Тёмкин Григорий Евгеньевич

Звёздный егерь

Григорий Евгеньевич Тёмкин

Звёздный егерь

Шестой трофей

Закончив сеанс связи, Стас ещё немного посидел в радиорубке, представляя себе, как жена и сын купаются в таком далёком-далёком Мексиканском заливе. В его воображении возник жёлтый, поросший кокосовыми пальмами язык пляжа, пёстрые «грибки», скамеечки, сотни шумных, весёлых людей, выбравшихся на пару дней отдохнуть в Варадеро. Хорошо… Но не в его вкусе. Завзятому рыболову нужен не такой отдых…

Стас тряхнул головой, словно отгоняя незваную мимолётную грусть, и гулко зашагал по коридору. Подошёл к двери, распахнул её и с удовольствием вздохнул полной грудью. Прекрасный воздух. Свежий, чуть влажный, пахнущий цветами и прелой травой. Ничуть не хуже, чем на Земле.

Стас уселся на верхнюю ступеньку трапа, свесив ноги, и ещё раз мысленно похвалил себя, что посадил ракету именно тут, на этом холмике.

Место и впрямь было выбрано необычайно живописное. Вдоль широкой, как озеро, реки тянулась до боли в глазах пёстрая пойма — сочная зелень высокой, в рост человека, травы, золотистые кляксы песчаных дюн и отмелей и цветы, повсюду цветы…

Там, где кончался луг, сплошным частоколом поднимался первобытный лес. Время от времени из туго сплетённых в одну зелёную крышу крон вырывалось что-нибудь летящее, бегущее или ползающее, бросалось в сторону реки — а может, и корабля, кто знает — и, наткнувшись на невидимую стену биозащиты, испуганно поворачивало обратно. Только похожий на муравьеда, но с рогами зверь уже два с лишним часа упрямо царапал лапами неподатливую пустоту.

Стас ещё раз сфотографировал угрюмую остророгую голову и представил её на стеллажах среди его прочих трофеев. Да, было бы эффектно. Жаль всё же, что на планетах типа Д-8 охота категорически запрещена. Можно на следующий год попробовать выбраться на какую-нибудь Д-6 — поохотиться в заказнике. Хотя нет, рыбная ловля его влечёт больше. Где ещё добудешь такие трофеи, как на планетах земного типа? Два года пришлось ждать в Обществе рыболовов очередь на путёвку…

Вечерело. С реки задул сильный, порывистый ветер. Словно испугавшись шелеста травы, закрыли свои яркие венчики цветы. Устало скулил, улёгшись у границы биозащиты, рогатый муравьед. Изредка на отмели звонко всплёскивали гоняющие мелочь хищники. Но по мере наступления темноты всё неуютней становилось на берегу, всё менее земным и всё более чужим, враждебным казался этот мир. Когда солнце наполовину утонуло за горизонтом, Стас, поёживаясь, вернулся в ракету, чтобы подготовиться к завтрашней рыбалке.

«Насадкой называют естественную приманку, которая надевается на крючок. При ловле используются животные и растительные насадки», — вспомнилось вдруг Стасу наставление из старинной книги по рыболовству. Стас рассмеялся, быстро оглядел лёгкий гибкий хлыст спиннингового удилища, проверил ёмкость батарей, контакты, пощёлкал тумблерами небольшого ящичка и, удовлетворённый осмотром, полез под одеяло.

…Рыжее солнце выплыло из-за леса, высвечивая яркие капли цветов и песчаные прогалинки на лугу, просунуло острый лучик в иллюминатор каюты и, щекотнуло им Стаса по щеке. Стас сонно махнул рукой, будто сгоняя назойливую муху, и проснулся. Быстро всунув плотное мускулистое тело в рыбацкий комбинезон, он подхватил снасти и выскочил из ракеты.

Кивали раскрывшимися головками цветы, над деревьями гортанными переливами всхлипывали похожие на цапель птицы, снова принялся за защитное поле неуёмный рогатый муравьед, но Стас этого не видел. Он, не сдерживая нетерпения, бегом нёсся к излучине реки, которую только что освободил от биозащиты. «Рыбалка!» — выстукивало у него сердце. «Рыбалка!» — вторила жилка на виске. «Рыбалка!» — отбивали по песку подошвы.

На берегу Стас извлёк из ящичка наушники, погрузил в воду стержень микрофона и ушёл в мир рыбьих голосов.

В наушниках пищало, потрескивало, щелкало, а на экране аппарата возникали и исчезали странные тени и диковинные силуэты. Появилась стайка полосатых окунеобразных рыб. Стас нажал клавишу, и в память прибора записалась частота издаваемых ими в воде колебаний. Ещё одна стая. Снова запишем частоту… Хотя мелковаты. Нет, решил Стас, на такую мелочь расходовать свой лимит отлова он не станет. Это же надо, до чего додумались в Обществе: шесть трофеев на рыболова! Шесть, и ни одной штукой больше.

По два в день. Хоть один трофей сверх нормы, и на путёвку в Обществе можно уже не рассчитывать.

К полудню у Стаса были собраны частоты по крайней мере десяти видов речных обитателей, достойных занять место среди его рыбацких трофеев, и среди них крупный ракоскорпион, запеленгованный в яме недалеко от берега, и жуткое, похожее на кальмара существо, которое постоянно всплывает к поверхности и высовывает из воды толстые, покрытые свисающей бурой слизью щупальца.

Стас прикрепил к удилищу катушку, продел леску сквозь кольца, зацепил за карабинчик на конце, лески блесну-манок с вложенной в неё программой. Теперь, упав в воду, блесна будет модулировать колебания в диапазоне определённого вида рыб. А от искусства и опыта рыболова зависит из сотен возможных в данном диапазоне сигналов выбрать не те, которые на «рыбьем языке» означают боль или опасность, а такие, которые заставят рыбу принять блесну за добычу и схватить её. И тогда…

Короткий взмах, и блесна с лёгким всплеском опустилась на воду. Подождав, пока леска провиснет — значит, блесна легла на дно, — Стас подёрнул удилищем и начал быстро крутить катушку. Десять забросов. Пусто. Смена частоты. Ещё десять забросов. Снова новая волна. И снова заброс. И ещё, и ещё, пока вдруг блесна не зацепилась за что-то тяжёлое, упругое. Короткое ожидание с согнутым в дугу спиннингом, и вот эта тяжесть оживает, двигается с места, непреодолимо тянет прочь от берега. Есть! Струится с барабана катушки тонкая леска; пляшет, то пригибаясь к воде, то выпрямляясь, кончик спиннинга.

Почти час понадобился Стасу, чтобы подвести рыбу к берегу. Показалась на поверхности и тут же скрылась усеянная шипами и наростами голова. Бессильным взрывом вывернулся из воды мощный хвост. С трудом вращая катушку, Стас не сводил глаз с ярко-красной полоски, нанесённой на леске в четырёх метрах от блесны. Всё ближе, ближе подползает красная отметина к «тюльпану» на конце спиннинга… «Н-на!» — выкрикнул Стас, нажимая кнопку разрядника, как только полоска дошла до стального кольца. Поражённая рыбина судорожно дёрнулась и, перевернувшись вверх брюхом, застыла в неестественно-тугом изгибе.

Когда Стас извлёк из пасти блесну, металлическая пластина оказалась перекушенной почти наполовину.

Два следующих дня пролетели как два часа. Всё это время Стас провёл у реки, без устали хлестая спиннингом искрящуюся голубую рябь, лишь изредка возвращаясь в ракету, чтобы изжарить на скорую руку яичницу и запить её глотком горячего кофе. Да ещё, на всякий случай оглядываясь на всё бодающего защитное поле рогатого муравьеда, отвозил в грузовой отсек очередную добычу. А там, в капсулах для трофеев, красовались два выловленных в первый день шипастых страшилища, большой, как крокодил, ракоскорпион с бешено выпученными глазами и странная двухметровая рыбина, формой тела напоминающая леща, но с носом меч-рыбы.

Только две капсулы оставались пока пустыми.

Глубоко утонув пятками в сыром песке и отклонившись далеко назад, чтобы уравновесить мощь взявшей приманку рыбы, Стас вываживал новую добычу. Амортизируя отчаянные рывки, пружинисто кланялось удилище. Несколько раз, тщетно пытаясь освободиться, рыба делала «свечки», и тогда на солнце изумрудными полосами вспыхивало каплевидное, как у тунца, тело, радужным парусом загорался огромный раскрытый спинной плавник, яростно открывалась и закрывалась алая пасть со впившейся в неё блесной.

Наконец рыба ослабила сопротивление и стала приближаться к берегу. Раскрасневшийся от борьбы Стас позволил себе отвести взгляд от натянутой, как струна, лески и поглядеть на тёмный, в мелких водоворотиках омут несколько левее. Как он и ожидал, из воды снова высунулись два слизистых щупальца и остроконечный грязно-коричневого цвета верх туловища, похожий на ночной колпак великана. Всё утро сегодня Стас кидал блесну в эту яму, но безрезультатно. Ни одна из предложенных частот так и не соблазнила «кальмара». Зато всякий раз, когда Стас подводил к отмели новую добычу, существо зачем-то всплывало из глубины и демонстрировало над поверхностью свои склизкие бурые телеса.

Вот и сейчас, когда он, решив не тратить последний день рыбалки — завтра на орбите его будет ждать егерский корабль — на, в общем-то, заурядное головоногое, поменял в манке программу и с первого же заброса подсек великолепной окраски экземпляр, проклятый «кальмар» снова всплыл и будто дразнит.

— Что уставился? — заорал Стас, вытер со лба локтём пот и погрозил существу кулаком. — Погоди у меня, и до тебя доберусь! Каракатица мокрая!

От «тюльпана» до красной полоски на леске оставалось всего несколько метров, и Стас считал, что пятый трофей уже у него в ракете, как случилось непредвиденное. Рыба вдруг полностью прекратила сопротивление, рванулась в сторону, куда тянула её леска, и пулей вылетела из воды. Красная метка легла на «тюльпан». Стас нажал кнопку разрядника, и в то же мгновение десятки килограммов уже мёртвого веса рыбы ударили его в грудь.

Стас сдавленно вскрикнул, выпустил спиннинг и рухнул на песок. Сквозь ускользающее сознание он чувствовал, как сползает с берега в воду, как вода обволакивает его, проникает в горло, в лёгкие, в мозг…

Первой мыслью у Стаса, когда он очнулся, было оттолкнуться от дна ногами и плыть на поверхность, но тут до него дошло, что он уже на берегу. Видимо, выполз без сознания, на одном инстинкте, решил Стас. Ну силён рыбак!

Стас приоткрыл глаза.

Он лежал на песке у самой воды. Рядом валялся спиннинг, а чуть поодаль, выгнув ярко-зелёный бок и растопырив плавники, переливался на солнце чуть не стоивший ему жизни инопланетный тунец.

Ну что ж, без риска нет рыбалки, подумал Стас и тут заметил, что блесны в пасти у рыбы не видно.

Щурясь от яркого света, Стас посмотрел на спиннинг, скользнул взглядом дальше, вверх по леске… И замер: вывалив половину своего куполообразного тела на берег, ощупывал манок длинным, в присосках и когтях щупальцем бурый «кальмар». Тихо журчала вода, обтекая упругую гору студенистых мышц, шевеля похожими на водоросли лоскутами бурой слизи.

Стас лежал, боясь пошевелиться, стараясь даже не моргать. Сердце его колотилось как сумасшедшее, отдаваясь в каждой клетке тела пьянящим, яростным азартом. Вот он, шестой трофей! Сам вышел на ловца. Ну, милый, не вспугнись, подожди секундочку…

Медленно, миллиметр за миллиметром, Стас подтянул ладонь к рукоятке удилища. Коснувшись тёплого пластика, осторожно повёл пальцы вверх, к кнопке разрядника.

«Кальмар» переложил блесну в другое щупальце, поднёс её к узкой изогнутой ротовой щели и принялся поглаживать металлическую пластину десятками маленьких суетливых усиков.

А ведь запрещено применять рыболовный разрядник на суше, мелькнула мысль у Стаса. А-а, мало ли что, отмахнулся он и тут же сочинил себе оправдание: в конце концов, кальмар не на суше, а наполовину в воде.

Палец дополз до основания катушки и лёг на хорошо знакомый резиновый бугорок. Стас замер на миг, сделал выдох и привычным движением вжал кнопку в рукоять.

Последний разряд!

С тонким, почти комариным писком существо высоко подпрыгнуло, судорожно выбросив в стороны щупальца, и рухнуло вдруг окаменевшим телом у кромки воды.

На следующий день корабль Общества рыболовов благополучно подобрал ракету Стаса с орбиты. Егеря поздравили его с удачным уловом. Мало кто из рыбаков, возвращающихся тем же рейсом с различных Д-8, мог похвастаться столь крупными и экзотическими трофеями, как у Стаса.

Словом, всё шло прекрасно, и давно бы Стас позабыл слегка щекотливые обстоятельства, при которых он добыл свой шестой трофей, если б не один вопрос, въедливым червячком грызущий его.

Дав разряд, он вскочил на ноги, чтобы отправить в ракету чрезмерно любопытного «кальмара». Но если из реки на берег он выкарабкался самостоятельно, почему тогда с его комбинезона бахромой свисала липкая бурая слизь?

Звёздный егерь

Глава 1

С громким хлопком раскрылся тормозной парашют. Космобот, словно лошадь, которой на всём ходу дали поводья, вздёрнул серебристый каплевидный нос, заскрежетал колёсами по посадочной дорожке и остановился.

К космоботу неторопливо подполз огромный трайлер, присосался к люку под днищем ребристым рукавом эскалатора. Началась разгрузка.

Подали трап к носовой части корабля, и там, где только что, казалось, был сплошной металл, открылась дверь пассажирского салона. Люди торопливо ступали на трап, на секунду останавливались, чтобы вздохнуть полной грудью и убедиться, что они наконец-то совершили посадку, и быстро сбегали вниз по ступенькам. Оказавшись на земле, они начинали безудержно улыбаться, притоптывать, словно испытывая прочность бетонного аэродрома, оживлённо переговариваться, хотя совсем недавно казалось, что две недели полёта исчерпали все возможные темы для разговоров друг с другом.

Молоденькая дежурная в голубом лётном комбинезоне терпеливо стояла в тени под крылом космобота и ждала, когда все пассажиры сойдут вниз.

— Зиночка, порядок! — высунувшись из салона, махнула ей рукой стюардесса.

Раздалось лёгкое шипение, и крыло начало складываться, втягиваясь в своё сигаровидное основание.

— Добро пожаловать на Анторг, — певуче произнесла оказавшаяся на солнце дежурная и улыбнулась.

Восторженные от свежего, живого воздуха, упоительно синего неба над головой, настоящей травы, просунувшей озорные зелёные язычки в щели меж бетонных плит, пассажиры зааплодировали. Девушка смутилась, порозовела, отчего на её лице ещё заметнее выступили веснушки, с которыми не могла справиться никакая косметика и из-за которых она вынуждена была прятаться от солнца. Призвав на помощь всё своё самообладание, она скороговоркой докончила приготовленную речь:

— Прошу вас пройти за мной в здание аэропорта, оттуда после необходимых формальностей вы будете доставлены в отель «Турист», пока единственную гостиницу нашего пока единственного на Анторге города. В «Туристе» вас ознакомят с дальнейшей программой.

Девушка круто развернулась и, досадуя на себя за излишнюю застенчивость, зашагала в сторону приземистого прямоугольного здания с высокой башней. Согнувшись под тяжестью ручной клади, в которую, как водится испокон веков, были втиснуты самые тяжёлые вещи, пассажиры суетливо устремились за ней.

— Гляди, вон те двое. — Генеральный директор ткнул жёстким коротким пальцем в экран, изображение вздрогнуло и подёрнулось серой пляшущей рябью помех. Директор раздражённо хлопнул по крышке телевизора, и видимость восстановилась. — Вот так всегда, всем всё делаешь, обо всех думаешь, а к себе вызвать мастера руки не доходят.

Стас с деланным сочувствием хмыкнул. Вступление его насторожило. В колонии все знали про вечно разлаженный телевизор в кабинете генерального директора и про его манеру начинать неприятный или щекотливый разговор с жалоб на «проклятый аппарат».

Сейчас экран директорского монитора показывал поле аэродрома, по которому нестройной толпой семенили за дежурной вновь прибывшие. На самом дальнем плане изображения виднелся краешек космобота, доставившего с рейсового корабля на орбите груз и пассажиров. Корабль по расписанию прилетал раз в полгода и задерживался всего на три дня, так что каждый прилёт был для нескольких сот колонистов крупным событием. Начальники отделов ждали прибытия новых специалистов, исследователи надеялись, что придёт давно заказанное оборудование, директор клуба нёсся со всех ног за долгожданным ящиком с видеозаписями. Пока сновал туда-обратно космобот, спуская на планету контейнеры с грузом и поднимая на корабль добытую за шесть месяцев анторгитовую руду, пока колонисты разбирали посылки, зачитывались письмами от родных и знакомых и срочно готовили к отправке ответные послания, для транзитных пассажиров и туристов, совершающих межзвёздный круиз, устраивалась экскурсия по уникальному анторгскому заповеднику.

За организацию экскурсии отвечал Ларго, генеральный директор, он вообще отвечал за всё на Анторге, кроме заповедника. Ответственным по заповеднику был Стас. И потому ему, главному экологу планеты, приходилось откладывать все неотложные текущие дела и двое суток водить экскурсантов по окраине леса. Впрочем, на эту прогулку он мог отправить и своего заместителя, микробиолога Джима Горальски, но это всё равно не избавляло его от самого неприятного — так называемой «беседы за круглым столом». Правильнее было бы назвать эту беседу пыткой, пыткой вопросами. На большинство вопросов Стас не мог дать ответа, и посетители, мнящие себя великими путешественниками, понимающе переглядывались и сочувственно улыбались: мол, ясно, молодой парень, только из университета, всё естественно… Стас внутренне закипал от их показного великодушия и никак не мог объяснить, что об Анторге он не знает почти ничего не потому, что только год назад окончил университет и прилетел сюда, а потому, что он первый эколог, когда-либо высаживавшийся на Анторг, и экологией Анторга никто — никто и никогда — до него не занимался.

Однако только из-за экскурсии Ларго вряд ли бы пригласил его к себе.

— Вот они, — снова, но уже осторожней жестикулируя, директор указал на экран, — здоровенный бородач и тот, лысый, толстый рядом с ним. Видишь их?

Стас угрюмо кивнул. Он начал догадываться, к чему идёт дело.

Директор заметил мрачное выражение его лица и решил не идти сразу в лобовую атаку. Он открыл холодильник, достал запотевшую цветастую банку с ананасовым соком, поставил перед Стасом.

— Пей. Хорошо в такую жару… — Словно желая показать, как ему душно, Ларго расстегнул вторую пуговицу на рубашке и гулко похлопал себя по широкой мохнатой груди. Стас особой жары не испытывал — стоял обычный тёплый летний день — и потому подозрительно взглянул на директора.

— Да что ты, в самом деле, — рассердился Ларго, — смотришь на меня, как на кого-то. Сам без году неделя на Анторге. — Ларго оборвал себя на полуслове, спохватившись. — Нет, не подумай, претензий у меня к тебе нет. За дело ты взялся горячо, некоторым даже казалось, что слишком горячо. Но я тебя понял и поддержал. Народ тебя уважает, а кое-кто, говорят, и любит.

Директор игриво подмигнул, но Стас не отреагировал на намёк и продолжал сидеть с каменным видом.

— Да, так вот. Обязанностей у тебя много: научная работа в лаборатории, изучение экологии, заповедник плюс ещё эти тургруппы.

— За туристические группы отвечаете вы, мы только помогаем вам. А главная моя задача — изучение и охрана окружающей среды, и не заповедника, а всей планеты на базе заповедника, пока это возможно.

— Ну, хорошо, хорошо. Не придирайся. Я сам требовал для Анторга статуса заповедника. И был очень доволен, когда узнал, что такое решение принято и к нам направляют эколога. Я прекрасно понимаю, как это не просто — изучать планету, её природу почти с нуля. Поэтому, где могу, помогаю тебе. Но я хочу, чтоб и ты представлял себе, что значит быть генеральным директором.

Ларго запальчиво сунул руки в карманы брюк и принялся ходить по кабинету из угла в угол.

— У тебя забот — один заповедник, а у меня почитай вся колония. Растущая колония, молодая, развивающаяся. Через десять лет тут будет жить уже несколько тысяч человек. И это развитие я должен обеспечить всем необходимым: продуктами, материалами, энергией, аппаратурой. На меня наседают все — от моих же заместителей до рабочих-шахтёров и их жён. Нужно, нужно, нужно. Сегодня, вчера нужно. А где взять? Собственные потребности мы пока обеспечиваем на тридцать процентов, и то уже хорошо, до ввода атомного реактора мы о таком и не мечтали. Ну, ладно, прогресс прогрессом, сегодня самообеспечиваемся на треть, завтра — наполовину, а там, глядишь, и совсем заживём прекрасно. А где брать то, что требуется и чего у нас нет сейчас? Ага, с Земли, ты скажешь, и с других метрополий. Но рейс-то к нам ходит раз в полгода и чаще пока ходить не станет — нет ещё возможности чаще к нам ходить. И груза нам положено только семьдесят тонн, поскольку корабль ждут как манны небесной не только на Анторге, но и ещё на добрых двух десятках планет в нашем секторе. Вот и покрутись тут! — Ларго достал из кармана платок и промокнул вспотевший лоб.

Стас с искренним на этот раз сочувствием хмыкнул.

— Улыбаешься? Тебе всё нипочём. — Директор остановился и сел в кресло рядом со Стасом. — Давай поговорим серьёзно. Люди, которых я тебе показал, чрезвычайно важные фигуры. Лысый, его зовут Виктор Бурлака, заведует грузоотправкой с Земли в северо-западный сектор Галактики, где, как тебе известно, расположена некая планета Анторг. И от этого Бурлаки зависит, когда мы получим очередной груз: в срок или, если представится возможность — а такие возможности представляются, — чуть раньше. Что для нас, сам понимаешь, не безразлично. Теперь второй, длинный, с бородой. Это Глен Грауфф, тоже с Земли. Он главврач Комитета по освоению новых планет. Все колонисты, вылетающие с Земли, проходят у него медкомиссию. — Заметив недоумение Стаса, Ларго встал и снова принялся ходить перед экраном монитора. — Ты думаешь, каждый, кто работает на Анторге, обладает богатырским здоровьем? Дудки! Добрую половину наших колонистов можно было не пропустить. И половину тех, кого забраковали, можно было отправить. У нашего главного энергетика искусственное лёгкое. Не бог весь что, но комиссия наверняка бы ему отказала. Если б не доктор Грауфф, который взял ответственность на себя. А убедил Грауффа я, доказал, что, если этого человека, именно этого, а не какого-нибудь другого, не пришлют на Анторг, нам сидеть ещё на голодном энергетическом пайке три года. Рамки физического здоровья можно слегка растянуть и в одну, и в другую сторону. Доктор Грауфф понял меня и пошёл нам навстречу. И, я надеюсь, снова пойдёт, если возникнет необходимость. Мой долг сделать так, чтобы эти двое остались довольны поездкой на Анторг. Мы им, в конце концов, просто многим обязаны.

— Что требуется от меня? — сухо прервал генерального директора Стас.

— Охота, Стас. Наши гости — страстные охотники. Я хочу, чтобы ты сводил их на охоту.

— Сожалею, но это невозможно. Пока у нас не будет хотя бы приблизительного представления о здешней экологии, я не могу дать разрешение на отстрел животных.

Ларго вытаращил глаза и придвинулся к Стасу с таким видом, словно рассматривал редкий музейный экспонат.

— Давай-ка вспомним, когда тебя прислали сюда.

— Уже вспоминали.

— Ах, да. Год назад. А сколько лет существует колония? Правильно, восемнадцать. А когда началась разработка анторгита? Снова верно, шесть лет назад. Нам тогда привезли две партии колонистов по сто тридцать человек, и население планеты сразу выросло вдвое. Полтыщи населения, из них четыре сотни молодых, здоровых, энергичных мужиков. Ты не догадываешься, дорогой главный эколог, какое у них было любимое развлечение? — Директор ещё пристальнее вгляделся в Стаса и театрально отступил на шаг. — Вижу, не догадываешься. Хорошо, я сам скажу. Они охотились, мой друг, охотились. Били и птицу, и зверя. И сам я тоже грешен — постреливал иной раз в свободное время. А что прикажешь делать? Выпадет тебе редкий выходной, и до того хочется отдохнуть от всей этой беготни, лиц, которые постоянно вокруг и утром и вечером. Хватаешь рюкзачок, ружьишко — и в лес. А там красота, покой, зелень. Отдохнёшь в лесу денёк-другой, пару уточек подстрелишь — совсем по-другому себя чувствуешь. Да и работается как после!

— А как же Устав внеземных колоний? — механически, без особого энтузиазма спросил Стас. То, о чем говорил сейчас Ларго, было ему давно известно.

— Так и знал, что ты это скажешь. — Директор, словно гордясь своей проницательностью, шутливо воздел к потолку палец, затем схватил со столика банку с соком, которую поставил для Стаса, откупорил её и в два глотка осушил. — Да, ты прав. Устав запрещает охоту без согласования с экологом. Но эколога-то у нас до тебя не было. А я разве в состоянии уследить за всем, разобраться, что можно и что нельзя в этом чёртовом лесу? Кажется, всё почти как на Земле, а приглядишься повнимательней — так, да не совсем так. И не смотри на меня, как на злодея, для того я и требовал на Анторг эколога, чтобы в лесу навести порядок. Вот ты теперь его и наводи.

— Вот я его и навожу.

Ларго устало поморщился, дерзкий тон Стаса был ему неприятен.

— Стас, за эти годы на Анторге были убиты сотни животных, это печальный факт, но я не поверю, что ещё несколько подстреленных уток повлияют на экологическое равновесие. Зато людям, живущим здесь, и тебе в их числе, это пустяковое нарушение может принести ощутимую пользу.

— Это всё, что вы хотели мне сказать? — спросил Стас.

— Пока всё.

— Тогда мне пора. Простите, Ларго, я не могу выполнить вашу просьбу. Всего доброго.

Стас резко поднялся, кивнул в спину отвернувшемуся к окну директору и вышел из кабинета.

— Подумай! — крикнул ему вслед генеральный директор.

Глава 2

От беседы с генеральным директором у Стаса остался какой-то странный и неприятный осадок, чувство незавершённости. Чтобы отвлечься, Стас принялся разбираться у себя в рабочем столе, потом сходил пообедал в столовую, потом вернулся в лабораторию и попробовал читать, но мысли его по-прежнему вились вокруг утреннего разговора с Ларго. Он чувствовал свою правоту и в то же время не мог избавиться от непонятного ощущения неловкости, словно был виноват в чем-то перед директором.

В дверь лаборатории негромко постучали.

— Да-да, войдите, — рассеянно пригласил Стас.

Дверь открылась, и тут же сквозняк подхватил со стола бумаги, которые он только недавно аккуратно рассортировал, и понёс к распахнутым окнам.

С нечленораздельным рыком Стас бросился к ставням и в самый последний момент успел затворить их. Бумаги мягко спланировали на пол, и тогда Стас увидел, что на пороге лаборатории стоит, едва сдерживая смех, незнакомая черноглазая девушка с короткой тёмной косой.

— Мне нужен главный эколог Кирсанов, — с трудом обретя серьёзность, сказала девушка.

— Я Кирсанов.

— Тогда здравствуйте. Наташа Сергиенко. — Девушка решительно протянула ему руку.

— Стас. Здравствуйте, Наташа. — Он не без удовольствия пожал мягкую тёплую ладонь. — Чем могу быть вам полезен?

— Нет, это я чем могу быть вам полезна?

— То есть как. — оторопело пробормотал Стас.

— А очень просто, — довольная произведённым эффектом, объявила Наташа. — Я биохимик, прилетела сегодня утром, думала, буду работать в химлаборатории при шахте, а в отделе кадров мне говорят: «Идите в лабораторию экологии, там вас давно ждут». Ждали? — Девушка с неожиданной подозрительностью посмотрела на Стаса.

— Да, ждали, конечно, — совсем растерялся Стас, — нам очень нужен биохимик.

— Тогда вводите меня в курс дела, — потребовала Наташа.

…Через час Стас знал о новой сотруднице всё, был очарован ею и благодарил судьбу за такой неожиданный и приятный подарок: он действительно подавал заявку на биохимика плюс ещё трёх специалистов, однако в ближайшие год-два ни одного человека получить не рассчитывал, слишком велик был в колонии голод на людей. И в первую очередь специалистами обеспечивали шахту, поскольку экономическое развитие их городка зависело, прежде всего, от добычи анторгита.

Показав Наташе лабораторию, Стас предложил девушке посмотреть их сад.

— У вас есть сад? — удивилась она.

— Собственно, это не совсем сад. Просто наша лаборатория стоит на южной окраине города, лес начинается километрах в трёх отсюда, зато кустарники, подлесок подходят буквально к нашим стенам. Опасного для человека в здешней природе пока ничего, слава богу, не обнаружено, и мы против такого близкого соседства не возражаем. Так даже удобней вести исследования.

Они вышли через двери с обратной стороны вытянутого, в один этаж сборного домика, служившего помещением для лаборатории и — часто — жильём для её сотрудников. Повсюду тянулись заросли густо переплетённых кустов, похожих на сибирский берёзовый стланик. Кое-где среди зелени листьев проглядывали некрупные белые и бледно-розовые соцветия. Через кустарник в сторону леса вели несколько вырубленных, хорошо утоптанных тропинок.

— А сейчас я вас кое с кем познакомлю. Ксют, пойди сюда, Ксют! — позвал Стас.

В кустах что-то гукнуло, шумно заворочалось, треща ветками, и на дворик перед эколабораторией выскочила обезьяна.

— Иди сюда, мой хороший, давай, давай! — Стас вынул из кармана припасённое яблоко и протянул животному.

— Ой! — воскликнула Наташа. — Да это же настоящий шимпанзе!

Ловко перебирая короткими задними и непомерно длинными и мощными передними лапами, существо подскочило к Стасу и уж совсем по-обезьяньи выхватило у него угощение.

И только когда животное открыло рот, чтобы съесть лакомство, стало видно, что это вовсе не земной шимпанзе. В продолговатой пасти не было ни клыков, ни вообще каких-либо зубов. Вместо них под мясистыми губами открылись четыре челюсти — две верхних и две нижних; они напоминали костяной конус, продольно распиленный на четыре равные части. Взяв на всякий случай Стаса за рукав, Наташа заворожённо наблюдала, как челюсти раскрылись, словно раздвинулись губки тисков; существо сунуло в образовавшуюся щель яблоко и принялось энергично жевать, двигая челюстями вперёд-назад, причём все четыре челюсти двигались относительно одна другой совершенно асинхронно. Мелкие кусочки яблока проскакивали, падали на чашечкой подставленную нижнюю губу и с вожделенным чмоканьем втягивались обратно в пасть.

— Вы его не бойтесь, Наташа. Ксют у нас хороший. Правда, Ксют? — Стас погладил животное, оно довольно хрюкнуло, сомкнуло губы и вновь стало почти неотличимо от обычной земной обезьяны. — Если хотите, тоже можете его погладить.

Наташа робко протянула ладонь, провела по длинной шерсти. Шерсть оказалась жёсткой, свалявшейся. Наташа отдёрнула руку и украдкой от Стаса обтёрла её о брюки.

— Нет, всё же он какой-то.

— Ну вот, почему мы так устроены? — огорчился Стас. — Хотим, чтобы всё было «по образу и подобию» — если не собственному, то, по крайней мере, знакомому. Какой тут, к чёрту, контакт. Этот противный, этот скользкий, этот мерзкий. Даже Ксют — вроде совсем по виду обезьяна. Все ему сначала: «Ах, какой милый! Ах, какой забавный!» А как увидят, что жуёт он не поперёк, а вдоль, — всё, конец восторгам.

— Не сердитесь, Стас. — Наташа виновато заглянула ему в глаза. — Он мне нравится. Только непривычно пока. А кто его так смешно назвал — Ксют?

— Я назвал. Хороший вопрос, Наташа, молодец. Понимаете, этот анторгопитек — фактически первое живое существо на планете, которое наблюдается людьми в естественных условиях. До того времени какими сведениями мы располагали — так, только фотографии, обмеры и совершенно непонятные анализы убитых экземпляров, записи со слов колонистов. Всем этим занимался единственный биолог в колонии Джим Горальски, теперь он мой помощник. Мог ли многого добиться один человек без лаборатории, необходимых приборов? Не дома, на родной планете, а в чужом, удивительном мире? А мир тут и правда удивительный. И Ксют удивительный. Ага, видите, повернулся? Смотрит, понимает, что о нём говорят. Ух ты разбойник!

Стас присел на корточки, ласково потрепал зверя по загривку. Ксют блаженно прикрыл глаза.

— Так вот, выхожу я однажды из лаборатории, было это месяца через два после моего приезда, нам с Джимом уже домик этот дали, технику кое-какую выделили, смотрю: сидит на земле у кустов эдакий комочек пушистый в виде обезьянки, не боится, не прячется. Я его, естественно, подобрал, обмерил, осмотрел — дело ясное, анторгопитек, детёныш видимо. По всем признакам — вроде самочка. Ну, раз так, окрестил её Ксюшей. А спустя полгода мы обнаружили, что все живые существа на Анторге бесполые.

— То есть как? — поразилась Наташа.

— А вот так. Есть маленькие особи, есть большие; Ксют, например, за год вдвое вырос, а откуда берутся они, не понятно. Не нашли мы ни у одного животного органов размножения. Мы с Джимом чуть с ума не сошли, гадая об их способе воспроизводства.

— Ну, и догадались?

— Пока нет. Но раз на Анторге не существует самцов и самок, несправедливо, чтобы зверь носил кличку женского рода. Поступили, как учит грамматика: отдали предпочтение мужскому роду, и из Ксюши получился Ксют.

Девушка рассмеялась, очаровательно сморщив носик, и уже смелее погладила обезьяну по голове.

— Я рада, Стас, что буду работать у вас, а не на шахте, хоть я и потратила полгода на курс по анторгнту.

— Как, вы приехали по целевому запросу с шахты?

— Ну да, конечно. Но теперь очень довольна, что обстоятельства распорядились по-другому.

До Стаса вдруг дошло, что по-другому распорядились не обстоятельства. Приказать начальнику шахты отдать кому-то специально выписанного с Земли биохимика мог только Ларго. Стас понял, что попался в ловушку: он должен был либо выполнить просьбу Ларго, либо отослать девушку назад. Если бы он догадался обо всем в первый момент, возможно, он бы и решился отказаться от биохимика. Но не теперь. Стас подумал, насколько генеральный директор хитрее и опытнее его.

— Я хотела бы приступить к работе завтра же, если можно, — сказала Наташа.

— Да, конечно. Приходите завтра к девяти, Джим вам объяснит, что делать, я ему позвоню.

— А вас что, завтра не будет?

— К сожалению. Поведу в лес экскурсантов.

— А почему вы? Или они тоже экологи?

— Нет, Наташа, они не экологи. Скорее, наоборот.

— Как наоборот? — не поняла, девушка.

— Очень просто. — Стас расстроенно махнул рукой, не пускаясь в дальнейшие разъяснения. — Извините, у меня дела. А вы идите устраивайтесь, отдыхайте.

— А, Стас! — Генеральный директор изобразил голосом приятное изумление. — Какие новости? Я уж и не рассчитывал, что ты мне позвонишь.

— Мои условия, — Стас разъярённо задышал в трубку, — охота по всем правилам, безоговорочная дисциплина, оружие гладкоствольное, по две утки на человека.

— Конечно, Стас, как скажешь, — поспешил согласиться Ларго.

— Пусть ждут меня к шести утра внизу в гостинице. Всё.

Глава 3

Шелестя по сочной луговой траве воздушной подушкой, рафт пересёк поляну и мягко опустился у самых деревьев. Распахнулась дверца, оттуда один за другим вылетели три объёмистых рюкзака. Следом из кабины выпрыгнул Стас, в высоких шнурованных ботинках, комбинезоне цвета хаки, с узкой плоской кобурой на правом бедре.

За Стасом на поляну колобком выкатился лысый завкосмопортом.

— Виктор, ружья принимай, — раздался из кабины гулкий бас главврача.

Передав Бурлаке потёртые кожаные чехлы, он перебросил через подножку длинные ноги и упруго соскочил на землю. Огляделся.

— Да, красиво. А тебе как, Виктор?

— Благодать! — восторженно хлопнул себя по ляжкам Бурлака. — В точности как у нас под Рязанью: и трава та же, и лес почти такой. И зверьё всё, говорят, похоже. Верно, Стас?

— Похоже, — угрюмо кивнул Стас. Он сунул руку в кабину рафта, нащупал на панели нужный тумблер, включил. — Радиомаяк. Чтобы не путаться на обратном пути. Проверьте, ничего не забыли?

Его спутники отрицательно покачали головами, удручённые сухим тоном эколога. Стасу стало неловко за свою мрачность, он решил их приободрить.

— Что ж, раз так. — Он с силой захлопнул дверцу, — то с началом сафари вас. Отсюда пойдём пешком. До реки неблизко, километров двадцать пять, выдержите?

«Важные фигуры» обрадовались, как школьники, к которым впервые по-дружески обратился строгий учитель.

— Выдержим! Мы народ бывалый!

— Ну, раз бывалый, то в путь! — Стас подмигнул им, забросил за плечи рюкзак и шагнул в лес.

Лес действительно был поразительно похож на земной. Тянули наперегонки к солнцу свои зелёные кроны молодые и старые деревья; узлами и морщинами колдобилась на стволах потресканная шершавая кора; выглядывали из грунта толстые упругие пальцы корневищ. Пахло то ли сырой древесиной, то ли грибами, а под ногами похрустывал лесной мусор.

Вначале это сходство вызывало у охотников изумление, но постепенно они привыкли. Вскоре они, растянувшись в цепочку, бодро шагали меж чужепланетных деревьев, и это уже казалось чем-то вполне естественным и обыденным.

Идти было нетрудно, лес оказался не слишком густым, почва — достаточно сухой и твёрдой, и больше половины пути они прошли без остановок, время от времени перебрасываясь шутками, короткими замечаниями. Потом стало жарко, и разговоры прекратились. Рюкзаки, до сих пор почти не ощущавшиеся, заметно потяжелели.

Стас подумал, что пока его экскурсанты держатся хорошо. Похоже, оба были действительно неплохими ходоками, умели и пошутить, и помолчать, когда надо. Ни один из них не спросил, далеко ли ещё, — значит, умеют, хоть и начальники, быть ведомыми. Но явно начинают уставать: лысый украдкой посмотрел на часы. Пожалуй, всё же пора передохнуть.

— Привал! — бодро выкрикнул Стас.

Грауфф и Бурлака остановились, однако рюкзаки с себя скинули и уселись на землю только после того, как это сделал Стас.

Усталость боятся показать, мысленно улыбнулся Стас. Неплохие ребята. Если б не эти обстоятельства, он мог бы с ними, пожалуй, подружиться. Чёрт, и зачем он только согласился! Ну, не лежит сердце к этой вынужденной охоте, и всё тут. Как себя убеждал: мол, ничего страшного, парой уток меньше станет — их до него десятками отстреливали. И, несмотря на все самоуговоры, всё же чувствовал себя отвратительно. Причину он знал: он нарушил свой служебный долг — вместо того чтобы охранять, вёл убивать.

Стас ощутил на себе чей-то взгляд, обернулся и увидел, что на него изучающе смотрит Грауфф. В серых глазах, разделённых высокой горбатой переносицей, Стасу почудились понимание и ирония. Он решительно встал.

— Всё, отдохнули. Если хотим на месте быть засветло, надо идти. Привал заметно прибавил сил, ноги снова привычно заскользили по чахлой лесной траве, по бурым песчаным бугристостям, по влажным подстилкам из мха и папоротников, отбрасывая назад километр за километром. Однако прошло полчаса, час, и шаг путников замедлился. Усталость надавила на плечи и вгрызлась в набухшие от тяжести рюкзаков шеи, в перенапряжённые икры. Даже ружья, которые охотникам никогда не в тягость, как бы налились свинцом, и их приходилось то и дело перекладывать из руки в руку. Однако Стас так больше и не сделал привала. Он шёл и одновременно с мстительным удовольствием и сочувствием вслушивался в загнанное дыхание спутников позади себя.

Когда за очередной, наверное, стомиллионной на их пути поляной блеснуло голубое лезвие реки, Стас не то прохрипел, не то прокашлял:

— Пришли.

Не изображая больше неутомимых, Грауфф и Бурлака сбросили рюкзаки и тут же растянулись там, где стояли. Стас улёгся под деревом, ноги закинул на свой рюкзак, а голову пристроил на корневище. Все трое лежали и молчали, наслаждаясь ощущением удивительной лёгкости в теле, сравнимой разве что с ощущением невесомости.

Полностью расслабившись, Стас каждой клеточкой впитывал благодатный кислород, который весело и горячо разносила по телу кровь, до этого стиснутая в сосудах перенапряжёнными мышцами. Постепенно на него опустились умиротворённость, покой, он погружался в свою расслабленность всё глубже и глубже, пока не почувствовал, что подошёл вплотную к невидимой двери, за которой — такой желанный и такой нужный сон. Сделав усилие, Стас приказал себе вернуться. Пошевелил рукой. Открыл глаза, сел. Его подопечные по-прежнему лежали с закрытыми глазами и блаженно сопели. Лица у них заострились, осунулись. У Грауффа борода начала расползаться по щекам седоватой щетиной. На лбу у завкосмопортом чернели потёки — видно, размазал грязными руками пот.

«Скотина ты, Кирсанов, — подумал Стас. — Тебе нехорошо, а на других отыгрываешься, зло срываешь. Не такие уж они, в конце концов, и браконьеры, их пригласили. А ты взялся проводить. Зачем теперь людям отдых портишь?»

Стас встал на ноги, и по спине прокатилась волна болезненной и в то же время истомно-приятной усталости.

Он рывком распустил узел на рюкзаке, запустил в него руку, извлёк пакет с палаткой. Растягивать палатку в одиночку было неудобно, но Стас, поколебавшись секунду, решил дать своим подопечным отдохнуть. Вскоре на небольшом пригорке, за которым анторгский лес обрывался к реке, заколыхал оранжевыми стенами пятигранный шатёр.

Стас хлопнул палатку по обвислому боку: «Что, стыдно в таком виде да среди этаких красот? Ну, ничего, сейчас мы тебя поправим». Он отыскал под днищем короткий шланг, с утолщения на конце снял крышку. К обратной стороне крышки была прикреплена кассета с таблетками. Стас достал одну, положил в шланг, плеснул на таблетку водой из фляги и завинтил крышку на место. Палатка вздрогнула и стала быстро раздуваться. Расправив последние морщины и складки, весело выгнулись двойные гексалоновые стены.

Откинув дверь, Стас опустился коленями на край надувного пола и с удовольствием огляделся. В палатке было не слишком просторно, она ещё не успела проветриться, внутри слегка пахло сыростью и пластмассой, однако Стас чувствовал, что на душе стало легче. Нет, не потому, что теперь можно было укрыться от непогоды или опасности: прогноз на ближайшую неделю дали превосходный, а крупных хищников в лесу никто никогда не встречал. Стас подумал, что это, скорее, инстинктивная, от далёких предков унаследованная тяга к жилищу — пусть самому маленькому, самому утлому, но всё же со стенами и крышей над головой.

— Вам помочь, Стас? — просунув в палатку лысую голову, осведомился завкосмопортом. — Сейчас я затащу вещи. А Глен тем временем приготовит поужинать.

Солнце окунуло в реку тёмно-красный бок, в лесу уже наступала ночь, но на поляне перед палаткой было светло и уютно. На расстеленном листе бумаги лежала горка бутербродов, фрукты, стояла захваченная предусмотрительным Бурлакой плоская бутылочка альдебаранского ликёра. Бутерброды были свежими, фрукты и ликёр — ароматными, а Стас продолжал испытывать скованность, мысль о запретной охоте подтачивала настроение въедливым червячком.

— На Фарголе мне однажды довелось охотиться на трекаба, — вспоминал, удобно облокотившись на полупустой рюкзак, Бурлака. — Вы видели трекаба, Стас?

— Только в учебных фильмах. — Перед глазами у Стаса всплыло жуткое существо, похожее на сросшихся по всей длине трёх питонов на коротких когтистых лапах и с тигриными клыками в пасти. От отвращения Стаса передёрнуло.

— Вот-вот. Меня так же передёрнуло, и первым выстрелом я смазал. И вторым тоже.

— Далеко бил? — поинтересовался Грауфф.

— Да не то чтобы очень. Метров с шестидесяти. Из гладкоствольной дальше бесполезно. Вы знаете, Стас, у нас с Гленом принцип: охотиться только с охотничьими ружьями.

— А с другими и нельзя, — буркнул Стас.

— Тю-у! Тоже скажете, нельзя. — Бурлака махнул рукой. — Сплошь и рядом палят из карабинов. Да что там карабинов — станнерами стреляют. Чтоб шкуру не попортить. Так вот, отдуплетился я, перезаряжаю, а трекаб на меня на своих крокодильих ножках как конь хороший несётся. Едва успел я ещё выстрелить, а он уже в пяти шагах. Конституция у меня, сами видите, не гимнастическая, но на дерево я взлетел, как молодой павиан. Уселся на ветку покрепче, вниз поглядел: там она, тварь эта трёхглавая, стоит под деревом и на меня смотрит. А взгляд такой, что обнял я дерево, а в голове только одна мысль, как жилочка, бьётся: умеют трекабы по деревьям лазать или нет?..

— А что ж не стреляли? — с любопытством спросил Стас.

— Так выронил я ружьё со страху, — весело пояснил завкосмопортом. — И сумку, где рация была, тоже на земле бросил. Оно, пожалуй, и к лучшему, а то мог не успеть на дерево залезть.

Он снова замолчал, выбрал себе бутерброд и с преувеличенным аппетитом вгрызся в него зубами, явно добиваясь от слушателей вопроса.

Грауфф, чтобы подразнить приятеля, молчал, забавляясь его ораторскими хитростями. Но Стас клюнул, ему хотелось узнать, чем кончилось необычное приключение. К великому удовольствию Бурлаки, он спросил:

— Ну а что же потом?

— А потом, молодой человек, — Бурлака выкатил на Стаса глаза, — я двое суток провёл на дереве, а трекаб под деревом. А когда я уже созрел, чтобы падать вниз, трекаб испустил дух. Оказалось, последним выстрелом я его всё-таки зацепил.

Он убрал вдруг с лица драматическое выражение и расхохотался. Вместе с ним рассмеялись Стас и Глен Грауфф.

— Давайте выпьем, Стас, — предложил врач. Стас кивнул. Грауфф разлил ликёр в круглые колпачки от фляг. — Виктор сам не представляет, каким сокровищем владеет. Этот напиток настаивается на знаменитой альдебаранской улитке. Считается, нервные клетки не восстанавливаются. Но этот ликёр восстанавливает решительно всё.

Стас снова рассмеялся.

— Ну, слава богу, — похлопал Стаса по плечу Грауфф. — А я уж боялся, вы нас возненавидели навеки.

Стас почувствовал, что краснеет.

— Да что вы, право. При чем тут.

— Не надо, не надо, молодой человек. Я всё понимаю. У вас своё дело, вы преданы ему. И правильно. Каждый должен любить свою работу, иначе он бесполезен, а часто и вреден. В молодости, когда позволяло здоровье, Виктор был штурманом фотонных кораблей, а я хирургом, и мы не верили, что сможем когда-либо полюбить другую работу. Но изменились обстоятельства, и сегодня любимое дело Виктора — обеспечивать внеземные колонии необходимыми грузами, моё — необходимыми людьми. А ваше любимое дело, Стас, — природа, окружающая среда, её охрана, экология. Так?

— Так.

— И вот появляются два каких-то типа, перед которыми заискивает начальство, и требуют, чтобы их — без путёвки, в нарушение всех правил — вели в заповедный лес убивать животных. Так?

— Так.

— Нет, не так! Во-первых, мы ничего не требовали, ваш Ларго сам пригласил нас на охоту. По-вашему, нам надо было отказаться? Фыркнуть негодующе? Да вы знаете, что такое охота? Охота — это страсть, это болезнь, если хотите, но болезнь полезная, оздоравливающая организм, восстанавливающая его, как воздух свежий, как настой женьшеня, как этот ликёр. Тот, кто болен охотой, чувствует себя уверенным, жизнеспособным, сильным. Он чувствует себя мужчиной. Я занимаюсь охотой с восемнадцати лет и могу сказать, что лучшие минуты моей жизни — за операционным столом и на охоте. Я побывал на десятках планет и почти всюду, где есть дикие звери, охотился. Иногда по путёвке, чаще — нет, просто по договорённости с местным начальством. И никогда не считал себя варваром, убийцей, врагом живого. Я люблю природу не меньше вас и понимаю её, смею думать, не хуже. Ни в земных лесах, ни в джунглях других планет я не чувствую себя чуждым, посторонним элементом, а это значит, я сливаюсь с природой и становлюсь её неотъемлемой частью. В масштабе Вселенной. Вот что даёт мне охота.

— Но ведь можно и не убивать.

— Э-э, нет! Хотим мы или нет, но природа — это круговорот смертей, который регулирует и качество, и количество. Конечно, человек в состоянии нанести природе непоправимый урон, но хищничества сейчас никто не допустит. А подстрелить зайца или оленя — смешно говорить об этом. Их с таким же успехом мог завтра задрать леопард. Зато, когда я вхожу в лес с ружьём, я сам погружаюсь в этот круговорот и знаю, что ищу свою добычу или, может быть, стану добычей более умелого зверя. Так, и только так, можно достичь полного соединения с природой. Человеку, пришедшему в лес с кинокамерой или биноклем, настоящее удовольствие до охоты недоступно. А у вас-то, Стас, на кого мы идём охотиться? Всего-навсего на уток. Мне рассказывали, их тут тучи. Каждый сезон они гибнут тысячами и возрождаются десятками тысяч. Неужели вы как эколог можете предположить, что гибель нескольких водоплавающих скажется на природном равновесии планеты?

— Нет-нет, Глен, ты не совсем прав, — вступил в разговор Бурлака. — Если все так будут рассуждать. Один убьёт десяток уток, другой — десяток, и неизвестно, что останется годика этак через два. Потому и объявили тут заповедник. И вовремя: народу в колонии, я слышал, уже под тысячу. Но, молодой человек, — он ткнул пухлым пальцем в сторону Стаса, — бывают в жизни ситуации, когда правила приходится нарушать. И разрешить сделать из хорошего правила хорошее исключение может нам только наша совесть. Впрочем, иногда роль совести берет на себя начальство. Вам, Стас, не хотелось делать для нас исключение, но всё же вы послушали начальника.

— Эколог не подчинён генеральному директору, — счёл нужным вставить Стас.

— И, тем не менее, вы сделали, как он хотел. Потому что понимаете: Ларго лучше вас может судить о целесообразности некоторых моментов. Стас, вам ещё много лет работать на Анторге, и, поверьте мне, вам не раз придётся водить в этот лес гостей с ружьями. Но будет это не часто и потому впишется в экологические рамки.

Стас слушал добродушное рокотание Грауффа, весёлый, бойкий говорок Бурлаки, и то ли от усталости после долгого перехода, то ли от вкусного, сытного ужина эта их незаконная охота виделась ему не в столь уж неприглядном свете. Вторя доводам главного врача, он убеждал себя, что и впрямь десяток уток для заповедника ничего не значат, а Ларго думает об интересах всей колонии, и маленькое нарушение правил — вовсе не нарушение, а своего рода дипломатия. Мысль понравилась Стасу: конечно, он повёл их на охоту из дипломатических соображений.

Стало прохладно, и они перешли в палатку, ещё немного поговорили об охоте, рыбной ловле, потом забрались в тонкие ворсистые спальные мешки. Бурлака было принялся рассказывать, как обрабатывать шкуры, чтобы сохранить естественный цвет, но Грауфф вдруг оглушительно, с присвистом всхрапнул.

— Намёк понял, — кротко произнёс завкосмопортом. — Отхожу ко сну.

Вскоре в палатке, разбитой у реки на краю анторгского леса, ровно и глубоко дышали во сне три человека с планеты Земля, и если бы кто-то прислушался к их дыханию, то сразу понял бы: спят люди, у которых отменное здоровье и завидное душевное равновесие.

Глава 4

Было ещё совсем темно, когда охотники покинули палатку и двинулись к берегу. Ночь стояла чёрная и тёплая. Слабо шелестели листья, откликаясь на ветерок, едва колышущий воздух. Пахло сонным предрассветным лесом, рекой и ещё чем-то таким знакомым, земным, однако вспомнить, что это за запах, Бурлаке никак не удавалось.

Дойдя до воды, каждый надул себе лёгкую, почти круглой формы лодочку. Шёпотом пожелав друг другу удачи, они разъехались. Заранее было условлено, что Бурлака поедет налево, к кустистому островку, а Грауфф встанет в заросшем тиной заливе справа. Стас охотиться не собирался, он сказал, что будет собирать образцы водорослей неподалёку от лагеря.

Сделав несколько гребков вёслами, похожими на теннисные ракетки, Бурлака обернулся, но темнота уже растворила и его спутников, и берега, и саму реку. Он словно снова оказался в открытом космосе, в непостижимой всеобъемлющей черноте, где даже мириады звёзд кажутся всего лишь горсточкой неосторожно рассыпанной сахарной пудры.

Бурлака прислушался к неожиданно сильно застучавшему сердцу и улыбнулся: ощущение было ему хорошо знакомо. Оно часто приходило, когда поднятый загонщиками зверь, хрустнув веткой, появлялся в двух шагах от него на просеке; и когда спиннинг, до того чуть подрагивавший кончиком в такт колебаниям блесны, сгибался в дугу и тупо замирал, словно схватившись крючком за корягу, а через секунду оживал, отдавая в руку тяжёлыми, отчаянными рывками засёкшейся рыбы; и когда искрящееся мелководье в ярко-зелёных пятнах водорослей и апельсиновых кустах кораллов вдруг обрывалось, растворяясь в синей глубине, и он, чувствуя себя в маске и ластах одиноким и беззащитным, зависал над прозрачной и в то же время непроглядной бездной. Нет, это был не страх, а так, лёгкий страшок, он не мешал ни выстрелу, ни хладнокровию, и потому Бурлака никогда не отгонял его, а, напротив, смаковал, как чашечку горького кофе, и испытывал даже лёгкое сожаление, когда это состояние холодящего возбуждения проходило.

Было так темно, что Бурлака не мог даже различить кольцо со швартовочной верёвкой в полутора метрах от себя на носу лодки. Чтобы не проплыть мимо островка, который он присмотрел себе по карте накануне, он начал считать гребки. Если по полметра на гребок, остров должен быть гребков через пятьсот — шестьсот. Пять… Двадцать восемь… Сто тридцать два… Четыреста десять… Заскрежетав днищем по топляку, лодка развернулась, ткнулась бортом в нависшие над водой кусты и остановилась. В кустах сварливо взвизгнула какая-то птица, захлопала крыльями и, отлетев от островка, опустилась на воду где-то неподалёку.

Бурлака шёпотом обругал себя идиотом: надо же, не учесть течения и впилиться прямо в остров! Хорошо ещё, лодку не порвал. Бурлака осторожно спихнул лодку с топляка и привязал к нему верёвку с носа лодки. Кормовой конец он набросил на куст и выбрал слабину, натянув верёвку. Лодка обрела устойчивость. Бурлака уселся поудобнее, расстегнул клапан патронташа, зарядил двухстволку и принялся ждать рассвета.

Ночь никак не хотела уходить, отдавать слившиеся в тугую чёрную бесконечность небо, воду, лес. Но вот ночь начала уставать, в посветлевшем небе, как снежинки на тёплой земле, стали таять звезды, осторожно легли на воду первые, едва заметные блики. Расплывчато, словно проявляясь на фотобумаге, из ниоткуда возникли контуры леса. В зарослях надсадно закрякала утка, ей тут же отозвалась другая, побасовитей, потом в разговор включился третий голос, и вдруг весь берег, вся река взорвались тысячеголосым хором, поющим, щелкающим, квакающим.

Ошеломлённый этим неожиданным концертом, Бурлака замер, сжав в руках ружьё, и до рези напряг глаза, силясь разглядеть на воде хоть одного из невидимых участников. Что-то со свистом пронеслось над лодкой. Он быстро перевёл взгляд вверх, но было ещё слишком темно. Тени, почти призрачные силуэты появлялись и исчезали, прежде чем он успевал вскинуть ружьё. «Рано, — уговаривал он себя, — ещё слишком рано. Бесполезно пока стрелять». Вдалеке будто стукнул кто-то обухом по дуплистому стволу. «Ну, вот, — подумал Бурлака, — Глен уже стреляет. Убил, наверное. Всегда ему везёт!» Прямо над головой у него зашелестели крылья. Не пытаясь целиться, Бурлака выстрелил навскидку и прислушался, не раздастся ли всплеск падающей птицы. Но только эхо прокатилось по воде, ударилось о лесную стену и вернулось обратно слабым отзвуком. Смазал!

Промах несколько охладил Бурлаку. Он решил больше не стрелять, пока не рассветёт как следует.

Светало теперь уже быстро, день неудержно теснил ночь, заставляя её бледнеть. Птиц по-прежнему летало много, но Бурлака уже мог разглядеть, что в большинстве своём это мелкота, интересная разве что для учёных: длинноклювые птахи размером с голубя, похожие на куликов. С экологом они договорились, что убьют по две птицы, не более, и тратить свою «квоту» на этих мух он не собирался. Бурлака знал, на кого они с Грауффом приехали охотиться: на знаменитую анторгскую утку. Прославили её два замечательных качества. Во-первых, она была бесценным охотничьим трофеем благодаря своему оперению. Пёстрое, яркое, долго не теряющее своей окраски, оно обладает свойством при инфракрасной подсветке светиться в темноте всеми цветами радуги. Считанные охотники могут похвастаться тем, что в гостиной у них висит чучело анторгской утки. Во-вторых, по рассказам знатоков, мясо анторгской утки — сказочный деликатес, оно сочетает в себе сочность и белизну курицы, нежность и аромат тропических фруктов и ни с чем не сравнимый, пьянящий вкус лесной дичи.

Бурлака вспомнил свою коллекцию, собранную с тщательностью и любовью за три десятка лет. Гости, приходя к нему в дом, часами могли стоять у стеллажей и полок, разглядывая диковинные трофеи с разных планет. Сколько восторгов всегда вызывает голова саблезубого верблюда, или ноги гигантского шпороносца, или костумбрианский ракоскорпион. Причём все без исключения трофеи добыты им самим. Бурлака всегда строго соблюдал принцип вносить в коллекцию только то, что убил на охоте лично он. Принципы вообще были коньком Бурлаки. Он считал, что главное в жизни — иметь принципы и никогда их не нарушать. Только глубоко принципиальный человек способен зайти в туман нейтральной полосы между дозволенным и недозволенным и не заблудиться в нём. А полоса эта будет существовать, пока человеку будет хотеться большего, чем возможно сегодня. Иначе говоря, она будет существовать вечно, потому что потребности человечества, размах его действий всегда будут впереди его возможностей. Пусть человечество обеспечило разумное изобилие на Земле и на ещё двух десятках планет, но искательский дух, тяга к новому, неизведанному заставляют людей проникать всё в новые миры. И каждый год в Галактике открывают планеты, пригодные к освоению. Но все колонии, удалённые от Земли и других развитых планет на тысячи световых лет, обеспечить всем необходимым просто невозможно, и, пока они сами не станут метрополиями, не овладеют ресурсами планеты, там не будет хватать многих, порой самых необходимых вещей. Это неизбежно. А потому неизбежны и вечны на базах — сухопутных, морских, космических — просители, которые скорее требуют, чем просят, яростно доказывая, что именно их колонии ядерный реактор в сборе нужен в первую очередь. И, как тысячу лет назад, часто только от подписи заведующего зависит, в чей адрес будет отгружен дефицитный ядерный реактор. Да, когда первоочерёдность очевидна, никаких сомнений не может и быть. Но нередко какие-либо веские причины отсутствуют, и тогда вопрос решают обыкновенные личные симпатии.

Бурлака, проработавший в космопорте много лет, прекрасно понимал деликатную специфику своей должности и попытки завоевать его симпатии воспринимал как нечто вполне естественное. Он не злоупотреблял своим положением, старался быть объективным, в спорных случаях тщательно изучал все «за» и «против». Когда аргументы претендующих оказывались всё же равнозначными, у него оставалось два выхода: либо бросить жребий, либо отдать нужный груз тому, кто ему приятней. Но жребия он не признавал.

Его часто приглашали в колонии и, зная о страсти завкосмопортом, устраивали ему там охоту. Приглашения Бурлака принимал, был весёлым компаньоном и приятным гостем, однако, зная мотивы гостеприимства хозяев, тесной дружбы с ними принципиально никогда не заводил. Недолюбливал он и других «ответственных», с которыми ему порой приходилось встречаться на охоте, считал, что они не имеют права на «специальный» приём и поступают беспринципно. Долгое время Бурлака предпочитал отправляться в свои охотничьи вояжи один, пока не познакомился с Гленом Грауффом. Медвежья сила доктора, его фанатичная преданность охоте, спокойная медлительность, странным образом уживающаяся рядом с острым, аналитическим умом хирурга и способностью принимать мгновенные решения в критических ситуациях, произвели на Бурлаку впечатление. Поразмыслив над правом главврача Комитета по освоению принимать «специальные» приглашения, он пришёл к выводу, что Грауфф вполне вписывается в систему его принципов. Они подружились и с тех пор почти всегда путешествовали вместе.

Бурлака вспомнил, как несколько лет назад в снежных горах на Сагитаре он оступился в припорошённую трещину, сломал ногу, и уже немолодой Грауфф полдня нёс его на себе. «Как хорошо, что Глен сумел выбраться на Анторг», — растроганно подумал Бурлака.

Мысли его прервал свист крыльев. Было уже светло, и Бурлака отчётливо увидел, как прямо на него, шумно рассекая воздух, углом летят четыре крупные анторгские утки. Он затаил дыхание, палец лёг на спусковой крючок: ещё немного — и они будут над ним! Однако утки заметили лодку и в последний момент повернули к правому берегу. Не перестраиваясь, всё так же — одна позади и несколько левей предыдущей — птицы выполнили разворот быстро и плавно, с синхронностью спортивных космояхт, однако та, что летела последней, в результате манёвра оказалась от охотника на расстоянии выстрела. Бурлака вновь ощутил в груди знакомый холодок — на этот раз в предчувствии удачи, не спеша поднял ружьё.

Утка словно ударилась с разгону о невидимую преграду, тряпкой обвисло перебитое крыло. Завалившись набок, она стала падать. Хищно чавкнула река, принимая сбитую птицу, и заплескала под здоровым крылом, которым утка судорожно пыталась отгрести к ближайшему кусту. Бурлака было прицелился, чтобы добить её, но тут утка обмякла, уронила голову в воду, хлопанье крыла перешло в слабое подрагивание.

Бурлака удовлетворённо опустил ружьё, отвязал лодку и неторопливо поплыл к добыче. «Хороша, — думал Бурлака, глядя на зелёно-фиолетовый комок на воде. — Больше нашего гуся будет. А крылья, крылья-то какие!» Ему уже виделось переливающееся внеземной палитрой чучело, радостные восторги жены, уважительные поздравления гостей.

Неожиданно, когда до утки оставалось всего несколько метров, рядом с ней из воды вынырнула чуть приплюснутая крысиная мордочка с маленькими мохнатыми ушками. Головка огляделась и сразу же скрылась, на её месте проструился лоснящийся иссиня-чёрный бок, махнул, будто разметая за собой рябь, окладистый пушистый хвост. Зверёк показался и исчез, и только тут до завкосмопортом дошло, что вместе с ним исчезла с поверхности убитая утка.

— Стой, куда! Да что же это? — забормотал Бурлака, растерянно вглядываясь в разбегающиеся по воде круги. — Это же надо, из-под носа… Так провести! — Растерянность сменилась весёлостью. — Ну, негодник! В жизни не видел такого нахальства. Поохотились.

Вдалеке глухо кашлянул автомат Грауффа. Бурлака прислушался, но второго выстрела не последовало. Значит, убил. Второй раз обычно стреляют вдогонку после первого промаха — и снова мажут. Он поймал себя на том, что испытывает лёгкую досаду: у Глена, судя по всему, уже пара уток есть, а у него ни одной. Бурлака представил себе, как доволен будет мальчишка-эколог, если он вернётся пустой. А Глен, с его первобытным юмором, обязательно ляпнет что-нибудь вроде «стрелять надо уметь».

Бурлака застыл, различив в утреннем воздухе, уже подкрашенном рассветом, знакомый посвист.

Над островком показалась стайка уток. Они летели с большой скоростью, на предельной для охотничьего ружья высоте. Бурлака поймал на мушку первую, дал упреждение в два корпуса и спустил курок. Как подстёгнутая кнутом, стая резко взмыла вверх, а та, в которую стрелял Бурлака, застыла на миг в воздухе, потом вдруг, словно лишившись опоры под крыльями, закувыркалась и камнем рухнула в воду.

На этот раз Бурлака решил поспешить и погнал лодку к добыче резкими, энергичными гребками. «Что, стрелять надо уметь, — приговаривал он себе под нос, работая вёслами. — Какой выстрел, чёрт побери! Ах, какой выстрел!»

Раздался всплеск. На поверхности снова появилась та же чёрная меховая спина и устремилась к его утке. Состязаться утлой надувной лодчонке с речным хищником было бесполезно.

— Кыш, проклятая! — заорал Бурлака, изо всех сил хлопая по воде вёслами.

Спина быстро приближалась к убитой им утке.

— Ах, ты так! — Бурлака в отчаянии бросил весла и схватил ружьё. — Тогда получай!

Мгновением позже грохота выстрела по воде вокруг плывущего зверька туго хлестнула дробь. Зверёк крутнулся волчком, словно пытаясь ухватить себя за длинный хвост, и перевернулся вверх нежно-жёлтым брюхом.

Глава 5

Грауфф уже давно отстрелялся, взял двух положенных ему уток и вернулся к Стасу, оставшемуся на берегу около лагеря. Они молча сидели рядом, отложив ружья, и с наслаждением глядели на реку, вбирая в себя её непрозрачную, зеркальную чистоту, так же как и река вобрала в себя деревья и кусты по берегам, розово-голубое небо и их самих. Отражение всё время подрагивало, то хмурясь непрошено набежавшему ветерку, то закручиваясь в весёлых, из ниоткуда возникающих водоворотиках, то рябью разбегаясь в разные стороны под ударом тяжёлого рыбьего хвоста и серебристым дождиком выплеснувших из воды мальков. Время от времени на реку серыми планерами ложились скользящие тени, и тогда они поднимали голову и глядели на стаи длинношеих птиц. В некоторых Грауфф узнавал анторгских уток, но большей частью они, хотя и удивительно напоминали земных птиц, были ему незнакомы.

— Вы знаете, что это за птицы, Стас? — поинтересовался он.

— В основном водоплавающие. Больше всего здесь уток, но водятся и фламинго, пеликаны, цапли, журавли. То есть не настоящие, конечно, а их, если так можно выразиться, анторгские аналоги.

— Это невероятно, — покачал головой Грауфф, — за тысячи световых лет от Земли встретить почти что её близнеца. Невероятно.

— Что ж такого невероятного? — возразил Стас. — Органическая жизнь развивается в миллиардах миров, и пути её развития бесконечно разнообразны. А согласившись с этим утверждением, нельзя не признать, что в бесконечности вероятны и очень схожие модели эволюции. Может быть, даже идентичные. Но если Анторг и брат Земли, то не родной, а многомногоюродный.

— И всё же я должен признаться, что ни на одной ещё планете не чувствовал себя так уверенно, по-домашнему, как здесь. Порой я даже начинаю забывать, что не на Земле.

— Сходство, Глен, в основном внешнее. Возьмите тех же уток, например. Нам известно, что они водоплавающие, пернатые, держатся стаями. Ещё — что они съедобны для человека и что из них выходят роскошные чучела. И всё. Мы даже не знаем, как они появляются на свет. Мы уже привыкли видеть в небе или на реке взрослых особей, но никто никогда не встречал птенцов. Я уже не говорю о гнёздах. Не исключено, что они вовсе не несут яйца, как предполагается. Это я вам затем сказал, Глен, чтоб вы поняли, что мы почти ничего не знаем об экологии Анторга. Хотя уже активно в неё включились. Так почему-то получается всегда. Сначала мы проникаем в среду, ломая при этом какие-то устоявшиеся связи и создавая новые, а уж потом начинаем изучать её. К счастью, экологические системы достаточно гибки и выдерживают в большинстве случаев разумное вмешательство. Точнее, вмешательство до определённых разумных пределов. Но где эти пределы? Кто определит их для конкретного экоцентра, который, кстати, никогда не бывает замкнутым полностью?

— Да, я понимаю вас, — задумчиво произнёс Грауфф, провожая взглядом стаю белых длинноклювых птиц, протянувшихся вдоль реки. — На родной планете нам потребовались сотни лет, чтобы перестать пилить под собой сук.

— И ещё сотни лет, — подхватил Стас, — чтобы осторожно вернуть к жизни то, что ещё можно было спасти, и установить, наконец, с природой долгожданные «разумные отношения». Понадобилась для этого ни много ни мало вся научная и техническая мощь Земли. А чем располагаем мы в малых колониях? Что есть у нас? Полевая лаборатория, пять-шесть специалистов и право выписывать на экологические нужды полтонны оборудования в год.

— Но человечество обживает и исследует сотни планет. Вы же понимаете, что сразу всюду создать полноценные научные центры невозможно.

— Объективно мне это ясно. Но на практике получается, что, пока колония на планете не станет достаточно развитой и автономной, экология вынуждена тянуться позади экономии. Первобытные люди брали от природы всё, что могли, чтобы выжить, приспособиться. Мы тоже сейчас на положении первобытных, мы тоже первые, и, чтобы приспособиться, нам тоже надо брать у природы. Однако между нами есть существенная разница: те первобытные были слабее природы, они отщипывали от неё по крохам, пока не осмелели; мы же уже смелые, мы вооружены опытом и знаниями тысяч поколений и можем сделать с анторгской природой всё что угодно. Да, я понимаю, чем скорей будет создана на Анторге экономическая база, тем больше средств и сил колония позволит отдать экологическим исследованиям. Но поймите, каково мне сейчас: вырубают дерево, а я не знаю, какие птицы и насекомые питаются его плодами или листьями; выкорчёвывается кустарник, а я не знаю, какие животные лишились укрытия; бульдозер срезает слой почвы, а я не знаю, чьи норы заваливает его нож.

— Стас, будьте справедливы. — Грауфф успокаивающе хлопнул Стаса по колену. — Работы ведутся на ничтожной площади. Живую природу не изгоняют, а только просят слегка потесниться.

— Вот она и «потесняется». Раньше, говорят, пятнистые лоси выходили прямо к строительным площадкам, обезьяны корм брали из рук. А теперь? Даже утки, завидев человека, облетают его стороной.

— Ох, и дались вам эти утки! Ну, скажите, вот убили мы четыре утки, я две и Виктор две, если он, конечно, не мазал всё утро.

— И не надейтесь, он не мазал! — с торжественным возгласом появился из-за кустов Бурлака. В одной руке он держал за ложе ружьё и роскошную анторгскую утку. Другой рукой, поднятой с усилием на уровень розовых, расплывшихся в улыбке щёк, Бурлака сжимал задние лапы похожего на выдру речного зверька. Упругий жёсткий мех ещё поблёскивал не просохшими капельками воды и крови, маленькие глазки тускло застыли за полупрозрачной плёнкой век, мертво болтался непристойно алый язык, свесившись из приоткрытой оскаленной пасти. — Вот как надо охотиться! — радостно повторил Бурлака и осёкся, увидев выражение лица эколога. Улыбка медленно сползла с его губ. Он перевёл взгляд на Грауффа, но и у того лицо точно окаменело.

— Что это, Виктор? — глухим голосом спросил доктор.

— Да чёрт её знает, тварь какая-то. Она у меня уток таскала. Прямо из-под носа. Вы что, ребята?

Стас поднялся с земли, медленно отряхнул комбинезон и сделал шаг в сторону завкосмопортом. Тот невольно попятился.

— Стас, поверьте, зверь сам лез. Утку сбитую утащил.

— Кто вам позволил? — раздельно, почти по слогам, произнёс Стас. Завкосмопортом уже справился с первым замешательством и попытался перехватить инициативу.

— Да что вы, в самом-то деле, — деланно оскорбился он. — Что ж мне, по-вашему, смотреть, как моих уток жрёт какая-то крыса? И потом, она вам может пригодиться, возьмите её в лабораторию, сами говорили, образцов не хватает.

— Отдайте ружьё, — тихо потребовал Стас. Бурлака изумлённо вытаращил глаза.

— Вы в своём уме, юноша? Вы понимаете, что говорите?

— Стас, может быть, не надо так? — попробовал вмешаться Грауфф. — Конечно, Виктор виноват, когда мы вернёмся, я с ним поговорю. Обещаю.

Стас резко повернулся лицом к доктору.

— Обещаете! Я наслушался ваших обещаний! «По правилам», «не больше нормы», «только уток»… С меня хватит. Я слышал, вы были штурманом в своё время, Бурлака, надеюсь, вы ещё не совсем забыли, что такое дисциплина. Как главный эколог Анторга, приказываю вам отдать оружие.

Нехотя, со скорбно-мученическим видом Бурлака протянул двухстволку.

Стас преломил стволы, убедился, что патронники пустые, и, закинув ружьё за плечо, быстро зашагал в сторону лагеря.

У самой палатки его нагнал Грауфф. Вдвоём они быстро выдавили из полостей газ, сложили ткань в аккуратный прямоугольный тючок, упаковали рюкзаки. У Бурлаки рюкзак получился самым объёмистым, ему пришлось запихнуть туда и контейнер с убитым зверем. Почти не разговаривая, сели поесть перед дорогой. На душе у всех троих было тягостно.

«Нам всем стыдно, — подумал Грауфф, — не то за других, не то за себя». Он ещё раз попытался разрядить атмосферу.

— Послушайте, друзья, неужели мы вот так закончим нашу охоту? Из-за одного-единственного зверька.

— Да поймите вы, наконец, — взорвался Стас, — что он, может, и вправду был один-единственный. Я никогда не встречал таких, не слышал о них. Об этом животном я ничего — вы слышите, ни-че-го! — не знаю. Зато я знаю другое. Я знаю, что никто не знает, как часто и каким образом анторгские животные размножаются. Мы восемнадцать лет на этой планете, и никто ещё ни разу не видел ни беременной самки, ни самки вообще, поскольку у них нет самок и самцов, а есть одинаковые стерильные взрослые особи. И никто не видел новорождённых детёнышей, или птенцов, или яиц, или куколок, а это значит, они размножаются очень редко, и потому не исключено, что целый вид может состоять всего из нескольких особей, а может, только из одной. И что, если именно такую особь вы сегодня, развлекаясь, убили? — Стас перевёл дух после своей тирады, обвёл взглядом притихших охотников. — Всё. Двинулись, — скомандовал он и взялся за лямку рюкзака.

…Некоторое время они шли молча, держась друг от друга на расстоянии, и только треск ветвей позади говорил Стасу, что его «экскурсанты» не отстали.

Злость в нём уже поостыла, и теперь, отмеряя шаг за шагом по зелёному редколесью, Стас размышлял, как быть дальше с завкосмопортом. Конечно, писать жалобу в Общество охотников он не станет, но припугнуть его будет не лишним. А за компанию с ним и Ларго. Чтобы раз и навсегда покончить со «спецпрогулками».

Ход его мыслей прервал возглас Бурлаки, в котором явственно слышалось смешанное с ужасом изумление.

— Стас, Глен! Что это? Быстрее сюда!

Когда Стас подбежал, Бурлака и Грауфф плечо к плечу стояли на небольшой травянистой поляне и, застыв на месте, смотрели на что-то, скрытое от Стаса их спинами. Стас нетерпеливо протиснулся между ними и замер, поражённый увиденным.

На поляне, поперёк высокого корневища, словно переломившись о него, мордой вверх лежал большой, той же породы, что и Ксют, шимпанзе. Грудь его от диафрагмы до горла была вскрыта, будто её пропахал какой-то жуткий плуг. Из страшной раны торчали белёсые концы рёбер, трава вокруг была забрызгана уже запёкшейся кровью. Над мёртвым животным озабоченно гудел рой крупных, как пчелы, мух.

Глава 6

— Кто это сделал? — неожиданно громко спросил Стас и тут же понял, что сказал глупость. Ни Грауфф, ни Бурлака не могли совершить это бессмысленное убийство. — Простите, — сказал он, — я сам не знаю, что говорю. Не могу поверить. Глен, пойдёмте поглядим, в чем дело. — Они подошли к изуродованному трупу обезьяны.

Доктор опустился на колено, осмотрел рану.

— Да, строение тела действительно сходно с земным. Те же сосуды, костная основа, нервные волокна, лимфа, кровь. Рана, несомненно, нанесена достаточно тупым, но всё же режущим орудием. Давно я не видел так стопроцентно вскрытой грудной клетки. Кости не поломаны, а, скорее, прорублены. Знаете, это можно было, наверное, сделать давно не точеным топором.

— Каким топором? — ошеломлённо пробормотал Стас. — Какой топор? Вы что, считаете, это сделал человек?!

— Не исключаю, Стас, не исключаю. Вы же сами рассказывали, что на Анторге были случаи браконьерства.

— Это было давно.

— Могло случиться и ещё раз.

— А если хищник?

— Стас, вы же эколог, вы знаете, на Анторге нет крупных хищников. Не станете же вы думать, что так взрезать грудину мог какой-нибудь мелкий грызун.

— Но зачем? Зачем? — непонимающе повторял Стас. — Какой смысл?

— Верно, с этого и надо начинать, — подал голос завкосмопортом. — Животное не способно на бессмысленное убийство. Хищник убивает, когда голоден. А этой мартышкой никто, похоже, кроме мух, не полакомился. Глен, проверь, мясо не тронуто? Ну вот. Значит, убили ради удовольствия. Видно, какой-то колонист начитался, как предки ходили на медведя с рогатиной, и развалил обезьяну самодельной секирой.

Стас взял себя в руки, достал фотоаппарат, сделал несколько снимков места происшествия. Потом внимательно оглядел почву вокруг трупа.

— Не судите по себе, Бурлака, — сказал он. — На поляне ни одного человеческого следа. Зато много звериных. Ладно. Провожу вас домой, вернусь на вертолёте за телом. В лаборатории определим, чья это работа. Идёте.

Бурлака обиженно надул щеки: мол, не хотите слушать, что опытный человек говорит, — как хотите, сами потом будете жалеть.

И снова цепочка из трёх человек потянулась через нечастый анторгский лес.

Следующую находку сделал сам Стас. Он шёл впереди и на одной из прогалин натолкнулся на полосатую лису, перерубленную почти пополам. Буквально в нескольких метрах от неё под кустом лежал длинный бурый удав с расплющенным черепом.

— Подойдите сюда, Глен, — негромко позвал Стас. — Давно это могло произойти?

— Если допустить, что свёртываемость крови у них близка к земной, — задумчиво ответил Грауфф, растирая между пальцев розовый сгусток, — они погибли максимум час назад.

Минутой позже подошедший Бурлака ахнул, увидев ещё два растерзанных трупа животных.

— Да это сделал какой-то маньяк! — прошептал он и, присев на корточки, начал быстро и как-то боком двигаться по поляне. — Надо найти следы.

Пухлая, увенчанная сверкающей лысиной фигура завкосмопортом, скачущая вприсядку по лесу, выглядела весьма комично и в другое время позабавила бы Стаса, но сейчас он не обратил на манёвры Бурлаки никакого внимания, он был потрясён дикостью и непонятностью ситуации.

Животный мир Анторга был разнообразен, встречались и крупные животные, некоторые даже размером с зубра, поэтому в первые годы освоения планеты колонисты носили оружие, им предписывалось не удаляться от зоны биозащиты, соблюдать меры предосторожности на рабочих площадках. Однако анторгские звери вели себя на редкость мирно, они не пытались нападать на людей, а напротив, проявляли к ним добродушное любопытство. Последствия этой непуганой пытливости часто оказывались весьма печальными. Не зная, чего ждать от незнакомых инопланетных животных, некоторые наиболее опасливые колонисты при их приближении открывали огонь. А поскольку обычно люди были вооружены станнерами, которые стреляли разрывными парализующими иглами, инциденты эти кончались гибелью животных. Были убиты десятки животных, и в колонии начали раздаваться голоса, требующие отменить приказ о ношении оружия. Но администрация требовала от учёных гарантий, что человеку на Анторге опасаться некого, и заявляла, что, пока животный мир планеты достаточно не изучен, человеческую жизнь необходимо охранять оружием. Шли годы, тема эта была постоянным и уже поднадоевшим предметом обсуждений, а звери продолжали расплачиваться жизнью за своё любопытство. Наконец они поняли, что человек — это опасность, и отступили в глубь леса.

И тут выяснилось, что стрельба по животным была не только мерой самозащиты, но и превратилась в развлечение, своеобразный спорт для многих колонистов. Из убитых зверей, которых не забирала на исследование лаборатория, изготовлялись экзотические трофеи, сувениры, подарки для родных и близких. Когда звери отошли от поселения, некоторые колонисты сами стали потихоньку ходить в лес, не желая отказываться от хоть и запрещённой, но полюбившейся охоты. Администрация пыталась бороться с ними, но делала это вяло, полуформально: за людей волноваться не приходилось, за всё это время на охоте не произошло ни одного несчастного случая, а наказывать за браконьерство — как? Не высылать же с Анторга, где каждый человек на вес золота, а замены ждать как минимум год!

Стас, прибыв на Анторг и разобравшись в обстановке, прежде всего потребовал, чтобы выход с оружием за пределы базы обязательно санкционировался директором колонии и главным экологом. Затем он выступил по радио- и телесети с довольно резкой речью, где заявил, что считает браконьерами не только тех немногих, кто посягает на инопланетную фауну, но и то большинство, кто потворствует этому своим безразличием. На Стаса Кирсанова обиделись, при встречах здоровались с ним подчёркнуто сухо и вежливо, как будто спрашивая: «А сами-то вы, уважаемый главный эколог, так ли уж рьяно боретесь, чтобы обвинять других?» Спустя две недели Стас задержал в лесу двух служащих с шахты. Разрешение на выход со станнерами у них было, но в рюкзаке у одного Кирсанов обнаружил отрубленную голову рогатого муравьеда. Властью главного эколога планеты Стас посадил их под арест. Новости быстро разнеслись по колонии, всюду вполголоса велись споры, что Кирсанов будет делать с браконьерами дальше. Стас составил акт о нарушении Устава внеземных колоний, добился, чтобы Ларго подписал акт вместе с ним, и с первым кораблём выслал их на Землю. Кирсанова зауважали, а злостное браконьерство вроде бы прекратилось. Стас, правда, подозревал, что уток некоторые ещё нет-нет да постреливают. Но уток на Анторге водились миллионы, и охоту на них Стас считал меньшим из возможных грехов и преступлений против природы.

«Вот и досчитался», — зло подумал Стас. В гибели пушистого зверька с реки он виноват ничуть не меньше Бурлаки.

— Нашёл! — приглушённо воскликнул завкосмопортом. Стас и Грауфф посмотрели на него.

Раскрасневшийся от возбуждения и желания выявить неизвестного, куда более злостного и опасного, чем он. Бурлака, нарушителя завкосмопортом стоял на четвереньках у неглубокого овражка и показывал пальцем на следы. Следов было три, они отчётливо просматривались на влажном моховом коврике, выстлавшем дно оврага. Это были крупные, в форме трилистника, отпечатки, оставленные, по всей видимости, каким-то копытным животным. Следы пересекали овражек и уходили на восток.

Грауфф и Стас внимательно осмотрели плотную землю рядом с трупами животных и нашли едва различимые отпечатки тех же копыт.

— Вы знаете, Стас, — произнёс доктор, — я говорил про тупой топор. Так вот, это, наверное, можно было сделать и таким вот трёхпалым копытом.

— Да, судя по всему, люди тут ни при чем, — разочарованно согласился Бурлака.

— Дайте вашу камеру, Стас, я сфотографирую следы, — предложил Грауфф.

Стас протянул ему фотоаппарат: раздвижной окуляр, похожий на крохотную подзорную трубу с бугорком спусковой кнопки.

— Кстати, Стас, вы не знаете случаем, кто мог оставить эти следы? — осведомился доктор, деловито переснимая один отпечаток за другим.

— Понятия не имею. Скорее всего, копытный, вроде пятнистого лося, но у того копыта парные. — Лицо Стаса выражало растерянность и смущение, ему всегда бывало неловко, когда он не мог ответить на вопрос о заповеднике. — Нет, невероятно. Никогда ещё на Анторге не видели, чтобы звери так бессмысленно уничтожали друг друга. Безумие какое-то.

— Действительно безумие! — поддержал его Бурлака. — Эта трёхпалая тварь явно взбесилась. За час убить трёх зверей. Мы нашли трёх, а сколько не нашли, может быть? Убить — и не съесть. Нет, нормальное животное на это не способно. Это животное-маньяк, убийца. На всех планетах егеря обязаны уничтожать бешеных зверей.

— Я не егерь, я эколог.

— А какая, собственно, разница? Егерь отвечает за лес и животных на своём участке, он должен знать их, следить, чтобы все виды нормально воспроизводились. Разве не то же самое, только в планетарном масштабе и на высоком научном уровне, делает экология? Впрочем, если грязная санитарная работа не для эколога. Что ж, тогда пойдёмте домой, а трёхпалый пускай ещё порезвится, пока.

— Хватит, — резко оборвал его Стас. — Я поступлю так, как считаю нужным.

Стас достал карту, крестиком пометил на ней район, где они находились, затем вытащил из нагрудного кармана комбинезона дырчатую бляху микрофона.

— Алло, база? База, говорит Кирсанов, соедините меня с Джимом Горальски. Нет, он дома. Джим? Это я. Возьми двух ребят и вылетай на вертолёте в квадрат Н-17/6, повторяю, Н-17/6. По радиомаякам соберёшь и доставишь в лабораторию трупы животных. Что? Нет, убитых. Предположительно взбесившимся копытным. Сам знаю, что никогда. Потому и надо разобраться. Да, пойду. Вот догоню его и разберусь. Погоди секунду. — Стас повернул голову к охотникам: — Вернётесь на базу с вертолётом или?.. — Увидев возмущение на их лицах, он усмехнулся и не стал ждать ответа. — Джим, передай Ларго, что я и его друзья вернёмся завтра днём, пусть не волнуется.

Да, мы тут оставим наши вещи, прихвати их в вертолёт, а то с рюкзаками нам за зверьми гоняться несподручно. Всё понял? Ну, тогда привет.

Стас спрятал микрофон, аккуратно застегнул клапан кармана. Теперь, когда решение было принято, он снова почувствовал себя уверенным, сильным; можно было оставить, наконец, самокопание, отбросить угрызения совести и начать погоню, причём сделать это по долгу службы, во имя защиты других анторгских животных.

— У вас есть пулевые заряды? — спросил он.

— Есть крупная картечь. — Грауфф достал из рюкзака коробку с патронами.

— Хорошо. Возьмёте с собой только эти патроны, немного продуктов и воду. Остальное оставим здесь. Собирайтесь.

Грауфф сунул в карман пачку галет, взял горсть патронов и, чуть улыбнувшись, показал глазами на Бурлаку, стоящего с непричастным видом. Стас сел на землю, проверил не спеша свой станнер, потом, как бы между прочим, обронил насупившемуся завкосмопортом:

— А вы что, Бурлака, решили ждать вертолёт? Нет? Тогда забирайте своё браконьерское оружие, перезаряжайте. — Он кивнул Бурлаке на его ружьё.

Бурлака обрадованно схватил двухстволку и потряс ею над головой.

— Ну, держись, трёхпалый! — с шутливой яростью закричал он.

— Тихо! — остановил его Стас. — Считается, бешеные животные утрачивают осторожность, но не будем экспериментировать. Чем скорее мы его нагоним, тем быстрее вернёмся на базу. Пойдём таким образом. Вы, Глен, держитесь следа. Вы, — Стас обратился к Бурлаке, — будете идти метрах в семидесяти левее и чуть позади. Помните: вы не должны терять Глена из виду. Я пойду справа. Кто увидит что-либо интересное, даёт два коротких слабых свистка. Вопросы есть?

— Есть, — сказал Грауфф. — Вы не сказали, что делать, если встретишь трёхпалого.

Ничего не ответив, Стас поднялся на ноги, подошёл к дереву, подвязал к ветке, как ёлочную игрушку, шарик радиомаячка. Включил его, потом повернулся к охотникам.

— У анторгских животных, так же как и у земных, сердце расположено ближе к левой лопатке, — медленно и чуть хрипловато произнёс он. — Постарайтесь не промахнуться.

Глава 7

Цепко держась взглядом за едва заметную дорожку трёхпалых следов, Грауфф неслышно шёл, почти бежал по лесу. «Как легко идётся без рюкзаков, — подумал он, — легко и приятно. Впрочем, как так «приятно»? — мысленно усмехнулся он. — Разве может быть приятной погоня за взбесившимся зверем? Нет, они должны бежать со скорбными, суровыми лицами, их ведёт не спортивный азарт, а гнев праведный». Гнев праведный. Как же жадно человек хватается за мало-мальски удобное оправдание и даже выдумывает его, если надо, лишь бы заглушить в себе чувство стыда. Для них сегодня таким поводом начать бег от собственной совести послужил трёхпалый. Да, от совести, потому что сегодня стыдно им всем троим. Кирсанову — что нарушил свой долг, пошёл на компромисс, позволил гостям начальника то, что не имел права позволять. В результате убито неизвестное животное, может, и правда очень редкое, а он как эколог не сумеет даже наказать нарушителя. Виктор. Тоже не знает, куда деться от стыда за свою невыдержанность, за то, что оказался в положении нашкодившего ребёнка. И, как ребёнок, жаждет отличиться, чтобы заслужить прощение, хотя, конечно, понимает, что ему ничего не грозит. А сам он, Глен Грауфф, когда-то знаменитый хирург, а ныне именитый главврач, — разве ему не стыдно? Конечно, стыдно.

Грауфф вдруг потерял след, остановился. Слева, вторя его движениям, замер Бурлака, его лысина жёлтой ягодой заблестела в кустах. Хрустнула ветка справа. «Ай-ай-ай, вам ещё учиться и учиться, юноша», — с укоризной подумал Грауфф. След отыскался неподалёку, и доктор снова уверенно и бесшумно зашагал вперёд.

Да, стыдно. Как получилось, что он, в шестом поколении охотник, всю жизнь считавший врагов природы своими личными врагами, вдруг сам фактически стал браконьером?

Грауфф вспомнил, как, когда ему было лет шесть, отец первый раз взял его с собой в лес. Отец рассказывал что-то о деревьях, муравейниках, грибах, но он его не слышал. Всё его внимание, все мысли словно приклеились к большому ружью на плече отца. Но в тот день отец не стрелял, не стрелял он ни в следующий раз, ни через неделю, и Глену уже не хотелось, отправляясь с ним в лес, спрашивать, как обычно: «Па-ап, а сегодня мы выстрелим?», потому что он знал, что отец снова ответит: «Посмотрим, малыш, посмотрим». И однажды, когда отца не было дома, он не выдержал, снял со стены, едва не упав от тяжести, ружьё. Достал из большой коробки из-под конфет, где у него хранились всякие ценности вроде гаек, цветных стёклышек и желудей, упругий цилиндр снаряжённой гильзы. Патрон этот Глен как-то обнаружил у отца под столом, и у него не хватило сил расстаться с находкой. Он знал, что поступает нехорошо, и обещал себе каждый раз, ложась в постель, что утром вернёт патрон, однако гасили свет, и Глену виделось, что вот сейчас под окном раздастся шорох и в приоткрытые ставни просунется зубастая, рогатая голова вельтийского ихтиозавра. Но он не станет будить родителей, он схватит в столовой ружьё, зарядит его заветным патроном и в самый последний момент уложит злобное чудовище, и тогда родители скажут. Нетерпеливо пыхтя, Глен загнал патрон в ствол, прижал ружьё к груди двумя руками и, еле передвигая ноги, поплёлся в сад. На большом смородиновом кусту сидел, весело и сыто пощёлкивая, пятнистый светло-коричневый дрозд. Воображение мальчика тут же превратило дрозда в ядовитого рукокрылого вампира с Кассиопеи. Глен плюхнулся на землю, долго прицеливался, потом никак не мог дотянуться до спускового крючка. Когда же всё-таки грохнул выстрел и ружьё отлетело в одну сторону, а Глен в другую, он не заплакал, хотя было ужасно больно, а вскочил на ноги и, потирая плечо, побежал к поверженному врагу. Маленький кровавый комочек взъерошенных перьев, лежащий под кустом, так не походил на зловредного вампира, был таким жутко неживым — мёртвым, взаправду мёртвым! — что Глен разрыдался. Вернувшись из города, отец нашёл в саду ружьё и дрозда. «Ты совершил сегодня убийство, сын», — тихо сказал он Глену и ушёл к себе в комнату. С тех пор ружьё больше не висело в гостиной, а отец не брал сына на охоту, пока тому не исполнилось шестнадцать. С тех пор Глен никогда не стрелял в запальчивости или в азарте и охотился только на то, что разрешалось.

Кем разрешалось? Егерем или сверхгостеприимными хозяевами? Ведь есть же правила, созданные, чтобы охранять природу от человека, и раз нельзя никому, то почему можно ему, с какой стати? Для него делают исключение. Делают, сами на то права не имея. И нечего ссылаться на других, он всегда мог отказаться. И мог, и должен был. Хотя, если б он всю жизнь охотился только по путёвке, он и половину бы не наохотил того, что успел, половины бы не увидел из того, что повидал. Смог бы он отказаться от всего этого? Нет, теперь уже нет. Может быть, раньше. Стой, не хитри с самим собой, и двадцать лет назад бывали у тебя подобные мысли, но ты загонял их вглубь, отмахивался от них, как от назойливого комара. Но ведь всё же охотился всегда так, как надо охотиться, по совести. И доохотился до того, что эколога этого, Кирсанова, совсем молодого человека, только с университетской скамьи, заставил нарушить служебный долг. Ну, ладно, одно дело — когда тебя принимают опытные «ублажатели»: не ты первый, знаешь, не ты последний. Но тут-то видел же, что мальчишку тошнит от их «особого положения». Видел и всё же от охоты не отказался, своя забава дороже. А Виктору, Виктору почему слова не сказал, когда тот выдру притащил? Ведь разозлился на него, а смолчал. Даже заступился. Из проклятого чувства солидарности. Мол, раз друзья, поддерживай, что бы ни случилось. Всегда по одну сторону баррикады. А Кирсанов, что ж, выходит, по другую? Вот тебе и на, доктор, докатился, оказался с экологом по разные стороны.

Грауфф горько пожевал нижнюю губу, крепкие зубы скрипнули по волоскам бороды, густо зачернившей половину лица. Из шестидесяти трёх лет своей жизни он не менее тридцати отдал увлечению охотой, и не раз ему приходилось чувствовать укоры совести. Он научился не обращать на них внимания, считая, что не заслужил упрёков: в охоте его привлекали прежде всего не погоня за трофеями, не стремление добыть экзотического зверя на удивление друзьям и знакомым, а романтика, приключения, возможность испытать себя, слиться с природой планеты — неважно, своей или чужой. Грауфф никогда не огорчался, если охота оказывалась нерезультативной. Может быть, именно поэтому он редко возвращался пустым и с готовностью делился добычей с менее удачливыми товарищами. Грауфф знал и понимал лес, обладал хорошо развитой интуицией, чувствовал себя на любой охоте свободно и уверенно и считал, что он с природой в приятельских отношениях и может говорить с ней на «ты», и потому «по-приятельски» позволял себе то, что другим было непозволительно. Только сегодня, впервые за многие годы, он подумал, что никто, ни один человек, не имеет права разговаривать с природой иначе, как на «вы», и ощутил такое незнакомое и потому, наверное, такое неприятное чувство стыда. Грауфф понял, что ему почему-то не хочется больше преследовать трёхпалого.

Они прошли по следу ещё с полчаса, натолкнулись на неостывший труп рогатого муравьеда с перебитым позвоночником, двинулись дальше, снова растянувшись цепью.

Сухая, чуть присыпанная листьями почва редколесья сменялась влажными моховыми болотцами, тропа, оставленная зверем, то взбиралась на невысокие, покрытые хвойным стлаником сопки, то спускалась в проточенные неутомимыми ручьями овраги. Разглядывая отпечатки в форме трилистника на очередном островке сырого мха, Грауфф вдруг заметил, что травинки, примятые по границе следа, ещё не распрямились. Он потрогал дно следа: мох был плотно прижат к грунту. Если бы зверь прошёл хотя бы час назад, пружинистый мох успел бы немного приподняться. Грауфф негромко два раза свистнул.

— Что? — возбуждённо блестя глазами, спросил прерывистым шёпотом подбежавший Бурлака.

Грауфф подождал эколога и указал на след:

— Думаю, зверь был здесь не более пятнадцати минут назад. Скорее, даже менее.

Стас внимательно оглядел отпечаток и согласно кивнул.

— Он устал. Шаг стал короче, края следов — отчётливей, не так смазаны, как при беге, — добавил Грауфф. — Похоже, трёхпалый собрался отдохнуть.

— Так чего же мы ждём! Ещё бросок — и он наш. — Бурлака был весь охвачен азартом погони, в нём уже не чувствовалось грузности немолодого, полного человека, напротив, он двигался легко, бесшумно, по-кошачьи упруго, словно готовясь к последнему решающему прыжку на загнанную добычу. — Ну, вперёд?

— Не будем спешить, — возразил Стас. — Я знаю эти места. Впереди небольшой молодой лес, даже не лес, а рощица. За рощей — река. Скорее всего, зверь там и никуда оттуда не денется.

— Это почему же? — язвительно осведомился Бурлака. — Не вы ли говорили, уважаемый эколог, что не представляете себе, что это за зверь. Я бы не рискнул судить о повадках животного, которого в глаза не видывал.

— Виктор, прекрати! — резко оборвал его Грауфф. — Сядь и не суетись, ты сегодня уже раз отличился, хватит!

Ошеломлённый оппозицией друга, Бурлака сел на землю и развёл руками:

— Ну, знаете.

— Ты что, первый раз на охоте? — сердито продолжал доктор. — Уже вон лысый совсем, а всё как ребёнок. Зверь устал, это бесспорно. А раз так, ему нужно есть и пить. Мясо он, мы видели, не ест, значит, пища для него будет в молодняке. Там же безопасней идти на водопой. И лёжку устроить тоже.

— Поэтому, — заключил Стас, — не будем торопиться. Сначала передохнем, подкрепимся. — Он достал из кармана плоский пакет, надорвал упаковку. — Угощайтесь. Пока сухим пайком. Но ужинать точно будем на базе. Через полчаса трёхпалый будет наш.

Некоторое время они молча хрустели галетами, потом Грауфф неожиданно спросил:

— Скажите, Стас, а вы уверены, что мы должны убить трёхпалого? Стас отозвался поспешно, даже слишком поспешно, как будто давно уже обдумывал ответ.

— Конечно, Грауфф. Этот зверь — убийца. В дикой природе постоянно совершаются убийства, мы понимаем это разумом, и всё же наши симпатии всегда на стороне жертвы, а не хищника. Мы бы предпочли, чтобы животные не убивали друг друга, но мы миримся с этим, потому что таковы правила их существования, их инстинкты. Мы миримся с этим, потому что в них есть хоть и печальный, но смысл. Но мы не можем прощать бессмысленные убийства.

— Да что ты хочешь сказать, Глен? — возмутился Бурлака. — А если этот трёхпалый бешеный? А если он по заповеднику эпидемию разносит?

— «Если, если». — покачал головой Грауфф. — А если нет?

— То есть что значит нет? — даже поперхнулся от негодования Бурлака. — По-твоему, он что, с голоду носится по лесу и всем встречным черепа дробит? А может, неизвестное разумное существо на трёхпалых копытах совершает свои эстетические отправления?

— Поймите меня, Грауфф, — сказал Стас. — Я, как эколог, не имею права бесстрастно наблюдать, когда кто-то истребляет всё живое на своём пути. Я прислан сюда не наблюдателем, моя обязанность — охранять окружающую среду, защищать природу Анторга.

— От кого, Стас? От человека? Или же и от тех, о ком вы ни малейшего понятия не имеете?

— От всего, что ей чуждо. Везде во Вселенной бессмысленное разрушение чуждо живой природе.

— Волков на Земле тоже одно время считали разрушителями. И убивали, и разводили, и снова убивали, и снова разводили.

— Не передёргивайте, Грауфф. В то время на Земле совершалось много ошибок. Волк убивает, чтобы съесть.

— А для чего убивает трёхпалый, вам не понятно, и потому вы объявляете его чуждым элементом и приговариваете к смерти. Кто дал вам право судить непонятное?

— Человек достаточно разумен, чтобы представлять себе, что явно на пользу животному миру, а что ему явно во вред. Тем более на такой планете, как Анторг, где можно проводить определённые аналогии с Землёй.

— Но вы же сами утверждали, что аналогии чисто внешние.

— И всё же сходство есть. Достаточное, по крайней мере, для того, чтобы вмешаться, когда животным грозит гибель, и спасти их.

— Простите, Стас, но если бы какой-нибудь эколог из другой галактики, но с вашей логикой оказался на Земле эдак миллионов семьдесят лет назад, он, пожалуй, спас бы от вымирания динозавров. И неизвестно, где бы были тогда мы с вами.

— Динозавры вымерли из-за природных катаклизмов, — втянувшись в спор, горячо возразил Стас. — Но тут-то, тут — разве вы не видите? — происходит бессмысленное истребление!

— Да перестаньте говорить о смысле! — взорвался доктор. — Вы сами сказали, что у животных свои правила существования, так поймите их сначала, эти правила, а потом уж рискуйте вмешиваться.

— Если к тому времени останется, во что вмешиваться, — не удержавшись, вставил Бурлака. — Не новая позиция, Глен: смотреть, как творится зло, и не противодействовать.

— Но почему же зло?.. — Грауфф сделал паузу, поднял с земли сухую веточку, нацарапал ею что-то около ног. Успокоившись, он уже снова ровным голосом продолжал: — Ну, хорошо. Стас, вам приходилось бывать на Японском море?

— Проездом, недолго.

— Тогда вам не довелось там порыбачить. Там очень интересная рыбалка на спиннинг, ловят так называемую красную рыбу, лососёвых: кету, симу, горбушу. Знаете, как их ищут в заливах рыболовы? По дохлым рыбкам на поверхности. Перед тем как подниматься в верховья рек на икромёт, красная рыба стоит в устьях и бухтах, там, где пресная вода смешивается с солёной. Довольно долго стоит. И давит — да, не ест, а только давит — челюстями и выплёвывает всю проплывающую мимо мелюзгу. Зачем? Из страха? Но до нереста ещё далеко, и икра вымётывается не здесь, а в реках; а самим им рыбья мелочь не опасна — ну что можно сделать четырёх-пятикилограммовой горбуше? Непонятно, на наш взгляд. Бессмысленно. Но никому в голову не приходит горбушу за это наказывать. Правда, рыболовы подбрасывают ей блесну, и она её добросовестно хватает, но то спорт, а не казнь…

Воцарилось молчание. Сидя на земле, Стас принялся затягивать шнуровку на ботинках. Грауфф высмотрел на стволе своего автомата микроскопическое пятнышко и начал озабоченно оттирать его рукавом.

— Представляете, Стас, и с этим человеком я уже тридцать лет хожу на охоту, — пытаясь разрядить атмосферу, шутливо пожаловался завкосмопортом. — Иногда трудно поверить, что он потомственный охотник.

— Да, я охотник, — отозвался Грауфф. Голос его опять зазвучал резко. — И врач, если ты помнишь. А потому уважаю и жизнь, и смерть. По той же причине под смертным приговором, который вы вынесли трёхпалому, не подписываюсь. Не волнуйся, Виктор, — предупредил он уже готовый сорваться с губ Бурлаки вопрос, — я пойду с вами. И если увижу его первым, убью его.

— Тихо! — Стас предупреждающе поднял руку с раскрытой ладонью и прислушался.

Впереди, метрах в ста от них, чуть слышно хрустнула ветка. Через несколько секунд треск повторился, на этот раз чуть левее и ближе. Очевидно, через кусты пробиралось какое-то некрупное животное. Стас уже собирался сказать охотникам, что это не тот, кого они ищут, как вдруг животное побежало быстрее: похрустывание ветвей слилось в непрерывный треск.

— За ним кто-то гонится, — шепнул Бурлака.

Теперь в треске кустарника, помимо лёгкой, скользящей поступи небольшого зверька, отчётливо различались и чьи-то тяжёлые быстрые шаги, словно конь рысью скакал через лес.

— Трёхпалый! — выдохнул Бурлака и бросился наперерез бегущим животным, не дожидаясь команды эколога.

И Стас и Грауфф вскочили на ноги, словно подброшенные внезапной волной охотничьего азарта, которая нахлынула и тут же смыла все сомнения.

— Оставайтесь здесь, Глен, — отрывисто бросил Стас, — перекроете ему центр. Я зайду справа.

Стас побежал в сторону невысоких, в половину человеческого роста, кустов, подстеленных жёлто-оранжевыми папоротниками. Прежде чем нырнуть в растительность, он обернулся и озорно подмигнул Грауффу: «Ну что, доктор, дискуссия окончена?»

Грауфф с удовольствием посмотрел на молодого эколога, подтянутого, широкоплечего, сейчас, со станнером в руке, напоминающего героя космических киноодиссей, задержал взгляд на его слегка вытянутом, худощавом, смуглом лице, которое даже давно отращиваемые светлые усики не делали старше. Стас улыбался, и Грауфф неожиданно для себя тоже широко ухмыльнулся в ответ своей бородатой физиономией и грозным жестом поднял к плечу сжатый кулак.

Глава 8

Бурлака бежал точно наперерез, и звери обязательно вышли бы на него, если б двигались по прямой. Но, немного не доходя до того места, где поджидал их охотник, они свернули и ушли вправо.

Бурлака чертыхнулся, опустил двухстволку и вышел из-за дерева. Треск ломаемых кустов, отрывистое повизгивание смертельно напуганного зверька теперь перемещались от него всё дальше и в сторону. Похоже, свалить трёхпалого придётся не ему.

Бурлака подумал, не вернуться ли ему к товарищам, и вдруг насторожился, прислушался. Шум бегущих животных больше не удалялся от него, а, похоже, даже приблизился. Да, сомнений нет, они снова идут в его сторону! Но в таком случае трёхпалый гоняет добычу по кругу. Конечно же! Как он только раньше не сообразил! Всё утро они шли по следу, и никто не обратил внимания, что трёхпалый движется кругами. Ну да, делает круг, потом, когда круг почти замкнут, начинает бегать в нём, методично уничтожая всё живое, затем делает бросок вперёд и снова описывает круг. Значит, сейчас трёхпалый «обрабатывает» один из таких кругов и, если угадать, где пройдёт окружность, можно встать у трёхпалого на пути.

Быстро прикинув в уме траекторию дуги, по которой неслись трёхпалый и его жертва, Бурлака побежал наперехват и остановился на большой, в форме вытянутого эллипса поляне. Опыт и чутьё охотника подсказывали ему, что лучше всего становиться на номер здесь.

Бурлака вдруг поймал себя на мысли «встать на номер». Словно на заячьей охоте! Хотя почему бы нет? То, что происходило сейчас в анторгском лесу за тысячи световых лет от Земли, удивительно напоминало охоту с гончими где-нибудь на Рязанщине, на родной планете. С той только разницей, пожалуй, что там подстраиваешься под гон, который тоже идёт по кругу, и стреляешь по зайцу или лисе, которых с лаем травят собаки. А здесь голос подаёт не преследователь, а жертва и стрелять он будет не по затравленному зверю, а по тому, кто за ним гонится.

Бурлака оглядел поляну. По всему периметру её окаймляли довольно густые невысокие кусты вперемежку с хвощеподобными деревьями, безлистные стволы которых возвышались над подлеском бурыми десятиметровыми мачтами. В центре поляны росли пышным плюмажем несколько крупных папоротников. «Где встать? — подумал Бурлака. — В центре или на краю?» Шум приближался справа по дуге, и путь зверей, по всей видимости, пересечёт вытянутую поляну поперёк.

Что ж, решил Бурлака, если следовать земной аналогии, становиться надо на краю. Он отошёл к узкому дальнему краю поляны, встал спиной вплотную к кустам. Обзор отсюда был оптимальный: лес проглядывался метров на сто вперёд и метров на двадцать в стороны. Правда, если трёхпалый выскочит в самом узком месте, то поляну он перемахнёт в считанные секунды. И тут уж всё будет зависеть от искусства стрелка. Ну да ладно, главное, чтобы трёхпалый появился в пределах видимости.

Бурлака плотнее прижался к кустам, удобно устроил стволы ружья на согнутом локте левой руки, правой без лишнего напряжения придерживая резное ложе из ольхи. Подумал, на всякий случай сдвинул вперёд большим пальцем ребристый ползунок предохранителя и принялся ожидать, с волнением вслушиваясь в каждый звук.

Стас, побежавший, чтобы зайти справа, тоже понял, что звери ходят по кругу, и потому не удивился, когда шум начал удаляться от места, где должен был стоять Бурлака. Стараясь рассуждать спокойно, Стас, как учили на занятиях по теории общих и относительных миграций, мысленно рассчитал возможный путь движения животных и занял соответствующую позицию.

День подходил к концу. Солнце тугим яичным желтком нависло над деревьями, заставляя кроны блестеть и переливаться тысячами живых радужных огоньков. Соскальзывая с негустой листвы, солнечные лучи ложились под углом на высокие тонкие стебли хвощей, на стройные, подтянутые столбы сосен, на бочкообразные стволы гигантских равеналий, и те вспыхивали золотыми шершавыми иконостасами коры. От этого подвижного, плавающего блеска неосвещённая сторона деревьев казалась ещё чернее — почти такой же чёрной, как бездонный, всепоглощающий космос, в котором, словно эмбрионы в материнской утробе, растут, набираются сил бесконечные мириады планет.

Треск кустов приближался. Судя по шуму, звери двигались прямо на него. Стас сунул станнер в кобуру, вытер вспотевшую ладонь о штанину и снова взял станнер в руку. Курс стрельбы из этого лёгкого, плоского, похожего на длинноствольный игрушечный пистолетик оружия входил в программу обучения, и у Стаса по этому предмету всегда было «отлично».

Он не сомневался, что попадёт в трёхпалого с первого выстрела.

Грауфф не стал далеко отходить от того места, где они только что перекусывали и спорили. Ему тоже было ясно, что гон идёт по кругу. Он решил, что правильней будет остаться здесь, посреди большой прогалины, у тропки, проложенной трёхпалым.

Каковы бы ни были причины, побуждающие трёхпалого убивать, он вряд ли в таком состоянии испугается сидящего на поляне человека. Зато отсюда круговой обзор, и вполне вероятно, что трёхпалый ещё раз пробежит по собственным следам. «Пожалуй, я выбрал самую удачную позицию», — подумал Грауфф. И с удивлением отметил, что это нисколько его не радует.

Охотник слышал, как звери прошли рядом с Бурлакой, потом отвернули в сторону, пошли на эколога, но тот, видимо, опоздал подстроиться, и звери промчались мимо.

Теперь, если они выдержат ту же траекторию движения, то минуты через две пройдут где-то здесь.

Грауфф легонько хлопнул указательным пальцем по боковой плоскости спускового крючка. Предохранитель — маленькая алая кнопочка — со щелчком ушёл влево. И сразу же пришло ощущение того, что оружие на боевом взводе, готово к стрельбе.

Доктор ласково погладил цевье своего ружья. Это был антикварный пятизарядный охотничий автомат с прекрасной отделкой, гравировкой на предохранительной скобе, перламутровой инкрустацией на ложе. Автомат обладал хорошей кучностью и прекрасным резким боем, охотники завидовали Грауффу, что у него почти никогда не остаётся подранков. Грауфф получил автомат в наследство от отца, отцу он достался от деда, а деду его сделали на заказ по образцу из музея охотничьего оружия. Грауфф гордился своим автоматом, как, впрочем, и большинство опытных охотников гордятся своими ружьями, будь то двухстволка с горизонтальным расположением стволов или изящный бокфлинт, выполненные по моделям девятнадцатого — двадцатого веков, дубликат средневековой пищали в облегчённом варианте, похожий на маленькую пушку или даже рычажный арбалет с пластиковым ложем. Впрочем, молодёжь иногда роптала, что приходится охотиться с таким допотопным оружием, но Грауфф давно оценил и поддерживал закон, запрещающий развитие и совершенствование средств спортивной охоты и рыбной ловли.

Такой закон был принят много веков назад и едва не опоздал: достижения науки и техники, применённые к охотничьему оружию, сделали охоту настолько комфортабельной, безопасной и добычливой, что нелёгкий спорт выносливых, мужественных энтузиастов начал превращаться в жестокое развлечение для любителей пострелять. По новым правилам на охоту разрешалось выходить с оружием образца не позднее середины двадцатого века, запрещалось во время охоты использовать наземные или воздушные транспортные средства, биорадары, гипноманки; нельзя было на охоте пользоваться радио- или видеосвязью, только в случае опасности охотник мог активировать миниатюрный передатчик, который давал только один сигнал — SOS. По этому сигналу немедленно прибывал спасательный рафт, независимо от ситуации охота автоматически считалась законченной, а охотник возвращался на базу. За исключением самых экстремальных обстоятельств, возвращение подобным образом в прах рассыпало охотничью репутацию, поэтому охотники вообще старались забыть, в какую пуговицу или пряжку костюма вмонтирована радиосирена.

Охота благодаря этому закону снова стала суровой — не просто радостью общения с живой природой; впрочем, Глеи Грауфф и не представлял себе иначе. Он считал, что ни разу не погрешил против охотничьих правил, разве что благодаря объективному стечению обстоятельств имел возможность иногда охотиться там, где другим охота была заказана.

На самом дальнем краю прогалины затряслись, шумно всколыхнулись ветки. Из кустов полосатой стрелой вылетела взъерошенная, расцвеченная, как бенгальский тигр, лисица, в один прыжок перескочила полянку и скрылась в лесу. Спустя несколько секунд чуть подальше, за деревьями, возник массивный силуэт, мелькнули высокие ноги, и, прохрустев копытами по сушняку, зверь понёсся вслед за лисой в сторону Бурлаки.

Грауфф успел заметить только, что ноги у животного были толстые, толще, чем у коня или лося, а на стройной изящной шее сидела непропорционально маленькая голова с одним или двумя рожками. Трёхпалый показался лишь на долю мгновения, и стрелять по нему через деревья и кусты было бесполезно.

Грауфф вытер со лба пот и с облегчением повесил автомат на плечо.

…Бурлака услышал приближающийся треск и вдруг ощутил с абсолютной интуитивной уверенностью, что звери сейчас выйдут на него. Шум надвигался справа и несколько сзади. «Не перейти ли на другую сторону?» — подумал Бурлака и решил остаться на месте. С его позиции простреливалась вся поляна, и по такой крупной цели, как трёхпалый, он не промажет, откуда бы она ни появилась. Тем более что первым выскочит преследуемый зверёк и у Бурлаки будет секунда, чтобы собраться.

Он расставил пошире ноги, несколько раз качнулся с пятки на мысок, чтобы получить лучший упор, взял на изготовку ружьё.

Хрустнула ветка, и на поляну выкатился рыже-красно-чёрный пушистый комок. В первый момент Бурлаке показалось, что это тигрёнок, потом он сообразил, что видит полосатую анторгскую лису. Тяжело дыша, лисица затравленно огляделась, припала к земле и исчезла в кустах, вильнув быстрым и ярким, как комета, хвостом.

«Ну вот, сейчас… — подумал Бурлака, и сердце его забилось знакомым торопливым стуком. — Сейчас он выйдет…»

С точки зрения охоты с гончими завкосмопортом рассуждал правильно: на Земле собаки бежали бы за лисой точно по её следу и обязательно вышли бы под выстрел там, где их и ожидал охотник. Такая же тактика была бы верна, если бы Бурлака охотился и на любого хищника: пока хищник не видит свою жертву, он идёт строго по её следу и компас его на охоте — обоняние.

Но трёхпалый не был земным зверем. Он даже не был хищником. И земной логикой нельзя было объяснить неземные инстинкты, которые побуждали его убивать. Преследуя свою очередную жертву, трёхпалый натолкнулся на другой след, пересекающий след лисицы. Он был проложен чуть раньше, чем лисий, но запах от него шёл резкий и свежий. Трёхпалый принюхался и уже в воздухе уловил тот же запах, доносившийся из-за ближайших кустов. Не раздумывая, трёхпалый оставил лису и бросился по новому следу. Его вёл мудрый древний инстинкт: ближний враг — самый опасный враг.

Бурлака, загипнотизированный земными аналогиями и собственной самоуверенностью, ещё не понимал, отказывался понять, что ошибся, что трёхпалый мчится через заросли не туда, где он его ждёт, а прямо на него.

Сквозь густой кустарник Бурлака разглядел трёхпалого, когда тот был уже в нескольких шагах. Он не рассчитывал стрелять в этом направлении, повернуть стволы в ту сторону мешали ветки, и всё же благодаря многолетней охотничьей сноровке Бурлака успел прижать приклад к бедру и, не целясь, спустить курок.

В следующее мгновение острогранный треугольник тяжёлого копыта, словно выпущенный живой катапультой снаряд, обрушился ему на голову.

Огненной, прожигающей насквозь вспышкой взорвались лес, кусты, небо, так похожие на земные, рассыпались на красные искры и погасли.

Глава 9

Обессиленно положив морду на землю, трёхпалый на боку лежал под колючим разлапистым кустарником.

На ветку над ним уселась крупная клювастая птица, ветка со скрипом прогнулась, едва не коснувшись его спины, но трёхпалый не пошевелился, лишь устало повёл большими влажными глазами. Последние сутки стоили ему всех сил, и сейчас, лёжа под кустами на берегу реки, трёхпалый испытывал удивительное, глубочайшее спокойствие от того, что приготовился к Главному.

Приближение Главного он почувствовал несколько дней назад. Сперва в нём колыхнулась боль — вспыхнула и тут же угасла, словно кто-то вонзил и сразу вытащил из него занозу. Потом боль вернулась, волной хлынула в мозг и снова ушла, уступив место странному, беспокойному возбуждению. Возбуждение росло, вздувалось пузырями, пенилось, заполняя всё его существо. Он уже не мог спокойно пастись, обрывая жёсткими беззубыми челюстями молодые побеги и сочные колючки, его раздражал каждый шорох, каждый живой запах, каждый птичий крик. В любом животном, с которым он сталкивался на лесных тропах у водопоя, ему чудилась какая-то необъяснимая опасность. Раньше он, трёхпалый, никого в лесу не боялся, а теперь при встрече с теми, на кого он никогда не обращал внимания, с кем мог безразлично стоять бок о бок и пить воду, — теперь глаза его наливались кровью, копыто само собой начинало рыть землю, а голова наклонялась, угрожающе выставляя вперёд острый витой рог.

У трёхпалого появился новый запах, к которому он никак не мог привыкнуть и потому раздражался всё больше. Запах этот, видимо, почуяли и другие обитатели леса и старались не попадаться у него на пути, а те животные, что случайно оказывались рядом, немедленно бросались наутёк.

Раздражительность всё чаще и чаще сменялась приступами необузданной ярости, и тогда трёхпалый выворачивал пни, втаптывал в землю кусты, крошил в порошок термитники.

Вчера, когда в одном из таких всё дольше длящихся с каждым разом приступов трёхпалый исступлённо рвал рогом кору с дерева, на поляну с ветвей, обеспокоенная за своё гнездо, спрыгнула большая чёрная обезьяна и недовольно захлопала мохнатыми передними лапами по земле. И вдруг словно лопнула, прорвалась тонкая защитная оболочка, с трудом сдерживавшая в мозгу пульсирующий раскалённый ком ярости. Безумный, неукротимый гнев разлился по телу трёхпалого, проникая в каждую его клеточку.

Трёхпалый сделал то, чего никогда в своей жизни не делал: одним прыжком подскочил к обезьяне и с силой выбросил вперёд копыто. Передний из трёх ороговевших пальцев копыта, придававших следу форму трилистника, не был закруглён, как гладкие и подвижные в суставах задние пальцы, а по всей длине копыта спереди сходился углом, образуя острую грань. С её помощью трёхпалый легко прорубал дорогу в густых зарослях, отбивал кору с молодых деревьев, чтобы полакомиться сладким соком, выкапывал из твёрдой почвы коренья. Поэтому трёхпалый почти не почувствовал, как копыто прошло через живую, податливую плоть обезьяны.

Терпкий запах крови хлынул в чуткие, нервные ноздри трёхпалого, и напоенная этим запахом ярость с новой силой всплеснулась в нём, вымывая из мозга последние шаткие бастионы логики и рассудка, подчиняя могучее тело, быстрые ноги, тонкое чутьё одному-единственному слепому, неизвестно откуда возникшему и в то же время непреодолимому инстинкту.

С этого момента трёхпалый убивал не останавливаясь, однако в его действиях проглядывала система, слишком сложная для того, чтобы её можно было приписать простому бешенству. Казалось, трёхпалый превратился в автомат, механизм, который захватил чей-то злой, чужой разум и теперь нажимает нужные кнопки, выполняя коварный, заранее продуманный план.

Управляемый этой неведомой силой, трёхпалый выбирал себе участок леса и начинал носиться по нему от центра концентрическими кругами, вытесняя из участка всех его обитателей и безжалостно убивая замешкавшихся. Очистив себе таким образом зону, трёхпалый останавливался, ждал некоторое время, вслушиваясь в себя, и, не получив желанной команды, бросался бежать дальше, находил новый участок, и всё повторялось сначала.

Ярость, безумие, гнев сливались в невыносимую боль, становились с каждым часом всё сильнее, пронзительнее, казалось, тело вот-вот лопнет, разорвётся на тысячи маленьких яростных клочков.

И всё же эта боль, от которой нельзя было убежать, которая делалась всё нестерпимее, была одновременно и несказанно сладка, приятна трёхпалому, потому что обещала: Главное уже близко.

Трёхпалый делал третий круг, гоняясь за лисицей, которая никак не желала убраться с его участка, когда неожиданно натолкнулся на новый запах. Память тут же подсказала, что запах этот принадлежит чужим существам, недавно поселившимся на краю леса. Ещё он вспомнил, что пришельцы — единственные животные, которых и ему, трёхпалому, надо опасаться. Однако голос самосохранения сейчас звучал в нём совсем слабо, и трёхпалый его не услышал. Кроме того, жизнь для него теперь, ни собственная, ни чужая, не имела никакого значения. Как любое другое живое существо, пришелец в данный момент был потенциальным злом, которое нельзя оставлять на участке, где может свершиться Главное.

Чужак был крупнее лисы, а значит, опаснее; чужак прятался совсем рядом. Трёхпалый перешёл на новый след, уничтожил чужака и, не обращая внимания на грохот и удар в плечо, вырвавший кусок шкуры, бросился опять за лисой.

И вдруг почувствовал, что Главное произойдёт сейчас.

Ярость, свирепость, желание убивать внезапно исчезли. Трёхпалый остановился, тяжело водя боками от многочасовой гонки, трусцой подбежал к раскидистому кусту и, пятясь, чтобы как можно глубже спрятать в зарослях заднюю часть тела, улёгся под колючие ветки.

В этот момент пузырь холки, за последние дни заметно выросший и туго натянувший покрытую короткой рыжеватой щетиной кожу, разорвался с глухим щелчком, и трёхпалый ощутил величайшее блаженство: свершилось Главное!

Из-под треснувшей кожи десятками, а потом сотнями хлынули во все стороны крохотные червячки на коротких проворных ножках — личинки. Трёхпалый видел, как, уже нисколько не боясь его, из-за деревьев вынырнула лисица, которую он не успел убить, потратив время на чужака, и стала с жадностью пожирать личинок. Спрыгнула с ветки и остервенело заработала клювом птица, торопясь набить зоб. Неизвестно откуда появилась толстая, бурая, в зелёных пятнах змея и тоже присоединилась к пиршеству. Трёхпалого это больше уже не тревожило, он знал, что часть личинок обязательно спасётся, успев спрятаться в кустах, зарыться в землю, либо прогрызть себе ход под кору, или пробраться к реке и там нырнуть в ил. Из тех, кого не сожрут сегодня, половина погибнет позже. Но те личинки, которые успеют приспособиться к окружающим условиям, выживут и станут тапирами, муравьедами, лисами; из многих получатся насекомые; те, что сумеют окуклиться в речном иле, всплывут на поверхность уже яркими, крылатыми птицами.

А одна личинка, а может быть, даже несколько превратятся в прекрасных, сильных, длинноногих трёхпалых. И, как он, проживут десятки лет, не ведая страха сами и не вызывая страха у других. И если судьба изберёт их, как избрала его, своим орудием, то в них тоже однажды заговорит великий закон Жизни, и тогда они так же, как и он, заревут от нестерпимой сладкой боли и станут носиться по лесу, наводя ужас на его обитателей и вытаптывая всё живое на своих участках. А потом снова свершится Главное, и Жизнь возьмёт из них всё, что ей надо, и создаст тех, кто будет её достоин.

Из-за кустов вышли двое чужаков и остановились. Почуяв их запах, трёхпалый с трудом повернул голову и увидел, что они смотрят на него. Один из двуногих, с заросшим шерстью лицом, поднял к плечу продолговатый, похожий на палку предмет, и трёхпалый понял, что сейчас умрёт. Но ему не было страшно, он чувствовал, что жизнь всё равно уходит из него, а тем личинкам, что ещё не успели выползти из него, тепла и пищи под шкурой хватит, чтобы дозреть.

Спокойный сознанием того, что выполнил Главное, трёхпалый опустил голову и не видел, как второй двуногий протянул руку и отвёл в сторону блестящий предмет, который держал его спутник, как чужаки переглянулись, посмотрели ещё раз на него, потом повернулись и ушли обратно в лес.

Глава 10

«Сейчас он станет требовать у меня объяснений, — подумал Стас. — А что мне сказать? У него погиб друг, а я не дал ему отомстить…»

Но Грауфф ничего не спрашивал, он шёл позади Стаса и молчал, время от времени прокашливаясь, словно у него пересохло горло.

Стас испытывал странное, незнакомое чувство опустошённости. Будто вакуум, пустое бесцветное Ничто заполнило его мозг, леденящим инеем обметало изнутри живот и грудь, сделало ватными и непослушными мышцы.

Он знал, что в силах заставить себя сбросить оцепенение, стряхнуть вялость и апатию, но не мог отдать себе такой приказ — сделать первый шаг и перебороть пассивность.

События последних дней крутили его, словно он попал в середину катящегося с горы снежного кома. И, как влажный снег, ошибки налипали одна на другую, ком рос, разбухал, и ломать эту холодную обледеневшую корку становилось всё труднее.

Впрочем, надо быть честным перед самим собой, он не слишком противился ходу событий, позволил себя увлечь. И не заметил, как потерял контроль над происходящим.

Стас вдруг услышал, как гулко, ровно, рассылая кровь по здоровому, тренированному организму, стучит его сердце.

«А у Бурлаки больше не стучит», — подумал Стас. Ему представился подвижный, как круглый шарик ртути, розовощёкий завкосмопортом — с его анекдотами, забавными охотничьими историями, любовью к жизненным радостям, дозволенным и запретным. И тут же Стас вспомнил другую картину: словно в алых ягодах, забрызганный кровью куст, а в кусту, не упав, а полуповиснув на упругих ветвях, Бурлака, вернее, его почти обезглавленное тело.

Стас до боли в суставах стиснул кулак. Как, ну как он мог пуститься в эту бессмысленную погоню за трёхпалым? Как он, эколог, посмел взять на себя роль судьи и даже палача? Ещё не поздно было остановиться, когда Грауфф высказался против того, чтобы убивать трёхпалого. Но нет, ему надо было до конца доиграть свою роль, роль благородного покровителя Анторга, роль защитника планеты от взбесившегося зверя. Увидев убитого Бурлаку, Грауфф зарычал и бросился за трёхпалым, а Стас, словно оцепенев, стоял и смотрел. Потом спохватился и побежал следом, но что-то в нём уже произошло, словно со смертью Бурлаки в нём сломался какой-то дурацкий упрямый ограничитель, не дававший ему понять самого себя. Когда они подбегали к лёжке трёхпалого, Стас уже твёрдо знал, что уничтожить его они не имеют права, но ему потребовалась вся решимость и сила воли, чтобы сказать Грауффу «нет», не дать ему выстрелить.

Стас подумал, что больше выстрелов на Анторге не будет. Может быть, Управление экологии колоний взвесит его вину и оставит на Анторге, может, его решат отозвать, но замену всё равно раньше чем через полгода не пришлют, и хотя бы за это время он выстрелов на планете не допустит. Прав был Бурлака, никакой он пока не эколог, он просто егерь. Или даже нет, егеря в метрополиях по сравнению с ним академики. О своих территориях они знают всё, за плечами у них опыт исследований и наблюдений, накопленный за десятки лет. А что есть у него? Да, конечно, в его багаже воз, даже целый космический корабль университетских знаний об экологии вообще, об экологии десятка развитых колоний, об экологии подшефного воспроизводственного участка на озере Ньяса — и практически ничего об экологии маленькой, затерянной среди звёзд, недавно открытой планеты Анторг. Увы, об этом он ничего не знал.

Стас вдруг вспомнил, как на третьем курсе профессор по внеземной зоопсихологии раз назвал их звёздными егерями. Студенты пришли в восторг, в университете тут же был организован музыкальный ансамбль «Звёздные егеря», но к концу семестра ансамбль распался, профессорскую метафору забыли, и вскоре студенты опять стали называть друг друга весомым научным словом «эколог».

Нет, до эколога ему расти и расти, решил Стас, а до тех пор, пока он не почувствует, что стал экологом, он будет делать всё, что от него зависит, чтобы свести до минимума воздействие человека на ещё не понятую природу Анторга. Сегодня он получил урок, который запомнит навсегда: нельзя мерять внеземную жизнь земными мерками. Да, он человек с Земли, но он пришёл на чужую планету устанавливать не рабство, а содружество. Ему доверен пограничный пост между человеческим и инопланетным, между интересами колонии и интересами анторгской природы. Можно ли примирить столь далёкие интересы? Совместимы ли они? «Совместимы, — подумал Стас, — потому что, как бы далеко ни находились друг от друга природа Земли и природа Анторга, они всего лишь маленькие части бесконечной экологии Вселенной». И он должен охранять интересы двух разных жизненных форм, защищать их друг от друга в равной мере до тех пор, пока они не переплетутся корнями так, что нельзя будет сказать: «Здесь кончается земное и начинается анторгское…»

— Грауфф! — не оглядываясь и продолжая идти, позвал Стас. — Я не мог дать вам убить трёхпалого. Не имел права.

— Да, — глухо отозвался доктор. Ему не хотелось говорить. До поляны, где погиб Бурлака, они дошли молча.

Грауфф вынул тело погибшего друга из кустов, положил на землю. Поискал, чем бы накрыть его, но ничего не нашёл и сел рядом, отвернувшись.

— Сейчас я вызову вертолёт, — сказал Стас.

Доктор неопределённо пожал плечами, рассеянно глядя куда-то вдаль. Стас достал рацию, нажал кнопку.

— База? Это Кирсанов. Соедините меня с Ларго. Нет, через двадцать минут нельзя. Срочно. Спасибо.

— Ну, как дела, эколог? — донёсся из динамика жизнерадостный голос генерального директора. — Успешно погуляли?

«Как «погуляли»? — не понял Стас. — А-а, наверное, не хочет, чтобы диспетчер слышал».

— Ларго, — сказал он. — Бурлака погиб.

Воцарилось молчание. Когда Ларго отозвался, он уже говорил жёстким деловым тоном руководителя, отдающего распоряжения при чрезвычайных обстоятельствах.

— Ваши координаты?

— Квадрат Н-17/9.

Стас услышал, как директор щёлкнул селектором: «Вертолёт скорой помощи в квадрат Н-17/9».

— Грауфф цел?

— Да.

— Как это произошло, Стас?

— Мы преследовали зверя. Похож на крупного оленя, с одним рогом. Мы погнались за ним, потому что…

— Кирсанов, все «зачем» и «почему» потом. Я спрашиваю, как погиб Бурлака.

— Зверь разбил ему копытом голову.

— Это было нападение или случайность?

— Нападение.

— Так… — Слышно было, как тяжело дышит Ларго, осмысливая случившееся и пытаясь охватить возможные последствия. — Что-нибудь хочешь сказать сейчас?

— Нет. Остальное потом, Ларго.

— Хорошо. Я буду встречать вас на аэродроме. — Ларго отключил связь.

— Ну вот, через полчаса нас заберут, — зачем-то сообщил Стас доктору, как будто это могло его приободрить.

Грауфф промолчал.

Солнце уже почти полностью скатилось за лес, только последний верхний краешек его ещё висел на деревьях горящим красным плафоном, разбрызгивая по вечернему небу густой, как тесто, свет. В его отблесках редкие облака в вышине казались фиолетовыми, и Стас подумал, что на Земле таких облаков не бывает. И впервые не умом, а всем своим существом с поразительной отчётливостью осознал, что Анторг — это не Земля, а совсем другая планета, причём сознание этого вовсе не отдаляло Анторг от него, а, наоборот, делало его ближе. Стас почувствовал вдруг огромное облегчение, словно сбросил с себя тяжкое, давно тяготившее его наваждение. Может, это и был его последний экзамен на эколога — не увязнуть в кажущейся простоте коэффициента схожести и определить для двух планет общий знаменатель?

Стас вновь ощутил в себе уверенность, но это была уже не вчерашняя самоуверенность университетского отличника, а зрелая уверенность мужчины, способного принимать решения и отвечать за них.

Он выпрямился, расправил плечи.

За то, что здесь произошло, Стас готов ответить, и всё же будет просить управление оставить его на Анторге. Он теперь в долгу перед этой планетой и долг этот вернёт. А начнёт вот с чего.

Стас решительно вынул рацию, вызвал лабораторию. Джим Горальски оказался на месте, он вообще редко уходил ночевать в город.

— А, Стас! Как тебе новая сотрудница? — сразу завопил Джим. Стас понял, что он ещё ничего не знает.

— Джим, — оборвал он его. — Сейчас к тебе должны прийти от Ларго.

— Кто, пилот вертолёта и с ним ещё двое?

— Они уже у тебя?

— Нет, я вижу их из окна, они идут сюда. Что им, интересно, понадобилось?

— Они хотят станнеры. У них будет приказ Ларго, но без моей визы или без твоей, раз ты меня сейчас замещаешь, им станнеры не дадут.

— А что случилось, Стас? — уже обеспокоенно спросил Джим.

— Сегодня дикое животное напало на человека и убило его.

— Но это значит.

— Это ничего не значит! Это несчастный случай, которого могло бы не быть, но виновато не животное, а мы. И нужны нам не станнеры, а разумная осторожность. Я запрещаю визировать приказ, Джим. Если мы сегодня дадим оружие пилоту, завтра Ларго вооружит всю колонию.

— А как же… А если опять что случится?

— Не случится! — рявкнул Стас. — Да, под мою ответственность. А если Ларго будет настаивать, скажи, что на массовые мобилизации главный эколог наложил вето! Всё. До встречи. Хотя стой. Когда полетишь за мёртвыми животными, возьми с собой новую сотрудницу. И запиши ещё одни координаты, там может лежать раненый копытный, окажешь помощь — только осторожно, если он жив и на месте. Вот теперь всё. Вопросы есть? Тогда действуй.

Стас отключил связь, подошёл к Грауффу.

— Я не знаю, что сказать вам, доктор. Если бы я тогда согласился с вами, он был бы жив.

— Не надо. Я лучше знаю, кто виноват. — Грауфф поднял глаза на Стаса и устало кивнул ему. — А вы молодец, Стас. Спасибо, что не дали застрелить трёхпалого. Из вас получится настоящий эколог.

— Егерь, доктор. Звёздный егерь, — поправил его Стас.

Успех профессора Драфта

— Не спеши так, приятель, — гнусавым голосом протянул здоровяк с перебитым носом, постукивая по ладони тяжёлым кастетом. Второй, тощий юнец с прыщавым лицом и кошачьими повадками, щёлкнул кнопкой, и в руке у него заблестело длинное узкое лезвие стилета. «Пора рассчитаться», — процедил он.

Широкоплечий мужчина в светло-сером костюме и красном галстуке с нескрываемым сожалением оглядел преградивших ему путь гангстеров, неожиданно высоко подпрыгнул и, с хрустом ударив прыщавого ногой в грудь, ребром ладони саданул по мясистой шее здоровяка…

(Аплодисменты зрителей, свист.)

Профессор Саймон Драфт был не просто учёным. Он был гениальным учёным. Правда, кроме него, об этом ещё никто не знал, но это его не смущало. Профессор Драфт хотел не только славы. Он хотел и славы, и денег. Его открытие, над которым он грудился всю жизнь, должно было принести ему и первое, и второе.

Гениальная идея, которой, по мнению Драфта, суждено было совершить переворот в науке и осчастливить сначала его самого, а потом и всё человечество, родилась на бейсбольном стадионе. «Рейнджерам», самой популярной команде сезона, забили решающий гол. Стадион словно взорвался рёвом и криками. Вопил вместе со всеми и студент физического отделения университета Саймон Драфт. И вдруг Саймон умолк, поражённый пришедшей мыслью: сколько же энергии выплёскивается болельщиками в виде эмоций и пропадает впустую! Ему стало не по себе. С детства отец приучал Саймона к бережливости, а тут, если перевести это в киловатт-часы, получится… Драфт, позабыв о состязании, склонился над блокнотом, а когда закончил подсчёт и вспомнил про эмоции, сгорающие в концертных залах, варьете и кинотеатрах, поклялся найти способ использовать энергию, которую назвал психокинетической.

После университета Саймон Драфт четырнадцать лет работал в акустической лаборатории военно-морских сил, незаметно для коллег и начальства разрабатывал теорию психокинетического синтеза. Теорию надо было подкреплять опытами, и Драфт попытался экспериментировать с психическими полями своих сослуживцев, втайне от них, естественно. Прибор был ещё далёк от совершенства, в течение года трое сотрудников лаборатории неожиданно сошли с ума. Четвёртый впал в буйное помешательство и попробовал запихнуть приехавшего с инспекцией полковника в автоклав и таким образом его простерилизовать. Не дожидаясь, пока происшедшим заинтересуется научный отдел полиции, Драфт подал в отставку.

Он снял уютную квартиру в доме на углу Сто двенадцатой авеню и Блекмейл-стрит, днём читал лекции в университете, а по вечерам собирал первую в мире модель материализатора психической энергии или, как он его звал про себя, мыслереализатор. Первый вариант аппарата был не больше телевизора и, хотя работал и мерцал экраном, ничего не синтезировал. Профессор часами просиживал перед реализатором, представляя себе груды денег, золотые слитки, шкатулки с драгоценностями, и всё безрезультатно. Драфт уж было совсем отчаялся, но однажды, когда непомерный счёт за электричество вывел его из себя, и он в ярости стал проклинать рост цен и инфляцию, экран реализатора ярко вспыхнул, щёлкнул и погас. А в приёмной камере перегоревшего прибора оказался настоящий серебряный доллар.

Впервые за все эти годы профессор на радостях напился, в синтезированном из собственных эмоций долларе сделал дырку и повесил на стену рядом с университетским дипломом, а из происшедшего сделал логическое заключение, что, во-первых, подключать реализатор надо к эмоциям не одного человека, а, по крайней мере, нескольких десятков человек, и, во-вторых, с таким крохотным аппаратом больше чем на доллар рассчитывать не приходится.

Раздался глухой револьверный выстрел, ещё один, и ещё. С треском разлетелось оконное стекло и, неуклюже размахивая руками и переворачиваясь в воздухе, с восьмого этажа небоскрёба к серой ленте асфальта полетел мешком иностранный агент.

Из подъезда выскочил широкоплечий мужчина в светлом костюме и красном галстуке. На плече у него, без чувств, лежала завёрнутая в простыню блондинка. Одной рукой он придерживал её повыше колен, в другой сжимал кольт сорок пятого калибра. В несколько прыжков он покрыл расстояние до кремового мерседеса, распахнул дверцу и бросил блондинку на сидение. Простыня соскользнула…

(В зале свист, улюлюканье.)

Подходящее место Саймон Драфт нашёл на окраине города, в квартале, пользующемся сомнительной репутацией у профессорского состава университета, и даже студентам категорически не рекомендовалось снимать комнаты в этом месте. Поэтому, поселившись в однокомнатной квартирке рядом с кинотеатром на пятьдесят мест, Драфт вынужден был оставить преподавание до лучших времён.

Чтобы построить реализатор размером с холодильник, пришлось продать столовое серебро и микроскоп, подаренный родителями по случаю окончания средней школы. На оплату счетов за электроэнергию уходили последние остатки сбережений и гонорары за статьи, в своё время посланные им в научные журналы, а золотые часы пришлось отдать директору кинотеатра, чтобы тот позволил установить в зрительном зале синтезаторы эмоций.

Но удача не торопилась приходить к Саймону Драфту.

Прибор работал до обидного медленно, часами накапливая излучаемую зрителями энергию, но главный недостаток реализатора был в том, что продукт синтеза никак не зависел от воли профессора. Он получал только то, о чём напряжённей всего под влиянием фильма думали зрители. По тому, что появлялось в камере реализатора, Драфт мог догадываться о содержании кинокартин.

В приёмной камере синтезировалось всё, что угодно, только не столь необходимые профессору Драфту денежные знаки.

Чаще всего в аппарате возникали сигары и спиртное: большие квадратные бутылки «Джонни Уокера», круглые пузыри «Блек энд уайт», плоские фляжки «Хейга». Чтобы хоть как-то использовать продукцию, Драфт пробовал пить виски сам, но спохватился, несколько бутылок отнёс хозяину в качестве платы за квартиру, а остальное стал выливать в раковину.

Как обычно, в воскресенье фильм сменили, что немедленно сказалось на работе реализатора. Из аппарата пачками стали вываливаться предметы сомнительного назначения и порнографические открытки. Профессор, прекративший всякие отношения с прекрасным полом после ухода из лаборатории, считал себя человеком весьма добродетельным. Поэтому, получая из синтезатора очередную порцию синтезированной продукции, он с багровым лицом нёс её во двор и засовывал в мусорный бак на радость вездесущим подросткам в заплатанных джинсах. Это привело к тому, что даже видавшие виды обитатели квартала вскоре стали показывать на профессора пальцем, жена домовладельца при встречах начинала строить глазки и хихикать, а продавец из газетного киоска, заподозрив в Драфте конкурента, однажды предложил ему долю в бизнесе. Драфт перестал выходить на улицу и отключил прибор до очередной смены репертуара.

Но Драфту снова не повезло. Хозяин кинотеатра по дешёвке закупил билеты с боевиками, и каморка профессора стала превращаться в склад оружия. Торговать им Драфт не рискнул, и каждую ночь таскал тяжёлые пакеты к каналу, где, убедившись, что поблизости никого нет, благополучно отправлял накопившийся арсенал на дно.

Годы тайных исследований приучили Саймона Драфта к терпению, которое иногда приносило свои плоды. Как-то раз, вслед за очередным пистолетом, в приёмнике возник перемазанный кровью каменный топор. Пистолет Драфт засунул, как всегда, в пакет для мусора, а топор обтёр и решил, что при случае попробует предложить его антиквару. В другой раз профессор получил неожиданный сюрприз в виде стеклянной баночки чёрной икры с красивым осётром на крышке.

Кончился этот этап разработки материализатора тем, что однажды в приёмной камере возникла противотанковая граната, тикнула взрывателем и разнесла аппарат вместе с квартирой. По счастью, профессор от взрыва не пострадал.

Из всего имущества Драфту позволили оставить лишь каменный топор, всё остальное пошло в уплату за нанесённый дому ущерб.

Оказавшись на улице в обгорелом костюме и с каменным топором на плече, Драфт впервые подумал о самоубийстве, потом решил сначала зайти к знакомому антиквару и там неожиданно получил за топор семьдесят пять тысяч. Топор признали подлинной древностью.

Дверь банка распахнулась, и на пороге появился широкоплечий мужчина в светло-сером костюме. На сгибе локтя у него висел туго набитый саквояж, крепкими руками он держал автомат с коротким стволом. Надсаживаясь от воя сирен, взвизгнула тормозами полицейская машина. Из распахнувшихся на ходу дверей, беспорядочно стреляя, посыпались полицейские.

Широкоплечий мужчина нажал на спусковой курок, и на дуле автомата заплясал огонёк. Послышались крики. Один за другим, обливаясь кровью, валились на землю полицейские. Пуля, выпущенная шофёром полицейской машины, тупо стукнулась о саквояж.

Мужчина улыбнулся, извлёк из кармана металлический портсигар, метнул его в открытую дверцу автомобиля и скрылся за углом.

Раздался взрыв. Полицейская машина исчезла в столбе пламени.

(Вой, свист зрителей, топот ног.)

Сидя в удобном мягком кресле, Драфт с нетерпением ждал звонка. Через минуту в кинозале начнётся сеанс, и две тысячи зрителей, забыв обо всём, станут следить за происходящим на экране, снабжая его, Саймона Драфта, даровой энергией.

Как долго шёл он к этой минуте! Сколько сил стоило ему построить в номере рядом с этим огромным кинотеатром свой материализатор эмоций! Драфт с нежностью посмотрел на своё детище: двухметровый бронированный шкаф, дверца из прозрачного пластика, широкая приёмная платформа — на такой поместится целый сундук с сокровищами. Учтя печальный опыт с гранатой, Драфт модернизировал прибор и ввёл в него блок обратного действия — достаточно нажать красную кнопку на контрольной панели, и любой синтезированный продукт будет снова разложен на составляющие части, то есть эмоции.

Пора! Драфт сделал глубокий вдох, стараясь унять волнение, протянул руку к контрольной панели и включил аппарат.

Вспыхнул индикатор, заработали анализаторы, определяя среднее эмоциональное зрителей. Загудели трансформаторы приёмной камеры от всевозрастающей психокинетической нагрузки. Нестерпимо ярко засветился экран. «Сейчас, вот, сейчас, — ликовал Драфт, — вот он, успех…» Раздался долгожданный щелчок.

От изумления Драфт открыл рот. Он зажмурился, тряхнул головой, словно стараясь отогнать дурной сон, снова поглядел перед собой. Это был не сон.

В приёмнике, поправляя красный галстук, стоял широкоплечий мужчина в сером костюме. В руках он держал зловещего вида автомат с коротким стволом. Драфт в ужасе потянулся к красной кнопке, но было поздно. Сквозь пластиковую дверцу человек с сожалением смотрел на профессора. Потом, выломав её ударом ноги, обрушил могучий кулак на челюсть гениального изобретателя.

Драфт почувствовал, что летит вниз, но лишь оказавшись на мостовой, услышал звон разбитого стекла. С трудом приподнял голову и увидел, как из его окна на втором этаже, откуда только что вылетел он сам, легко выпрыгнул широкоплечий незнакомец. Приземлившись, тот изящно отряхнул свой светло-серый костюм, достал из нагрудного кармана платок и принялся смахивать пыль с носков ботинок.

— Где-то я его видел, — подумал Драфт и тут взгляд его упал на афишу кинотеатра. С рекламного холста на него смотрел супермен в сером костюме…

— Держите его, держите! — слабо закричал Драфт.

Человек прекратил свой туалет, ухмыльнулся и, бросив что-то в сторону своего создателя, в два прыжка исчез за углом.

— Золотой! — отметил про себя Драфт, разглядывая портсигар, очутившийся прямо перед его носом. — Да с каким бриллиантом! Вот он, успех! — восторженно прошептал он, прежде чем исчезнуть в столбе пламени.

Кораллы Кайобланко

Чёрное небо, словно бархатный фон, подчёркивало молочную ослепительность планеты, которая фарфоровым блюдцем улеглась посреди экрана. Неподалёку от блюдца разместилась голубоватая розеточка поменьше, с тёмными расплывчатыми пятнами, похожими на грубые, мазками написанные цветы.

«Что ждёт нас на этих двух планетах?» — в который раз попробовал угадать эколог Игорь Краснов, вглядываясь в приближающиеся диски, которые почему-то назвали по-староиспански: Кайобланко и Кайонегро — Белый Камень и Чёрный Камень. Игоря вдруг неудержимо потянуло туда, в чужой, незнакомый мир, чтобы немедленно, сейчас же испытать всё, что судьба уготовила их экспедиции.

— Боб! — позвал он. — А может, начнём с Кайонегро? Говорят, это планета гор. Сто лет не лазал по скалам.

Пилот Роберт Чекерс не ответил, но поза его красноречиво говорила, что он занят и его лучше не беспокоить с глупостями.

— Так что же, на Кайонегро не полетим? — горестно переспросил Игорь.

— Полетим. Только после Кайобланко.

— Ну, давай хоть туда, — вздохнул Игорь. — Только побыстрее бы…

— Когда намечено, тогда и прилетим.

— Гарантируешь?

— Если меня не будут постоянно отвлекать от дела праздношатающиеся учёные.

Игорь встал, крутнув вращающееся кресло, досадливо махнул рукой и вышел из рубки. Потом постоял в нерешительности, не зная, куда направиться: в лаборатории и вправду дел пока никаких нет, спать ещё рано, а из рубки Чекерс его почти что выставил. «Праздношатающийся»! Ничего, сядем на Кайобланко, посмотрим, кто будет работать, а кто — праздно шататься. Да, но делать действительно нечего. «Пойду в салон, — подумал Игорь. — Может, там Надя. Хоть поговорю с нормальным человеком».

Войдя в кают-компанию, Игорь увидел, что не ошибся: Надежда Сереброва, биохимик из его эколаборатории, сидела в мягком плюшевом кресле, уютно поджав под себя ноги, руки скрестив на груди. Голову её почти полностью скрывал видеошлем, лишь слегка подкрашенные приоткрытые губы выглядывали из-под его матовой полусферы, да упруго выбивалась короткая чёрная коса.

— Надюша! — позвал Игорь. Девушка не ответила. Игорь подошёл к креслу, поднял с ворсистого пола коробку от видеокассеты: «Легенды о майя, ацтеках и инках». Всё… От фильма её теперь не оторвать. Игорь послонялся ещё немного по кают-компании, от нечего делать сорвал ромашку в цветочной нише, сунул в коробку из-под «Легенд», улыбнулся и пошёл к себе.

Тягость вынужденного безделья для Игоря и Надежды, к их великому облегчению, окончилась наутро.

В 6 часов 23 минуты по бортовому времени Чекерс вывел корабль на орбиту вокруг Кайобланко и отключил ионную тягу. Ещё через час сорок закончилась расстыковка — дисколёт сбросил с себя в несколько раз превосходящую его по массе ношу, которую весь путь толкал перед собой. Отделившись от грузового прицепа, не только хранящего запас горючего, склады, мастерские, радиоаппаратуру, но и защищавшего корабль от возможных опасностей в открытом космосе, дисколёт сразу потерял в автономности и жизнеспособности. Однако груз, почти неощутимый в космическом пространстве, в условиях притяжения, близкого к земному, стал бы непосильной обузой. Да и у автономного дисколёта запас надёжности для планетарных условий более чем достаточный. Одним коротким ударом двигателей пилот сбросил дисколёт с орбиты и начал планирующий спуск. На высоте четырёх километров, когда атмосфера стала плотной, купол над центральной частью аппарата раздвинулся, и оттуда появились посаженные на одной оси друг над другом, пропеллеры. Бесшумно завращались в противоположные стороны мощные лопасти, и дисколёт сразу же обрёл опору и движение.

С этого момента для трёх человек, которые до сих пор были лишь членами экипажа, а двое, может быть, даже только пассажирами, с этого момента для них началось выполнение экологической программы. За неделю, которую план исследований отводил на каждую планету, им полагалось совершить на небольшой высоте облёт планет и предпринять посадки по усмотрению эколога. Не слишком обширная программа, но их группа была первой, и они должны были лишь составить предварительный обзор, собрать исходные данные для долгосрочной, расширенной научной экспедиции.

Дисколёт на малой скорости шёл над Кайобланко. Под ним развернулся настоящий океан, спрятавший под своим солёным одеялом две трети всей планеты. Дул лёгкий ветер, и в изумрудных волнах, вздымающихся будто тугие бока гигантского, тяжело дышащего зверя, загорались льдинками и тут же таяли серебристые завитки. Ничего интересного.

— Пойду проведаю Роберта, — сказала Надежда и вышла из лаборатории. Игорь вдруг подумал, что Чекерс сидит в пилотском кресле, не вставая часов с двух ночи: почему-то, даже при самом мало-мальски сложном манёвре, пилоты обязательно дублируют автоматику. А тут надо было произвести торможение, расстыковку, спуск в атмосферу, переход на вертолётный режим… Причём всё это время Чекерс сидит один. Устыдившись собственного эгоизма, Игорь включил связь с рубкой.

— Эй, Боб, как ты там? — позвал он и тут же услышал цоканье каблучков: в кабину пилота вошла Надя.

— Да, как ты, Бобби? — повторила его вопрос девушка.

Чекерс обернулся, и Надя увидела, что на его гладком, круглощёком лице, которому большие пухлые губы обыкновенно придавали обиженный, ворчливый вид, проступил пепельного оттенка налёт. Глубоко посаженные глаза выпукло оттенили синеватые мешки.

— Спасибо, ничего, — облизнул губы Роберт.

— Как это «ничего»! — ужаснулась Надя. — Да на тебе лица нет. И вообще, ты все эти дни работал как каторжный, а мы с Игорем баклуши били. Отдохнуть тебе надо…

— Вот сядем на первую посадку — отдохну. Сутки буду отсыпаться. А пока… — Роберт извиняюще улыбнулся, — пока я не отказался бы от чашки кофе.

— Это я мигом, — откликнулась Надя.

— Слушай, Боб, — предложил Игорь по интеркому, — чего тебе ещё шесть часов ждать посадки? Иди поспи, а я давай поведу. Мне всё равно делать нечего. Да ты не волнуйся, — добавил он, почувствовав в молчании пилота сомнение, — тут же море. Тишь да гладь, никаких тебе манёвров: знай держи курс и никуда не сворачивай. И потом, я же умею водить такие телеги, как наша…

Это Чекерс знал: как эколог, Краснов обучался вождению малых космических аппаратов. Однако дисколёт был кораблём среднего класса, и доверять штурвал непрофессионалу Чекерс никогда бы не стал — в космосе, на ионной тяге… Но на вертолётном ходу управлять дисколётом мог почти всякий обладатель любительских прав, тем более что полёт над океаном действительно никакой сложности не представляет. Кроме того, Роберт и впрямь чувствовал себя усталым. Поэтому, оговорив, что Игорь будет идти на высоте ста метров и не быстрее ста километров в час, пилот уступил своё кресло.

Игорь почти физически ощущал, как в океане под ними бурлит, пульсирует жизнь. До обидного жаль было, что бортовыми приборами ничего этого не увидеть: программа экспедиции не предусматривала подводных исследований, и, естественно, лишней аппаратуры — ах, как бы она сейчас пригодилась! — на дисколёте не было. Но если океанские работы не запланированы, разве из этого следует, что надо лететь чуть ли не под облаками и даже не пытаться заглянуть в море хотя бы одним глазком?

Искушение оказалось не по силам экологу. Игорь предложил Наде снизиться до десяти метров над поверхностью, и девушка, которой уже наскучил однообразный полет, с радостью его поддержала.

Игорь двинул штурвал.

Море сразу выстелилось под самым брюхом дисколёта пенистой кружевной скатертью и помчалось, покатилось назад, поддразнивая молодых учёных блеском рыбьих тел, выпрыгивающих из воды, вопросительными знаками изогнутых щупалец, то здесь, то там возникающих над рябью, бурыми колониями зоопланктона, покрывающими порой сотни квадратных метров, словно выплеснутые в океан чернила…

— Давай зачерпнём пробу, — предложила Надя, и Игорь было приготовился запускать «охотника», но заметил, что на панорамном обзорном экране, до самого горизонта занятом лишь голубым небом и малахитовым морем, появилась чёрная точка. «Или островок какой, или…» Игорь вжал в приборную панель клавишу, запрашивая бортовую систему. Анализатор беззаботно подмигнул ему дисплеем и сообщил, что прямо по курсу наличествует крупная биомасса, около пятидесяти тонн. Игорь снова посмотрел на экран и сам теперь разглядел, что «биомасса» у них на пути — огромное морское животное, формой напоминающее черепаху.

— Надя, ты её видишь? — закричал он.

— Вижу, вижу. Такую громадину не захочешь — заметишь. Она же не меньше дисколёта. Давай сфотографируем?

— Обязательно. Я тебя проведу прямо над ней.

— А это не опасно? — для очистки совести спросила Надя, уже спешно готовя фотоаппаратуру.

— Не бойся, мы же тащимся на десяти метрах, а черепаха над водой возвышается всего на… — Игорь сверился с прибором, — на два с половиной. Семь метров — зазор.

Краснов чуть сдвинул штурвал, подправляя курс точно на цель — черепаху, плавучим грибом разлёгшуюся на поверхности. На грязно-сером панцире уже различались клетки гигантских тусклых пластин. Сбоку панциря в отверстии, похожем на вход в пещеру, угадывалась втянутая голова.

Расстояние между дисколётом и животным даже не сокращалось, оно просто таяло со стремительностью опущенной в кипяток сосульки.

«Что же она голову прячет, боится, что ли, или сниматься стесняется?» с досадой подумал Игорь, всё ближе подлетая к черепахе.

И тут же, будто в ответ на его сожаления, из-под панциря вдруг взметнулся вверх исполинский плоский клюв, составляющий, казалось, всю голову черепахи. За клювом, словно пожарный шланг за наконечником, гофрированным рукавом потянулась морщинистая шея. На вид хрупкая и тощая, по мере приближения дисколёта она становилась всё толще, мощней. Это было зрелище. И когда Игорь, спохватившись, стряхнул с себя оцепенение, драгоценные мгновенья были уже упущены: чешуйчатые складки шеи вползли в экран, а над фонарём рубки нависла клювастая голова с немигающими прорезями равнодушных глаз.

Всё это запечатлелось в мозгу у Краснова яркой и неживой моментальной картиной… Ослепительным фонариком вспыхнула и погасла мысль, что сейчас будет столкновение…

Но, как все настоящие водители, Игорь в критических ситуациях умел инстинктивно, не раздумывая, в доли секунды принимать оптимальные решения.

— Надя, держись! — крикнул Игорь.

Дисколёт послушно накренился, завалившись вперёд, и на всей скорости вонзился в воду перед самой черепахой. За всплеском падения раздался глухой удар, дисколёт тряхнуло, обрывисто тенькнула лопнувшая сталь. Потом закашлялся и заглох вертолётный движок, и наступила тишина. Пуская крошечные яростные пузырьки, по смотровому стеклу расползалась прозрачная влажная голубизна. «Мы тонем», — подумал Игорь. Над рубкой проплыло необъятное костяное брюхо, мелькнули и исчезли два ряда чудовищных когтистых ластов. Снова что-то царапнуло по крыше.

Борясь со скачущими перед глазами искрами — приложился-таки лбом о панель! — Игорь помотал головой.

— Надежда, Роберт! — позвал он. — Вы целы?

— Я цела! — пискнула испуганно Надя. — Иду к тебе.

В динамике, связывающем рубку с каютами, и в частности с каютой, куда пошёл поспать Чекерс, послышалось что-то громкое и нечленораздельное. Что именно, Игорь из этой скороговорки не разобрал, но по тону, не предвещающему ничего хорошего, понял, что невредим и пилот.

«Уже неплохо, — подумал Игорь, — все живы и здоровы. А что наша посудина?» Он посмотрел на экран и увидел, что дисколёт уже полностью под водой и продолжает, планируя, медленно погружаться. Краснов обеспокоенно включил общий обзор. Внизу начинали вырисовываться расплывчатые очертания дна. Игорь с облегчением вздохнул: хорошо хоть, тут неглубоко…

— Хорошо хоть, тут неглубоко, — вторя его мыслям, произнёс у него за плечом Чекерс. Голос у пилота, то ли от волнений, то ли от чего иного, был осипший.

Игорь обернулся. В дверях стояла Надежда, уже успевшая взять себя в руки, но всё ещё с остатками испуга в округлённых глазах, а рядом с ней Роберт, насупленный, бурлящий негодованием, с красной мятой полосой от подушки на щеке.

Краснов молча поднялся из пилотского кресла; тоже не говоря ни слова, Чекерс занял своё место, положил ладони на штурвал. И вовремя: из синевы туманным силуэтом на экран надвигалась остроконечная подводная скала. Надежда зажмурилась, ожидая катастрофы, но Роберт ловко поколдовал тормозными плоскостями, и дисколёт сразу потерял горизонтальную скорость. Он мягко скользнул вдоль скалы вниз и, скрежетнув лапами амортизаторов по дну, остановился. В кабине стало заметно темнее.

Игорь щёлкнул выключателем.

— С приездом! — с шутливой беззаботностью начал он, но встретил такой яростный взгляд пилота, что осёкся и принялся крутить взад-вперёд регулятор освещения.

— Мало тебе одного подвига? Решил теперь и свет испортить? — не выдержав, взорвался Чекерс.

За любимого шефа вступилась Надежда.

— Ну что ты, Бобби! Разве Игорь нарочно…

— Действительно, чего это я! Подумаешь, промашка вышла. Ну, утопил человек нечаянно космический корабль, так что с того?

— Послушай, Роберт, — сказал Игорь, — может, я и растерялся на миг, но всё равно другого выхода у меня не было.

— Да какого выхода?! Откуда? Что это за выход такой — топить дисколёт?

— А-а, я и забыл: ты ведь ничего не знаешь, — сообразил Игорь и рассказал о встрече с рептилией.

— Рептилия, говоришь. Та-ак… — протянул пилот, вместе с воздухом из лёгких выдыхая и часть гнева: он уже оценивал ситуацию и пытался представить, как сам бы поступил на месте Краснова. — Ну и везенье… В пустом океане налететь на черепаху. Случайно, значит? Ладно, допустим. Но если ты не успевал обойти её, зачем надо было нырять, а не спокойно перепрыгнуть?

— Так некуда было прыгать, — объяснил Игорь, — сверху уже голова её была, над самым фонарём торчала. Не нырни я, мы бы этой Тортилле шею, как пить дать, укоротили. А очень не хотелось. Шейка-то метров десять — шутка ли, черепаха, может, её всю жизнь растила…

— Погоди, погоди, — остановил вдруг эколога Чекерс. — Какой длины шея была, говоришь?

— Метров десять. А то и двенадцать.

— А голова где торчала? Над фонарём?

— Над ним самым, — с готовностью подтвердил Игорь.

— Но тогда получается, — до шёпота снизил голос Чекерс, — что ты вёл дисколёт на высоте десяти метров над уровнем моря.

— Ну, вёл… — с некоторой, не очень большой, долей смущения признал Игорь.

— А кто тебе позволил?! — вновь закипел пилот. — Как ты посмел рисковать всей экспедицией, кораблём, нашими жизнями, в конце концов?!

— Да хватит тебе, — разозлился, в свою очередь, Краснов. — Подумаешь авария какая! Ничего с нами не случилось.

— Как — ничего? А винты? Пропеллерный люк не закрывается.

— Починю я твои винты, не волнуйся. Собственноручно починю.

— Где, интересно? Уж не под водой ли?

— Могу и под водой. Тут неглубоко. Метров шестьдесят.

— Это чистая случайность, что здесь мелко. А будь тут три-четыре километра… — уже остывая, по инерции продолжал Чекерс. Во время перепалки с экологом он успел просканировать основные узлы и убедился, что никаких серьёзных повреждений дисколёт не получил.

— Хоть тридцать четыре! Тебе не хуже меня известно, Боб, что дисколёт выдерживает практически любое давление, ему всё равно откуда стартовать — с орбитальной станции, поверхности планеты или дна морского. Врубай реактивную тягу и газуй.

— Газуй! Быстрый какой. Ты расход горючего на старт в жидкой среде посчитай. А нам ещё на Кайонегро лететь.

— Долетим.

— Может, и долетим. Если будет зачем.

— То есть как? — не понял Игорь.

— А так. Запрещается — ваш же брат эколог запретил летать на ионном ходу на планетах. Без пропеллеров, таким образом, нам ни здесь, ни там делать нечего.

— Сказал, починю пропеллеры! — рявкнул Игорь. — Сейчас же. Немедленно.

С хрустом ступая по коралловому дну, Роберт вышел из-под дисколёта. Ему пришлось задрать голову, чтобы видеть все действия Краснова. Эколог сидел верхом на пропеллерном кожухе, напоминающем верблюжий горб, и пытался выпрямить ось. Пилоту сразу стало ясно, почему не закрывался вертолётный люк: погнувшись при соприкосновении с черепахой, ось задевала за край кожуха нижним винтом.

— Ну как, получается что-нибудь? — примирительно буркнул Чекерс. Вместо ответа Игорь протянул рукоять пневмомолотка, помог взобраться наверх.

Хотя работать под водой без привычки выходило куда медленней, чем получилось бы, скажем, в невесомости, однако они довольно быстро подправили ось. Оба винта, и верхний и нижний, пришлось снять — из восьми лопастей уцелело лишь пять, причём одна из них была согнута в буквальном смысле в бараний рог.

— Надежда! — вызвал Игорь. И тут же будто колокольчики рассыпались в шлемофонах: «Да, слушаю, Игорёк, ну что там у вас, я уже начала за вас волноваться…»

— С нами-то всё в порядке. А вот винты совсем плохи, мы их демонтировали, — сообщил пилот, — Надя, я хочу проверить, закроется ли люк. Будь любезна, нажми на левой панели третью кнопку во втором ряду сверху.

Булькнув воздушными пузырями и, пропустив в себя голую, как сухая ёлка, ось, створки люка сомкнулись. Игорь удовлетворённо погладил линию стыка, почти неразличимую на гладком матовом металле.

— Дело сделано, Боб, — сказал он. — Теперь можно и погулять. Как считаешь?

Чекерс не возражал: не каждый день выпадает побродить под водой на другой планете.

Теперь, когда не было нужды торопиться и думать о ремонте, подводный мир выглядел совсем по-другому, нежели из кабины дисколёта. Уже не казалась однообразной, монотонной размытая голубизна воды. Зубчатые скалы, словно горный фон на пастелью написанном альпийском пейзаже, придавали картине морского дна глубину и загадочность. Где-то на пределе видимости, будто призраки, мелькали расплывчатые силуэты; некоторые из них, приблизившись, оказывались обыкновенными, ничем внешне не отличающимися от земных, лупоглазыми рыбами. Пятнистыми лентами извивались, стелились по дну плоские длинные водоросли. Сжимали и разжимали бутоны из тугих лепестков-щупалец кокетливые анемоны. И всё же достаточно было одного внимательного взгляда, чтобы понять, кто настоящий властитель этого густонаселённого царства. Мир этот, несомненно, принадлежал кораллам. Большие и маленькие; плоские, как резной веер, и неуклюжие, напоминающие громоздкий стол на кривой толстой ноге; щетинистые, как морские ежи, и едва шершавые, с глубокими извилистыми бороздами, похожие на окаменевший мозг; в форме раскидистых оленьих рогов и нежные, словно весенние ольховые побеги, — все эти бесчисленные кораллы покрывали дно, цеплялись за отвесы скал, росли во всех щелях и расщелинах, выглядывали из водорослей.

Неуклюже ступая по хрустящему коралловому ковру, Краснов и Чекерс обошли дисколёт. Космический аппарат стоял на твёрдом грунте в небольшой седловинке между подводных скал. Игорю место их посадки очень напоминало классический коралловый атолл, с той, правда, разницей, что в Тихом океане верхняя кромка рифов обычно выходит к поверхности, а не прячется на глубине. Перед дисколётом стоял крутой тупоконечный утёс, похожий на поломанный зуб. Да, подумал Игорь, если бы они в этот утёс воткнулись, были бы проблемы. А так — всё обошлось. Не считая поломанных пропеллеров, конечно, но это не самое страшное: пусть они временно лишились вертолётного хода, на орбите в прицепе есть запасные винты. А ионный двигатель легко поднимет дисколёт с любой глубины.

— Слазаем? — Игорь мотнул головой в сторону утёса. Чекерс смерил скалу взглядом: она казалась высотой метров сорок — сорок пять, с поправкой на аберрацию — не больше тридцати. Невысоко, но лезть туда не имеет совершенно никакого смысла — нет ни приборов для исследования, ни хотя бы фотоаппарата. Даже ландшафтом с высоты не полюбуешься — не та видимость… Но спорить с Красновым не хотелось, и пилот согласился.

Карабкаться на скалу оказалось удивительно удобно. Достаточно было оттолкнуться ногой о самый незначительный выступ, как тело взмывало вверх, и сразу на метр ближе становилась поверхность моря, такая непривычная, если смотреть на неё не с воздуха, а со дна, — мягкий перламутровый купол, покачивающийся где-то высоко над головой.

Немного ниже вершины они остановились и уселись на округлый уступ, который словно специально вырубили в скале и превратили в скамейку на смотровой площадке. На этой глубине было значительно светлее, солнце здесь не висело робким рассеянным туманом, а хозяйничало наравне с океанскими течениями, запуская в воду яркие стрелы света, рассыпая разноцветными блёстками вокруг утёса хороводы рыбьей мелочи, подпитывая сочно-розовой краской коралловые кусты.

Сидеть на подводной скамейке было хорошо и покойно, даже лучше, чем в невесомости: не беспокоило полное отсутствие силы тяжести.

— Да, Боб, я знаю, что виноват, — обратился к Чекерсу Игорь. — Нельзя было спускаться к самой поверхности, Но кто мог предположить… — Эколог оторвал от скалы крупную оранжевую ракушку, похожую на приоткрытый медальон. Потеряв под собой привычную каменную опору, короткая толстая «нога» моллюска испуганно спряталась в свой домик и захлопнула створки-ставни. — Если б ты видел ту черепаху, Боб. Монстр, настоящий монстр. Размером не меньше нашего дисколёта. А шея! По сравнению с ней у нашего жирафа голова растёт прямо от плеч. Ох, чувствую, ждут нас ещё сюрпризы на Кайобланко…

— Накаркал… — не скрывая беспокойства, сказал Чекерс, тронув эколога за рукав.

Из глубины всплывала тяжёлая, массивная тень. Поднявшись до уровня, где сидели люди, она остановилась чуть поодаль напротив, словно специально давая себя как следует разглядеть. Это была двухметровая, толстая, как бревно, рыбина на редкость мягкого, нежного цвета: от спины до черных ромбиков боковой линии серебристо-розовая и с оранжево-жёлтым, в алых плавниках, брюхом. Мелко подрагивал узкий налимий хвост. Вытянутая, как у барракуды, утиная морда заканчивалась длинной полуоткрытой пастью, в которой отнюдь не миролюбиво загибались назад редкие собачьи клыки. Крохотные круглые глазки взирали вокруг тускло и вяло, как будто давая понять всем, кто здесь хозяин.

Показное ли равнодушие незваной гостьи, охотничий ли азарт и голод помешали менее крупным рыбам вовремя почувствовать близкую опасность.

Одна из довольно больших рыб, позабыв всякую осторожность, бросилась за мальком, и в долю мгновенья с барракуды слетело её напускное безразличие. Бросок, короткое движение зубастых челюстей, и вниз, выбрасывая из перекушенных артерий струйки бурой крови, пошёл мясистый хвост — всё, что осталось от двухкилограммового окуня. Встрепенувшись всем телом, словно в судороге, барракуда заглотала добычу, нырнула за планирующим ко дну хвостом, добрала его и не спеша двинулась в сторону людей.

— Похоже, нам намекают, что пора возвращаться домой, — констатировал Игорь.

— Да, пойдём. — Не вставая, Роберт отжался от импровизированной скамьи. — И на всякий случай давай не рассыпаться и держаться спиной ближе к скале. — Он толкнулся и плавно пошёл ногами вниз вдоль каменной стены.

Краснов последовал за ним, не сводя восхищённого и в то же время уважительного взгляда с хищницы.

— Каков экземпляр! Как считаешь, скафандр её зубы выдержит?

— Лучше не пробовать. Наш костюм рассчитан всё-таки на космические опасности — радиацию, температурные колебания, перепады давления. А не зубы барракуд. Стой! — вдруг предупреждающе крикнул Чекерс: ему показалось, что барракуда собирается вклиниться в пространство между экологом и утёсом. — Немедленно прижмись к скале, не пускай её со спины…

Так, соприкасаясь плечами и едва не задевая камня спинами, они опустились. Барракуда проводила их до самого дна, то отплывая в сторону, то с угрожающим видом приближаясь. Только когда, почувствовав под ногами твёрдую опору, Игорь с силой топнул по коралловому отростку, испуганная треском рыбина сделала неуловимое движение своим налимьим хвостом и растворилась в синеве.

— Куда же ты, красавица! — крикнул ей вдогонку Игорь. На что-либо более остроумное он в этой ситуации не нашёлся: клыки с палец длиной плохо отражаются на чувстве юмора. Он посмотрел на пилота и увидел, что тот облизывает пересохшие губы.

«Он всё же неплохой парень, — подумал Игорь. — Струхнул слегка, но не растерялся. И даже сориентировался, успел сообразить, что надо держаться скалы. Или — опыт?!»

Чекерс, ощутив на себе взгляд эколога, по-своему истолковал его и, словно оправдываясь, сказал:

— С академии не был под водой. Да и там… координацию только отрабатывали.

— О чём ты, Боб, ты же молодец. Дома я увлекался подводным плаванием, подводной охотой в основном. Но ты сегодня вёл себя куда профессиональней меня.

Чекерс смущённо махнул рукой и, ссутулившись, пошагал под днище дисколёта.

Подождав, пока пилот поднимется в шлюз, Игорь полез было за ним, но на полпути что-то вспомнил и спрыгнул с лестницы обратно.

— Ты куда? — обеспокоенно спросил Чекерс.

— Сейчас! Надежде захвачу сувенирчик…

Игорь оглядел дно. Повсюду вокруг дисколёта дно было усеяно обломками кораллов — результат посадки и их сегодняшних хождений. Но то, что валялось, не казалось Игорю достаточно презентабельным. Для подарка надо бы что-нибудь получше… И тут, рядом с амортизаторной лапой, он заметил великолепные «оленьи рога» — изящный прямой ствол, длинные и тонкие побеги-отростки. «Хороши!» Игорь наклонился, потянулся к коралловой ветви, чтобы её отломить, нажал на неё.

И в этот самый миг случилось нечто непонятное.

Вода будто уплотнилась тысячекратно, стала ватной и, тем не менее, мощной хваткой обжала ему руку от плеча до кончиков пальцев, и не было возможности ни повернуть её, ни согнуть в суставе, ни хотя бы шевельнуть мышцей.

Ощущение длилось какую-то долю мгновенья, его как будто и не было, но, когда оно прошло, Игорь ещё некоторое время стоял, замерев с вытянутой рукой, не рискуя пошелохнуться. Что это, нападение? Нет, не похоже, кругом пустынно, только рыбья мелочь пасётся в коралловых клумбах. Или местный водяной проказничает — подшутил над пришельцем… Показалось, решил Игорь. Или просто устал за сегодня. Надо отдохнуть.

Игорь поднял разлапистую каменную ветку и пошёл к люку.

За стеклом, на вид таким непрочным и всё же способным выдержать любые мыслимые воздействия, чернела чужая, инопланетная вода. Она была как мрак, как бесконечная космическая ночь, и звёздочки светящихся микроорганизмов лишь усиливали сходство. «А что, если разбудить эту ночь?» — подумал Игорь.

— Подойди сюда, — позвал он Надю. Девушка заглянула в окно и поёжилась, словно на неё дохнуло холодом. Игорь открыл небольшую дверцу над нижним краем окна, выдвинул оттуда миниатюрный штурвал, оканчивающийся не привычной баранкой, а мягким шаром-набалдашником.

— Смотри, — сказал Игорь и сжал рукоятку. И тут же в темноте вытянулся длинный белый хвост: у корпуса дисколёта, в начале, — упругий, резко очерченный и пушистый, рассыпчатый — в конце, метрах в пятидесяти за окном. Игорь шевельнул штурвал — хвост наклонился, повис в чернильной воде, зацепился за скалу. Будто солнечное пятно, заплутав в океане, присело на утёс отдохнуть и высветило вдруг из подводной скалы стократ усиленную радугу, разбрызгало неправдоподобно яркие краски там, где в самую солнечную погоду царит ровный зеленоватый сумрак. Камни, за пятидесятиметровым водяным фильтром не знавшие даже собственного цвета, засветились под лучом прожектора, как огни на новогодней ёлке.

Игорь двинул прожектор ниже. Луч скользнул с утёса, снова повис в воде, упал на дно — и опять под ним будто взорвалась палитра какого-то сумасшедшего художника. А на подводной скале, вернувшейся во мрак, продолжали цветными свечками люминесцировать кораллы, словно ворча на нескромный прожектор, бесцеремонно нарушивший их сон.

И эколог Краснов, улыбнувшись, как пером по бумаге, повёл лучом по склону. «Н-а-д-е-ж-д-а», — зажглись на скале метровые радужные буквы. Игорь выключил прожектор, но буквы продолжали гореть, и в этом фантастическом зрелище было даже что-то нереальное…

— Неужели можно просто так улететь? Ничего не предприняв, не полюбопытствовав, — взять и оставить это? — спросил Игорь.

Как заворожённая Надя смотрела на затухающие огоньки, на собственное имя, написанное на подводном утёсе за миллионы километров от родного мира, и была готова согласиться с каждым словом, произнесённым сейчас Игорем.

Будильник прозвонил в пять и сразу завертел Краснова в круговороте дел, запланированных на утро. Сегодня была его очередь дежурить на кухне. Игорь не стал мудрить, быстро приготовил яичницу и поспешил в каюткомпанию.

Надежда и Роберт уже сидели за столом и о чём-то спорили.

— Привет! — поздоровался Игорь. Чекерс сдержанно кивнул.

— Доброе утро, Игорёк, чем нас сегодня потчуешь? — Надя привстала, заглянула в поднос. — О, яичница по…

— Глазунья а-ля субмарин. По каким проблемам прения?

— Да вот решаем, кому выходить сегодня, а кому сидеть в дисколёте.

— Ну-ну… Так какие же мнения? — расставляя завтрак, поинтересовался Игорь. — В частности, что будем делать с экологом Красновым, где ему отведено место — на борту или за таковым?

— С тобой всё просто, — засмеялась Надя. — Но кто пойдёт вторым? Вот в чём вопрос…

— Вопрос, я думаю, ясен, — не допускающим возражений тоном произнёс Чекерс, намазывая на хлеб масло. — Под водой тут слишком опасно, чтобы посылать женщину.

— При чём здесь женщина-мужчина! — возмутилась Надя. — Ни одна барракуда, если она голодная, не станет выяснять, кто какого пола. И потом, не забывай, Бобби, ты вчера уже плавал.

— А теперь послушайте меня, ибо с этого момента я приступаю к своим непосредственным обязанностям руководителя экспедиции, — вмешался в спор Игорь. — Сегодня под воду будет второй — и последний — выход. Такой случай требует максимальной научной отдачи, и потому пойдут люди, обременённые багажом специальных научных знаний: эколог, то есть я, и биохимик, то есть Сереброва. Чекерс останется на борту и, если всё пройдёт гладко, встретит нас чаем.

— Но погоди, а как же… — попробовал протестовать пилот.

— Если и ты хочешь вспомнить барракуду, Боб, то я отладил станнер, им теперь можно стрелять под водой.

— Нет, а…

— …А потом, Надя права: ты уже выходил вчера. Будь джентльменом, Боб, пропусти даму, не толкаясь…

…Сколько лет прошло, а Надежда в мельчайших деталях помнила те каникулы, когда их седьмой класс, заняв второе место в спартакиаде школ, всем составом выехал в летний спортивный лагерь на берегу Мексиканского залива. Стоило лишь закрыть глаза, и словно оживали, выплывали из памяти цепочка тростниковых «индейских» бунгало вдоль побережья, пляж в верблюжьих горбиках дюн и море. Иногда зелёное, иногда синее, иногда серое, а иногда даже розовое. То ровное, бархатистое, как моховые болота под Вологдой, то весёлое и игривое, как сами по себе прыгающие пенные рояльные клавиши.

Но только на поверхности море бывало разным. Под водой же, казалось, всегда царят спокойствие и постоянство. Случались и штормы, конечно, тогда что-то менялось и под водой, поднимало ил, например, но в плохую погоду их на берег не пускали, и, может, поэтому — а может, и потому, что пасмурных дней в июле почти не бывало, вода в заливе запомнилась Наде ласковой и совсем, совсем прозрачной. Она и воспринималась даже не как вода, а как небо — такое же чистое, голубое и солнечное. С той лишь разницей, что «нижнее небо» было мокрое и солёное. Да и чудес в нём было не в пример верхнему. Стоило опустить в воду лицо, закрытое мягкой полумаской, — и ты попадал в удивительный, добрый мир, похожий на сад из волшебной сказки. Только на его клумбах росли не розы, а розовые кораллы, и вокруг них порхали не пёстрые мотыльки, а пёстрые рыбы с не менее пёстрыми, весёлыми названиями: рыба-бабочка, рыба-клоун, рыба-попугай.

Вместе с другими ребятами Надя ныряла за подводными «сокровищами» — обросшими ракушечником камнями, которые они, с трудом выкопав из песка, пытались расколоть и обнаружить в них оловянную ложку с надписью по-латыни или монету времён Колумба. Сокровища «открываться» не спешили, и тогда они собирали на бусы крохотных, в шоколадную крапинку морских «божьих коровок», ползающих по стволам кораллов, или, набрав в лёгкие побольше воздуха, ложились на дно и подсматривали, как проворные гребешки, хлопая створками, удирают от хищных морских звёзд. И конечно, коллекционировали крупные ракушки — «тритонов», «слоников», «развёрток».

Но найти их можно было подальше от берега, а заплывать туда отваживались главным образом мальчишки. Нет, вовсе не потому, что девочки плавали или ныряли хуже. Просто, когда ребята, ускользнув после обеда от воспитателей, собирались в тёмном кинозале, кто-нибудь непременно заводил разговор об ужасных акулах-людоедах, скатах больше дисколёта, гигантском морском змее. Все прекрасно знали, что ультразвуковая сетка не допустит к пляжу ни одну акулу и что скат-манта, в самом деле достигающий внушительных размеров, грызёт преимущественно ракушки, а морской змей — по-прежнему легенда, которую за столько веков так и не удалось подтвердить, и тем не менее мало кто решался доплыть до того места, где чудесные сады обрываются и под тобой непроглядным водяным туманом распахивается бездна…

Накупавшись до одури, не в силах больше сопротивляться голоду, они вылезали на берег и варили в морской воде моллюсков.

Надя словно опять ощутила во рту горьковатое, упругое, изумительно нежное мясо…

— Надя! — раздался в шлеме голос Игоря. — Ты не заснула?

— Ой, извини, задумалась, — виновато отозвалась девушка. — Детство вспомнила, Мексиканский залив. Тут так похоже на земной океан.

— Вот и снимай больше, дома фильм гостям показывать будешь: «Через Кайобланко — к детству». Гляди, какая симпатяга! — Игорь указал на остроносую змеиную головку, выглядывающую из-под камня. Вдоль узкой челюсти и между злых рубинчиков глаз, украшая зубастую мордочку, колыхалась тёмная бахрома.

Надя подплыла ближе, почти вплотную. Приложила к плечу похожую на толстоствольное ружье записывающую камеру. И на плёнку устройства сверхчувствительных датчиков потекли аудио-, видео-, магнито-, спектро- и прочие данные о снимаемом объекте, которые специальный компьютер позже сравнит с другой накопленной информацией и сделает заключения, позволяющие понять чужепланетный организм так же хорошо, как обыкновенного дождевого червя, — учебное пособие тысяч биологов десятков веков.

— Знаешь, Игорь, — сказала Надя, — она мне напоминает мурену.

— Похоже, — согласился Игорь. — А эта кого напоминает?

— Где? — встрепенулась Надя.

— Впереди, слева.

Надя посмотрела, куда показывал Игорь, и увидела тощую, полупрозрачную, как рисовая лапша, рыбу с несуразно большой головой. Рыба висела в воде вертикально, будто полиэтиленовый галстук на невидимом гвоздике, и лениво шевелила широкими перепончатыми плавниками.

— Достанешь отсюда? — спросил Игорь.

Надя прикинула расстояние: до «лапши» оставалось не менее восьми метров. Под водой датчикам слишком далеко.

— Нет, — ответила она, — для инфрапараметров далековато. Кроме видеозаписи, мало что получится.

— Тогда подплыви поближе, только аккуратно.

Надежда толкнулась ластами и осторожно приблизилась к рыбе. Та, не меняя «галстучной» позы, попятилась назад, предусмотрительно избегая слишком близкого знакомства. Надя прибавила скорости. И, уже всерьёз испугавшись, рыба приняла-таки горизонтальное положение, превратилась в прозрачную извивающуюся синусоиду и скрылась в камнях.

— Упустила? — огорчился Игорь. — Так я и знал. Лучше б я её подстрелил…

— Не переживай. Она прошмыгнула вот в ту расщелину, я заметила. Если там нет второго выхода, она от нас никуда не денется.

Они подплыли к ложбинке в скале, куда скрылась рыба, и Игорь с трудом втиснул туда голову. Ничего не увидел — словно густой чёрной нефтью залило стекло шлема.

— Ни зги не видно, — сообщил он Наде. — Мрак кромешный.

— А ты посвети, — Надя вложила ему в ладонь неширокую трубку съёмочной камеры. Игорь пытался просунуть руку рядом с головой, но безуспешно, рука не проходила.

— Тьфу ты! — досадливо буркнул Игорь.

— А давай я попробую, — предложила Надя. — У меня габариты поменьше.

Игорь уступил девушке место. И действительно, вытянув руку с камерой перед собой, Надя по самые плечи вошла в расщелину.

— Ну, что там? — нетерпеливо спросил Игорь.

— Сейчас… — Надя включила подсветку на камере, и белый луч, перечеркнув темноту, опёрся в неровную каменную стену напротив. — Ой, до чего же здорово!

— Так не томи: снимай и рассказывай.

— Тут целый грот небольшой — метра три в длину, около метра в высоту.

— За камнями там ничего опасного не притаилось?

— Нет. Всё просматривается. Чудовищ пока не видно. Но живности полно, как в аквариуме. Крупнее всех наша приятельница, рыба-«лапша». Забилась в дальний угол и машет на меня плавниками. Гонит, наверное. Уйду, уйду, потерпи немного. И не бойся, глупая: это Краснов хотел тебя из станнера. А я только сфотографирую.

— Надежда! — с шутливой суровостью оборвал её Игорь. — Зачем дискредитируешь эколога перед аборигеном?

— Считаешь, «лапша» понимает по-русски? Тогда больше не буду. — Надя рассмеялась. — Лучше переключусь на других кайобланцев. Вот, например, в полуметре от моего носа шевелит длиннющими усами омар. Копия нашего. Только, видимо, ещё больший домосед.

— А как ты определила?

— Он сидит на отвесной стене, у него вместо ног — присоски. На таких много не нагуляешь. Но клешни у него есть, причём бойцовая клешня, — граммов триста, не меньше. Ты любишь клешни омаров, Игорь?

— Люблю. Средиземноморских. Синтезированные.

— Жаль, а я тебе его хотела подарить. Ну, раз так, пусть сидит себе дальше. Ещё тут стайка барабулек с палец. Видел бы ты, какую акробатику они вытворяют на свету.

— Наверное, не нравится.

— Не нравилось бы — не бегали за лучом как привязанные. Скорее они дают концерт в честь пришельцев, то есть нас с тобой. Ещё улиток на стенах полно. Ракушек мелких. А в левой стенке трещина узкая, из неё глаз растёт.

— Как «глаз»?! — опешил Краснов.

— Ну как, вот так: обычный глаз, пуговкой. И покачивается на тонком стебельке.

— Глаз один?

— Один.

— А он не подмигивает, нахал?!

— Увы. Страсти в его взгляде незаметно. Скорее — печаль. Скучно ему тут, сиротинушке, тоскливо.

— Надя, а в трещину к сиротинушке никак не заглянуть? — сгорая от любопытства, поинтересовался Игорь. — Должен же быть у глаза хозяин.

— Нет, Игорёк, никак. Не достану.

— Жаль, — вздохнул Игорь.

— Да, забыла, ещё тут есть кораллы, тоже веточками, как на дне, но совсем тонкие.

— Странно, — удивился Игорь, — кораллы — и в пещере, в полной темноте. Ну да ладно, дома разберёмся. Вылезай.

— Сейчас, только сниму ещё разочек. — Надежда снова обвела грот камерой, стараясь, чтобы ничто не укрылось от пытливого ока прибора. Тщательно отсняв содержимое в пещерке, Надя выключила подсветку. — Иду! — сообщила она, решительно взмахнула ластами и не сдвинулась с места: обратного хода ласты не давали. Надя попыталась извлечь из расщелины хотя бы руку, но для этого её надо было согнуть, и тогда локоть задевал за внутренний край прохода. Надя попробовала оттолкнуться свободной рукой, однако и это оказалось невозможным — чтобы оттолкнуться, требовалось поднять руку, а чем выше рука поднималась, тем плотнее плечо закупоривало расщелину. Наде вдруг стало страшно. — Игорь! — вскрикнула она, и в ответ услышала его смех. Страх тут же прошёл. Она представила, как неуклюже, наверное, выглядит она со стороны: пробкой застрявшее в камнях туловище, нелепо болтающиеся ноги.

— Прекрати смеяться, — потребовала она. — Лучше вытащи меня отсюда.

Игорь взял её за лодыжки, коротко рванул — и освобождение состоялось.

Машинально, словно отряхивая с себя невидимую пыль, Надя провела ладонями по шлему и плечам скафандра. Хотела сказать Игорю что-нибудь сердитое, но, поглядев в его добродушное, такое милое от ямочек в уголках рта лицо, только покачала головой.

— Ну и вредный же вы тип, Игорь Викторович, — произнесла она с улыбкой. — Что будем делать дальше?

— Не устала?

— Нет, конечно!

— Тогда ещё часочек поплаваем — и назад.

Они не спеша двинулись дальше, поминутно останавливаясь, чтобы запечатлеть очередного экзотического обитателя моря, полюбоваться необычной водорослью, рассмотреть причудливый коралл. Они плыли безо всякого направления, не стараясь ориентироваться — кольцевая форма подводного скалистого островка-атолла, куда совершил вынужденную посадку дисколёт, не позволяла сбиться с пути и заблудиться.

Медленно шевеля ластами, Игорь и Надя парили над дном, похожим на по-восточному затейливый ковёр, переговаривались, шутили и не испытывали ни малейшего беспокойства: оба знали, что космический корабль, хоть его и не видно, совсем рядом и за его стенами можно в считанные минуты укрыться от любых опасностей.

Поэтому, когда краем глаза Игорь заметил проскользнувшую в синеве крупную тень, он не слишком встревожился. Однако, памятуя о пережитом накануне приключении, по примеру Роберта предложил Наде держаться поближе к скалам.

— А что это было? — настороженно спросила девушка.

— Не знаю, не разглядел. Но…

— Что «но»?

— …Похоже, сейчас состоится повторная демонстрация…

И в самом деле, тень снова появилась в поле зрения, но на этот раз не исчезла, а приблизилась, и во флегматичном щучьем силуэте Игорь узнал вчерашнюю барракуду. «Хотя с чего я взял, что вчерашняя? — мелькнуло в голове у Игоря. — Вряд ли она здесь одна единственная». Он прислонился спиной к камням рядом с Надей.

— Надюшка, — слишком уж спокойным голосом сказал Игорь. — Ты, если она решит покружить вокруг нас, давай-ка её поснимай. А я на всякий случай подстрахую…

Он достал из кобуры станнер, большим пальцем утопил кнопку предохранителя. Обыкновенно всякий раз, когда в минуту опасности на чужих планетах он брал в руку эту изящную смертоносную вещицу, приходило ощущение непоколебимой уверенности в себе, в собственной безопасности. Обыкновенно, но не сегодня. То ли непривычная лёгкость, почти невесомость станнера в морской воде, то ли ограниченная видимость, делающая и без того чуждую подводную среду ещё более таинственной и зловещей, но Игорь вдруг показался себе беззащитным, совсем маленьким человеком в полном неведомых угроз мире. Игорь включил связь с кораблём.

— Ну, что вы там молчите? — вяло поинтересовался Чекерс. Даже через динамики улавливалось плохо прикрытое, с лёгким оттенком зависти недовольство. И оттого, что тон Чекерса не изменился, остался таким же, как все эти дни, оттого, что Роберт был так замечательно постоянен в своей занудности, всё встало на свои места. Исчезли страх, неуверенность.

— Новостей не было, — сообщил Игорь. И, хмыкнув, добавил: — А сейчас тебе передаёт привет твоя подружка.

Чекерс ничего не сказал, ожидая очередного подвоха, и Надя весело пояснила:

— Подружка — это не я, Бобби. Нет, то есть и я, конечно. Но Игорь имеет в виду барракуду.

— Она нападает? — забеспокоился Роберт.

— Пока нет, — сказал Игорь, — просто знакомится. Но что ей взбредёт в её рыбьи мозги, неизвестно.

— Вот что, давайте немедленно обратно! — потребовал пилот. — С этим не шутят.

— Да какие уж шутки! Только домой нам идти пока несподручно, не хочется нашей красавице спину показывать. Лучше мы переждём у скалы. По твоему методу, Боб. Ну что, биохимик Сереброва, — обратился Игорь к девушке, — не жалеешь, что не осталась на борту?

Вместо ответа Надя решительно вскинула камеру, нацелилась на барракуду, которая уже плыла прямо на них. Испугавшись резкого движения, хищница круто взмыла вверх, выполнила подводное сальто с разворотом и отвернула назад, к границе видимости.

— Если она сунется ещё раз, — пообещал Игорь, — я её прикончу.

— Обожди! — Надя раскраснелась, глаза её азартно блестели. — Всё-таки я снимала далековато, многие параметры могут не выйти.

— И что ты предлагаешь?

— Пусть подойдёт поближе.

Словно поняв приглашение, барракуда опять устремилась к ним. И опять, но теперь уже вдвое ближе, ушла в сторону. Сверкнуло жирное жёлтое брюхо.

— Успела? — спросил Игорь.

— Успела, — подтвердила Надя, но камеру не опустила: барракуда снова шла в атаку.

Первый выстрел Краснов сделал, когда до барракуды оставалось метров пять. Тоненькая серебряная цепочка потянулась от дула станнера к рыбине, ткнулась в крутой угрюмый лоб.

В освоенной человечеством вселенной нет такого живого существа, которое устояло бы против парализующего действия стан-иглы. Ей не надо пробивать плоть — стоит ей чуть коснуться кожи, и микрокомпьютер, к этому моменту уже успев проделать необходимые расчёты, даёт биомагнитный импульс. Один-единственный, короткий, бесшумный — и любое животное падает бездыханным. В девяноста девяти случаях из ста из стан-паралича выйти не удаётся, животное гибнет, и поэтому станнерами снабжаются лишь специальные экспедиции, да и те имеют право применять их лишь в исключительных обстоятельствах.

У Краснова была возможность лично убедиться, как безотказно действует станнер на взбесившегося канадского волка, дракона-трекаба на планете Фаргола или песчаного подкопщика в пустынях Ас-Сафиры. Однако проклятая барракуда, казалось, даже не почувствовала укола. Она продолжала надвигаться, отвесив нижнюю челюсть и обнажив клыки.

Игорь успел выстрелить ещё дважды, потом приплюснутая морда возникла перед самым шлемом. Всё вскипело, слилось в один отчаянный ком: открытая пасть с ребристым зубастым небом, твёрдый как камень бок, в который он оперся стволом, визг Нади, удар похожего на широкий ремень с бахромой хвоста, от которого загудело в ушах… Потом барракуда повернулась и опять исчезла в синей непроглядной туче.

Шум в ушах не проходил, но начал распадаться на какие-то осмысленные интервалы, и до Игоря дошло, что это голос Чекерса.

— Что с вами?! — кричал пилот. — Игорь, Надюша, отвечайте!

Игорь посмотрел на Надю, боясь увидеть что-нибудь страшное, но девушка была невредима. Она стояла, закрыв лицо руками. На коралловом сучке у её ног повисла оброненная камера. На титановом корпусе поблёскивали свежие глубокие царапины.

«Хватила за объектив, — отметил Игорь. — Удачно. Для нас. Но почему, почему не сработал станнер? Хотя какая сейчас разница почему, факт — защищаться нечем. На прочность скафандров тоже надежда слабая…»

— Боб, — позвал Игорь. — Плохо дело, похоже. Станнер не подействовал. Мы целы, но ещё одна атака — и я не знаю…

Барракуда снова шла на них.

Игорь шагнул вперёд, заслонил девушку, поднял перед собой станнер, держа его обеими руками. Игорь видел лишь единственный шанс и, каким бы слабым он ни был, собирался его использовать.

Подпустив барракуду почти вплотную, засунув ствол станнера в хищную пасть, Игорь выпустил в темно-алую дыру глотки одну за одной три стан-иглы. И в то же мгновение барракуда замерла, застыла, превратилась в каменное изваяние.

— Уф-ф, — выдохнул Игорь. И сразу ощутил, что всё тело, каждая мышца подёргивается противной мелкой дрожью нервного перенапряжения. Он поднял руку, чтобы вытереть пот со лба, потом вспомнил, что в скафандре.

— Всё, Наденька, не бойся, — повернулся он к девушке. — Отохотилась рыбка, не по зубам ей станнер всё-таки оказался. Слышишь, Боб, готова барракуда! Встречай нас, как договорились.

— Ну, Краснов, я тебе устрою встречу! — с облегчением и угрозой пообещал Чекерс и отключился от связи.

Надя отняла ладони от стекла шлема. В её лицо, побледневшее до синевы, постепенно стала возвращаться краска. Она подумала, что только что впервые в жизни ей угрожала смертельная опасность — не абстрактный, не осязаемый риск вообще, а в виде реальной угрозы, облачённой в хищную плоть и кровь.

— Где она? — еле слышно спросила девушка.

Игорь, всё ещё стоящий перед Надей, отступил в сторону:

— Вот, можешь погладить…

Барракуда была совсем рядом, она словно закостенела, сохранив при этом позу, в которой находилась в момент атаки: круто изогнутый хвост, одним движением готовый послать тело в решающий бросок, алчно растопыренные плавники и жабры, широко распахнутая пасть… Однако что-то в её положении было неестественно — что-то такое, что сразу бросается в глаза и в то же время настойчиво ускользает от понимания. Игорь уже заметил эту неестественность, но приписал её действию станнера — то, что в жизни, в движении красиво и гармонично, в статике, парализованное оружием, может казаться искусственным, даже безобразным. И тут Надя спросила:

— А почему она висит?

Краснов понял, наконец, что было неестественного в барракуде: она не тонула! Вместо того чтобы опуститься на дно, как и положено неподвижному телу, которое тяжелее воды, или вместо того чтобы всплыть на поверхность, если она — чего не бывает! — легче воды, рыбина замерла точно на том уровне и месте, где застал её выстрел. Но зависнуть так, между «небом и землёй», она может только в одном случае — если у неё нулевая плавучесть. А это практически невозможно. Игорь шагнул к парализованной хищнице, недоуменно присматриваясь, и вдруг увидел, что в красных бусинах глаз горит злобный, яростный огонь — не мёртвый, застывший, а живой. «Ничего себе живучесть», — удивился эколог и потянулся, чтобы потрогать тёмный шершавый бок, но в нескольких миллиметрах от бугристой шкуры барракуды его пальцы остановила невидимая преграда.

Это было так неожиданно, что Краснов отпрянул. Потом схватил Надю за локоть:

— Всё. Быстро возвращаемся. Немедленно.

— Но что случилось?

— Не спрашивай, дома расскажу.

Надю, ещё не полностью оправившуюся от недавнего испуга, долго уговаривать не пришлось, и, что есть мочи работая ластами, они устремились к дисколёту и через две минуты уже очутились у шлюза.

За этот короткий подводный спринт они только один раз обернулись — и как раз вовремя, чтобы увидеть, как барракуда распрямилась, освободившись от сковавших её чар, и, насмерть перепуганная, бросилась в противоположную сторону.

Чекерс не вышел их встречать, только сообщил по радио, что просит через час всех собраться в кают-компании. Ни Игорь, ни Надя не стали спрашивать зачем. Было ясно, что тема для серьёзного разговора есть. Завтра взлетать, и надо подвести итоги по Кайобланко. А во-вторых, необходимо обсудить ошибки, чуть не стоившие нескольких человеческих жизней, — обсудить, чтобы больше их не повторять.

Они сидели треугольником, лицами друг к другу, в мягких низких креслах — собранные, сосредоточенные, успев подумать, о чём станут говорить товарищам. Игорь крутил в руках проволочную головоломку, но видно было, что мысли его заняты отнюдь не фигурками из колец. Чекерс с трудом сдерживал ярость: на лбу и щёках у него выступили красные пятна, брови, если так можно назвать лишённые растительности надбровные дуги, были нахмурены, маленькие глазки запали ещё глубже, чем обычно. То и дело Роберт проводил ладонью по голове, приглаживая почти не существующую шевелюру — признак крайнего раздражения. Надя была расстроена и встревожена, но не столько пережитой опасностью, сколько предчувствием надвигающейся ссоры. Заметив, что пилот закусил пухлую нижнюю губу, Надя поняла, что сейчас он выскажет Игорю всё накипевшее, и поспешила заговорить первой:

— Ребята, только давайте спокойно. Конечно, получилось не слишком удачно. Но обошлось же…

— Ага, обошлось! — выкрикнул, сорвавшись от негодования на фальцет, Роберт. — Так что же мы? Давайте поблагодарим Краснова И. B. За решительность, так сказать, в критической ситуации. Это же так ценится: сохранить самообладание в критической ситуации! Только вот кто эту критическую ситуацию создал?

— Ну, разве он? — вступилась Надя. — Кто мог знать…

— Ах, не он! А дисколёт кто утопил? Из-за безответственности своей, несерьёзности утопил. А вопреки элементарному здравому смыслу кто нас на дне задержал? В чью голову, упрямую, как не знаю что, пришло взяться за исследования под водой, не имея на то ни специальной подготовки, ни оборудования? А станнер! Кто хвалился, что переделал станнер для подводной стрельбы?

— Ну, уж тут ты, Бобби, не прав. Станнер стрелял, я сама видела. Только почему-то плохо действовали стан-иглы.

— «Почему-то»! — фыркнул Чекерс. — Проверить надо было предварительно всё, тогда бы не пришлось гадать почему.

— Игорь проверял, — не уступала Надя. — Просто барракуда оказалась такой… Такой толстокожей. Всё же заснято, вот обработаем записи и увидим, что у неё не так.

— Это не у барракуды «не так». Это у него, — пилот указал пальцем на притихшего Игоря, — «не так». Вот кто действительно толстокожий. Ты помнишь, сколько раз я его предупреждал? Нет, ему всё шуточки. Трагедией чуть не кончились его шуточки. Слава богу, барракуду хоть в последний момент ненадолго парализовало. А запоздай действие иглы на несколько секунд? Или очнись ваша барракуда на минуту раньше? Да не молчи ты, в конце концов! — не выдержав, крикнул он Краснову. Молчание эколога озадачивало его и ещё больше выводило из себя, он был готов к чему угодно — спору, оправданиям, встречным упрёкам, наконец, но такой покорной пассивности он не ждал.

Надя тоже обратила внимание на то, что Игорь как-то странно, необычно молчалив. Причём не подавлен или расстроен, а скорее печально сдержан, и это настолько не соответствовало моменту, что даже пугало.

— Правда, Игорь, — поддержала она на этот раз Роберта, — скажи что-нибудь. Ну, виноват в чём-то — так не во всём. И потом, мы не ссориться здесь собрались, а проанализировать происшедшее и сделать практические выводы. Как ты думаешь: почему стан-иглы так плохо действовали?

Игорь сунул в карман головоломку, посмотрел не на Надю, а на Чекерса.

— Я не думаю, что стан-иглы действовали плохо, — бесцветным голосом произнёс он.

— «Не думаю»! — передразнил Роберт. — Так, может, станнер, по-твоему, сработал безупречно?

— Нет. Он вообще не сработал.

— То есть как «вообще»? — удивилась Надя. — Я сама видела, как барракуду парализовало.

— Нет, это был не стан-паралич. Барракуду держало какое-то поле. А потом отпустило.

— Какое поле? — опешил Роберт.

— Не знаю какое. Но сталкиваюсь с ним здесь, под водой, уже второй раз. Впервые это было, когда вчера мы с тобой возвращались на корабль. Помнишь, я задержался, так мне сковало руку.

— Парализовало? — попытался уточнить пилот.

— Нет, именно сковало. Это ощущение трудно передать, невозможно было даже пошевелить кончиком пальца. Словно рука непостижимым образом очутилась в тысячетонной гипсовой отливке, идеально подогнанной под её форму. Но тогда я решил, что это от усталости. Тем более что ощущение длилось какой-то миг.

— А теперь, сопоставив оба происшествия, ты считаешь…

— …Что барракуду держала та же сила. Откуда это силовое поле берётся, станет ясно, когда полностью расшифруют плёнки, однако в его существовании я почти не сомневаюсь. Более того, предполагаю… — Игорь сделал паузу, будто раздумывая, поделиться ли ещё одним невероятным выводом, — мне кажется, что поле это генерируют кораллы.

— Ну, знаешь… — с уважением протянул Чекерс, отдавая должное столь смелой фантазии. Гнев, переполнявший его минуту назад, исчез, сменившись чисто человеческой любознательностью. — И как, по-твоему, они его генерируют? И зачем?

— Трудно сказать. Возможно, они таким образом охотятся. Или защищаются. Ведь, собственно, что такое кораллы: примитивные кишечнополостные, класс, в который, кроме собственно кораллов, входят ещё морские анемоны и медузы. Вообще этот класс весьма представителен — в нём более шести тысяч видов, но мало кто образует такие обширные колонии, как мадрепоровые кораллы, или рифовые строители. Всю свою короткую жизнь они занимаются лишь тем, что спешно пристраивают к родительскому дому собственный известковый мезонинчик, чтобы успеть дать потомство — а размножаются они неполным почкованием — прежде, чем их настигает естественная или насильственная смерть. Конечно, чего ты смеёшься? — кивнул Игорь Наде, не удержавшейся от улыбки при слове «насильственная». — Думаешь, их скорлупа надёжная защита? Да существует множество рыб, которые запросто грызут их, как семечки. А морские черви, а губки. Никогда не попадались вам кораллы с аккуратно просверленными дырочками, потерявшие свой цвет? Их работа.

— Так что жизнь не сладкая, — заметила Надя.

— Вот именно. И кораллы, естественно, как могут защищаются. Пассивно, замуровывая себя в известковую трубку. И активно: у полипов есть клетки, которые вырабатывают весьма эффективное оружие — нематоцисты, такие длинные, свёрнутые пружинкой жгутики, которые выстреливаются, обхватывают противника или жертву и впрыскивают яд.

— Знаю! — вспомнила Надя. — Однажды в Мексиканском заливе я прислонилась к такому. Местные ребята рассказывали, что «ядовитые» кораллы чуть светлее обычных, розовых, а я не верила, думала, нарочно пугают. Так потом целую неделю у меня бок был как ошпаренный, даже кожа слезала.

— Вот видишь… Всем надо уметь обороняться. И как знать, какой способ обороны выработали в процессе эволюции здешние кораллы? Может быть, именно силовое поле — для крупной колонии оно, наверное, идеальный способ коллективной защиты. А наши агрессивные действия — вон мы их сколько накрошили, оглядитесь — могли вызвать оборонительную реакцию. Даже необязательно действия. Просто наши размеры, объём биомассы, могли показаться кораллам опасными…

— А это объясняет, почему кораллы «схватили» барракуду! — подхватила Надя. Гипотеза Игоря уже покорила её своей достаточно убедительной логикой и романтичностью — чего-то подобного она втайне и ждала от своей первой экспедиции на неисследованную планету. — У барракуды биомасса почти такая же, как у человека. И потому же в своё время они «схватили» и тебя!

— Может быть, и так, — согласился Игорь. — Но я не исключаю и другой вариант.

— Какой? — нетерпеливо спросила Надя.

— Вспомни. Там, у камня, мы стояли рядом, и вдвоём с тобой обладали явно большей биомассой, мешали барракуде. А значит, по этой теории, представляли для кораллов и большую опасность. Однако кораллы сжали не нас, а барракуду. Причём в самый критический для нас момент, когда она была совсем близко. Такая избирательность в объектах и во времени… Конечно, возможно, что кораллы рефлекторно защищали себя от барракуды, но… — Игорь сделал паузу, чтобы собраться с духом и высказать мысль, ещё час назад казавшуюся невероятной, но сейчас, в процессе разговора, окрепшую настолько, что он не смог промолчать. — …Но возможно, что они и сознательно спасали нас от неё!

Наступила тишина. У Нади округлились глаза, превратившись в два блестящих удивлённых блюдечка. Роберт сразу посерьёзнел. Он почувствовал пилотским чутьём, что предположения, высказанные экологом, повлекут за собой решения, по важности чрезвычайные. Не только для большой науки, а может быть, и вовсе не для неё. А для их маленькой научной экспедиции в целом. Чекерс тряхнул головой, отгоняя непонятное беспокойство.

— Гипотеза заманчивая, — сказал он, — и даже стройная. Но авантюрная, в твоём духе, Игорь. Впрочем, я не учёный, мне трудно судить. Если ты вдруг окажешься прав, Игорь, то ты открыл такое… Кайобланко станет самой известной после Земли планетой. А ты на правах первооткрывателя сможешь бывать тут, когда захочешь. Или возглавишь экологический центр. А может быть, и войдёшь в комиссию по Контакту… — Роберт остановился, заметив, что его уводит не туда, — с чего это он принялся разрисовывать Краснову перспективы? Неужели подсознательно для того, чтобы перехватить инициативу, увести эколога в сторону и не дать разговору дойти до той точки, откуда вернуться уже будет невозможно? Пилот кашлянул, чтобы скрыть замешательство, и продолжил уже в своей обычной, чёткой, суховатой манере: — Но это потом. Через год или чуть раньше. В общем, жизнь покажет. А нам надо трогаться. Надеюсь, ты не потребуешь, Игорь, задержаться ещё. Что мы сумеем тут сделать нашими силами? Только время тянуть.

— Ты прав, Боб, — сказал Игорь. — Сюда нужно полновесную научную экспедицию, целевую, специализированную, чтобы всё досконально выяснить и проверить. И ты прав, что нам пора трогаться — необходимо, не теряя времени, доставить домой информацию. Может быть, даже не залетая на Кайонегро. Но.

— Что «но»? Что ты всё недоговариваешь? «Может быть.», «вдруг.», «но.». Выкладывай, о чём думаешь.

— Скажи мне ещё раз, Боб: мы в состоянии подняться, хотя бы до поверхности, на вертолётной тяге?

— Ты же знаешь, что пропеллеры искорёжены и их не исправить. А запасные в прицепе. Стартовать надо только на ионной тяге.

— А-а-ах! — даже не вскрикнула, выдохнула сдавленно Надя и зажала рот ладонями. Потом отняла руки от лица и прошептала: — А кораллы! Как же кораллы! Мы же… их… УБЬЁМ!!!

На пороге появился хозяин дома, главный эколог планеты, руководящий научным штатом из пяти человек. Эколога отличали вызывающая молодость, красная клетчатая ковбойка и весёлые задиристые серые глаза. Таким, по крайней мере, Игорь был в первый день их знакомства на Анторге, таким знала Надя своего начальника и друга. Но разве только экология объединяет их с Игорем? Нет! Их связывает — причём всё крепче — что-то ещё, и что «что-то» уже начало проявляться в этой экспедиции.

«Что же с нами будет?» — подумала Надя и растёрла по щекам слезы. Что теперь будет, когда они сами поставили себя перед жуткой проблемой «мы или они»? Не взлетать? Запаса автономии хватит на несколько месяцев. Пусть даже полгода. А потом что? Всё тот же выбор: остаться под водой навсегда, похоронить себя заживо — или взлететь и в пламени реактивных дюз спалить колонию кораллов. А может, не кораллов? Неужели Игорь прав, они столкнулись с коллективным интеллектом? Впрочем, почему бы нет, руководствуются же коллективным инстинктом пчелы в ульях. А муравьи! Не один исследователь восхищался организацией муравейника, поразительно сложной для насекомых. Кого только нет в хитроумных галереях, залах, подземельях муравьиного дворца-государства — от царицы, главы рода и гаранта его продолжения, до трудолюбивейших строителей и преданных солдат. Причём каждый муравей ставит интересы муравейника выше собственной жизни.

Все самозабвенно заняты своим делом на своём месте. Чем не разделение труда, к которому человечество пришло лишь после тысяч лет существования первобытными общинами. С той, правда, решающей разницей, что работа муравьёв, такая целенаправленная и рациональная, всё же неосмысленна в отличие от зачастую малоразумного, но всё же осознанного труда человека. И, тем не менее, некоторые учёные считают, что, не будь на Земле человека, следующими претендентами на корону интеллекта стали бы именно муравьи. А фантасты! Те прямо создавали на страницах своих произведений десятки муравьиных цивилизаций, порой мирно соседствующих с человеком, порой вступающих с ним в смертельную борьбу. Ну, хорошо. Муравьи, пчёлы, термиты могли бы при определённых обстоятельствах развить коллективный инстинкт в коллективный интеллект, это мы допускаем. Так почему бы не допустить то же самое в отношении кораллов?

Надя подошла к столу, взяла в руки тяжёлую каменную ветвь, преподнесённую Игорем, — из-за неё, возможно, они впервые узнали о существовании силового поля.

Ветвь на первый взгляд ничем не отличалась от «оленьих рогов» из земных тропических морей: тот же углекислый кальций, в результате цепи превращений ставший шершавым, покрытым кружевной резьбой деревцем с хрупкими побегами, сверкающими стерильной белоснежностью — после автоклава и химобработки на них не осталось ни единой органической клеточки.

Наде вспомнилось, как очищали кораллы горластые, черноглазые мальчишки-мексиканцы: свежеотломленный коралл клали в таз с водой и выставляли на солнце. Вода буквально за день зацветала, коралл из оранжевого превращался в буро-зелёный, а через пару суток, когда все полипы в коралле успевали погибнуть и разложиться, его извлекали и промывали под напором воды из шланга. На глазах осклизлая зловонная ветка обращалась в восхитительный бело-розовый цветок.

По старой сибонейской сказке, кораллы и есть подводные цветы, заколдованные старой морской ведьмой. Чтобы скрыть от людей их красоту и многие волшебные свойства, она превратила цветы в камни и спрятала их на дне. Но от людей трудно что-либо утаить. Не повезло и морской ведьме — не уберегла она свои сокровища.

Разглядев красоту подводных садов, стали люди делать из кораллов украшения, и слава о них пошла по всему миру. Даже там, где о тёплых морях знали лишь по рассказам велеречивых купцов, за кораллы платили чистым золотом. Индейцы обеих Америк делали из кораллов бусы. Галльские воины украшали кораллами шлемы и рукояти коротких мечей. Римляне одевали на шеи своим детям коралловые амулеты, оберегающие от бед и опасностей. Престарелые японские князья пили зелье из толчёных кораллов, чтобы вернуть себе молодость и здоровье. А редкий чёрный коралл из Индийского океана назывался «королевским», поскольку владыки и повелители Индии, обладающие несметными богатствами, считали себя бедняками, пока у них не было скипетра из чёрного коралла.

Потом настали и быстро, к счастью, прошли бурные прагматические времена, когда ярлык с ценой вешался на всё, что угодно, в том числе на кораллы: кто-то подсчитал, что из кораллов выйдет отличный и дешёвый материал для строительства дорог. И закрутились в тропиках, перемалывая подводные цветы в тонны извести, кораллодробилки. Вот когда, должно быть, потирала довольно руки старая морская ведьма!

Надя поднесла коралл к глазам, вглядываясь в пустые ажурные домики. Кого выварила, вытравила она из этих крошечных келий-ячеек? Обыкновенных, лишённых практически какой-либо нервной организации коралловых полипов, таких же примитивных, как их аналоги в земных морях? Или.

Или убиты ганглии чужого, непонятного мозга — частица непостижимо сложного инопланетного разума, который и сейчас, пульсируя от непроходящей боли, неслышно взывает о пощаде?

— О господи, так можно с ума сойти, — вслух произнесла Надя. В конце концов, что такое одна ветка? Не может высокоорганизованное живое существо, тем более коллективное, слишком зависеть от малой своей части. Муравейник, даже если его на две трети разрушить, всё равно восстанавливается.

А тут всего одна ветка.

Наде стало страшно — за чужой, может быть, всё-таки существующий на Кайобланко коралловый разум. «Нет, не может быть, чтобы мы его убили, — думала Надя о кораллах. — Он здесь, наверное, уже тысячи лет, или даже десятки тысяч, у него должен быть иммунитет к некрупным повреждениям. Он должен уметь защищаться. Он и умеет — у него есть поле, он им мог нас блокировать. Или даже уничтожить. А раз он этого не сделал — значит, он не видит для себя никакой опасности, не боится потерять десяток-другой ветвей. Или он просто цивилизованнее нас и не ставит свою жизнь выше жизни других разумных существ?» Надя попыталась представить, как будет проходить их старт. Они усядутся в мягкие, удобные кресла. «Готовы?» — спросит Роберт. «Готовы!» — ответит она. Игорь молча кивнёт.

И Роберт нажмёт кнопку пуска. Из реактивных сопел ударят оранжевые струи. Дисколёт приподнимется, подожмёт плоскостопые лапы и гигантским жуком рванётся вверх, сквозь воду, сквозь безоблачное кайобланковское небо, туда, где на орбите ждёт их грузовой прицеп. А внизу останется безжизненное дно, залитое стекловидным сплавом. И на краях седловины, на тех дальних откосах, где они с Игорем видели совсем редкие, чахлые каменные кустики, будут корчиться в агонии последние обожжённые кораллы…

«Нет, нельзя этого допустить! — мысленно закричала Надя. — Мы же люди! Уж лучше… Лучше самим…»

И тут же возбуждённое воображение нарисовало новую картину. Словно заглянув в возможное будущее, Надя увидела салон дисколёта с едва мерцающим освещением; превращённого голодом в живой скелет Игоря; Чекерса, без сил лежащего на полу и судорожно ловящего бескровными губами застоялый затхлый воздух… Надя сама вдруг почувствовала приступ удушья, повернула регулятор кондиционера. В каюту хлынул поток свежего, прохладного и вкусного, как родниковая вода, воздуха. И сразу стало легче.

«О чём это я? — недоуменно спрашивала себя Надя, освобождаясь от кошмарного наваждения. — Какой разум, какой мозг? Несколько странных происшествий — и уже мерещится инопланетный интеллект. Чушь какая. А я-то хороша: начинающий учёный, биохимик со специальной подготовкой — а впечатлительна, как девчонка. Это же надо такого нафантазировать: добровольно обречь себя на гибель, отдать свою жизнь! Единственную жизнь и не увидеть больше Землю, днепровские закаты в черешневых садах… Навсегда, навечно отказаться от любимого дела, от молодости, только-только осознанной и потому ставшей великой ценностью, не познать большой, настоящей любви, не испытать материнства… И ради кого? Ради полипов каких-то, почти что амёб, наверняка не уникальных в океане Кайобланко. Нет, какая же я дура, просто невероятная дура!»

Надя окончательно успокоилась. Вот так из мухи делают слона, из кишечнополостного полипа — гиганта мысли. К чему усложнять, когда всё достаточно просто?

И поморщилась, ощутив слабый и в то же время неприятно болезненный укол от ещё раз затухающим бликом мелькнувшей мысли: «А вдруг всё и в самом деле не так просто?»

Надя ошибалась, предположив, что Краснов сидит и «заводит» себя в библиотеке. Не было его и в каюте у Чекерса.

Пилот и эколог разговаривали в рубке. И если б Надя заглянула в этот момент к ним, она была бы удивлена спокойному, деловитому тону их беседы.

— Игорь, — пилот сидел в кресле напротив Краснова, — давай ещё раз попытаемся разобраться. Скажи как эколог, хотя бы теоретически это возможно — чтобы кораллы развились до уровня интеллекта?

— Ты же знаешь, Боб, почти все верят в существование разумной жизни на других планетах, но пока разума ни на одной из известных планет не обнаружили. А теоретически… Чего-чего, а теорий хватает. К примеру, есть гипотеза, что при наличии определённой стабильности окружающей среды какие-либо из форм органической жизни рано или поздно обязательно достигнут стадии интеллекта. Но тут снова проблема, что считать интеллектом?

О критериях разума существует много спорных точек зрения. Одни философы считают, что разум — это умение трансформировать окружающую среду в собственных интересах, например, добывать полезные ископаемые или строить города.

Другие им на это возражают, не ставят качественной границы между Человеком Разумным и существами, разумом явно не обладающими: бактерии-металлофаги куда раньше людей начали добывать из почвы и морской воды чистые металлы, а обладатель прекрасно развитых конечностей — осьминог — живёт в собственно, так сказать, построенных поселениях. Интеллект, утверждают они, проявляется прежде всего в употреблении обширного числа речевых символов, способности к абстрактному мышлению и анализу, умении решать математические задачи. Многие в интеллекте видят способность понимать и контролировать взаимосвязи. А есть и совсем широкая формулировка, по которой разум начинается с осознания себя. Ну, по этому определению на практике судить вообще о разуме невозможно. Стоит себе, скажем, баобаб тысячу лет, и кто его знает: вдруг он давно уже осознал и себя, и собственное место в мироздании, вполне ими удовлетворен и философски!

— Но разработаны же специальные системы для определения интеллекта, тесты, шкалы…

— Однако единой системы нет. Наверное, всё-таки невозможно провести чёткую линию между разумом и неразумом. И судить, что отнести по эту сторону, а что по ту…

— Вот видишь: судить невозможно, а мы судим. Каждый день судим, каждую минуту, на каждом шагу уничтожая какую-то жизнь — бактерии, насекомых, скот, баобаб твой, насчёт которого ты сейчас острил. А вдруг он и в самом деле разумен? Или есть гарантия, что нет?

— Абсолютной, стопроцентной гарантии дать невозможно, Боб, — покачал головой Краснов. — Существует определённая вероятность, что этот баобаб окажется как-то по-своему разумен. Но с позиции всего человеческого опыта вероятность подобная ничтожна.

— И потому сбрасывается со счетов?

— Сбрасывается. Органическая жизнь зиждется на движении из одной формы в другую. Иначе не было бы эволюции.

— Так уж бы и не было? — усомнился в категоричности последнего утверждения Чекерс.

— Скорее всего, не было бы, — поправился Игорь. — Я всё же считаю, что разумная жизнь должна уметь влиять на окружающую среду для достижения отдалённых, несиюминутных целей. А значит, при необходимости и видоизменять гетерогенную органику.

— Убедил, убедил. Границ нет, но человек единственное явно разумное существо и потому имеет право другие существа «при необходимости видоизменять». Так что же нам мешает «видоизменить» горстку кораллов? Или раз тебе показалось, что они тоже умеют воздействовать на среду, их можно уже считать на нашей половине?

— Ты же сам спросил меня про теорию, Боб. Теоретически колония коралловых полипов могла эволюционировать до образования интеллекта, как любое другое живое существо. Тем более на незнакомой нам планете.

— Не вижу последовательности, Игорь. Кораллы воздействуют на твою руку, на угрожающую тебе барракуду — и ты предполагаешь в них разум и готов поступиться ради них жизнью. Но вот на тебя пытается воздействовать барракуда — и ты объявляешь её хищником и палишь из станнера, чтобы убить её. Где логика?

— Я человек, Роберт, и сужу человеческими мерками. Когда на тебя мчатся с разинутой пастью, трудно в этом усмотреть попытку к контакту. Скорее всего, это обычные действия крупной хищной рыбы, типичные для любой открытой экосистемы, где идёт борьба за выживание. А вот кораллы проявили себя нетипично.

— Перечисли эти нетипичные проявления, если тебе нетрудно, — Чекерс приготовился загибать пальцы. Или, вернее, отгибать, подумал Игорь: сам он, когда вёл счёт на пальцах, всегда раскрывал ладонь и начинал загибать пальцы с мизинца, — Роберт же выставлял сжатый кулак и на счёт «раз» выпрямлял большой палец…

— Фактов немного, — сказал Игорь. — Первое. Ночью, в белом свете, кораллы дают розовые оттенки, а под прожектором и даже после его выключения наблюдается сложное цветное свечение, в котором может заключаться информация. Второй факт. Вчера, когда я хотел отломить коралловую ветвь — не нечаянно, как во время ходьбы по дну, а специально, — то мне на мгновение сковало руку, словно кто-то невидимый пытался попросить не делать ему больно. И, в-третьих, эпизод с барракудой. Она была блокирована при таких обстоятельствах, что я усматриваю в этом лишь одну цель — дать нам с Надей уйти…

— Всё? Фактов больше нет?

— Всё.

— Хорошо. Теперь давай я объясню эти факты по-своему. Начнём со свечения. — Роберт вернул в кулак один из трёх отогнутых пальцев. — Не мне тебе рассказывать, сколько в природе люминесцирующих животных. Какими только цветами они не светятся: кто белым, кто жёлтым, кто багрово-красным. А на твоём Анторге — разве не переливается всеми цветами радуги анторгская утка?

— Только в инфракрасной подсветке, — заметил Игорь.

— Ну и что? А прожектор — разве не подсветка? Причём не забудь, что мы в океане, где особенно много всяких «хамелеонов»: осьминоги, камбалы, креветки. Пойдём дальше, насчёт «скованной» руки. Ты сам говорил, что руку тебе могло свести просто от усталости. Могло ведь?

— Могло.

— Вот видишь. И последнее. Вовсе не обязательно, что барракуду кто-то держал, не пускал к вам. Почему бы не предположить, что на неё так странно подействовал станнер?

— Я расшифровал кое-что из записей на лабораторном компьютере, Боб, — возразил эколог. — Эта барракуда действительно невосприимчива. У неё целых четыре моторно-двигательных центра, дублирующих друг друга: невероятный запас жизнестойкости. Дать импульс, способный перекрыть диапазон всех четырёх центров, наша стан-игла не может. В лучшем случае парализуются два, но барракуда этого даже не почувствует.

— Вот как? Ладно, предположим. Но даже если допустить, что некое силовое поле возникает и генерируют его кораллы — что ещё надо доказать! — оба случая могли всё-таки быть проявлением элементарного защитного инстинкта. Морской угорь генерирует же для защиты электрический заряд. Или актинии — силовое поле может оказаться чем-то наподобие их стрекательных нитей. Нагнулся ты за веткой — щёлк, включился блок защиты, агрессор остановлен. Разогналась барракуда в атаке, приблизилась к коралловому кусту — вы-то стояли тихо, не шевелясь, — щёлк, снова блок. Всё. Нету больше твоих фактов. Есть только подозрения, причём практически ничем не обоснованные.

К удивлению Чекерса, Игорь не стал спорить.

— Да, ты прав, — сказал он, — это не более чем догадка. И собственными силами нам не разобраться. Но всё же… Кораллы существуют колониями, а разговоры по поводу «коллективных интеллектов» давно ведутся на Земле. И мне, как человеку с Земли, легче допустить, что мириады разрозненных полипов связались в сложную единую структуру. И предположить, что у этой структуры вероятность разумности выше, чем у любого баобаба.

— Правильно, выше, — буркнул пилот. — Я тут тоже кое-что просчитал на компьютере. На центральном. На базе собранных на момент данных вероятность разумности у кайобланкских кораллов оценивается в три пятьдесят шесть с шестёрками на конце процентов. Тебе это что-нибудь говорит?

— Не самый высокий индекс. На Ас-Сафире было шесть и семь. На Трастворди — восемь и одна. Вдвое больше. И оба раза разумность не подтвердилась.

— Именно. И тут, скорее всего не подтвердится.

— Боб, я сам прекрасно осознаю, что шансы ничтожны. Но они всё-таки есть. И если, прилетев домой, мы выясним, что кораллы были разумными. Слышишь, я говорю «были»!

— Ну ладно, — хлопнул ладонью по подлокотнику кресла Чекерс. — Что ты предлагаешь?

— Нельзя уничтожать колонию кораллов.

— То есть нельзя взлетать?

— А какие будут последствия взлёта?

— Сейчас узнаем, — Роберт сдвинул панельку на пульте, привычно настучал задание корабельному компьютеру. Сразу, как только он окончил передачу, из печатного устройства поползла тонкая чёрная лента, испещрённая кружками. — Как я и думал, — сказал Чекерс, бегло просмотрев ленту.

— При взлёте на самой малой ионной тяге средняя температура воды в радиусе шестьдесят метров вокруг дисколёта поднимется до восьмидесяти двух Цельсия.

— Плохо, — нахмурился Игорь. — Рыбы погибнут все. А кораллы — их в лучшем случае уцелеет процентов десять-пятнадцать. Не более. Скорее даже меньше.

— Слушай, Игорь, — непривычно тихо и как-то просяще обратился Роберт к экологу, — а может, колония выживет, восстановится? Ведь за века существования у неё должна была выработаться чертовская жизнестойкость. Как у той барракуды.

— Возможно, если это колония обыкновенных кораллов. Но тогда и разговор вести не о чем. А если предположить, что это мыслящая структура, то на восстановление рассчитывать не приходится. Чем сложнее мозг, тем чувствительнее он к обширным травмам.

— А не наоборот? — удивился Чекерс. — Высокая организация предполагает высокую выживаемость?

— Нет, в том-то и парадокс. По мере эволюции в сторону интеллекта у существа, помимо первичных средств защиты, — клыков, когтей, ядовитых колючек, — вырабатывается как бы вторая линия обороны. Сперва это камень, палка, потом орудия всё усложняются, совершенствуются, и «вторая линия» становится основной, а позже и вовсе сводит значение первой почти на нет. Отбери у дикаря его топор или у средневекового рыцаря его доспехи — и вряд ли они долго проживут на белом свете. А мы, люди космической эры, — предкам мы бы показались всемогущими, но могущество наше в коллективности знаний и средств, отдельно же, каждый сам по себе, мы отнюдь не исполины тела и духа. Окажись я, к примеру, сейчас в осенней тайге в одном костюме, без запасов и рации, — думаю, я больше недели бы не протянул. Кораллы, если они разумны, давно уже обезопасили себя от врагов. Да и какие у них враги? Морские животные и рыбы? Силовое поле от них — прекрасная защита. Штормы? Смешно, какие могут быть штормы на шестидесяти метрах. Нарочно или нечаянно, но кораллы живут в идеальной экосистеме, они неуязвимы, давно уже неуязвимы, а потому не готовы, скорее всего, к таким неведомым катаклизмам, как тепловой удар. Это будет конец.

— Та-ак. — задумчиво протянул Чекерс. — Будем считать, что с возможностями кораллов мы разобрались. Ясно, что ничего не ясно. Подумаем, что останется нам.

— Боюсь, не так много, Боб.

— Короче говоря, есть два варианта: либо взлететь, либо не взлететь. Первый мы обсудили — колония при взлёте, по всей видимости, будет уничтожена. Результат нежелательный.

— Недопустимый, Боб.

— А если мы останемся… — Пилот снова пробежал пальцами по клавиатуре компьютера, считал ответ. — Системы жизнеобеспечения дисколёта отдельно от прицепа смогут нормально функционировать 108,72 дня.

— Это значит, что у нас всего три с половиной месяца.

— Выходит, так. Мы можем отсидеть на дне ещё сотню дней, наблюдая кораллы, а потом всё равно придётся стартовать. Что-нибудь это даст?

— Нет, Боб, сидеть нет смысла, — покачал головой Игорь. — За три месяца всё, что мы можем сделать, — получить, если повезёт, пару аргументов в пользу разумности кораллов или против. Быть может, мы даже убедимся в их разумности. Но доказать, что они определённо лишены интеллекта и надо, не терзаясь сомнениями, взлетать, мы не сумеем — нам это не по силам. Всё равно остаётся тот же выбор. Если только… Скажи, Боб, есть шанс, что за это время нас успеют найти и поднять без вреда для кораллов?

— Исключено. Хватятся нас самое раннее через два месяца. Пока из центра вызовут аварийку, пройдёт ещё месяц. Потом им надо будет ещё долететь, найти на орбите прицеп, взять с борта журнал маршрута и искать наше блюдце по всей трассе. Нет, помощь не поспеет, абсолютно точно.

— И сигнал никак не дать, — с досадой сказал Игорь. — Это же надо — не оборудовать дисколёт передатчиком!

— Ты не прав, Игорь. Аппаратура сверхдальней связи есть на прицепе. Но зачем перегружать дисколёт — автономно он действует недолго — редко больше месяца, и абсолютно надёжен. Надо будет — он пробьётся не то, что через океан, через лёд, через плазму пройдёт. А нужно вести тебе передачу — поднимайся на орбиту и веди сколько душе угодно. То, что у нас сломался пропеллер, пустяк, системы планетарных функций все продублированы, а пропеллеров в прицепе так целых три запасных. Инструкторы предусмотрели всё, чтобы прицел обеспечил любую потребность дисколёта, и всё, чтобы дисколёт к прицепу мог всегда вернуться. Они не предусмотрели только, что экипаж может не захотеть взлетать. Или пойдёт над незнакомым морем на бреющем полете. Или надумает кормить собою барракуд. Человеческую глупость и её последствия предусмотреть невозможно.

— Ну зачем же глупость? — сразу заершился Игорь. — Ошибки. Никто не застрахован от ошибок. Кстати, за полет не только я их понаделал, но и ты. И если ты хочешь всё свалить на меня.

— Ничего я не хочу на тебя сваливать, — махнул рукой Роберт. — Я хочу избежать новой ошибки. Уже непоправимой. Второй раз мне не простят.

— Второй? — Игорь с удивлением посмотрел на Чекерса, ему трудно было поверить, что у пилота в прошлом могли быть серьёзные неприятности.

— Давняя история, Игорь. Впрочем, не такая уж давняя, чтоб забыть.

— Роберт поднял левый локоть, кивнул на прямоугольную нашивку с двумя маленькими золотистыми спутниками. — Тебе, наверное, странно, что у меня всего второй класс, по возрасту пора уже иметь и первый.

Игорь пожал плечами и промолчал: он, конечно, видел нашивку Чекерса, но не обратил на неё никакого внимания. Он считал, что каждый имеет такой класс, какого заслуживает, а о пилотских способностях Чекерса судил не по званию и был о них, кстати, довольно высокого мнения.

— Можешь думать обо мне что угодно, — по-своему истолковал его жест Роберт, — но в двадцать четвёртом году в Солнечной регате моя космояхта пришла второй. Патрик Симон звал меня в профессиональные гонщики.

Я решил стать пилотом, мне прочили блестящую карьеру. И всё испортила глупая, дурацкая ошибка. Пять лет назад мои документы пошли на переаттестацию. Стандартная процедура: я имел третий класс, налетал на средних кораблях положенный километраж, подал рапорт. Мне дали квалификационное задание: на «скарабее», одноместном, но довольно мощном корабле, собирать всякий космический хлам типа старых спутников, зондов, отработанных топливных баков, астероидов с промышленным содержанием металлов. Выделили сектор в районе регулярных грузовых трасс, который надлежало обработать. Работа не слишком сложная, но самостоятельная, я был доволен: вся компания — ты да буровой компьютер. За полгода я должен был расчистить свой сектор от мусора, притащить на базу сколько-то там килотонн металлолома — и диплом пилота первого класса у меня в кармане. А соответственно — и назначение командиром на приличный лайнер. Отлетал я месяца четыре, спокойно делая своё дело, и вдруг этот астероид! Будь он трижды проклят.

Игорь почувствовал, что на сердце у него потеплело: раз человек способен выругаться, значит, ещё не всё потеряно.

— Приборы засекли его издалека, — продолжал Чекерс, — это был тривиальный космический булыжник с высоким содержанием марганца в грунте. Я приблизился, завис, как положено. Оставалось захватить его манипуляторами, металл выплавить и погрузить, а шлаки распылить на атомы. Я уж было собрался всё это выполнить, как заметил на поверхности астероида, в невысокой скале, пещеру с идеально круглым входом. За четыре месяца путешествия о чём только не думалось! И о пришельцах, и о параллельных мирах, и об исчезнувших цивилизациях. Наверное, поэтому первой мыслью, которая при виде пещеры пришла в голову, было: их следы! Повисел-повисел я над астероидом, поостыл немного и понял, что дырка эта всё-таки скорее метеоритного, нежели искусственного, происхождения. И всё же, а вдруг?

Я оказался перед выбором, похожим на наш сегодняшний: либо поставить на астероиде маяк и вызвать к нему научное судно — но насмешек, если я подниму ложную тревогу, мне хватит до конца дней; либо, не мудрствуя лукаво, пустить астероид на переплавку. Надо было, конечно, выбрать первое, теперь я так и поступил бы. Но тогда — тогда я был на пять лет глупее. И решил сделать то, что инструкцией для «скарабеев» запрещалось категорически: выйти из корабля. Рассуждал я просто. Если дыра — метеоритный кратер, я тихо расплавлю астероид и о моих фантазиях никто никогда не узнает.

Если же это и в самом деле следы, я — первооткрыватель! Все мы в какой-то период мечтаем о славе.

Выход в космос для меня никакой сложности не представлял, я десятки раз выходил с кораблей самых различных типов. Натянул скафандр, закрепил страховочный конец, отшлюзовался. Подлетел к дыре, заглянул, убедился, что пробил её не бластер, а метеорит. И тут случилось невероятное. Как у тебя с твоей черепахой, из-за которой затонул дисколёт: что может быть невероятнее, чем чуть не врезаться на космическом аппарате в инопланетную рептилию?! Человек такие «невероятности» предусмотреть не может. Их предусматривают ненавистные всем инструкции. Ты не должен был снижаться, я не должен был выходить. В мой «скарабей» попал невесть откуда взявшийся метеорит. В корпус он не ударил, конечно, — метеоритик был пустяковый, защитное поле вовремя врубилось и аннигилировало его. На борту я ничего даже не почувствовал бы. Но я-то был не на борту, когда полыхнуло, а рядом, на астероиде. От гибели меня спасло лишь то, что я в этот момент находился в пещере. И всё равно, я чуть не сгорел заживо и почти ослеп. Страховочный конец испарился при вспышке: не знаю, как я вернулся на корабль и дал SOS. Через два дня на третий меня подобрал проходящий рудовоз. Медики сделали всё от них зависящее, я, как видишь, жив. Осталась только плешь, на которую ты смотреть спокойно не можешь.

Игорь покраснел и протестующе поднял руку, но Роберт неулыбчиво подмигнул ему:

— Не надо, не надо, я сам над ней смеюсь, когда вижу в зеркало. — Он провёл растопыренными пальцами по белёсым волоскам на черепе. — Снять бы их, конечно, да жалко — последние. Но лысина — это мелочь. Выписавшись из клиники, я узнал, что аттестацию не прошёл. Со «скарабея» меня сняли и вместо пассажирских линий перевели на грузовые, помощником на баржу образца раннего средневековья. Поделом — заслужил. И я отлетал на этой развалюхе ещё четыре года, и меня решили простить и снова представили на первый класс. Прикомандировали на год к управлению экологии. Первое аттестационное задание: эта наша экспедиция с Анторга. И на тебе, уже имеем аварийное погружение, поломку винтов. И в довершение ко всему альтернативу: взлететь — и стать варваром, извергом, убийцей кораллов, или ради тех же кораллов пожертвовать кораблём, экипажем с собой вместе — и стать героем, мучеником науки, первой жертвой Контакта. А может, перед всем человечеством дураком оказаться, слюнтяем, ради паршивых полипов, угробивших трёх человек?!

Чекерс вскочил из кресла и забегал по тесной кабине, возбуждённо обхватив себя руками за плечи. Потом остановился перед экологом и неожиданно почти спокойно спросил: — Хочешь, чтобы решение принял я? Сказал «да» или «нет»? Не тот случай, Игорь. У любого решения могут быть слишком серьёзные последствия. Каждый из нас троих должен сделать свой выбор. Решать будем голосованием, так что мнения поровну не разделятся.

Игорь тоже встал, устало кивнул.

— Когда будем голосовать, Боб?

— Завтра, в полдень. Устраивает?

— Да, зачем тянуть. С Надеждой кто поговорит, ты?

— Нет, скажи ей сам. Но. Постарайся не влиять на её решение. Пусть она выскажет своё мнение, а не присоединится к твоему. Или моему.

— Хорошо.

— До завтра, Игорь. — Немного поколебавшись, пилот протянул Краснову руку, и впервые с того раза, когда их знакомили накануне полёта, они обменялись крепким мужским рукопожатием.

…В ту ночь кораллы светились сами по себе, без прожектора. Цвета пёстрыми волнами перекатывались по рифу, взлетали на утёсы — и вдруг наверху тускнели, а загорались однотонным сплошным ковром по всему дну. Иногда в тёмной воде вспыхивали праздничные гирлянды, обвитые вокруг невидимых новогодних ёлок.

Время от времени беспорядочные узоры начинали складываться во что-то напоминающее геометрические фигуры, но сходство было отдалённым, почти неуловимым, и его вполне можно было приписать игре собственного воображения. Несколько раз напротив окна эколога гирлянды превращались в написанное радужными буквами слово «Надежда». И это было странно, даже чудовищно: на дне инопланетного океана читать обычное имя земной девушки. Но Игорь, помня, как накануне сам выводил эти буквы лучом прожектора из кают-компании, понимал, что объяснить явление можно чем угодно: остаточной флуоресценцией, например, или наличием у кораллов какой-то световой памяти, и что любое, самое фантастическое объяснение будет куда правдоподобней, нежели видеть в переливах осмысленные сигналы.

Другие члены экспедиции тоже смотрели, каждый из окна своей каюты, на цветовое безумие, бушующее в море вокруг дисколёта, и думали о том, что всё возможно в этом странном мире, и разница лишь в степени вероятности одного предположения по сравнению с другим.

Всем было ясно, что в объяснение загадочному поведению кораллов можно выдвинуть сотни гипотез, но любую из них — и самую разумную, и самую немыслимую — можно опровергнуть или подтвердить только фактами. Фактами, которых у них нет. И без которых придётся принимать решение.

Свечение продолжалось около пяти часов и прекратилось под утро, когда солнце, проснувшись, приоткрыло над горизонтом лучистый оранжевый глаз. Люди больше не видели пляшущих огоньков, которые не давали им спать всю ночь, и легли немного отдохнуть. Но бортовые камеры ещё некоторое время фиксировали слабые голубые вспышки, усталым пульсом вздрагивающие в колючем коралловом теле.

Чекерс включил бортжурнал на запись, кашлянул и начал сухо, официально:

— Открываю наше чрезвычайное собрание. Результат голосования, какой бы он ни был, будет иметь силу приказа и будет обязателен для всех членов экипажа. Собственно, мы можем сразу приступить к голосованию, но я хочу сказать два слова. Решение, которое предстоит нам сейчас принять, человеку выпадает принимать раз в жизни. Нам известны факты, если их можно назвать фактами, и каждый из нас имеет право и основание толковать их по-своему. Напомню вам последствия двух возможных решений: или гибель всех нас, трёх разумных существ с планеты Земля, или гибель коралловой колонии, в которой мы допускаем носителя разума планеты Кайобланко.

Мы могли бы отложить решение на три месяца, но ни один из нас не видит в этом смысла: если мы взлетаем, надо выполнять программу по Кайонегро и скорее везти домой результаты, если мы не взлетаем — что ж, сто дней мы можем удовлетворять своё любопытство. В общем, надо решать. — Чекерс обвёл товарищей взглядом. — Кто первый? Краснов?

Игорь помедлил. Пробарабанил пальцами по столу.

— Я за то, чтобы остаться.

— Сереброва? — повернулся Чекерс к девушке. Не поднимая глаз, Надя еле слышно выговорила:

— Я считаю, мы должны лететь.

— Значит, я. — Пилот засунул руки в карманы. Помолчал секунду: он так не хотел, чтобы его слово стало решающим. — Ладно. Моё мнение — надо взлетать. Таким образом, принимается решение: взлетать. Но. — предупредил он вздох облегчения у Нади и колючую реплику, готовую вырваться у Игоря. — Но мы не должны пренебрегать даже самой малой надеждой на нейтральное решение…

— А что, есть какая-то надежда? — не выдержала Надя.

— Есть. Ночью я провёл некоторые расчёты. Если мы стартуем не со дна, а с уровня поверхности, температура воды в придонном слое повысится всего до плюс пятидесяти девяти. У рифа появляются шансы выжить.

— Но как нам подняться? Разве пропеллеры не поломаны?

— Поломаны. У верхнего винта отбиты две лопасти. И починить его нельзя. Но мы можем отрезать две симметричные лопасти у нижнего. И если нам удастся оба винта ненадолго синхронизировать, что почти невозможно, то появится шанс приподняться над дном, может быть, даже до самой поверхности.

— А если мы не сумеем их… синхронизировать? — запнувшись, спросила девушка.

— Тогда начнётся такая вибрация, что через две-три минуты ось отвалится. Ось не жалко, но за это время могут выйти из строя многие приборы, может даже разладиться основной двигатель, а это, сами понимаете, конец и нам и кораллам. Поэтому, как только вибрация приблизится к критической, я включаю реактор и даю газ. Будем надеяться, что до этого успеем подняться над дном достаточно высоко.

Игорь с сомнением покачал головой:

— Надежда совсем слабая, Боб. Рифовые кораллы живут при температуре от восемнадцати до тридцати пяти градусов. Любые отклонения вверх или вниз их убивают.

— Это на Земле…

— Внешне они почти неотличимы от земных. И пределов их жизнестойкости мы не знаем.

«Так узнай!» — чуть не сорвалось с языка у Роберта, но он вовремя осёкся: конечно, он, Игорь, не может экспериментировать на организмах, в которых предполагается разум.

— И всё же это наш единственный шанс, — сказал Чекерс. Потом добавил: — Наш и их.

Вдвоём Игорь и Роберт вытащили из кладовой покалеченные винты, подровняли огрызки лопастей у верхнего пропеллера, срезали две лопасти у нижнего. Получилась пара пропеллеров довольно жалкого вида, с двумя лопастями под прямым углом друг к другу на каждом.

Потом они влезли в скафандры, выплыли наружу. Быстро закрепили винты на оси таким образом, чтобы сверху они выглядели как один целый пропеллер. Сложили инструменты и, стараясь не разговаривать, избегая смотреть по сторонам — словно что-то стыдное, недостойное готовилось их руками, — вернулись на борт дисколёта.

В половине четвёртого по бортовому времени Чекерс приказал занять места и приготовиться к старту. В кабине пилот сидел один: Игорь устроился в нижнем отсеке, чтобы наблюдать кораллы до последнего момента, Надя осталась в лаборатории следить за показаниями биоаппаратуры.

— Надежда, готова? — начал предстартовую проверку пилот.

— Готова! Даже пристегнулась.

— А ты, Игорь?

— Готов!

Игорь лежал лицом вниз на смотровом сегменте. Под ним, за метровой толщей сверхпрочного, абсолютно прозрачного материала, привычным ходом шла океанская жизнь. Неторопливо сновала взад-вперёд, словно заводная механическая игрушка, стайка серебристых рыб-карандашиков. Какое-то существо шевелилось в обломках кораллов рядом с опорной пятой дисколёта. Приглядевшись, Игорь увидел, что это небольшой рак-отшельник. Деловито щелкая клешнями, рак скусывал с мёртвых веток хрупкие верхние ячейки. По тому, как удовлетворённо раскачивались его усики, было понятно, что у него идёт обед, и весьма обильный: вместе с известковой крошкой в воду сыплются и останки коралловых полипов.

Которых убили мы, подумал Игорь. И тут же вступил сам с собой в спор: тогда ведь мы не знали. Хотя и теперь не знаем, но мы не выбирали место для посадки. Полноте, а если бы выбирали? Если бы прилетела ихтиологическая экспедиция, корабль бы обязательно посадили на дно посреди колонии кораллов. Что там два-три сломанных куста! Эх, люди-люди! Впрочем, разве только люди? Разве отменили бы пришельцы; посадку в земном лесу, если б под их звездолётом вдруг оказался муравейник? Или птичье гнездо? Или червяк дождевой?!

А может быть, и отменили бы. Игорь перевёл взгляд с лафетной пяты на саму телескопическую опору-амортизатор: тонкую, шаткую на вид трубку, уверенно держащую четверть всего веса дисколёта. Ещё несколько мгновений — и опоры дрогнут, оторвутся от дна, оставив круглые отпечатки, а потом.

Игорь снова, до боли напрягая глаза, вгляделся в кораллы.

Знают ли, догадываются ли они, что будет потом? Или они настолько низко организованы, что для них нет смерти, есть лишь очередной этап развития, освобождающаяся от жильцов известковая ячейка, на которой можно поселиться и построить новую клетушку? Может быть, всё может быть.

— Внимание, ребята. Включаю вертолётный режим, — сообщил Роберт.

По тому, как бросились врассыпную рыбёшки, как нырнул под обломки рак-отшельник, Игорь определил, что винты начали проворачиваться. Над дном вспучилось облако мути и стало расти по мере того, как винты набирали обороты. Вот в облаке скрылись кораллы, вот муть застила смотровой сегмент. Дисколёт качнулся и стал медленно приподниматься. И почти сразу Игорь почувствовал вибрацию. Она застучала медными молоточками в корпус, заставляя дисколёт вздрагивать короткими, судорожными рывками.

— Плохо дело? — спросил Игорь.

— Терпимо, — обнадеживающе крикнул Чекерс. — Мы поднимаемся. Лишь бы вибрация не усиливалась.

Не успел он договорить, как молоточки превратились в глухо звенящий будильник, а рывки слились в неровную, лихорадочную дрожь.

Облако мути росло, расползалось, проглатывая колонию, но дисколёт уже оторвался от него, водная толща между ним и прозрачным брюхом дисколёта, к которому прильнул Игорь, постепенно увеличивалась.

— На сколько поднялись? — раздался голос Нади.

— Прошли двадцать, — отозвался пилот. — Вибрация нарастает.

— А если сбросить обороты? — предложил Краснов.

— Нельзя. И так идём на самых малых. Чуть сбавить — опустимся обратно.

Словно стакан разбился где-то в динамиках.

— Лопнуло стекло в анализаторе, — пояснила Надя. — Ну да ничего, за приборами всё равно уследить невозможно, цифры на дисплеях пляшут как сумасшедшие.

— Ты их лучше выключи, — посоветовал Чекерс, — а то они все могут испортиться.

Чтобы о прыгающий пол не разбить лицо, Игорь подложил под подбородок ладони.

— Игорь! Голова… Болит голова! — вскрикнула Надя. Удивиться, как в такой момент можно говорить о головной боли, Игорь не успел. Будто разъярённый шмель ворвался к нему в мозг.

— М-м-м… — сдавленно замычал он, сжимая виски.

— Терпите, ребята, это от вибрации, — сказал Чекерс. По голосу чувствовалось, что и ему несладко.

— Высота? — спросил Игорь.

— Минус тридцать.

Тридцать метров до поверхности. Пройдена только половина. Поднимутся ли они, продержатся ли ещё полпути? Стараясь не замечать головной боли, Игорь посмотрел вниз. Мути уже не было видно, всё дно казалось сплошным темным пятном. Пятном, в котором скрылись, растаяли мириады примитивных, не ведающих о своей судьбе коралловых полипов. Или один большой, сложный, гадающий сейчас о поведении пришельцев коралловый Разум?

— Всё, — сказал пилот, — вибрация подходит к критической. Пускаю реактор на холостой.

Нет! Только не сейчас, хотя бы ещё десяток метров.

— Боб! — закричал Игорь. — Прошу тебя, подожди. Если ты дашь газ на этой высоте, у них нет шансов.

— Если я промедлю ещё минуту, — тяжело дыша, откликнулся пилот, — может разладиться реактор. И тогда шансов не будет у нас…

Всё, подумал Игорь, ничего не вышло. Сейчас Роберт остановит винты, нажмёт красную клавишу — и под дисколётом вспыхнут четыре огненных столба. Корабль прорвёт одеяло оставшейся над ними воды, пронесётся сквозь атмосферу и, как кенгурёнок в сумке матери, скроется в безопасном чреве прицепа. А внизу, на дне, будут корчиться в агонии умирающие обваренные кораллы. Сможет ли он после этого смотреть людям в глаза? Называть себя экологом? Да просто останется ли он человеком? Как жить потом, если выяснится, что кораллы всё-таки. Игорь в отчаянии стукнул кулаком по гладкому прозрачному полу.

— Боб! Держись, держись до последнего. Пусть они обычные кораллы. Но мы же люди! Держись до последнего!

— Не могу! — прохрипел Чекерс. — Больше не могу, ребята. Сейчас буду давать газ.

Игорь закрыл глаза, вжался в пол. Всё его существо будто слилось с дрожащим корпусом дисколёта, как в себе он почувствовал беспредельную боль корабельных мышц, рвущиеся нервы приборов, хрустящие кости переборок. Дисколёт, построенный для космических путешествий, из последних сил сопротивлялся разрушительной, всепроникающей силе вибрации, и всё же Игорь, стиснув зубы, мысленно уговаривал его не сдаваться, приподняться ещё, ну хоть на метр ещё.

Чекерс выключил пропеллеры, и тут же навалилась какая-то странная, гудящая, хуже инфразвука сверлящая мозг тишина. Сделавшийся с кораблём единым целым, Краснов вздрогнул, ощутив нажатие пусковой клавиши, услышал лёгкое ворчание набирающего мощь реактора. И, уже ни на что не надеясь, тем не менее, продолжал подталкивать дисколёт вверх, чтобы отвоевать ещё хоть немного глубины, хоть немного ещё увеличить шансы кораллов на выживание. Шансы, которых практически нет. Да и какие могут быть шансы, осознавал Игорь, когда от кораллов до дна всего тридцать шесть метров, подъем прекращён, а раскалённая струя ударит ровно через три секунды.

…Атолл совершенно отчётливо помнил каждый миг своего детства. И юности. И зрелости, которой, он не без самоуверенности считал, уже достиг. Именно поэтому, наверное, — из-за того, что любой момент его жизни был всегда с ним, стоило лишь захотеть вспомнить, — он не был склонен к сентиментальности. Но время от времени он всё же любил оглянуться назад.

Вначале было Младенчество.

Оно началось, когда завершилось седьмое Великое обледенение. Собственно, обледенение не кончилось тогда, а достигло своей высшей точки, апогея: лёд покрывал половину планеты, но уже не наступал. Как узурпатор, не рассчитавший своих возможностей и отхвативший слишком большой кусок чужого пирога, обледенение выбилось из сил, вцепилось в завоёванную территорию и тщилось удержать.

Почему он родился именно в то обледенение, а не раньше?

Скорее всего потому, что седьмое обледенение было самым мощным. Оно забрало бесчисленные массы воды, и подводное плоскогорье, которому было суждено стать его родиной, всегда находившееся на безжизненной глубине, очутилось вдруг в каких-то полутора десятках метров от поверхности. Это был один из немногих свободных ото льда участков океана, и прежде всего там начало сказываться действие солнца и вулканов: температура воды над плато стала подниматься. Она повышалась медленно, почти неощутимо, на доли градуса в столетие, но этого оказалось достаточно.

Наложились друг на друга тысячи случайных факторов.

На свет появился он — крохотный полип с венчиком тонких щупалец над ротовым отверстием. Жадно загоняя микроскопический корм в полость желудка, он спешил вырасти. Когда пришла пора, на вытянутом трубчатом тельце набухла почка.

Не отделившись, почка превратилась в самостоятельный организм, но, тем не менее, это одновременно был и он сам: его стало двое. А потом ещё больше, и ещё, и ещё.

Мыслей в тот период не было, лишь великий всепобеждающий инстинкт размножения. Этот инстинкт помог осознать или угадать, что незащищённые полипы — слишком лёгкая добыча, основная часть новых организмов обречена на гибель. Путь к самосохранению нашёлся; чтобы выжить, пришлось научиться извлекать из воды кальций, перерабатывать его и откладывать известковыми панцирями на нежную эпидерму.

Решение оказалось верным. Громоздясь друг на друга, замуровывая под собой мёртвых сородичей, возводя над их опустевшими жилищами очередные этажи каменных келий, недосягаемые теперь для большинства врагов коралловые полипы стали разрастаться в колонию. Хорошо прогреваемая вода, небольшая глубина, обилие солнечного света, а значит, и пищи — это были идеальные условия для размножения. Высовывая из окошек ловчие усики, хватая добычу и прячась при малейшей опасности обратно, кораллы слой за слоем доросли почти до поверхности, но там и остановились — отливы регулярно обнажали верхнюю часть колонии, и полипы без воды гибли.

Кораллы устремились вширь, и за несколько сот лет заполонили всё мелководье и поползли по подводным склонам вниз.

Однако тепла и света хватало лишь на сравнительно небольших глубинах. Ниже было голодно, и удержаться там удавалось лишь благодаря книдобластам — стрекательным нитям-арканам, которые научились вырабатывать в себе полипы.

Но глубже двухсот метров и книдобласты не помогали, прокормиться там оказалось вообще невозможно.

Отлогие когда-то склоны подводного плоскогорья, обрастая кораллами, выпрямились, потом стали приобретать отрицательный уклон. Но колония увеличивалась лишь в верхней, благоприятной для жизни части, превращаясь в гигантский гриб, и, достигнув предельных размеров, края шляпки под собственным весом обламывались.

Популяционный взрыв кончился. Бурная, бездумная репродукция натолкнулась на преграду.

Первый тупик количественного роста родил первую протомысль.

Снова появилась возможность для благостного экстенсивного развития — отнюдь не та среда, где могла бы разгореться едва затеплившаяся искорка мысли. И потянулись века того монотонного сытого существования, из которого так и не удалось бы выйти, если бы не началось отступление ледников.

От мощного ледяного покрова, голубой эмалью залившего континенты и моря Кайобланко, стали откалываться куски. Ветры и волны носили их, размывая и растапливая, ударяя о берега и сталкивая друг с другом. И когда такой айсберг проходил над Атоллом — а это теперь был атолл, классический кольцевой коралловый риф с лагуной посередине, — разрушения были страшные. Многотонные ледяные глыбы чудовищными лемехами вспахивали коралловые луга, оставляя за собой мёртвые, покрытые известковой крошкой пространства. Некоторые айсберги цеплялись за плато и надолго застревали на нём, и тогда падала освещённость, резко снижалась температура воды.

Численность колонии сократилась в несколько раз, возникла реальная угроза полного вымирания, но кораллы не сдавались и, борясь за жизнь, лихорадочно мутировали. Так крошечные разобщённые полипы сперва почувствовали своих ближайших соседей, потом установили взаимные связи со всеми остальными полипами в Атолле.

Началось инстинктивное объединение живых примитивных организмов, и оно дало результат: кораллы научились складывать свои ничтожные в отдельности биомагнитные потенциалы в мощное силовое поле — то самое оружие, которое можно было теперь противопоставить бездушным ледяным монстрам.

Сначала Атоллу удавалось останавливать лишь небольшие льдинки в миллиметрах от живой поверхности, позже пришло умение удерживать на безопасном расстоянии и отводить в сторону почти любые айсберги. Это был успех, но ещё не триумф.

Самые крупные айсберги прорывались через защиту и наносили большой урон. К тому же ещё началось активное таяние ледников, и уровень океана стал быстро повышаться. Появилась опасность опять оказаться на глубине, где никакое поле не поможет сохранить жизнь. Колонию коралловых полипов ждала бы неминуемая гибель, но колонии уже не было — был он, Атолл. Это ещё не разум, но уже существо с достаточно высокой организацией, способное выжить.

Атолл начал контролировать свой рост, активизируя почкование в верхней части, заполняя борозды, прорезанные льдинами, новыми полипами, стремясь угнаться за прибывающей водой и удержаться на прежнем уровне от поверхности.

И наступило Детство.

Оно наступило, по всей видимости, тогда, когда общая масса полипов, совершенствующаяся в борьбе со стихией, достигла критической величины.

Атолл осознал себя. И среду, его окружающую. И факторы, воздействующие на эту среду. И приёмы, которыми можно отгородить себя от нежелательных воздействий окружения. Атолл стал достаточно умным, чтобы понять свою силу и разработать тактику и стратегию самосохранения.

Как новосёл, который, ощутив себя полноправным хозяином в новом доме, Атолл устраивался на океанском плоскогорье, зная, что здесь предстоит провести всю свою жизнь.

Он принял решение основную массу полипов сконцентрировать у себя в средней части, а вокруг неё надстроить уступы, через которые не прорвутся никакие айсберги. В лагуне Атолл на некоторое время замедлил темп роста, дождался, когда над центральной частью стало шестьдесят метров воды, всё прибывающей от таяния льдов, и определил себе эту глубину как оптимальную: она обеспечивала и безопасность, и гарантировала обилие пищи в лагуне. Атолл был мозгом-организмом, и потому ему достаточно быстро, всего за пару тысячелетий, удалось оптимизировать самого себя.

Он отрегулировал продолжительность жизни полипов, увеличив её в лагунной части и сократив на внешней стороне рифов, там, где постоянно приходилось восстанавливать подтачиваемые течением стены.

Он дифференцировал функции различных своих участков, сосредоточив мыслительные процессы в центре, а на периферию вынеся обязанности в основном рецептивные и силовые.

Он окружил себя идеальным, самостоятельно отлаженным микромиром и установил с ним гармоничные отношения. Можно было теперь бесконечно и бесконечно, пока существует океан, совершенствоваться, но.

Атолл вдруг почувствовал одиночество.

И с этого началась Зрелость.

Атолл предполагал, что в океане возможны и другие мыслящие коралловые образования, помимо его, он мечтал о них, он даже бредил ими, рисуя в воображении прекрасные, уютные лагуны, где в таком же одиночестве растут и мыслят его братья. Но проверить, существуют они на самом деле или нет, никак не удавалось.

Будь океан помельче, он мог бы засеять дно полипами и проложить к соседям живую коралловую дорогу, но его плоскогорье окружали тысячные глубины. Он пробовал делать упряжки, прикрепляя к рыбам полиповые блоки, достаточно крупные для сбора и хранения информации, но ни один из таких «разведчиков» обратно не вернулся.

Атолл проанализировал неудачу и пришёл к выводу, что от рыб не будет толку, пока они не обретут хотя бы минимальный интеллект. И этот интеллект дать им сумеет только он сам.

Он разработал технику генной инженерии; начался процесс выведения требуемой породы рыбы. На это могли уйти тысячелетия, и результат невозможно было гарантировать, но Атолл работал.

И втайне от себя, мечтательно, как подросток, надеялся, что, прежде чем он отправит своих посланцев на поиски братьев по разуму, братья сами найдут его. Вовсе не обязательно, чтобы они тоже оказались кораллами. Вполне возможно, они будут похожи на те странные существа, что летают над поверхностью моря. Или на сухопутные создания с материков — мёртвые тела в шторм иногда заносит к нему на рифы. А может быть, явится искусственно созданный посредник, что-нибудь наподобие его сверхрыбы. Неважно, какая у него форма и вид. Главное и обязательное: это будет живое существо, одарённое способностью мыслить, и оно придёт к нему как друг.

Когда огромный металлический краб опустился четырьмя лапами прямо ему в середину, Атолл вздрогнул от боли. Но боль была ничто по сравнению с томительно-сладостным предчувствием: свершилось! Толстый панцирь краба не давал понять, есть ли внутри жизнь, но, когда из его брюха вышли существа с четырьмя конечностями, Атолл решил сразу и непоколебимо: это они.

Атолл предполагал, что понять друг друга им будет непросто, но, раз они пришли, они рассчитывают найти с ним общий язык. А он им в этом поможет. Стараясь не причинить пришельцам вреда, он время от времени демонстрировал себя, «проявлял», но, поскольку он понятия не имел, как это лучше делать, ему казалось, что попытки его весьма неуклюжи. Но пришельцы, судя по всему, испытывали то же самое: в их передвижениях, довольно ощутимых, кстати, для его тела, Атолл пока не видел системы или определённой цели. Но информация постепенно накапливалась, и он надеялся её, в конце концов, расшифровать.

Наметились определённые сдвиги: Атолл начал улавливать биополя пришельцев, и стал различать цвет их эмоций. Найдя нужный диапазон, Атолл теперь продолжал вслушиваться в пришельцев, даже когда те забирались в своего краба. Как ему хотелось понять их, узнать, что знают они, и поделиться тем, что есть у него! Но всё это будет, обязательно будет, раз встреча произошла.

Когда Игорь понял, что Чекерс включил тягу и остановил пропеллеры, он затаил дыхание, готовясь к резкому падению: пока двигатель не заработает, не поддерживаемый больше винтами дисколёт упадёт на несколько метров, «провалится».

Но падения не было.

Срезонировав с бьющимся в отчаянии, захлёбывающимся стыдом бессилия и всё же несдающимся разумом Человека, чужой, но нечуждый Разум напряг свои невидимые мышцы и, словно арбузную косточку, выщелкнул дисколёт на поверхность.

Включился двигатель, гул реактивных струй слился с шипением испаряющейся воды. Дисколёт взлетел вверх и исчез, растаял в небе планеты, уходя к грузовой станции на орбите.

А внизу, на планете со звучным названием Кайобланко, в маленькой подводной колонии кораллов, недоуменно вспыхивали цветные огоньки. Атолл, пытаясь разобраться в происшедшем, снова и снова прослеживал события последних дней. На его коралловых склонах загорались непонятные ему, но явно что-то означающие символы, в которых он всё-таки пытался распознать по-русски написанное имя «Надежда».

Впрочем, Атоллу было ясно одно значение этого символа. Он понимал, что пришельцы обязательно вернутся.

Пушка вероятности

— Всех, кто присутствует в зале суда! Всех, кто видит и слышит нас по каналам связи! Всех прошу приветствовать Трибунал Пальбоса вставанием!

По команде главного Распорядителя две тысячи избранных, получивших разрешение на вход в Дом правосудия, и миллиарды пальбосцев у видеоэкранов встали, склонив круглые фиолетовые головы.

Прошуршав длинными чёрными мантиями, заняли свои места члены Трибунала. Главный судья кивнул головой.

— Ввести обвиняемого! — заорал Распорядитель.

В зал, неслышно скользя на магнитной подушке, вкатился электрический стул, на котором понуро сидел молодой широкоплечий пальбосец с испещрённым глубокими шрамами лицом. Руки и ноги его были пристёгнуты к стулу узкими стальными захватами.

— Достойные жители Пальбоса! — начал процесс Обвинитель. — Всем вам, без сомнения, известно, какие огромные усилия вкладывает наше правительство в решение проблемы контакта. Контакт — это решение всех наших сегодняшних проблем. Это — благоденствие для каждого гражданина нашей непобедимой планеты. Однако для контакта нужно найти планету с весьма определённым уровнем цивилизации. С одной стороны, разум обитателей должен быть достаточно высок. С другой стороны, развитие их науки и техники должно уступать нашему уровню, в противном же случае они могут организовать сопротивление и даже представлять для нас угрозу.

Позвольте напомнить вам случай с Тергумой. Около ста лет назад мы нашли подходящую планету, однако аборигены воспротивились контакту с Великим Пальбосом и уничтожили корабли с нашим десантом. Для усмирения нам пришлось бросить на Тергуму позитронную бомбу. Теперь, — несколько замялся Обвинитель, — контакт устанавливать там больше не с кем.

— Но два года назад, достойные жители Пальбоса, — опять возвысил голос Обвинитель, — наши разведчики нашли ещё одну планету нужного типа. Полученные в результате исследований данные подтвердили, что планета полностью удовлетворяет нашим требованиям. Оставалась последняя, решающая проверка, и наш флот должен был стартовать, чтобы положить в сокровищницу Пальбоса ещё одну жемчужину — может быть, самую драгоценную!

Комитет по контактам доверил провести эту последнюю проверку пилоту Соргу и контактологу Джанку. Нет сомнений в том, что они побывали на планете — это подтверждают приборы. Однако киноаппарат, которым Сорг должен был вести съёмку, исчез вместе со всеми записями, сам Сорг вернулся умалишённым, а лицо контактолога Джанка было покрыто ранами. По всей видимости, была схватка с туземцами. Но Джанк отказывается рассказать правду о том, что с ними произошло.

Обвинитель вздохнул, помолчал, показывая, как глубоко его огорчает поведение Джанка, затем устремил в сторону обвиняемого острый костлявый палец.

— Не куплена ли твоя жизнь предательством. Джанк? Расскажи своему народу всю правду, какая бы она ни была, и, может быть, тебя простят…

Контактолог поднял голову, уставился невидящим взглядом перед собой.

— Я не боюсь казни, Ваше Могущество, — безразличным голосом произнёс он, — хотя не хотел бы умереть. Что же касается моих объяснений, то на следствии я говорил правду.

— Что ж, повтори свою «правду» перед всем Пальбосом, если у тебя хватит совести, — насмешливо фыркнул Обвинитель.

Джанк склонил голову, выражая покорность, и начал рассказ.

— Планета, о которой идёт речь, действительно очень напоминает нашу: как и Пальбос, она четвертая планета в системе своего солнца, обладает близкой массой, имеет схожие природные условия. Местные жители называют свою планету Земля. Сами земляне тоже похожи на нас, правда, кожа у них может быть любого цвета, только не благородного фиолетового, да на конечностях у них лишь по пять пальцев.

Чтобы избежать ошибки, допущенной при контакте с Тергумой, было решено изучить Землю досконально, не упуская никаких деталей. На Землю отправились десятки разведчиков, изыскателей, специалистов по всевозможным отраслям. Мы изучили их технику, искусство, религии, создали модель поведения и могли почти с полной уверенностью сказать, как поведёт себя средний землянин в той или иной ситуации.

И тут вдруг поступило тревожное донесение от агента, занимающегося изучением земной литературы. Он сообщал, что в письменном и устном творчестве землян нередко упоминаются некие существа, обладающие так называемой «волшебной силой». Их называют по-разному: и джины, и колдуны, и демоны, и ещё десятки названий. Агент докладывал, что увидеть хотя бы одного джина в действии ему не удалось, однако в приложении к донесению дал перевод тех описаний, где говорилось о возможностях загадочных существ.

Эти выдержки потрясли военных специалистов, многие отказались поверить в существование «волшебной силы». Тем не менее, сбрасывать эту силу со счетов было бы неосмотрительно, и Комитет по контактам решил провести ещё одну проверку — с помощью пушки вероятности.

Многие из вас, наверное, впервые слышат о пушке вероятности, поскольку применяют её крайне редко, так как каждый «выстрел» поглощает немыслимое количество энергии. Суть пушки в том, что она позволяет практически проверить существование вероятностной реальности. Скажем, предполагается, что где-то, возможно, существует нечто. По специальной таблице рассчитывается вероятность, данные вводятся в пушечный компьютер, а тот вычисляет вероятностные координаты предполагаемой матрицы и запускает туда ракету. Практически мгновенно ракета либо попадает в цель — и тогда экипаж проводит необходимые исследования, либо возвращается в исходную точку — и тогда вероятность можно считать практически неосуществимой.

После того как в пушку была введена соответствующая программа, компьютер определил, что на Земле концентрация волшебства достигала апогея в так называемой Древней Аравии. Мы с Соргом заняли места в ракете, нажали кнопку старта и буквально через несколько мгновений ощутили лёгкий толчок: ракета совершила посадку, а на дисплее перед пилотским пультом зажглась надпись: «Земля, Древняя Аравия».

Мы с Соргом переглянулись: вероятность осуществилась.

Для начала, окружив ракету силовым полем, мы включили обзорный экран. Нашим глазам предстала удивительная картина. Впереди, за массивной каменной стеной, стоял великолепный город. Над стенами возвышались высокие узкие башни и громадные белые дворцы, по дорогам к городу тянулись бесчисленные караваны двугорбых животных, гружённых мешками с товарами. Подступы к городу были запружены чёрными, жёлтыми и даже белыми людьми. Одежды на них были самые различные — от богатых, блестящих под ярким солнцем накидок, закрывающих почти все тело, до узких повязок из тонкой материи, обёрнутой вокруг бёдер. Вся эта масса из аборигенов, животных, повозок кипела и двигалась, и, хотя до нас не доносилось ни звука, можно было представить, какой гам стоял нал городом.

От воспоминаний у контактолога пересохло в горле, он закашлялся. Главный судья кивнул охраннику, тот подал обвиняемому стакан воды. Джанк жадно выпил, обвёл зал усталым взглядом и продолжал:

— До города было около трёх таров, по-туземному — около двадцати тысяч локтей, и мы решили для начала пробы почвы и воздуха взять недалеко от ракеты. Нам было приказано соблюдать строжайшие меры безопасности, поэтому для выхода мы надели скафандры высшей защиты. Напомню, что такой скафандр — фактически целая крепость. Он рассчитан на давление и температуру образования алмазов, ему не страшны никакие кислоты и щёлочи, он практически непроницаем для радиации. Кроме того, у Сорга и у меня на поясе висело по вполне надёжному бластеру. Вот почему, когда мы спустились с трапа и перед нами закружился небольшой песчаный смерч, мы только удивились. Смерч все увеличивался, пока не достиг размеров нашей ракеты. Продолжая вращаться, он стал принимать очертания, напоминающие человеческие, и наконец, превратился в огромного волосатого землянина. Мы едва достигали его колена. Глаза этого существа неприятно блестели, изо рта торчали мощные клыки. Сорг восхищённо застрекотал кинокамерой, а я снял на всякий случай бластер с предохранителя.

— Кто вы, о незнакомцы? — проревел великан таким голосом, что, если бы не модуляторы в наших шлемах, мы вполне могли оглохнуть.

— Мы посланцы другого народа с далёкой планеты… — затянул заранее приготовленную фразу Сорг. Модуляторы громкости, решив, что с великаном надо разговаривать в его тоне, увеличили выходную мощность динамиков скафандра, и слова Сорга прозвучали ещё громче, чем голос гиганта.

Великан испуганно отшатнулся, потом завопил что было мочи:

— О чужестранцы, горе вам! Вы вторглись в мои владения, и смерть будет вам наказанием за эту дерзость. Это говорю вам я, великий джин Харам!

С этими словами он изрыгнул на нас несколько языков пламени. Жара мы, естественно, не почувствовали, но я спросил Сорга, не припугнуть ли этого Харама бластером.

— Нет, Джанк, не вздумай, — прокричал Сорг, ни на минуту не прекращая съёмку. Таким счастливым я его никогда не видел. — Это же та самая «волшебная сила». Пусть покажет все, что умеет, поглядим на его арсенал.

А джин, увидев, что пламя на нас не действует, пришёл в неописуемую ярость.

«Погибни же, несчастный», — заорал он и наступил своей огромной, раза в четыре больше этого стола, ступнёй на Сорга.

Сгоряча я чуть не выстрелил, но вовремя сообразил, что раздавить скафандр не смогут и сто таких великанов. Сумев освободить руку, Сорг даже в таком неудобном положении продолжал съёмку, однако, когда гигант принялся топтать его, не сдержался и подал на скафандр напряжение.

Как ужаленный, великан с рёвом отлетел в сторону и упал на песок.

Надо отдать этому джину должное, он быстро пришёл в себя, хлопнул в ладоши, и перед нами вместо великана возник огромный трёхглавый змей, очень похожий на трекаба с планеты Анторг, только раза в полтора побольше. Одна голова потянулась к Соргу, другая ко мне. Из разверзнутых пастей било пламя, с клыков брызгала кипящая слюна.

Я вопросительно взглянул на Сорга. «Одну можно», — кивнул он мне. Вскинув бластер, я выстрелил. Огненный луч тут же превратил трёхглавого змея в двухглавого. Вместо третьей головы дымился багровый обрубок шеи.

Змей подпрыгнул и рассыпался на сотни мелких горошин, которые раскатились во все стороны и превратились в обнажённых по пояс мускулистых воинов.

Потрясая мечами и копьями, часть воинов атаковала ракету, а часть бросилась на нас. Однако нам их бояться не приходилось: примитивное оружие отскакивало от скафандров, как от брони, схватить же нас не позволял электрический ток достаточно высокого напряжения. Сквозь силовое поле ракеты вообще никто, кроме нас с Соргом, не мог проникнуть.

Наконец демон понял тщетность своих усилий. Воины исчезли, вместо них опять закружился песчаный смерч, который постепенно уменьшался в размерах, пока не достиг высоты человеческого роста, и перед нами появился невысокий старичок со злым горбоносым лицом и белой бородой. На нем был голубой халат, расшитый звёздами, широкие штаны красного цвета, туфли с высоко загнутыми вверх мысами и странный головной убор «чалма», украшенный большим сапфиром. Старик с ненавистью и страхом взглянул на нас и рухнул на колени.

— Пощадите! Вы великие волшебники, о пришельцы, и вы победили меня. Отныне я ваш раб, о горе мне! О горе детям моим и детям моих детей! — С этими словами старик стал рвать на себе одежды и горестно причитать.

Сорг сделал мне знак оставаться на месте, а сам отключил от скафандра внешний ток, подошёл к старику и поднял его на ноги. Пришлось долго объяснять, кто мы и откуда, прежде чем до старика дошло, что мы не волшебники, а только интересуемся «волшебной силой». Но когда он это понял, то выпрямился, приосанился и, не держи я в руке уже знакомый ему бластер, возможно, предпринял бы что-нибудь ещё. Но благоразумие победило, и Харам продолжил беседу, расспрашивая о нашей планете.

Сорг всегда отличался некоторой тщеславностью, и внимание аборигена ему польстило. Он стал рассказывать о Пальбосе, об электричестве, атомной энергии, антивеществе, лучемётах и бластерах, потом перешёл к проблеме контакта. Старик восхищённо чмокал и качал изумлённо головой, словом, всё шло нормально…

И тут я заметил, что индикаторная лампочка киберлингвиста погасла! Это могло означать только одно. Наш киберлингвист был самонастраивающейся системой, то есть должен был переводить с любого языка на наш, а нашу речь — на язык возможных собеседников. Программа прибора — установление языкового контакта оптимальным путём. И раз он отключился, значит, наш собеседник понимал нас без перевода. За тридцать минут джин научился языку Пальбоса! Это действительно походило на чудо, и на всякий случай я навёл ствол бластера прямо на середину звёздного халата.

Сорг окончил свою лекцию, и тут высокомерно заговорил джин.

— О пришельцы, вы великий и мудрый народ. Страна ваша, именуемая Пальбосом, поистине сказочна, и я должен повидать её. Я полечу с вами, на вашей чудесной колеснице.

Заявление было настолько наглым и неожиданным, что мы с Соргом сперва опешили, потом расхохотались.

— Даже если б нам очень хотелось взять тебя с собой, старик, а это далеко не так, мы бы не имели на это права, — со смехом ответил я, — у нас приказ не брать на борт живых образцов. Так что не полетишь ты с нами, разве только если умрёшь!

Перекошенное злобой лицо джина скривилось ещё больше.

— Ах, так! — прохрипел он, багровея и даже начиная приобретать фиолетовый оттенок. — Вы смеете оскорблять великого джина Харама. Знайте же, о глупейшие из глупых, что умрёте вы, а не я. Я уничтожу всех вас, весь ваш народ. Вы будете рыдать и проклинать тот день, когда появились на свет. А первым будешь ты, ничтожнейший! — весь трясясь от ненависти, указал на меня рукавом халата старик. — Я превращу тебя в червя… Нет, в колоду, на которой мясники разделывают бараньи туши! — С этими словами он вырвал из бороды несколько волосков и подбросил их в воздух.

— Берегись, — крикнул мне Сорг.

«Чего беречься?» — удивлённо подумал я, глядя, как джин шевелит губами, бормоча что-то вслед подхваченным ветром волоскам.

И в этот момент произошло нечто страшное. Я понял это по взгляду Сорга: его глаза расширились так, что чуть не выскочили на лоб, кинокамера выпала из рук. «А куда делся джин?» — мелькнула у меня мысль, я попытался обернуться.

И не смог! Я не мог обернуться. Я действительно превратился в колоду!

В первый момент я просто не мог осмыслить, что со мной произошло. И Сорг тоже. Потом он оправился от ужаса, подхватил пень, появившийся на том месте, где только что стоял я, и, беспорядочно стреляя перед собой из бластера, отступил под защиту силового поля ракеты.

Три последующих дня Сорг не взлетал, надеясь, что наваждение пройдёт, и я вернусь в нормальное состояние. Не рискуя выходить из ракеты, он звал джина через наружные громкоговорители, он обещал ему любые сокровища, всё, что угодно, если тот расколдует меня. Но напрасно. Лучше бы он стартовал сразу.

Три дня я был колодой, пнём, обычной корявой деревяшкой. Трудно поверить, но это так. Я сохранил все обычные чувства: я видел, причём видел на все триста шестьдесят градусов, слышал, ощущал запахи. А когда Сорг, вбежав в кабину, уронил меня на пол, я мысленно вскрикнул от боли. У меня остался чисто пассивный контакт с окружающей средой: я её воспринимал, она могла на меня воздействовать, а я на неё — нет.

Тем не менее, несмотря на дикость и нелепость моего положения, всё это можно было бы вытерпеть, если бы не проклятое насекомое. Оно зашевелилось у меня под корой, едва Сорг внёс меня на корабль. По-видимому, это был жук-короед, и он набросился на меня с таким аппетитом, словно всю жизнь постился. Такой пытки я не пожелал бы никому. Трое суток гнусная тварь глодала меня, а я был не в состоянии даже застонать.

Наконец Сорг стартовал, и в этот момент я явственно услышал шёпот:

— Хоть ты и заслуживаешь смерти, о чужеземец, я буду милосерден. — Тут в моих ушах, если они у меня где-то были, раздалось знакомое злобное хихиканье. — Ты честно кормил меня эти дни, и потому я расколдую тебя. Более того, ты будешь последним, кого я убью на твоей планете, и никто, кроме меня, не лишит тебя жизни, а если кто-то всё же поднимет на тебя руку, моё проклятие перейдёт на него, и он сам станет мясницкой колодой…

Невыносимый ужас охватил меня. Мы везли с собой на Пальбос джина, который проник на корабль поистине с дьявольским коварством: он безошибочно рассчитал, что Сорг не станет подвергать колоду, в которую на его глазах был превращён его друг, биостерилизации, и, сделавшись короедом, спрятался под корой. До сих пор я содрогаюсь, вспоминая хруст его жующих челюстей!

Тут ракета «совершила посадку», вернувшись в пусковую камеру пушки вероятности. Сорг распахнул дверь, и в тот же миг у меня из-под коры вылетело крохотное насекомое и мгновенно исчезло. Я почувствовал, что стою на ногах, и от страшной боли в лице потерял сознание.

Когда я очнулся в больнице, то увидел, что проклятый джин сделал с моим лицом. Пилот Сорг, то ли от увиденного, то ли от сознания нашей непоправимой ошибки, сошёл с ума.

Нас обвиняют в том, что мы совершили предательство. Это не так. Мы установили контакт с Землёй, только это получился контакт колоды с короедом. Противник воспользовался нами как безмозглыми чурбанами, чтобы проникнуть на Пальбос. Я не предатель, но заслуживаю смерти. Однако мне не умереть из-за заклятья джина, и лучше, если Трибунал не примет решение казнить меня — я не хочу, чтобы кто-то ещё пострадал.

Я прошу поверить моему рассказу — и, может быть, тогда что-то ещё удастся сделать, чтобы спасти наш великий народ…

Джанк закончил повествование и в изнеможении уронил голову на грудь. Дом правосудия загудел как растревоженный улей, возмущаясь нелепыми выдумками провинившегося контактолога. Члены Трибунала обменялись записками, согласно закивали фиолетовыми головами, придя к общему решению, и передали бумаги Обвинителю.

— Достойные жители Пальбоса! — сказал Обвинитель, и шум в зале мгновенно стих: — Достойные жители Пальбоса! Трибунал рассмотрел дело контактолога Джанка и считает, что рассказанная им история — оскорбление Трибуналу и всему великому народу Пальбоса. Его нежелание сообщить правду является доказательством совершенного предательства, а потому… — Обвинитель ещё больше возвысил голос, — контактолог Джанк признается виновным в измене долгу и приговаривается к смерти! — С этими словами он кивнул Распорядителю и опустился в кресло.

Распорядитель, неслышно скользя по гладкому полу, подошёл к большой чёрной кнопке перед столом Трибунала и положил на неё лиловый палец.

— Смерть предателю! — выкрикнул Обвинитель, отдавая Распорядителю приказ. И…

И с судорожно сжавшимся осуждённым ничего не произошло. Разочарованные зрители перевели взгляд с него на Трибунал и застыли от ужаса.

Там, где только что стоял Распорядитель и где сидели вынесшие приговор судьи, лежали широкие, иссечённые, словно на них долго что-то рубили, пни…

Рисунки Николая Крутикова

Двадцать шестой сезон

Глава 1

Континент, истерзанный чехардой времён года, ещё не очнулся. Слишком много обрушилось невзгод на него за последние полцикла. Долгий сезон вымораживающей стужи — когда оба солнца ушли на другую сторону планеты, а в небе тускло светили лишь четыре холодных фонарика-полумесяца. Потом тепло вернулось, но вместе с ним пришёл ветер, и огромные валуны катались по поверхности, как перекати-поле, оставляя на коже планеты глубокие рваные раны. Наконец пришло короткое лето. Время испепеляющей жары — сезон обоих солнц.

— А хорошо ли мы работаем, Алексей Васильевич? — сурово уставившись на меня с экрана телесвязи, вопросил редактор.

Когда к тебе обращается с подобным вопросом начальник, односложно отвечать нельзя, ибо вопрос, несмотря на кажущуюся простоту, каверзный. Поэтому вместо ответа я предпочёл бормотнуть нечто неразборчивое, а на лице изобразил эмоциональную гримасу такого приблизительно значения: да, есть недостатки, ещё работаем не в полную силу, однако…

Редактор, истолковав мою мимику именно так, как я и хотел, одобрительно качнул головой.

— То-то и оно. Хвастаться особо нечем. Что у нас было за последнее время? Да ничего, ровным счётом ничего.

Я слегка кивнул, словно соглашаясь, но при этом одновременно и изогнул брови, выражая вопросительное недоумение. Шеф, конечно, преувеличивает: наш информационный вестник читают все взрослые обитатели базовой планеты. Население Пальмиры — так звучно её назвали ещё первопроходцы — сравнительно невелико, но просматривают выпуски «Пальмира-информ» во многих галактиках. Похоже, что риторический вопрос начальника — пролог к очередной поездке, и, судя по его тону, неблизкой. А что, неплохо было бы махнуть за пределы системы… Я напряг память: нет, никаких важных событий в пределах парсека вроде не намечается. Я разволновался. Неужели на Землю?

— В общем, есть одна идейка, Алёша, — продолжал шеф. Он всегда так: сперва на «вы» и по имени-отчеству, потом переходит на «ты», а в конце снова может начать «выкать». Довольно занятная манера, которая позволяла Таламяну, как певцу, брать то одну октаву, то другую и переводить разговор таким образом в разную тональность. Большинство людей, привыкших вести беседу в пределах одной октавы, такой стиль впечатляет и озадачивает. Я вот, например, работаю под его началом уже три с лишним года, а до сих пор теряюсь. Обращаясь к нему, в зависимости от ситуации я зову его когда товарищем Таламяном, когда шефом, а когда просто Рафиком — как-никак он всего на пять лет меня старше. — Ты слышал что-нибудь об экспедиции Бурцена?..

Ни о какой экспедиции Бурцена я, конечно, не знал. Но интуитивно понял, что невежество моё лучше не выставлять. Я задумчиво посмотрел на пульт дисплея, сделал неопределённый жест рукой.

— Смутно припоминаю, товарищ Таламян. Что-то связанное с археологией?

— Нет, археология тут ни при чём, — поморщился шеф. — Косморазведывательная экспедиция в составе шести человек. Стартовала в тридцать седьмом в систему Цезея. На первой же планете двое — сам Бурцен и с ним женщина-астронавт — погибли. Надо сказать, не зря эту планету Мегерой назвали. Но есть одна зацепка. Незадолго до гибели исследователи передали сообщение, что вступают в контакт с разумом, вернее, якобы с ними устанавливает контакт возможный разум… Оставшиеся в живых члены экспедиции задержались на Мегере на несколько дней, но ничего подтверждающего наличие на планете разумной жизнедеятельности найти не удалось.

— Шеф, на Мегеру летали позже? — заинтересовался я.

— Трижды. Один раз — специальная комиссия, расследовавшая причины несчастного случая. Две другие экспедиции ненадолго останавливались на Мегере транзитом. Нулевой результат. Никаких подтверждений.

— Значит, Рафик, на Мегеру махнули рукой?

— А ты что хочешь? Удовольствие не из дешёвых, моментальной отдачи ждать не приходится. Поэтому управление предпочитает снаряжать экспедиции на планеты поближе и побезопасней… С точки зрения освоения.

Как-то неубедительно шеф произнёс «освоения», и я не преминул ехидно уточнить:

— А что, есть другая точка зрения?

Таламян с явным осуждением воззрился на меня, помолчал. Потом сказал:

— Есть предложение направить вас, Алексей Васильевич, на Мегеру. Если вы согласны, конечно.

— Шеф, это что, серьёзно? — Я ещё не до конца поверил фортуне. — Меня на Мегеру?

— Спецрейса не будет, Лёша. У нас редкий шанс. Скоро с Земли стартует гиперлёт. Его маршрут проходит рядом с Пальмирой. На нашем модуле надо выйти на заданную точку — с гиперлёта дадут координаты, — и тебя подберут. А в Цезее, где-нибудь поближе к Мегере, отделишься на автоматическом зонде. Сядешь на базу Бурцена. Обратно вернёшься через две недели. Гиперлёт будет возвращаться. Думаю, ты должен успеть.

— Что успеть? Отыскать на Мегере следы разума?

— Ну-ну, — усмехнулся в большой горбатый нос Таламян. — На такое я не рассчитываю. Просто походишь там, посмотришь, а потом расскажешь обо всем в вестнике. Готовь список всего необходимого, я завизирую. Смотри, чтобы тебя там не переварила местная фауна. Или флора. Она, знаешь, тоже бывает хищная. Да, и возьми в видеотеке отчёты всех, кто бывал на Мегере. Бурценовской экспедиции и трёх последующих.

«Ай да шеф! Всё уже продумал, взвесил и даже досье начал собирать». Я встал. Таламян тоже поднялся из-за стола. Но перед тем как выключить связь, шеф меня остановил.

— Кстати. Вот ещё, совсем забыл сказать. Вам на Мегере обязательно нужен помощник. Что вы имеете против Новичкова? Возьмите. Это пойдёт ему на пользу.

Я развёл руками и сел в кресло.

— Рафик, ты же знаешь…

— Ну, раз у вас кандидатов больше нет — вопрос решён. — И экран погас.

Красное солнце вздрогнуло и поползло прочь от своего ослепительного жёлтого соседа, по-прежнему упорно стоявшего в зените. Видимого смысла в упрямстве Жёлтого солнца не было, оно тоже могло бы спокойно передохнуть, опуститься за горизонт, прочерченный островерхими вершинами. За время беспрестанного труда обоих солнц материк, неузнаваемо преобразился. Ещё недавно покрытый растительностью континент превратился в гигантский раскалённый остров, со всех сторон омываемый обжигающим плазменным бульоном. Всё, что могло гореть, уже сгорело, растаяли последние дымы, и твёрдая поверхность застыла в мертвенной неподвижности. Чернели редкие обугленные кости стволов, белели валуны, потресканными черепами усеявшие равнины, смотрели в небо пустые впадины пересохших озёр.

Глава 2

Прокатившись румяным колобком по трепещущему от изнурительного зноя небу. Красное солнце замерло на острие самой высокой вершины. Повисело немного, затем сорвалось и заскользило дальше, по невидимой стороне горы, постепенно пряча за ней своё сияние. В абсолютно пустой, прозрачной голубизне, накалённой вторым светилом, как будто из ничего материализовалось облачко. Сначала лёгкое, воздушное, будто сотканное из тумана, оно вскоре разрослось, нахмурилось, потемнело. Вокруг него точно так же возникали и мрачнели новые облака, сливались друг с другом, и вот полнеба затянула упругая сизая туча. Жёлтое солнце тщетно силилось прорваться сквозь тёмную вату. Туча набухала, округлялась, пока не начала проседать от собственной тяжести. Хлынул дождь.

В редакционном буфете, несмотря на сравнительно ранний час, уже сидели репортёры «Пальмиры-информ». Я на минуту остановился. Хотелось уединения. Но не строгого холодного уединения пустого кабинета, а уединения тёплого, дружелюбного, которое пахнет резаным лимоном и варящимися сосисками. У входа, уткнувшись в чью-то рукопись, угрюмо тянул апельсиновый сок чернокожий Нгомо. Самый дальний, потому самый излюбленный мною угловой столик был уже оккупирован отделом искусства в полном составе: сгрудившись всемером вокруг четырёхместного столика, заставленного чашками с дымящимся кофе, они яростно и самозабвенно обсуждали очередную изовыставку. Я прошёл к единственному свободному столику в центре зала.

Мягко шурша резиновыми колёсиками, подкатила Зоенька — кибер-буфетчик, наделённый юмористами из хозгруппы обликом хохломской матрешки.

«Завтра вылетаю», — я попытался сосредоточиться на своих проблемах.

В дверь буфета просунулась краснощекая голова, перечеркнутая вдоль аккуратным пробором.

— Салют сачкам! — жизнерадостно закричала голова. — Лестера тут нет? Никто не видел? Где ж тогда ему ещё бездельничать… — Не дожидаясь ответа, физиономия ухмыльнулась и исчезла.

В буфете воцарилась напряжённая тишина. Мужчины насупились, женщины обиженно порозовели. Фотооператор Сюзи Кадо возмущённо вскочила, хлопнула ладошкой по столу:

— Нет, сколько можно терпеть его выходки! Что он себе позволяет! Мы, между прочим, имеем право пить кофе, где нам хочется…

— Перестань, Сюзи, — флегматично махнул рукой Нгомо. — Что ты, Новичкова не знаешь?..

Сюзи осеклась и пристыженно села: она знала Новичкова.

Юрий Андреевич Новичков принадлежал к той категории людей, в которых сразу же, с первого знакомства, узнаешь шумных и нахальных бездельников. Новичковы становятся порой каким-то неотъемлемым элементом учреждения, словно кукушка при часах-ходиках. Часы делают своё нужное дело, а кукушка периодически выпрыгивает из штатного окошка с бодрым, всеми слышимым «ку-ку». Я, конечно, допускал, что излишне суров в оценке Новичкова, но ничего не мог с собой поделать: меня поражало, как много людей, не задумываясь, принимают кукушку за самую важную, работящую часть в часовом механизме.

«И с таким вот «служебным феноменом» придётся лететь на другую планету, может быть, опасную. Почему?» Я мысленно возмутился навязанному решению Таламяна.

Я допил кофе, вставил в ухо телефончик кассеты и, отбросив мысли о малоприятном партнёре, углубился в прослушивание.

История экспедиции на Мегеру в самом деле оказалась загадочной. Я быстро набросал конспект.

Восемнадцать лет назад стартовала интересующая меня экспедиция Бурцена. В состав исследовательской группы входили Феликс Бурцен, руководитель экспедиции, специалист по космоэкологии. Его жена, биолог Елена Бурцен, она же бортовой врач. Терри Масграйв — пилот, кибернетик, механик по спецоборудованию. Альберто Тоцци — космогеолог. Анита Декамповерде — геофизик. Набиль Саади — астробиолог и контактолог.

Мегера оказалась первой и последней планетой в маршруте Тринадцатой гиперкосмической. На третий день после посадки Бурцен и Декамповерде, работая в лесном районе рядом с озером, сообщили на базу, что в их сознании возникают сумбурные, ни на что не похожие картины. Бурцен высказал предположение, что это могло быть первой попыткой мегерианского разума к контакту. Масграйв посоветовал им усилить защитное поле костюмов, но тут видения стали ослабевать и вскоре прекратились. Бурцен сказал, что они останутся ещё на час и потом будут возвращаться.

Больше сообщений не поступало. Когда на базе заволновались и отправились на их поиски, исследователи исчезли. Защитные костюмы выловили в озере. Шлемы нашли позже в траве. Зачем Бурцену и Декамповерде понадобилось снимать шлемы, осталось тайной, но оплошность эта оказалась для них роковой: по мнению большинства экспертов, именно в этот момент они оказались жертвами непонятной стихии.

Неуверенной ноткой в первом отчёте прозвучала версия о трагическом исходе телепатического контакта, но члены чрезвычайной, да и последующих экспедиций никаких видений не наблюдали, на основании чего был сделан вывод, что присутствие внеземного интеллекта на Мегере маловероятно.

А всё-таки, что это за картины виделись Бурцену и Декамповерде перед гибелью? Почему астронавты сняли шлемы? Может, всё же был контакт, который привёл к трагедии?

Потоки воды хлестали землю, размывали, дробили, перемешивали спёкшуюся корку, стекали в глубокие трещины, избороздившие поверхность. С жадным чмоканьем земля впитывала влагу, спешила напиться. Скалы и грунт темнели, приобретали мокрый блеск и неохотно позвякивали, разбивая дождевые струи на капли, а капли — на брызги. Чваканье, перезвон, треск, шуршание дождя слились в единый звук под этим пасмурным небом, которое начали кое-где разрывать канареечного цвета просветы.

Глава 3

Небо очистилось от туч. Пески, ещё несколько часов назад мёртвые и голые, подёрнулись зелёным пухом травы. Из каждой щели, трещины, ямки, куда попала вода, теперь выбивались побеги, ползли ветви, выбрасывались во все стороны воздушные корешки. Отдельные растения вдруг раскрывали яркие душистые соцветия, и на них тут же набрасывались насекомые. Некоторые соцветия сами рождали насекомых. Разодрав изнутри стебель толстого хвоща, на свет высунул усатый хоботок иссиня-чёрный жук. Огляделся, спрятался обратно — что-то ему снаружи не понравилось. Из разрыва в стебле потёк густой сахаристый сок.

Я решил лично переговорить со всеми, кто побывал на Мегере. Их оказалось двадцать семь человек. Не так уж мало, но, если учесть, что все они работали в других солнечных системах, пользоваться простой телерадиосвязью было бессмысленно: короткое интервью по принципу «вопрос — ответ» растянулось бы на долгие недели. Оставалось запросить канал гиперпространственной связи. Для информационного вестника могли предоставить один вызов, максимум — два…

Я набрался решимости и лично направился к редактору.

От Таламяна я вышел огорчённым, но не обескураженным. На большее, чем четыре вызова дорогостоящей гиперсвязи, всё равно трудно было рассчитывать. Выбирать не пришлось: самые интересные подробности могли дать только четверо спутников Бурцена и Декамповерде. Не откладывая, я сел в лифт, чтобы вознестись на шестой этаж, где у нас размещается переговорный пункт.

В информатории я занял свободный бокс, включился в канал гиперсвязи, набрав личные номера Елены Бурцен, Саади, Масграйва и Тоцци. Почти сразу же компьютер сообщил, что первый абонент вызов принял. Я почувствовал знакомое волнение, которое всегда испытываю перед разговором с незнакомым человеком. Интересно, как отнесётся к моим неожиданным вопросам жена — вернее, вдова космоэколога Бурцена?

Экран на моём столе, до этого бесцветно-холодный, ожил, затеплился чуть подрагивающим изображением. Передо мной возникло строгое, не слишком приветливое лицо женщины, чей возраст только-только вошёл в категорию, которую принято называть «немолодой». Глаза её, серые и чуть раскосые, видимо, не знавшие косметики, смотрели с настороженным любопытством и почему-то с обидой. До меня вдруг дошло, что я её разбудил. Это же надо быть таким невнимательным: не удосужиться уточнить, который у них на Земле час суток. Называется, создал атмосферу взаимного расположения…

— Извините, Елена Петровна, — начал я, — кажется, беспокою вас не вовремя. Но мне поручили с вами поговорить, и у меня только десять минут гиперсвязи…

— Я не люблю вспоминать эту экспедицию, — выслушав мои объяснения, сухо сказала Бурцен. — Я не верю, что Феликс действительно имел контакт с внеземным интеллектом. Это галлюцинации. От каких-нибудь испарений с озера, например. Галлюцинации могли быть вызваны и наведёнными примитивными биополями. На Мегере анормально высокий общий психофон. На мозг человека воздействие спонтанных возмущений природного психополя опасно. Для защиты от него мы применяли спецшлемы. Однако очень сильный всплеск психополя мог пробить защиту…

— …и, пробив, заставить их совершить непредсказуемый поступок. — Я закончил за неё мысль. — Например, сорвать с себя шлем!

Но вдове Бурцена моя поспешная версия явно не понравилась. На её высоких скулах проступили ненатурально ровные кружки румянца, сразу состарившие женщину лет на двадцать. Вдруг глаза Елены Бурцен налились слезами. Экран подёрнулся рябью помех, и сквозь космическое пространство до меня донёсся затухающий выкрик:

— Да не был Феликс героем, не был! Он был сам виноват в своей смерти…

Я попытался вызвать Набиля Саади, но контактолога дома не оказалось. Коммутатор его института сообщил, что Саади завтра улетает на Эрнандес-3. Разыскивать там профессора могло оказаться делом непростым. Я перевёл на имя Саади вызов гиперсвязи и попросил связаться со мной при первой возможности.

Потом набрал номер Альберто Тоцци и услышал от компьютера, что абонент умер два года назад.

Известие меня ошеломило: Тоцци был самый молодой в экспедиции Бурцена, и я сильно рассчитывал на его рассказ. Но Альберто уже ничего не расскажет.

Терри Масграйв оказался на космическом корабле, у гиперприёмника, и связаться с ним удалось сразу. Экран заполнило широкое, иссечённое складками и морщинами бородатое лицо. Узнав, о чём пойдёт речь, Масграйв, как и Елена Бурцен, даже не потрудился скрыть своего неудовольствия: взгляд его стал отчуждённым и подчёркнуто официальным.

Масграйв неприязненно прищурился, пожевал мясистыми губами, отчего ходуном заходила его пиратская — или раньше она называлась «шкиперской»? — борода.

— В этой экспедиции погибли люди, — сказал он. — Все мои показания изложены в рапорте, который вы могли прочесть. На Мегере могло произойти всё, что угодно.

Капитан явно не желал распространяться. Интересно, почему?

— Какое у вас мнение о составе экспедиции? — попробовал я зайти с другого бока. И почувствовал, что зацепил: в прозрачных глазах Масграйва мелькнуло нечто похожее на замешательство. Снова будет увиливать? Нет, не должен, вопрос слишком лобовой.

— Отвечаю, — качнул головой Масграйв. — В Тринадцатой гиперкосмической был не самый лучший в моей практике экипаж.

Звякнул, словно рассыпал медные шарики на стекло, зуммер. Сеанс связи заканчивался.

— Не лучший в научном отношении? — уточнил я.

— В психологическом.

Это было неожиданно. Я замешкался с очередным вопросом, но с нарастающим треском эфира связь оборвалась.

Набиль Саади вызвал меня под утро, когда я уже собирался, но никак не мог заставить себя встать. Чтобы выглядеть нормально, пришлось одеваться.

Набиль Саади был одет в вечернюю фрачную пару малинового цвета. Стоячий воротничок его белоснежной рубашки стягивала пятнистая «бабочка».

— Сожалею, что прервал ваш отдых, но мне передали, вызов срочный, — сказал он.

Насколько оба предыдущих собеседника сдержанно и даже отрицательно воспринимали мои объяснения, настолько восторженно отреагировал Саади.

— Вы не представляете, как я завидую вам, дорогой Алексей Васильевич. Вы летите на Мегеру — удивительную, уникальную планету. Второй такой просто нет. Будь у меня возможность, я посвятил бы исследованию Мегеры всю жизнь. Я уверен, что контакт с внеземным разумом всё-таки имел место на Мегере. Но я в своей уверенности пока одинок. Разве мыслимо сообщения Бурцена и Декамповерде объяснить галлюцинациями? И потом, Алексей Васильевич, я сам был там, ходил по земле Мегеры шесть дней. Только шесть дней! И могу сказать, такая планета не может не родить разум, не может!

Звякнул проклятый зуммер. Успеть бы задать главный для меня вопрос к Саади.

— Профессор, а что вы можете сказать о личных взаимоотношениях участников экспедиции?

— Личных? — Собеседник неопределённо пожал плечами. — Сложные были взаимоотношения… Но на работе они не сказывались. Да и зачем вам это? Разум надо искать на Мегере, разум…

В тот же день мне передали гиперграмму. Мой настольный секретарь, аппетитно хрумкнув кристаллом с записью, выкатил на ленту текст: «В случае если вопрос вашего спутника не решён или решён не окончательно, хотел бы предложить собственную кандидатуру. Помимо горячего личного и научного стремления побывать на Мегере ещё раз, приведу следующие доводы. Ваш покорный слуга является одним из ведущих специалистов по Мегере, участвовал в интересующей вас экспедиции и может помочь воссоздать картину тех дней; а также располагает пока экспериментальной, но вполне рабочей моделью прибора, который должен значительно облегчить поиски разума на Мегере. Если вы подтвердите согласие на моё участие в экспедиции, буду встречать вас на борту гиперлёта, которым планируется перебросить вас к Мегере. С нетерпением и надеждой жду вашего ответа. Искренне ваш, Набиль ибн-Хишам ас-Саади».

Таламяна удалось уговорить быстро, я даже подивился его покладистости. Но потом выяснилось, что шеф всё рассчитал заранее, и выдумку с Новичковым он рассматривал как своеобразное психологическое закаливание своего сотрудника.

Довольный, я вернулся в информаторий, набрал положительный ответ Саади.

У меня оставался ещё один вызов гиперсвязи, которым следовало, не откладывая, распорядиться. Я навёл справку и узнал, что у погибшей Аниты Декамповерде в Сан-Пауло жива мать.

Разговор получился не из лёгких. Донья Декамповерде плакала, показывала фотографии дочери.

Уже не надеясь получить нужные сведения, я остановил однообразные причитания пожилой женщины и спросил прямо:

— Извините, сеньора Декамповерде, но чем, по-вашему, вызван несчастный случай с вашей дочерью?

Она отложила в сторону альбом, осуждающе посмотрела на меня глазами, полными горечи.

— Не говорите мне о несчастном случае, молодой человек, — вскинув сухой старческий подбородок, с вызовом произнесла она. — Произошло преступление. Мою дочь убили.

Сахаристый сок вопреки всему стекал не вниз, к корням, а поднимался, карабкался по треснутому стеблю, присасываясь липким языком к основаниям боковых побегов. Ближе к вершине, у трещины, ползучий сок, белый как сахар, становился всё темнее, скатывался в бурые шарики, которые один за другим отваливались от клейкой массы и выпускали крылья. Впрочем, мушки-шарики далеко не разлетались — проделав путь в несколько десятков метров, они с плаксивым теньканьем пикировали и ввинчивались в сырой грунт. Жук, снова высунувшись из хвоща, неодобрительно наблюдал за мушками. А те, не обращая внимания на сердитые призывы усиков — антенн квазипредка, спешили закопать себя как можно глубже.

Глава 4

Мушки-шарики готовились к непогоде. Красное солнце наконец освободило небосклон, целиком передав его Жёлтому, и то вступало теперь во владение этим миром, заполаскивая континент янтарным светом — не жарким, но каким-то густым, тягучим, почти осязаемым. К жёлтому светилу подтягивались его небесные вассалы. Сперва ущербные, неуверенные полумесяцы постепенно набирали силу и блеск. Когда же солнце оказалось в самом центре их каре, спутники развернулись в тяжёлые, полнофазные луны и засверкали, как начищенные медные блюда.

Разговор с матерью Аниты оставил на душе тяжёлый осадок. Из какого сундука она и слово-то такое выкопала: «убийство»! Понятно, конечно: горе матери, старость без детей и внуков, обида на мир, забравший у неё единственную дочь…

Однако, если вдуматься, в словах матери, может, заключается, истина: вдруг действительно произошла встреча с неким разумом, который повёл себя агрессивно? И тогда его действия можно определить и как убийство.

Всё, что удалось узнать по экспедиции Бурцена, я задвинул в дальний угол памяти — пусть информация отлежится, мысли дозреют, а теперь надо было готовиться в дальнюю дорогу.

Планета, чем больше я о ней узнавал, тем больше меня интриговала. Когда я узнал, что Мегера расположена в двухсолнечной системе и имеет четыре луны, то воспринял это не больше чем любопытный факт. А позже задумался: если прикинуть, то на Мегере ни много ни мало — двадцать шесть времён года, мегерианского года. Значит, сезоны сменяют там друг друга как заведённые. Щёлк — зима. Щёлк — лето. Щёлк — ещё что-то.

На площадке, полностью подготовленной к полёту, сверкающим пятиметровым колобком светился шарик межпланетного модуля. На люке красовалась эмблема «Пальмиры-информ» — гусиное перо на фоне римской колоннады, напоминающей руины земной Пальмиры в Сирийской пустыне.

Лететь на модуле — одно удовольствие: аппарат лёгкий, манёвренный, приличный запас хода. Мне предстояло выйти в точку рандеву — нырнуть в гиперпространство и сошлюзоваться с гиперлётом, вылетающим с Земли. Главная проблема — совершить переход точно в заданный момент: малейшая задержка, и мы разминёмся.

Поднявшись над Пальмирой, я вышел в указанный сектор. Бортовой таймер показывал минус сорок три секунды. Времени оставалось как раз, чтобы оглядеться. И как только на дисплее зажглась крутобокая баранка, я нажал «пуск». Переход до обидного прозаичен. Включился гиперпространственный преобразователь, в несколько волн прокатилась слабая вибрация, немного заложило уши. И всё.

За бортом, снаружи, будто замигали красные фонари. Только что я был в обычном, чёрном космосе, усеянном звёздами, вроде бы в пустоте, но в пустоте реальной, как вдруг оказался в густом красном тумане, непрозрачном, как томатный сок. Пришло в голову нелепое определение — томатно-соковое пространство.

Приближения транспорта я не видел. По каким-то законам гипермира помещённое в нем нормальное тело визуально наблюдать невозможно. Внутри корабля всё, конечно, по-другому, благодаря стабилизаторам пространства видимость сохраняется.

Раздался неприятный свистящий звук, модуль куда-то потащило. В следующее мгновение помидорный туман рассеялся, и я с удовлетворением убедился, что нахожусь в отсеке транспортного корабля.

Я выбрался из модуля, лёг в автокибер, похожий на саркофаг с колёсиками, и покорно прошёл все круги медицинского чистилища. Затем кибер довёз меня до каюты, где на двери уже светилась моя фамилия. Кибер пожелал приятного путешествия и замер в ожидании приказаний.

Я ткнул клавишу настольного секретаря.

— Профессор Саади хотел бы вас видеть, как только вы отдохнёте с дороги, — ответил приятный голос.

— Сначала надо бы представиться капитану…

— Соединяю с капитаном.

В секретаре что-то щёлкнуло, и я получил очередной сюрприз. С экрана, не выражая особого восторга по поводу столь приятной встречи, на меня смотрел пилот Терри Масграйв.

— Капитан! — изумился я. — Вот уж не ожидал… Здравствуйте.

— Здравствуйте. — Масграйв сдержанно кивнул. — Как прошёл переход, без осложнений?

— Спасибо, жив, как видите. Капитан, но это же замечательно, что мы встретились. Мы смогли бы побеседовать?

— Товарищ Санкин, — плохо сдерживая раздражение, заговорил Масграйв, — позвольте дать вам совет. Экспедиция Бурцена окончена и забыта. Мне неприятно ворошить эту историю.

— Вы меня удивляете, капитан. У меня своя работа, а у вас своя. Неужели вы откажете мне в помощи?

— Постараюсь найти для вас несколько минут, но не обещаю. Я очень занят.

Медные блюда лун, подхватывая огненный солнечный бульон, выплёскивали его на поверхность Мегеры, где он дробился о стратосферу, фильтровался в нижних слоях воздуха и падал уже едва тёплой силовой пылью, которую с готовностью поглощали всевозможные организмы. И в какой-то неуловимый момент в силу миллиардов взаимозакономерностей мегерианские спутники вдруг из добрых, безобидных раздатчиков энергии превратились в гигантские зеркала, рефлекторы, которые соединили весь отражённый свет в мощный энергетический луч и метнули его вниз. Первой прорвалась наружная оболочка из инертных газов, за ней поочерёдно сдались остальные атмосферные слои, и на континент разом обрушилась четырёхкратно усиленная лучами радиация Жёлтого солнца.

Глава 5

На Мегере, казалось, всё было испепелено. Однако, приспосабливаясь к новым условиям, под толщей пепла корчились в агонии бесчисленные организмы — продукт радиационных мутаций. Делились, почковались, спаривались, прорастали, вылуплялись из коконов, гибли — и снова возрождались. В этом году сезон жёлтой радиации выдался особо яростным, но программа сезонной эволюции шла своим чередом: то там, то здесь наружу стали выползать существа совершенно иного типа, чем прежние обитатели планеты. Некрупные, закованные в конусный панцирь, они проворно сновали на змеевидном брюшном мускуле, отыскивая кусочки минералов — единственную их пищу.

Мысль, исподволь вызревающая после разговора с доньей Декамповерде, теперь разом выплеснулась из подсознания и захватила меня целиком. Почему Масграйв не захотел беседовать со мной? А вдруг убийство — незаметно для себя я принял это определение — совершил человек! Чудовищное предположение, недопустимое, а потому, может, никем и не проверенное.

Всю ночь я боролся с дикой мыслью, убеждая себя, что убийство — событие для человечества чрезвычайное, исключительное. Под утро, измученный сомнениями и угрызениями совести, я понял, что просто так мысли, как и навязчивую мелодию, из головы не выкинешь. Чтобы разубедить себя, возможен только один путь — досконально изучить всех участников Тринадцатой гиперкосмической и выяснить их отношения между собой. Как знать, не было ли у кого повода желать гибели Феликса Бурцена и Аниты Декамповерде? Если нет, то все подозрения сами собой отпадут.

Заверив себя, что расследование будет вестись не для того, чтобы обвинить учёных, а, напротив, чтобы высвободить их от обвинений, я сразу же почувствовал себя легче.

Итак, с чего начать? Со списка. Я задумался: в каком порядке записывать имена? И тут же спохватился: заранее определять порядок — значит предполагать различные степени подозреваемости. Так не пойдёт. Стараясь не раздумывать, я быстро написал шесть имён. Бурцен, Тоцци, Масграйв, Декамповерде, Елена Бурцен, Саади. Тут же пришлось зачеркнуть Бурцена и Декамповерде. Уж не самоубийство они вдвоём совершили, в самом деле. Первым в списке теперь стоял Альберто Тоцци.

Войдя в кают-компанию, я сразу приметил Саади, вставшего навстречу мне с дальней стороны длинного стола. Профессор был одет в просторную голубую арабскую дишдашу с расшитым бисером воротом и широкими рукавами. Из-под дишдаши выглядывали плетёные, на босу ногу шлёпанцы. Саади приложил руку ко лбу, коснулся груди и слегка наклонил голову. Волосы его были аккуратно зачёсаны назад волнами, чёрные, чуть тронутые сединой. Затем Саади вытянул вперёд крепкую ладонь с пухлыми пальцами.

— Рад лицезреть вас воочию, Алексей Васильевич, — приветствовал он. — Присаживайтесь. И позвольте на правах старожила — я на гиперлёте уже пятые земные сутки — поухаживать за вами. Вы любите чай? — обратился Саади. И, покосившись на соседних пассажиров, сказал: — Знаете что… Пойдёмте-ка, Алексей Васильевич, пить чай ко мне. Заодно и побеседуем. У вас, чувствую, накопилось немало вопросов. Не возражаете?

Я не возражал. Мы перешли в каюту Саади, как две капли воды похожую на мою. Впрочем, колоритная личность временного хозяина уже наложила отпечаток на спартанский интерьер комнаты: секретарь был безо всякой почтительности низложен на пол, а его место на столике занимало большое круглое блюдо из красной меди. В центре посудины стояла серебряная вазочка, покрытая затейливыми орнаментами. Вазочка имела антикварный вид и напоминала старинный сосуд, в каких когда-то хранили жидкость для письма.

— Нет-нет, — перехватил мой взгляд Саади, — это не чернильница. Он откинул резную крышечку сосуда и в открывшееся углубление положил желтоватую, с ноготь величиной пирамидку.

— Именуется сей малоизвестный в наши дни предмет, — торжественно изрёк профессор, — курительницей, и предназначен он для курения благовоний.

Саади щёлкнул пьезоэлементом в основании курительницы, и пирамидка задымилась. По каюте пополз приторный, немного удушливый, но не лишённый приятности аромат.

Саади заглянул в столик, извлёк оттуда два пузатых грушевидных стаканчика, разлил из термоса дымящуюся темно-коричневую жидкость. Я попробовал: чай, на мой вкус, был слишком крепкий и чересчур сладкий. Однако из вежливости пришлось изобразить восхищение. Профессор просиял.

— Алексей Васильевич, вам трудно представить, насколько я признателен за то, что вы пошли мне навстречу. Я уже давно мечтал ещё раз посетить Мегеру, но не было случая.

Я немного смутился.

— Зовите меня Алексеем, профессор, — попросил я.

— Ну что ж, как прикажете, — улыбнулся Саади. — Только и вы в таком случае, Алексей, зовите меня Набилем. Я старше вас всего лет на двадцать пять, так что разница в возрасте позволяет…

Эти слова профессора пришлись мне по душе. Признаться, я с самого начала не был уверен, как к нему правильно обращаться.

— Люди, выросшие не на Востоке, — признался Саади, — редко бывают знакомы с обычаями моей родины. А они, кстати, очень просты. Берётся имя полностью, а лучше — первая часть имени, и перед ним ставится вежливое обращение: профессор, доктор, сайд, устаз. Но самая распространённая форма обращения на Ближнем Востоке — называть мужчину по имени старшего сына. Моего, например, зовут Фейсал.

— Тогда вы Абу-Фейсал?

— Ахлен-васахлен! Зовите меня просто Набиль, как договорились. Так что бы вы хотели узнать?

— Сначала о Мегере…

— Ну что ж, законный интерес, — согласился Саади. — Вам, должно быть, известно из документов, дорогой Алексей, что Мегера вошла в маршрут Тринадцатой благодаря своему спектру. В нем виделись залежи редкоземельных металлов, причём в промышленных количествах. Но ваш покорный слуга летел, заметьте, изучать биосферу и, не в пример космогеологам, с весьма пессимистичными прогнозами, не рассчитывая на большие открытия в этой области.

— Но вы числились не только астробиологом…

— Совершенно верно. Как контактолог я вообще не ожидал встретить на Мегере ничего заслуживающего внимания. А Мегера не замедлила проявить характер и перевернула наши расчёты и ожидания с ног на голову. Мне посчастливилось — да-да, посчастливилось! — несмотря на трагический инцидент, почти соприкоснуться с внеземным интеллектом. А геологи на этот раз остались ни с чем.

— Ошиблись при анализе спектра планеты?

— Отнюдь. Запасы богатейшие. Но из-за сумасшедшего климата, постоянной и резкой смены температур, влажности, давления на Мегере нет открытых месторождений или обнажении. Практически вся мегерианская суша покрыта мощным, до сотни метров, почвенноорганическим слоем. В самой верхней части он периодически вымирает, но остальные горизонты полны спор и бактерий, которые в благоприятные сезоны прорастают. Сами понимаете, разрушать литосферу ради разработки полезных ископаемых мы позволить не могли и с редким для нашего времени единодушием наложили экологическое вето.

— Так вот почему Мегеру «законсервировали»!..

— Конечно, проще всего «законсервировать», — взорвался Саади. — А в этих, как вы метко выразились, «консервах» — уникальнейший мир. Вы знаете, что на Мегере двадцать шесть времён года? Но надо видеть, как отчётливо они сменяют друг друга! Температура скачет от минус сорока до плюс шестидесяти Цельсия. То льют тропические дожди, то начинается засуха, непролазные болота превращаются в камень и растрескиваются, зарастают хвощами и пальмами, которые за два-три сезона вымахивают до шестидесяти метров и ломаются от собственного веса. А животный мир какой! Разве не мог здесь развиться разум? На шестом миллиарде мегерианских лет!

— Но многое могло помешать формированию разума на планете, — заметил я, — например, катаклизмы?

— То-то и оно, что нет! Не считая климатической карусели в рамках одного годового цикла. Мегера на редкость стабильная планета. Последние геологические возмущения проходили около миллиона лет назад. Срок для эволюции вполне достаточный. Да вы сами скоро убедитесь, насколько развита там органическая жизнь.

— Но если на Мегере сотни видов…

— Тысячи, Алёша, тысячи!

— Тем более, как же тогда определить, кто из них носитель интеллекта…

— Вот в чём вопрос! — воскликнул экспрессивный Набиль Саади. — Мечта всех контактологов вселенной — прилететь и увидеть на незнакомой планете города, застроенные причудливыми зданиями и населённые доброжелательными аборигенами. Утопия! Мы привыкли думать, что высшие формы разума должны быть доброжелательными. Но «должны» — не значит «есть». Сами-то мы, homo sapiens, давно ли стали «доброжелательными»? А разумными? А теперь давайте представим себе, почтенный Алексей Ва… Алёша, что мы с вами пришельцы, севшие на Землю в период раннего палеолита. В воздухе летают крылатые ящеры, не говоря уж о насекомых, на земле охотятся саблезубые тигры, пасутся стада мамонтов…

Как нам выделить существо, отмеченное, как говорили мои предки, печатью аллаха или, как говорили ваши предки, искрой божьей? Как?

Я пожал плечами. Вопрос не новый, тысячу раз обсуждавшийся — и так до конца не решённый. И всё же ответил:

— Есть какие-то ведь определённые критерии. Тест Крамера. Уровень креативности. Мейз-тест. Психометрия…

— Ах, оставьте, пожалуйста, Алексей. Выявлять разум этими тестами всё равно, что с помощью термометра определять, жив пациент или уже остыл. Мы можем только сказать, явно разумен ли объект или явно лишён способности мыслить. Но формы мышления могут и не походить на человеческие. И пока они-то и остаются вне нашего понимания, Алёша.

— Где же, интересно, вы прикажете взять детектор разума? Уж не его ли вы собирались продемонстрировать на Мегере, профессор?

Набиль Саади не обиделся. Напротив, вся плотная, не атлетическая, но и не расплывшаяся его фигура в свободно ниспадающей рубахе-дишдаше, выражала удовлетворение и расслабленность.

— Вы молодец, Алексей, — похвалил Саади, — чувствуется, мастер слова. «Детектор разума»… — будто пробуя слова на вкус, повторил он. — А мои помощники ничего лучшего аббревиатуры не предложили. С вашего позволения, я переименую прибор.

— Переименовывайте, — разрешил я с халифской щедростью. — Но, как крестный, могу узнать, в чём состоит его принцип работы? Если не секрет, конечно.

— Какие секреты, Алексей! — всплеснул руками Саади. — Мой прибор окрестили на Земле «полевым психоиндикатором». Этот аппарат не похож на привычные психометры. Теперь слушай внимательно. Высшая нервная деятельность на уровне мышления сопровождается биоритмами — от наиболее отчётливых альфа-, бета- и гамма- до почти неуловимых сигма- и тау-ритмов. Перемежаясь, ритмы создают сочетание, которое образно можно назвать волной разума. Её-то и «пеленгует» мой прибор, который, замечу, пока несовершенен. Он фиксирует ритмы на небольшом расстоянии от источника и, возможно, небезотказен в экстремальных условиях. Собственно, мой аппарат даже не испытан как положено. Официально он просто не существует.

— Выходит, проблема, о которой мы говорили, решена? — Я недоверчиво покосился на профессора. — Или близка к разрешению?

— Если бы. Прибор сделан по человеческим меркам за неимением других. Разве можно поручиться, что у инопланетного разума будут те же психоритмы, что у нас?

— Думаете, ваш прибор нам может пригодиться?

— Если мозг человека в самом деле принимал излучения мегерианского разума — а я не знаю, чем ещё объяснить видения у Феликса и Аниты — мир с ними! — то мой детектор разума эти биоритмы должен зарегистрировать.

«Молчание детектора ничего не докажет и не опровергнет мою чудовищную версию», — пронеслось в голове. Я разочарованно вздохнул. Какой поворот начал было вырисовываться! Детектор разума — ключ к тайне исчезновения людей на Мегере. Надежды на прибор Саади, судя по всему, слабые.

— Что ж, отлично, испытаем ваш психоиндикатор, — без особого энтузиазма поддержал я профессора. — Но пора поговорить о людях. Тех, что были с вами, Абу-Фейсал. Мне надо знать, чем жила Тринадцатая гиперкосмическая. Представить обстановку на корабле и форстанции. Выяснить, что за люди, что за характеры были в экспедиции.

— Боюсь, обо мне вам придётся расспросить кого-то другого, а что касается пяти моих товарищей — я к вашим услугам. Правда, прошло уже столько лет… Ну да постараюсь вспомнить. С кого начнём, сайд Сайкин?

— Расскажите мне для начала… об Альберто Тоцци.

На планете, прокалённой шквальным жёлтым излучением, единственными живыми созданиями были «бронированные» конусные мутанты, у которых ни глаз, ни ушей, лишь рудиментарные матовые костяные пластины прикрывали отверстия в панцире, словно защищая примитивный мозг от какой-либо информации. На целый сезон конусы-броненосцы стали хозяевами Мегеры. Они бродили повсюду, не ведая опасности. Но что-то им подсказывало: надо избегать старых, безжизненных котлованов озёр, пусть даже простерилизованных радиацией. Впрочем, радиация начинала ослабевать.

Глава 6

Радиация начинала ослабевать. Выдвинулась из каре, покатилась вниз одна из лун — и дрогнул, расплылся, теряя фокус, радиационный луч. Другая луна отвернула свой лик от слабеющего Жёлтого солнца, подставила щеки пока невидимому Красному, и Мегера окрасилась в жизнеутверждающие розовые, оранжевые, алые тона. Окрасились холмы, равнины, впадины и словно вымыли из атмосферы избыточную жёлтую радиацию. Казалось, вся планета очнулась, зарделась, спешно начав готовиться к чему-то значительному, праздничному. Конусным броненосцам, однако, на этом празднике места не отводилось. В отражённом свете Красного солнца они прекращали движение и застывали остроконечными каменными бугорками.

В год Тринадцатой гиперкосмической Альберто Тоцци исполнилось двадцать три. Это был хрупкого сложения высокий черноволосый юноша с тонкими правильными чертами лица. С детства он ходил в вундеркиндах. Четырнадцати лет поступил в Палермскую высшую техническую школу, шестнадцати стал публиковать научные сообщения, а к двадцатилетию уже имел учёную степень. В Альберто не чаяли души бесчисленные итальянские родственники, а коллеги ценили и уважали Тоцци как талантливого, многообещающего космогеолога.

При всех своих достоинствах Тоцци не относился к категории так называемых баловней судьбы. Напротив, Альберто отличался редким трудолюбием, преданностью науке; к родным и друзьям относился с почтением. Единственным недостатком Тоцци или даже не недостатком, а слабостью, как осторожно выразился Набиль Саади, была его эксцентричность.

Экипаж космической экспедиции принимал темпераментного итальянца по-разному. Командир и его жена, быть может, потому что детей у них не было, с первого дня как бы взяли Альберто под своё покровительство. Масграйв сразу почувствовал к Тоцци неприязнь и до окончания экспедиции держался с ним подчёркнуто сухо, официально, разговаривал только по необходимости. Анита держалась с Тоцци по-приятельски легко, но при каждом удобном случае подтрунивала над ним. Сам же Набиль Саади, судя по всему, с молодым геологом был корректен, подчёркнуто вежлив, но вежлив дружелюбно, без отчуждения. Кроме того, чувствовалось, что Саади ещё тогда, в Тринадцатой гиперкосмической, задолго до трагической смерти геолога, уже испытывал к Тоцци некое сочувствие, даже жалость.

За что же можно жалеть такого счастливчика? Когда я напрямую спросил об этом Саади, на секунду он замялся, потом не очень охотно объяснил. Оказывается, Альберто влюбился в Аниту. И не просто влюбился — полюбил. И безответно. Когда Анита погибла, в Альберто словно что-то сломалось. Из жизнерадостного, улыбчивого, общительного юноши он превратился в замкнутого, отрешённого от жизни мужчину. Позже, на Земле, Набиль пытался найти Тоцци, но тот избегал встреч. Говорили, что после полёта на Мегеру Альберто так и не пришёл в себя: перестал видеться с друзьями и пользовался любой возможностью, чтобы улететь в космическую экспедицию, всё равно куда и всё равно с кем. Полет на Саратан стал драматическим финалом этой действительно печальной судьбы. Случилось вот что. Во время обвала в горах напарник Тоцци был тяжело ранен. Вездеход засыпало камнями. Ёмкости батарей, питающих противорадиационную защиту костюмов космогеологов, хватало на четверо суток. Быстрой помощи ждать не приходилось — вышла из строя система аварийного оповещения. Альберто снял свои батареи и подсоединил к блоку питания товарища. Когда их нашли спасатели, геологи лежали без сознания. Раненого удалось возвратить к жизни. Тоцци спасать было поздно.

Наутро меня разбудил Саади и предложил прогуляться в водный павильон. Там ярко и горячо светило искусственное солнце. Несколько человек сонно лежали на поролоне, загорали. Благословляя безвестного гения, предложившего запас воды на космических кораблях не прятать в баки, а использовать для удовольствия команды, я начал раздеваться.

— А вы, профессор? Не желаете освежиться? — позвал я, заметив, что Саади усаживается за столик.

— Купайтесь, я не хочу, — отказался Саади. На нем, как и вчера, была та же хламида, но чётки в руках были уже не коралловые, а из неизвестных мне бурых косточек.

Я накупался до одури, сделался красным от загара, выпил термос чая, проиграл Абу-Фейсалу четыре партии и одну свёл вничью, но обещанных откровений не услышал. Подсознание профессора цепко держало свои тайны, и, похоже, не без помощи сознания.

Профессор в деталях описывал, какие перед ним стояли научные задачи. Я слушал из вежливости. Саади популярно изложил теорию интерференции биополей, задержался на принципах, отличавших его гипотезу от гипотезы Феликса Бурцена. С трудом дослушав седьмой тезис, я объявил профессору, что его научные высказывания не вызывают у меня лично ни малейших сомнений. Но дело в другом. Не устроит ли он мне, учитывая его дипломатические таланты и добрые старые отношения, встречу с Масграйвом? Не думаю, что просьба моя, даже подслащённая лестью, доставила Саади удовольствие, но помочь мне он всё-таки обещал.

И постарался. Вечером «секретарь» сообщил, что капитан Масграйв примет меня.

Терри Масграйв встретил меня довольно прохладно.

— Два дня назад во время сеанса гиперсвязи вы говорили, капитан, что вам нечего скрывать в этой истории. Могу ли я и сегодня рассчитывать на вашу откровенность?

— Спрашивайте.

— Давайте поговорим по очереди об участниках Тринадцатой гиперкосмической.

— Кто именно вас интересует? Бурцен?

— Он был вашим другом?

— Не был.

— Он был способным учёным?

— Не знаю. У нас разные области. Думаю, учёный он был неплохой.

— А как начальник экспедиции?

— Ниже среднего.

— Почему?

— Скверный организатор.

— А в его характеристике перед Мегерой писали, что он «участвовал в шести межпланетных экспедициях, проявил себя… способным организатором». Что же, в седьмой он стал плох?

— В хорошо организованных экспедициях не гибнут люди, — отпарировал Масграйв.

— Хорошо, оставим командира Бурцена. Поговорим о Тоцци. Это был полезный для экспедиции участник?

— Он слыл способным космогеологом.

— А как человек?

— Пустой, эгоистичный вундеркинд, — вскинулся Масграйв.

— И в чём же выражался его эгоизм?

— В том, что личные интересы Тоцци ставил выше общественных. Классический случай.

— Что это за «личные интересы»?

— Личные… Ну, значит, сердечные…

— То есть?

— Он был влюблён. В Аниту. И не спрашивайте, что уже знаете. Аните он писал дурацкие стишки. Меня игнорировал.

— И это всё? А как относилась к Тоцци Анита? — не унимался я.

— Он был ей неинтересен. Альберто в ту пору не мог соперничать с Бурценом.

— При чём тут Бурцен?

— Вы не очень догадливы.

— Неужели…

— Да.

— Вам известно, что Тоцци погиб?

— Знаю. Но что вас интересует, каким Альберто был тогда, во время экспедиции, или каким стал после?

— То есть вы считаете, что Тоцци причастен к гибели Бурцена и Декамповерде?

— Он внёс свою лепту в разлад, хотел он этого или нет.

— И только?.. Вы хотите сказать, что в смерти Феликса и Аниты косвенно повинны остальные члены экипажа?

— Ничего я не хочу сказать, молодой человек, — взорвался Масграйв. — Но будь люди настроены чуть по-другому, не было бы той нервозности, может, они бы и уцелели, нашли правильный ход…

— Вот как. Надо думать, Анита тоже способствовала разладу коллектива?

— В весьма значительной мере.

— Потому что позволила Альберто в себя влюбиться? — осмелился уточнить я.

— Не только. При каждом удобном случае Анита подшучивала над Тоцци.

— Бурцен знал об этом?

— Об этом знали все.

— О том, что Анита влюблена в Бурцена?

— А и о том, что они… влюблены друг в друга.

— Так… Многое становится понятней. Значит, его жена ревновала?

— Что вы хотите? Роман развивался у неё на глазах.

— И вы лично осуждаете Бурцена за это?

— Это привело экспедицию к провалу, а двух человек — к гибели.

— Подведём итог, — сказал я, вставая. — Бурцен — циник. Тоцци — эгоист. Саади — себе на уме. Анита — искательница приключений. А кто же, по-вашему, Елена Бурцен? Ведь и её, несомненно, вы считаете «косвенно причастной» к происшествию?

— Вы нарушаете все приличия. Отправляйтесь в модуль. Желаю вам не разделить участи Бурцена и Декамповерде. Прощайте.

Конусные броненосцы застывали остроконечными каменными бугорками, но ещё жили: им предстояло теперь выполнить последний приказ, записанный в их генах самой природой — открыть на Мегере новый сезон. Энергии, накопленной каждым конусом, как раз хватило, чтобы отрастить несколько полых корней, пробить ими омертвевший слой почвы. Прошло ещё немного времени, и по этим корневым тоннелям хлынули на поверхность зародыши и гусеницы, личинки и бактерии. Они несли с собой семена, пыльцу, споры, которые попадали уже отнюдь не в стерильный грунт. К этому времени конусы рассыпались и удобрили землю. Всё необходимое для нового витка эволюции было подготовлено.

Глава 7

Красное и Жёлтое солнца поменялись местами. Уровень жёлтой радиации был ещё достаточно высок. И солнца двинулись навстречу друг другу. Красное выходило в зенит. Жёлтое ползло по линии горизонта. Когда они поравнялись, радиация опустилась почти до приемлемого уровня. Из земли, словно распрямляющиеся пружины, выбросили шипастые побеги кусты, проклюнулась жёсткая трава. Затем бурые колючие поросли начали заселять первые после вымерших броненосцев животные. Тощая птица, явно поторопившаяся с появлением на этот ещё полумёртвый свет, с беспокойством поглядела в небо: там, где едва розовела луна, зажглась и всё сильнее разгоралась странная звёздочка.

Багаж мы затащили в модуль ещё накануне. Кроме того, я захватил с корабля ещё несколько коробок с продуктами, но аккуратно расставлять их поленился — всё равно через несколько часов выгружать. От этого беспорядка и в без того не слишком просторном модуле стало ещё тесней.

Скрипучим стариковским голосом капитан дал отсчёт, забыв попрощаться хотя бы с профессором. Как горькое семечко гиперлёт выплюнул модуль в космос.

Ничего не было. Ни гула, ни перегрузки, ни вибрации. Иллюминаторы залепил знакомый помидорный туман, поплескался и исчез. Открылось небо — тёмное, в сахарной пудре незнакомых созвездий. Модуль вышел на околопланетную орбиту: то в одном, то в другом окне мы видели бледно-розовый ноздреватый блин Мегеры. Ещё три-четыре витка, мы возьмём пеленг на радиомаяк, оставленный ещё Бурценом, и пойдём на посадку. Делать мне было нечего: автопилот уверенно прокручивал простенькую программу, но я держал руки на пульте. Иллюзия того, что ты контролируешь полет, придаёт немало уверенности.

Пока мы кружились вокруг Мегеры, я с любопытством поглядывал по сторонам — в окружении из четырёх лун и двух солнц планета не была похожа на те, что я видел раньше. Прочитай в тот миг мои мысли Масграйв, он не преминул бы заметить, что называть солнце «окружением» планеты могут лишь невежды, не удосужившиеся в начальной школе выучить, что вокруг чего вращается. Несмотря ни на что, центром мира мне видится именно планета, на которой или рядом с которой я нахожусь.

— Что там сейчас внизу, профессор?

— Заканчивается 25-й сезон. Фаза Красного солнца и двух спутников. Жарко, сухо, светло. Не исключены пыльные бури, но это зависит от растительности.

— Вы побывали на Мегере и не знаете, какая там растительность?

— Откуда? Люди на Мегере были четырежды: причём дважды — в один и тот же сезон. Три сезона мы более или менее себе представляем. Флору, фауну. А что делается на планете в остальные времена года, видел лишь тот верблюд, которого никто не видел.

— Фольклор?

— Древняя бедуинская поговорка. Мудрость предков-кочевников.

— Каким же образом вы предсказываете пыльную бурю? Насколько я помню, при данном положении небесных светил на Мегеру никто не садился.

— Нет, всё куда проще, — засмеялся Саади. — В моём институте на Земле создана модель Мегеры со всеми её солнцами и лунами, температурой и влажностью, давлением и освещённостью. Мы можем довольно точно предсказывать физико-метеорологическую характеристику каждого сезона. А вот как на все перепады реагирует живая природа, смоделировать пока не удалось.

— Жаль.

— Чего жаль? Что не в тот сезон летим? Не жалейте, Алёша. Для нас форма одежды там всегда одинакова: костюм, шлем. Необходимо защитное поле. Или вы рассчитывали позагорать?

Как же, подумал я, загоришь там. Так загоришь, что потом искать нечего будет. Двое уже попробовали… Мысли невольно вернулись к экспедиции Бурцена.

— Набиль, — спросил я, — вы осуждаете Бурцена с Анитой? Профессор вздохнул, помолчал.

— Так вы всё-таки дознались…

— А вы что думали? — возмутился я. Слово «дознались» резануло слух. — И этот факт, сыгравший роковую роль в той экспедиции, вы думали от меня утаить? Простите, дорогой профессор, но это смахивает на неискренность.

— Ну что вы, Алексей! Очень вас прошу: не расценивайте мою уклончивость таким образом. Вот вы спрашиваете, осуждаю ли я Аниту и Феликса. А кто я, чтобы их осуждать? Или хотя бы обсуждать? Я стараюсь не касаться ничьей личной жизни. Куда больше меня интересует наука. И Мегера, к которой мы, между прочим, подлетаем.

Внизу уже обрисовалась кирпично-рыжая поверхность в щетинистых бородавках холмов. Модуль спланировал на сухой, ровный пятачок грунта, качнулся и замер.

— Ну, куда дальше, профессор?

— Форстанция находится где-то здесь. — Голос моего спутника звучал слегка хрипловато, невольно выдавая волнение.

Радиокомпас указывал на холм метрах в пятнадцати от нас. Я вгляделся: приземистый, с покатой округлой вершиной, весь покрытый бурой курчавой травой, из которой пружинисто выбивались пучки отдельных безлистых кустарников, — такой же холм, как и соседние. Словно половинку кокосового ореха вкопали в грунт. А внутри этого «орешка», под «скорлупой» силового поля и несокрушимых стен — оснащённая лаборатория, жилые отсеки, приборы, инструменты, запас пищевых концентратов на несколько лет, водный регенератор. При необходимости на форстанции можно укрыться от любой мыслимой опасности, дать сигнал бедствия на Землю, долгое время отсиживаться, ожидая помощи. Освоение планет всегда начинается со строительства форстанций. И всё-таки космонавты, как это ни парадоксально, не любят выстроенные для их же собственной безопасности сверхзащищенные бункеры, стараются как можно меньше времени проводить за толстыми стенами. Впрочем, это я понимаю: люди летят через пол-Вселенной не для того, чтобы отсиживаться в экранированных казематах. Даже при колонизации поселенцы строят свои города отнюдь не подле форстанции первопроходцев, что казалось бы естественным, а едва ли не на противоположном краю планеты.

— Кто маскировал форстанцию? Вы, профессор? — спросил я, силясь разглядеть в кургане, на который указывал компас, хоть какую-то примету человеческой деятельности.

— Кибер, — несколько сухо ответил Набиль. Наверное, решил, что я критикую. — Идея Феликса. Я настаивал на подземном варианте.

Я толкнул пальцем кнопку, включая звуковой преобразователь.

— А пароль? Пароль всё тот же? — встревожился вдруг Саади.

— Тот же, тот же, — заверил я его. Ко всем нашим форстанциям, где бы они ни находились, установлен раз и навсегда единый звуковой ключ, который не потеряет даже самый рассеянный исследователь.

— Зе-е-мля! — чуть нараспев, торжественно и в то же время неуверенно, словно опасаясь, что бункер не отворится, произнёс Саади.

Сначала ничего не произошло. Потом на кургане заволновалась трава, в основании холма появились трещины. Они стали расти и соединяться, образуя правильный прямоугольник. Из проваливающегося в трещину куста выпрыгнула лохматая птица, суматошно захлопала недоразвитыми крыльями и «побежала» по воздуху, едва касаясь лапами стеблей. Прямоугольник окончательно выделился, стенка скользнула вверх, и перед нами открылся едва освещённый узкий коридор.

— Ну, что же вы мешкаете, — нетерпеливо тронул меня за плечо Саади, — въезжайте!

Впереди тускло замерцали красноватые огни, напоминавшие тлеющие угли. Сходство усиливало дрожание горячего воздуха, хлынувшего с поверхности в прохладное помещение.

— Вы были когда-нибудь в русской бане, Набиль?

— Нет. А что?

— В русской бане есть такой зальчик, именуемый «предбанник». Тай переводят дух после захода в парную. Так вот, этот шлюз напомнил мне предбанник.

— Знаете, Лёша, давайте после про баню. Поезжайте!

Я нажал педаль, и модуль медленно вкатился на стыковочную турель. Двери за нами закрылись, и тут же загудели мощные насосы, выгоняя мегерианский пар из предбанника форстанции.

Странная звёздочка росла, пока не сравнялась яркостью и размерами с двумя застывшими в небе лунами. Затем звёздочка неожиданно исчезла и вынырнула уже у самой поверхности, зависнув странной сверкающей чечевицей. Ничто не говорило за то, что летающих чечевиц надо опасаться. Но мегерианская птица забилась в кусты и оттуда с растущей тревогой наблюдала за пришельцем. Когда же «чечевица» замерла, притворяясь неживой, птица шевельнулась. И тут земля треснула под ней и поползла, разрывая укрывший её куст. Не в силах больше сдерживать страх, взъерошенная птица выскочила из убежища, суматошно захлопала крыльями и ринулась, едва касаясь лапами травинок, навстречу потянувшему из пустыни ветру.

Глава 8

Птица бежала, суматошно хлопая крыльями, пока не уткнулась в большой колючий куст. Остановилась и огляделась. Куст не мог служить безопасным убежищем. Он не был таким густым, как первый, откуда её выгнали, но другой растительности поблизости не было. Вокруг простиралась голая, открытая всем ветрам пустыня, утыканная редкими кустиками чахлой жёлтой травы на бугорках дюн. В пустыне, конечно, не было видно никаких врагов, но и корм найти там тоже было нельзя. Не колеблясь более, птица забралась в глубь единственного куста, облюбовала ветку посочней, потянулась к ней. Ветка изогнулась, поднялась кверху. Рассерженная птица подпрыгнула, наступила на непокорную ветку двупалой лапой и с наслаждением принялась за трапезу.

Отправив Санкина и Саади на Мегеру, капитан гиперлёта дал волю своим эмоциям. Он ударил кулаком по спинке кресла. Ему было вдвойне неприятно: во-первых, он всегда считал, что умеет контролировать собственные эмоции, а во-вторых, жалел, что сгоряча наболтал лишнего.

Масграйв представил, сколько невероятных подробностей будет добавлено от себя репортёром «Пальмиры-информ», и тихо застонал. Будь он проклят, день, когда началась эта, казалось бы, забытая история.

Капитан хорошо помнил этот день. Был он тогда на восемнадцать лет моложе, не имел ни бороды, ни научной степени и до назначения пилотом в Тринадцатую гиперкосмическую летал только третьим помощником командира гиперлёта. Его назначили пилотом-механиком и вторым помощником Бурцена потому, что в схемах киберов и контурах приборов он ориентировался лучше, чем первоклассный нейрохирург в нервах пациента. Масграйв и в полёте, во время долгих, ничем, в общем-то, не занятых суток, все свободные часы отдавал кибернетике. Он любил науку, был предан гиперпространственному флоту, космосу, своему кораблю. Развлечения признавал только тогда, когда они помогали работе. Уже давно он сделал для себя вывод, что основой космической навигации является дисциплина на корабле.

Недобрые предчувствия появились у Масграйва на следующий день после старта Тринадцатой гиперкосмической. На следующий, а не в первый — потому, что корабли дальнего сообщения взлетают поздно вечером. Так рекомендуют психологи: вечером люди, которые почти не знают друг друга, знакомятся, ужинают и расходятся по каютам, а утром чувствуют себя спаянным коллективом.

Как положено, утром все сели за завтрак. Минувшей ночью корабль вышел в гиперпространство. Для всех, кроме Масграйва и Бурцена, это было впервые, и главной темой разговора, естественно, стал красный туман за окном. Анита призналась, что не может понять, где находится. Да, она была хороша, Анита! Молодой геолог-итальянец не сводил с неё глаз, демонстрируя своё безразличие к таким пустякам, как гиперкосмос. Саади, запинаясь и вставляя арабские слова, принялся пересказывать молодёжи популярную брошюрку о гиперкосмосе. При этом одной рукой он рисовал что-то на салфетке, а другой приглаживал шевелюру — жест совершенно излишний: его причёска, как и костюм, была безукоризненна. Бурцен молчал, уставившись в тарелку, что было не менее красноречиво, нежели бы он глядел на Аниту, как Тоцци. Такой крен мужского внимания, наверное, почувствовала Елена, жена командира. Во всяком случае, она с преувеличенным усердием принялась ухаживать за мужем, предлагая ему то одно, то другое блюдо.

— … В так называемом нуль-пространстве за ничтожное время удаётся преодолевать немыслимые расстояния, — глубокомысленно изрекал Саади.

— Гиперкосмос субъективно существует только за световым порогом, когда понятие скорости теряет смысл, а космос — содержание…

Все улыбнулись. И Анита тоже. Она это делала часто. Словно солнечные зайчики разлетались по кают-компании, и каждому мужчине казалось, что Анита улыбается именно ему.

Час спустя команда собралась в бассейне. Купаться не торопились, расселись в шезлонги под кварцевым «солнцем», дружелюбно перебрасываясь фразами, присматриваясь друг к другу.

Все надели купальные костюмы. Один Саади вышел в шёлковом халате, перетянутом поясом с кистями. Масграйв подумал было, что Саади стесняется своей полноты, но позже, когда тот скинул халат, убедился, что контактолог сложен как тяжелоатлет, — грузно, массивно, не без рыхлости, но с впечатляющей мощью. Альберто Тоцци, напротив, был по-юношески строен, гибок и не столь широк в плечах, сколь узок в талии. Он подтащил свой шезлонг к Аните и теперь сидел рядом, будто невзначай касаясь её плечом. Елена Бурцен устроилась в стороне от всех, но при этом внимательно и незаметно поглядывала то на мужа, то на Аниту. Феликс, казалось, дремал, ни на кого не обращая внимания. Точно почувствовав подходящий момент, Бурцен поднялся. И все тоже встали, словно ждали его команды. Эта готовность следовать за старшим, которую вовремя уловил Бурцен, обрадовала Масграйва.

«Грамотно строит дисциплину, — одобрительно подумал он. — С таким руководителем полет будет проходить без нервотрёпки».

В бассейне, позабыв про субординацию, все принялись дурачиться, плескаться. Анита, не обращая внимания на сопровождавшего её повсюду Тоцци, подплыла к командиру.

— Кажется, вы выросли на берегу океана? — заметил Бурцен. Вместо ответа Анита глубоко вдохнула, выдохнула, ещё несколько раз вдохнула и выдохнула, сдвинула плечи, как бы выжимая из лёгких воздух, и вдруг погрузилась в воду. Несколько мгновений — и Анита замерла на дне бассейна. Сквозь зеленоватую воду трудно было разглядеть выражение её лица, но поза — раскинутые руки, вытянутые ноги — свидетельствовала о полной расслабленности её тела.

— Задержка дыхания, — сказал Саади.

— На выдохе, — добавил Тоцци, озабоченно всматриваясь в воду. Бурцен поглядел на хронометр и ничего не сказал. Масграйв на всякий случай тоже засек время: долго она так пролежит? Наверное, долго, иначе не бралась бы.

— Сколько? — не выдержал первым Альберто.

— Две двадцать, — ответил Бурцен.

— Да успокойтесь вы, — возмутилась бортовой врач, — обычная аутогенная тренировка. Пролежит ещё минуту и вынырнет.

— Она не шевелится, — сказал Тоцци, и все снова тревожно посмотрели на дно бассейна.

— Три тридцать пять, — ни к кому не обращаясь, произнёс Бурцен.

— Ерунда, — не удержалась его жена, — Анита знакома с техникой ныряния. Я видела, как она готовилась. Если «замкнёшься» по всем правилам, можно пролежать минут семь. Это так элементарно!

Не дослушав жену, Бурцен нырнул в воду, подхватив Аниту и, с помощью Альберто, вынес её на бортик.

— Вы меня слышите? — Бурцен приподнял девушку, обняв её круглые загорелые плечи, и, словно обожжённая прикосновением, Анита открыла глаза.

— …Сколько? — проговорила она чуть хрипловатым голосом.

— Три минуты сорок.

— Почему так мало? — искренне огорчилась она и тут поняла, что её специально вытащили из воды. — Это вы меня спасали? — спросила она Бурцена.

— Мы все очень напугались, — ответил тот смущённо, продолжая поддерживать её за плечи.

— Право, не стоило. — Анита встала, поправили волосы. — Я умею нырять. Могу пробыть под водой семь с половиной минут. Я ведь выросла на берегу океана. Но всё равно спасибо — меня ещё никогда не спасали…

Она благодарно улыбнулась, и тут произошло то, чего, по мнению Масграйва, не должно было случиться. Взгляды Аниты и Бурцена встретились. Длилось это какое-то мгновение. Масграйв не сомневался, что лишь он один, да и то потому, что находился совсем близко, мог видеть сразу оба лица, заметил эту встречу взглядов.

С той минуты и возникло у Терри Мисграйва предчувствие беды. В этом он не обманулся. Обманулся в другом — всё, что заметил он, заметила и Елена Бурцен…

Ветер, потянувшись к пустыне, прошёлся тёплой ладонью по вихрастым кустарникам, дружелюбно колыхнул травинки, пригладил песочные куличики дюн. Потом он несколько раз прогулялся туда-обратно, с каждым разом становясь всё резче и жёстче, зацепился за самый высокий холм и освирепел. Подхватил пригоршню песка, раскрутил, швырнул на куст, где укрылась птица. Куст сразу же поглотила дюна. Ветер не утихомирился, а принялся взметать песок с новой силой.

Глава 9

Континент закрутился в песчаной буре. От холма к холму метались яростные смерчи, и там, где они приносились, исчезал в песке кустарник, свеженасыпанные дюны взмывали в воздух белёсой пылью, обнажая искорёженные, спёкшиеся стволы деревьев. Спустя некоторое время на стволах, внешне совсем безжизненных, набухали узлы, оттуда проклёвывались свежие побеги. Но ветер иногда возвращался, словно вспомнив о чём-то, подхватывал ожившее дерево и нёс его через весь континент, пока оно не цеплялось за какое-то другое растение или ветру самому не надоедала его игрушка. Самые упорные вихри пробивались через многорядную кустарниковую изгородь к пересохшему озеру, но, растратив все силы на прорыв, умирали, и лишь жалкие щепотки песка попадали на окаменелое дно.

Пока кибер перетаскивал из модуля наши вещи, я с Набилем обошёл форстанцию. Много времени это не заняло: не считая подсобных помещений, бункер представлял собой центральный зал, который считался таковым лишь по названию. На деле это был всего-навсего «пятачок» культурно-бытового назначения семь на семь метров. К «залу» примыкал крохотный водный павильончик с запасом воды и регенератором. Вокруг десяток комнаток-клетушек с отдельными выходами в зал. В комнатах было серо и безлико: койка, шкаф, стол с переговорным устройством, два стула. Словно и не жили здесь никогда люди, не смеялись, не спорили…

Вскоре Набиль вышел на поверхность, а я навестил нижний уровень, где располагались склад и лаборатории, а затем поднялся в обсерваторию в верхней, купольной части форстанции, но и там ничего интересного не обнаружил. Мы принялись перетаскивать багаж, не надеясь разобраться с ним до вечера. Однако с помощью кибера всё оказалось пристроенным значительно раньше. Я сказал «вечера», имея в виду корабельное время. На Мегере не существовало тёмного, «ночного» времени суток, и потому на форстанции мы установили тот отсчёт времени, который был нам удобен. Для меня и Сзади стало привычным бортовое время гиперлёта, который мы покинули.

Управившись со скарбом, мы наскоро перекусили, и каждый занялся своим делом: Набиль — сборкой полевого психоиндикатора, я — проверкой и регулировкой костюмов, призванных уберечь нас от всевозможных опасностей.

У нас была последняя модель — защитный костюм с автономным силовым генератором. Надёжная штука — блокирует тебя от всего живого, кроме человека. Чтобы можно было оказать помощь в случае чего. Отладил ширину защитного поля до десяти сантиметров — так, по крайней мере, будешь задевать не каждую ветку, а через одну. Потом приладил фильтры, подсоединил пси-экраны против гиперизлучений, отрегулировал длину стволов бластеров, чтобы они не оказались короче толщины защитного поля. Если сгоряча шарахнешь в собственную защиту изнутри, считай, что кремация состоялась. Затем комплектовал НЗ. Проверил кэб — гусеничную платформу с большим откидным фонарём. Когда я освободился, Набиль уже ушёл отдыхать.

Я запросил кибера, не передавал ли мне что-нибудь напарник. Оказалось, передавал. Я выслушал пространное, минут на семь, витиеватое послание, которое сводилось к тому, чтобы я, если не сумею позавтракать с ним в семь тридцать, к восьми был в кэбе. Кибер воспроизвёл сообщение дословно, со всеми интонациями Абу-Фейсала и, что самое удивительное, голосом, как две капли воды похожим на голос профессора.

— У тебя несколько звуковых программ? — удивился я.

— Мой диапазон, — не без гордости сообщил кибер, — позволяет модулировать любые звуки, доступные человеческому слуху.

— А ну-ка! — заинтересовался я.

И тут кибер выдал маленькое попурри, в котором были и гул космического корабля на старте, и звон разбитой чашки, и обрывок арии Розины из «Севильского цирюльника», и целая гамма всяческих мужских и женских голосов. Потом, словно певец, который хорошо откашлялся и размял голосовые связки, основным своим баритоном кибер предложил:

— Какое музыкальное произведение послушаем? Я встал из-за стола:

— Обязательно, обязательно послушаем, но в другой раз. А сейчас пора спать. Впрочем, давай что-нибудь последнее. Из бурценовских записей…

Как только голова моя коснулась подушки, хрустящей и свежей, как и простыни, я заснул.

Мне редко снятся сны. Обычно я сплю непробудным, так называемым богатырским сном, который полностью, повернув какой-то внутренний выключатель, изымает меня из бытия на шесть-семь часов. Только перед пробуждением иногда я вижу смутные, расплывчатые картины, да и те не запоминаю. Но в ту ночь, несмотря на усталость, спалось плохо. Снились, словно наказывая за ночи без сновидений, кошмары. Целыми сериями.

— Оставь её, или я не знаю что сделаю! — приглушенным женским голосом закричал вдруг кибер.

Увидев, что я открыл глаза, кибер замолчал. Взглянул на часы: спал три часа. А кибер всё это время вещал.

— Что за дурацкие шутки?

— Это не шутки, — виновато ответил робот.

— А что? Колыбельная для киберов?

— Нет, не колыбельная. Одна из последних бурценовских записей, как вы просили. Но если вам не понравилось, я поставлю другую…

— Стоп, стоп! Чей это был голос?

— Елены Бурцен.

— Так… А когда сделана запись?

Мне незамедлительно ответили. Вышла чепуха. Я напрягся и сообразил, что кибер перевёл дату в условную систему, которую мы с Саади ввели для форстанции. Пересчитал на абсолютное время. Получалось, запись сделана на третий день, а точнее, на третью ночь пребывания Тринадцатой гиперкосмической на Мегере. По-видимому, действительно говорили её участники. Но как кибер записал интимный разговор? И зачем?

— Где ты это услышал? — спросил я.

— Здесь.

— В этой комнате? А кто в ней жил?

Новость прозвучала для меня неожиданно. Я не суеверен, но, если б знал, что погибший учёный жил в этой комнате, вряд ли бы из десяти комнат на форстанции выбрал именно эту.

— Какого дьявола ты записал чужой личный разговор? — возмутился я.

— Я не записывал. Я запомнил. Я вообще всё запоминаю. У меня практически неограниченная память. Её объем…

— Ладно, помолчи. Дай подумать. Так. Я попросил тебя проиграть бурценовские записи? Повтори.

Вдруг кибер заговорил моим голосом:

— «… А сейчас пора спать. Впрочем, давай что-нибудь последнее. Из бурценовских записей…»

Значит, кибер понял меня буквально. Сработала какая-то ассоциативная цепь в его электронном мозгу, включившая из десятков и сотен возможных эпизодов запись голоса самого Бурцена и его разговора с женой. Последнего разговора. Наутро Бурцен и Анита ушли на маршрут и не возвратились.

Чувствуя себя так, будто врываюсь ночью в чужую спальню, я велел киберу прокрутить ту запись ещё раз.

Сначала зазвучала лёгкая эстрадная мелодия, очень популярная двадцать лет назад и знакомая мне по воспоминаниям детства. Захныкала ситтара. Потом раздался лёгкий шум шагов.

— Феликс! — позвал женский голос.

— Да! Кто там? — сонно отозвался Бурцен. — А, это ты, Лена.

— А ты думал кто?

— Ну что ты, в самом деле…

— Феликс, мне кажется, ты неравнодушен к Аните.

— Перестань говорить чепуху.

— Феликс, оставь её.

— Слушай, давай прекратим этот разговор. Завтра рано вставать.

— Хорошо, я уйду. Но прошу: оставь её. Оставь её, или я не знаю что сделаю! — Раздался женский плач. Прошуршали шаги, и опять осталась одна музыка.

— Всё. Спасибо за концерт. Ступай в зал. — Я отослал кибера и снова лёг. От подслушанного разговора остался неприятный осадок. Не только потому, что без приглашения вторгся в чужой семейный конфликт. По голосу жены Бурцена я понял, что она действительно готова на всё…

Сказав «а», принято говорить «б». Допустим, что Елена Бурцен была доведена до крайности. Я стал думать, имела ли она возможность… способствовать гибели мужа и Аниты. Ответ долго искать не пришлось: как медик Елена Бурцен могла и… организовать их смерть. Да, я постарался насколько можно смягчить это слово: бортовой врач имел и мотив и средства, чтобы совершить убийство!

Не могу поверить! Неужели та строгая усталая женщина с суховатым голосом, какой я увидел её на экране гиперсвязи, два десятилетия назад была способна убить из ревности? Но она была способна и плакать от ревности, и угрожать. Что, глядя на неё сегодня, даже предположить трудно. Так всё-таки убийство? Событие для человеческой цивилизации чрезвычайное, почти немыслимое и всё же время от времени случающееся. Вот ведь как бывает! Я взялся за это расследование, чтобы рассеять подозрения, а не укреплять их. Эх, если бы можно было сейчас встретиться с самой Еленой Бурцен!

Впрочем, почему бы и нет? Если не встретиться, то поговорить с ней вполне реально. Благо меня снабдили четырьмя флашерами, не преминув добавить, что это резерв «Пальмиры-информ».

Я записал вопрос к Бурцен — всего два слова. Вставил кристалл во флашер и велел киберу запустить его. Через несколько минут флашер выйдет в космос, перейдёт в гиперпространство, истратив на переход почти всю свою массу. Затем даст последнюю вспышку — и в виде волн придёт на околоземный ретранслятор. Ещё через час Елена Бурцен получит гиперграмму. В ней будут указаны по абсолютному времени дата, час, минута, секунда ответа и моё сообщение. В этот момент второй мой флашер, поставленный на приём, нырнёт в гиперкосмос.

Лишь жалкие щепотки песка падали на окаменелое дно, но постепенно кучки вырастали в кучи, и, если песчаная буря длилась бы несколько дольше, котлован засыпало бы совсем. Но небесный секстет над Мегерой уже играл новую музыку. Растаяла в розовой дымке самая большая луна, вместо неё цветным ноздреватым ломтём нависла половинка четвёртого, меньшего спутника планеты. Ветер, будто по мановению дирижёрской палочки, ослаб, а вскоре и вовсе утих. Распрямились примятые кустарники, в ложбинах, расчищенных от наносов, проклюнулась жидкая остролистная травка. А на дне сухого котлована, в самом его центре, затемнело и принялось потихоньку расплываться тёмное влажное пятно.

Глава 10

Влажное пятно росло, сыреющий песок проседал, осыпался, образуя в середине котлована маленький кратер. И вот уже лужица, робкая, неуверенная, но вобравшая в своё маленькое зеркальце всё розово-красно-оранжевое небо, задрожала в этом микрократере, подталкиваемая нетерпеливым фонтанчиком пробудившегося родника. Зашевелились и некоторые коряги, разбросанные ветром в пустыне. Они снова стали выпускать корни, но уже не вглубь, словно чувствуя, что ураганов бояться больше не надо, а вширь, раскидывая и в воздухе, и в верхнем слое грунта жёсткие колючие побеги. На воздушных корешках пока не было листьев. Жара ещё стояла адская.

Гиперграмма нашла Елену Бурцен в Улан-Удэ на конференции по тибетской медицине. Только что закончил доклад известный профессор, посвятивший большую, часть своей жизни расшифровке и анализу тибетских манускриптов. «Наконец-то, — заявил учёный, — нам открылось искусство древних врачевателей, владевших секретом сочетания лекарственных препаратов и психотерапии…»

— Нет, что вы на это скажете, — с унылым негодованием обратился к ней делегат с соседнего кресла, сухощавый сутулый человек в чёрном кимоно. — Зачем учиться у древних тому, что сами умеем отлично делать?

— Отлично, да не совсем, — возразила Бурцен. — Отлично будет только тогда, когда человек сам сможет лечить себя собственными ресурсами. А мы, врачи, будем только изредка помогать ему, если надо.

Найдя оппонента в столь непосредственной близости, сутулый делегат приосанился, глаза его заблестели. Он уже было открыл рот, чтобы дать достойный отпор, как в крышке стола перед Бурцен засветилась надпись: «Срочная информация».

— Извините, — сказала Бурцен соседу, недоуменно извлекая из информационного окошка голубой конверт гиперграммы.

«Вы виновны?» — прочитала она, все ещё не понимая, о чём идёт речь. Перевела взгляд на подпись: «Санкин, планета Мегера, форстанция «Мегера-1», время выхода на обратную связь…»

Рука Елены Бурцен мелки задрожала. «Оставит меня когда-нибудь в покое эта проклятая планета? — подумала она. — Или всю жизнь будет преследовать как кошмарный призрак? И кто это такой Санкин?» Бурцен разорвала гиперграмму надвое, сложила половинки, ещё раз разорвала пополам, выбросила клочки в утилизатор.

На трибуну вышел новый докладчик, начал говорить, но Елена его не слышала. Перед глазами стояли серые печатные буквы, отчёркнутые вопросительным знаком: «Вы виновны?»

Мысли её, не сдерживаясь более, покатились назад, через годы, набирая скорость, как спущенная с горы тележка. Ко времени знакомства с Феликсом Бурценом она уже была своего рода знаменитостью. Ещё не в учёном мире, а среди студентов. Она заканчивала четвёртый курс мединститута, и у неё уже были научные работы. Елена принимала похвалы без зазнайства, но как должное: она знала, что наука о человеческой психике — её врачебное призвание и основные открытия ещё впереди. У неё были в молодости увлечения, но она, возвращаясь домой со свидания, каждый шаг, каждую фразу своего провожатого подвергала безжалостному анализу. Симпатии испарялись под испепеляющим лучом логики и психологии.

С Феликсом она познакомилась на просмотре в Доме кино. Показывали новый фильм модного режиссёра. Картина была заумная и тягучая. Елена скучала, но уйти не решалась — киноманы сидели тихо, благоговея перед авторитетом, и она боялась помешать их таинству созерцания. Вдруг за два ряда впереди кто-то поднялся и, чуть пригнувшись, но вполне уверенно, не обращая внимания на шиканье эстетов, начал пробираться к выходу. Елена воспользовалась моментом и юркнула следом. «Я вам очень обязана», — сказала она на улице своему «спасителю».

Им оказался молодой человек обычной наружности, лет двадцати двух. От левого его виска до скулы шёл бледно-розовый шрам. «Если б не вы, я так бы и не ушла. И потеряла бы целый вечер», — повторила она. «Тогда ваш вечер принадлежит мне, — незамедлительно среагировал молодой человек. — Предлагаю пойти к Ваганычу». — «А кто такой Ваганыч?» — засмеялась Лена. «Ваганыч — это мой друг!» — торжественно объяснил новый знакомый. Лена кивнула.

В прихожей квартиры, куда привёл её Феликс, было тихо, и Лена с негодованием было подумала, что Ваганыч всего-навсего ловкий предлог. Но тут Феликс открыл дверь в комнату, и она увидела, что в комнате сидят человек пятнадцать. «Обычная вечеринка», — решила она, но снова ошиблась. Здесь шёл диспут — присутствующие увлечённо обсуждали английский романтизм девятнадцатого века. «Вы что, филологи?» — спросила Лена и очень удивилась, узнав, что единственным литературоведом в компании является сам хозяин, Ваганыч.

После диспута Феликс проводил Лену домой и, прощаясь, даже не спросил телефона.

Её это задело, и она перешла в атаку по всем правилам классического романа: появилась у Ваганыча через несколько дней, но не одна, а с приятелем, познакомила его с Феликсом и начала отчаянно кокетничать с обоими. В первый вечер меж двух кавалеров, не подозревавших, что являются лишь разменными фигурами в гроссмейстерских руках, возник лёгкий холодок. На второй вечер холодок трансформировался в стойкую неприязнь, а при третьей встрече состоялась лёгкая ссора, где Лена приняла сторону Феликса. Обиженный приятель ушёл, а Феликс в тот вечер впервые её поцеловал. Спустя месяц Бурцен объяснился в любви. Лена поздравила себя с победой.

Теперь, выиграв сражение, оставалось лишь, как обычно, проанализировать ситуацию, отбросить эмоции и успокоиться. Но тут Лена поняла, что не хочет никаких рассуждении, никакой логики — она просто хочет любить, не задумываясь, сломя голову, любить этого сильного, умного мужчину и быть всегда с ним.

Они поженились. Удивив друзей и польстив Феликсу, Елена взяла фамилию мужа — акт весьма редкий, считавшийся архаичным. В один год они получили дипломы, Феликс — космоэколога, Елена — врача-психиатра, и сразу же улетели на стажировку на Грин-Трикстер.

Первые четыре были лучшими годами в их совместной жизни. Каждый день на малоизученной планете среди немного суровых, но неизменно доброжелательных колонистов был насыщен любимой работой. И главное, друг другом. Может, они и осели бы на Грин-Трикстере насовсем, но из-за особенностей климата пришлось вернуться на Землю, где обычно женщины рожали нормальных, здоровых ребятишек. Но у Елены оказалось неизлечимое бесплодие. Она сильно переживала, Феликс как мог её успокаивал. Елена занялась наукой, заинтересовавшись всерьёз психотерапией, углубилась в исследования.

Отдав свой мозг науке, Елена обратила все душевные порывы на Феликса, любовь к нему с каждым днём, с каждым месяцем разгоралась, требуя постоянно видеть и слышать мужа. Это подавляюще действовало на Феликса, угнетало его, но Елена ничего не могла с собой поделать. Она не испытывала уверенности и незыблемости построенного ею очага и, получив приглашение лететь в Тринадцатую гиперкосмическую вместе с мужем, была обрадована. Ей не хотелось отпускать Феликса одного. В этом крылась её ошибка. Не стоило ей лететь, пусть бы Феликс отдохнул от неё. Но разве она его тяготила?

А потом, на форстанции, надо ли было набраться решимости не пустить Аниту и Феликса в тот последний маршрут? Не в её ли власти было остановить роковой ход событий и не допустить такого страшного и необратимого финала? Но как? Не считая резких, но неопасных возмущений психофона планеты да собственных тяжких мыслей, повода возражать против их совместного маршрута не нашлось. И всё-таки, если б она сказала «нет», Феликс и Анита не пошли бы… Пусть бы поняли, что она ревнует, пусть было бы стыдно, но они не пошли бы и остались живы.

Елена Бурцен вырвала из делегатского блокнота листок и быстро написала: «Гиперграмма. Мегера-1. Санкину. Феликс был для меня дороже жизни. Приезжайте. Я расскажу о нем. Елена Бурцен».

Жара ещё стояла основательная, но в атмосфере планеты ощущались какие-то перемены. Синело небо, воздух делался всё жиже, легче. И казалось, именно от этого воздуха редким, пережившим предыдущие сезоны животным и растениям хотелось прорвать оболочку плоти, уже устаревшей и отслужившей своё, и превратиться в нечто новое и совершенное. Как это сделать, они не знали, и потому просто существовали, отдавшись стихии природы. Только родник не переставал увеличиваться в размерах, размывать песчаные берега, заполняя котлован под розовато-голубым навесом мегерианского неба.

Глава 11

Вокруг котлована на сотни километров простиралась бурая пустыня, утыканная пересохшими пучками комочкообразных кустов. Весь этот далёкий, чужой мир лежал под розовато-голубым навесом неба почти без движения, не проявляя никаких признаков жизни. И всё же он жил. Жил напряжённым ожиданием того, что должно было случиться. И тут в прозрачной безоблачной пустоте мотнулась, взорвалась белая молния, словно хлопнула крыльями гигантская птица. Ещё, ещё разрывы. Лавина молний вонзилась в пустыню. И та в ответ стихии как будто блаженно зашевелилась. Начался сезон пробуждения.

Сколько раз, готовясь к командировке, видел изображение планеты в видеозаписи и мысленно рисовал её по отчётам экспедиций. И даже вчера, когда я вглядывался в обзорные экраны форстанции, всё же никак не мог взять в толк, почему эту планету нарекли столь неприятным именем. Причём, я выяснял специально, планету единодушно окрестили Мегерой в Академии астрономии сразу после просмотра записи первого автономного телеблока, опущенного на поверхность планеты. Но уже после выхода из форстанции я с лихвой получил всю недостающую гамму ощущений.

Первый маршрут мы проделали на кэбе — станционном вездеходе. Он представляет собой прямоугольную платформу с четырьмя креслами и корпусом из прозрачного репелона.

Отъехав метров двести, мы остановились.

— Ну как тут с разумом, профессор? — поинтересовался я. Саади озабоченно возился с большим чёрным ящиком, который, как я понял, и был тем самым полевым психоиндикатором. Судя по недовольному бормотанию Абу-Фейсала, прибор отказывался производить задуманную профессором революцию в контактологии.

— Не ладится? — участливо спросил я.

— Не могу взять в толк, Алёша. Если верить показателям детектора, то всё вокруг буквально бурлит от высшей нервной деятельности.

Я посмотрел на шкалу, где примитивный индикатор действительно отплясывал взволнованный танец в интервале «интеллекта», и расхохотался.

— Как понимать ваш смех? — обиделся Саади.

— Поздравляю, профессор. Ваш гениальный прибор, несомненно, исправен. И отлично действует.

— Но я не могу поверить…

— Тогда вы отказываетесь поверить в нашу с вами разумность!

Абу-Фейсал начал было возражать, но остановился на полуслове и тоже рассмеялся, поняв свою ошибку. Он забыл вынести пси-микрофоны наружу, а репелоновая кабина оказалась отличным экраном. Её защитные стенки не только изолировали «детектор разума» от всех внешних пси-волн, но и блокировали внутренние. Пришлось опустить стенки и вынести датчики на внешнюю сторону. Индикатор сразу успокоился, замерев где-то чуть выше нуля. Зато забеспокоились мы с Саади.

Нет, мы волновались не за свою безопасность. Нас защищала силовая автоматика костюмов и шлемофильтры, а стенки кэба, если понадобится, захлопнутся в доли секунды. И не воздух Мегеры действовал на нас каким-либо особым образом. Это был почти земной по составу воздух, вполне пригодный для дыхания, да ещё контролируемый лёгочным монитором.

Зловещим, неприязненным сделался свет, заливавший пустыню: розовато-сиреневый, угрюмый. Словно в миражном мареве подрагивали над нами диск Красного солнца и три малых луны. Конечно, свет солнца не изменился, но за стеклом кабины он казался мертвенно бледным, ирреальным. Не рассеиваемый репелоном свет окутал нас, и я проникся вдруг ощущением, что мир планеты, по которой мы колесили на кэбе, вовсе не мертвенная пустошь. Этот мир, независимо от наших ощущений, живёт своей жизнью, чуждой нам и непонятной, а мы, два земных существа, — незваные гости в этом мире…

— Вам ничего не показалось, Набиль? — спросил я, невольно приглушая голос.

— Ага, значит, и вы почувствовали! — обрадовался профессор. — Но не пугайтесь. Это действие психофона Мегеры. Признаков внеземного интеллекта пока нет. Биодеятельность планеты только на низших и средних уровнях.

За шесть часов путешествия по Мегере мы не встретили ни единого живого существа. Даже птицы какой-нибудь, вроде той, что мы вспугнули около бункера, не увидели. Не удержавшись, я демонстративно осведомился у профессора, где же его пресловутая фауна.

— Под нами, под нами, — Набиль указал пальцем вниз, — в почвенном слое. Малейшее изменение погоды — мегерианские споры и личинки начнут пробуждаться.

— А когда изменится погода? — пытал я.

— Вот-вот должна, судя по положению Красного солнца.

Я посмотрел в небо и ничего особенного не увидел, разве что солнце стало ярче, а одна из лун зашла частично за другую. Теперь положение небесных тел напоминало мне наклонённую восьмёрку.

Неожиданно в стороне хрустнуло, будто кто-то сломал о колено сухую ветку. Машинально я толкнул ногой тормоз и одновременно врубил защиту. Репелон кэба сомкнулся над нами.

— Что это было, Набиль?

— Точно не уверен, но похоже на электрический разряд.

Снова повторился треск, и небо разверзлось над нами. Белый зигзаг молнии вонзился в пустыню. Началась гроза, какой я ни разу в жизни не видел. В абсолютно чистом, без единой тучки, небе вспыхивали огненные шары и ленты. Одна из молний ударила в дюну метрах в пяти от нас. Бурая потрескавшаяся глина мгновенно раскалилась добела, вспучилась пузырями и снова затвердела. Ураган бушевал несколько минут и, видно, разрядив без пользы весь свой арсенал, покрыв поверхность планеты волдырями ожогов, утих.

— Ну что, едем дальше? — предложил я, но профессор меня не услышал.

— Смотри! — Он указал на ближайший оплав.

Спёкшийся грунт вокруг пузырчатого бугра покрылся сетью мелких трещинок. Оттуда выползали, как змеиные язычки, стебли с раздвоенными верхушками. Эти травинки и впрямь чем-то напоминали змей. Не спеша, но невообразимо быстро для растения вытягивались они из земли желтоватыми трубками, которые становились всё выше, толще, мощнее…

На наших глазах тоненькие ростки превратились в похожий на репейник куст. Он продолжал расти. Стебли стали стволами, от них выстрелили золотистыми кудряшками боковые побеги. В считанные минуты побеги-кудряшки опустились вниз до грунта и принялись расползаться в разные стороны. Некоторые побеги попадали в трещины и, по всей видимости, выбрасывали корешки. Тут же начинали подниматься вверх новые ростки и раздаваться в толщину. Один длинный отросток дотянулся до нашего кэба, ткнулся в гусеницу.

— Что будем делать, профессор? — забеспокоился я. — В механизм кэба растениям, конечно, не проникнуть, но ходовую часть они могут опутать своими щупальцами.

Саади похлопал меня по плечу:

— Боитесь за технику, Алёша?

— Боюсь не боюсь, но лучше скажите вашим сорнякам, чтобы прорастали куда-нибудь в другую сторону.

— Увы! Они меня не услышат. А если и услышат, то вряд ли внемлют. «Детектор разума» утверждает, что интеллектом здешний создатель обошёл энергичные растения.

— Тогда придётся их побеспокоить без предварительных контактологических дебатов.

Я включил заднюю передачу, чуть провернул гусеницы. Словно вздрогнув от боли, оборванный побег взметнулся вверх. Над местом обрыва сразу же возник маленький дымный клуб. Такой же я видел на Земле, когда наступил в лесу на старый гриб-дымовик. Только это облачко было не из спор, не из сока или какого-нибудь сокового пара, а состояло из мельчайшей мошкары, устремившейся на свободу через полую сердцевину побега.

Между тем на основном стволе растения, в полуметре от земли, набухла колючая яйцевидная шишка. Сходство с яйцом ещё более усилилось, когда шишка лопнула. Из неё самым натуральным образом вылупилось существо, напоминающее непомерно толстого короткого червя-трепанга. Существо младенческого возраста с похвальной решимостью двинулось за мошкарой. Не обращая внимания на раскачивание ветви, существо доползло до края и там остановилось, как бы раздумывая, что делать дальше.

— Что зовёт его к братьям по древесному соку? — съязвил я. — Не та ли извечная тяга к контакту?

— Возможно, — согласился Саади. — Только контакт в данном случае продиктован мотивами гастрономическими.

И действительно, из тела «трепанга» стали выкидываться тонкие длинные язычки. К ним прилипала мошкара, и язычки возвращались в тело, а трепанг снова и снова забрасывал их в густое облачко насекомых.

Откуда-то метеоритом налетела ширококрылая птица, пронеслась над кустом и скрылась вдали. Вместе с ней исчез и трепанг.

— Прощай, пытливый друг наш! Приятного тебе контакта! — Я помахал рукой. Саади был занят своими мыслями и не поддержал шутки.

— Ну вот и дождались, — сообщил он. — Пустыня пробуждается. Смена времён года.

Только сейчас до меня дошло, что нам посчастливилось наблюдать самое важное на Мегере — эволюцию живого мира. Разряд молнии пробудил дремлющие в почве споры. Сочетание солнц и лун создало необходимые условия, и на поверхности Мегеры закипела жизнь, завертелась в фиесте благоприятного сезона.

— Что будем делать, Абу-Фейсал?

— Поедем домой. На сегодня хватит. Надо отдохнуть, обработать полученные материалы и подготовиться к завтрашнему выходу. Думается, мы увидим ещё немало интересного.

Я согласился с контактологом: его задача — искать интеллект, моя — обдумать всё, что касается Тринадцатой гиперкосмической.

Обратно мы ехали напрямую и через тридцать минут были уже у бункера. Наш рукотворный курган не попал в зону грозы и потому встретил теми же безрадостными ржавыми кочками. Мы въехали в «предбанник», прошлюзовались. Каждый занялся своей работой, и до самого вечера мы не общались, пока гроза не подошла к бункеру.

Когда первые молнии обрушились на пересохший барабан почвы над форстанцией, мы уже сидели в обсерватории. Включив фиксирующую аппаратуру, я вооружился кинокамерой.

Перед нами повторилась точно та же картина, что и в пустыне. Сначала выросло дерево. Я отправил кибера сломать ветку. Из места облома выпорхнуло облако гнуса, созрел и вылупился прожорливый трепанг. Но дальше события стали разворачиваться по-иному. На трепанга напала уже не птица, а невесть откуда «прискакавшая» на непомерно длинных паучьих ножках черепаха. Хрумкнув, она проглотила половину трепанга. Какая это была половина, передняя или задняя, сказать было трудно, но такое усечение, как ни странно, пошло трепангу на пользу. Уцелевшая его половина, не мешкая, отрастила несколько подвижных конечностей. Существо проворно засеменило куда-то в пустыню…

— Эволюция… — словно прочитав мои мысли, сказал Саади.

Хотя выходило, что я спорю с самим собой, но, раздосадованный проницательностью партнера, всё же решился возразить:

— Далеко ли она заведёт, такая эволюция? Половинку червя сожрут или у ближайшего куста, или немного дальше…

— Пусть у следующего куста, — махнул рукой Саади. — Всё равно рано или поздно найдётся хищник, проявление разума которого поставит его над всей остальной органической природой…

— Бросьте, профессор, сколько раз оказывалось, что хищник, которому приписывали разум, не прислушивался даже к инстинктам самосохранения.

— Осторожней, Алёша, осторожней. У человеческого разума были свои этапы развития. Свои времена года, так сказать. Было в нашей истории варварство, средневековье, фашизм. Социальные антагонизмы, преступность, были попытки ядерного самоубийства. Мы перешагнули через всё это — а значит, поднялись на новые ступени интеллекта…

Мне вспомнились материалы Тринадцатой гиперкосмической, видеозапись, которую я успел просмотреть на Пальмире. Из озера доставали тела Аниты и Бурцена. Доставали, вернее, их пустые костюмы, такие же новенькие и такие же надёжные, как и наши. Только без шлемов.

— Если бы перешагнули, то не погибали бы люди, — сказал я неожиданно для себя.

И Саади угадал мои мысли. Не потому ли, что подумал о том же?

— Вы о гибели Феликса и Аниты? — с вызовом произнёс он. — Но при чём здесь это? Несчастный случай…

— Не уверен…

Саади покраснел. Он всегда краснел, как только я заговаривал о давних событиях.

— Не понимаю, о чём вы говорите, Алексей Васильевич. Я давно догадываюсь, какие у вас бродят мысли. Вы предполагаете, что произошло убийство?

Я помолчал, и Набиль Саади покраснел ещё больше.

— Абу-Фейсал, а вы верите, что двух достаточно опытных учёных не могли защитить ни поле, ни кэб, ни костюмы?

— Они вышли из кэба. У озера была довольно густая растительность. Феликс, чтобы не повредить деревья, оставил кэб и прошёл дальше пешком.

— Хорошо. Допустим, Феликс и Анита стояли на берегу и наблюдали. Но как они оказались в озере? Каким образом? Что пробило силовую защиту?

— А вы обратили внимание, что поле отключается, когда снимаешь шлем!..

— Вот именно! А почему они были без шлемов? Никто в комиссии на этот вопрос толком не ответил, все только пожимали плечами: сняли — потому и погибли. А я спрашиваю: почему сняли?

Саади только пожал плечами.

— Воздух здесь по составу близок к земному, особенно в некоторые зелёные сезоны. Может, захотелось подышать немного без шлема? Или рискнули установить без шлема контакт с неизвестным индуктором?

— Даже если мы найдём на Мегере разум с телепатическими способностями, — возразил я, — то тогда получим ответ лишь на вопрос, почему люди могли оказаться в озере без шлемов. Но не на вопрос, почему они сняли шлемы. Или, вы полагаете, супергипноинтеллект пробил защиту? Эксперты практически исключают такое напряжение псиполя. С другой стороны, любой участник экспедиции при желании легко мог подстроить несчастный случай. Например, вызвать неисправность лёгочного монитора, и в определённый момент люди начали задыхаться в шлемах. Или потеряли контроль над собой…

— Дикость какая-то. Но… но, положим, технически это подстроить можно. Однако зачем? Вы, Алексей Васильевич, несомненно, большой знаток детективной литературы. Так вспомните: сыщики прошлого всегда начинали расследование с вопроса «кому выгодно?». Кому могло понадобиться убивать Аниту и Бурцена?

— Хотите мотив?

— Да, если угодно. Мотив!

Я так увлёкся спором, что позабыл о своём намерении действовать с позиций адвоката и полностью вошёл в роль обвинителя.

— Мотив Елены Бурцен — ревность. Мотив Альберто Тоцци — неразделённая любовь, ущемлённое самолюбие и та же ревность. Мотив Масграйва — самый неубедительный, но всё же допустимый — ненависть к подрывателям экспедиционной дисциплины. Только у вас нет видимого мотива, Абу-Фейсал.

— Нет уж, простите! — воинственно выкрикнул контактолог. — Мотив, в таком случае, имелся и у меня. Мы с Бурценом были, пользуясь вашей терминологией, заклятыми научными врагами!

Сезон пробуждения выплеснул на поверхность жизнь, дремавшую в недрах планеты. Суровый климат двадцати пяти времён года задержал развитие спор, личинок, семян. И вдруг жизнь эта, истосковавшаяся по свету, немедленно бросилась в спиральный, стремительный круговорот эволюции.

Глава 12

Медуза пошевелила щупальцами, расправила края мантии и, натянув желеобразное тело между ветвей высокого дерева, изготовилась к охоте. Голод побуждал действовать это хищное существо, заставлял вслушиваться в каждый шорох. Медуза почувствовала, уловила сытое довольное урчание другой медузы на дальнем краю леса, и от этого ещё нестерпимее захотелось есть. Внутренним слухом медуза засекла приближение какой-то крупной живности к её дереву. Напряглась, превратившись в ком железных полупрозрачных мышц.

Несколько дней мы работали, выезжали в маршруты, наблюдали. И всё равно решение главного вопроса — кто убил? — не продвигалось дальше умозрительных легковесных заключений.

То, что Саади сам возводил на себя возможные подозрения, ни в коей мере не успокаивало меня. Напротив, этот допускаемый мотив преступления захватил моё воображение. Меня поразило, как ловко и долго скрывал Саади научную вражду с Бурценом: ни в одном отчёте, ни в одной беседе на это не было сделано и намёка. А вражда существовала. Посылая с Мегеры репортаж на Пальмиру, я вставил в гиперграмму просьбу разобраться в антагонизме двух учёных. Через двое суток я снова пожертвовал последним редакционным флашером, выведя его в гиперкосмос за ответом. Как я и рассчитывал, мои коллеги на Пальмире не подвели. Неторопливые в обычных делах, они обладали даром мобилизовать силы, когда это требовалось.

В сообщении говорилось, что Бурцен был главным научным оппонентом Набиля Саади. Хотя оба исследователя представляли разные области науки, их интересы непримиримо сталкивались в одном — в споре о происхождении внеземного интеллекта. Теории Бурцена и Саади поддерживались различными группами учёных. Саади отстаивал довольно смелую теорию неорганических мыслящих структур, Бурцен же доказывал прямо противоположное. Он был убеждён, что носителем разума может быть лишь биологическое образование, продукт органической эволюции.

Мотив Саади надо было рассматривать как весьма серьёзный. Гибель Бурцена, во-первых, избавляла профессора от, как он сам выразился, «заклятого научного врага», который мог, докажи свою правоту, свергнуть Саади с академического пьедестала. А во-вторых, приписывая гибель людей таинственному гипнотическому излучению, которое предположительно могло быть продуктом внеземного интеллекта, Саади получал если не подтверждение, то значительное подкрепление своих научных позиций.

Я уже не сомневался, что кто-то третий вольно или невольно повинен в том, что Бурцен и Анита сняли шлемы и… нырнули в озеро.

Озеро… Несколько раз подъезжали мы с Набилем к самому оврагу, похожему на пересохший заброшенный карьер. Если бы не старые видеозаписи да крохотный фонтанчик родника на дне, мы ни за что не признали в этом котловане загадочное озеро. То самое, что разливается здесь лишь в одно время года — в двадцать шестой сезон. Разливается, чтобы перед началом нового цикла высохнуть. То самое озеро, которое так или иначе приняло, забрало или пожрало две человеческие жизни.

Сезон, который переживала Мегера, можно было без колебаний назвать сезоном пробуждения озера.

С каждым днём лужица увеличивалась, росла, уровень воды поднимался, и лужица эта всё больше напоминала обычный земной пруд.

По кромке озерца заколыхалась иссиня-зелёная ряска. Козырьки напитанных влагой берегов затянуло розовой паутиной бесчисленных корешков, а грунт вокруг высохшего котлована всё ещё грязно-коричневого цвета, как и повсюду, подёрнулся редкой травкой. Чуть поодаль, метрах в двадцати от озера, начинался «буш» — невысокий кустарниковый лес. Его населяли летающие, бегающие, ползающие. Час от часа мегерианская фауна становилась всё удивительней, разнообразней. И в этом прогрессирующем разнообразии видов угадывалась система. Одни пожирали других; не успев переварить жертву, хищник сам попадал кому-то на обед. Через день ленивых трепангов, неуклюжих прыгающих черепах уже не было видно. На смену им пришли более приспособленные твари, но и от них не осталось и следа: жизнь на Мегере усложнялась с поразительной скоростью. Перед нами промелькнул калейдоскоп самых немыслимых созданий. Последнее поколение животных, появившихся два дня назад, после очередного обильного дождя, отличалось от предшественников большими размерами, способностью к мимикрии и почти безудержной агрессивностью.

Мегерианские обитатели пытались нападать на нас и раньше, но то были умеренно крупные особи, и мы оружие не применяли, полностью полагаясь на защитное поле. Было даже интересно испытывать собственную выдержку: ничего не предпринимая, смотреть, как на тебя несётся очередной ком когтей и клыков.

В день дождя на меня бросился вепрь с прямыми острыми клыками, но на расстоянии вытянутой руки зверь натолкнулся на защитное поле, которое полностью поглотило энергию удара. Когда я обернулся на шум, кабан уже бился в конвульсиях.

Профессор, несомненно, видел всё от начала до конца, но не выстрелил. «Ну и выдержка, — подумал я. — А вдруг защитное поле откажет?»

Как обычно, мы оставили кэб на опушке, чтобы зря не уничтожать растительность, и двинулись пешком, изредка перебрасываясь словами. Саади не отрывал глаз от психоиндикатора. Прибор висел на его груди, и профессор то и дело спотыкался. Когда Абу-Фейсал зацепился за очередное корневище, с дерева вдруг прямо ему на голову спланировала прозрачная медуза.

Защита, разумеется, не отключилась, но медуза падала плавно, и поле её не отбросило, а только остановило, блокировав пространство вокруг костюма на заданные несколько сантиметров. Тогда медуза попыталась заглотить Саади вместе с защитным полем. Половину туловища контактолога накрыло желеобразным колпаком.

— Что будем делать, профессор? — со всей невозмутимостью, на какую был способен, осведомился я.

Даже двойная оболочка из репелонового шлема и тела медузы не могла скрыть написанные на лице профессора ярость и испуг. Абу-Фейсал расставил ноги, напряг плечи и, помогая себе руками, попытался сорвать слизистое покрывало.

— Вы похожи на Лаокоона, профессор, — заметил я, наводя на него объектив. — Наши читатели, несомненно, будут сравнивать ваш поединок с известной скульптурной группой.

— Прекратите ваши шутки!.. — прохрипел Саади, тщетно силясь освободиться. — Лучше придумайте что-нибудь!

— А что? Мы же договорились не применять оружие. Снять медузу голыми руками невозможно… Послушайте, Набиль, вы меня хорошо видите?

— Вижу, — угрюмо отозвался Саади. — Немного расплывчато, но вижу…

— Ну так и пусть себе висит. А мы пойдём дальше. Думаю, через полчаса медуза убедится в «вашей полной несъедобности» и отстанет. Потерпите, Абу-Фейсал, зато сохраним медузе жизнь…

Абу-Фейсал не захотел терпеть. Он сжал кулак, из рукава выдвинулся бластер и увяз в полупрозрачном желе. Полыхнула вспышка, и во все стороны брызнули обугленные студенистые куски.

Анализируя поведение профессора в этих эпизодах, я пришёл к выводу, что Набиль Саади куда жёстче, нежели может показаться с виду. Его экспансивная манера держаться в сочетании с определённой скрытностью и научным фанатизмом могли дать грозную смесь.

Чем больше я размышлял об участниках Тринадцатой гиперкосмической, тем меньше верил в то, что преступление совершила жена Бурцена или Тоцци, до сих пор возглавлявшие мой «список подозреваемых». Они вряд ли были способны разработать детальный план убийства, рассчитать время, подготовить техническую часть и не колеблясь осуществить замысел, а после этого уверенно и умело отрицать свою причастность к происшествию.

Взять хотя бы гиперграмму Елены Бурцен. Разве это признание вины, как показалось вначале? Женщина могла передумать, простить покойного мужа, разрешить воспользоваться семейными архивами. Нет, преступление мог совершить только жестокий, умный, двуличный человек, обладающий недюжинной силой и решительностью. Тут требовался холодный расчёт, а не всплеск эмоций.

Масграйв? В принципе, он мог осуществить задуманное преступление. Он категоричен, твёрд, стремится во всех вопросах настоять на своём. Пусть даже Масграйв в немалой степени «фанатик от дисциплины», но мог ли такой человек, независимо от обстоятельств, сам пойти на нарушение закона в экспедиции, на самое страшное преступление? Маловероятно.

Не выдерживает анализа и версия о его преступной халатности. Даже если Масграйв допустил оплошность, которая привела к трагедии, и не признался (что, впрочем, противоречит прямоте его характера), то от комиссии, занимавшейся этим делом целый год и даже вылетавшей на Мегеру, скрыть какую-либо техническую накладку было бы крайне трудно. Собственно, эксперты разбирали два предположения: о технической неисправности и возможности присутствия внешнего, мегерианского фактора. Первую версию они сочли необоснованной, и нет причин сомневаться в компетентности комиссии.

Что же остаётся? Та же гипотеза о хищном парапсихологическом существе, которое вынудило учёных отключить силовое поле и уничтожило их. И ещё — Набиль Саади.

Версия о том, что преступление совершилось не без участия Саади, легко впитывала в себя новые мотивировки. Каждый дополнительный штрих увязывался с этим предположением, не вызывая противоречий. Оставалось только смотреть и ждать.

Заканчивались предпоследние сутки нашего пребывания на Мегере. И тут заколебалась, отклонилась от нуля стрелка психоиндикатора. Первый порыв — выпрыгнуть из кэба и немедленно идти на источник пси-волн — Саади сдержал.

— Источник слабый, — сказал он, — если там действительно живое существо, неизвестно ещё, как оно поведёт себя. Надо взять три-четыре пеленга с разных точек, определить точное местонахождение источника и немедленно вернуться на базу. А там уж ещё раз проверим оборудование, защиту и согласуем план дальнейших действий.

Я не стал спорить с контактологом. Взяли четыре пеленга и установили, что пси-излучения идут из озера. Источник практически не перемещался. Я спокойно довёл кэб до форстанции и перед тем, как загнать его в шлюз, ещё раз хорошенько обдумал ситуацию.

Завтра мы отправимся к озеру, отыщем источник пси-волн, и тайна Мегеры будет раскрыта. Чем это обернётся для Саади? Если в озере обнаружится загадочный Разум и Саади вступит с ним в контакт, то он смело может становиться в шеренгу гениев рядом с Архимедом, Ньютоном, Эйнштейном… Если же определят в пси-волнениях озера чисто физический феномен или, скажем, примитивное животное, развившее в себе телепатический орган, тогда планы Саади добыть на Мегере подтверждение своей учёной доктрины лопнут, как мыльный пузырь. Не повторяется ли сейчас история, которая произошла восемнадцать лет назад и которая так трагически закончилась для оппонента Саади — космоэколога Бурцена? Почему же не допустить, что в схожей ситуации произойдёт аналогичная развязка?

А не значит ли это, что под личиной профессорской вальяжности скрывается преступник? Тогда и с репортёром Санкиным тоже произойдёт «несчастный случай»? И ещё один свидетель исчезнет. Конечно, по вине зловредного неуловимого внеземного интеллекта. По крайней мере, так будет утверждать перед очередной комиссией профессор Набиль Саади. Несомненно, интерес к его теории возрастёт во всех научных кругах. Мнению очевидцев и «участвовавших лично» верят многие. И не для этого ли напросился Саади в мои напарники? Если он убил Бурцена, чтобы помешать установить истину, что помешает ему снова подыграть собственному научному честолюбию? Каким образом? Совершив ещё одно убийство. Круг замкнулся…

Да, если и вправду дело обстоит так, становится понятным, почему сегодня Набиль не пошёл к озеру. Преступление надо подготовить и не оставить никаких улик. А может, преступление уже готовится? Сама ли по себе задрожала стрелка психоиндикатора или с помощью Саади?

В любом случае, решил я, завтра нужно быть готовым ко всему. Я ещё раз проверил снаряжение. Потом ввёл информацию в резервный форстанционный спутник гиперсвязи. Вызвал кибера и приказал ему запустить флашер ровно в двадцать ноль-ноль по местному времени. Если я вернусь, успею отменить экстренное сообщение. Затем я принял ледяной душ, выпил чашку обжигающего шоколада и впервые за последние дни заснул нормальным глубоким сном.

Ком полупрозрачных мышц брызнул мелкими обугленными кусками, беззвучно погибая под ударом огненного луча. Все мегерианские хищники почувствовали, что на планете появился новый, более совершенный, нежели они, зверь, и отметили про себя, что на двуногое прямоходящее существо охотиться нельзя. Теперь медузы пропускали людей, стараясь ничем не выказать своего присутствия. Но не это было главным для медуз. Какая-то непонятная тревожная волна врывалась в их мыслящие органы, заставляла забывать о голоде, об инстинкте самосохранения. И волна эта шла от озера, которое уже поднялось до самых краёв котлована.

Глава 13

Как бы пробуя силу, озеро забавлялось мусором, попавшим в него с ручьями, растворяло органические частицы, а неорганические вещества опускало на твёрдое незамутнённое дно. Напрягшись, собрав волю мириадов клеток воедино, озеро набросилось на лес телепатическим арканом и потянуло всё живое, словно затягивая петлю. И мегерианский лес вздрогнул, и застыли в ужасе перед неминуемой гибелью звери. И только третья луна бесстрастно продолжала висеть в небе.

Стрелка «детектора разума» вчера качнулась, когда мы приближались к третьей зоне. Это совсем рядом с озером. Вместе с Саади мы с самого начала исследований разбили район на условные зоны. Озеро, где выловили костюмы погибших учёных, мы приняли за зону «ноль», каждые следующие сто метров по радиусу — за очередную зону. Наша форстанция, таким образом, попадала в восемьдесят третью зону.

Несколько раз запеленговав источник пси-волн, мы установили, что излучения исходят от берега или с поверхности озера. По саадиевской шкале определили интенсивность интеллекта. Вышло где-то на уровне питекантропа. Не бог весть что, но я лично не стал бы откладывать знакомство с телепатом. Однако Саади решил, что знакомиться рановато и следует ещё подождать. Я порядком разозлился, хотя на следующий день признал, что контактолог оказался прав.

Мы выехали с утра. Кэб оставили, как обычно, не доезжая до озера. Включили детектор. Стрелка сразу прыгнула. Пошли дальше пешком. Я — сзади, Саади чуть впереди. Абу-Фейсала было не узнать. Профессор то как загипнотизированный не отводил глаз от своего индикатора, то начинал дико озираться по сторонам. Я хорошо понимал возбуждение профессора: он стоял на пороге открытия или…

Идти было тяжело: ночью прошёл ливень, и лес, ещё вчера пригодный для лёгких пеших прогулок, превратился в настоящий растительный ад. Всё переплелось и перепуталось. Трава вытянулась и обвилась вокруг колючего подлеска, кустарники зацвели сочными жёлтыми жгутами, которые за ночь обкрутили и словно связали друг с другом древесные стволы, а бурые, зелёные и канареечные кроны деревьев сошлись наверху в сплошное лоскутное одеяло. Под этим покровом мегерианский лес пытался удержать драгоценную, дающую жизнь влагу. На всех лесных уровнях, от чавкающего под ногами грунта до лиственной крыши, бурлила и кричала на все голоса, ударялась о наши защитные поля и отлетала в стороны чужепланетная жизнь.

Мы пробивались сквозь заросли, где подныривая под ветки, где, как ледоколы, раздвигая листву собственным весом, где карабкаясь по завалам, точно по лестнице. Вот если бы поработать бластером хотя бы две минуты, то перед нами лежала бы удобная, в меру широкая просека. Причём, я уверен, она через сутки снова полностью заросла бы. Не исключаю, что я так и поступил бы, будь у меня другой спутник. Но Саади за такую вольность потом заест.

Казалось, эти заросли никогда не кончатся. Я поделился с Саади опасениями, что лес может оборваться у самой воды и последний наш шаг будет прямо в озеро. Но мы опасались напрасно. Перед озером растительность редела, на берегах оставалась лишь жёсткая короткая трава. Будь это земной лес, то лучшей площадки под туристский бивак и желать нельзя. Но мы были не на отдыхе и помнили о здешних сюрпризах. Поэтому оба сразу уловили в идиллическом пейзаже какую-то неестественность, какое-то несоответствие тому, что встречалось нам до сих пор и сложилось в единую общую картину.

Заметив, как Саади проверил оружие, я тоже нащупал свой бластер. Однако нужды в том не было. Нападать на меня никто вроде бы не собирался, да и защитное поле страховало от неожиданностей.

Мы расставили аппаратуру, датчики, укрепили детектор. Из его показаний следовало, что где-то в озере и в самом деле притаился некто слегка мыслящий. Это было невероятно и могло сулить неожиданности, если прибор не лгал.

Красное солнце завалилось за горизонт и оттуда подсвечивало третью луну, и без того сияющую в лучах Жёлтого солнца, как медная тарелка. Других лун на небе видно не было. День стоял жаркий, хотя в костюмах мы не ощущали этого. Высокую температуру поверхности выдавал дрожащий, подёрнутый дымкой испарений воздух.

Было тихо. В моём шлемофоне привычно шелестело дыхание Набиля Саади, приглушённо доносились из леса животные всхлипы да звенело несколько ручьев, родившихся с ночным ливнем и теперь с журчанием устремлявшихся к наполняющемуся озеру.

Я подошёл к краю и осторожно глянул вниз. На секунду мне показалось, что озеро смотрит на меня. Озеро, ставшее вдруг огромным, немигающим стеклянно-голубым глазом.

Я отшатнулся. Может, так было и с Бурценом и Анитой: они приблизились, заглянули в воду — и уже не смогли отвернуться… Но почему же они сорвали шлемы?..

— Что показывает ваш детектор, Набиль?

— Скоро дойдёт до половины среднего уровня человеческого интеллекта.

Я присвистнул. Для сенсации уже достаточно. Но для решения проблемы показаний индикатора маловато.

— А когда, по-вашему, будет можно начать контакт?

— Подождём… Источник излучений себя никак не проявляет.

И вдруг что-то случилось. Мы сначала даже не поняли что. Будто лес превратился в один перегруженный гигантский трансформатор, завибрировал от гула, выбросил над деревьями клубящиеся барашки дыма… Они ползли к озеру отовсюду. Чёрные облака, наступавшие в нашу сторону, состояли не из копоти, а из мириадов насекомых.

Мгновение, и небо потемнело. Мы очутились в сиропе из мошкары, потеряв всякую видимость, ничего не различая в этом энтомологическом хаосе. Мало-помалу комариная завеса поредела, и мы обнаружили в потоке насекомых мелких и средних птиц.

Помимо воздушной миграции, к озеру катился и другой поток. Огибая наши ноги по контуру защитного поля, из леса спешили к воде змеи, ящерицы… Самое поразительное, что всё это торопилось не на водопой. Лавина живых существ подходила к обрыву и, не задерживаясь, стекала вниз. Бесчисленные хлопки о воду падающих тел слились в один сплошной нескончаемый всплеск.

Я слышал подобный гул только однажды. Это было на Земле. На Нижней Волге я неожиданно стал свидетелем жерехового боя. Я вспомнил, как большая стая жерехов окружила на мелководье косяк малька и, постепенно сжимая кольцо, затеяла пиршество. Хлопали хвосты, чавкали пасти, выпрыгивали, тщетно пытаясь спастись, из воды мальки. Казалось, река закипела в том месте, где хищники устроили охоту.

«Хищники? Охота?» — поймал я себя на сопоставлении. Какая может быть охота, если в озере, по показаниям обычных приборов, никого нет.

Волна мелкой живности схлынула, на смену ей пришла волна зверья покрупнее. Наконец мы смогли разглядеть озеро. К нашему удивлению, на его поверхности не плавали чёрным слоем мёртвые насекомые, не барахтались тонущие пресмыкающиеся, не били крылом намокшие птицы. Озеро оставалось таким же хрустально-чистым, каким было и раньше, до начала этой чудовищной миграции. Очень скоро мы поняли, точнее, не поняли, а увидели, что происходит: всё живое, попав в воду, моментально шло на дно и постепенно растворялось в озере, не оставляя после себя никакого следа…

Нескончаемый живой поток лился в озеро несколько часов. Одновременно повышался пси-уровень источника, который, очевидно, и побуждал животных идти навстречу собственной гибели.

Живая река стала иссякать, когда интенсивность пси-поля достигла контрольного уровня. Судя по всему, в окрестностях озера больше не осталось никакой живности. Озеро, наполнившееся почти до краёв, начинало выказывать беспокойство: по нему без какой-либо причины прокатывалась рябь, на берег выплёскивались хлёсткие языки воды. Один из последних обитателей Мегеры, похожее на краба с тремя клювастыми птичьими головами чудовище попыталось удержаться на берегу, но волна, разогнавшись, лизнула его панцирь и откатилась. Тут же суставчатые ноги краба подломились, панцирь побледнел, а три головы разом вскинулись вверх, раскрыли клювы и одновременно тремя глотками издали резкий крик. Я подошёл и ботинком столкнул останки краба в озеро.

Подождав и не получив больше пищи, озеро наконец-то обратило внимание на нас. На поверхности, почти успокоившейся, возник вдруг тугой прозрачный бугор. Он поднялся, постоял неподвижно, а потом двинулся в нашу сторону. Докатился до берега и щупальцем потянулся ко мне. Вот так озеро и схватило оставшихся без шлемов Бурцена и Аниту. Схватило, чтобы сожрать, переварить до последней клеточки в своей ненасытной утробе. Вот он, убийца! Я буквально задрожал от ненависти. Этот монстр, это чудовище не имеет права на существование!..

Рука сама поползла вверх и нацелилась раскрытой ладонью в центр омерзительного, влажного, будто источающего слюну языка озера-хищника.

— Стой! — не вскрикнул даже, а взвизгнул Саади. — Вы не смеете!..

— Ещё как смею, — стиснув зубы, ответил я, отталкивая его. Из перчатки между указательным и средним пальцами выскочил ствол бластера. Теперь последнее движение — чуть сжать кулак.

Но я недооценил Саади. Прежде чем я успел выстрелить, Набиль оказался у меня за спиной и…

Защитное поле костюма отгораживает человеческое тело от всего, кроме человеческого тела. Это необходимо: в космосе случается всякое, и товарищ, если надо, должен суметь оказать первую помощь: расстегнуть одежду, дать лекарство, сделать массаж сердца… Рука в перчатке будет остановлена полем, но обнажённая рука беспрепятственно дойдёт до автоматических застёжек костюма. Этого обстоятельства я не учёл в своих умопостроениях, но, как видно, учёл Набиль Саади.

…Засученная по локоть волосатая рука профессора мелькнула у меня над головой. Озеро вспыхнуло перед глазами, словно сверхновая звезда, и рассыпалось на цветные пляшущие кольца. Я потерял сознание, быть может, на несколько секунд. Придя в себя, я увидел в руках у Набиля Саади мой шлем. Я понял, что проиграл, хотя и разгадал тайну убийства.

И в тот раз, семнадцать лет назад, Набиль подкрался к Бурцену и Аните, оглушил их по очереди ударом голого кулака, благо силы ему не занимать. Потом снял шлемы и столкнул астронавтов в озеро, о свойствах которого уже знал… Теперь моя очередь… Но гиперграмма моя дойдёт, я погибаю не напрасно…

Ни сил, ни смысла сопротивляться дальше не было.

В небе над Мегерой продолжали свою бесконечную чехарду два солнца — Красное и Жёлтое — и четыре спутника — каменные безжизненные луны. Стихии владели планетой безраздельно двадцать пять сезонов в году из двадцати шести. И только на один сезон нехотя передавали свои права пробуждающемуся Разуму. Немногочисленные мыслящие озера с любопытством осматривали, ощупывали телепатическим арканом планету, обменивались впечатлениями. Их мысли были о визите пришельцев, хотелось узнать о них и понять. Разуму становилось тесно в двадцать шестом времени года…

Эпилог

Всем своим видом — лохматыми нахмуренными бровями, носом, сварливо нависшим над нижней половиной лица, поджатыми губами — Таламян выражал недовольство. Он заявил:

— Я вами недоволен, Алексей Васильевич. Вы позволили вашим фантазиям увести вас слишком далеко. Ну хорошо, я готов понять, что у вас мелькнула мысль, связывающая гибель людей на чужой планете с преступлением. Но вы её, эту мыслишку, не только не выкинули, вы её превратили в рабочую гипотезу, поставили под сомнение порядочность таких людей, как доктор Елена Бурцен, капитан Масграйв, профессор Саади…

Алексей Санкин сидел в кресле напротив Главного и не поднимал глаз.

Набиль Саади великодушно согласился детективные завихрения Алексея не предавать гласности и обещал забыть, поэтому всем непосвящённым было известно только то, что Саади и Санкин провели блестящую разведку планеты Мегера, обнаружили уникальную мыслящую субстанцию и установили с ней контакт.

Переговоры с Озером начались в тот же памятный и богатый впечатлениями день. Алексей, совсем уж было распрощавшийся с жизнью, с удивлением обнаружил, что его голова — в шлеме! Зато Саади сидел на земле с обнажённой головой, и его шлем валялся в траве. Вначале Алексей подумал, что Абу-Фейсал сошёл с ума или впал в транс, загипнотизированный хищником. Потом заметил, что взгляд профессора, устремлённый на Озеро, вполне осмыслен, а губы шепчут какие-то слова. Алексей прислушался, но ничего не разобрал: Саади бормотал беззвучно.

До Алексея вдруг дошло, что Набиль не собирался его убивать. Удар по затылку был единственным средством остановить его несдержанный порыв. Алексей посмотрел на спокойное Озеро и решился. Расстегнул застёжку шлема и тут же зажмурился, ослеплённый лавиной образов, хлынувших в мозг.

В некоторых символах Алексею угадывались мегерианские животные, но большую часть изображений понять было невозможно. И тем не менее контакт с внеземным интеллектом всё же возник! Озеро, которое он чуть было не уничтожил выстрелом бластера, разговаривало, пыталось найти с ними общий язык!

Им неслыханно повезло. Совершенно случайно гиперлёт забросил Санкина и Саади на Мегеру именно тогда, когда приближался Двадцать шестой сезон — единственное время, когда Озеро обретало состояние разумности. Профессор сравнивал это с обыкновенным человеческим сном в масштабе годового цикла, с той только разницей, что мы, люди, просыпаем в году где-то одну четвертую часть жизни, но спим с перерывами, а Озеро спит почти девяносто процентов времени, и подряд.

Какими категориями мыслит Озеро, ни Алексей, ни Саади не поняли, да и не надеялись понять за единственный день Контакта. Этим будут заниматься сотни учёных, и трудно сказать, когда станет возможным осмысленный диалог. Но кое-что исследователи сумели понять: например, что Озеро не одинокий мыслящий представитель планеты, что есть ещё другие Озера на Мегере… Период разумности их длится всего один сезон, когда природа позволяет не заботиться ни о пище, ни об энергии. Позже, когда меняются климатические условия, Озеро неохотно покидает свою разумную ипостась: ещё несколько дней борется, пытаясь удержать разбегающиеся мысли, и не замечает, как возвращается в хищное состояние.

В такое переходное время и оказались на берегу Озера Бурцен и Декамповерде. Они уловили последние обрывки мыслей Озера, сообщили о них на форстанцию и решили продолжить наблюдения. Астронавты пали жертвами, но не инопланетного интеллекта, а уже бездумного, алчного хищника.

Санкин и Саади застали предшествовавший состоянию Разума пограничный период Мегеры. Озеро переходило из хищной стадии в разумную. И если бы не твёрдая тяжёлая рука Саади, в последний момент удержавшая Санкина от непоправимого шага, жертвой непонимания на сей раз мог стать мыслящий представитель чужой планеты.

— Я помирился с Саади, — сказал Алексей Таламяну. — Он больше не обижается…

— Это объяснимо, — хмыкнул редактор. — Набилю Саади воздали должное все представители рода человеческого… Но как вы собираетесь объясняться с остальными?

— Кто же остальные? — изумился Алексей. О деталях его стихийного расследования действительно знали только двое: Саади — но с ним вопрос уже улажен, и Таламян, которому исполнительный форстанционный кибер дал гиперграмму, не дождавшись возвращения Санкина к назначенному часу. Когда после всех событий этого дня он попал на станцию и вспомнил о приказе, его «детективная» версия со всеми расписанными им красочными подробностями уже ушла на Пальмиру. Алексей хотел послать вдогонку опровержение, но аварийный флашер был уже использован.

— Ладно, товарищ Санкин, — сказал Таламян, меняя гнев на милость. — Думаю, у вас хватит мужества извиниться перед всеми людьми, которых вы незаслуженно обидели. Это люди нашего, двадцать третьего века, а вы, Алексей, надумали их страсти мерить на детективный аршин трехсотлетней давности…

На сердце у Санкина полегчало.

Алексей шагнул к двери, но редактор остановил его.

— Алёша, одна деталь в этой истории мне так и непонятна. Почему всё-таки на Бурцене и Декамповерде не было шлемов? Озеро, каким бы хищным оно ни было тогда, сорвать шлемы и пробить защиту костюмов не могло. Но если не Озеро и не кто-либо из членов экспедиции, то что вынудило астронавтов к этому? Не сами же они действительно открылись! Или это так и останется для нас загадкой века?

— Хочешь, Рафик, ещё одну версию? Думаю, безошибочную, — осмелел Санкин.

— Ну-ну? — заинтересованно вскинул брови Таламян.

— Бурцен и Анита были влюблены друг в друга, ты знаешь?

— Но при чём здесь это?

— А при том! Никто их не вынуждал отключать защиту костюмов, они сняли шлемы сами и… увлеклись, вовремя не заблокировали защиту от пси-излучения.

— Да зачем, зачем всё-таки им понадобилось снимать шлемы, ты не ответил.

— Затем, товарищ Таламян, — ответил Алексей, посмотрев в окно, — что влюблённые во всё времена обязательно целуются. А делать это в шлемах… довольно неудобно.

Таламян засмеялся, а Санкин вышел из кабинета и, не в силах более сдерживать свои чувства, побежал вниз по лестнице, перепрыгивая через ступеньки.

Костёр

Пилот морщился, кривился от напряжения, а гусь никак не хотел получаться.

— Дай-ка я. — Андрей отстранил смущённого пилота. Друзья шумно зааплодировали: в синтезаторе, секунду назад ещё пустом, теперь на большом блюде лежал, воздев кверху косточки мясистых ножек и дымя восхитительно-золотистой корочкой, жареный гусь.

Андрей, бесспорно, был мастером психосинтеза. Впрочем, и каждый из сидящих рядом с ним разведчиков отлично владел полевым синтезатором, для краткости именуемым просто «пээсом»: салфетки, скатерть, багровые помидоры, мягкий душистый каравай, нарезанный крупными ломтями, банки с фруктовыми соками — всё, что стояло сейчас перед ними, было не взято из корабельного холодильника, а только что ими самими создано, или, на профессиональном жаргоне разведчиков, «слеплено», в психосинтезаторе.

Обедали весело, шумно и недолго. Это был их четвёртый прощальный обед за последние две недели: четвёртый разведчик уже высаживался на свою планету. Седьмой обед разделят только двое — последний разведчик и пилот, а затем пилот в том же порядке повторит маршрут, собирая выполнивших задание разведчиков.

Андрею досталась Четвёртая — что ж, не лучше и не хуже, чем другие планеты, все одинаково хорошо уже обследованные зондами и роботами.

Друзья пожелали Андрею удачи, сели в приземистую чечевицу лифта и исчезли за облаками, чтобы через несколько минут пришлюзоваться к послушно ожидающему их на орбите кораблю и лететь дальше.

Утром, поёживаясь, Андрей выбрался из лёгкой, наскоро «слепленной» перед сном палатки и с удовольствием огляделся: судя по всему, с планетой ему повезло.

Андрей посмотрел на небо, словно рассчитывая увидеть между двух маленьких солнц приветственный транспарант со словами «Добро пожаловать!». Транспаранта на небе не оказалось, зато были пушистые облачка, суетливо сбивающиеся в синеющую мохнатую тучу.

Будет дождь, подумал Андрей и подошёл к «пээсу». Под его взглядом в верхней части прибора высветилось универсальное табло. «Прогноз!» — мысленно приказал Андрей, и по дисплею побежали буквы: «… через десять-пятнадцать минут кратковременные осадки».

Захотелось есть. Андрей задумчиво уставился на синтезатор. Что бы такое «слепить» себе на завтрак? Может, шашлык из курятины с шампиньонами? Седло молодого барашка под соусом? Или глазунью из трёх — нет, лучше из пяти яиц? По щеке звонко шлёпнула тяжёлая дождевая капля. За ней другая. Чуть заметный до сих пор запах хлора в воздухе сразу усилился. Махнув рукой на меню, Андрей ухватился за края скатерти и волоком втащил остатки вчерашней трапезы в палатку. Дождинки начали весело пощёлкивать по туго натянутой крыше. Андрей наглухо застегнул комбинезон, подбежал к «пээсу», выхватил из камеры в одно мгновенье «слепленную» им кружку горячего чая.

Он влетел в палатку и не поставил, а почти швырнул кружку на пол. И в этот момент хлынул ливень.

Было удивительно уютно и хорошо сидеть в палатке, слушать взволнованную дождевую дробь и доедать холодные гусиные крылышки. Мяса, правда, на крылышках оказалось маловато. Андрей пожалел, что накануне не «слепил» гуся побольше, потом вспомнил, что гусь был точно по объёму синтезатора; у пилота потому ничего и не выходило, что он никак не мог втиснуть слишком большого гуся в камеру «пээса». Объем её был практически единственным ограничением синтезатора: всё, что могло в нем поместиться, могло быть создано. Не случайно одним из самых важных предметов в Школе косморазведки считается психосинтез — материализация человеческой мысли с помощью прибора, который служит как бы её физическим продолжением и, принимая команду мозга, воплощает её в структуру, объём и форму. То, что несколько веков назад считалось колдовством, сегодня стало искусством — человек научился творить мыслью, как скульптор резцом или художник кистью. Правда, настоящий психосинтез по силам не каждому — нужны способности к концентрации, развитое образное мышление, высокий уровень аутогенного контроля…

Дождь кончился, будто все водяные нити, вытянувшиеся от тучи до земли, разом оборвались. Андрей вышел из палатки. Неприятный запах после дождя ещё больше усилился. Андрей смахнул рукавом лужицу с синтезатора, уселся на него верхом, достал блокнот и карандаш: пора было составить список необходимых дел. Впрочем, если разобраться, дело у него всего одно: прожить на этой планете ровно один месяц. Чем угодно занимаясь, о чем угодно думая, что угодно «слепливая» себе в «пээсе» — единственном предмете багажа, который разведчик берет с собой на новую планету. Когда после него на планету высадится первая сотня колонистов, у них, кроме тех же «пээсов», тоже не будет больше почти ничего. Почти ничего, кроме того, чего этот месяц не будет хватать ему. И вот тогда, вооружённые синтезаторами и этим крохотным, но необычайно важным «почти», люди сумеют закрепиться на Четвёртой, пустить здесь корни, создать во Вселенной ещё одну цитадель разума.

Что ж, раз надо здесь прожить, будем жить хорошо. Для чего сперва следует благоустроить лагерь. Андрей куснул кончик карандаша и решительно записал: «1. Надувн. дом». Пожалуй, это особого труда не составит: нужно лишь «слепить» несколько десятков надувных кирпичей, склеить друг с другом… Или нет, лучше ими обклеить палатку, получится надёжней и теплей. Да, кстати, насчёт «теплее»: «пээс» предсказал похолодание, понадобится что-нибудь посолиднее его комбинезона. Андрей сделал пометку в блокноте. Что ещё? Ну, с питанием всё ясно, вода для питья есть в ручье рядом с лагерем, правда, там слишком много хлора. В общем, воду тоже можно синтезировать. Опасного зверья в окрестности вроде нет, но станнер на всякий случай пусть будет… Фонарик. Посуда. Раскладная мебель: столик, стул, койка. Собственно, со стула можно и начать — на синтезаторе восседать не слишком-то удобно.

Андрей мысленно нарисовал себе стульчик: четыре отвинчивающиеся ножки и сиденье с нарезными отверстиями. Почему-то стульчик представился больнично-белым. Андрей прикинул и пришёл к выводу, что к буроватому ландшафту пойдёт красная мебель. Тотчас воображаемый стульчик перекрасился в алый цвет. Андрей привычно послал образ в синтезатор, не вставая, сунул руку в камеру, чтобы тут же свинтить стул, и замер. В камере ничего не было.

Андрей опустился на колени, удивлённо заглянул в синтезатор. Не считая горстки пыли, там действительно было пусто.

Андрей вдруг испугался, что почему-либо исчезла его способность управлять синтезатором. Он попробовал «слепить» самое простое, чему учат на первых занятиях по синтезу: металлический кубик. Ничего не вышло, только кучка пыли на дне увеличилась.

Странно, но ему стало спокойнее. Виноват, по всей видимости, синтезатор, а не он, иначе не получилось бы даже пыли. А что это за пыль такая? Андрей поглядел на табло, и анализатор тотчас же вывалил на дисплей половину символов таблицы Менделеева. Какая-то каша из несоединённых элементов. Андрей открыл камеру и высыпал всю пыль на землю. Затем протёр стенки и попытался сотворить железную пирамидку. Пирамидка не «слепилась», но пыль, снова появившаяся на дне, оказалась чистым железом.

Так, делаем вывод, сказал себе Андрей. Анализатор явно исправен, и это отрадно. Синтезатор явно неисправен, и это отнюдь не радует. Что теперь? Ремонтировать «пээс» здесь исключается, да его и не вскрыть. Пользоваться им, раз он рассыпает задание на атомы, невозможно. Следовательно, задача на тот же месяц без одного дня меняется: теперь надо не прожить, а выжить. А что требуется для поддержания жизни? Еда и питье.

Еды, не считая нескольких кусков хлеба и гусиных костей, оставшихся после прощального обеда, нет совсем. Пытаться найти что-либо съедобное на этой планете? А как? Охотиться нечем, копать коренья — разве только ладонями. Нет, шансов совсем мало. Даже если и удастся отыскать что-то с виду годное в пищу, на поверку оно скорее всего для человека окажется неприемлемым. Сил на поиск уйдёт много, а результатов ждать не приходится. Что ж, Андрей невесело покачал головой, о гастрономических радостях на месяц придётся забыть. Да, сюрпризец: тридцатидневная голодовка. Такого в программе подготовки разведчиков не было…

Приняв решение голодать, Андрей доел всё, что оставалось на скатерти, набрал во все кружки и банки из-под соков воды, чтобы потом не тратить калории на ходьбу, и следующие шесть дней провёл, почти не выходя из палатки. К воде он даже привык и пил её без особого отвращения. С голодом было бы куда сложнее, если бы не тренированный, приученный к самодисциплине мозг. Андрей приказал себе не думать о еде и не думал о ней. На второй и, особенно на третий день ещё посасывало под ложечкой, беспокоила немного неприятная сухость во рту, но к этому, Андрей не сомневался, за оставшиеся двадцать четыре дня он как-нибудь привыкнет.

На седьмое утро Андрей проснулся оттого, что где-то совсем рядом по дуплистому дереву стучал дятел. Андрей открыл глаза и понял, что стучит не дятел, а его собственные зубы выбивают барабанную дробь.

Андрей выбрался из палатки, хлопая себя по бокам, подошёл к барометру и присвистнул: всего плюс четыре! Он просмотрел прогноз на три недели вперёд и теперь в растерянности стоял, позабыв про озноб. Более того, от прочитанного его бросило в жар, потому что, если верить прибору, завтра должны были ударить заморозки, а ещё через два дня — похолодать до минус четырнадцати.

Андрей невесело усмехнулся и потёр щеки. Ситуация! Как это он не успел «слепить» себе тёплой одежды… Но сожалениями теперь не поможешь. В задаче снова изменились условия. Надо думать, как с тонкой палаткой и лёгким комбинезоном пережить неделю морозов.

Ответ Андрей нашёл очень быстро. Будь у него запас высококалорийной пищи, какой-то шанс продержаться ещё бы существовал. А так — без еды, почти не укрытый от непогоды — он обречён. Если… Если только не разжечь костёр!

Поняв, в чем его спасение, Андрей взялся за работу со всей энергией, на которую только был способен истощённый недельной голодовкой организм. Андрей прошёл к лесу и убедился, что материала для костра сколько угодно. Набрав полную охапку лёгких сухих сучьев, он вернулся в лагерь и сел передохнуть. Сердце колотилось гулко и устало, хотя до леса было не больше трёхсот шагов — полкилометра туда-обратно. Дров надо набрать сегодня, решил Андрей, завтра у него уже может не хватить на это сил.

К полудню гора хвороста, который Андрей старался укладывать поперечными слоями, в подобие виденной в кино поленницы, поднялась выше палатки. Андрей обессиленно вполз под тент, дрожащей, в кровь изодранной о колючки рукой отёр пот со лба и закрыл глаза. И вдруг резко сел, подброшенный неожиданной и жуткой мыслью: а сумеет ли он эти дрова разжечь? Чем? Лучемётом?

Андрей заставил себя подойти к синтезатору и для очистки совести попробовал сделать лучемёт. Бесполезно. С лёгким шипением «пээс» высыпал лишь жалкую кучку металлической пыли.

Стало отвратительно тоскливо. Впервые Андрей сам почувствовал, как опускаются руки. Ну нет, приказал себе он, сдаваться ещё рано. Пусть подвела техника, но человек и без машин кое на что годится. Первобытные люди, к примеру, прекрасно разводили костры и без лазерных устройств.

Андрей принялся припоминать, как в разные эпохи человек добывал огонь. К его удивлению, картина получалась не слишком разнообразная: человечество, прошедшее путь от каменных пещер до межзвёздных перелётов, огню обязанное жизнью и цивилизацией, для добывания огня сменило едва ли десяток способов. Да и те, не считая систем воспламенения в механизмах, уже принадлежат истории — к чему они сегодня? От курения люди давно отказались; всё, что в быту требуется горячим, домашние приборы или синтезируют нужной температуры, или моментально разогревают; в квартирах светятся бутафорские камины, имитирующие даже запах дыма. А на пикниках — кто не любит отдохнуть в лесу, на природе! — закуски достают из саморазогревающихся пакетов, а в прохладную погоду укрываются лёгкими, удобными термоодеялами. Кому в голову придёт ради этого разводить огонь, сжигая драгоценную древесину? Человечеству сегодня просто ни к чему костёр с его смехотворным коэффициентом полезного действия.

Андрею вдруг пришло в голову, что он не только не разводил — ни разу в жизни не видел костра. Конечно, не костра из исторических фильмов, а настоящего, живого костра. Мог ли он когда-либо предположить, что от архаического открытого пламени будет зависеть его собственная жизнь? Но, впрочем, не всё потеряно. Почему бы ему, человеку космического века, не суметь то, что делали — и без особых усилий — люди века пещерного?

Андрей решил начать с самого начала, то есть с добывания огня трением. Несмотря на физическую слабость, разум работал быстро и чётко. Андрей отобрал из кучи хвороста абсолютно сухой обломок, расщепил его вдоль, плоской частью положил на землю. Затем сделал в полене с помощью острого прямого сучка углубление, уселся на «пээс» и, зажав полено ногами, начал быстро вращать палочку между ладоней. Через час его руки покрылись волдырями, но никаких признаков огня не было и в помине. Лишь неровная ямка, отполированная концом сучка, превратилась в зеркальную сияющую лунку. Стало ясно, что пещерного человека из него не выйдет. Надо увеличить трение и скорость вращения, решил Андрей.

Изобретать ничего не пришлось, в детстве он пересмотрел достаточно фильмов про индейцев и отлично представлял себе короткий смычок-лук, тетива которого оборачивалась вокруг вращающейся палочки для добывания огня. Андрей оторвал от скатерти длинный лоскут, подобрал подходящую упругую ветку, натянул импровизированную тетиву. Лук вышел неказистый, однако, двигая им вперёд-назад, удалось добиться вполне приличной скорости вращения сучка. Через какое-то время в лунке появилась мелкая древесная пыль. Андрей воодушевился, приналёг, но дымка, который, казалось, вот-вот появится, всё не было. Андрей потрогал пальцем лунку: её стенки были еле тёплыми. «Плохо, — подумал Андрей. — Огонь нужен сегодня. Завтра будет поздно».

Он закрыл глаза, сосредоточился, взял себя в руки. Потом встал, принёс обратно лук и снова принялся за вращение. Добыть огонь трением он уже не рассчитывал, но получающаяся древесная пудра может послужить отличным горючим материалом, если высечь искру.

Когда пыли набралось с горсть, Андрей бережно обложил её со всех сторон нитками и лоскутками от скатерти и, пошатываясь, отправился искать камень для огнива. Назад он вернулся спустя час, приполз на четвереньках — сил идти уже не было. Посмотрел на заготовленные дрова и, совсем по-детски всхлипнув, вдруг заплакал, размазывая по лицу инопланетную грязь. В этой чёртовой дыре не нашлось камня! Ни одного — круглого, острого или квадратного, только глина, глина, глина…

И вдруг на Андрея снизошло спокойствие. С уходом последней надежды исчезли, улетучились суета, волнение, злость. Всё стало окончательно на свои места. Эту ночь ему не пережить, поэтому к чему ползком убегать от смерти? Страшит то, чего можно избежать, но ты не знаешь как. А неизбежное, оказывается, вовсе не так уж страшно.

«В чём же причина моей гибели? — рассуждал Андрей, незаметно для себя отрешаясь от собственного тела, не чувствуя, как холод всё глубже пробирается под кожу, запускает ледяные коготки в его плоть. — В приборе? Вряд ли. Скорее в самонадеянности. Нашей человеческой самонадеянности. Десятки лет безаварийной работы «пээсов» — и мы уже в них уверены абсолютно. А за такой уверенностью идёт беспечность. И получается так, что зависимость наша от технического приспособления — пусть даже самого хитроумного — вне всяких пропорций растёт, а автономность как живого, мыслящего организма падает».

Нет, после случая с ним должны будут изменить подготовку косморазведчиков. А может, и сделать более широкие выводы. Ну на что ему теперь все эти астрофизики и ботаники, неевклидовы геометрии и алгебры Буля? Что толку сейчас от трёх семестров логики и четырёх — аналитической химии? А дисциплина номер один: психосинтез? «Пээс», — говорили профессора, — это абсолютное решение. Он умеет всё». Какая ерунда. Все эти знания — будь они прокляты! — вместе со всемогущим «пээсом» пустой звук, схоластика, раз его не научили хотя бы что-то делать самому, собственными руками. А что «что-то»? Ну, пусть даже самое простое, элементарное…

Словно током обожгло Андрея. «Элементарное»!

— Э-ле-мен-тар-но-е, — по складам произнёс он, смакуя, как великое лакомство, каждую букву слова.

Андрей поднялся, негнущимися пальцами подобрал с земли стакан и пошёл к ручью. Разбив тонкую корочку льда, зачерпнул воды, вернулся к «пээсу». Пристально посмотрел на прибор, все свои мысли концентрируя на одном: соль, NaCl. Наполняя образ, слились в единый большой соляной кристалл солонки и соленья, соляные копи и солонцы, солёные огурцы и рассольник. Стекло камеры реализатора пожелтело.

Андрей распахнул дверцу камеры. Оттуда туманом потёк прозрачный жёлто-зеленоватый газ. Хлор! Андрей сунул руку в аппарат и извлёк маленький невзрачный слиток серебристого металла.[1] Получилось! Как он и подумал, испорченный «пээс», выдающий требуемые предметы в виде составляющих элементов, тот же трюк проделал и с поваренной солью.

Не теряя ни секунды, чтобы не дать натрию окислиться, Андрей бросил его в стакан. Металлический кусочек запрыгал по воде, забулькал дымными пузырями водорода. Потом раздался хлопок, и возникло пламя.

Вскоре Андрей сидел у большого костра, блаженно поворачиваясь к огню то одним, то другим боком, грея над пламенем озябшие руки, впитывая тепло — удивительное, ни с чем не сравнимое, восхитительное тепло — каждой клеточкой возвращённого к жизни тела.

Трещали дрова, стреляли в ночное небо искрами-забияками, весело размахивали горячими красными рукавами. Зарево прыгало по палатке, по высокой куче наломанных дров, по осунувшемуся лицу Андрея, а он улыбался. Он был счастлив. И не только потому, что выжил, нашёл решение в безвыходной, казалось, ситуации, но и потому, что разжёг первый в своей жизни Костёр.

Дунул ветер, и Андрея окутало тёплым дымным облаком. Защипало глаза. Дым пробрался в ноздри, рот, защекотал горло. Андрей раскашлялся и почувствовал вдруг, что страшно голоден. Ему пришло в голову, что, может быть, и необязательно поститься до прилёта корабля: если молодые побеги здешних деревьев или корни как следует проварить, неприятный запах наверняка улетучится. А вредные соединения — их можно попробовать каким-нибудь элементом нейтрализовать, у него ведь теперь в распоряжении ни много ни мало вся таблица Менделеева. Надо только сообразить, что с чем реагирует и при каких условиях. Не зря же всё-таки он получал образование в двадцать третьем веке…

Дары от Данов

Мальчик бежал по лугу. Он нёсся вприпрыжку, и высокая, податливая, как вода, трава щекотала голые колени. Это было смешно и приятно, и мальчик смаялся и пел сам себе сбивающимся на бегу звонким голоском: «Здравствуй, здравствуй, радуга! Здравствуй, здравствуй, радуга!» Из какой песни эти слова, мальчик, конечно, не знал, но вот эта единственная запомнившаяся ему — а может, только что самим же сочинённая — строчка казалась чем-то совершенно естественным. Она плавала в дрожащем воздухе сегодняшнего чудесного июньского утра как стрекоза, как волшебное заклинание, сделавшее это утро таким беззаботным и радужным. Хотя радуги, взаправдашней радуги, на небе не было: последнюю неделю погода стояла сухая, тёплая, без дождей.

И вдруг радуга мелькнула — не в небе, а прямо под ногами, на протоптанной через луг тропинке. Мальчик свалился в мягкую траву, перекатился на бок, успев при этом сорвать и засунуть в рот сочный стебелёк, и перед самым носом увидел забавную островерхую шапчонку из тонкой, почти невесомой ткани сочного радужного цвета, натянутую на проволочный каркасик — обруч и четыре распорки. Не раздумывая, мальчик нахлобучил шапочку на выгоревшие белобрысые свои вихры, подхватил с тропки хворостину и помчался к оврагу рубить злых крапивных рыцарей.

— Анечка, солнышко, шляпку не забудь!

Аня, стоявшая уже у двери, сказала «Ой!», повернулась к закройщице. И вспомнила, что никакой шляпки на ней, когда она входила в ателье, не было. Было прошлогоднее «сафари» из зелёной джинсухи — так теперь оно лежит в торбе, а вместо платья на ней красуется роскошный летний брючный ансамбль. Цвет — терракот. Одно плечо голое. Все закачаются. Без всякой шляпки. Хотя…

— Какую шляпку, Лидуня? — с рассеянным видом спросила она.

— Так вот же, лапочка! Твоя, больше никто такую прелесть не оставлял, — промурчала портниха и протянула Ане абсолютно невообразимый, радужного цвета четырёхгранный головной убор. Анечка поначалу даже растерялась. Потом решила: издевается Лидка. И так прямо и сказала:

— Ну, Лид, ты вообще.

Лида, у которой шляпка с первого взгляда вызвала в душе ассоциацию со старым абажуром, имела мудрое правило приобретения клиенток никогда вслух не критиковать. Поэтому она водрузила «абажур» на голову Анечке, подвела её к зеркалу.

— Да ты посмотри, лапочка, как тебе с терракотом.

Анечка взглянула в зеркало и заколебалась: вроде бы ничего, идёт. Только полей, жалко, нет. Пальцы её машинально прикоснулись к шляпке в том месте, где, по её мнению, не хватало полей, слегка взялась за материал, обвивающий проволочный обруч, и — о чудо! — ткань потянулась под этим воздушным, почти не существующим усилием. Причём не возвращаясь обратно, как какой-нибудь эластик, а застывая по всей вытянутой длине.

Спустя десять минут Анечка покидала ателье в шикарной четырёхгранной радужной панаме с эффектно закрученными полями, а портниха, с искренним уже восхищением, умоляла достать и ей такую же. Хотя бы одну. Но на прощанье шепнула, не удержавшись:

— Но если будет больше, солнышко, неси, я возьму все.

Виктор Михайлович возвращался с обеденного перерыва недовольный. Можно сказать, злой. И дело не в селёдке, которая расползается под собственным десятиграммовым весом в солёную костлявую массу. И даже не в том, что на его столике не сказалось ни горчицы, ни салфеток и пришлось подходить к столику Носова. Бог с ней, со столовой, к родному общепиту он привык. Но как привыкнуть к тому, что Носов на службу в управление является с бородищей до пупа?! Добро, был бы дед какой или там лицо перекошено, а то ведь только в позапрошлом институт кончил. Совесть у него перекошена, а не рожа. Или Соня Васильевна из машбюро. Смотрит он за обедом, как-то не так Соня ест, с затруднениями. Думал, со здоровьем что, а она разобъяснила: левой рукой, говорит, ложку держу. Тренировка. Чтобы владеть обеими руками одинаково. Ну что ты на это им скажешь? Даже чай пить расхотелось. Хотя до конца перерыва ещё пятнадцать минут, и в отделе, конечно, ни одной души сейчас нет. Что, впрочем, возможно, и к лучшему.

Виктор Михайлович вошёл в пустой отдел, намереваясь оставшиеся четверть часа провести за чтением газеты в успокоительном одиночестве… И побагровел. На его столе, между телефонным аппаратом и подставкой для канцпринадлежностей, нахально возлежала четырёхгранная шапка весёлого радужного цвета.

«Ахметов, — определил, тяжело дыша, Виктор Михайлович. — Его шутки. Хотя нет, вряд ли. Может, Носов приволок? Кто-то ведь разыгрывает. Скинулись, достали этот дурацкий колпак, подложили: мол, что будет с ним делать? Обсмеять хотят, хулиганы. Ну нет уж, не дождётесь.»

С этими мыслями Виктор Михайлович взял колпак, без особых усилий скомкал его и, мстительно сверкнув очками, отправил в корзину для мусора.

— Мне это не нравится, — неодобрительно качнулся Дан Сим, глядя в бортовой экран. — Как Полувысокий Ревизор Подготовки, я не могу допустить, чтобы средства родной Даны выбрасывались на ветер. Вы прекрасно знаете, во что обходится нуль-транспортировка каждого дара на Землю, Я уж не говорю о стоимости самого изделия. Почему этот землянин отказался от дара? Отвечайте, Дан Пим.

— Простите, Полувысокий, но ведь ещё до начала Подготовки я предупреждал, что на стопроцентный приём даров Даны не приходится рассчитывать. Процент отказов пока допустимый. Что же касается мотивов данного землянина, то их нельзя считать типичными. Мы поднесли дар просто неудачному объекту.

— Хорошо. Покажите мне ещё несколько дарений.

Семён Семёнович начинал нервничать. Его уже не радовало ни нежное июньское солнце, ни пушистый сосновый бор на пригорке по ту сторону речки, ни сама река — неширокая, с уверенно-медлительным течением, в зелёных кляксах листьев кувшинок и тугих стрелках молодого тростника. Близился полдень, а в садке у Семёна Семёновича, уныло шевеля хвостом, вверх брюхом плавал окунишко чуть больше ладони. Единственный. И всё. Ни поклёвки с половины восьмого, хоть ты убейся. И солнце так раскочегарилось.

Семён Семёнович озабоченно потрогал редкие волосы на темени: так и есть, горячие. Как бы и впрямь на таком припёке. А что, жена рассказывала, хватил же соседку Пруткина на даче солнечный удар, еле выходили. Семён Семёнович посмотрел на солнце, на воду, вздохнул — возвращаться домой, тем более с пустым садком, не хотелось. И тут взгляд его упал на странного вида четырёхгранную радужную панаму, аккуратно стоящую в двух шагах от него, на трухлявом берёзовом пне.

«Забыл кто-нибудь, — решил Семён Семёнович. Огляделся, чтобы окликнуть владельца, но никого поблизости не было. — Ну и ладно. Спросят — отдам».

С некоторой неохотой — панама фасон имела явно легкомысленный, но на рыбалке какая разница? — Семён Семёнович надел головной убор. И с приятным удивлением отметил про себя, что шапка лёгкая и прохладная — то, что надо.

— …А я не разделяю благодушия Сивкова, товарищ директор. Он не даёт себе отчёта, что его виза под заключением о безопасности «шапок».

— Послушайте, Клим Петрович, Давайте отбросим суеверия и предубеждения. Будем работать с фактами, как положено учёным. Ваша лаборатория разнесла на молекулы добрый десяток «шапок». Вы прогнали их через все мыслимые испытания. Что вас ещё смущает?

— «Шапка» — из неизвестных науке материалов!

— Выражайтесь точнее, Клим Петрович: нашей науке неизвестных. Раз «шапки» существуют, кто-то владеет технологией их изготовления. Но вы ведь разгадали состав проволоки? Нормальные металлы, хотя сплав и необычный. Так не радиоактивный же?

— Нет.

— Вот видите. Каких-либо других излучений или полей сплав тоже не генерирует. Я читал вашу справку. Пластическая полимерная ткань — согласен, вещь исключительно любопытная, над разгадкой её секрета мы обязательно будем продолжать работы. Но и она безобидна, как детская пелёнка. Или у вас идиосинкразия на радужный цвет? Скажите, вам цвет не нравится?

— Цвет мне нравится, товарищ директор. Мне не нравится таинственность. Кто разбрасывает эти «шапки»? Зачем? Они же, в конце концов, материальная ценность.

— А вот это, Клим Петрович, в компетенцию нашего института не входит. Давайте заниматься своим делом. Нам поручили установить, представляет ли «шапка» физическую опасность для человеческого организма. Мы установили: не представляет. И другого мой зам не мог, да и не имел права написать в проекте заключения. И я, уж не обессудьте, его подписываю.

— Дорогие радиослушатели! В нашу редакцию последнее время поступает немало писем, в которых вы просите рассказать, в чем загадка так называемого «бума радужных шапок». Наш корреспондент встретился с академиком Китаевым, который любезно согласился прокомментировать это действительно любопытное явление.

— Действительно, последние два месяца в нашей стране и за рубежом отмечались случаи, когда люди находят в самых неожиданных местах предмет, напоминающий полую четырёхгранную пирамидку с изогнутыми гранями. Пирамидка представляет собой проволочный каркас, обтянутый материей радужного цвета, которая обладает определённой остаточной эластичностью, относительно высокой прочностью, а также хорошо отталкивает влагу и отражает солнечные лучи. Перечисленные свойства позволяют сделать вывод, что «пирамидки» задуманы как головной убор. Однако кто изготовляет их и распространяет, пока остаётся загадкой. Одни продолжают считать это чьей-то затянувшейся шуткой, например, последней волей какого-нибудь гениального изобретателя, таким необычным образом решившего облагодетельствовать и в то же время озадачить человечество. Более реалистично настроенные люди склонны думать, что «шапкодарение» — рекламный ход анонимной фирмы, готовящей рынок к вводу новых материалов. Находятся и горячие головы, вообразившие, что пирамидки, или, как их принято теперь называть, «шапки», внеземного происхождения и распространяются неизвестным способом и с неизвестным умыслом инопланетянами. Конечно, подобные фантазии не выдерживают критики даже с позиций научной фантастики: ни в одном из произведений названного жанра контакт цивилизаций не начинается с разбрасывания шляпных сувениров. Не вижу также почвы под призывами шапкофобов уничтожать «шапки» как потенциально опасные. Во-первых, их призыв слишком просто выполнить, а кто станет закладывать опасность в столь легко уничтожаемые предметы? А во-вторых, учёными подтверждена полная безвредность «шапок» для человеческого организма. Хотя, несомненно, надо продолжать исследования материалов «шапки», особенно ткани: разгадка явится весьма ценным приобретением для промышленности.

— Хотя мнение большинства научных кругов совпадает с мнением академика Китаева, споры продолжаются. А «радужная шапка» тем временем завоёвывает популярность и благодаря своим уникальным качествам, и прежде всего, легко изменяемой форме полей, становится любимым головным убором миллионов жителей планеты. Да-да, уважаемые радиослушатели, вы не ослышались: по мнению специалистов, уже около двух миллионов радужных шапок «раздарено» неизвестными в разных странах Африки, Азии, Америки, Европы. Кое-где мода переходит все рамки и принимает масштабы массового психоза: форму четырёхгранных пирамидок придают игрушкам, предметам мебели, стеклянным бутылкам и даже зданиям. Некоторые ловкие фирмы пытаются наладить выпуск собственных «радужных шапок», пользуясь тем, что спрос намного обогнал предложение.

— Эти фальшивые дары не спутают нам карты, Дан Пим? — встревожился Ревизор Подготовки.

— Уверяю, что нисколько. Во-первых, Полувысокий, подделки не смогут конкурировать с оригиналом, — ответил Дан Пим. — Тем более что у них шапки — предмет продажи, а у нас — бесплатный дар. Во-вторых, этот, как говорят на Земле, «бум радужных шапок» нам на руку. Изучив психологию землян, я на него рассчитывал. Пусть сходят с ума по четырёхгранникам, возносят пирамиду на пьедестал моды, убеждают себя, что нет ничего приятнее радужного цвета. Мы не станем заваливать их мир шапками — достаточно будет, чтобы хотя бы каждый десятый носил дар Даны на голове, а остальные тайно или явно мечтали о таком же. И когда такой момент наступит.

— И когда такой момент, наконец, наступит, — воодушевляясь, подхватил Ревизор Подготовки Дан Сим, — мы включим волну! И каждый десятый, сам того не заметив, сделается нашим верным помощником. И на Землю высадится первый штурмовой десант данов, и никому из землян не придёт в голову оказывать сопротивление, все будут встречать нас как добрых, старинных долгожданных друзей.

Ден Сим приблизился к Дану Пиму и поощрительно толкнул своей четвертой гранью о первую плоскость Четвертьвысокого Психолога Подготовки. Взволнованный Дан Пим переливчато пожелтел от основания до вершины.

— Я буду ходатайствовать перед Высоким Даном Тимом о присвоении вам звания штурм-психолога 1-й высоты, — пообещал Дан Сим. — С помощью психологии решив то, что не под силу оружию, вы заслужили награду. Но скажите, как вам пришла идея о захвате через дары?

— Мне её подсказали сами земляне, — польщённо сияя радужной кожей, ответил Дан Пим.

— То есть? У вас есть на Земле агенты?

— Нет, я просто воспользовался их собственным же, но хорошо забытым предостережением. Если бы я был склонен к мистике, я бы мог решить, что древние земляне предвидели наше вторжение и предупреждали о нём потомков.

— Что же это за предостережение? — нетерпеливо притопнул основанием своей пирамидки Дан Сим.

— Бойся данайцев, дары приносящих.

Рисунки Александра Катина

Всё как у детей

Видимость была превосходной. На главном экране «Вагабонда» модуль выглядел так, будто он находился в двух шагах, а не удалялся от базового корабля в сторону планеты. Изображение не утратило чёткости и тогда, когда модуль вошёл в плотные слои атмосферы — только фон вокруг серебристо-матовой чечевицы спускаемого аппарата сделался бледным и расплывчатым.

— Сейчас будет садиться, — угрюмо буркнул второй пилот.

— Вы словно недовольны, Суханов, — отозвался контактолог Фарро, не отводя восторженного взгляда от экрана.

— Доволен, доволен… — пробубнил Суханов замогильным голосом. Чтобы не дать разгореться очередной перепалке между флегматичным вторым пилотом и экспансивным контактологом — их полушутливые ссоры за долгий рейс хотя и давали экипажу разведочного звездолёта определённое развлечение, но уже успели изрядно поднадоесть, — капитан Браун, тоже не отрываясь от экрана, предупреждающе поднял руку:

— Не цепляйтесь, Фарро, вы же знаете, Суханов радеет за успех не меньше вашего. А вы, Суханов, помолчали бы немного, а то и впрямь как за упокой…

Облачность рассеялась только над самой поверхностью. Модуль погасил скорость, сел, вогнал в грунт шесть лап-якорей, чтобы обезопаситься от порывов ветра. По команде капитана бортинженер Лин включил сигнал: модуль, будто пятиметровая индикаторная лампа, вспыхнул ярким солнечным светом, погас и замигал с ровным полуминутным интервалом.

— Ну вот, — удовлетворённо потёр ладони контактолог, — скоро они обратят внимание на световые сигналы, пожалуют сюда, и мы начнём контакт!

— С чего вы это взяли? — сказал Суханов.

— То есть? — не понял Фарро.

— С чего вы взяли, что контакт начнём мы, а не они?

Возмущённый контактолог не успел дать ответ. На окружённую редкими невысокими кустарниками площадку, где совершил посадку их модуль, выкатился белый бугристый клубень со множеством коротких проворных отростков, трижды пронёсся вокруг аппарата и скрылся в кустах. Направление, в котором он ринулся, вело к городу.

Собственно, открытие того, что это скопище пятиместных каменных гнёзд является городом, целиком и полностью принадлежало контактологу. Именно Фарро с орбиты заметил некую систему в хаотичных на первый взгляд перемещениях странных обитателей гнёзд. Он же обнаружил на одной окраине гнездовья шахты с аномальными концентрациями металлов и чистых химических веществ, явно для чего-то предназначенных, а на другой окраине — веществ органического и неорганического происхождения, закопанных глубоко в грунт и представляющих, по его смелому предположению, отходы жизнедеятельности и довольно развитой, но непонятной технологии.

Наблюдения с борта «Вагабонда» мало что прояснили, за исключением двух моментов. Во-первых, проворные клубневидные существа имели на планете своеобразную цивилизацию из 482 городов-гнездилищ, поддерживающих между собой отношения: из города в город постоянно катилось до нескольких сотен клубней. А во-вторых, контактолог сделал вывод, что аборигены не агрессивны, так как ни друг на друга, ни на соседние города не нападают. Затем на «Вагабонде» начались ожесточённые дебаты, расколовшие экипаж на две фракции. Одну, считавшую контакт с клубнями невозможным и бессмысленным, возглавил второй пилот. Суханов мрачно и монотонно твердил, что человеку доступен контакт лишь с теми существами, с которыми найдётся хотя бы единственная точка соприкосновения — хоть что-нибудь человеческое. Лидер второй фракции Фарро, пылая энтузиазмом и негодованием, кричал, что всякая органическая жизнь, самоосознавшая себя, способна осознать и другую разумную жизнь, что негуманоидность клубней вовсе не исключает возможность контакта, который, по его глубокому убеждению, станет величайшим событием для обеих цивилизаций…

Конец спорам, как всегда, положил капитан. «Попробуем, — решил он. — Попытка не пытка, как говорили древние. Но вас, Фарро, я на планету пока не пущу. Для начала отправим туда Лу…»

…То ли благодаря попутному ветру, то ли под впечатлением от увиденного, но первый клубень, к модулю приходивший, по всей вероятности, на разведку, вернулся в город намного быстрее, чем ожидали астронавты. Не прошло и четверти часа, как модуль окружило несколько десятков аборигенов, которые внешне отличались друг от друга лишь числом и окраской конечностей. Однако зафиксировать внимание на какой-либо одной особи и проследить её движения не представлялось возможным: точно броуновские молекулы, клубни сновали во всех направлениях, подпрыгивали, перекатывались, возбуждённо помахивая отростками. Решив рассмотреть детали позже, в замедленной видеозаписи, астронавты с некоторой растерянностью наблюдали за происходящим.

События развивались с ошеломительной скоростью. Покрутившись вокруг модуля на почтительном расстоянии и убедившись, что световые вспышки не несут опасности, клубни сперва приблизились к аппарату вплотную, а затем, ловко цепляясь отростками за гладкий корпус, принялись бегать прямо по нему. При этом в конечностях у них объявились какие-то предметы.

— Металл. Титан с ванадием, — взглянул на анализатор Лин.

— Инструменты! — обрадовался контактолог.

— Или оружие… — добавил Суханов.

Разобраться, что именно за инструменты держали в «руках» аборигены, не удалось: нисколько раз обстучав своими приспособлениями поверхность модуля, эта группа клубней откатилась к кустам. Их место заняли другие, которых отличал ядовито-зелёный отросток. Орудия, кои принесли с собой вновь прибывшие, были существенно крупнее и имели определённо рубящее назначение.

— Они рубят модуль, — заметил Суханов.

— Это ритуал! Форма приветствия! — воскликнул Фарро. Капитан пожал плечами.

Лин показал пальцем в угол экрана.

Из кустов появилась новая группа аборигенов, которые резкими энергичными толчками катили перед собой клубень в несколько раз крупнее самого объёмистого из них — не менее двух метров в диаметре. Отростки на клубне-гиганте были одинаково прозрачные и бесцветные. Неподалёку от модуля процессия остановилась, и маленькие клубни принялись дёргать большой за отростки в какой-то странной последовательности — как показалось Фарро, в шахматном порядке.

— Ритуальное доение в честь пришельцев, — сказал Суханов.

— А почему бы, собственно, и нет? — вскинулся контактолог.

Из одного отростка, обращённого к модулю, ударила тугая струя. Шипя и испаряясь, жидкость потекла по обшивке.

— Соляная кислота, — сообщил бортинженер.

Клубни изменили систему подергиваний, и струи полились из других отростков.

— Серная кислота, плавиковая… — читал показания анализатора Лин. — Это плохо. Плавиковую корпус долго не выдержит. А теперь пошла угольная…

— Ну, хоть газировкой угостили, — сказал Суханов. — Вы любите содовую, Фарро?

— Подождите, не до ваших острот, — озабоченно покачал головой контактолог. То, что происходило внизу на планете, нравилось ему всё меньше и меньше.

Удостоверившись в кислотоупорности модуля, клубни перестали поливать его и куда-то разбежались. На площадке не осталось ни единого аборигена.

— Неужели ушли?.. — упавшим голосом сказал Фарро.

— Попрятались, — предположил второй пилот.

В подтверждение его слов в кустах что-то громыхнуло, модуль качнулся, и на его обшивке появилась внушительная вмятина.

— Ага, — сказал Суханов. — Они и пушку притащили.

— Вот тебе и «неагрессивны». — Капитан с неудовольствием посмотрел на Фарро.

— Вероятно, они напугались. — Контактолог вскочил с кресла и забегал по рубке. — Надо показать им, что у нас мирные намерения. Надо срочно успокоить их, капитан!

— Хорошо. Выпускайте Лу. Бортинженер нажал кнопку микрофона:

— Выходи, Лу. Программа один. Мирные намерения.

Аборигены, опять было собравшиеся у модуля, отпрянули: из скрытых громкоговорителей потекла плавная спокойная мелодия, синтезированная лучшими экзопсихологами Земли. В музыке не было ни единой возбуждённой или агрессивной ноты, она была сама умиротворённость.

Скользнула вверх одна из пластин обшивки, на грунт опустился трап, и по нему навстречу снующим взад-вперёд клубням вышел Лу — высокий, плечистый, величественный, в парадном скафандре астронавтов: андроид внешне не должен сильно отличаться от тех, кто пойдёт после него. Но он должен и произвести первое, благоприятное впечатление на представителей инопланетной расы. От Лу веяло уверенностью и спокойствием — он был спроектирован так, чтобы излучать спокойствие и достоинство. Искусственный человек, не знающий ни страха, ни эмоций, кроме тех, что предусмотрены сложнейшей программой, сделал шаг, другой. Медленно начал поднимать руки с широко раскрытыми ладонями — жест, который можно понять лишь однозначно: «я иду к вам без оружия». Программа «мирные намерения» предусматривала, что андроид затем плавно разведёт руки в стороны ладонями вверх, широко улыбнётся, скажет несколько негромких распевных слов приветствия…

Андроид не успел выполнить даже первого движения. Толпа аборигенов вихрем налетела на Лу, опрокинула его, и искусственный человек исчез под массой копошащихся клубней.

— Лу больше не функционирует, — лаконично объявил бортинженер.

— Как это? — ужаснулся Фарро. — Что они делают?!

— Они его расчленяют, кажется, — сказал Лин.

От кучи-малы над андроидом отделился клубень и покатился в кусты, тремя отростками прижимая что-то к белёсому телу. Бортинженер остановил кадр, дал увеличение, и сидящие в рубке «Вагабонда» увидели, что в конечностях клубня зажата человеческая кисть — широкая мужская кисть с пятью пальцами, отделённая от руки каким-то острым предметом, — с той только разницей, что из мягкой розовой плоти торчали не окровавленные сухожилия и кости, а разноцветные проводки и кусочки пластикового каркаса.

— Они его прикончили, — сказал Суханов. — Вы не жалеете, Фарро, что послали его, а не вас?

— Отвратительно… Варвары… Звери… — На глаза контактолога навернулись слезы.

— Лин, вы не закрыли дверь в модуль! — рявкнул капитан.

— Поздно, капитан, — виновато сказал бортинженер. — Они уже там.

— Лин включил внутренние камеры модуля.

Около десятка клубней, неизвестно когда закатившихся в модуль, уже сновали по кабине, повсюду ударяя, тыкая, надавливали своими непонятными орудиями. Из панели управления брызнули искры электрического разряда, и камеры отключились. Лин опять перевёл экран на наружный обзор — световая пульсация модуля тоже прекратилась.

— Хороший был модуль, — сказал Суханов.

— Ну, где же ваш контакт? — Капитан яростно воззрился на Фарро. Контактолог выглядел так, будто его самого, а не андроида, расчленяли аборигены.

— Я ошибся, капитан, — прошептал он посеревшими губами. — Это не просто не-гуманоиды. Это монстры. Маньяки-разрушители. Даже если у них есть какая-то логика, мы никогда не поймём её. У нас нет с ними ни единой точки соприкосновения. Контакт невозможен, Суханов был прав.

— Нет, Фарро, я был не прав, — неожиданно произнёс второй пилот.

— Контакт возможен.

— Потрудитесь объяснить, — приказал капитан, с болью наблюдая, как из модуля выкатываются груженные отломанным оборудованием клубни. Все остальные отвернулись от экрана и глядели на Суханова.

— Объясняю, — сказал Суханов. — И предлагаю вспомнить, как испокон веков человек поступал с непонятным. Новое животное — надо убить его и попробовать на вкус. Растение, дерево — срубить, проверить, как оно горит, как обрабатывается. Любопытный материал — расколоть его, чтобы вся структура была как на ладони. Прилетел на новую планету — по образцу от флоры и фауны в гербарий и в банку с консервантом. А когда в Гоби нашли Чёрный Цилиндр, не забыли? Все силы науки были брошены на то, чтобы отколоть от него хоть крошку. На анализ, так сказать. Кислотами его жгли? Жгли. Пневмодолотами долбили? Долбили. Жёстким излучением облучали? Облучали. Даже лазером резать пытались, да ничего не вышло. Но разве наши земные пытливцы сдаются? Как раз перед нашим стартом я слышал, что институт гравитации предложил новую методу расщепления Чёрного Цилиндра. Так что же это? А вот что: познание непонятного через разрушение. Вследствие любопытства. И нетерпеливости. Двух самых, пожалуй, стойких черт гомо сапиенса. Человечеству всегда с чисто детским нетерпением хотелось узнать: а что там внутри? Только дети ломают свои игрушки, а люди постарше разбирают на элементарные частицы вещество и дробят в лабораториях инопланетные находки.

— Правда, у человека Земли между моментом получения и началом «разборки» проходят месяцы, порой годы, — заметил капитан.

— Это у взрослых, капитан, — отозвался приободрившийся Фарро. — А мой сын разобрал модель дисколёта до последнего узла, не успел я ему вручить подарок.

— И потом, время в данном случае — понятие количественное. Тем более что у аборигенов ритм жизни раз эдак в двенадцать выше нашего. Думаю, то, что мы свалились им с неба на голову, для них пока абсолютно непонятно и неудержимо любопытно. Тот же Чёрный Цилиндр. Который они, как и мы свой, познают, разрушая. То бишь анализируя. Это проявление любопытства на манер человека и является точкой соприкосновения, — закончил мысль Суханов. — Глядите! — он кивнул на экран.

В модуле уже никого не было; видимо, всё, что можно было оттуда вытащить, аборигены уже вытащили. Теперь перед модулем стоял бугристый, неправильной формы шар со сквозным отверстием и загнутыми металлическими отростками, за которые его отчаянно раскачивали двое вибрирующих от напряжения клубней. Перед отверстием возникло лёгкое светящееся облачко. Затем облачко загустело, налилось тяжёлой, искрящейся силой — и вдруг превратилось в тонкий, как палец, луч. Луч упал на один из якорей, и лапа, запузырившись, переломилась пополам.

— Ну что, убедились, Фарро? — хмыкнул Суханов. — Всё как у людей.

— Всё как у детей… — поправил Фарро. И впервые с начала контакта улыбнулся.

Рисунки А. Назаренко

Барьер

1

Филипп скользнул спиной по Барьеру, вжимаясь в мёртвую зону, — он очень надеялся, что угол Барьера и стены окажется мёртвой зоной. Сердце его отчаянно колотилось: если он ошибся, и зона всё-таки простреливается, его убьют. Через несколько секунд. И помешать этому он не в силах. Филипп закрыл глаза, готовясь к самому худшему. Говорят, в такие мгновения людям вспоминается вся их жизнь. Однако Филиппу вспоминались лишь события последнего полугода. Точнее, ста шестидесяти двух дней. Ровно столько сегодня с тех пор, как он попал в Сферу… Господи, с чего же начался этот кошмар?

2

Море в тот день было спокойным, как маленький пруд. Филипп плескался в заливе, наслаждаясь солнцем и безветрием, — и вдруг этот шквал. Ветер обрушился сверху тяжёлым сырым одеялом, завертел воду, взбивая на гребнях пену. Потом всё море превратилось в пену, ею заполнило нос, рот, лёгкие… Филипп уже начинал терять сознание, и тут всё кончилось. Рассеялась мокрая пелена, колени и ладони ощутили сухую твёрдую поверхность. Странно, но тело тоже оказалось совершенно сухим.

— С приездом! — произнёс хрипловатый, слегка насмешливый голос.

— Который час?

Филипп с усилием поднялся на ноги, протёр глаза. Перед ним на полупрозрачном пластиковом полу сидел, поджав под себя босые ноги, мужчина лет тридцати пяти с худощавым лицом и светло-голубыми, почти бесцветными, глазами. Одет он был в ночную пижаму.

— Не знаю, — машинально ответил Филипп, — я купался в море, часы оставил на берегу.

И удивился: почему его спрашивают о времени?

— Скажите, как я к вам попал? — спросил он.

— Ко мне? — Мужчина криво усмехнулся. — Я здесь такой же гость, как и вы. Выхватило из постели несколько часов назад. Вот, сижу, гадаю, зачем я им.

— Кому «им»?

— Им. Пришельцам, инопланетянам, зелёным человечкам — какая разница. Тем, кто засадил нас в эту Сферу. Или вы думаете, что нас сюда упрятали люди?

Филипп, борясь с подступающей паникой, огляделся. Они находились в круглом зале диаметром метров тридцать-сорок, со всех сторон их окружала такая же, как пол, полупрозрачная стена, наверху плавно переходившая в купольный свод. В помещении не было ни одного предмета или устройства — стерильностью Сфера напоминала инфекционный бокс в больнице. Или лабораторию для опытов?

— Но если это… пришельцы, — сказал Филипп, первое, что пришло в голову, — они должны показаться, объяснить…

— Кто знает, что они должны, а что — нет, — буркнул незнакомец. — Хоть бы покормили. Я, например, успел изрядно проголодаться.

Едва он сказал это, в центре зала в полу высветился оранжевый круг размером со средний поднос и там из ничего появился завтрак: хлеб, два яблока, полиэтиленовая бутылка с водой.

— Не бог весть что, но сойдёт. Подсаживайтесь, — пригласил мужчина, передвигаясь к кругу. — Кстати, как вас зовут? Меня — Марко. Давайте перекусим, а потом пусть они приходят и объясняют…

Они перекусили и стали ждать. Но никто к ним так и не пришёл и ничего не объяснил. Они сами постепенно выяснили, что Сфера, если отдавать достаточно чёткие мысленные приказания, обеспечит их простой пищей, водой, уничтожит то, что не нужно. Позже они научились получать от Сферы предметы первой необходимости. В их маленьком замкнутом мирке появились деревянные табуретки и столик, керамические чашки, бумага, угольные карандаши. Игра в «выйдет — не выйдет» оказалась весьма увлекательной и помогала скоротать первые месяц-полтора.

А затем они перестали ждать визита неизвестных хозяев и решили как-то выбираться из Сферы. Подготовка побега поглотила их целиком, ей они отдавали всю свою изобретательность, целеустремлённость, находчивость, поддерживая и дополняя друг друга. Начитанный Филипп одну за одной выдвигал идеи прорыва Сферы; Марко, обладавший более предметным мышлением, добывал из круга инструменты: молотки, топоры, долота, свёрла… Острый металл при определённом усилии проходил через материал Сферы, однако тёплое, на ощупь твёрдое вещество стен и пола обладало необычной текучестью — любые проколы и разрезы в нем моментально затягивались.

В конце концов Марко и Филипп отчаялись и признали своё бессилие перед Сферой. Возбуждение борьбы сменило безразличие. Марко целыми днями рисовал на бумаге картинки, в основном навеянные тоской по покинутой ферме; Филипп, вздыхая, писал стихи, а по вечерам они показывали друг другу плоды своего творчества. Сельскохозяйственные рисунки Марко, увы, не отвечали эстетическому вкусу Филиппа, а лирика Филиппа резала привыкший к более конкретным формам слух Марко; и как-то один из них — трудно сейчас сказать, кто это был, — высказал своё мнение другому и получил столь же нелицеприятный ответ. Тогда они в первый раз поссорились.

3

Марко пошевелил арбалетной стрелой в отверстии, вынул её, попробовал другую амбразуру, третью, десятую. Нет. Слишком толст Барьер и слишком узки в нем отверстия. Как ни изгибайся, всё равно остаётся мёртвая зона, которую стрелой не достать. Быстро Филипп сообразил. Всё продумал, видно.

— Филипп! Выбирайся из своего угла. Никто не собирается тебя убивать. Давай доиграем в шахматы.

«Только бы добраться до круга…» — Филипп почувствовал, как между лопаток выступили противные холодные капли пота. Стараясь придать голосу твёрдость, он произнёс:

— Отбрось арбалет подальше. Я подойду к доске.

— Пожалуйста. — Марко, не спуская тетивы, положил оружие на пол и оттолкнул ногой.

Готовый в любой момент метнуться обратно в спасительный угол, Филипп подошёл к своей шахматной доске. Вторая доска с таким же расположением фигур стояла на половине Марко. — Слон бьёт на эф-шесть, шах! — объявил Филипп, делая ход, от которого час назад решил отказаться: ход этот вёл к проигрышу. Но час назад у Марко не было арбалета…

Марко погрузился в раздумье.

А Филипп, пока противник отвлёкся, всё своё внимание сосредоточил на арбалете у стены. Стараясь понять и включить в мысленный образ каждую деталь, каждый узел, он приказал Сфере: «Хочу такой же!»

Марко заметил, что в круге на половине Филиппа появляется арбалет, и реакция его была мгновенной: он откатился броском к стене, схватил оружие, рванулся к центру — замер. В руках у Филиппа был точно такой же взведённый арбалет, и находился Филипп от амбразур на том же расстоянии, что и он. «И что теперь, — с тоской подумал Марко, — дьявол бы побрал эту дырявую перегородку, откуда она только взялась…»

4

Марко догадывался, откуда взялся Барьер.

После первой размолвки ссоры между ним и Филиппом стали случаться чаще и чаще. Они вдруг начали подмечать друг у друга множество неприятных чёрточек, которые постепенно делались просто невыносимыми. Обоюдное раздражение вызывало всё: поступки, слова, даже внешность. Марко бесили напускное спокойствие Филиппа, его широкое, полногубое лицо, невозмутимые круглые глаза… Несколько раз Марко ловил себя на мысли, что ему хочется пустить в ход кулаки. Похоже было, что и Филипп порой с трудом сдерживается. Чтобы хоть как-то разрядить растущую напряжённость, они нарисовали шахматную доску, изготовили фигурки и договорились провести турнир. Но через несколько партий выяснилось, что Филипп играет существенно лучше, а Марко терпеть не может проигрывать. Более того, одерживая победу, Филипп непременно бросал пару едких замечаний — это было невыносимо. И однажды Марко сорвался. Чего они наговорили друг другу в ярости, он не помнил, знал только, что остановились в самый последний момент: Филипп, замахнувшийся тяжёлым молотком, и он — с зажатой в кулаке длинной острой стамеской…

«Что же это?! — мысленно ужаснулся тогда Марко. — Неужели нас запихнули в эту Сферу, чтобы мы прикончили друг друга?»

Он взглянул на Филиппа: у его врага на лице тоже была уже написана не ярость, а отчаяние. И оба они просили Сферу в тот миг об одном — уберечь, развести, разгородить их!

Вот тогда и возник между ними Барьер — сплошная прозрачная перегородка от пола до потолка, поделившая Сферу на две равные части. Пройдя через центр зала. Барьер разделил пополам и оранжевый круг — вместо большого общего «подноса» Марко и Филипп имели теперь по половинке.

Барьер в отличие от самой Сферы был абсолютно непроницаемым для инструментов и изолировал бы людей друг от друга полностью, если бы не десятки отверстий в палец толщиной — через них проходил звук, через них можно было передавать небольшие предметы.

Барьер разгородил их, но не убавил взаимной неприязни. Марко и Филипп пробовали не замечать, что делается на чужой половине, но скоро убедились, что это бесполезно: в их тесном прозрачном мире притворяться, что ты один, было невозможно. И опять пошли попытки задеть, уязвить друг друга. Марко рисовал на Филиппа оскорбительные карикатуры и, свернув их трубочкой, просовывал через дыры в Барьере; Филипп же, стоило Марко задремать или задуматься, принимался распевать обидные куплеты собственного сочинения. Страсти накалялись, и лишь сознание того, что человек за Барьером — реальность и что хочешь, не хочешь, а с ним предстоит соседствовать в Сфере месяцы, годы, может, даже всю жизнь, несколько сдерживало проявления враждебности.

Они возобновили свой бесконечный шахматный турнир; много времени проводили у своих полукругов, изощряясь в получении всяческих предметов, — кучи хлама, которые собирались после их экспериментов, они потом стаскивали в места для отходов, и те в какой-то неуловимый миг исчезали. Но однажды в куче у Филиппа Марко заметил железную трубку. Что это значит, он определил почти сразу: ствол, ружейный ствол, Филипп работает над созданием оружия и, как только представит устройство настолько ясно, чтобы Сфера поняла, он это оружие получит. Зачем? Яснее ясного — чтобы убить его. Выход один: опередить…

Марко перестал рисовать шаржи на Филиппа. Вместо этого он теперь чертил по памяти пистолеты, винтовки, автоматы — пока не понял, что «изобрести» огнестрельное оружие не сможет, хотя и сотни раз стрелял из него. Даже если бы ему удалось с помощью примитивных инструментов одолеть механическую часть, что сомнительно, состав пороховой смеси он не представит. Лук со стрелами можно было бы сделать без труда, но он с детства не держал лук в руках и тренироваться в Сфере негде. А всё решит первый выстрел — он должен быть точным, как из винтовки, которую делает Филипп.

За трое суток напряжённой работы Марко составил чертёж простого, но вполне надёжного арбалета.

5

…Они долго стояли друг против друга со взведёнными арбалетами. Затем сообразили, что до бесконечности так продолжаться не может.

— Ну, что дальше будем делать? — спросил Филипп.

— Не знаю. — Марко облизнул пересохшие губы.

— Уничтожь свой арбалет.

— Чтобы ты меня тут же пристрелил?

— Я свой тоже уничтожу.

— А потом дождёшься, когда я засну, и сделаешь такой же.

— Но ведь и мне надо спать… Да, пожалуй, и я не рискнул бы заснуть без этой штуки под боком.

— То-то и оно. Мы не можем доверять друг другу. Придётся всё время быть начеку. Только давай договоримся: от Барьера держаться на одинаковом расстоянии. Для начала.

— Для начала давай присядем. Марко, я устал стоять. Они осторожно сели, арбалеты устроили на коленях.

— Зачем ты хочешь меня убить. Марко?

— Я — тебя?! Это ты давно задумал со мной разделаться. К счастью, я придумал арбалет прежде, чем ты сделал своё ружье.

— Какое ружье?

— Такое, такое. Думаешь, не знаю? Но теперь ты ко мне не сунешься.

— И ты ко мне не сунешься, чёрт тебя побери.

— Ну и отлично.

— Вот и хорошо.

Они помолчали. Обоим было ясно, что ничего хорошего в ситуации нет. Кончиться всё это могло лишь одним: когда нервы от постоянного хождения «начеку» сдадут, кто-то сделает первый выстрел — и тот, кто стреляет точнее, останется один. А через неделю сойдёт с ума.

— Может, заделать дыры? — предложил Марко.

— Как ты себе это представляешь?

— Ну, получим из круга деревянные клинья, забьём… — Марко осёкся. До него дошло, что забивающий, вколачивая пробку в одну дыру, непременно окажется перед другой и будет практически незащищённой мишенью.

— И всё-таки, Марко, — произнёс Филипп. — Давай хоть пока избавимся от наших игрушек.

Марко угрюмо кивнул.

Не сводя друг с друга глаз, они попятились к дальней стене, медленно сложили под неё арбалеты, сделали по шагу в сторону. Арбалеты растворились в воздухе.

— Стой, не подходи к кругу! — выкрикнул Марко, заметив, что Филипп отходит от стены.

— Ты что, спятил? Я пить хочу.

— А если вместо стакана воды ты закажешь что-нибудь поинтереснее? Не подходи!

— Что же, мы теперь не будем ни есть, ни пить?

— Раз ты такой смелый, может, дашь мне подойти к кругу первым? — Марко шагнул к центру зала.

— Стой на месте! Я тоже не верю тебе. Марко…

6

Они едва вздремнули в эту ночь, почти не сомкнули глаз и в следующую. Только днём рискнули немного поспать — полусидя, вжавшись каждый в свою мёртвую зону. Ели одновременно, каждое движение друг друга сопровождали подозрительными взглядами.

— Марко, всё это плохо кончится, — сказал Филипп. — Надо искать выход.

— Откуда: из ситуации или из Сферы?

— Это одно и то же. Марко. Я уверен, из нашего плена должен быть выход.

— Это точно, — согласился Марко и заговорщицки подмигнул. — Слушай, Филипп, похоже, у меня есть идейка. Тебе не кажется, что мы сами выстроили этот Барьер — испугавшись самих себя? Мы ведь оба тогда как следует струхнули. Желание у нас было общее, и Сфера его выполнила.

— Даже если и так, что с того?

— А то, что мы должны вместе изо всех сил захотеть что-нибудь такое, от чего и Барьер, и Сфера развалятся на куски!

— Марко, я уже давно хочу этого изо всех сил!

Не сговариваясь, Филипп и Марко подошли к Барьеру, приложили ладони к прозрачной перегородке в символическом рукопожатии и впервые за столько дней улыбнулись.

7

…Над кругом уже показалось несколько зелёных ветвей, и листья на них были самые настоящие дубовые — узкие у основания, к середине расширяющиеся, с резными закруглёнными краями. Но само дерево никак не прорастало. Это должен был быть дуб — единственное крепкое дерево, о котором оба они имели достаточно чёткое представление. Филипп продумал, как дуб должен выглядеть, а Марко нарисовал эскиз: могучие корни, глубоко уходящие в землю, кряжистый ствол, раздвоенная вершина.

Именно ею, раздвоенной вершиной, дуб должен был по их замыслу упереться в нижний край Барьера и, прорастая через круг, сокрушить Барьер или расщепиться. Так случалось со всеми предметами, которые при материализации не умещались в границы одного из полукружий: они либо не появлялись вовсе, либо обрезались по кромке Барьера, причём на другой половине могла возникнуть отрезанная часть. Расчёт Марко и Филиппа строился на том, что Барьер, по всей видимости предназначенный защищать биологические организмы, живое дерево не повредит. Скорее Сфера откажется прорастить дерево, но это будет зависеть от силы и единства их мысленного приказа.

Люди напрягли волю, и ветки потянулись вверх, к зениту Сферы, у пола делаясь всё толще и крепче. Ещё немного — и вся крона оказалась в Сфере: два мощных сука с множеством побегов, ветвей, листьев, по одному на каждой половине.

«Пока неплохо, — подумал Марко, — всё как на рисунке: один сук по ту сторону, другой здесь».

«Развилка теперь, должно быть, как раз под Барьером, — подумал Филипп. — Вот он, экзамен. Ну, Марко, взяли…»

Но вершина дальше не поднималась, развилкой уперевшись в невидимую преграду где-то под полом. Думать тоже становилось всё труднее, словно и мысли попали в полосу препятствий и пробуксовывают, пробуксовывают в чем-то зыбком… «Ну же, ещё, ещё чуть-чуть», — приговаривал про себя Марко, всей мощью своей мысли проталкивая дуб через оранжевый круг. Чувствуя, что силы на исходе, он напрягся перед последним рывком. Оба, готовясь к решающему усилию, глубоко вздохнули — и в лёгкие, уже привыкшие к стерильному воздуху Сферы, хлынул запах дубовой листвы, травы, леса: запах Земли. Их мысли, страдания, мечты переплелись, сложились воедино, сокрушая все помехи на своём пути.

По всенепроницаемому, сверхпрочному Барьеру пробежала дрожь. Он заколыхался, словно матерчатая прозрачная занавеска, и исчез. Свободный от препятствия, вверх потянулся живой древесный ствол, дошёл до купола Сферы и, как паутинку, поднял её на могучих ветвях.

Ещё не осознав величия содеянного, Филипп и Марко почувствовали, что стоят на Земле, у большого зелёного дерева, и что под ногами не пластик, а тёплая упругая почва, и что созвездия в густом вечернем небе необычно крупны, словно спелые виноградные грозди — протяни руку и сорви…

Они только начинали понимать, что всё-таки прошли сквозь Барьер друг к другу.

И что вся Вселенная теперь открыта перед ними.

Рисунок Василия Лапина

Лунный лист

Харьюзовый ручей

Рыбак-дилетант, оказавшись у водоёма, действует поспешно, суетливо: скидывает рюкзак на землю, хватает удочку и, на ходу разматывая леску, несётся к берегу. Рыболов опытный, профессионал в своём хобби, добравшись до заветного места, сперва устраивает лагерь, потом неторопливо настраивает снасти, с любовью перебирая блесны, лески, крючки. Он научился уже ценить не только результат, но и процесс, и смакует каждый миг, слагающий столь дорогую его сердцу рыбалку — от подготовки удочек до дегустации ухи. Одним словом, ведёт себя как настоящий гурман.

Мы — доктор Роман Алексеев, и я, спецфотокор АПН Владимир Карпов, — именно такие гурманы от рыбалки. И потому, высадившись с мотодоры, первым делом поставили палатку, надули резиновые матрасы, натаскали для костра дров — благо все беломорские берега усеяны плавником, набрали воды из речки, на рогульках с перекладиной пристроили котелок… И только когда оставалось поднести к хворосту спичку, а в воду положить рыбу — пока не пойманную — расчехлили мы наши заветные и столь мало за последний месяц бывшие в употреблении спиннинги.

А ведь, отправляясь в экспедицию по Белому морю на шхуне «Одиссей», мы наивно надеялись, что обязанности обязанностями, а и удастся ещё отвести душу на рыбной ловле. Куда там! К тому моменту, когда шхуна бросила якорь в посёлке Шойна на западном побережье Канина полуострова, позади уже было больше половины пути, и всё это время безраздельно было поглощено однообразной судовой работой, вахтами, лекциями в поморских посёлках, а главное — гонкой за графиком плавания: стиснутая рамками отпусков, экспедиция к первому августа должна была вернуться в Беломорск, исходный пункт, замкнув таким образом двухтысячемильное кольцо нашего маршрута.

И потому, когда в Шойне у «Одиссея» вдруг пробило прокладку дизеля и выяснилось, что ремонт задержит нас минимум на трое суток, мы с доктором, стыдно признаться, даже обрадовались. Убедить руководство, что выход в тундру на три дня несказанно обогатит экспедиционные фотоматериалы, и договориться с шойнинскими рыбаками о доставке было уже делом техники.

Почему мы причалили именно у этого ручья? Трудно сказать. Скорее всего, чисто случайно: повсюду были точно такие же каменистые берега, изрезанные ручейками и речушками, а за ними везде стелилась одинаково зелёная тысячеглазая тундра, с любопытством всматривающаяся в небо бесчисленными озёрами. Просто нам показалось, что мы отъехали от Шойны, последнего оплота цивилизации на Канинском полуострове, достаточно далеко, а потому сказали себе — здесь! Не глуша мотора, молодой помор Серёжа Заборщиков помог выгрузиться, велел ждать утром через два дня на третий, и его узконосая деревянная лодка нырнула в подступающий к берегу туман.

Пока разбивали лагерь, каждый приглядел себе место по рыбацкому вкусу. Доктор отправился на ближайшее озерцо, затянутое по краям нежно-зелёной травой, а я решил поблеснить в речушке, где, по моим представлениям, должны были рыскать голодные косяки нельмы, сига, омуля. Однако если рыба и водилась в речке, присутствия своего она ничем не выдала. Безрезультатно побросав спиннинг минут сорок, я заскучал и пошёл проведать Романа.

Окружённый зыбким гудящим ореолом комаров и мошки, доктор стоял по колено в сыром ягеле и, воинственно выставив окладистую бороду, вываживал какую-то рыбину: кончик его спиннинга пружинисто, в такт рывкам, изгибался.

— Уже третья, — сообщил Роман, выбрасывая на берег щучку весом не более полукилограмма. — Присоединяйся.

Я не заставил себя долго упрашивать и вскоре убедился, что щурята берут здесь безотказно, а вот их бабушки и дедушки от знакомства с нами упорно отказываются. Натаскав десятка полтора фунтовых «шнурков», мы заверили друг друга, что мелкая щука несравненно вкуснее крупной, и двинулись готовить ужин.

Ночи в Заполярье во второй половине июля ещё не чёрные, но уже и не белые. Они скорее серовато-голубые или перламутровые; когда такая ночь опускается, тундру затягивает, словно вышедший из фокуса негатив, дрожащей полупрозрачной дымкой, и эта пелена порой совсем безмолвна, даже твой собственный голос вязнет в её ватном теле, а иногда делается разговорчивой и многозвучной, и тогда опытный охотник различит в ней тявканье песца, всхлипы совы, кашель росомахи…

Мы сидели с Романом у костра, ждали, когда снятая с огня уха дойдёт на углях, и вслушивались в дремлющую тундру. Тундра молчала, и тишина оттого казалась абсолютной, безграничной, всеобъемлющей. Не зря такую тишину называют звенящей, подумал я. Мне даже показалось, что в ней и правда, звучат далёкие, почти неразличимые колокольчики.

— Колокольчики. — не то спросил, не то сообщил мне Роман.

И тут я осознал, что перезвон мне не причудился, а реально существует. И бубенчики, кому бы они ни принадлежали, движутся в нашу сторону.

— Похоже, у нас будут гости, Рома.

Доктор покосился на прислонённое к палатке ружье и ничего не ответил. Колокольчики шли прямо на нас, и я тщетно пытался разобрать, сколько их, пока в сумерках не обрисовались силуэты человека и двух оленей.

Оставив оленей поодаль, человек не спеша и как-то по-хозяйски подошёл к костру, молча уселся на землю. Достал из-за пазухи трубку, прикурил от головёшки. Так же молча, не глядя на нас, полностью погрузился в курение. Это был пожилой ненец лет пятидесяти, одетый в летнюю потрёпанную малицу, сверкающие на коленях штаны из ровдуги[2] и облысевшие от возраста пимы[3]. Лицо его, усталое и морщинистое, излучало наслаждение, глаза сошлись в узенькие щёлочки; весь мир, казалось, сосредоточился для него в трубке, исторгавшей клубы чёрного и довольно зловонного дыма.

Мы переглянулись с доктором. Северный этикет нам был немного знаком: сперва угощение, потом беседа. Роман указал взглядом на уху, и я разлил её на троих — доктору и ненцу в миски, себе в крышку от котелка. Ни слова не говоря, подал гостю уху, пододвинул хлеб, чеснок.

Ненец так же молча принял миску, зачерпнул ложкой, попробовал, и звучно сплюнул в сторону. Затем встал, отошёл на несколько шагов и выплеснул содержимое миски. Вернулся. Сел. И с брезгливостью произнёс:

— Сяторей[4]. Не рыба.

Я разозлился, на мой вкус уха получилась отменная, но спорить не стал — человек прямодушно высказал своё мнение, что ж теперь.

Пока мы с Романом ели уху, ненец терпеливо и задумчиво жевал хлеб с чесноком, храня молчание, и оживился, только когда заварился чай.

За чаем и познакомились; выяснилось: наш ночной гость оленевод, пасёт с бригадой большое колхозное стадо где-то здесь, на севере Канина, и зовут его Николай Апицын.

— Отчего же у тебя фамилия русская? — поинтересовался доктор.

— Почему русская, — не согласился Николай. — От Апицы идём, из рода Вэры. Учёный из Ленинграда приезжал, говорил, ещё четыреста лет назад писали: был на Канине ненец Апица.

Ещё минут двадцать Апицын, в котором проснулась словоохотливость, рассказывал о своих предках, и вдруг безо всякой видимой причины заявил:

— Зря сюда приехали. Плохое место. Болота. Гнус. Холодно.

— Чем же плохо? — рассудительно возразил доктор. — От гнуса мазь есть. Костюмы у нас тёплые. Палатка. Дров много. В озере рыба.

— Хо! Разве сяторей — рыба? В ручье есть рыба, правда. Хариус. Но его тру-удно поймать. Сильно осторожная рыба.

Я обрадовался:

— Ну вот, даже хариус водится! Мы здесь отлично отдохнём.

Апицын снова замолчал, смиряясь, судя по всему, с тем, что место нам всё равно нравится. Затем с явной неохотой уступил:

— Отдыхайте. Только уходить от Харьюзового ручья не надо.

— Почему это не надо? — начал заводиться я. Что это за дела: пришёл, уху охаял, а теперь с места согнать пытается. — Захотим, на другой ручей пойдём.

— Не надо уходить далеко, — повторил Апицын.

— Но почему?!

— Сиртя тут живут. — неохотно пробормотал ненец.

— Сиртя? — переспросил Роман. Он, как и я, слышал это слово впервые. — А это что ещё такое?

— Маленькие люди такие. Шаманы. Сильные шаманы. Выдутана[5].

— Сказка, — фыркнул доктор.

— Как сказка! Сиртя раньше много было в тундре, тысячи. Сейчас совсем мало. Однако, есть. Ненцы к ним иногда ходят, когда болеют. Или когда про завтра спросить надо.

— Значит, сиртя людям помогают? — зацепился дотошный Роман.

— Помогают, помогают.

— Так отчего же место, где живут эти сиртя, плохое? Ненец смутился:

— Говорят так. Олень туда не ходит, ягель не растёт вокруг сиртямя[6]. Если человек без дела придёт, помереть может. Подальше от сиртя надо ходить.

Чего-то не договаривал Апицын, темнил.

— Ну а сам ты зачем в эти «плохие» места пришёл? Просто так, что ли?

— Зачем просто так. Хэхэ пришёл проведать, — сообщил Апицын и снова принялся набивать трубку.

Что означает «хэхэ», я понятия не имел. Даже не был уверен, что оленевод просто не морочил нам головы. Но Апицын произнёс «хэхэ» как нечто само собой разумеющееся, и невеждой показаться мне не хотелось.

— И далеко ещё идти? — решил задать я наводящий вопрос. — Вон уже море. Или заблудился?

— Как заблудился? Ненец в тундре не заблудится. Пришёл уже.

Я обвёл взглядом сидящих у костра, высвеченное бликами огня пятно побережья, но так и не угадал, кого или что имел в виду Апицын под словом «хэхэ». Любопытство моё разгоралось всё больше.

— И когда же ты будешь — хэхэ проведывать?

— Сейчас и буду. Докурю и проведаю.

— А нам можно?

— Пойдём, — разрешил Апицын. — Фонарик есть? Возьми.

Мы отошли от костра по берегу метров на сто пятьдесят, не более, как оленевод поднял руку: «Тут!» Роман включил фонарик, посветил перед ненцем. Николай Апицын с каким-то странным, то ли ошеломлённым, то ли очень-очень почтительным видом глядел на большой, почти в человеческий рост, валун. Тёмная от ночной сырости поверхность хэхэ тускло поблёскивала в свете фонаря, но ни знаков, ни петроглифических рисунков на камне не было заметно. Роман опустил луч ниже — и мы оба чуть не ахнули.

Под валуном кучей, внавал, лежали рогатые оленьи черепа. Их тут были десятки — побелевшие от времени, почти рассыпавшиеся, и относительно свежие, положенные хэхэ не столь уж давно. На некоторых рогах висели пёстрые лоскутки материи, подвязанные к отросткам. Тут же стоял ржавый чугунок, служивший, видимо, ёмкостью для более мелких подношений, валялись осколки стекла.

Не обращая на нас никакого внимания, Николай семь раз обошёл вокруг камня, опустился на колени, высыпал горсть чего-то — как мне показалось, табака — в чугунок. Затем достал плоскую фляжку коньяка, скрутил пробку и вылил содержимое на камень. После чего повернулся к нам:

— Всё, идите обратно. С хэхэ говорить буду.

Поражённые увиденным, мы как во сне вернулись к дотлевающему костру, налили ещё чаю. Апицын не возвращался. Стало зябко, и мы забрались в палатку.

— Завтра снимешь кадр века, — сказал доктор, зарываясь в спальник. — «Рома и Вова у хэхэ». Первый приз обеспечен.

— Сплюнь три раза, — сказал я. — И так, слышал же, место плохое.

— Суеверия. Будем устранять хирургически, — пробормотал Роман и захрапел.

Встали мы рано, с рассветом, но Апицына уже не было. Видимо, «проведав» своего хэхэ, ненец сразу тронулся в обратный путь.

С моря, нагоняя сиреневые облака, порывами задувал холодный ветер, и оттого утро казалось сырым и промозглым, захотелось обратно в палатку. Против такой «спросонной» пасмурности лучшее средство — горячий чай. Я быстро раздул вчерашние угли, подложил дров, зачерпнул из ручья котелок воды. Через несколько минут чай вскипел, доктор, озябший до синевы на губах, жадно хлебнул из кружки и прыснул чаем в сторону, словно попробовал бог весть чего:

— Шуточки у тебя, фотограф.

— Да вы что, сговорились всё? — обиделся было я. Но, глотнув чая, поступил так же, как Роман. Жидкость в кружке, куда я положил четыре куска сахара, имела омерзительный горько-сладко-солёный вкус.

Выражение моего лица убедило Романа, что он не стал жертвой розыгрыша. Доктор подошёл к ручью, окунул в воду палец, облизнулся. И скривился:

— Воду в прибрежных ручьях, уважаемый фотограф, желательно набирать, когда она ещё пресная!

Тут и я увидел; был самый разгар прилива, воды прибыло уже метра на полтора, и — ручей, вечером бодро бежавший к морю, стоял сейчас совсем тихо и даже, казалось, двигался немного вспять. Можно было сходить за водой к озеру или подняться выше по ручью, но желание чаёвничать пропало, и мы разошлись на рыбалку: доктор обратно на озеро, а я снова на речку. Слова ненца о том, что её зовут Харьюзовый ручей, задели моё рыбацкое самолюбие.

В кармане у меня лежала коробочка со слепнями, предусмотрительно заготовленными — ещё в Шойне. Я отправился вверх по течению до первого переката, под которым голубело прозрачное плесо — на Севере их называют «улово», — и бросил одного слепня в ручей. Стремнина благополучно перенесла его через перекат, закрутила в водовороте в начале улова к середине. И вдруг слепень исчез, только булькнуло что-то на том месте, где он был. Я повторил эксперимент, и опять слепень исчез на середине улова, но на этот раз я успел заметить, как мелькнул под ним тёмный продолговатый силуэт.

Где-то под сердцем щекотнул приятный холодок предвкушения, я торопливо отстегнул от лески вчерашнюю блесну, поставил одинарный крючок, наживил овода. Сплавил его, готовый в любой момент к поклёвке, до середины улова. Ничего. Ещё раз. И снова впустую. И снова. Как я ни подёргивал леску, как ни «играл» насадкой, хариус на мои хитрости не поддавался.

Долго выносить подобное издевательство — дело трудное, чреватое стрессами, и потому, вполголоса сообщив хариусам, что я — о них думаю, я собрался к Роману на озеро за «синицей в руках». Это же надо, — думал я, — не поймать ни одной рыбины на ручье, который называют Харьюзовым!

Смотал спиннинг. Повернулся. И мне захотелось протереть глаза.

На холмике метрах в пятидесяти от меня стояла девочка лет двенадцати в ненецкой одежде и смотрела в мою сторону. Ни взрослых, ни оленей рядом с ней не было.

— Ты одна? — оторопело спросил я первое, что пришло в голову. Не удосуживая себя ответом, девочка негромко произнесла:

— Позови доктора.

Странно, но я незамедлительно выполнил её просьбу-приказ.

— Рома! — заорал я. — К тебе посетитель!

— Ну чего шумишь? — недовольно отозвался с озера доктор, однако минуту спустя появился, таща снизку таких же, как вчера, фунтовых щурят. Заметив девочку, он застегнул латаную выцветшую штормовку на две пуговицы, опустил рыбу на мох. — Вы ко мне?

— Дедушка умирает, — сказала девочка.

— Где? — почему-то спросил Роман. — Гм-м.

— Там. — Девочка неопределённо махнула рукой в сторону тундры.

— А что с ним? — уже более профессионально, справившись с удивлением, осведомился Роман.

— Плохо. Рука не шевелится, нога не шевелится. Кушать не хочет. Помирать хочет.

— И давно?

— Третий день.

— Хорошо, — кивнул Роман. Хотя лично я ничего хорошего в ситуации не видел. — Сейчас соберусь.

Я юркнул вслед за ним в палатку.

— Ты это серьёзно?

— А ты как думал… — Роман деловито вывернул свой рюкзак мне на спальник, а потом ещё и встряхнул, высыпав на моё лежбище облако крошек, пыли и луковой шелухи.

— Чем же ты собираешься врачевать, Айболит несчастный? У тебя, кроме бинта и йода, нет, наверное, ничего.

— Кое-что найдётся. — Из кучи барахла Роман выудил белую пенопластовую коробку, сунул обратно в рюкзак. — Первая помощь. Хотя вряд ли от неё будет толк. У деда верней всего инсульт. Дело швах.

— Так какого же. — начал я, но осёкся. За месяц плавания с Романом пора было бы понять, что отговаривать его идти к больному, по меньшей мере, глупо. Я выбрался из палатки и подошёл к девочке. — Далеко до твоего дедушки?

— К вечеру придём. — Девочка говорила голосом, лишённым каких-либо интонаций, раскосые глаза её смотрели словно насквозь тебя, ничего не замечая, и от этой бесстрастности делалось как-то не по себе.

— Понимаешь, нам обязательно надо завтра уехать. Завтра вечером за нами приедут, — на всякий случай соврал я, мотодору мы ждали только послезавтра утром.

— Завтра вечером доктор вернётся.

— Почему — «доктор»? Мы же вдвоём.

— Ты не пойдёшь.

— Вот как? И кто же мне запретит? — возмутился я. Но девочка не удостоила меня ответом. — Ты слышал, Рома! — апеллировал я к доктору. — Что это дитя заявляет? Я — не пойду!

Роман высунул из палатки бороду, затем показался сам. Рюкзак уже висел у него за плечами. Вид Роман имел сосредоточенный, целеустремлённый — такой вид принимают врачи, входя к тяжелобольному. Никакого напускного оптимизма, фальшивой бодрости, лишь готовность сделать всё, что в его медицинских силах. Тактика эта обыкновенно внушает больному безоговорочную уверенность в своём враче, и каждое его слово, указание он принимает как откровение. Поэтому, когда Роман строго поглядел на девочку, кашлянул и произнёс: «Гм-м, а, собственно, почему?», я решил, что спор окончен. Но девочка снова покачала головой:

— Нет, нельзя. Пойдёшь ты один.

— Ну что ж, Вова. — сдался доктор. — Придётся тебе подождать.

— Выбрались, называется, на рыбалку в кои веки… Да что мне тут одному делать-то? — уже вслед крикнул я им в сердцах, не рассчитывая на ответ. Но девочка неожиданно откликнулась.

— Лови рыбу, — сказала она, обернувшись.

— Какую? Сяторей — не рыба, — вспомнил я и пнул ни в чём не повинных щурят на земле.

— Зачем сяторей. Харьюз лови в реке.

— Ха! Если бы. Не ловится хариус.

— Будет ловиться, — пообещала девочка. Доктор помахал мне, и вскоре они скрылись из виду, растворившись в серо-зелёном тундровом мареве.

Досадуя на злой рыбацкий рок, преследующий меня в этой экспедиции, на то, что из-за неудачного времени суток не удалось сфотографировать ни оленевода Апицына, ни странную, не по-детски уверенную в себе девочку-ненку, невесть откуда прознавшую про доктора, я вернулся к перекату. Машинально забросил крючок с пожухлым слепнем в струю.

Знакомым маршрутом слепня вынесло в улово, на спокойную воду, он подплыл к середине и там, булькнув, исчез. Кончик спиннинга отозвался резким рывком, я подсек с непростительным опозданием — и всё же рыба не сошла. Это был хариус — король северных рек, фиолетово-спинный красавец с высоким, как парус, пятнистым радужным плавником.

Весь этот день и следующий рыбалка была фантастической. Я прерывал ловлю, лишь чтобы перекусить на скорую руку, поймать несколько мух, жуков или слепней, и снова начинал проходку сверху вниз по ручью, из каждого улова выуживая по два-три тяжёлых, отливающих всеми цветами радуги хариуса. К возвращению доктора я приготовил царский ужин: хариус, копчённый во мху. Есть такой старый, почти забытый охотничий способ. Делаешь яму, разводишь в ней костёр. Когда дрова прогорят, наваливаешь на угли сырых веток, желательно можжевеловых, а сверху — два куска дёрна, мхом или травой друг к другу, так, чтобы слегка подсоленная рыба лежала между ними как в бутерброде. Четыре часа — и от рыбного копчёного духа начинает кружиться голова.

Доктор вернулся в сумерки, один, без провожатых, был он задумчив и несколько рассеян, на вопросы отвечал односложно. Однако деликатесный ужин оценил и, смолотив десяток хариусов, обмяк, отошёл, разговорился.

Рассказ Романа я записал в дневник только через двое суток, уже на борту шхуны, и какие-то детали, возможно, упустил, однако суть услышанного в тот вечер от него изложена в целом правильно. Это подтвердил, прочитав мои записи, и сам доктор. Хочу заметить также, что после редактирования из рукописи кое-что ушло, однако никаких новых «живописных» деталей не прибавилось.

Итак, вот что после ужина на Харьюзовом ручье рассказал доктор Роман Тимофеевич Алексеев.

Сиртя

Доктор шёл за девочкой и мысленно проклинал час и день, когда согласился принять участие в экспедиции во время отпуска. Проводил бы сейчас свой законный очередной у тётки на Конде, ягоды бы собирал, рыбу ловил, за девушками ухаживал. А тут с утра до вечера как на работе: дела, дела. Вот, думалось, наконец-то повезло, вырвались на рыбалку с Володей Карповым — нет, опять всё бросай и топай через тундру к умирающему деду.

Роман попытался заговорить с девочкой, идти молча было скучно, но та отвечала нехотя, скупо, не поворачивая головы. Вскоре желание задавать вопросы пропало: шли они быстро, по сырому вязкому мху, и усталость делалась всё ощутимее.

Чтобы как-то отвлечься, Роман принялся разглядывать одежду девочки, и чем больше он присматривался к её на первый взгляд грубому, на «живую нитку» сшитому из кусков оленьей замши костюму, тем нарядней и практичней находил его.

На девочке была лёгкая просторная паница[7] до бёдер, нижнюю полу которой оторачивали несколько чередующихся полосок тёмно-коричневого и белого меха. В швах паницы покачивались вшитые разноцветные суконные лоскутки. Такие же суконные полоски, только красные, галунами украшали её широкие штаны. Штанины были заправлены в пимы — лёгкие; мягкие, настоящие сапожки-скороходы, под которыми ягель почти не проминался. Пимам доктор прямо-таки воззавидовал: его собственные резиновые сапоги, приобретённые перед самым отъездом, весом были под стать рыцарским доспехам и, что самое неприятное, начали сбивать ему пятки.

Пора сделать и привал, думал Роман, но, глядя на воздушную поступь девочки, короткие косички, подпрыгивающие в такт её шагам, шёл и шёл следом, почему-то стесняясь признать собственную усталость.

«Черт знает что, — бормотал себе под нос Роман, поглядывая на часы, уже скоро полдень, идём три часа, а этой пигалице хоть бы хны. А ведь весь путь она уже прошла пешком накануне!» Часом позже Роман сдался.

— Послушайте, вундеркинд! — остановился он. — Не пора ли подзаправиться? — И, не дожидаясь ответа, уселся на рюкзак.

Девочка повернулась, из-под паницы извлекла кожаный мешочек.

— На! — протянула она горсть сухих бурых ягод. И посмотрела на Романа с укоризной. Судя по её виду, она тоже изрядно устала. На лице пот оставил грязные разводы, глаза порозовели.

— Сядь! — велел Роман. — Отдохни.

— Нет, — покачала головой девочка. — Дедушка.

Ещё часа через два ходьбы ландшафт начал меняться: тундровая равнина захолмилась, вздыбилась, выгнулась скалистым хребтом, чёрными склонами перегородив путь.

— Туда? — уныло кивнул в сторону скал Роман. Перспектива попрактиковаться в альпинизме его нисколько не привлекала.

— Туда, — подтвердила девочка. И в ответ на вздох доктора обнадёжила: — Уже скоро.

Поминая недобрым словом свою злосчастную судьбу, и сапоги, и медицинский диплом, доктор обречённо полез по камням.

Подъём действительно длился недолго, но, когда они выбрались на относительно ровное каменное плато, Роману показалось, что сил не хватит даже на шаг. Он лёг, устроив горящие ступни на булыжник, и закрыл глаза. Не хотелось ни идти, ни говорить, ни думать, а только лежать вот так, наслаждаясь покоем, и свежим воздухом, и тонким, холодящим горло запахом тундры. И ещё — жевать кисловатые ягоды, которые девочка насыпала ему в ладонь. Ягоды, несомненно, имели тонизирующий эффект.

— Что это? — спросил Роман, не открывая глаз.

— Морошка. Вкусно?

— Угу. Кстати, тебя как зовут? Пора и познакомиться.

— Пуйме. А тебя — Роман.

— Верно. Но откуда. — хотел удивиться Роман тому, что девочка знает его имя, потом вспомнил, что она могла слышать, как к нему обращается Володя. Потом он, было, решил спросить, откуда ей стало известно, что на берегу появился доктор и что из них двоих доктор именно он, а не Володя, но не успел, Пуйме позвала его:

— Пойдём, Роман, дедушка один.

Они снова взбирались на гребни, спускались в распадки, перепрыгивали через ручьи. На ягеле, словно на страницах гигантской бледно-зелёной книги, каббалистическими узорами отпечатались следы лап и копыт, в зарослях стланика хлопали крыльями большие серые птицы, а в ручьях плескали крапчатые форельи хвосты, однако Роман не имел уже ни сил, ни желания присматриваться к чудесам, которые нежданно-негаданно рассыпала перед ним якобы скупая тундра. Только однажды они задержались на несколько минут. Пуйме остановилась у бегущего сверху ручья, доктор подождал, пока девочка напьётся, потом сам припал к ледяной, обжигающей рот струе. Для этого пришлось наклонить голову боком, и взгляд сам собой скользнул вверх, к тому месту, откуда по камню сбегала вода. От увиденного Роман поперхнулся, закашлялся. На камне, накрывая струю клыкастой верхней челюстью, лежал большой звериный череп.

— Оригинальный фонтанарий… Медведь?

— Ингней. Росомаха. Это место называется Сиртя-яха[8]. Отсюда совсем близко.

Название показалось доктору знакомым, задуматься — и он бы вспомнил, что вчера Апицын говорил о сиртя, но задумываться было некогда, они опять шли по распадку: девочка — бесшумно, словно порхая над каменистыми осыпями, Роман — тяжело, грузно, глядя себе под ноги и время от времени нарочно, с непонятным мстительным удовольствием, спихивал камни вниз по склону.

За шумом собственной поступи Роман не расслышал плеска, и только когда Пуйме сказала «Пришли!», а лицо приятно защекотала холодная водяная пыль, он поднял голову.

Они стояли перед самым настоящим водопадом, который низвергался в речку с тридцатиметровой высоты. Падая со скалы, водопад разбивался о ступени каменных карнизов, отчего поток, подобно огням святого Эльма, окутывала ослепительно-голубая аура мельчайших брызг. Гора, с которой падала река, стеной тянулась и влево, и вправо, и проходов в ней заметно не было.

— Ну вот и пришли, — повторила Пуйме.

— Куда «пришли»? — непонимающе спросил доктор.

— Домой! — Впервые за весь день в тусклом, бесстрастном голосе девочки зазвучала радость. Пуйме впрыгнула на выступ скалы, проворно — словно и не было позади десятков километров пути — вскарабкалась на уровень середины водопада и исчезла.

Роман уже ничему не удивлялся. Сосредоточив остатки сил на том, чтобы не соскользнуть с сырых камней, он полез вслед за Пуйме и под одним из карнизов, там, где водопад отделялся от скалы, прикрывая её сверкающей струящейся шторой, обнаружил лаз. Где-то в глубине шелестели шаги девочки, и, вздохнув, Роман грузно опустился на четвереньки — при его росте другого способа двигаться по тоннелю не было. К счастью, ползти пришлось недолго. Через несколько метров коридор почти под прямым углом сделал поворот, расширился, позволив, хотя бы согнувшись, идти стоя, и вывел Романа в просторную и явно обжитую пещеру: после многих часов в тундре, на свежайшем воздухе, его обоняние буквально оглушили запахи золы, сухих трав, пищи. И болезни.

Больной лежал в левом дальнем углу пещеры, куда едва проникал свет, слабо брезживший из-за то ли прикрытой двери, то ли занавешенного окна напротив лаза. Здесь же, прислонившись к неровной стене грота, неприметно стояла Пуйме: «Это дедушка.» Роман подошёл к больному, взял его за запястье, нащупал пульс. Рука была холодная, маленькая, да и сам старичок словно сошёл из сказки про гномов: седенький, морщинистый, он лежал в странной кровати, выдолбленной в полутораметровом камне и засыпанной древесной трухой. Пульс едва прощупывался. Узкие, почти лишённые ресниц глаза были закрыты, жёлтое скуластое лицо неподвижно. Роман достал стетоскоп, послушал сердце, проверил конечности на реакцию. Заочный диагноз, увы, подтвердился: левая сторона полностью парализована, у деда явный инсульт. И весьма обширный. В городе, в блоке интенсивной терапии, ещё были бы какие-то шансы, хоть и слабые, но тут, в тундре.

Роман извлёк из походной аптечки разовый шприц, ампулу эуфиллина — единственное сосудорасширяющее, которое он захватил с собой. Потерявшая чувствительность плоть никак не отозвалась на укол.

Роман достал блокнот.

— Как зовут твоего дедушку?

— Сэрхасава. Сэрхасава Сиртя.

— Возраст?

— Старый, очень старый. Зачем пишешь?

— Положено. В Шойне оформят… гм… справку.

— Он умрёт?

Роман замялся, раздумывая, как сказать ребёнку о неизбежном, но Пуйме глядела на него требовательно и спокойно, а в голосе её не было слёз. Доктор кивнул.

— Может, сегодня, может, через три дня. Точно не знаю, зависит от организма.

— Я знаю. Дедушка говорит, завтра.

Роман невольно посмотрел на больного. Тот лежал в прежней позе, неподвижно и совершенно беззвучно.

— Дедушка сам доктор, всё знает, — заверила девочка. — Дедушка не хотел, чтобы я за тобой ходила, а я пошла. Напрасно.

— Извини, Пуйме, — покачал головой Роман, думая, что люди всегда одинаковы в этом: где бы они ни жили, чем ни занимались, никто не хочет мириться со смертью, и виноват всегда врач. — Извини. Но твоему дедушке уже не помочь. Послезавтра мы с другом вернёмся в Шойну, и за вами пришлют вертолёт. У тебя родители в Шойне?

— У меня никого нет, — ровным голосом произнесла девочка. Доктор замолчал, покашливая в бороду и слегка поёживаясь то ли от неловкости, то ли от того, что в разгорячённое ходьбой тело начала змейкой заползать прохлада. В пещере было свежо. Словно прочитав его мысли, Пуйме отошла от стены и из темноты подтащила к очагу охапку хвороста. — Много ходили, сейчас кушать будем. Отдыхай пока.

Роман с удовольствием опустился на одну из оленьих шкур, разбросанных по полу пещеры, другую свернул и пристроил как подушку. Голод он испытывал волчий и порадовался, что, судя по проворности Пуйме, ужина ждать придётся недолго. Девочка в считанные минуты успела пристроить над выложенным камнями очагом котелок, откуда-то из кладовой принесла тушку вяленого подкопчённого гуся и теперь, с одной спички разведя огонь, рубила гусятину длинным трёхгранным ножом.

Лениво наблюдая за её ловкими, умелыми движениями, доктор, наконец, спросил:

— Кстати, Пуйме, откуда ты вообще узнала, что мы высадились у этого… как его… Харьюзового ручья?

— Услышала.

— От Апицына?

— Зачем? Так услышала. Сама. Дедушка тоже слышал.

— Вот как. — Роман откинулся на оленьи шкуры и блаженно прикрыл глаза. Необычность ситуации начинала его интриговать. Пещера за водопадом посреди тундры, каменное ложе, старик отшельник, похожий на сказочного гнома, — знахарь-шаман, по всей видимости, его маленькая внучка, которая утверждает, что слышит то, чего нет. Или это у неё такая игра, детская фантазия?

— Пуйме, — решил подыграть Роман, — а ты случайно не слышишь, как там мой товарищ?

— Хорошо, — сообщила Пуйме, не отрываясь от разделки гуся. — Он поймал много рыбы и лёг спать.

— Я бы тоже подремал, Пуйме. Ты меня позови, если что.

Роман только начал погружаться в тягучую, обволакивающую дремоту, в которой так уютно пахло костром, и потрескивали дрова, и напевал что-то водопад за толщей каменных стен, как Пуйме тронула его за плечо:

— Дедушка хочет с тобой говорить.

Роман не без труда заставил себя встать, подошёл к старику. Сэрхасава Сиртя лежал точно так же, как и час назад, с закрытыми глазами, и казался без сознания. Полагать, что в его состоянии старик может или хочет что-либо сказать, было, по меньшей мере, наивно.

— Возьми его за руку, — велела девочка.

Роман коснулся безжизненной левой руки, намереваясь проверить пульс, но Пуйме остановила его:

— Не за эту, за другую.

Правое запястье у старика было чуть теплее — что, в общем, ничего не меняло.

— Крепче возьми!

Роман чуть крепче сжал пальцы, уже сердясь на себя за потакание глупым детским фантазиям. Пора сказать ей, что здесь не место и не время для игр, подумал Роман, открыл было рот и.

Словно разрядом тока обожгло его пальцы, обхватившие тощее старческое запястье, и рука, которая, казалось, не принадлежала более этому миру, дрогнула, согнулась слегка в локте, шевельнула кистью.

Не понимая, что происходит, Роман перевёл взгляд на лицо умирающего и едва не отпрянул, встретив ответный взгляд: Сэрхасава Сиртя смотрел на него широко открытым правым глазом. Глаз был водянисто-голубой, будто размытый старостью, мудрый и проницательный.

— Вы меня слышите? — громко спросил Роман. И, хотя губы старика почти не шелохнулись, услышал отчётливое и даже ироничное:

— Я слышу тебя очень хорошо, можешь не кричать. Болезнь забрала моё тело, но не разум.

— Ваша внучка сказала, что вы доктор?

— Это так. Я уже лечил людей, когда твои родители были младенцами. И видел много смертей. И потому знаю: мне не помочь. Не огорчайся. Ты хороший врач. Ты многим здесь удивлён, но ни о чем не спрашиваешь. Больной для тебя важней собственного любопытства.

— Вам не следует столько разговаривать, надо беречь силы.

— Зачем беречь? Нум[9] ждёт, завтра к нему пойду. А сегодня жизнь надо вспоминать. Долго жил, хорошо…

Сколько же ему лет, подумал Роман. Восемьдесят? Сто? И тут же услышал в ответ:

— Старый совсем. Пуйме ещё не было, а у меня в уголках глаз уже лебеди сели. Лет сто живу, думаю.

Телепатия, подумал Роман, стараясь сохранить спокойствие, самая обыкновенная телепатия. Самый обыкновенный шаман, который владеет самой обыкновенной телепатией. Ему захотелось ущипнуть себя и проснуться, и всё же он знал, что происходящее с ним сейчас — не сон, и, несмотря на обстоятельства, надо действовать рационально. Проще.

— Ты шаман? — решившись, напрямую спросил он.

— Так ненцы меня называют, — хихикнул дед.

— А ты не ненец разве?

— Сиртя я. Сиртя давно здесь жили, ещё до ненцев. Помаленьку умерли всё, мало осталось.

— Так что же ты в глушь забрался, в пещеру? От людей спрятаться?

— Зачем прятаться. У каждого своё место в жизни, своя работа. У меня здесь дел мно-ого! Людей лечить надо, когда приходят? Надо. Нуму молиться надо? Надо. Священное Ухо охранять надо? Тадебце[10] кормить надо? Надо.

Молитвы, духи и священные уши мало интересовали Романа, но вот то, что шаман-сиртя — опытный лекарь, вдруг кольнуло его горьким предчувствием неизбежной и невосполнимой утраты. Ему представилось, что вместе с этим шаманом, может быть, последним представителем своего племени, человеком несомненно редкого опыта, силы ума, — вместе с ним скоро исчезнут бесследно уникальные знания, хотя бы даже гомеопатические. Господи, сколько же секретов народной медицины утеряно из-за такой вот глупой культовости, мистической самоизоляции. Эх, дед, дед.

— Кто же твои дела вместо тебя станет делать?

— Пуйме и станет.

— Этот ребёнок малый? — удивился Роман. И сразу напомнил себе, что девочку надо обязательно забрать в посёлок, устроить в школу-интернат. Он обернулся и обомлел. Под котлом трещал сухим хворостом огонь, тепло костра ощущалось даже в углу, где лежал старик. А возле очага было просто жарко. Потому Пуйме уже скинула паницу и стояла, помешивая в котелке варево, обнажённая по пояс. Тело, которое увидел доктор в отблесках пламени, не было детским: перед ним стояла, нимало его не смущаясь, взрослая, полностью сформировавшаяся девушка. Роман понял теперь, в чем заключался диссонанс между поведением Пуйме и её обликом; ей было не двенадцать лет, как он ошибочно предположил, а никак не меньше двадцати. Лишь рост у неё был детский, метр десять, от силы метр двадцать. Впрочем, и дед не выше. Может, генотип такой у сиртя?

— Сиртя — человек маленький, — подтвердил его мысли Сэрхасава. — Зато шаман большой.

— И Пуйме?

— И Пуйме. Большой шаман. Выдутана. Хорошо камлает. Всех табедце знает… Ид'ерв знает, Яв-Мал знает, Я-Небя[11]… — Мысленный голос старика ослаб, перешёл в невнятный шёпот.

— Дедушка устал, — сказала Пуйме. — Иди поешь. Пусть он пока отдохнёт.

Деревянной поварёшкой на длинной изогнутой ручке Пуйме выловила из котла гусиное мясо, одну миску — солдатскую, алюминиевую — наполнила почти до краёв, поставила перед Романом. В другую, эмалированную, поменьше, положила лишь несколько кусочков. Заправила бульон двумя пригоршнями муки, передвинула котелок к краю огня, на его место повесила большой медный чайник с узким и изогнутым, как журавлиная шея, носиком. И только после этого села на шкуры напротив Романа, протянув ему тяжёлую серебряную ложку с двуглавым орлом и вензелями на черенке.

После целых суток на одних сушёных ягодах соблюсти северный этикет — за едой держать язык за зубами — Роману не стоило ни малейшего труда. Гусятину он проглотил с волчьим аппетитом, на жирной пахучей похлёбке сбавил темп и перевёл дух только за чёрным и горьким, как хина, чаем.

— Ты собираешься здесь остаться? — спросил он.

— Да, — кивнула Пуйме. — Буду жить в сиртя-мя, как жил дедушка.

— Но ты же молодая, красивая. Неужели ты веришь, такое отшельничество кому-то нужно?

— Долг сиртя — лечить людей, молиться и охранять Священное Ухо.

— Это я уже слышал, — поморщился доктор. — Ну, хорошо. Допустим, всё это очень важно. Но где твои ученики? У Сэрхасавы была ты. А у тебя? Кому ты передашь свои обязанности? Ведь сиртя больше нет.

— Кровь народа сиртя смешалась с кровью ненцев. У ненцев иногда родятся совсем маленькие белолицые дети. Их показывают выдутана. Из них шаман отбирает настоящих сиртя и много лет учит. Так было и со мной.

— Пуйме, сейчас другое время! Шаманов больше нет. Ненцы лечатся у врачей в больницах. Часто к тебе сюда приходят?

— Редко, — грустно согласилась Пуйме.

— Ну вот. И даже если у кого и родится ребёнок-сиртя, сегодняшние ненцы не отдадут его тебе.

— Может, и не отдадут, — вздохнула Пуйме. — Может, я сама рожу. — Девушка сказала это просто, как нечто само собой разумеющееся, и Роман, уже привыкший к её наготе, снова увидел стройную шею, мягкие женственные плечи, высокую упругую грудь. Несмотря на рост, Пуйме отнюдь не походила на карлика, всё в ней было пропорционально и ладно. В том, что она родит много детей, можно было не сомневаться. — А если среди моих детей не родится ни один сиртя. Что ж, значит, таково желание Нума.

Пуйме отставила кружку с чаем, наклонила голову, прислушиваясь.

— Дедушка отдохнул, — сказала она, — сейчас начнёт вспоминать. Иди, будешь дальше слушать. Зовёт.

В центре земного круга

Роман вернулся к постели больного, взял его за руку. И снова ощутил горячее «электрическое» покалывание в пальцах. И снова губы парализованного старика почти незаметно шевельнулись, и Роман вновь то ли увидел, то ли услышал полуслова-полуобразы, которые разворачивались перед его мысленным взором, словно плохо озвученный фильм из ярких, отчётливых эпизодов.

…В одеянии жреца он стоял у подножия храма на высоком утёсе, о который внизу лениво тёрлись ласковые синие волны, и любовался своей страной — обширной, щедрой, прекрасной, как обитель богов в заоблачных вершинах Сумера.

Под ним правильным семиугольником лежал его родной город Нери, воздвигнутый на берегу океана близ устья полноводной Геды во славу правителей страны Игма и на устрашение её врагам. Огромные каменные стены окружали город. На каждом углу по периметру стены стояла мощная сторожевая башня, и не было такого места на крепостных стенах, куда бы не достала стрела лучника, пущенная через башенную амбразуру.

Семь ворот вели в город, но, чтобы миновать тяжёлые решётки, закрывающие доступ в Нери, нужно было по подъёмному мосту пересечь ров, а прежде чем взойти на мост, требовалось получить разрешение у начальника стражи…

А желающих попасть в город было множество: в гавани теснились остроклювые суда, глубоко осевшие в воду от обилия привезённых товаров; со всех сторон по семи дорогам тянулись в Нери нескончаемые караваны повозок, запряжённых круторогими быками; пешие и конные уступали дорогу рабам, несущим на паланкинах чинно восседавших вельмож. Все они стремились попасть в славный Нери, цитадель счастливейших и мудрейших.

С утёса просматривались и улицы города, прямые, как копье, и белоснежные купола дворцов, отсюда, с высоты, кажущихся не больше яйца вещей птицы Инг, и серые полушария богатых вилл, утопающих в зелени фруктовых садов, и нарядные кубики из розовой глины, обсаженные деревьями, — дома простых граждан Нери.

На площади близ ворот, выходящих к порту, кипела торговля, спорили иноземные купцы. Среди них были светлокожие гиганты из племени тро, которые ударом кулака могли убить быка, коварные узкоглазые барги, известные тем, что ради прибыли они были готовы отправиться хоть на край света, широкоплечие черные воу, как никто другой искушённые в кузнечном ремесле…

Казалось, базар принадлежал всецело им, чужеземцам, только между собой ведут они торг. Однако, приглядевшись, можно было заметить, как среди горластых купцов, не обращая на толчею внимания, чинно прогуливаются мужчины и женщины в голубых плащах с изображением священной горы Сумер центра Земного Круга. Этих людей от шумной многоязычной толпы отличала белая, как снег, кожа, волосы цвета полуденного солнца, властная осанка. И рост. Самый высокий из них едва ли был по грудь самому низкорослому купцу. Но всё же стоило человеку в голубом плаще — будь то вельможа, стражник или простолюдин — поднять руку, как шум вокруг него моментально умолкал, ссоры прекращались, и иноземцы почтительно склоняли головы: какой товар удостоит своим вниманием досточтимый и мудрый скерлинг?

«Нет народа мудрее нас, скерлингов, — с гордостью подумал он. — И нет среди скерлингов более мудрых, нежели мы, жрецы, избранники богов…»

И тут увиденные живые картинки в голове Романа заметались, теряя чёткость…

…Он — теперь не жрец, а ученый-сиир по имени Нейм — с восторгом взирал на мир с высоты птичьего полёта. Хотя нет такой птицы, которая смогла бы парить столь высоко над священной горой Сумер. Только разум человека мог создать эту летающую колесницу, на которой подняли его в воздух мудрейшие чужеземцы.

Забыв о своём невольном страхе перед необычной внешностью и одеждами чужеземцев, о боязни полёта, забыв вообще обо всём на свете, Нейм в упоении водил серебряной иглой по покрытой воском дощечке. Его уверенная рука переносила на воск контуры земли, что виднелась сквозь прозрачные стены колесницы.

Внизу, вокруг острова, на котором стоит чёрная, как ночь, гора Сумер, плещется обширное Сладкое море. Оно хорошо известно всем мореходам своей чистейшей пресной водой и обилием рыбы. Из Сладкого моря берут своё начало четыре могучие реки — Геда, Яха, Лог и Нга, что рассекают Земной Круг на четыре почти равновеликие части, на четыре благословенных континента. И один из них — его родная страна Игма, самая цветущая, самая богатая, самая просвещённая. Она населена скерлингами, которые возвысились над другими народами силой духа и знания…

— Выше! — попросил сиир Нейм, и колесница, управляемая чужеземцами, послушно взмыла ввысь, к Солнцу, сияющему в безоблачном ярко-синем небе, Когда гора внизу превратилась в малое пятнышко и стала почти неразличимой, Нейм взял новую табличку и принялся наносить на воск открывшиеся перед ним новые дали. Он зарисовал абрисы четырех континентов, отметил проходы в горах, заснеженные вершины которых протянулись вдоль всего наружного края этого кольца, там, где берега континентов омывают солёные воды Океана. Отсюда, сверху, было ясно видно, что не Геда, как принято было считать, величайшая из рек, а Яха: хотя она в устье имеет только три рукава, а не пять, как Геда, зато она почти вдвое шире. Нейм нанёс на карту узкий океанский пролив, отделяющий его страну от Диких Земель. И подивился тому, что даже отсюда, из поднебесья, не было видно конца им.

Немало озадачили его дымы, курящиеся над материком между Нга и Яха, это была строптивая, неуютная земля, покрытая Лесами и болотами, где кишели опасные звери и гады. Люди там никогда не селились. Кому же понадобились гигантские костры? «Пожары, — предположил он. — Но скоро начнётся сезон дождей, и пожары эти будут потушены неисчислимыми потоками воды». Однако и дымы он нанёс на свою восковую карту с подобающей сииру скрупулёзностью.

От волнующего чувства исключительности и уникальности всего с ним происходящего внезапно пересохли губы, вспух и растрескался язык. Нестерпимо захотелось пить…

— Пи-ить. — послышалось, как слабый стон, Роману. Он отпустил запястье старика и оглядел пещеру: где-то Пуйме набирала воду? В пещере было темно, угли в гаснущем очаге мерцали багровыми звериными глазами, почти не давая света, и предметы в этом полумраке скорее угадывались, чем были видны. «Пуйме, где вода?» — позвал Роман, но никто не ответил. Решив в темноте воду не искать, он плеснул в кружку чуть тёплого чая и ложкой влил старику в неподвижные, словно резиновые, губы. Подумал, не взять ли его снова за руку — как в интересном кино, хотелось узнать, «что дальше», — но не решился. Неизвестно, желает ли дед продолжить сеанс.

Роман сделал больному ещё инъекцию эуфиллина, затем подошёл к шкуре, занавешивающей второй вход, откинул полу. В лицо, в ноздри ударила прохладная тундровая свежесть, вымывая из лёгких затхлый дух пещеры. Доктор шагнул за порог и оказался на просторном карнизе скалистого склона, залитого тусклым перламутровым светом северной ночи.

В отличие от уступа с водопадом, по которому накануне они с Пуйме карабкались в пещеру, этот откос противоположной стороны горы был отлог и, насколько позволяло судить освещение, представлял собой внутренний склон цирка, в центре которого поблёскивало серебристой рябью круглое, как блюдце, горное озеро. Или скорее озерцо: отражение луны, жёлтым ольховым листом плавающее посредине, закрывало едва ли не треть поверхности.

В озере что-то плеснуло. Рыба, подумал Роман. Но звук повторился, и ещё, и ещё; интервалы между всплесками были ровными. Роман напряг зрение и различил на воде крохотную лодчонку, которая двигалась к середине озера. Подплыв к отражению луны, лодка остановилась, сделала вокруг него семь кругов и повернула обратно к берегу. А вскоре внизу послышались лёгкие шаги, и на карниз перед входом в пещеру поднялась Пуйме.

— Сэрхасава просил пить, — сказал Роман. — Я не нашёл воду и дал ему чай. Не знал, что здесь рядом озеро, можно было принести свежей воды.

— Мы не пьём из озера Н'а[12]. Вода мёртвая. Рыбы нет. Одни утки-гуси садятся.

— А что же ты там сейчас делала?

— Со Священным Ухом говорила.

— И что же ты сказала Уху?

— Сказала, дедушка умирает. Завтра одна останусь. Спросила, не желает ли чего Священное Ухо.

— Ну и как? — Роман спрашивал с нарочитой насмешливостью, он пытался проникнуться иронией к тому, что творилось вокруг — шаманы-отшельники в конце двадцатого века, культ Священного Уха, хэхэ, лилипуты сиртя: бред какой-то, сон, наваждение, — и всё же не мог справиться с растущей внутренней напряжённостью. Он чувствовал, как подсознание мобилизует все его психологические резервы, изготавливается к тому, чтобы принять как реальность любую ситуацию, самую непредсказуемую, дикую, фантастическую. — Что ответило тебе Ухо?

— Ничего не ответило.

— Неразговорчивое, однако, у вас Ухо. Оно всегда так молчаливо? Пуйме пожала плечами:

— Со мной не говорило, с дедушкой Сэрхасавой не говорило. С его дедушкой говорило один раз. Ухо не любит говорить, слушать любит.

— А откуда оно взялось в озере, это Ухо? Духи принесли?

— Зачем духи — сиртя принесли. Да-авно! Принесли, положили в озеро. И охраняют с тех пор.

— От кого охраняют? Не от гусей же?

— Сама не знаю, — простодушно ответила Пуйме. — И дедушка не знает. Надо охранять, и всё. — Она замолчала, прислушиваясь. — Опять дедушка вспоминать хочет. — И добавила, угадав неохоту Романа возвращаться в душную пещеру: — Можно и здесь теперь. Подожди! — Она вынесла из пещеры оленью шкуру, постелила на камни, села. Жестом пригласила Романа сесть рядом. — Дай руку! — Девушка легонько сжала его ладонь у основания большого пальца, в точке, которую по курсу иглотерапии Роман запомнил как «хэ-гу». — Вместе будем слушать…

…На этот раз Роман был Взглядом, Единым Оком, тысячами глаз одновременно: мужских и женских, старых, слезящихся от возраста, и молодых, только присматривающихся к жизни; глаза открывались, жадно вглядывались в мир, улыбались, жмурились в ужасе, ласкали, жгли, лопались, ненавидели, обливались кровью, выслеживали, обожали, уговаривали, призывали. И всё это был он.

Вот его город, древний Нери, объятый пламенем: рушатся дворцы, пеплом опадают листья с садов на площадях, во все стороны бегут потерявшие разум, обезумевшие люди. Дрожит земля, небо окутано густым смрадным дымом, и нет больше солнца — его проглотил злой Н'а, вырвавшийся из своих подземных чертогов.

Вот кипящие волны, как ненасытные акулы они набрасываются на берега, отгрызают от суши кусок за куском, кусок за куском, они всё ближе, ближе, и нет спасения от их безжалостных, облепленных белой пеной пастей.

А вот опять взгляд из поднебесья, но нет уже четырёх континентов, слагающих земной Круг, нет страны скрелингов Игма, нет лесной страны Орт, нет владений баргов. Нет больше рек, великих, могучих, некогда разделявших континенты, и даже священной чёрной горы Сумер уже нет — боги покинули её, уступив силам зла, и она ушла под воду вместе с другими землями. Повсюду теперь клокочет, ревёт, бушует неистовый Океан — ему не терпится завершить свой пир, уничтожить последнее, что осталось от когда-то великого материка: несколько клочков чудом уцелевшей суши и жалкие цепочки скалистых островов на месте высокогорных хребтов, где укрылись спасшиеся.

Мудрейшие сирты, закрыв ворота святилищ и выставив преданную охрану из своих учеников, без устали, возвысившись над страхом смерти, записывали, записывали…

И снова рябью подёрнулось видение, которое вскоре сменилось прозрачной синевой. Потом посыпались белые хлопья, и крепнущий ветер подхватывал их, и непонятно было, то ли они падают вниз, то ли мечутся между небом и землёй, то ли закручиваются в колючие снежные смерчи.

Мрак стоял повсюду, потому что духи снова, изловчившись, спрятали землю от взгляда Всемогущих. Даже глаза Океана — солёную воду, а также озера и реки они затянули ледяным бельмом, чтобы удобнее было истреблять род человеческий.

Но он знал, что надо выжить в этом холодном неуютном мире, и духи отступят, и солнце придёт и согреет детей своих, нужно только исполнить своё предназначение и спасти свой народ. Для этого он, Сиирт-Я, и исполнял танец на замёрзшем круглом озере, окружённый кольцом ритуальных костров.

Угрюмые, осунувшиеся от недоедания люди по ту сторону огня ждали, выпросит ли он у духов разрешение на охоту. Они уже пытались охотиться, но стрелы их и копья летели мимо дичи. И всем стало ясно, что требуется согласие духов.

Он подпрыгнул, прислушался к перезвону медных треугольников и колец, привязанных к его меховой одежде. Тряхнул украшениями ещё раз, словно проверяя услышанное. Затем решительно ударил перед собой посохом, тоже обвешанным побрякушками. В стороны брызнули ледяные осколки. Сиирт-Я резко нагнулся, поднял кусочек льда, лизнул его языком. Потом, неодобрительно поцокав, бросил в огонь. Теперь он колесом прошёлся по ледяной арене, ещё раз ударил посохом. Сиирт-Я опять лизнул отколовшуюся льдинку и, пританцовывая, принялся долбить лёд. При каждом ударе посоха толпа заворожённо вторила его выдохам: «И-эх! Йех! И-и-и-и-эх…» Во льду уже образовалось изрядное углубление, но дальше долбить не имело смысла, ведь озерцо промёрзло насквозь. Он сорвал со спины Пенз-Ар — туго натянутую на небольшой овальный обод белую шкуру северного оленя, — ударил по нему пальцами, отчего Пенз-Ар басовито, тревожно загудел, и бросил его наземь. Затем сдёрнул с головы остроконечный нерпичий колпак — для охоты на каждого зверя имелась своя шапка, а в этот раз собирались охотиться на нерпу, — вытер ею пот с лица и швырнул на край выбитой лунки. «Нях! Нях!»[13] — зашептали зрители. Для племени, стоящего за линией костров, это была уже не шапка, а нерпа, вылезшая на лёд.

Сиирт-Я семикратно обежал озерцо, пританцовывая и выкрикивая нараспев заклинания. Затем, пригнувшись, словно таясь от кого-то, он пересёк озерцо поперёк рядом с лункой и на другом краю, у самых костров, упал, распластался, прижался ко льду. В его руке был зажат белый кожаный ремень, который тянулся, едва различимый на замёрзшей поверхности, к белому Пенз-Ару.

По толпе соплеменников прокатился напряжённый вздох. Все увидели: охотник, отыскав сделанную нерпой лунку, положил поодаль замаскированную шкурой доску, протянул ремень к своей засаде и дождался, когда нерпа вылезла на лёд. Теперь всё зависит от воли духов — если они решат предупредить нерпу, та успеет нырнуть в лунку раньше, чем охотник закроет отверстие доской.

Сиирт-Я чуть заметно шевельнул пальцами, и Пенз-Ар медленно пополз к лунке. Ближе, ближе… Есть! Диск из белой оленьей шкуры накрыл прорубь, и в тот же момент одним скачком Сиирт-Я оказался в центре озерка. Прижав к груди колпак, он словно перевоплотился в нерпу. Прыгая вокруг перекрытой лунки, он изображал ужас животного, а звон его амулетов становился всё громче, всё отчаяннее. Казалось, что уже ничто не спасёт глупую нерпу. Но соплеменники, напряжённо подпевая невнятным возгласам Сиирт-Я, ждали окончательного решения духов, последнего знака их благорасположения. Они чувствовали, что конец «охоты» близок. И тут звон амулетов оборвался. Сиирт-Я замер и резким движением высоко подбросил посох, одновременно выронив нерпичий колпак и рухнув рядом с ним. Теперь на льду рядом лежали двое — человек и нерпа. Посох, взлетевший над ледяной поляной, завис на мгновение, словно остановленный взглядами зрителей, и тут же устремился вниз своим остро отточенным наконечником. Промахнётся — плохой знак: охота будет неудачной. Поразит Сиирт-Я — ещё хуже. Значит, духи совсем рассердились на племя…

— А-а-а! — приглушённо ахнула толпа, когда посох, пронзив колпак, глухо ткнулся в лёд. Напряжение спало, развеялось, будто его и не было. Послышались смех, радостные возгласы, похвалы великому другу духов Сиирт-Я.

Но никто из них, однако, не догадывался, какие тяжёлые думы одолевают сейчас Сиирт-Я. Внешне торжественный, горделивый, он думал о вчерашнем разговоре с другими сиртами-хранителями. Всё дальше в безвозвратном прошлом оставалась былая слава их племени — когда-то многочисленного могущественного народа, обитавшего на благодатном цветущем континенте! Всё труднее давалась жизнь на островках, всё сложнее было добывать пищу. Холода из года в год становились всё суровее, а подземные толчки сотрясали некогда великую страну всё чаще. И вчера старейшие из хранителей говорили о том, что надвигается новая беда, и только те, кто уйдут навстречу перелётным птицам, может быть, сумеют выжить. Выжить и продолжить род сииртов, потомков мудрейших скерлингов. Выбор хранителей остановился на семи молодых, сильных Сиирт-Я, заклинателях духов, в том числе и на нём. Им, которым безоговорочно верит племя, надлежит вести людей в новые земли в следующую зимнюю ночь, когда замёрзнет Океан. Им предстоит спасать хранимый веками бесценный дар чужеземцев — Священное Ухо… Значит, ещё одно холодное лето на земле предков, и надо будет уходить…

— Тебе пора уходить, — тронула его за плечо Пуйме. — Утро.

Роман открыл глаза, и первое, о чем он подумал, было: а не приснилось ли ему всё? Солнце жёлтой лампочкой висело над горизонтом, косыми прохладными лучами поглаживая склоны гор, со всех сторон окруживших тёмное, идеально круглое озеро. Спать больше не хотелось. Значит, решил Роман, я выспался. А раз так, это, в самом деле, был только сон.

Он легко вскочил на ноги, с удовольствием потянулся, разминая затёкшие мышцы.

— Ну, как там дедушка?

— Дедушка спит.

— Пойду посмотрю его.

— Не надо.

— Может, укол.

— Не надо, — твёрдо повторила Пуйме. — Тебе пора уходить. Далеко идти.

Роман в нерешительности пожал плечами. С одной стороны, помочь деду его инъекции уже не могли. Сэрхасава был, как говорится, за пределами медицинской помощи. Да и к Володе Карпову, в самом деле, пора возвращаться. С другой — уходить, не сделав хоть что-то, хотя бы символически.

— Хорошо, как знаешь. Я оставлю тебе несколько ампул, ты уколы умеешь делать?

— Нет.

— Ну, тогда надпилишь горлышко, вот пилка, отобьёшь и добавишь в чуть тёплый чай. Дашь, когда дедушка проснётся, и ещё одну вечером. Две ампулы в день. А завтра я пришлю помощь.

— Нет! — неожиданно жёстко приказала девушка. — Сэрхасава Сиртя завтра всё равно умрёт. А мне помогать не надо. — Видя, что доктор ещё колеблется, она добавила: — И дороги сюда никто не знает.

И тут до доктора дошло с опозданием, что и ему ни за что не найти дороги.

— Послушай! — ошеломлённо произнёс он. — А как же я? Ты меня проводишь? Пойдёшь со мной ещё раз?

Пуйме покачала головой:

— Я не пойду. Но провожу. Ты не заблудишься.

Она вынесла из пещеры горячий чайник, налила в кружку буро-зелёной резко пахнущей жидкости.

— Выпей.

Ни о чём уже не споря, Роман сперва пригубил отвар, убедился, что вкус горек, но не лишён приятности, допил кружку. И отправился в обратный путь.

Что было потом, Роман помнил смутно. Голова у него закружилась: видимо, в отвар входили какие-то дурманящие снадобья. Пуйме вывела его через лаз под водопадом, и дальше он пошёл один. Как, куда, по каким приметам понятия не имел. Шёл. Просто шёл. И при том ни секунды не сомневался, что идёт правильно.

На всём пути перед ним возникали странные видения, словно спишь, и снится что-то, и вроде бы интересное, со смыслом, а проснёшься — вспомнить нечего.

Однако было одно навязчивое видение, которое повторялось не раз.

Он был жрецом, шаманом или колдуном большого племени, что кочевало на юг, туда, откуда на Север летом прилетали птицы. Их было несколько тысяч человек, главным образом, молодых и среднего возраста. Всех их объединяла одна цель: дойти до богатых тёплых земель. Ради этого терпели они лишения многомесячных переходов и зимовок, по ночам жгли костры, чтобы отпугивать хищных зверей, отбивались от диких племён. Последнее было нетрудным делом, потому что луки со стрелами, щиты, металлические мечи давали им значительное преимущество, несмотря на то, что все дикари были значительно выше ростом. Но в стычках с врагами, на охоте, в топких болотах терялось немало людей. И хотя детей рождалось множество, племя никак не увеличивалось: людей стал косить загадочный мор.

Люди внезапно слабели и умирали без мук и боли. Главный шаман вызывал духов, долго беседовал с ними и уверял после, что они обещают изгнать болезнь. Однако, когда умер сам главный шаман, люди совсем пали духом. Племя вымирало, переходы становились всё короче, а заветная земля начинала казаться несбыточной мечтой.

И чтобы спасти остатки племени, совет жрецов решил разделить людей на три отряда: первый — из самых слабых и больных, чтобы изолировать их как-то от остальных; второй — из женщин, детей и небольшого числа воинов; третий — самые сильные, самые здоровые мужчины и женщины племени.

Этот, третий, отряд поручили вести Роману-жрецу. Они и забрали с собой святыню, которую племя хранило все эти долгие годы пути с самой земли предков. Священное Ухо, зашитое в шкуры, тащили на нартах поочерёдно несколько носильщиков…

Последний «сеанс» Роман видел уже на подходе к Харьюзовому ручью. Буквально несколько минут. Он был смертельно усталым, больным вождём почти не существующего племени. Оставшиеся люди уже не имели сил ни идти дальше, ни нести тяжёлую ношу. Они сидели у костра и обдумывали предложение, которое кто-то осмелился сделать: прекратить поиски новой родины, опустить Священное Ухо в ближайшее озеро и рядом основать святилище, где надлежало исполнять обет предков, пока будет жить последний сиртя.

Потом костёр вспыхнул нестерпимо ярким пламенем — в сполохе утонули все люди, и вместо них друг за другом выплыли оленья голова, какая-то птица с огромным клювом, напоминающая сову, бубен, лицо Пуйме, озеро с отражением луны в центре, снова какие-то люди, опять Пуйме со слезами на глазах — и всё погасло. Несколько минут Роман ничего не видел и стоял как оглушённый. Потом пошёл дальше, почему-то осознав с полной убеждённостью: Сэрхасава Сиртя скончался.

Эпилог

Восемь месяцев спустя я получил от Романа письмо:

«Привет, Володя!

Извини за долгое молчание, но тому есть своя причина.

Думал я после Канина зарыться в свою диссертацию, но история эта никак не выходила у меня из головы. Сперва я рассказывал её приятелям как шутку, что ли, как забавное приключение. Ты помнишь, то, что со мной случилось, я счёл гипнотическим наваждением, а рассказ умирающего старика — бредом. У старика могли по какой-то причине обостриться телепатические способности перед смертью, тем более что инсульт порой выкидывает очень странные коленца.

Но вот случилось мне оказаться у одного знакомого, коллеги из Минска, и увидеть у него атлас средневековых карт. Так вот, в этом атласе я обнаружил карту Арктики весьма необычного вида: зона от полюса и примерно до линии Северного полярного круга изображалась как материк, разделённый на четыре сегмента широкими реками, вытекающими из большого внутреннего моря или озера, в центре которого была нарисована впечатляющих размеров гора. Рядом с ней так и написано по-латыни: «Rupes nigra altissima» «Гора чёрная и высочайшая». На землях же, изображённых севернее Скандинавии, был начертан следующий текст: «Здесь обитают пигмеи, рост их около 4 футов, и в Гренландии их зовут скрелингерами». Это была карта Герарда Меркатора, знаменитого фламандского картографа XVI века. Что за сказки на картах знаменитых мастеров? Должен признаться, после встречи с карликами-сиртя информация о пигмеях в Арктике меня зацепила.

Внимательно изучая карту Меркатора, я заметил, что горные хребты в этом атласе расположены примерно там, где недавно учёные открыли подводные хребты Северного Ледовитого океана; узнал, что некоторые участки хребта Ломоносова ещё десять тысяч лет назад могли быть островами, а вершины хребта Менделеева находились, несомненно, над водой: на них обнаружены надводные осадки возрастом чуть более десяти тысяч лет.

Напомню тебе о легендарной Гиперборее — северной стране с мягким климатом и развитой цивилизацией, о которой писали Геродот, Аристей, Гомер… Вот видишь, я тебя уже агитирую, словно не я, а ты был скептиком. Но ты посмотри, как всё стыкуется одно к одному!

Чем можно объяснить, например, что пигмеи занимали такое большое место в легендах северных народов, причём, как правило, они выступают в роли магов и чародеев? Все эти тролли, гоблины, эльфы, феи, дворги, гномы…

Но странные лилипуты встречаются не только в сказаниях. Так, мне довелось ознакомиться с дневниками голландского капитана Ван Линсхотена, который командовал экспедицией по северным морям в конце XVI века, и судового лекаря Де Ламартиньера — он плавал там же пятьдесят лет спустя. Так вот, они оба описывают народ, культура которого резко отличается от самоедской. То были исключительно низкорослые люди, почти пигмеи, с очень смуглыми плоскими лицами. Промышляли они исключительно охотой, причём в море выходили на челноках, «сделанных искусно из рыбьих костей и кожи; внутри кожа была сшита таким образом, что получался как бы мешок от одного конца челнока до другого; внутри такого челнока они были укрыты по пояс, так что вовнутрь лодки не могла попасть ни единая капля воды». То есть это был самый настоящий эскимосский каяк, но где — в районе Вайгача и Новой Земли, на Баренцевом побережье! В местах, где обитают ненцы!

Но известно ли тебе (я лично раньше не знал), что есть незыблемый научный факт: самоедские племена, населяющие тундру на арктическом побережье, в том числе и ненцы, не являются аборигенным населением. Они пришли с Саянского нагорья в начале первого тысячелетия нашей эры и завершили расселение на европейском Севере только к XVIII веку.

А теперь — внимай! ДО них и ПРИ них на этих землях существовала аборигенная культура, которая затем была полностью ассимилирована ненцами. Это были племена, которые промышляли морского зверя на каяках и жили в землянках из «рыбьих», то есть китовых, костей. Такие землянки в 20-х годах на западном берегу Ямала обнаружил советский исследователь В. Н. Чернецов. В одной землянке он нашёл захоронение IV (!) века.

Я узнал, что записаны ненецкие предания о низкорослом народе, который занимается колдовством и избегает общения с обычными людьми, хотя иногда и лечит их, меняется товарами и даже заключает браки. И народ этот ненцы называют… Как? Правильно, сиртя!

Так что то, о чем рассказывал нам Апицын, не надо считать только сказкой. Открой подробную карту побережья Баренцева моря от Канина до Ямала, и ты обнаружишь там мыс Сиртя-саля, сопку Сиртя-седа, речку Сиртя-яха, озеро Сиртя-то…

Кстати, я нашёл легенду об озере сиртя: будто бы в нём живут злые духи, что питаются они рыбой, а когда рыбы не хватает, выбрасывают из озера луч света и отправляются по нему на охоту. Обычного человека эти духи съедают без разговора, вместе с собаками и оленями. Только сиртя умеют находить с ними общий язык…

Так что, старик, канинские «видения» мне теперь представляются несколько по-иному.

Да, самое главное. Недавно я посетил гипнотизёра, нашего профессора-психотерапевта Маканина. Проверял, что мне причудилось после того отварчика, которым меня потчевала Пуйме, а что видел на самом деле. Так вот: Маканин уверяет, что никаких галлюцинаций не было. Всё — явь! Каково?

И ещё один любопытный нюанс… Помнишь, я рассказывал про горное озеро рядом с пещерой, в котором ночью плавала луна? Я ещё очень романтично сравнивал плавающее отражение с листом. Так на всякий случай я пролистал календари. И что же выяснилось? В ту ночь на небе луны вообще не было, так что в озере «лунный лист» плавать никак не мог. Что же тогда светилось? Не знаю. Но в голове крутится легенда о гуляющих по световому лучу чертях, уничтожающих вокруг всё живое. Может быть, это Священное Ухо и насылало на сиртя болезни? Хорош, однако, подарочек от мудрейших чужеземцев!

Обнимаю. Буду в Москве через неделю и навещу.

P.S. Да, вот ещё что. Под гипнозом я, кажется, вспомнил дорогу к Сиртя-мя. Какие у тебя планы на отпуск?»

Библиография

Журналы

ВОКРУГ СВЕТА (Москва)

1981

№ 12 — Шестой трофей: Науч. — фантаст. рассказ / Рис. В.Викторова. — С. 34–36.

1982

№ 7 — Звёздный егерь: Науч. — фантаст. повесть / Рис. А.Гусева. — С. 43–49.

№ 8 — Звёздный егерь: Науч. — фантаст. повесть / Рис. А.Гусева. — С. 38–43.

1983

№ 9 — Кораллы Кайобланко: Науч. — фантаст. повесть / Рис. А.Гусева. — С. 30–36.

№ 10 — Кораллы Кайобланко: Науч. — фантаст. повесть / Рис. А.Гусева. — С. 44–50.

1985

№ 1 — Двадцать шестой сезон: Фантаст. повесть / Рис. А.Гусева. — С. 37–43.

№ 2 — Двадцать шестой сезон: Фантаст. повесть / Рис. А.Гусева. — С. 52–58.

№ 3 — Двадцать шестой сезон: Фантаст. повесть / Рис. А.Гусева. — С. 31–37.

1989

№ 7 — Лунный лист: Повесть / Рис. Е.Флеровой. — С. 29–34. № 8 — Лунный лист: Повесть / Рис. Е.Флеровой. — С. 50–54.

ИСКАТЕЛЬ (Москва)

1986

№ 1 — Дары от данов: Фантаст. рассказ / Худож. А.Катин. — С. 2с. обл., 2–8.

КОДРЫ (Кишинев)

1983

№ 12 — Успех профессора Драфта: Фантаст. рассказ. — С. 101–105.

УРАЛ (Свердловск)

1983

№ 10 — Пушка вероятности: Ненауч. фантаст. — С. 187–190.

ЮНЫЙ ТЕХНИК (Москва)

1985

№ 9 — Костёр: Фантаст. рассказ / Рис. О.Тарасенко. — С. 26–33.

1986

№ 4 — Всё как у детей: Фантаст. рассказ / Рис. А.Назаренко. — С. 51–57.

1988

№ 5 — Барьер: Фантаст. рассказ / Рис. А.Назаренко. — С. 50–57.

Сборники

МИР ПРИКЛЮЧЕНИЙ: [Сб] /Сост. О.Соколов; Оформл. В.Лыкова. — М.: Дет. лит., 1986. - 607 с. — 1р.60к. 100.000 экз. Из содерж.: Звёздный егерь: Фантаст. повесть, С. 125–174.

ФАНТАСТИКА-85: [Сб] / Сост. И.Черньгх; Примеч. ред.; Худож. Р.Авотин. — М.: Мол. гвардия, 1985. - 384 с., ил. — 1р.80к. 200.000 экз. Из содерж.: Кораллы Кайобланко: [Повесть], С. 199–231.

ФАНТАСТИКА-91: Сб. науч. — фантаст. повестей, рассказов, очерков / Сост. В.Фалеев; Худож. Р.Авотин. — М.: Мол. гвардия, 1991. - 350 с., ил. 100.000 экз. Из содерж.: Лунный лист: Науч. — фантаст. повесть, С. 103–121.

Персоналий

Барьер: Фантаст. рассказ / Рис. А.Назаренко. // Юный техник, 1988, № 5. -С. 50–57.

Всё как у детей: Фантаст. рассказ / Рис. А.Назаренко. // Юный техник, 1986, № 4. — С. 51–57.

Дары от данов: Фантаст. рассказ / Худож. А.Катин. // Искатель, 1986, № 1. — С. 2.с. обл., 2–8.

Двадцать шестой сезон: Фантаст. повесть / Рис. А.Гусева. // Вокруг света, 1985, № 1. — С. 37–43; № 2. — С. 52–58; № 3. — С. 31–37.

Звёздный егерь: Науч. — фантаст. повесть / Рис. А.Гусева. // Вокруг света, 1982, № 7. — С. 43–49; № 8. — С. 38–43.

Звёздный егерь: Фантаст. повесть. — Сб. Мир приключений — М.: Дет. лит., 1986. — С. 125–174.

Кораллы Кайобланко: Науч. — фантаст. повесть / Рис. А.Гусева. // Вокруг света, 1983, № 9. — С. 30–36; № 10. — С. 44–50.

Кораллы Кайобланко: [Повесть] — Сб. Фантастика-85 — М.: Мол. гвардия, 1985. — С. 199–231.

Костёр: Фантаст. рассказ / Рис. О.Тарасенко. // Юный техник, 1985, № 9. — С. 26–33.

Лунный лист: Повесть / Рис. Е.Флеровой. // Вокруг света, 1989, № 7. — С. 29–34; № 8. — С. 50–54.

Лунный лист: Науч. — фантаст. повесть. — Сб. Фантастика-91 — М.: Мол. гвардия, 1991. — С. 103–121.

Пушка вероятности: Ненауч. фантаст. // Урал, 1983, № 10. — С. 187–190.

Успех профессора Драфта: Фантаст. рассказ // Кодры, 1983, № 2. — С. 101–105.

Шестой трофей: Науч. — фантаст. рассказ / Рис. В.Викторова. // Вокруг света, 1981, № 12. — С. 34–36.

Составитель — В. Вельчинский

Примечания

1

Вообще, конечно должен быть, конечно, не слиток, а натриевая пыль, которая сразу бы прореагировала с хлором. — Прим. OCR

2

Замша из оленьей шкуры.

3

Высокие сапоги из камусов (шкур с ног оленя) мехом наружу.

4

Щука (ненец.).

5

У ненцев шаман высшей категории. Выдутана лечили тяжелобольных, предсказывали будущее. Камлание выдутана сопровождалось невероятными трюками, например, они якобы могли протыкать себя хореем.

6

Чум сиртя (ненец.).

7

Верхняя женская куртка у ненцев.

8

Река сиртя (ненец.).

9

В ненецкой мифологии — верховное бестелесное существо, творец Земли и всего на ней существующего.

10

Духи (ненец.).

11

Дух воды; дух верховий рек; мать земля — покровительница женщин (ненец.).

12

В ненецкой мифологии дух болезни и смерти сын Нума.

13

Нерпа (ненец.); любопытно сходство с эскимосским языком, где нерпа именуется «няхсак».

Content

Тёмкин Григорий Евгеньевич Звёздный егерь

Григорий Евгеньевич Тёмкин Звёздный егерь

Шестой трофей

Звёздный егерь

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Успех профессора Драфта

Кораллы Кайобланко

Пушка вероятности

Двадцать шестой сезон

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Эпилог

Костёр

Дары от Данов

Всё как у детей

Барьер

1

2

3

4

5

6

7

Лунный лист

Харьюзовый ручей

Сиртя

В центре земного круга

Эпилог

Библиография

Журналы

Сборники

Персоналий

Примечания