в панике оглянулась на Томаса: выручай!

— Что стряслось? Вы от меня что-то скрываете?! — От испуга она позабыла изображать контральто.

— Ничего, Топаз, с ним полный порядок, — протараторила я. — Только наверху его нет. А вообще у нас хорошая новость, правда… Ты очень обрадуешься.

Наконец соизволил вмешаться брат.

— Отец второй день сидит в башне Вильмотт, — невозмутимо сообщил он перепуганной мачехе. — Мы заперли его там, чтобы он работал. Эксперимент, по его словам, удался.

По-моему, Томас обрисовал положение дел кристально четко, однако Топаз ничего не поняла и набросилась на нас с вопросами. Еле объяснили, что к чему — и вконец вывели ее из себя.

— Угробили отца! — неистовствовала она.

— Вчера вечером он был цел-невредим, даже трепыхался. Правда, Томас?

— Не трепыхался. Вполне успокоился, — уточнил брат. — И на твоем месте, Топаз, я бы по здравом размышлении оставил его взаперти еще на несколько дней.

Но мачеха уже нашаривала в буфете ключ от башни.

— Где ключ? Ключ! Немедленно! Не то разнесу дверь топором!

Ах, как ей все это нравилось! Судя по замогильному голосу, от подлинной тревоги Топаз не осталось и следа.

— Придется открыть, — сказала я брату. — Все равно я завтра его выпустила бы.

— А я бы нет. Только эксперимент загубим, — упрямо пробурчал он, но фонарь все-таки принес.

Мы вышли во двор. Луна зашла, небо усеивала лишь россыпь звезд.

— Подождите, возьму еще фонарик из автомобиля, — сказал Саймон.

— Вы уж извините за наши семейные неурядицы, — вздохнула я, шагая рядом с ним через мост. — Вам сейчас не до того.

— До того или не до того, но пропустить такое нельзя, — улыбнулся он.

В башне стояла мертвая тишина.

— Только не кричи, что бежишь его спасать, — предупредила я мачеху. — Понимаешь, каково проснуться от дикого вопля?

— Если он вообще проснется…

Честное слово, чуть ее не ударила! Надоел уже этот спектакль. Я и сама нервничала не на шутку. Отец, конечно, не умер, но… вдруг мы свели его с ума? Он и до начала эксперимента был, на мой взгляд, слегка не в себе.

Мы подошли к лестнице. Из башни по-прежнему не доносилось ни звука.

— Ключ! — шепнула Топаз Томасу. — Хочу оглядеться там в одиночестве.

— Не спеши, а то оглядишься в полете. Вниз головой, — усмехнулся он. — Мы с Кассандрой откроем дверь, установим лестницу — тогда и спустишься к отцу, точно добрый ангел.

Образ доброго ангела ей понравился.

— Ладно, — согласилась мачеха. — Только пусть он увидит первой меня.

— Не шуми, аккуратней, — шепнула я брату, когда мы подобрали лестницу. — Хочу взглянуть на него, пока он не проснулся.

Я взяла у Саймона фонарик.

Дверь открылась почти бесшумно. Я направила луч вниз. Отец неподвижно лежал на кровати. Я похолодела… Из оцепенения меня вывел легкий храп: слава богу, живой!

В свете фонаря дно каменного «колодца» выглядело необычно. Длинные, истосковавшиеся по солнцу побеги белели в темноте, словно прожилки листьев. Ножки старой железной кровати странно торчали в стороны — видимо, расползлись под весом отца. Рядом лежал предусмотрительно раскрытый зонт. Хвала Небесам! Значит, умом отец не тронулся. Еще больше я возликовала, заметив на столе четыре стопочки листов, аккуратно придавленные камнями.

Мы тихо закрепили лестницу. Топаз чуть не приплясывала от нетерпения. Спускаться ей пришлось не «по-ангельски», вперед спиной, зато внизу она быстро вошла в роль.

— Мортмейн! — высоко подняв фонарь, вскричала мачеха. — Я тебя спасла! Это Топаз, Мортмейн! Ты свободен!

Отец подскочил как ужаленный.

— Боже! Где?.. Что случилось?!

Топаз бросилась его обнимать. Под двойным весом ножки кровати разъехались еще дальше, матрац провалился, и спинки чуть не сомкнулись «домиком».

Задыхаясь от смеха, мы с Томасом скатились вниз по каменным ступеням к Саймону. В башне стоял невообразимый гвалт: отец чертыхался и хохотал, Топаз что-то ворковала утробным голосом…

— Может, нам лучше уйти? — предложил Саймон.

— И правда, — согласилась я, а Томасу шепнула: — Пусть ломает комедию в свое удовольствие.

Мы остались ждать их в саду; вскоре вниз по насыпи заскользил огонек фонаря. Саймон тактично удалился в машину.

— Нам тоже испариться? — спросил брат.

— Нет уж. Покончим с этим сейчас.

Мы помчались навстречу отцу и мачехе. Пересеклись на мосту. Цепко держа отца под руку, она, точно маленький лорд Фаунтлерой, все твердила:

— Смелее, Мортмейн, опирайся на меня…

— Папа, ты как?! — сияя улыбкой, крикнула я.

— A-а, мои драгоценные тюремщики! — устало отозвался он. — Ничего, думаю, выживу. Если только Топаз прекратит нянчиться со мной, как с обреченным на заклание.

На пороге кухни мачеха пропустила отца вперед и, крепко схватив меня за локоть, прошептала:

— Беги в башню, проверь, что он написал.

Обожаю ее приступы здравомыслия!

Мы бросились к башне. Как хорошо, что я забыла отдать фонарик Саймону!

— Боже, меня прямо колотит от волнения… — Я окинула взглядом стол. — Когда-нибудь опишу этот миг в папиной биографии.

Томас снял камень с первой стопки листов.

— Смотри, начало! — Луч фонаря высветил крупную надпись «Раздел А». Брат сорвал верхнюю страницу… и потрясенно охнул.

Весь лист был исписан крупными, по-детски корявыми, печатными буквами: «РАЗ-ДВА-ТРИ-ЧЕТЫРЕ-ПЯТЬ, ВЫШЕЛ ЗАЙЧИК ПОГУЛЯТЬ, РАЗ-ДВА-ТРИ-ЧЕТЫРЕ-ПЯТЬ, ВЫШЕЛ ЗАЙЧИК ПОГУЛЯТЬ…» И так до конца страницы.

— Томас! — простонала я. — Мы свели его с ума!

— Чепуха! Слышала, как он разговаривал? Вполне рассудительно…

— Просто он понемногу начал приходить в себя. Сам же видишь! — Я в отчаянии ткнула пальцем в бессмысленную писанину. В душе шевельнулось смутное воспоминание. — Погоди-ка… Не помнишь, что я крикнула ему в первый вечер, когда плакала под дверью? «Пиши что угодно. Пусть даже „Вышел зайчик погулять“».

— Вот он и записал!

Томас переворачивал страницы одну за другой. «ТУТ ОХОТНИК ВЫБЕГАЕТ, ПРЯМО В ЗАЙЧИКА СТРЕЛЯЕТ…» И снова прописными буквами.

— Точно, впал в детство, — в ужасе запричитала я. — А все мы! Спровоцировали раньше времени старческое слабоумие…

— Успокойся! Видишь? Уже лучше. Взрослеет потихоньку, — сказал брат и перевернул новую страницу. Та была исписана ровным изящным почерком.

— А эт-то что за?.. Боже милостивый, он составлял головоломки!

Сначала шел простенький акростих, затем ребус, четверостишия с зашифрованными названиями животных и загадки — совсем как в старом сборнике сказок.

На последнем листе мы прочитали следующее:

«Изучить:

образцы старых прописей,

детскую энциклопедию,

составные картинки,

игрушки в Лондонском музее».

— По-моему, ничего безумного, — заметил Томас. — Точно тебе говорю: писанина со смыслом.

Только я ему не поверила. Хорошо, допустим, отец не повредился рассудком, но эти загадки-головоломки — просто развлечение! Способ убить время. Он так же играет с энциклопедией!

Мы занялись «Разделом Б».

— Что ж, тут уже никакого ребячества… — задумчиво проговорил брат спустя несколько секунд. — Хоть я ни черта и не понимаю.

Я растерянно разглядывала пронумерованные предложения, каждое длиной в две-три строчки. Стихи? Сочетания слов мне понравились; звучали они загадочно, но в них чувствовался смысл. Ликование было недолгим.

— Подсказки к кроссворду, — с отвращением процедила я. — Он развлекался! Нечего здесь читать. Идем!

Кстати, совсем забыла о Саймоне! Он ведь может уехать в любую минуту!

Ноги сами понесли меня к лестнице.

— Эй, мне нужен свет! — закричал Томас. — Я не уйду, пока все не дочитаю.

Я даже не обернулась. Брат кинулся следом и выхватил у меня фонарь.

Когда я выбралась наверх, из недр башни донесся вопль Томаса:

— Ты бы видела «Раздел В»! Сплошные диаграммы с пометками расстояний между разными пунктами! Еще нарисована птица, а рядом с клювом — слова. Вроде бы она говорит.

— Это почтовый голубь! — насмешливо бросила я. — Наверное, дальше будет портплед и тарелка с ивовым узором.

Брат в ответ обвинил меня в том, что я веду себя, как отец Гарри.

— Он тоже издевался над «Борьбой Иакова». А я уверен, тут что-то серьезное!

Но я по-прежнему ему не верила. Какая мне вообще разница: черновик это или шутка? Саймон, Саймон, Саймон… Больше меня в тот миг ничто не занимало.

Мачеха торопливо спустилась в кухню.

— Мортмейн в ванной, можно поговорить. — Ее голос дрожал от волнения. — Как чудесно, он засел за работу! Ну, что там?

Ужасно не хотелось ее разочаровывать.

— Э-э-э… не знаю. Может, Томас прав, может, ошибается… — начала я издалека.

На описании кроссвордов Топаз сникла.

— И он наверняка считает это работой, — озабоченно проговорила она. — Его разум в смятении. Пройти через такое!.. Знаешь, мне нужно тебе кое-что рассказать. Впрочем, сейчас нет времени. Сначала Саймон. Кассандра, не съездишь с ним вместо меня? А я останусь с Мортмейном. Не стоит говорить ему о побеге Роуз, пока он не окреп. Я и о Саймоне не рассказала.

Сердце чуть не выскочило из груди от восторга.

— Конечно!

— Ради бога, вправь Роуз мозги. Я объяснила Саймону, что лучше поехать тебе. Он тоже так считает. Ты скорее на нее повлияешь. Он в машине.

Собралась я в мгновение ока. Стыдно признаться, но душа моя пела. Несмотря на провал эксперимента с отцом. Несмотря на боль в глазах Саймона.

Роуз его бросила. Бросила! Вот-вот мы помчимся в неизвестность навстречу солнцу. Вдвоем!

Я побежала к автомобилю. Еще было темно, но небо стало мутным, звезды потускнели. На подъемном мосту я услышала вой Элоизы. Мы заперли ее в караульне, и теперь она, взобравшись на отцовский стол, прижималась длинной мордой к черному окну.

Сердце ухнуло: там ведь дневник! Слава богу, следом выскочила Топаз со свертком бутербродов. Я попросила ее спрятать записи и не пытаться их расшифровать.

— Передай папе привет. Объясни ему, мы хотели как лучше! — От счастья мне хотелось обласкать всех и каждого.

И мы тронулись. Миновали сарай, где я подслушала разговор Саймона с братом. Проскочили перекресток, где хором читали стихи первого мая. Промчались мимо деревенского луга, где пересчитывали звуки и запахи.

Вот и каштан у гостиницы! Мне стало больно за Саймона: вдруг он вспомнил золотистые волосы Роуз на фоне зеленой листвы?

«Я сделаю его счастливым! — пообещала я себе. — Клянусь! Руки у меня теперь развязаны».

В начале пути мы чуть-чуть поговорили об отце. Коттон не согласился с моим предположением, что найденные в башне черновики — пустое бумагомарание, и захотел взглянуть на них сам.

— Хотя, конечно, это и в самом деле необычно, — добавил он. И замолчал.

Когда мы отъехали от годсендской дороги на несколько миль, Саймон неожиданно спросил:

— Вы знали об истинных чувствах Роуз ко мне?

Что тут ответишь? Я задумалась. Надолго.

— Ладно, неважно, — бросил он. — Разумеется, я не имел права спрашивать.

— Саймон… — начала я.

Но он меня перебил.

— Оставим эту тему. Лучше сначала выяснить, действительно ли она думает так, как написала.

Затем Саймон предложил надвинуть крышу, чтобы я не замерзла: убрать ее попросила Топаз — в Лондоне стояла духота. Я отказалась. Воздух был по-утреннему прохладный, но приятный.

До чего же странная атмосфера в сонных деревнях! И мотор там рокочет громче, и фары светят ярче…

У домов Коттон сразу сбрасывал скорость. А ведь другие в его состоянии мчали бы сломя голову. В одном коттедже на верхнем этаже мерцал огонек свечи, у калитки стоял автомобиль.

— Наверное, доктор, — сказала я.

— Кто-то при смерти… Или вот-вот появится на свет… — отозвался он.

Темно-синее небо поблекло, стало дымчатым. Деревня напоминала бесцветную картинку, нарисованную мелом на серой бумаге, — на мили вокруг ни единого яркого мазка. Ни день, ни ночь, ни рассвет… Скорее сумерки. Я поделилась наблюдением с Саймоном. Оказывается, этот странный свет, окутывающий мир перед восходом солнца, он называет расплывчатым!

Вскоре мы остановились свериться с картой. По обе стороны дороги расстилались покрытые туманом заливные луга, там и сям темнели подстриженные ивы. Вдалеке прокукарекал петух.

— Жаль, рассвет сегодня не удался, нечем вам полюбоваться, — сказал Саймон.

Как же он ошибся! Прекраснее рассвета я не видела: на наших глазах густой серый туман превратился в золотистую дымку.

— Поразительно! — заметил Коттон, наблюдая за волшебным преображением. — И ведь солнца, как будто нет…

Ну, разве не символично? Так, за туманом тревог он не видит пока счастья, которое ждет его со мной.

— Перекусим? — спросила я.

Бутерброд Саймон взял, наверное, только за компанию, зато разговор поддержал охотно: о том, как трудно описать светящуюся дымку, и почему вообще хочется описывать красоту.

— Может, это попытка подчинить ее себе, — предположила я. — Или, наоборот, подчиниться ей… Возможно, это одно и то же. Полное слияние с красотой, которая каждому так нужна.

Туман золотился все ярче. Смотрела бы на него и смотрела!.. Однако Саймон аккуратно спрятал бумагу из-под бутербродов в канаву, и мы снова тронулись в путь.

Вскоре запахло морем. Пробиться сквозь густой туман над солончаками солнцу оказалось не под силу, но белизна плотной завесы слепила не меньше полуденных лучей. Настоящее путешествие сквозь облака!

* * *

— Вы уверены, что мы приезжали сюда? — спросил Саймон, оглядывая главную улицу. — По-моему, тут все иначе…

Я объяснила, что дело в летней праздной атмосфере. В мае приморский городок ничем не отличался от обычной деревни, а теперь у дверей стояли детские ведерки с совочками, сети, на карнизах сушились купальные костюмы.

Почему я не ребенок? Просыпаешься в чужой, странной спальне, весь день резвишься на пляже…

Нет! Бог свидетель, то утро я не променяла бы на все сокровища мира.

На улице не было ни души, лишь в вестибюле гостиницы намывала пол уборщица — мы увидели ее в открытую дверь. Женщина позволила нам просмотреть книгу записи постояльцев.

Имени Роуз мы не нашли.

— Подождем, когда люди проснутся, а затем проверим каждый дом, — предложила я.

— Вряд ли она в «Лебеде»… — задумчиво проговорила уборщица. — Это не гостиница, но иногда они пускают одного-двух постояльцев.

Точно. Крошечный дом у моря, в миле отсюда. Мы видели его, когда приезжали на пикник. Едва ли Роуз там поселилась.

— Думаю, можно заглянуть и туда. Пока все спят, — сказал Саймон.

Автомобиль катил по пустынной прибрежной дороге. От тумана не осталось и следа. Бледно золотилось море; лениво накатывали на берег волны, оставляя на песке кружевные разводы.

— Смотрите! Вон место нашего барбекю! — обрадованно воскликнула я.

Саймон только кивнул.

И правда, нашла время для воспоминаний… Я прикусила язык.

Одинокий домик на берегу мы увидели издалека. Гостиница «Лебедь». Старая-престарая, как «Ключи» в Годсенде, но еще меньше и проще. В окнах сверкало отражение восходящего солнца.

Коттон остановился у самой двери.

— Кто-то уже проснулся! — Он взглянул на открытое слуховое окошко, где на подоконнике стоял кувшин и тазик для умывания — точь-в-точь как в «Ключах». Из окна неслось звонкое пение. «Ранним утром».

— Роуз! — прошептала я.

Саймон удивленно вскинул брови.

— Вы уверены?

— Совершенно.

— Не знал, что она так поет.

Он вслушивался в ее голос, глаза его сияли. А Роуз принялась мурлыкать мелодию без слов. Ходила по комнате, хлопала ящиками.

— Так поют лишь счастливые люди, — сказал Коттон.

— Наверное, все и правда в порядке, — через силу промямлила я. — Наверное, Топаз права — дело в нервах. Мне подняться?

Не успел он ответить, как наверху в дверь номера постучали.

— Доброе утро! — весело поздоровался мужской голос. — Идем купаться?

Саймон издал сдавленный хрип…

Спустя мгновение мы на всей скорости мчались прочь.

— Что это значит?! — растерянно воскликнула я. — Это же… Нейл!

Он кивнул.

— Давайте помолчим.

Через несколько минут мы остановились. Коттон закурил.

— Все нормально. Расслабьтесь, ни к чему ужасаться. Теперь мне кажется, я всегда это знал.

— Но ведь они ненавидят друг друга!

— Куда уж сильнее, — мрачно усмехнулся он.

В городок мы вернулись другой дорогой — проезжать мимо гостиницы не хотелось. Саймон почти не разговаривал. Впрочем, о Нейле рассказал. Оказывается, Роуз ему понравилась с самого начала.

— Но потом он в ней разочаровался. Якобы она манерная и корыстная. По крайней мере, так он утверждал. Я тешил себя мыслью, что он просто злится, — ведь Роуз предпочла меня. Также я тешил себя мыслью, что она и правда меня любит. То есть сначала. В последние недели у меня появились сомнения, но я надеялся, что после свадьбы все наладится. Бог свидетель, мне и в голову не приходило, будто она влюблена в Нейла! Или он в нее. Они могли бы честно мне сказать. Да и Нейл не такой…

— Никогда бы не подумала, что Роуз такая… — с несчастным видом отозвалась я.

Мы ехали домой. Ясное летнее утро вступило в свои права. Потихоньку пробуждались деревни, весело лаяли по дворам собаки. Над лугами, где мы любовались туманным рассветом, еще витали тонкие белесые клочья. Здесь же я мысленно пообещала сделать Саймона счастливым… Даже не верится. Будто и не мои слова. Как же долго я кормила себя глупыми сказками! Мне не заменить ему Роуз. Впервые я это поняла у гостиницы, по его просветлевшему лицу, когда он прислушивался к пению. И по нашему разговору на обратной дороге: Саймон был тих, спокоен, не выказал ни злости, ни горечи, не бросил ни единого упрека в адрес Роуз. Но окончательно мне раскрыл глаза переворот в моей душе. Наверное, страдания любимого человека учат нас большему, чем собственные.

Если б я могла вернуть ему Роуз! Ради него. Ради себя.

* * *

Наступил октябрь.

Я сижу на насыпи. Неподалеку от меня кружок камней; в середине чернеют угли от летнего праздничного костра.

День чудесный — золотой, безветренный. Немного прохладно, но в уютном котиковом жакете тетушки Миллисенты осенняя свежесть не страшна; на траву я постелила старый плед отца. Сам он теперь кутается в медвежью шубу. Пригодились меха, каждой вещи нашелся хозяин.

Поля разлинованы бледно-желтыми полосами соломы. Единственное яркое пятно — куст бруслины на обочине аллеи. Вдалеке, ближе к ферме Четыре Камня, толкает плуг мистер Стеббинс. Скоро все вокруг превратится в хлюпающий океан грязи, как говорила Роуз.

Утром я получила от сестры письмо.

Они с Нейлом проехали на автомобиле с одного края Америки до другого, и теперь живут где-то в калифорнийской пустыне. Пустыня, судя по описаниям Роуз, совсем не то, что мне представлялось: верблюдов там нет, зато есть ранчо с тремя ванными комнатами. Дела у сестры лучше некуда. Она весела, как птичка. Правда, роскошное приданое превратилось в бесполезную гору вещей: на ранчо нужны только брюки да шорты, а их-то в новеньком гардеробе не оказалось. Но это пустяки, Нейл отвезет ее на танцы в Беверли-Хиллс — там она и покрасуется в вечерних нарядах.

Я до сих пор на нее злюсь. Мне очень стыдно. Мы ведь помирились, я приняла ее извинения. На самом деле они с Нейлом не намеревались бежать тайком. На столике в холле рядом с запиской Роуз брат оставил Саймону письмо, но тот его под ворохом свежей почты не увидел. После записки Роуз ему вообще было ни до чего.

Поговорить с сестрой наедине удалось только раз. Ужаснее дня не припомню. Мы толпой собрались в квартире, и… все как-то легко уладилось.

Первой — после непродолжительной беседы — беглецов одарила прощением миссис Коттон. Затем от обоих по отдельности принял извинения великодушный Саймон. Отец говорить с Роуз наотрез отказался.

— Увольте! Не понимаю, почему Саймон терпит этот кошмар.

— Воспитанным людям… — начала миссис Коттон, но отец так свирепо фыркнул, что Топаз встревоженно схватила его под руку.

После этого мы не слишком сытно пообедали шампанским.

Приходил и Стивен. В новом костюме отличного кроя он выглядел просто ошеломляюще! Пожимая ему руку, Роуз с чувством произнесла:

— Век не забуду, что ты для меня сделал!

Значение таинственной фразы я выяснила потом, когда помогала сестре собирать чемоданы. Оказывается, Стивен явился в гостиницу и прямым текстом сообщил младшему Коттону, что Роуз Саймона не любит.

А ведь бедняга Нейл так мне верил! И в Лондоне старался Роуз избегать. Поговорив со Стивеном, он прибежал в квартиру и задал вопрос в лоб…

— А потом… — Она мечтательно вздохнула. — Помнишь, как я вернулась домой после скарлатины? Мы с тобой молчали и все не могли наобниматься. Так и с Нейлом. Только в миллион раз головокружительнее! Думала, никогда не оторвемся друг от друга. Я бы вышла за него замуж, будь он даже нищий! Причем давным-давно. Если б он хоть намекнул о своих чувствах! Я ведь, сама знаешь, о них не догадывалась.

— А Стивен откуда знал, что Нейл в тебя влюблен?

— М-м-м… У него имелись некоторые причины так полагать. — Роуз мило, немного смущенно хихикнула. — Помнишь, когда меня приняли за медведя, и я залепила Нейлу пощечину? Он отнес меня через пути за станцию, поставил на ноги и поцеловал. «Это за пощечину!» — говорит. А Стивен случайно увидел…

Так вот что утаила от меня сестра во время давнего ночного разговора! Я ведь почувствовала недосказанность, но это тут же вылетело у меня из головы.

— Подумаешь, один поцелуй… — недоуменно сказала я.

— Не один. Намного больше. Это было чудесно! Однако я решила его наказать. За пакости, что он говорил обо мне. За наглый, хотя и приятный, поцелуй. К тому же, богатое наследство отходило Саймону. Впрочем… Честно говоря, Кассандра, если б Нейл дал мне надежду, я бы и не вспомнила о деньгах. Но он не проявлял ни капли дружелюбия, вел себя отталкивающе, грубо. Думал, что я охочусь на его брата… И не ошибся. Поцелуй Саймона мне, кстати, тоже понравился. Словом, по поцелую с чувствами не определишься. Вот я и запуталась. Правда, ненадолго.

Сколько же мне всего вспомнилось! Как преувеличенно яростно ненавидела она Нейла. Как торопливо предложила Саймону позвать его в квартиру, якобы для меня. Как пригласила Нейла на танец — и какой подавленной вернулась из зала.

А гнев Нейла в день помолвки! Обычная ревность.

Из квартиры утром они ушли с твердым намерением немедленно пожениться.

— Нейл говорит, в Америке можно зарегистрироваться в тот же день. А в Англии, как выяснилось, нельзя. Поэтому мы отправились в гостиницу выжидать нужное время. Решили поехать сюда. Нейлу очень запомнился пикник. Говорит, что хоть увидел, как я веду себя по-человечески. И, конечно, благодарить я должна тебя, Кассандра! Я уверена, Стивен побежал к Нейлу ради тебя. Сказал, что Саймону больше подходишь ты. Наверное, догадался о твоих чувствах и попытался помочь…

Милый, милый Стивен! Как же отблагодарить тебя за доброту и самоотверженность? Ты боролся за мое счастье, которому никогда не стать моим.

— Ну, теперь-то все прекрасно сложится! — прощебетала Роуз. — Саймон немного придет в себя — и ты его окрутишь.

— «Окручу»? — холодно усмехнулась я. — А я думала, ты повзрослела.

Сестра вспыхнула.

— Я не в том смысле, ты же понимаешь. Я надеюсь, он полюбит тебя по-настоящему. Ты ему уже очень нравишься… Он сам сегодня сказал.

Я похолодела от ужаса.

— Роуз… Роуз! Ты ведь не говорила ему?! Не говорила, что я его люблю?

Она клялась, что ни словом не обмолвилась. Только я не верю. Он добр со мной, как и прежде, но теперь мне в его доброте мерещится чрезмерность. Может, придумываю? Так или иначе, я его избегаю; это требует определенной силы воли, потому что Саймон приходит к отцу почти каждый день. Вот и сейчас они сидят в караульне.

А насчет отца я ошиблась.

Видимо, начинать книгу строкой из считалочки — нынче верх остроумия. «РАЗ-ДВА-ТРИ-ЧЕТЫРЕ-ПЯТЬ, ВЫШЕЛ ЗАЙЧИК ПОГУЛЯТЬ». И так девятнадцать раз. Ха-ха.

Кассандра Мортмейн, прекрати немедленно! Никак уязвленное самолюбие не угомонится? Обидно, что именно Томас углядел смысл в отцовской абракадабре? Ищешь оправдание своей глупости? Верно, глупости. Отец прямым текстом говорил: странные поступки кое-что да значат. Кстати, книга не начинается с девятнадцати гуляющих зайчиков; после правки их осталось семь. Логичное объяснение дал наш умник Томас: текст отражает мышление ребенка — по повторяющимся строчкам он учится читать и писать.

Может, я редкостно глупа? Несовременна? Копия отца Гарри, подсмеивавшегося над «Борьбой Иакова»? Да, головоломки и задачи сами по себе серьезны, оригинальны, написаны красивым языком, но что за ними кроется? Я, к сожалению, ничего особенного не вижу. При редактировании первых четырех разделов отец позвал нас с Томасом в подопытные кролики. Теперь там куда больше материала, чем два месяца назад. Честно, я пыталась! С детскими головоломками справилась легко. И кроссворд разгадала на тему ужасов-кошмаров-страшилок. То еще удовольствие! С почтовым голубем я обращалась с величайшим почтением (это главный герой комикса «Триумф Голубя»), Даже продралась

сквозь «Раздел Г». Почти до конца. Там весьма необычная головоломка, состоящая частично из слов, частично из схем, а каждая подсказка отсылает тебя дальше и дальше в прошлое. Отец сам ее изобрел. Но все это для меня — пустой звук. Другое дело Томас! Прайда, выразить в словах свои впечатления он не сумел.

— И очень хорошо, мой мальчик! Иначе мне оставалось бы только утопиться. — И отец разразился громким смехом, вспомнив замечание Топаз, будто в «Разделе А» сквозят «обертоны вечности».

По мне, так там сквозят обертоны умопомешательства…

Стоп! Опять насмехаюсь! Я тупица. Тупица. Саймон в восторге от этого, как он выражается, головоломизма (лучшего названия и не придумаешь!) — значит, все действительно чудесно. Американское и английское издательства выплатили отцу аванс, хотя книгу он допишет нескоро. Вероятно, через несколько лет. Первые четыре раздела опубликуют в Америке уже в ближайшем будущем. Может, тогда я угомонюсь?

Если б отец ответил на несколько вопросов! Или Томас ненароком подкинул бы своих гениальных идей! (Открыв тайну «Раздела А», брат решил, что рассказать об остальном «не готов».) Зато мачеха всегда рада поделиться соображениями, но толку от них никакого. Из последних ее шедевров: «космическая значимость» и «сферическая глубина».

Конечно, можно обратиться к Саймону. Вот кто с радостью бы помог! Но затевать с ним личную беседу не хочется — решит, будто я за ним бегаю. Наедине с Саймоном я не остаюсь и вообще стараюсь не попадаться ему на глаза. Сижу, как мышка, пока он не уйдет в Скоутни.

А может, увидеться с ним сегодня? Сбегу с насыпи, когда он выйдет из караульни, и скажу, что хочу обсудить работу отца. Меня и правда интересует книга. Но главная моя мечта — очутиться рядом с ним. Как же проверить, говорила ему Роуз обо мне или нет?

Подожду до завтра. Честное слово, завтра — крайний срок.

Ничего не поделаешь, судьба распорядилась иначе. Саймон вышел во двор… помахал мне рукой… двинулся к мосту… поднимается!

Ладно, главное — не смущаться. Буду говорить об отце, и только о нем…

* * *

Сколько полезного можно узнать за час! Но я хочу написать о том, что произошло в конце. Нет, если начну с конца, то забуду начало. А мне дорого каждое слово Саймона.

Мы сидели рядышком на расстеленном пледе. Саймон пришел попрощаться: через несколько дней он уезжает в Америку. Отчасти из-за матери — она предпочитает провести зиму в Нью-Йорке, отчасти из-за книги — хочет застать первую публикацию в журнале и написать рецензию.

— Ваш отец говорит, что я в него вцепился, как терьер в крысу, и треплю, треплю… — улыбнулся он. — Но, по-моему, он рад встряске. Только бы бросить его к ногам нужных людей.

— Саймон, не сделаете мне на прощанье подарок? — подвела я разговор к интересующей меня теме. — Помогите понять, к чему ведет отец в новой книге.

Оказалось, что он как раз собирался это обсудить!

— Я уеду, а положиться можно лишь на вас, — сказал Коттон. — Вы одна поймете… Нет, Томас парень сообразительный, но у него интерес другой — несерьезный, я бы сказал, детский. Мистеру Мортмейну необходимы в первую очередь вы, ваше понимание.

Вот это новость! На душе сразу потеплело.

— Да, я очень хочу разобраться. Только он не станет мне ничего объяснять. Почему так, Саймон?

— Каждый должен найти ответ сам — в том и суть загадки.

— Но ведь нужно знать принцип, по которому разгадываются ребусы.

Саймон ответил, что именно поэтому решил со мной поговорить. С позволения отца, конечно.

— Есть конкретные вопросы?

— Уйма! Во-первых: почему произведение — сплошная головоломка?

Коттон рассмеялся.

— Вижу, начали с самого вкусного! Постичь логику творца невозможно. Во всяком случае, мистер Мортмейн здесь не первопроходец. Мир, созданный Господом, по сути, загадка.

— Да уж, — фыркнула я. — До сих пор все в растерянности… Но зачем отцу брать пример с Него?

— Думаю, так поступает любой творческий человек. Хотя, наверное, каждый человек — потенциальный творец. И цель мистера Мортмейна — пробудить в людях творческое начало. Изучая его книгу, они сами участвуют в созидательном процессе. А созидание равно открытию. В том смысле, что все уже создано иной силой. Назовем ее Богом, если так понятнее. Остается только это отыскать.

Воображаю, с каким озадаченным лицом я слушала Саймона, потому что он вдруг сказал:

— Наверное, мои объяснения никуда не годятся. Подождите… Соберусь с мыслями.

Прикрыв глаза, он задумался — точь-в-точь как на первое мая. Однако в этот раз я лишь скользнула по нему взглядом: нечего себе потакать, будоражить чувства. Даже о его отъезде вспомнить не смела. Вот уедет, тогда… Времени на размышления будет много.

Наконец Саймон заговорил.

— По мнению вашего отца, интерес людей к ребусам и головоломкам — нечто большее, чем желание занять досуг. Возникает он в раннем детстве. Вероятно, это следствие вечного любопытства, попытки выяснить, откуда же мы взялись. В процессе поиска накапливаются знания. Эти упражнения для ума развивают больше, чем любая другая интеллектуальная деятельность. Таким образом мистер Мортмейн хочет донести до читателей свои идеи.

Я попросила его повторить объяснение помедленней. И вдруг — о чудо! — картинка сложилась!

— Но как оно действует?! — воскликнула я.

Тогда Саймон предложил мне вообразить кроссворд.

— Пока его разгадываешь, в голове проносятся сотни образов. Так вот, в загадках вашего отца к общей сумме образов прибавляется вложенный им смысл. А к общей сумме всех разделов, ребусов, головоломок, схем, ходов прибавляется его философия поиска-созидания. Кстати, полагаю, в книге появится и детективный раздел.

— И при чем тут гуляющие зайчики? — немного насмешливо осведомилась я.

— Наверное, задают нужный тон. Представьте: вы — ребенок. Первые загадочные символы в жизни ребенка — буквы. Представьте, будто вы их не понимаете. Теперь сложите буквы в слова. А слова превратите в образы. Почему вы хмуритесь? Я заморочил вам голову?

— Нет-нет, — быстро отозвалась я. — Все ясно, только… Ох, Саймон, мне так обидно! Зачем отец усложняет? Почему не объяснит простым языком?

— Потому что многое нельзя объяснить простым языком. Опишите простым языком… красоту. Тогда поймете, о чем я.

И добавил, что в искусстве определенность почти невозможна. Задача искусства — вызвать ответную реакцию. А без новаторства и экспериментов, вроде отцовских, оно закостенеет.

— Не обижайтесь. Хотя, наверное, это естественно. Подсознательный страх неизвестного.

И мы обсудили другие, поначалу не принятые, новшества: последние квартеты Бетховена, современную музыку, работы великих художников, которыми теперь все восхищаются. Саймон говорит, что в литературе по сравнению с другими видами искусства новое встречается редко, поэтому отца нужно поддерживать.

— Ладно, буду поддерживать, как смогу, — вздохнула я. — Я еще немного досадую, но постараюсь не подавать виду.

— Не подавать виду не получится, — покачал головой Коттон. — Досада помешает восприятию. Господи, как же перетянуть вас на сторону отца? Ладно, смотрите… Вы все-все чувства можете выразить в дневнике? Все укладывается в славные крошечные слова? Не сносит постоянно в метафоры? Изобретатель метафоры — гений! Это теперь мы ее используем не задумываясь. Работа мистера Мортмейна в некотором роде — продолжение метафоры.

И правда, сколько же я мучилась, описывая свои чувства в день летнего солнцестояния! А, в конце концов, сравнила день с похожей на собор аллеей. С тех пор те образы навсегда связаны для меня с летним праздником и Саймоном. Кстати, непонятно, как образ сливается с реальностью. Почему одно — продолжение и украшение другого?

— Неужели отец пытается описать столь не поддающееся описанию?

— A-а! Вижу, что-то в голове сложилось! — обрадовался Коттон. — Можете объяснить?

И зачем я вспомнила день летнего солнцестояния? Зачем вспомнила о любви к Саймону?

— Э-э-э… ну уж не славными и не крошечными словами, — довольно беспечно ответила я. — Но досада прошла. Все будет хорошо. Я на стороне отца.

Мы начали гадать, что же подвигло его взяться за работу. Помогло ли ему заточение в башне? Думаю, наверняка никто не скажет.

Саймон предположил, что повлияло многое.

— Наш приезд, например. И мама. Она мертвого расшевелит. Возможно, библиотека в Скоутни. Я нарочно раскладывал там то, что могло заинтересовать мистера Мортмейна. Посидев под замком, он явно эмоционально расслабился и прекрасно осознает, что началом обязан вам. Благодаря «зайчику», оформилась главная идея: ребенок учится читать.

А по-моему, отца встряхнул приступ ярости. Слишком дорого обошелся ему случай с ножом, вот он и взял себя в тиски — но чересчур крепко. Пережал. Саймону теория понравилась.

— И как у него теперь характер? — поинтересовался он.

— Чудеснее не припомню, — улыбнулась я. — Таким я отца еще не видела. Но если срывается… спасайся, кто может. Топаз обожает, когда жизнь бьет ключом.

— О, наша дорогая Топаз! — засмеялся Коттон. — Сокровище, а не жена — для творческого человека. Особенно в разгар работы. И мистер Мортмейн это знает. Не будет ли зимой вам в замке скучновато? В лондонской квартире остается горничная. Приезжайте, когда вздумается. Вы уверены, что не хотите поступить в колледж?

— Уверена. Я хочу писать. Лучшего учителя, чем жизнь, не найдется ни в одном колледже.

Тут он со смехом сказал, что общаться со мной — сплошное удовольствие: иногда я по-взрослому мудра, иногда — по-детски наивна.

— Я бы лучше выучилась печатать. И стенографировать по-настоящему, — добавила я. — А тогда поступила бы секретарем к какому-нибудь литератору, пока сама не начну писать.

Он ответил, что Топаз найдет мне место.

Я знаю, Саймон оставил ей деньги на всех нас: якобы из желания оградить отца от ненужных забот. Он и в самом деле «покровитель», милостивый и щедрый.

— Если что-то понадобится, непременно напишите мне, — серьезно глядя в глаза, сказал Коттон. — Впрочем, я скоро вернусь.

— Интересно…

— Что — интересно?..

И почему я не держу язык за зубами! Просто долгие недели меня терзал страх: вдруг из-за Роуз и разбитого сердца Саймон передумает жить в Англии?

— Что гонит вас в Америку? Тоска по родным местам?

Он молчал. Долго. Я даже успела нафантазировать его окончательный переезд за океан и воцарение в Скоутни-Холле четы Фокс-Коттонов. «Наверное, это наша последняя встреча», — подумала я.

Как холодно! Меня пробрала дрожь.

Придвинувшись ближе, Саймон набросил на нас обоих отцовский плед.

— Я, правда, вернусь, — произнес он. — Не могу бросить Скоутни.

Я ответила, что знаю, как нежно он любит поместье.

— Верно… Нежно. С нежной грустью. Так любят прекрасную умирающую женщину. Душа старинных особняков дольше и не живет.

Потом мы заговорили об осени. Саймон надеялся хоть мельком полюбоваться на нее в Новой Англии.

— Там это время года красивее? — спросила я.

— Нет. Просто не столь меланхолично. А в Англии большинство красот навевает грусть. Он рассеянно уставился вдаль, но тут же встрепенулся. Только не подумайте, будто мне сейчас тоскливо! С вами не соскучишься. Между прочим, это наша третья беседа у башни Вильмотт, знаете?

Мне ли не знать!

— Да, вроде бы, — как можно невозмутимее проронила я.

Видимо, разыграть невозмутимость не удалось — Саймон вдруг обнял меня за плечи. Тишина стала еще тише. Предзакатное солнце тянуло к нам прощальные лучи, будто благословляя… До конца своих дней не забуду тот безмолвный миг.

— Вот бы забрать вас в Америку, — сказал, наконец Коттон. — Поедете?

Шутит, решила я. А он повторил:

— Поедете со мной… Кассандра?

Странно он произнес мое имя… Я поняла: если соглашусь, Саймон предложит мне выйти за него замуж. И придется отказать. Правда, тогда я толком не понимала почему.

— С удовольствием бы поработала у вас секретарем, — стараясь контролировать голос, спокойно ответила я, — но сначала нужно подучиться. Да и отца в этом году надолго не оставишь.

Хороший получился отказ: незачем Коттону знать, что я догадалась о ходе его мыслей.

Увы! Судя по ответу Саймона, я напрасно радовалась своей находчивости.

— Мудрая маленькая ведунья, — тихо проговорил он.

И беседа, как ни в чем не бывало, перетекла в другое русло: автомобиль остается отцу… если понадобится, можно в любое время заглянуть в Скоутни… Я в основном молчала. Мои мысли крутились вокруг другого: вдруг я ошиблась? Ошиблась непоправимо?

Мы встали. Саймон плотно завернул меня в плед и попросил высунуть руку.

— Сегодня не зеленая! — Он с улыбкой сжал мои пальцы.

— Саймон, знаете, — запинаясь, начала я, — мне бы очень хотелось посмотреть Америку. Только при более благоприятных обстоятельствах.

Коттон медленно поцеловал мне ладонь.

— Я расскажу о них, когда вернусь. — И быстро зашагал вниз по склону.

Вскоре на аллею выехал автомобиль. Налетевший порыв ветра сорвал с деревьев жухлую листву и метнул ему вслед — сухое шелестящее облако словно пыталось догнать Саймона Коттона.

Я поступила правильно. Он не хотел на мне жениться. Просто поддался секундному порыву, как тогда с поцелуем в день летнего солнцестояния. Опять смесь глубокой симпатии ко мне и тоски по Роуз.

Такова участь отражения в игре «зеркало», в которую все мы играли… Роуз с Саймоном, Саймон со мной, я со Стивеном, а Стивен, вероятно, с противной Ледой Фокс-Коттон. Скверная игра. В ней ранишь своего напарника по-настоящему. Наверное, и Леда страдает. Правда, до ее мучений мне нет дела.

Господи, ну почему Саймон до сих пор любит Роуз? Ведь с ней у него так мало общего, а со мной — так много! Душа рвется в Скоутни. С радостью помчалась бы вслед за машиной с криком: «Согласна, согласна!» Всего несколько часов назад я горевала, что ничего для него не значу, — и вдруг вот она, мечта! Сама плывет в руки.

Конечно, со мной он был бы… доволен жизнью. Только этого недостаточно. Не скромным «довольством» хотела я его одарить.

День угасает. Мне почти не видно букв, пальцы окоченели. В прекрасной тетради, переплетенной в голубую кожу, осталась одна страничка; да мне больше и не понадобится. Я не собираюсь вести дневник дальше. Выросла. Неинтересно рассказывать о себе. Лишь из чувства долга сегодня дописала историю Роуз. И свою неожиданно завершила…

* * *

Господи, какой бред! Что я жалобно оплакиваю? Саймон жив-здоров, нам оставляют машину, квартиру! У Стивена тоже небольшая квартирка в Лондоне. Он так удачно прошелся с козами перед камерой, что в следующей картине ему доверили роль со словами. Если я остановлюсь в квартире Коттонов, то смогу иногда с ним гулять. Буду к нему очень очень добра — строго по-сестрински, конечно. Нас ждет чудесная зима! Тем более отец так весел. Или же бодряще свиреп. Кроме того, на свете тысячи людей, о которых можно написать, а главное, они — не я…

* * *

Бесполезно делать вид, будто я не плачу, потому что я… плачу.

* * *

Ну вот, вытерла глаза. Уже лучше.

Вероятно, размеренная семейная жизнь — и правда, тоска зеленая.

Опять лжешь! Это рай, седьмое небо!

Осталась половина странички. Может, исписать ее «Люблю, люблю, люблю»? Как отец гуляющими зайчиками. Пожалуй, не стоит. Даже разбитое сердце — не повод впустую тратить хорошую бумагу.

В кухне горит свет. Сегодня вечером я понежусь в ванне у очага, поставлю пластинку… Впрочем, музыка уже играет. Топаз включила граммофон на полную громкость (возвращает отца с небес на землю — иначе его к чаю не дозовешься). Издалека слушать приятно. Стравинский. «Колыбельная» из «Жар-птицы». Музыка будто спрашивает: «Куда идти? И чем заняться?»

Иди-ка, милочка, пить чай — год назад ты такого не пила. Жизнь теперь намного лучше.

Над полями клубится туман. Почему летом туман кажется романтичным, а осенью наводит тоску? И в день летнего солнцестояния поднимался туман, и когда мы ехали навстречу солнцу…

Саймон обещал вернуться.

Вот и закончилась страница. Место осталось лишь на полях.

Я люблю тебя. Люблю. Люблю.

Примечания

1

Псалом 104:18.

2

Перевод И. Маршака.

3

Дар Бога (англ.).

4

Ville (фр.) — город.

5

«Зеленые Рукава» (англ. Greensleeves) — старинная английская песня о неверной возлюбленной по прозвищу Зеленые Рукава.

6

Перевод В. Кормана.

7

У. Блейк (1757–1827) — английский поэт и художник.

8

Дж. Ромни (1734–1802) — английский художник-портретист.

9

Дж. Рейнольдс (1723–1792) — английский исторический и портретный живописец.

10

Посвящение в первом (незаконном) издании сонетов У. Шекспира, добавленное издателем Т. Торпом.

11

Ричард Нэш (1674–1762) — неудачливый юрист, игрок, франт, законодатель мод, устроитель балов и всей светской жизни в Бате, известном английском курорте.

12

Томас Нэш (1567–1601) — английский писатель и поэт.

13

Перевод А.В. Лукьянова.

14

Перевод П. Мелковой.

15

Рыбачья лодка, сплетенная из ивняка и обтянутая кожей или брезентом (в Ирландии и Уэльсе).

16

Перевод А. Ибрагимова.

17

Перевод В. Левика.

Content

Доди Смит
Я захватываю замок

Часть первая

Часть вторая

Часть третья

Примечания