Артём Патрикеев

Изменить этот мир

Все события, происходящие в книге, вымышлены.

Возможные совпадения с реальными событиями или персонажами являются случайными.

Мнение автора может не совпадать с мнением героев книги.

© ЭИ «@элита»

Все права защищены. Никакая часть электронной версии этой книги не может быть воспроизведена в какой бы то ни было форме и какими бы то ни было средствами, включая размещение в сети Интернет и в корпоративных сетях, для частного и публичного использования без письменного разрешения владельца авторских прав.

© Электронная версия книги подготовлена компанией ЛитРес (www.litres.ru)

Был самый обычный день

Я возвращался домой. Мрачные серые облака – как это прекрасно! Наверняка меня поймет не каждый. Не все видят красоту сумерек, серого неба, темных, почти черных облаков. А я вижу! Тот, кто играл в DOOM, особенно в первые две части, поймет меня, но это неважно. Все в этом мире неважно, и в тоже время все прекрасно! Я привык во всем видеть красоту – красоту дождя, осени, даже зимы. А уж о красоте тумана можно говорить вечно. Эта серая, сказочная атмосфера, когда из белого молока выплывают размытые фигуры, дома, деревья – это же так великолепно! Я вижу это, я это чувствую.

Сегодняшний темный осенний день, подходя к своему концу, вобрал в себя все самые лучшие природные явления: теплый ветерок, мягко шелестящий листьями и нежно перебирающий волосами, заходящее солнце, окрашивающее пурпурным цветом набегающие тучи и горизонт, безмятежное спокойствие, сквозившее во всех проявлениях природы. Возвращаться после работы прямиком домой не хотелось, такие дни выпадают нечасто, поэтому упускать их было глупо. Проходя мимо пруда, я не мог не остановиться. Утки что-то весело крякали и барахтались в воде, осенние листья, подгоняемые ветром, плыли к берегу. Идиллическая картинка. Я не мог не засмотреться…

– Что за …, твою…, … …!

Эти слова, хотя эту гадость даже словами называть противно, вырвали меня из грез. Обернувшись и увидев говорившую, я оторопел. Говорившей, а точнее изрыгающей из себя эту гадость, оказалась молодая миловидная девушка. Черная мини юбка, открывающая всю красоту ее точеных ножек, была одета не по погоде, а открытая блузка демонстрировала со всем возможным откровением ее молодую, еще не оформившуюся грудь.

Неужели под этой прекрасной оболочкой скрывается такая мерзость?! Удивление быстро переходило в злость.

Как так можно? На свете столько хороших слов, но надо было сказать именно это! Я отвернулся и сжал кулаки. Трудно такое выдержать. Трудно. Но надо быть сильнее своих эмоций, я буду бороться.

Решительным шагом, постаравшись отбросить негативные мысли, я бросился домой. Только бы больше ничего не слышать, только бы никто не заговорил! Сейчас я готов был нагрубить всякому.

Мне повезло, знакомых поблизости не оказалось, и я беспрепятственно добрался до дверей лифта.

– И почему только, когда я прихожу, лифт всегда стоит на четырнадцатом этаже? Причем лифтов у нас два, но когда я вызываю, спускаться начинает тот, что повыше. И ведь это не случайность, это закономерность, – негативные мысли уже поглотили меня целиком и полностью.

Через некоторое время лифт все же спустился, хотя я уже думал идти пешком. Да я бы и так всегда ходил пешком, но чтобы подняться наверх, приходится открывать и закрывать кучу дверей! Все эти лестничные пролеты, пожарные лестницы… Да при пожаре люди сгорят раньше, чем смогут протолкаться через все эти двери! Поэтому я езжу на лифте. А еще по лестницам ходить противно – вечно кто-то пиво пил, или семечки грыз, или еще что похуже.

– Оплеванные кнопки! Ну что за бред! То ли день у меня такой, то ли это знак свыше. Знак свыше? Об этом стоило подумать, – увиденное в лифте не радовало, но наводило на разные мысли.

Живу я на 13-м этаже. Люблю эту цифру, хотя квартиру, конечно же, выбирал не я. Я в ней родился, точнее, родился я в роддоме, но жить начал в ней. Прекрасная двухкомнатная квартира, я так ее люблю! Возможно, это всего лишь привычка и воспоминания детства, но мне на это наплевать. Здесь мне хорошо, остальное неважно.

Кнопку лифта пришлось нажимать шариковой ручкой, которую я тут же и бросил. Понимаю, что мусорю, но ничего с собой поделать не могу. Я попросил прощения у лифта, но побороть отвращение просто не было сил. Неужели этому человеку (человеку?), не пришло в голову ничего более интересного, ничего более осмысленного и полезного? Полезного для себя, не для других? Похоже, нет. Чувства юмора у него хватило только на оплеванные кнопки. В какой-то степени я еще могу понять тех людей (это обычно дети), которые жгут кнопки лифта спичками и зажигалками, здесь хотя бы есть место эксперименту. А смогут ли кнопки оплавиться, а что будет, когда они оплавятся? Конечно, это напоминает вопросы дебилов, но все же это хоть что-то! Но опплевывание! Это уже слишком. Мне бы хотелось стереть слюни физиономиями этих идиотов, или этого идиота. Но я не супергерой, а совершенно обычный человек. Вот выбрал бы меня Бог своим архангелом или ангелом-мстителем! Я быстро разобрался бы со всякими недоделанными людьми.

Преображение состоялось мгновенно, и вот я уже с крыльями и огненным мечом в руках. Рука занесена над провинившимся, и громовой голос, исходящий из моего рта, вещает: «Помнишь оплеванные кнопки лифта? Думаю, да! Прими же свою кару!» Меч опускается на голову хулигана, разрубая его на две ровные половинки. Все чисто, крови нет, кишки и внутренности не вываливаются, от огненного меча кровь свернулась, а все внутренние органы припаялись к телу.

Фантазия пролетела в моей голове и исчезла, оставив только злорадную усмешку на губах. Эту усмешку я увидел в зеркале. Все-таки не зря в новых лифтах повесили зеркала, так ехать намного веселее, да и кабина кажется больше, чем есть на самом деле.

Все, приехал. Наконец-то дома.

Дома меня ждала мама, она всегда меня ждет. Не знаю зачем, я ведь уже довольно взрослый, двадцать пять – это уже много, практически четверть жизни столетнего человека, хотя я надеюсь, что не проживу столько. Зачем жить, когда немощен и недееспособен? Когда ты сам еле передвигаешь ногами, а руки трясутся так, что не могут переключить кнопку пульта? Это, конечно, моя точка зрения, но в то же время я не считаю самоубийство выходом. Не зря церковь осуждает самоубийц, ведь это люди, которые сдались, они проиграли. Только люди со слабой силой воли на такое способны, ведь для решительного шага достаточно собраться на одну секунду, а вот чтобы жить долго, надо собираться с силами ежедневно, день за днем, год за годом, и так пока сам организм не скажет – хватит.

Я не люблю самоубийц, я их не уважаю. А вот стариков, которые, какими бы немощными они ни были, но которые продолжают жить, а лучше еще – продолжают радоваться жизни, – таких уважаю, это достойные люди. Думаю, и смерть они примут достойно. Поэтому, когда я боюсь старости, скорее всего, я просто боюсь, что не выдержу. Не выдержу изменений своего состояния, физического, психического. Я мало чего боюсь, но немощной старости очень.

А мама всегда ждет, она будет ждать и в тридцать, и в сорок лет, ведь для нее я всегда остаюсь ребенком. Она была женщиной, как говорится, в самом расцвете сил. Невысокая, полноватая; глядя на нее, никто не давал ей больше тридцати-тридцати пяти лет, хотя ей уже было под пятьдесят.

– Привет. Что-то ты какой-то мрачный? – мамин вопрос разбил мое мысленное построение. – На работе что-нибудь?

– Конечно же нет! – довольно грубо ответил я, о чем тут же пожалел, потом добавил уже намного спокойнее, – Все нормально, просто иногда по улице так противно ходить, что просто жуть.

– Да, я пока в магазин ходила, все штаны испачкала. Но на то она и осень, чтобы радовать нас дождем и лужами, – мама не поняла, что я имел в виду, а уточнять смысла не было. Пусть лучше думает, что я недоволен погодой, спокойнее будет.

– Ты давай быстрее раздевайся, мой руки и садись за стол, все уже горячее, – мама прошла на кухню.

И зачем она все время напоминает вымыть руки? Это же и так понятно! Я уже давно, лет двадцать назад, начал сам мыть руки перед едой и без всякого напоминания. Видимо, это уже вошло у нее в привычку. Что ж, не стоит обращать внимания на всякие мелочи. Еда – это вещь хорошая и полезная. На работе, конечно, дают обед, но сколько бы я там ни съедал, домой всегда прихожу голодный. Может, это организм такой, а может это из-за того, что на работе дают обезжиренную пищу. Временами вкусно, но явно низкокалорийно. Вроде бы объешься хорошенько, а через час смотришь, а вроде как и не ел. Ну да ладно, это уже отдельный разговор.

Сегодня мама приготовила суперужин – жареную картошку с жареной же курицей. От такого отказаться невозможно. Даже если бы я не был голоден, я бы все равно все съел, и пусть даже потом мне будет плохо (хотя на самом деле плохо мне еще не было ни разу).

Мы сели перед телевизором в большой комнате и, уминая картошку с курицей и запивая все это дело компотом, смотрели новости.

Я вообще-то люблю смотреть новости, но некоторые моменты меня просто раздражают. Из телевизора донеслось: «Я передаю слово моему коллеге в Кыргызстане Олегу Пончикову. Здравствуйте, Олег!»

В ответ тут же донеслось: «Здравствуйте, Татьяна! У нас в Кыргызстане сегодня…»

Честно говоря, дальше слушать уже не хотелось. Почему современные журналисты нас не уважают? Нас – я имею в виду зрителей? Когда-то в стародавние времена (я еще помню их) дикторы и репортеры не забывали здороваться с нами, а теперь они ведут диалог между собой, а мы тут, понимаешь, с боку припеку! Отвратительно!

Поблагодарив маму и помыв посуду, я уселся за компьютер. Как уселся, так и встал. Ни играть, ни печатать не хотелось. В душе все бурлило и клокотало, даже ужин практически не способствовал смягчению моего настроения.

Именно сегодня я решил записывать все, что со мной происходит. Кому и для чего это делается, я не решил. Видимо, это просто выход моей энергии, выход моей злобности и вредности. Многие для этих целей вешают дома грушу, у меня же нет места, да и стучать вряд ли придется – стены тонкие, соседи рядом. Помнится, в детстве я решил немного поиграть с мячом, так тут же прибежали. Причем сначала, видимо, чтобы меня вразумить, стали стучать по батарее. А когда прибежали, стали жаловаться, что у них спит маленький ребенок, а я своим стуком ему мешаю. Если я их правильно понял, батарейным грохотом они ему не мешали…

Я опять представил себя ангелом, карающим всяких моральных уродов направо и налево. Вроде немного помогло, но лишь немного. Помечтал полчасика, и в голову опять полезли безрадостные мысли о том, что наша планета, вероятно, одна из самых прекрасных планет во вселенной. В ней есть все хорошее, что может быть где-либо, но у этой планеты есть один недостаток – люди, населяющие ее. Люди – это ужасное зло, которое призвано исковеркать и испоганить все красивое, прекрасное и великолепное. Тяжело это осознавать, но я и сам принадлежу к этому классу существ. Я человек, и это явно звучит не гордо. Но может быть, не все так плохо? Хотя, похоже, все. Природа уже не справляется, а естественный отбор сейчас отбирает матерящихся, плюющих, жующих моральных уродов, их с каждым днем становится все больше и больше. Неужели нет выхода? Планета обречена? Но ведь есть и неплохие люди, я не говорю хорошие – неплохие. Например, я, моя мама. Да мало ли еще кто! Есть один выход: надо, чтобы наша планета очистилась от этих моральных уродов, и все будет замечательно. Но есть проблема – нельзя их всех собрать в одно место и истребить. Оружие массового поражения здесь бессильно, да я к нему и не доберусь. Как говорится – не тот уровень допуска. Но нельзя же сидеть сложа руки. Я жизнь готов отдать, чтобы эта мечта осуществилась! Необходима израильская тактика точечных ударов. Это единственный верный способ на данный момент. Возможно, я ненормальный, но я не псих, который ради достижения своей цели готов уничтожить все живое. Уничтожь землю – и проблема отпадет сама собой! Конечно, это не вариант. Тогда я как раз уподоблюсь этим маньякам, рвущимся к власти, которые способны загубить все что угодно, лишь бы оказаться на высоте, урвать свое кресло и не вылезать из него до конца своих дней. Жаль, в их гробы это кресло не влезает, а то еще и там бы сидели…

Эта мысль серьезно засела в моей голове. Время было уже позднее, и пора было отправляться спать, завтра же опять подъем в 6 часов. Как же мне все это надоело! Как хочется найти такую работу, при которой можно высыпаться! Но, видимо, судьба у меня такая, ничего не поделаешь…

На следующий день

Следующий день проходил все так же безрадостно и серо, как всегда. На обратном пути, когда я заглянул в переходе в одну из палаток, мне попались на глаза ножи. Так, обычные ножи, ничего особенного. Сам не понимаю почему, но мне очень захотелось подержать один из них. Еще не взяв в руки, я уже чувствовал его приятную тяжесть, а получив в руки мощный широкий нож с деревянной рукояткой, почувствовал, как наполняюсь силой и уверенностью – вот она, магия оружия!

Зарабатываю я нормально, так что покупка двадцатисантиметрового ножика (это вместе с ручкой) для меня была необременительна. Да, собственно говоря, хватило бы и на большее количество, но зачем? Я же не собирался бегать по городу обвешанный оружием, как Рембо какой-нибудь.

Дома мама встретила меня пирожками. Это было так замечательно! Всегда обожал пирожки, особенно сладкие. Поинтересовавшись причиной такого праздничного ужина, я узнал, что мама завтра уезжает на неделю в деревню к бабушке, вроде как помочь по дому и все такое. Мне это было только на руку. Ведь очень хотелось опробовать приобретение, а маме его показывать я не решался, мало ли что она могла подумать.

Перед сном, закрывшись в своей комнате, я вертел нож и так и эдак, перебрасывал из руки в руку, пытался вращать и делать выпады. Честно говоря, получалось не очень хорошо. При вращениях и кручениях я обязательно его ронял, а помахавши им минут пять, уже чувствовал себя уставшим и вымотанным.

Не такое уж простое дело – управляться ножом. Но ничего, надо лишь дождаться завтрашнего вечера. Ведь когда мама уедет, квартира будет в полном моем распоряжении. Тогда-то в спокойной обстановке можно хорошенько попрактиковаться.

Ложась спать, я еще и сам не знал, зачем мне это нужно и куда это может привести. Я думал, что, дав выход своей энергии, стану намного более спокойным и уравновешенным. Но, похоже, что я ошибался…

Завтра

Завтра наступило, как всегда, в 6 утра. Пожелав маме доехать до деревни как можно менее измятой, я отправился на работу.

Честно говоря, работа – это не самая интересная часть моей жизни. Хотя нет, я неправ, иногда попадаются и интересные моменты. Я работаю массажистом.

Я уже вижу, как вы представляете здорового, рукастого мужика два на два. Не угадали. Я работаю детским массажистом, беру детей не старше четвертого класса. Вот так-то. Дети – это как раз и есть самая интересная часть работы, от них всегда можно узнать правду жизни, узнать все самое интересное и суметь по-детски взглянуть на этот мир.

Домой я шел, думая о детях. Трудно было представить мир, в котором им предстоит жить. Мир мата и хамства. Пива и наркоты. Это было ужасно! Почему же никто не хочет подарить мне крылья и огненный меч? Разве я недостоин?

Хотя что я говорю… Бог действует через людей, через события и обстоятельства, а не напрямую. Вот для чего мне нужен нож! Он и станет моим огненным мечом!

Эта мысль огнем ворвалась в меня, прокатилась по кровеносным сосудам. Сердце бешено заколотилось, голова была как в тумане. Вот оно, решение. Охота на моральных уродов! Название мне не очень понравилось. Длинно и маловразумительно. Лучше просто – Очищающий землю.

Сам себя называю, и сам же удивляюсь. Почему люди так любят громкие имена? Эта бравада перед боем, дарующая людям смелость и силы!

Нет, так не пойдет. Я не собираюсь становиться известным мстителем. Моя задача очищать, а не пропагандировать и создавать революционное движение. Надо стать обычным Уборщиком. Так, вероятно, будет намного лучше, проще и понятнее. Хотя мне и имя новое не нужно. Зачем оно мне? Я один, друзей, с которыми я буду выходить на охоту, нет, да и зачем? Это мой выбор, и мне нести этот крест.

Дома, после того как мама уехала, стало как-то тихо. Но лучше тихо, чем лишние вопросы. Жаль, что негде раздобыть манекен, на котором можно было бы потренироваться в искусстве владения ножом (громко сказано, не правда ли… а на самом деле, просто научиться быстро бить, быстро вынимать, а главное – не ронять). Для этой цели пришлось использовать старую детскую грушу, дополнительно обмотав ее какими-то старыми тряпками. Я уже хотел приступить к своей первой тренировке, когда решил, что частые удары могут быть слышны соседям, и включил радио. Всегда надо стараться обезопасить себя со всех сторон. А теперь к делу!

Во-первых, надо попробовать, как удобнее и надежнее бить. Обратный хват удачно подошел для того, чтобы резать и для удара сверху вниз. Обычный хват – явно не лучший вариант: труднее удерживать, неудобнее бить. Возможно, даже скорее всего, профессионалы меня засмеют, но у меня не было знакомых любителей ножей, так что до всего приходилось доходить самому. В голове, конечно, есть запас фильмов, в которых герои (плохие и хорошие) крошили, тыкали и резали такими же ножами, но большинство разных наворотов мне не подходило. Нужно было что-то простое и надежное.

Итак, начнем с удара сверху вниз, держа нож обратным хватом.

Поработав минуту, я уже почувствовал усталость. Работа массажиста укрепляет руки, но не настолько. Хотя, если разобраться, скорее всего, все упирается в разную работу мышц. Я, конечно, не рассчитывал на длительные бои на ножах, но лишняя сила, а с ней и уверенность, не помешает. Поэтому с завтрашнего дня решено было откопать свой кистевой эспандер и приступить к тренировкам. Три раза в день по максимальному количеству сжиманий, по-моему, будет в самый раз.

Пока удар сверху вниз отдыхает, попробуем «резьбу по горлу» (это я придумал такое название). Честно говоря, выглядит это как наимерзейшее из убийств. Режут человека, стоящего на коленях, как барана. Отвратительно. Но знать все-таки нужно.

Это упражнение пошло намного легче. Его было проще исполнять, но трудность заключалась в том, что человек и мой так называемый тренажер были совершенно разными. Разный материал, а значит и разные усилия, необходимые для смертельного движения. Поэтому эта тренировка была недолгой.

Третий, и на данный момент заключительный из выбранных мною ударов был удар сбоку. Нож пришлось держать обычным хватом, а ведь обратный понравился мне намного больше. Нападать таким ударом не стоило – можно было промахнуться или неудачно попасть, а вот добить – всегда пожалуйста. На удивление этот удар у меня стал получаться быстрее и лучше предыдущих.

Повозившись еще минут тридцать, поочередно отрабатывая понравившиеся удары, я решил сделать перерыв, да и тряпки, увеличивавшие объем груши, уже давно превратились в лохмотья, державшиеся, вероятно, только на одном желании.

Передохнув и выпив чашечку чая, я решил, что пора перейти ко второй проблеме: как доставать нож. Нож был в ножнах, что немного облегчало задачу. Примотав прозрачным широким скотчем ножны, так чтобы рукоятка была обращена к ладони, я обнаружил, что нож подходит практически идеально – как раз оставалось место для рукава куртки, снабженного стягивающей резинкой. Повертевшись перед зеркалом и убедившись, что нож увидеть практически невозможно (даже я сам, зная, где он лежит, с трудом отыскивал его), я остался весьма доволен. Похоже, нож идеальное орудие.

Запланированный перерыв закончился, но продолжать избиение тряпок уже не хотелось. Проведя контрольные проверки полученных умений, я включил телевизор. Там как всегда кто-то за кем-то гнался, периодически кого-то убивая. Как говорил один из героев Бельмондо – «рутина».

С оружием продумал, теперь что делать со своим видом? Перспектива того, что меня опознают, совсем не привлекала. Видимо, придется покупать все новое, а потом выбрасывать. На данный момент другого варианта я не видел. Решив, что утро вечера мудренее, я отправился спать, не забыв убрать все следы своего произвола, учиненного в квартире. Мало ли кто неожиданно заглянет «на огонек»….

Три дня спустя

Три дня прошли как один. Невероятная энергия, которая во мне кипела и рвалась наружу, не давала покоя. Она помогала мне, ведь теперь была цель, к которой стоило стремиться. Первым делом я посетил крупную вещевую ярмарку. Тут народу много, авось не запомнят. Здесь я приобрел черно-серый костюм и почти такого же цвета кроссовки. Где-то я читал, что самый незаметный цвет – серый, а не черный, который используется во всех фильмах (один фильм «Люди в черном» чего стоит). Ведь мыши и крысы очень часто пользуются именно этим цветом, да и кто же не знает «трусишку зайку серенького»? В общем, с цветовой гаммой вопроса даже не возникало. Такой вопрос мог возникнуть потом, когда придется покупать новый костюм, нельзя же повторяться! Заодно еще были прикуплены темно-синяя кепка с большим козырьком да пара десятков носков – мало ли, всегда могут пригодиться.

Черные очки покупать смысла не имело, ведь я собирался очищать мир в темное время суток, благо сейчас с каждым днем темнеет все раньше и раньше.

Еще за эти три дня, я дважды побывал в парке. Всегда приятно побродить в тишине и спокойствии, отдохнуть от людей и города. Парк около нашего дома довольно крупный, так что найти укромные уголки было несложно. Один из таких уголков и привлек мое внимание. Привлек не сам уголок, а наполовину сломанное дерево, которое служители парка так и не удосужились убрать.

– Вот же мой тренажер! – воскликнул я про себя. Хорошо, что нож теперь всегда со мной (правда, пока что в рюкзаке). Отработка этих трех ударов много времени не заняла, да и громковато получалось. Всегда в голове сидела мысль, что кому-нибудь захочется посмотреть, что это за странные звуки разлетаются по парку. Поэтому, постучав по дереву пару минут и убедившись в прочности и остроте своего ножа, я ретировался.

После двух дней тренировок с ножом и эспандером руки стали болеть довольно сильно, зато на третий день вработались и почти не болели. Похоже, мои тренировки подходят к концу. Но тут я вспомнил, что так и не попробовал быструю смену хватов ножа! А ведь орудовать придется в темноте! Потеря ножа – это же будет огромная потеря, и найти меня легче будет, да и дело, скорее всего, не сделаю. Поэтому почти весь вечер третьего дня я посвятил перехватыванию ножа одной рукой в разные виды хватов. С каждым разом у меня получалось все лучше и лучше – недаром все-таки я массажист. Ловкость пальцев пригодилась как нельзя кстати. Постепенно я стал выполнять упражнение с закрытыми глазами, выключая свет, отворачиваясь, и в разных положениях – сидя, лежа, стоя. Все получалось замечательно.

И только на четвертый день я, наконец, сообразил, что действовать придется не только ночью, но и в перчатках! Тренировки пришлось начинать почти сначала. Купив три пары самых тонких черных перчаток, я начал испытания. Это был кошмар! Казалось бы, все отработал, все замечательно – и на тебе! Нож валится из рук, пальцы почти не слушаются, да и чувствовать приятную поверхность ручки ножа не получается.

Весь следующий вечер после работы мне пришлось провести в перчатках. Нож стал намного более послушным, но все равно он продолжал иногда вырываться из рук и падать. Примерно раз в минуту неприятный грохочущий звук нарушал стройный звуковой ряд, льющийся из радиоприемника. А ведь падение ножа стоило расценивать как смертельный промах!

Контрольные испытания своих умений я все же успел провести до приезда мамы. За десять минут выкрутасов нож не упал ни разу. По-моему, тест пройден, решил я. Похоже, что мои руки уже готовы к заданию, но вот готов ли я сам?

Я уже видел разные трупы, и не только по телевизору. Для этого существуют морги. Когда я еще учился, у нас была практика в больнице, и вот мне посчастливилось попасть в морг на вскрытие (не мне одному, конечно – всей нашей группе). Это испытание прошли не все. Честно говоря, вид мертвого человеческого тела не вызывал никаких положительных эмоций. А бесцеремонное обращение с мертвыми телами, которое с радостью продемонстрировали патологоанатомы, вообще почти возмущало. Я НИ ЗА ЧТО НА СВЕТЕ НЕ ХОЧУ, ЧТОБЫ МЕНЯ ВСКРЫВАЛИ!!! Это ужасно.

Морг довольно противное место, мне бы там кусок в горло не полез, в отличие от часто показываемых в фильмах патологоанатомов, которые вечно там что-то жуют или пережевывают – наверное, этим они хотят показать свое пренебрежение к трупам. Мне-то тоже на них было плевать (я имею в виду трупы, хотя, если подумать, то и на патологоанатомов тоже), но это не значит, что я позволил бы себе что-то есть в их присутствии (в присутствии трупов, конечно, в присутствии патологоанатомов я мог бы есть совершенно спокойно – мне на них плевать еще больше). Так вот, аппетит вид мертвых тел не вызывал (похоже, я не Ганнибал Лектор, что радует), но и отвращения я не испытывал. Был только интерес. Интерес ко всему, как и что происходит. Но, честно говоря, мне всегда хотелось бы знать: чувствует человек, как его вскрывают, или нет? Ведь если душа его еще на земле (если исходить из православных канонов), вскрытия ведь сейчас проводятся довольно быстро – второй, третий день и все – получите заключение. Тогда душа может наблюдать весь процесс надругательства над своим телом: как его режут, достают все ненужные теперь органы, набивают живот всяким барахлом, включая использованные материалы и перчатки, зашивают. Что может происходить с душой в это время? Я глубоко сомневаюсь, что она радуется, если только она не хочет кому-нибудь отомстить своей смертью. Тогда она может взирать с надеждой и трепетом, ожидая того момента, когда патологоанатом найдет улику или ту важную вещь, которая лишила эту душу своего тела.

А душа, которая покинула свое тело легко и спокойно, например, во сне, может только переживать за то, что с ним делают. Это родное, теперь уже такое далекое тело, над которым издеваются, называя это работой, кромсают, попутно зубоскаля. А еще хуже, когда приводят толпы студентов-практикантов, которые не испытывают, да и не собираются испытывать никакого почтения к телу человеческому. Им еще не понять того совершенства, которое подарила природа человеку. Они видят лишь мышцы, кости, внутренние органы, иногда немного крови. Да, может, вы удивитесь, но когда я смотрел вскрытия, то крови было немного. Это только в фильмах патологоанатомы ходят как мясники – халаты в крови, руки тоже… Бред, да и только.

В общем, трупов я не боялся, вида крови тоже не очень. Хотя, честно говоря, вид крови мне не доставлял никакого удовольствия. Помнится, я сдавал однажды кровь из вены – фу как неприятно, но терпеть можно.

Так что, как принято в психологии, взвесив все минусы и плюсы, я решил, что морально-волевая подготовка у меня на высоте и с этим проблем не будет…

Пробный вариант

Мама должна была вот-вот приехать, но оказалось, что бабушке намного хуже, чем она предполагала, поэтому точное время приезда было неизвестно – может дня через три, а может еще через неделю. На мое предложение о помощи она ответила категорическим отказом, мотивируя его тем, что на данный момент я ничем помочь не мог, а деньги, которые я зарабатываю, скорее всего, будут намного нужнее, чем мой приезд (лекарства и все такое прочее). Порешили на том, что если что-нибудь случится, то она мне тут же сообщит.

Что ж, это некоторым образом, развязывает руки. Сегодня я как раз собирался зайти в гости к своей девушке. Сам подумал, и сам же удивился: что значит «к своей девушке», что она – моя собственность, что ли? Мы оба абсолютно независимые люди, встречаемся, когда захотим, расходимся, когда захотим. Самое интересное, что наши вкусы совпадали настолько, что желание встречаться и расставаться у нас возникало в одно и тоже время. В общем, мы были идеальной парой, во всяком случае на данный момент. К тому же ее родители еще в прошлом году уехали в Англию на заработки и возвращаться не собирались, оставив квартиру на нее. С их стороны это был бесподобный подарок.

Дорога к ней лежала через метро и небольшие лесонасаждения, включая мост через Яузу. Шел я поздновато, так что уже было темно. Осень все-таки, конец октября.

Идти было приятно. Народу попадалось немного, почти никого, а фонари, которые должны освещать путь к мосту, горели только в начале пути, до церкви, дальше стояла сплошная темень. Точнее, так казалось, потому что переход от светлой улицы к темной был очень резким, так что глаза просто не успевали привыкнуть. Похоже, я нашел идеальное место для убийства.

Конечно, сегодня я был не готов – костюм не одел, нож все еще в рюкзаке. Но попробовать, хотя бы для тренировки, хотелось.

Вернувшись обратно к метро, я выбрал полную женщину, которая бодро шагала в нужную мне сторону. Против этой женщины я, конечно, ничего не имел, да и не собирался я сегодня мараться. Но пройти этот путь еще разок казалось неплохой идеей.

Следовать за этой женщиной оказалось слишком просто. Нужная скорость, взгляд, смотрящий под ноги, и все. Смотреть на женщину прямо я не решался. Недаром говорят (да я и сам проверял), что люди часто чувствуют, когда на них смотрят. Они могут не видеть того, кто смотрит, но чувствовать будут. А моя задача состояла в том, чтобы остаться полностью незамеченным.

Всю дорогу я держался от нее метрах в тридцати, но когда она стала подходить к затемненной зоне, ноги сами понесли меня быстрее. В темноту я вошел за ней с разрывом в метров десять, не больше. Но, сразу нападать было бы невозможно – зрение еще не адаптировалось, а промах был недопустим.

Неосвещенный участок пути был метров сорок-пятьдесят. Дальше, после моста, уже начинались светлые пятна, так что времени было немного. Чуть только глаза попривыкли, я ускорился. До моста оставалось не более пяти метров, когда я довольно резво проскочил мимо женщины. От неожиданности она вздрогнула. Это послужило для меня гарантией, что ранее она меня не заметила, а значит, не была готова к возможной атаке сзади.

Довольно ухмыльнувшись, я, не снижая скорости, пересек мост и скрылся во дворе. Не думаю, что женщина смогла меня разглядеть, хотя сейчас это было неважно. Зато снова можно было погордиться своей бесшумной походкой. На работе я тоже часто пугаю народ, неожиданно, как они считают, подкрадываясь, а на самом деле подходя. Ведь людей даже не надо специально пугать криками или прикосновениями, достаточно тихо подойти и что-нибудь спросить. Эффект обеспечен. На работе мне уже несколько раз предлагали ключи с собой таскать или колокольчик, чтобы всегда слышать, где я.

Настя встретила меня очень приветливо и чуть не оторвала голову, когда повисла на шее. Нет, вы не думайте, что она такая тяжелая, просто разбег, с которого был совершен прыжок, был довольно приличным. Но ничего, шея выдержала, и голова осталась на месте.

Долгий и страстный поцелуй принес такое море блаженства, что все мысли ушли в небытие (чтобы вскоре вернуться вновь).

Я отнес ее в комнату, где море нашей любви превратилось в океан, который заполнял все пространство, окружающее нас…

Уже ночью, сидя на кухне и попивая чай в темноте, мы смотрели на звезды. Луна пока еще находилась с другой стороны дома и не затмевала их своим светом.

– Звезды такие прекрасные. Вечные и в тоже время бренные. Ведь мы смотрим на звезды, а возможно, что многие из них уже мертвы, и лишь только свет, который так долго блуждал в бездонной тьме космоса, остался от них. Возможно, мы смотрим на последние мгновения какой-нибудь звезды. Звезды нет, а мы все смотрим на нее и смотрим. А ее уже нет тысячи лет! А мы все еще можем на нее смотреть… Это так непонятно.

– Ты права, – ответил я Насте. – Звезды живут очень долго, но что они могут оставить после себя? Лишь свет, который мы или какие-нибудь другие существа увидят, удивятся, заинтересуются, а потом забудут.

– Я с тобой не согласна. Вот, например, наше солнце. Если все будет хорошо, то оно оставит после себя нас. Ведь без него наша планета была бы совсем другой.

– Конечно, но вот стоило ли? Ты уверена, что польза от нашего, точнее, людского существования, будет перевешивать наше отсутствие (точнее отсутствие людей)? Неужели ты думаешь, что вселенная что-то потеряет, если мы покинем ее навсегда?

– Думаю, потеряет, иначе она не дала бы нам появиться. – Настина вера в законы вселенной была непоколебима. И я во многом был с ней согласен, но спорить всегда было моим любимым делом. Спор ради спора – уже интересно. А если в нем еще и истина проскальзывает, то вдвойне.

– Если исходить из того, что вселенная бесконечна, то вся наша планета вместе с нами является лишь малюсенькой песчинкой, такой малюсенькой, что ею можно пренебречь. На тебя, например, повлияет как-нибудь то, что с песчаного пляжа уберут одну песчинку? Думаю, нет. А ведь на песчинке может жить огромная колония каких-нибудь микробов. Но ты этого даже не заметишь! Даже если убрать целое ведро песка с пляжа, никто этого не заметит. А вселенная – это бесконечно огромный пляж, в масштабах которого земля еще меньшая песчинка, чем мы с тобой можем представить.

Наш спор продолжался не менее получаса, пока я не посмотрел на часы и не предложил отправиться спать, ведь подъем в шесть утра еще никто не отменял…

Перст судьбы

Вернувшись с работы на следующий день, я подумал, что время уже пришло. Пора браться за «основную» работу.

Этому способствовало два фактора. Первый, совсем немаловажный – это то, что на улице шел дождь. По-моему, это может быть весьма на руку: собака след не возьмет, да и видимость хуже – в случае провала могут потом не узнать. А второй – завтра суббота, выходной, так что можно остаться у Насти на целый день, а может и на два.

С другой стороны, убивать недалеко от дома, в котором живешь (хоть и изредка) – не очень хорошая мысль, так что я еще толком не определился, но подготовиться на всякий случай решил.

Серый костюм, кроссовки, кепка, перчатки – вроде ничего не забыл, даже носки новые одел. Вещи на замену лежат в рюкзаке (который был куплен пару дней назад так, про запас).

Тренировочные штаны я надел поверх своих повседневных, потому что переодеваться предстояло быстро.

Что делать с ножом, я так и не решил. Если прикручивать ножны прямо к руке, то на них могут остаться кусочки кожи или волос, что-нибудь, что может служить серьезной уликой. Поэтому нож был спрятан в рюкзак. Придется ориентироваться по обстановке.

* * *

Перед выходом из метро я немного приоткрыл рюкзак, так, чтобы туда спокойно пролезала рука, ведь звук расстегиваемой молнии могла услышать жертва.

Выйдя и оглядевшись, я только сейчас подумал: «А на кого мне сегодня охотиться?» Я не изверг какой-нибудь и не маньяк изувер, я бы сам этих маньяков с удовольствием порешил. Правда, есть опасение, что они все-таки окажутся хитрее, чем я, тем более что вычислить и сказать на сто процентов, что это маньяк, невозможно. Я лишь хочу очистить этот мир от мрази. Поэтому, если ничего не произойдет, то день закончится ничем. А про рюкзак с вещами Насте можно будет объяснить очень просто – дождь за окном, да и приеду я не на один день.

В сторону церкви шло немного народу. Все кутались в свои одежки или держались за зонты. Разговоров слышно не было. По всей видимости, погода всех угнетала.

Впереди шло человека четыре, да по пути меня обогнали двое. Я шел не торопясь, стараясь внимательно, но ненавязчиво оценить обстановку.

С одной стороны, дождь – это много плюсов, с другой, есть один минус – могут остаться грязные следы. Над этим стоило подумать.

Дождь лил как из ведра, временами ослабевая, но вскоре снова набирая свою силу. Честно говоря, такая погода мало радовала, ведь я уже промок почти насквозь, а зонт брать с собой было бы глупо, хотя… Ну, во всяком случае, неудобно – еще и с ним возись…

Перед церковью дорога разветвлялась. Как это ни удивительно, но все путники пошли по левой, моя же дорога пролегала справа.

И вот именно теперь я понял, куда меня направляет судьба. Перед церковью стоял какой-то пьянчуга и блевал.

Он не мог найти никакого другого места, как здесь, перед церковью! Кровь бросилась мне в голову. Большей гадости я еще не видывал. Но время действовать еще не пришло. Я шел медленно, так что пьянчуга сумел отблеваться и, матерясь и харкая, пойти дальше, подходя к темному участку дороги все ближе и ближе…

Я шел следом, как тень. Расстояние между нами все сокращалось и сокращалось. Он вступил в темноту, следом за ним я, отставая на пару шагов. Обернувшись и убедившись, что за нами никто не идет, я продолжал свое преследование. Хотя преследованием это назвать было трудно. Пьянчуга ковылял еле-еле, периодически выплевывая изо рта всякие ругательства.

Неожиданно он остановился, положил руку на грудь, и его снова вырвало. Не удержавшись на ногах, он упал на колени.

Весь в грязи, блюющий – и это существо способно называть себя человеком! Сама судьба направляет меня. Его время пришло!

Я остановился сзади. Медленно, не делая резких движений, что, скорее всего, ни на что бы не повлияло, я достал нож. Глаза уже хорошо привыкли к темноте, и все предметы различались довольно отчетливо.

Сначала мне хотелось ему что-нибудь сказать, что-то вроде «Твое время пришло, мразь!», или «Сегодня последний день, когда ты мараешь эту землю!» Но, подумав логически, я пришел к выводу, что это выглядело бы глупо и нелепо. Неужели каждый дворник, выбрасывая очередную мусорину в контейнер, будет говорить ей всякие возвышенные слова? Да он сам себя засмеет за такое. Так что, недолго думая, поймав момент относительного затишья, я схватил пьянчугу за волосы и рванул его голову на себя, открывая горло для ножа.

Раз он стоит как баран, то и смерть ему будет баранья – решил я и полоснул его по горлу. Раздались булькающие звуки, которые показались мне очень громкими. Возможно, я не очень удачно попал, но человек, если его можно так называть, был еще жив и, продолжая стоять на коленях, все хрипел и булькал.

Второй удар я нанес ему в горло сбоку. Этот удар у меня уже был отработан почти до автоматизма, поэтому здесь осечки не было. Лезвие вошло довольно легко – видимо, позвоночник я не задел. Выдернув нож обратно, я нанес завершающий удар – такой же удар в горло, но, повернул лезвие немного вверх, надеясь на то, что лезвие достанет до его мозгов, которые, вполне возможно, он уже пропил…

Дело было сделано. Не сказал бы, что очень чисто, но добротно. Для первого раза, по-моему, неплохо. К мертвому пьянчуге я больше не прикасался. Конечно, хорошо было бы сымитировать ограбление, но я не вор и не грабитель. Я борец за чистоту человеческих рядов. Поэтому мне было противно к нему прикасаться.

Проблему со следами я разрешил довольно просто. Выйдя на середину моста (который, естественно, тоже был в темноте), я поменял там обувь и одежду, сложил все это в рюкзак (предварительно достав из него пакет с личными, неподлежащими выбросу вещами) и бросил его в речку. Ножик последовал отдельно, за ним полетели и ножны. Я видел, как течение уносило мой рюкзак, который, постепенно набирая воду, погружался все глубже и глубже. Я надеялся, что речка унесет мои вещи подальше, что должно затруднить поиск преступника (то есть меня). Последними в речку полетели перчатки.

Дождь должен был смыть все следы от моих кроссовок на мосту, ну а о запахе, я думаю, можно вообще не упоминать.

Сегодня судьба дала мне идеальный шанс. Надеюсь, я ее не подвел.

* * *

Прямым путем направиться к Насте мне показалось несколько опрометчиво, поэтому, обойдя пару домов, я вернулся по другой дороге почти к самому метро и купил там газету, перекинувшись парой слов с продавщицей, надеясь, что на всякий случай она меня запомнит и заметит, что я иду совсем другой дорогой.

Теперь путь через церковь был для меня закрыт. Как часто говорят: «Преступник всегда возвращается на место своего преступления». Что ж, может быть я когда-нибудь и пройду там еще разок, через год или полтора. А может, провожая Настю, я пройду там и раньше, но в остальных случаях – все, дудки.

По дороге я заглянул в булочную, и знакомая продавщица радостно выдала «мой обычный заказ» – белый и половинку черного. Не знаю, правильно это было или нет – показываться знакомой продавщице, но сделанного не воротишь…

Выходные

Войдя в подъезд, я, как всегда, наткнулся на консьержку, которая, перелистывая какую-то газету, поинтересовалась, не закончился ли дождь. По моему виду это было оценить несложно, но задавать бессмысленные вопросы – самое любимое развлечение консьержек.

Стряхнув с кепки (запасной, конечно) воду и встряхнув головой, не забыв поздороваться, я сообщил ей, что в ближайшую неделю дождь прекращаться не собирался и направился к лифту. «А вы зонтиком пользоваться не пробовали?» Вопрос прозвучал мне в спину.

– Пробовал, не получается – только и смог ответить я.

Как же я не люблю этих все высматривающих, выслушивающих, вышепчивающих старушек. Все им надо знать, везде должен сунуться их нос. Именно таких и берут в консьержки, идеальный вариант. Уж от такой следопытки ничего не скроется!

Ну да ладно, это не самая интересная тема для обдумывания. Хотя…

Настя встретила меня в полупрозрачном халатике, который даже не собирался скрывать обалденное черное нижнее белье и потрясающую фигуру.

– Ты думаешь, я прямо так на тебя и наброшусь?

– Вообще-то да, – с ехидной улыбкой ответила она.

– Но я же не животное, у которого чувства сильнее разума, – говорил я, снимая верхнюю одежду, – Мне же еще надо руки помыть, мало ли что там в метро живет.

Пока я мыл руки, Настя прислонилась ко мне сзади, и ее руки оказались на ремне моих брюк. Ремень как будто ждал этого момента и расстегнулся практически мгновенно, молния с пуговицей продержались ненамного дольше.

Все остальное было как во сне. Помню лишь урывками: мы были уже без одежды, я несу ее на руках – а вот уже и спальня, кровать, мягкая, удобная и зовущая…

Мне показалось, пару часов спустя, что мы заснули одновременно, так и не разжимая объятий.

Ночью она проснулась и нежными прикосновениями вырвала меня из сна – как все говорят, «из объятий Морфея». Хотел бы я посмотреть на этого Морфея, который может держать в своих объятиях несколько миллиардов человек!

В ее взгляде, который в темноте был почти не виден, чувствовалось что-то нежное и в тоже время хищное (хотя, возможно, это была игра света, точнее отсутствия оного). Мягким движением я повернул ее на живот и сел рядом. Поглаживание, глубокое поглаживание, вот и до разминания дошла очередь. Мне кажется, что массаж в моем исполнении действовал на Настю усыпляющее. Пять-десять минут – и казалось, что она уже спит. Но всегда это оказывалось не так.

Спина, воротниковая зона, шея, поясница – руки спускались все ниже и ниже, добираясь до долгожданной и всегда желанной попки. На этом мягком и приятном месте стоило подзадержаться. Если массаж спины и шеи был уже рутиной, довольно скучной и неинтересной, то массаж попки всегда вызывал только положительные эмоции. Потом очередь дошла и до ног. Переворачиваться Настя не захотела. Точнее, быстро развернувшись, она обняла меня крепко-крепко, прижавшись своей грудью к моей, и мы слились в долгом и страстном поцелуе. Казалось, что вечность проносится мимо нас, поколения сменяются поколениями, звезды рождаются и умирают, а наш поцелуй все продолжается и продолжается. Создавалось ощущение, что он будет длиться вечно.

Но все хорошее когда-нибудь проходит, собственно, так же, как и плохое. Я откинулся на подушку и перевел дыхание. Во рту еще оставался ее вкус, который хотелось сохранить подольше. Я закрыл глаза, наслаждаясь мгновениями.

– Ты спишь? – раздалось через минуту.

– Нет, – говорить не хотелось.

– А мне показалось… Ты ведь не любишь делать мне массаж?

– Почему же, просто массаж для меня работа, и я не могу относиться к нему по-другому, а так все замечательно.

– Только работа?

– Ну, с тобой, конечно, не совсем… И кроме того, он отнимает огромное количество энергии. Мои руки забирают весь негатив и все плохое, что накопилось в тебе за день, а с этим надо как-то справляться. Пару минут – и все. Силы вернутся.

– Какие силы?

– Физические и моральные. Ты не забывай, я же работаю с детьми, а там напряжение совсем не то, что со взрослым человеком. Разные усилия – разная затрата сил. И вообще-то у меня был сегодня тяжелый день.

Последние слова вернули меня в реальность. Я сегодня убил человека. Что я должен чувствовать, что ощущать? Совесть молчала, как мне показалось; душевное равновесие осталось на прежнем уровне. Мне не было жалко этого человека. Там, на небесах, а может, под землей или еще где с ним разберутся по заслугам. Я, конечно, не верил в примитивный рай и ад – наверняка все намного сложнее и в то же время намного проще и понятней, просто нам это не дано знать. Мы живем, как дети, которым сказали: если ты это не сделаешь, то держись! Или: у тебя есть пять минут, чтобы доделать это, а иначе… А чего иначе? Может, иначе дадут конфету, а может и по башке. Никто не может знать точно. Страшна неизвестность, она-то и сдерживает большинство людей. Если бы все точно знали, что после смерти всё будет хорошо и замечательно, независимо от того, как ты прожил свою жизнь, то мир сильно бы изменился. Преступлений было бы море, и еще больше самоубийств. Наступил бы хаос. Человеческое общество держится только на страхе. Страх бывает разного вида, но страх за себя – это самый страшный страх, который может существовать. Ведь даже мать, которая боится за своего ребенка, боится прежде всего за себя, ведь если с ее ребенком что-то случится, то переживать будет она, ей будет плохо, а не сыну или дочке. Ведь все верующие люди верят в то, что есть жизнь после смерти. Тогда почему они все плачут, когда умирает близкий человек? Они должны радоваться – человек наконец-то завершил свой жизненный путь и ушел к Богу. Но нет, люди переживают за себя: «Как мы теперь без тебя, любимый (или любимая), дорогой (или дорогая)». Им плевать, что вам там хорошо, им главное, что вы не с ними…

– Что с тобой?

– А что такое?

– Ты выглядишь как-то отрешенно. Ты со мной или нет?

– Я-я, натюрлих. Где же еще? Просто немного задумался.

– О судьбах вселенных? – с улыбкой спросила Настя.

– Ну, что-то в этом роде.

– А мне сейчас приснился ты.

– Наверное, опять в кошмаре?

– Почти. Ты брел в темноте, один. И никого и ничего вокруг. Ты один в целом мире. Я смотрю на тебя со стороны и не могу докричаться. Ты меня не слышишь, все идешь и идешь… Мне стало так грустно и одиноко, что я проснулась. Мне хотелось убедиться, что ты рядом, что все как всегда, и ничего не изменилось, – она положила голову мне на плечо.

– Интересный сон. Мне бы хотелось побывать в таком. Всегда хотелось узнать, что значит остаться одному во всей вселенной. Ненадолго, так, на чуть-чуть. Но это невозможно, ведь рядом всегда кто-то или что-то есть.

– Я тебя угнетаю? – Настя приподнялась и посмотрела мне в глаза.

– Нет, конечно. Из всех и всего, что могло бы быть со мной, ты самый лучший вариант!

Настя улыбнулась, и ее голова снова оказалась на моем плече.

Как странно – в мире люди умирают тысячами, а тут убил одного, и этот человек поселяется у тебя в голове навсегда. Живет где-то на задворках памяти и вылезает, намекая о себе. Так получается, что я дарую ему жизнь! Пока я живу, память о нем живет, а значит, живет и он сам. Вот так парадокс! Достаточно убить бомжа, о котором все забудут через неделю, а может и через день, и он поселится в твоей голове и будет жить там столько же, сколько и ты! Так хорошее дело я сделал или нет? На этот вопрос у меня ответа не было…

Утро, а точнее, уже день, застал нас в постели. Утреннее занятие любовью заменяет и чашечку чая, и завтрак, и все что угодно. Поэтому до обеденного стола мы добрались только к трем. Дождь на улице кончился уже давно, и в окно радостно заглядывало солнце. Вообще-то до стола добралась Настя, я же еще был в ванной, когда она меня позвала.

– Смотри – кажется, наш мост показывают!

Из телевизора доносился жизнерадостный голос журналиста, начало речи которого я, конечно же, пропустил, но все самое интересное успел услышать:

– …моста. Вчера поздно вечером был зверски убит некто Колыванов Сергей Петрович. Он находился в состоянии сильного алкогольного опьянения. Убийца напал на жертву сзади и пытался перерезать ему горло ножом. Характер ранения свидетельствует о том, что работал непрофессионал. Убийца нанес несколько ножевых ранения в шею, смерть наступила очень быстро. У жертвы не было ни одного шанса на спасение. Труп был обнаружен только под утро, когда рассвело и прекратился дождь. На лежащего мужчину долго не обращали внимания, считая того просто пьяным. Трудно оценить, сколько человек успело побывать на этом месте, практически сводя к нулю поиск возможных улик. Мотивы преступления пока неясны. Милиция отказывается комментировать происшествие, идет работа по поиску убийцы. Если у кого-нибудь есть какая-то информация, просим сообщить ее по телефону, который вы видите на экране, или по номеру 02. С вами был …»

Дальше было уже неинтересно, и я пошел дочищать зубы.

– А ты не видел вчера этого человека? – спросила, заглядывая ко мне, Настя.

– Нет, я же шел другой дорогой, пришлось покупать программу на следующую неделю, так что мне вчера повезло.

– Да, а то на его месте мог оказаться ты.

– Это вряд ли. Я всегда на своем месте, а не на чьем-то другом.

Мысли опять вернулись ко вчерашнему вечеру. Мозг начал перебирать все, что помнилось и мнилось. Забыл я там что-нибудь, не потерял ли какую-нибудь улику, по которой меня можно будет вычислить? А вдруг следы не были смыты дождем до конца, и по ним меня скоро найдут? Теперь я понял, почему преступники возвращаются на место преступления: проверить, все ли было сделано правильно…

Меня самого удивляло, насколько легко я отнесся к смерти человека. Значит, я выбрал правильный путь. Теперь смысл жизни стал для меня понятен. Мир должен стать чище, спокойнее и добрее. Может ли родиться добро через зло? Пока на этот вопрос я не мог себе ответить.

– Ты какой-то задумчивый сегодня. Точно ничего не случилось?

– Да нет, все нормально.

– Нормально – это ничего не обозначающее слово.

– Но зато это правда. Дела всегда идут нормально.

– Даже если все вокруг плохо?

– Конечно, ведь всегда может быть хуже, и в то же время всегда может быть лучше.

– Все время ты со своими приколами.

– Это не прикол, это правда. Я всегда говорю только правду.

В голову из самых глубин подсознания ко мне забралась чертовски поганая мысль: «Меня видела вчера консьержка!» А ведь милиция может проверить все окрестные дома и все, что возможно, выспросить. Но сделанного не воротишь, так что, затолкав эту подленькую мысль обратно (ведь именно из-за самонакручивания многие преступники проваливают казалось бы, беспроигрышные преступления), я бросил себя мучить бесполезными мыслями.

– Ты не хочешь сходить за молочком? – нежно проворковала Настя.

– Ну, если, конечно, надо, то схожу, – стараясь подавить уныние в голосе, ответил я.

– А где молочко, там и заварное с кремом, – намекнула Настя.

– Вообще-то они в разных магазинах… Ну да ладно, может еще что нужно?

– Нужно-то много чего, но я сейчас не помню.

– Если что вспомнится, пиши на мобильный.

Я пошел по магазинам. Не люблю я их, они забирают слишком много энергии. Ага, уже вижу ваши скептические ухмылки. Да, я верю в энергию, потому что очень часто ощущаю ее воздействие. Любому скептику желательно заняться массажем, чтобы понять это. Почувствовать, как весь негатив, вся гадость переливается из тела массируемого человека в массажиста. Может и поэтому тоже я не люблю массировать взрослых.

Но на удивление, настроение у меня было вполне приличное, и я решил купить Насте чайную розочку. Почему-то захотелось сделать ей приятное. Наверное, такой уж я добрый человек (ухмыляться пришлось самому себе). Честно говоря, все мое существо не одобряет покупку срезанных цветов. Я всегда представляю, как они стоят в вазе и умирают. Женщина, в квартире которой во всех вазах стоят срезанные цветы, уподобляется хоспису. Цветы медленно увядают – умирая, возможно, они даже кричат или стонут, только мы этого не слышим, пока что не научились. Но Настя никак не хочет поддерживать мои взгляды. Поэтому вначале я дарил ей цветочки в горшочках, но их когда ставить стало уже некуда, пришлось перейти на умирающие растения. Мне их очень жаль, но все же будет намного лучше, если их куплю я, а не кто-то другой, я о них позабочусь. Некоторые, особенно розы, очень часто дают в вазах корни, и я потом не знаю, что с ними делать – бабушкина деревня скоро превратится в розовый сад.

И все-таки как же меня тянет посмотреть, что сейчас творится на месте убийства! Желание довольно сильное, но преодолимое.

Ладно, все фигня, пора домой! Молоко куплено, заварное тоже, цветы мерно покачиваются в такт шагам.

Я звоню в дверь. Хотя странная фраза – скорее, звоню в звонок и жду, когда мне откроют. А если быть объективным, то звонит звонок, а я лишь на него жму. Ключи от Настиной квартиры я не беру принципиально – зачем? Сама захочет – даст, но она пока не спешит. Может, не доверяет – кто его знает? Женщины всегда загадочны, даже если там отгадывать нечего.

Сзади раздались шаркающие шаги. Бомжовская морда перемещалась с верхнего этажа вниз – небось, отоспалась и снова на промысел отправилась. Рука инстинктивно потянулась к ножу, но его не было. С этим ножом мы простились навсегда. Возможно, он еще долго пролежит на дне реки, переваливаясь с боку на бок, а может быть, его уже выловили хитроумные следователи и теперь тщательно изучают.

Мне нужно новое оружие.

Дверь распахнулась.

– Ты так быстро!

– Конечно, я ведь уже соскучился, – сказал я и достал спрятанные за спиной розы.

– Ой, это мне? – честно говоря, меня всегда поражают бессмысленные вопросы.

– Ну раз дверь открыла ты, значит тебе.

– А если бы дверь открыла очаровательная блондинка? Ты подарил бы их ей?

– Вполне вероятно, но тогда я бы сильно удивился и подумал, что ошибся квартирой, – ответил я.

Поцеловав меня, Настя отправилась искать свободную вазу, а я, ничего не подозревая о начавших бродить в моей голове мыслях, лег на диван. Спокойствие продлилось недолго – его прервал гогот, влетевший в окно и заметавшийся по комнате. Потом последовала нецензурная брань и радостные крики, которые почти тут же опять переросли в гогот.

Облюбовав старое бревно, под окнами расположилась великолепная четверка. Три «особо одаренных» субъекта, считающих, что самым полезным занятием достойного человека является распитие спиртных напитков, матерные вопли и дикий смех, сидели под нашими окнами на поваленных недавней бурей стволах деревьев. По доносившимся звукам можно было понять, что кому-то очень весело. Жаль, но остальные жильцы нашего дома не разделяли этого хорошего чувства.

Винтовка с оптическим прицелом оказалась в моих руках мгновенно. Передернув затвор и убедившись, что патроны на месте, я прицелился в голову одного из гоготоделов. Мягкий спуск – и один из «друзей» завалился носом вперед. Глушитель сработал безупречно. Трое оставшихся недоумевающе посмотрели на своего товарища и снова засмеялись, послышались крики типа: «Вот нажрался!», «Этому больше не наливать!» Всю нецензурную лексику я вычеркиваю, мне не хотелось бы поганить бумагу сквернословием.

Когда они склонились над ним, мой указательный палец снова нажал на курок. Второму я влепил пулю в грудь. Беднягу отбросило назад, и он, зацепившись за бревно, завалился на спину. Тупые улыбки стали сползать с пьяных лиц. Один крикнул что-то нечленораздельное и попытался побежать, но пуля, пробила ему правое бедро. Он упал на траву, непонимающим взглядом окинул ногу и скорчился от боли.

Оставшийся «неповрежденный» экземпляр поднял голову и посмотрел прямо мне в глаза. И как только он сумел так точно вычислить точку моего расположения? Видимо, звериное чувство у таких людей развито превосходно. Но большего я не мог ему позволить – не прошло и секунды, как его правый глаз превратился в месиво, а затылок разлетелся на мелкие кусочки.

Всхлипывая, последний из четверки попытался отползти в кусты, но выстрел в сердце положил конец его страданиям.

Картина выглядела неприглядной – крови много, а убирать-то кому?

– Эй, ты где там?

Вопрос ворвался в мое сознание, разгоняя морок ужасной картинки. Я встряхнул головой.

– Вроде да, – ответил я невпопад. С улицы опять донеслось радостное ржание. Я выглянул в окно. Четверо подростков что-то весело обсуждали практически на всю улицу и, прихлебывая пиво из бутылок, разбрасывали по всей округе какие-то чипсы и сухарики.

Отстрел – это была всего лишь фантазия, а ведь все выглядело как наяву!

Щелчок пальцами над ухом опять прервал мои мысли.

– Посмотрите-ка на меня, – Настя щелкнула пальцами сначала слева, а потом справа. – Вроде вы еще здесь, но что-то как-то частично.

– Здесь, здесь. Просто привиделось что-то противно-веселое.

– Интересно, ты уже видишь сны наяву?

– Что-то вроде, но это не для слабонервных.

– Все так страшно?

– Даже еще хуже, – меня немного передернуло от всплывшей картинки кровавого месива, учиненного в моем собственном сознании.

– Может, расскажешь? Я стойкая, вот смотри – она вытянула руки вперед. – Видишь, пальцы не трясутся, так что я не нервная, и мне можно рассказать.

– Нет, лучше не стоит, а то вдруг у тебя отношение ко мне поменяется, мало ли что.

– Ну как знаешь. Пойдем перекусим. Но если увидишь новых призраков, то познакомь меня с ними – это должно быть так интересно!

Я так и не понял, пошутила она или нет.

Обед был превосходным. Не могу сказать точно, что я ел, но это было приятное месиво (чаще обзываемое словом «рагу»), и, если бы не всплывающая картинка бойни, есть было бы еще приятнее…

Другое оружие

Домой я вернулся только в понедельник. Хорошо проведенные выходные теперь останутся всего лишь достоянием моей памяти. Как жаль, что они бывают так редко – как говорят дети, лучше было бы пять выходных и два рабочих дня. Я их понимаю, но не мы придумываем правила, мы лишь по ним играем.

Вечером позвонила мама и сказала, что бабушке уже лучше, но было бы неплохо, если бы я смог приехать и наколоть дров. Те, которые лежат в доме, уже «потихоньку кончались».

Все эти дни про убийство я практически не вспоминал, да и зачем? Сделанного не воротишь, да и не хотелось возвращать. Я считал, что поступил правильно, но обзавестись новым ножом не торопился. Что-то удерживало меня, какое-то внутреннее чувство. А так как я особо никуда не опаздывал, то и незачем было напрягаться.

Отпроситься с работы удалось лишь в конце недели, но это, может, и к лучшему – четыре выходных дня могут оказаться весьма кстати. Хотя рубка дров не самое приятное времяпрепровождение.

* * *

Машина работала как часы, практически без перебоев (от чего я уже начал отвыкать), так что добрался я до бабушки довольно быстро.

Радостное короткое приветствие, бабушкины объятья и все. Вот я уже с топором, а передо мной огромное количество деревянных чурбаков. Веселое дело! Эх, размахнись рука!

Первый пять чурок прошли просто на ура, но дальше что-то не заладилось. Топор начал застревать, сучки яростно сопротивлялись, раздражая и сбивая с выбранного ритма работы. Две-три минуты битвы с очередным сучком заметно пошатнули мое душевное равновесие. Меня начала захлестывать злоба и ярость.

– Я не проиграю, жалкий сучок! Победа будет за мной!

Так я повторял, нанося удары один за другим. Неожиданно на очередном замахе я почувствовал, что рука летит очень легко, и тут же ударил пустым топорищем по сучку. Обернувшись, я увидел топор, который, видимо, вобрав в себя всю мою ярость, вонзился в яблоню, чуть не расколов ее.

– Ничего себе! – Впервые я посмотрел на топор не только как на рабочее оружие, но и как на боевое. Конечно, я много читал рыцарских и фэнтезийных романов – там были топоры, секиры, алебарды и тому подобные вещи – но впервые я столкнулся с их мощью! Это было потрясающе! С таким оружием можно горы свернуть! Мысль жалким червячком заползла в мою голову и стала расти и раздуваться. Вскоре жалкий червяк превратился в огромную анаконду.

Вот что мне сейчас нужно! Нож – это хорошо, но топор намного лучше. Все было решено мгновенно. Пора приступить к тренировкам, благо, чурок еще осталось много. Чурка на чурку, чурка на чурку – вот тебе и человек. Без рук, но ничего, они мне (а точнее ему) и не нужны.

Собрав все силы, я нанес сильнейший удар по конструкции сбоку. Вся конструкция радостно разлетелась ко всем чертям, лишь «голова» объекта осталась на топоре. Отрывать ее от лезвия оказалось весьма утомительным занятием. Такой же результат был и у метания. Первый раз хоть повезло – топор воткнулся, но чурки опять разлетелись, а второй и третий оказались крайне неудачными. Обухом чурки сбивались намного эффективнее, только мне не этого надо было. Я не собирался выигрывать на аттракционах по сбиванию городков, мне нужно понять, как человека мгновенно отправить в мир иной с наименьшими затратами энергии и времени.

Так дело не пойдет. Нужны более удобные «тренажеры». Разобравшись еще с десятком чурбаков, я отпросился прогуляться в лес. Топор не отказался пройтись со мной, что радовало безмерно. Как человек, одержимый новой бредовой идеей, я шел, окрыленный эйфорией. Мне казалось, что я нашел идеальное оружие, относительно удобное, приятное, а главное – смертоносное.

* * *

Несмотря на то, что егеря в нашем лесу встретить очень сложно (если вообще возможно), буреломы попадались крайне редко, что давало простор для легких и необременительных пеших прогулок. Лес был забит грибами и ягодами, но вот диких лесных животных встретить было очень сложно. Лосиные следы с каждым годом попадались все реже и реже, а зайцы, которые еще года три назад так и выпрыгивали из-под ног, теперь были съедены или перебрались в более спокойные места. Люди уже и здесь оставили свой узнаваемый след.

Найти подходящее сухое дерево оказалось нетрудно, но на всякий случай я решил все же отойти подальше от деревни, мало ли кто заинтересуется подозрительными стуками в лесу.

Первым делом опробуем метание. Бах! Бац! Хрум! Хрясь! Семь бросков – и лишь один раз топор воткнулся. Ужасный показатель, и это еще не обращая внимания на точность! Похоже, метание – это не мое. Слишком ненадежно. Тем более у меня с собой еще и перчаток не было, а в них о точности бросков, скорее всего, можно просто забыть.

Что ж, перейдем к ближнему бою. Удары справа, слева, сверху вниз, с разворота. Все это было очень весело, но руки быстро уставали. Передохнув, я продолжил тренировку. Трудно было подобрать наиболее удобный удар. Похоже, все зависело от ситуации, так что, если идти на дело с топором, придется импровизировать.

* * *

Несмотря на то, что мои посещения бабушкиной деревни были довольно частыми, а летом я обитал здесь целыми неделями, знакомыми я так и не обзавелся. Поэтому мой вечер состоял из спокойной отрешенности, в которой я пребывал, сидя на крыльце и смотря на заходящее солнце. Уже сотни раз многие писатели говорили, что «никогда не видели такого заката в городе, как в деревне». И ведь это чистая правда. Кроме чувства пространства и свободы здесь была тишина. Тишина дает мыслям течь спокойно и неторопливо, именно в тишине можно постигнуть истину, получить знание. Мозг сам настраивается на нужную волну, и мысли текут и текут, как река, огромная, но спокойная. Иногда из этой реки выпрыгивает рыбка – новая, совершенно непохожая мыслишка, которая или тут же подхватывается сачком сознания, или же падает обратно в реку и растворяется в ней, возможно, покинув нас навсегда. Мыслишка, пойманная сачком, может быть бережно взята в руки и изучена, а потом отпущена, как ненужная или уже освоенная, а можно схватить ее грубыми руками, разорвать на части, бросить на сковородку самомнения и получить что-то извращенное и противное. Наверное, именно тогда в голове может образоваться хаос, с которым не всякий человек может справиться.

Я пользуюсь понятием «хаос», но сам в него не верю. Хаоса не существует, существует лишь «непонятый порядок». Но хаос в голове человека, его непонимание причинности своих мыслей и поступков могут свести его с ума. Ум не выдерживает такого напряжения и сдается, замыкаясь в себе или зацикливаясь на определенных мыслях и переживаниях. Не хотелось бы мне стать сумасшедшим. Я сам себя контролирую. Полное подчинение чувств, мыслей и поступков – вот что значит достичь идеала. Конечно, достичь идеала невозможно, но стремление к нему должно сохраняться всю жизнь. Я не буду мыслящей машиной, у меня будут чувства, но я сам буду выбирать, когда и какими чувствами пользоваться. Кажется, что это нереально, но в сознании все возможно, а если возможно в сознании, то возможно и наяву. Сила воли – вот что самое главное. Измени себя, и мир изменится для тебя, точнее, не мир изменится – изменится твое восприятие мира. Возможно, тогда и придет понимание. Понимание всего: вселенских законов, устройства мира, смысла жизни. Я старался изменить себя, но мир от этого не сильно менялся. Мне надо помочь ему – мир должен вздохнуть свободно от смрада, грязи и ничтожеств, захламивших его уже по самую макушку. Я буду его помощником, его освободителем, я буду его инквизитором. ИНКВИЗИТОР! Вот кем я буду – изгоняющим ересь и порок. Тишина и спокойствие, остановившие на какие-то мгновения сознание, обычно пребывающее в бурной деятельности, наконец-то помогли получить мне ответ на вопрос: кто я и что мне предстоит делать. Я родился заново – теперь я инквизитор; чувства в сторону, только работа! Пока я жив, пока бьется мое сердце, я буду с тобой, мой любимый МИР, моя любимая ВСЕЛЕННАЯ. Вместе мы справимся, дай мне спокойствие, дай мне веру, и дай мне силы нести свое предназначение до конца!

Я открыл глаза. Впервые погружение в медитацию прошло так неожиданно и самостоятельно. Никакого предварительного самонастроя, никакой подготовки – переход состоялся так плавно и естественно, что я уже не мог отделить свои мысли от мыслей, дарованных мне вселенной. Но источник не так важен – главное, что теперь я получил ответ, ответ от самой судьбы. Что ж, я буду стараться, а там будь что будет…

Еще один день в деревне

Утром все вечерние мысли казались сном. Мне было лень вставать, и я лежал, перемалывая языком новое слово «инквизитор». Конечно, я знал, кто такие инквизиторы и чем они занимались, но применить это слово к себе – это совсем другое. «Ин-кви-зи-тор». Звучит очень даже неплохо. Я не хотел давать названия своей идее, но теперь она получила словесную форму «Я инквизитор. Моя задача бороться с ересью. Сам Бог подскажет, что есть ересь, а что нет». Чуть не добавил дальше: «Да пребудет со мной сила». Киношные штампы очень часто забивают голову и всплывают в самый подходящий или неподходящий момент. Может, это и неплохо, но иногда начинает нервировать. Позднее, полазив по словарям, я получил об инквизиции и инквизиторах более полные данные. Обобщая полученную информацию, можно сказать следующее: «Инквизиция – это латинское слово, которое обозначает всего лишь уголовный суд, некогда установленный папами для розыска и кары еретиков и преступлений против веры. А инквизитор – это обычная служебная единица, или один из судей инквизиции». В литературе последнее время часто упоминалось это слово, что не могло не покоробить, но слово слишком хорошо ко мне подходило. Я буду судьей, а судить буду тех, кого посчитаю еретиками, тех, кто совершит преступление против моей веры. Так что инквизитор – это та должность, которую я возлагаю на себя добровольно, и только смерть может ее с меня снять.

Я попытался встать с кровати и тут же рухнул обратно. Руки болели очень даже прилично, целый день рубки не пропал даром. Постанывая и кряхтя, включив волевые ресурсы, я сполз с кровати. Потряхивание расслабленными руками, небольшая зарядка – и я почти восстановился, недаром все же в детстве спортом занимался. Но пора переходить к более серьезным тренировкам. Не дело, когда мышцы начинают болеть после нагрузки.

Завтрак прошел весьма оживленно. Бабушка рассказывала обо всем, что произошло в деревне. Кто уезжал, кто приезжал, кто где пьяным повалялся. В общем, рутина, но так, как это рассказывала бабушка – это было что-то! Заряд бодрости на весь день был обеспечен.

Работать с утра явно не хотелось. Если уж говорить про мышцы, то они были категорически против. Я всегда гордился своей силой воли, и, похоже, пришло время ее проявить по-настоящему. С одной стороны, топор так и просился в руки, но, с другой, небольшие мозоли и боль не давали собраться. Я вспомнил слова Дона Хуана: «Дух воина не приспособлен ни к потаканию себе и жалобам, ни к победам или поражениям. Дух воина приспособлен только к борьбе, и каждое усилие – это последняя битва воина на земле. Поэтому результат значит для него очень мало. В своей последней битве на земле воин позволяет своему духу лететь свободным и чистым. И пока он ведет свою битву, зная, что его воля безупречна, воин смеется и смеется». Эти слова имеют колоссальное воздействие, это то, к чему надо стремиться, и, произнеся их, я уже чувствовал себя обновленным. К черту жалость к себе, к черту мозоли и боль! Я инквизитор, я воин! Возможно, это мое последнее усилие на земле, поэтому я должен все сделать безупречно!

Работа пошла. Щепки летели во все стороны, стук топора не прекращался ни на минуту. Я воспринимал себя как бы глядя со стороны. Ставь – руби – подними – поставь – руби. И так до бесконечности. После двух часов бешеной работы меня остановила мама.

– Что-то ты сегодня заработался. А как же руки?

Я посмотрел на свои руки. «Вот блин! – только и смог я подумать. – Как теперь делать массаж с такими руками?»

В запасе было еще пару дней, так что придется быть поаккуратнее. Немного перекусив свежим молоком и белым хлебом, я все же решил не пропускать ударную разминку в лесу – дома с топором не потренируешься.

Хорошо, что привычка бродить по лесу у меня была еще с детства, поэтому мои ежедневные уходы не удивили ни маму, ни бабушку. А то, что я гулял с топором – об этом можно никого не уведомлять.

Знакомые сильно побитые остатки дерева встретили меня не очень радостно. Смешно так говорить, но ощущение было стойким.

– Ты уж прости, но мне нужно тренироваться, – эта фраза вряд ли улучшила настроение останков, но на большее я был неспособен.

Удар, еще удар. С разбега, с прыжка. С прыжка получалось очень эффектно, но у меня были серьезные опасения по поводу эффективности этого приема. Достаточно объекту сделать шаг в сторону, и промах может оказаться фатальным, причем уже для меня. Удар снизу был явно бесполезен (во всяком случае, в моем исполнении), зато удар справа и наотмашь были просто великолепны. Я уже видел их своими основными приемами для будущей работы.

Странно, я уже стал думать, как убийца. Люди для меня объекты, а убийство – работа. Честно говоря, такое отношение – не очень хороший знак. Надо поработать над собой. Я должен выполнять волю свыше, поэтому у меня не должно быть чувств к провинившемуся человеку. Человек, может, и не виноват вовсе – виновато воспитание, родители и компания, в которую он попал. Но в то же время он сам теперь такой же родитель, сам представитель этой компании. Когда-нибудь этому должен прийти конец. Иногда это буду я, а иногда кто-нибудь другой…

Домой я вернулся довольно поздно. Солнце уже приближалось к горизонту, а последние лучи заставляли объекты отбрасывать длинные тени.

– Что-то ты припозднился сегодня, грибов не собирал? – я ожидал такого вопроса от мамы, поэтому небольшой мешочек с подосиновиками и подберезовиками оказался весьма кстати.

– Грибы, похоже, уже кончаются, еще пару недель – и все, – попытался я отговориться.

– Странно, а я думала еще месяцок пособирать. Ну ладно, может, дождики пройдут, грибов-то и прибавится.

– Вполне возможно, – согласился я.

Получилось, что обед я пропустил, поэтому пришлось наверстывать упущенное ужином.

Наевшись, как пиявка, я отвалился от стола и выполз из дома. Было темно, на безоблачном небе уже были разбросаны звезды, а лунная дорожка освещала небо своим волшебным светом. Я называю его волшебным, потому что этот свет не скрывает звезды.

В воздухе промелькнула искорка и погасла. Падающая звезда. Обычно они толпами падают в августе, а сейчас октябрь – повезло, наверное, но желание загадать я, конечно же, не успел. Честно говоря, трудно себе представить человека, который сумеет загадать свое самое сокровенное желание за время падения метеорита. Наверное, поэтому и говорится, что, если успеешь загадать желание, пока падает звезда, оно обязательно сбудется. Только никто, видимо, не успевал этого сделать. Разве что те люди, которые смотрели на Тунгусский метеорит, но от них мы этого уже не узнаем.

Я плохо разбирался в созвездиях и в самих звездах, но смотреть на них и размышлять было очень приятным занятием. К сожалению, постепенно стало холодать, так что пришлось ползти домой, где ждала интересная книга и мягкая кровать. Что ж, день прошел неплохо, а что будет завтра – то будет уже завтра. Хорошо, что еще не кончилось сегодня…

Пора домой

Выходные пролетели незаметно. В смысле, незаметно по времени, но заметно для мышц. До конца руки я все же не стер, в чем серьезную помощь оказали белые пупырчатые перчатки, так что в понедельник нужно было идти на работу (больничный мне никто бы и не выписал).

Мама осталась с бабушкой. Пенсия ее вполне устраивала, поэтому выходить на работу ей не было никакого резона. Итак, я в одиночестве покатил домой, распевая любимые песни, чтобы не уснуть. Мой организм почему-то всегда старается уснуть в дороге – наверное, такая у него защитная реакция. Но так как я был за рулем, то лучше было этого не делать, поэтому песни стали единственным спасением. Не болтать же всю дорогу по телефону.

Но, что интересно, на этот раз песни почти не пригодились. В голове бродили всякие «топорные» мысли, так что сон даже боялся ко мне подойти. Недолго думая, я заскочил на один из строительных рынков, что попался по дороге, и приобрел там небольшой, но широкий черный топор с деревянной ручкой. Обсмотрев его со всех сторон и не обнаружив каких-либо идентификационных знаков, я подумал, что это то, что нужно. Такой топор спокойно влезет в мою сумку, а уж толку от него будет побольше, чем от ножа. Так я размышлял, мысленно применяя топор в различных ситуациях. То я раскрошил пьяного бомжа, от которого на земле уже не было никакого проку, то в крупной потасовке мне удавалось отбиться с помощью топора от превосходящего числа противников, а то я просто отрубал голову матерящемуся детине (что вызывало у меня некоторые сомнения: мне сильно не верилось в то, что голову человека отрубить так уж легко).

По дороге встретилась одна крупная авария: лежало несколько тел, два из которых уже были накрыты простынями, а одно нет. Самое удивительное, что это не произвело на меня никакого впечатления. Я уже не воспринимал мертвые тела как что-то из ряда вон выходящее, что на самом деле должно было меня насторожить, но не насторожило. Я же сам убил человека – теперь я выше всех этих мелочей, таких, как мертвые тела и закон! Я выше всех!

Тут же пришлось себя обрывать: «Да кого ты выше? Тысячи людей убивают, даже сейчас, каждую секунду – где-нибудь кто-нибудь кого-нибудь убивает». Несмотря на относительную значимость этого предложения, я не мог не задуматься над тем, что в нем слишком много «нибудь». «Звучит как-то подозрительно», – безотчетно пронеслось в голове, а главная мысль пошла дальше. «Ты убил одного, а многие убивали десятками». «Но я убил за правое дело!» – возразил я сам себе. «Да уже миллионы убивали за правое дело, и что из этого? Ты должен нести свой крест не ради самовосхваления, а ради улучшения человечества. Ты – это естественный отбор, который помогает природе понять, кто ей нужен, а кто нет. Хотя странно, что ты считаешь себя лучше самой природы. Природа уже миллионы лет все рассчитывает и воспроизводит, а ты подумал несколько часов и решил, что ты просветленный». Разве природа не может ошибаться? «Бог во всем, и Бог в природе, это его детище, вряд ли Он ошибается». Но человек – тоже его детище, а раз Бог во всем, то Он и в человеке тоже. А человек ошибается, причем постоянно. «Ошибка природы – это вымирание вида. Ошибка одного конкретного человека – это жалкий плевок в колодец, из которого потом пить можно, но очень уж неприятно».

Немного подозрительно, что я разговариваю сам собой. Конечно, я всегда беседую с собой, но так, что всегда осознаю, что оба говорящих – это я. Сейчас же создавалось ощущение, что со мной говорит неизвестный Я. Тот Я, который мне незнаком, но которого я стараюсь понять. Непонятные крупицы сомнения попали мне в голову, но тут же потерялись в нагромождениях мысленного хлама. Возможно, они еще прорастут, кто знает…

Выезжая на очередной поворот, я заметил скрывающуюся черную кошку. Похоже, она только что перебежала дорогу. Я не суеверный, но кошки мне редко приносят удачу. Через сотню метров мне дорогу перебежала белка. «Что за ё-моё?» – только и смог я подумать. Навстречу выползал трактор. Немного засмотревшись, я только в последний момент заметил черную точку, передвигавшуюся по дороге – это оказалась жаба. Я резко вывернул руль.

В первое мгновение мне показалось, что это конец, но, скользнув по обочине, стуча мелким гравием по днищу машины, я сумел вырулить обратно на дорогу. Тракторист наверняка подумал обо мне что-то плохое. Хотя, возможно, он и догадается, из-за чего весь сыр-бор, когда увидит переползающую жабу. Надеюсь, она сумеет достигнуть безопасной зоны. Здесь я согласен с Доном Хуаном: все существа должны сами преодолевать свой путь, помощь делает их слабее или вообще отбрасывает назад.

Я всегда был склонен считать, что все в нашей жизни неслучайно, жизнь постоянно дает нам намеки, показывает правильный путь. Жаль, но не каждый может следовать знакам, и я в том числе. Уже много раз я убеждался, что знаки были правы, а я их не послушался. Что же это были за знаки? Сначала черная кошка, потом белка и жаба? Сейчас я не мог на это ответить.

* * *

Дома было все по-прежнему, хотя что могло измениться, если дома никого не было? Передохнув и хорошенько помывшись, я пошел прогуляться в Кусковский парк. Несмотря на октябрь, листья только начали менять свой цвет, а падать с деревьев еще явно никто не собирался. Побродив немного по дорожкам, я решил поискать какое-нибудь укромное местечко, чтобы иногда можно было прийти туда и поразмяться с топором. Однако за парком смотрели неплохо, поэтому такое местечко отыскать было довольно сложно. Но кто ищет, тот найдет. Девиз не утратил свое значение, а по сбываемости он наверняка стоит на первом месте. В парке постоянно гуляют с детьми, шастают всякие компании, а теннисные столы и футбольная площадка вообще почти всегда были кем-то заняты – создавалось ощущение, что там играют даже ночью.

Сегодня я был без топора, поэтому, присмотрев себе местечко, пошел просто прогуляться, посмотреть на пруд, оценить обстановку. Недалеко от пруда стояла скамейка. На удивление, она даже была свободна, чем я тут же и воспользовался.

В мыслях возникла огромная боевая секира, которой я размахиваю на поле боя, кроша врагов направо и налево. Цвет секиры уже превратился в красный, а мои ноги скользили по лужам крови, когда женский крик вывел меня из просмотра мыслефильма.

– Куда ты полез, сиди спокойно и играй! – слова относились к малышу, который явно не был склонен к играм с песком, но которого мамаша постоянно сажала в песочницу и пихала в его маленькие ручки лопатку и ведерко.

– Вот, лепи куличики и копай! – Ребенок повиновался, вяло перекладывая сыпучую субстанцию с места на место. Но как только мамашка отвлеклась, он перелез через бордюрчик и снова оказался на свободе. Перед ним был целый новый мир – мир лестниц, горок и многих других приспособлений не всегда понятного происхождения. К сожалению, насладиться свободой у него не получилось, его опять схватили и посадили обратно.

– Ты так и будешь надо мной издеваться? Дома с тобой возись, здесь возись! На горку залезешь – точно себе шею свернешь, а на лестнице еще и руки переломаешь! – Проведя воспитательную беседу, мамаша опять уткнулась в «интересный» любовный роман, уже не обращая никакого внимания ни на что вокруг. После двух попыток ребенок сдался. Похоже, он сломался и стал заниматься песком. Куличики его не привлекали, поэтому он просто разбрасывал песок, стараясь запульнуть его куда подальше. Вряд ли в его голове был определенный план (типа того, чтобы раскидать весь песок, а нет песка – нет и игры в песочнице). Когда очередная порция песка, взметнувшись к небу, приземлилась на чистенькие туфли мамашки, та уже не выдержала, схватила ребенка за руки и с криками и воплями потащила вон из парка.

Вот так воспитание! Сегодня мамашке лень оторвать свой центр тяжести от скамейки, чтобы нормально позаниматься с ребенком, а завтра уже ребенку будет лень оторвать свою пятую точку, чтобы помочь матери. И кто после этого «неблагодарная скотина»?

Такие мысли немного угнетали, поэтому желание смотреть на воду переросло в желание отправиться домой. Хотелось хорошенько выспаться перед работой…

Случайность или закономерность?

Дальнейшие дни пошли своим чередом: сначала работа, потом тренировка в парке и сон. И так день за днем. Конечно, я не хотел «светиться» в парке, поэтому приходилось «шифроваться», менять одежду, ходить к месту тренировок кругами. Если кто-то гулял поблизости, то тренировка переносилась на более позднее время, когда в округе становилось спокойно. Чтобы не примелькаться, я несколько раз отменял тренировки и ездил к Насте. Она уже стала попрекать меня тем, что я редко у нее бываю, но я успокаивал ее, постоянно повторяя, что сильно устаю на работе, и приехать к ней мне не хватает сил. Что было абсолютной правдой – тренировки с топором отнимали много сил. И, несмотря на то, что руки у меня и так были крепкие, теперь они становились просто каменными. Не стать бы Папаем Морячком – периодически думалось мне.

Топор в моих руках был уже как родной. Почти не глядя, я мог размахивать им по всей комнате, ничего не задевая. Перчатки не оказали какого-нибудь серьезного влияния на владение топором. Видимо, топор не такая ювелирная штука, как нож. Единственный недостаток был в том, что через некоторое время пришлось укреплять соединение топорища с самим топором, потому что они уже готовы были расстаться друг с другом. А этого, особенно в опасной ситуации, нельзя было допустить.

Запасную одежду и рюкзак для нового дела я уже прикупил, поэтому, как только посчитаю себя готовым, можно будет приступать. На этот раз пришлось взять ботинки на два размера больше, которые к тому же были очень широкими, так что приходилось их сильно шнуровать, чтобы не потерять по дороге. Потерять такую улику слишком рискованно, но я же не доктор Ватсон.

Так прошло три недели. С четвертой я уже начал одеваться в «рабочий» костюм в надежде, что подвернется подходящий случай.

Скоро может выпасть снег, а это уже будет плохо: следы на снегу убрать будет практически невозможно. Во всяком случае, я не знал, как это сделать, а рисковать не хотелось. Поэтому я поставил себе условие: с выпадением снега дело замораживается.

Уже наступила середина ноября. Наверное, повезло, а может, вселенная решила мне помочь – но снег все не выпадал. Очередная тренировка оказалось довольно тяжелой. Дул сильный ветер, а по небу бежали темные тучи.

Уже потемнело, когда я, сильно уставший, направлялся к выходу из парка. Впереди замаячили три фигуры, которые, передвигаясь шеренгой, перекрывали всю дорогу. Шли они очень медленно, временами останавливаясь, что-то бурно обсуждая. Мне не хотелось ни с кем встречаться, поэтому я быстро нырнул в ближайшие кусты и притаился. Похоже, они меня не заметили.

Когда компания приблизилась, сразу стали понятны все эти остановки. У каждого в руках было по бутылке пива, если я правильно разглядел. Судя по их поведению, выпивание дошло до своей середины, поэтому фраза «продолжение следует» подходила как нельзя кстати. Трогать их я не собирался. Конечно, я не любитель пьяниц, но это был не повод для убийства. Пропустив их мимо, я уже собирался идти дальше, когда услышал женский крик. Стараясь держаться в тени, я направился в сторону крика. Картина, представшая моему взору, была отвратительна. Куртка, вероятно, принадлежавшая девушке, лежала на земле. Двое улыбающихся парней держали девушку за руки, а третий пытался разорвать ей платье. Девушка вскрикнула еще раз, но ей тут же закрыли рот ладонью, и дальше борьба продолжалась в тишине. Послышался треск, и из разорванного платья показался белый лифчик. Еще немного, и будет поздно.

Я медленно-медленно стал расстегивать сумку. Скрип молнии казался мне ужасающе громким, но молодчики были слишком заняты, чтобы слышать посторонние звуки. Они были заняты своим делом, которое явно переплеталось с моим. Я поблагодарил судьбу за предоставленный шанс, но и лезть в драку очертя голову не хотелось. Во-первых, противников было трое, во-вторых – была девушка. Я не хотел, чтобы меня видели, а уж тем более те, кого я не собирался убивать.

Пока я раздумывал, красное платье уже лежало рядом с девушкой, напоминая лужу крови. «Что ж, видимо, ждать больше нельзя».

Я зашел за кустарник вдоль дороги и стал приближаться к «любителям приключений».

До нападавших оставалось еще метров семь-восемь, когда насильники, видимо, немного расслабились. Девушка воспользовалась моментом и выдернула правую руку, которой тут же оттолкнула раздевавшего ее парня. Тот от неожиданности повалился на землю, срывая с нее лифчик, за который он, похоже, пытался удержаться. Парень, державший левую руку, оторопел от произошедшего, чтобы оказать серьезное сопротивление, и девушке удалось освободиться. Ее явно охватила паника, а панически настроенные люди способны утраивать свои силы. Подхватив свое платье, девушка бросилась бежать.

– Держи ее, – прохрипел парень с земли. Команды и не требовалось – двое парней уже бросились в погоню.

Теперь мне нельзя было их упустить. Атака получилась неподготовленной, но злоба и ненависть мобилизовали меня.

Первой целью был выбран парень, бежавший близко к моим кустам. Бешеный взмах топора – и на ничего не ожидавшего насильника сбоку вылетела железная смерть. Я сам не ожидал, что сила удара окажется столь ужасной. Топор вошел парню в голову, разрубив нос пополам и утонув в недрах черепа. Ударить оказалось легче, чем вытащить топор. Второй, который бежал чуть позади, заметил что-то неладное, но не сразу понял, что именно. И лишь когда я стал выдергивать топор, он бросился на меня. Надо отдать ему должное, он не испугался. Возможно, был слишком в себе уверен, громила был тот еще.

Наконец выдернув топор, я стал разворачиваться к нападавшему, описывая топором полукруг и надеясь использовать эффект неожиданности – поэтому и бил с разворота. Только что выдернутый топор летел обухом точно парню в голову, но тот предугадал мой удар и выставил левую руку, защищая лицо. Он все сделал правильно, но он не знал, что я слишком долго и упорно тренировался, поэтому развернуть топор острием вперед, завершая дугу, для меня было плевое дело.

Рассеченная рука насильника была отброшена, он взвыл и попытался достать меня правой рукой, но дальше все было делом техники. Завершенная дуга, небольшой присед и возвращение топора с ускорением обратно, но уже по правой ноге противника. Послышался громкий хруст, и с диким воплем парень повалился на землю. От боли он закрыл глаза и схватился за ногу. Это было серьезной ошибкой. Его череп не развалился пополам, как обычно пишут в книгах, но топор с громким чавканьем вошел в него почти полностью.

Я обернулся к третьему. Тот, хныкая, пытался отползти от меня подальше на четвереньках, постоянно следя за мной глазами.

– Не надо, не надо, не надо… – только и повторял он.

Я ничего не говорил. У меня нет для таких гадов эмоций. Это вши, блохи, которых надо раздавить, потом помыть руки и забыть. Резко выдернув топор из второго насильника, я направился к последнему – видимо, предводителю компании.

Тот даже не сумел умереть как мужчина. Резво вскочив на ноги, он бросился бежать. Но страх сковывал его движения, поэтому он не сумел пробежать и пяти шагов, когда топор обрушился на его шею. Удар получился несильный, ведь цель удалялась, но его хватило, чтобы парень повалился на землю. Его последние жалкие попытки закрыть голову руками привели лишь к тому, что, прежде чем пробить голову, топор перерубил несколько пальцев. Контрольный удар в голову, и все – битва, точнее сказать, бойня закончилась.

Солнце уже практически зашло, что было мне весьма на руку. К сожалению, дождь так и не пошел. Это был серьезный минус, но в парке есть озера и всякие ручейки, впадающие в них, так что выход был только один. На убитых еретиков, как я их окрестил, я уже не смотрел. Они превратились в выполненную работу, причем выполненную довольно хорошо. Я стал прокручивать в голове весь бой, стараясь вспомнить, где могли остаться следы. Похоже, следы могли оставить только мои кроссовки, но это не страшно, в сумке были запасные. Остается еще запах, но с этим я ничего не мог поделать. Озаботиться какой-нибудь аэрозольной жидкостью я и не подумал, хотя вряд ли бы она мне помогла. Так что со стороны все выглядело очень даже неплохо.

Топор меня не подвел, но крови было много, даже очень много. Моя одежда была явно забрызгана во многих местах, но трогать кровь пальцем и проверять «на зуб», несмотря на огромное количество просмотренных кинофильмов, я не стал. Все равно придется ее менять.

Я опять отошел в кусты и пошел вдоль дороги, стараясь не попадать на светлые пятна фонарей. К сожалению, как я понимал, времени у меня немного. Трупы лежат прямо на дороге, поэтому стоило поспешить. Остановившись в укромном уголке, я переоделся. В последний момент в голову пришла мысль, что если я сейчас поменяю кроссовки, то этим только выдам себя. Милиция наверняка пройдет по моим следам и здесь, в этом самом месте, обнаружит, что я поменял кроссовки, причем на меньший размер. Такого нельзя было допустить, поэтому кроссовки я не менял.

Сложив всю одежду и рюкзак в большой рваный пакет, я с глубоким сожалением положил туда же и топор. Расставаться с ним было безумно жалко, но оставлять оружие убийства у себя очень не хотелось. У меня осталось только несколько запасных пакетов, перчатки (которые в деле практически не участвовали) и запасные кроссовки.

Добравшись до небольшой речки (к сожалению, большой здесь и не найти, а выходить к озеру я побоялся – там всегда слишком много любопытных глаз), я бросил мешок в воду и длинной сучковатой палкой прижал его ко дну. На первый взгляд, топор хорошо удерживал мешок на дне, но я не льстил себя надеждой – единственное мое желание было в том, чтобы река стерла все отпечатки, и это главное. На всякий случай я, не снимая кроссовок, поболтал ногами в воде, надеясь, что на них не останется капель крови.

Вроде бы все, ничего не забыл. Пора убираться отсюда.

Направляться домой было опасно, поэтому путь мой лежал прямо к метро. Там среди огромного количества народа всегда можно затеряться, вряд ли собака сумеет найти меня в этом месте. На свету я заметил, что небольшие размазанные пятна крови на кроссовках все же присутствуют, но, растерев на них грязь, я окончательно успокоился. На всякий случай салфеткой я протер себе лицо – мало ли, вдруг и на лицо что-то попало. Если и попало, то салфетка этого не отразила.

К метро я решил идти кружным путем – во-первых, запутывая следы, во вторых, давая шанс кроссовкам просохнуть.

Расчет оправдался: кроссовки практически высохли, следов не оставляли, и я не сильно выделялся на фоне толпы.

Все же подозрительность, не дававшая мне покоя, заставила выйти меня на кольцевой и проехать еще много остановок, прежде чем я решился направиться к Насте. Как мне казалось, дома в ближайшее время лучше было не появляться. Так, на всякий случай.

Осталось решить небольшую проблему: избавиться от кроссовок. Как это сделать, я представлял смутно. Ни у ВДНХ, ни у Ботанического сада я не помнил хороших мест для переодевания. Поэтому решил поискать хорошее место на других, малознакомых станциях.

Сначала я вышел на Курской, надеясь, что здесь будет хорошее место, но явно ошибся: народу много, затеряться легко, а вот сесть и спокойно переодеть кроссовки места не было. Видимо, лучше найти немноголюдный сквер со скамеечками. Такой сквер отыскался недалеко от Проспекта Мира, но блуждать пришлось довольно долго. Переодев кроссовки и бросив одну из них в бункер (все это я проделал в перчатках), вторую я завернул в маленький пакетик и пошел дальше, в надежде, что мне попадется еще один бункер. Я уже почти дошел до Алексеевской, когда наконец сумел избавиться от последней улики. Все, больше ничего не связывает меня с этой расправой, кроме мыслей. Мыслей, которые пока что были где-то далеко, только намечая свое присутствие, но приближались к моему сознанию с неотвратимостью самой судьбы…

Время бездействия

До Насти я добрался поздно, но она радостно приветствовала меня, повиснув на шее.

– Я уже думала, что ты опять не придешь, – было первое, что она сказала.

– Не угадала, – ответил я.

Долгий поцелуй на некоторое время отключил все мыслительные процессы в моей голове. Из прихожей, по дороге сбрасывая на ходу обувь, я отнес Настю на кровать. Там я все же сумел от нее оторваться, чтобы хорошенько помыть руки и лицо. Зеркало рассеяло мои последние подозрения в том, что на лице могли остаться капли крови. Неприятное ощущение появлялось в метро: создавалось впечатление, что попутчики уличающе смотрят на меня. Мне все время казалось – то ли с лицом что-то не так, то ли с одеждой. Но теперь, когда отражение в зеркале оказалось привычным, без подозрительных пятен и кровоподтеков, все опять стало видеться в розовом (тьфу ты, не люблю это слово), скажем – в черно-розовом свете.

В зеркале я заметил, как Настя подошла ко мне сзади. Она была единственным человеком, чье приближение со спины я мог выдержать, все остальные вызывали довольно резкую реакцию. Тут же я почувствовал ее пальцы на своей шее. Они сначала нежно, а потом все сильнее и сильнее стали сдавливать горло.

– Может быть, пора тебя задушить? – нежно проворковала Настя, – Тогда тебе уже не придется ходить на работу и по другим делам.

– Это точно, но тогда я буду немного прохладный, – подыграл я ей.

– Прохладный лучше, чем никакой, – пальцы разжались, Настя обняла меня и прижалась всем телом. – Я скучала.

– Да я, в принципе, тоже, – ответ прозвучал как-то неестественно.

– В принципе?

– Конечно, скучал, но зато теперь я разделался со всеми делами и смогу бывать у тебя намного чаще, – это предложение прозвучало намного увереннее.

– Хорошо бы, а то все институт да институт… Кстати, меня уже пару раз ребята приглашали сходить куда-нибудь, но я все отказывалась, – ее отражение в зеркале лукаво улыбнулось мне.

– Думаешь, надо тебя куда-нибудь пригласить?

– Было бы неплохо…

– Я подумаю над этим, – я повернулся к ней. Она была одета в домашнее платье, которое очень легко соскальзывало на пол, стоило только немного подвинуть лямки на плечах, что я с радостью и проделал. Она осталась в белых полупрозрачные трусиках, которые я решил пока не трогать, сосредоточив все свое внимание на груди.

Настя закрыла глаза. Немного массажных приемов, мягкие поглаживания… В это же время ее руки ласкали мои волосы, взъерошивали их, пропуская между пальцев, выполняя роль расчески. Волосам это было очень даже приятно. Мне так же хотелось закрыть глаза, чтобы насладиться ее прикосновениями в полной мере, но в тоже время, я никак не мог оторвать взгляд от ее идеального тела.

Вскоре мы стали одним целым. Безграничная любовь, отбросившая все неприятности, невзгоды и глупые мысли, поглотила нас.

* * *

– Жаль, но, как обычно, уже скоро вставать, – еле слышно сказал я, когда мы уже лежали в теплой неге мягкой постели. Ее голова лежала на моем плече, а левая рука удобно расположилась на груди.

– Ты что-то сказал? – сонно пробормотал она.

– Нет, это так, мысли вслух, спи, – мне не хотелось ее будить.

Я так люблю смотреть на ее лицо, когда она спит. На нем отражаются все сны, которые она видит. Конечно, это можно увидеть только когда на улице светает, а сейчас была глубока ночь, но я все равно видел ее, видел в своей памяти.

Многие книги говорят о том, что сон проходит очень быстро, и лишь когда мы спим, нам кажется, что проходят минуты и часы. Но однажды я наблюдал за спящей Настей в течение десяти минут, и все это время у нее что-то происходило. То она хмурилась, то подергивалась, временами корча смешные гримаски. Это было очень мило, и я никак не думал, что сон можно смотреть так долго. Возможно, она бы смотрела его и дольше, но прозвенел будильник, который и положил конец моим наблюдениям.

Как это было ни неприятно, но будильник сегодня тоже прозвенел. С годами я выработал в себе привычку просыпаться чуть раньше утреннего трезвона, но все равно будильник был для меня как молот для наковальни. Ждешь его, ждешь, а потом резкий неприятный звук бьет в ночной тишине по барабанным перепонкам.

– Ты уверен, что хочешь идти? – не просыпаясь, пробормотала Настя и схватила меня за руку. – Рано еще вставать.

– К сожалению, пора. – Я медленно и несильно пожал ее руку, поцеловал и выполз из постели.

Наступило самое нелюбимое мною время. Первые пять-десять минут после подъема. Это просто невыносимо – вставать в такую рань, когда все еще спят, бродить по кухне, умываться и бриться. Полный кошмар. Наверное, так и мучают в аду. Постоянно будят и заставляют рано вставать. Вероятно, для меня это было бы самое страшное наказание.

* * *

Приближалась зима. В конце ноября временами выпадал снег, так что думать о новом деле не стоило. На снегу наследить можно так, что век не отмоешься.

Убийство трех парней получило серьезный резонанс в прессе и на телевидении. Притом что все версии, выдвинутые репортерами и следователями, были слишком разнообразны, чтобы хотя бы одна из них получила серьезное продолжение. Хотя нет – вот что получилось: Трупы нашли примерно через час после убийства (я в это время, если не ошибаюсь, уже должен был быть в метро). Наткнулся на них какой-то старичок, который любил прогуливаться, видимо, темными лунными ночами. А по подслеповатости своей старичок еще умудрился вляпаться в лужу крови и чуть не отдавил голову одного из парней (что могло бы послужить поводом к его аресту, если бы старичок не производил впечатления полной немощности). Мобильного у него с собой не оказалось, поэтому, пока он добрался до средств связи и вызвал милицию, прошло еще чуть ли не два часа. Так что запас времени у меня был довольно приличный. Мой мешок, конечно же, нашли, в чем я мало сомневался, но, судя по официальным сводкам, отпечатков пальцев обнаружено не было, что меня очень даже порадовало. Хуже всего было то, что с помощью собаки они сумели обнаружить место моих тренировок. Первая же выдвинутая версия сводилась к очередному маньяку, который объявился в Кусковском парке, что, учитывая все улики, было самым правдоподобным решением. Но в дальнейшем была обнаружена сбежавшая девушка, которая, к моей радости, смогла добраться домой без дальнейших приключений, но в глубоком шоковом состоянии. Она попыталась рассказать, что с ней произошло (более-менее прийти в себя она смогла только после предварительной работы с психологами). Что интересно, ее отец сам заявил в милицию о нападении. Возможно, поэтому следователям удалось сопоставить мертвых парней и куски женской одежды, валявшиеся рядом с ними, и объединить девушку и насильников в одно дело. Сама девушка ничего толком рассказать не могла – похоже, ей теперь придется долго лечиться, прежде чем она снова сможет спокойно ходить по улице. Исходя из рисунка нападения на девушку, появилась новая версия, которую, похоже, придумали и раздули телевизионщики – что это озлобившийся отец пошел и покрошил всех насильников. Милиция на эту «утку» не купилась, причем по очень простой причине: папаша этой девушки был здоровенным дядькой, поэтому моя выброшенная одежда налезла бы на него с большим трудом, хотя сила удара топором свидетельствовала все же не в его пользу. Но от этой версии очень быстро отказались, к величайшей моей радости. Я не собирался подставлять невинного человека, который и так получил серьезный удар. Вскоре осталась последняя, самая вероятная версия – неизвестный мститель. До супергероя личность этого мстителя не доросла, но многие ему сочувствовали и хвалили. Эти слова были для меня бальзамом на душу, для этого стоило жить. Значит, я все сделал правильно. Как говорится, работа приносит наибольшее удовлетворение, когда ее нужность и пользу признают другие.

Зимние дни протекали монотонно, но не так чтобы неинтересно. Тренировать руки я не перестал, но оружие пока не торопился покупать – зачем необдуманно рисковать? Глупо попадаться не хотелось (да и умно тоже).

Мама почти всю зиму провела дома, изредка только наведываясь к бабушке, когда той становилось не очень хорошо. Я-то зимой в деревню ехать не хотел, я вообще не люблю снег, у меня на него аллергия. Как же я завидовал муми-троллям, которые зимой впадали в спячку! Книга о них часто помогала справиться с грустными мыслями и депрессивными настроениями. Я конечно уже вырос из детства, но вряд ли полностью. Человек, в котором уже ничего не осталось от ребенка – мертвый человек. Я же считаю себя живым, и даже больше того: у меня есть смысл жизни, а это уже много.

Я выполнил данное Насте обещание, и мы неплохо побродили по театрам и кино. Конечно, не всегда наши вкусы совпадали, но при правильном взгляде в любой вещи и любом событии всегда можно найти что-нибудь полезное для самосовершенствования. Часто я подолгу жил у Насти, и мы беседовали, как старики, сидя у телевизора и делясь своими мыслями и идеями. Однажды она спросила меня:

– Почему ты не хочешь заводить ребенка?

– Заводного ребенка? А что, наверно весело будет! – попытался отшутиться я.

– Да нет, я серьезно. Ты не хочешь, чтобы у тебя родился ребенок?

– Э-э-э, а я думал, что дети рождаются у женщин.

Она немного грустно улыбнулась.

– Ладно, построим вопрос по-другому. Почему ты не хочешь, чтобы у меня родился ребенок от тебя? – медленно подбирая слова, сказала Настя.

– А, ты об этом. Так бы сразу и спросила. А зачем он нужен?

– Как же – продолжение рода и все такое! – почти воскликнула она.

– А зачем продолжать свой род? – так же бесстрастно спросил я.

– Чтобы… чтобы оставить что-то свое этому миру. Свои гены, например, свои мысли, воспитывая ребенка как своего преемника и продолжателя.

«Н-да, сделать его своим продолжателем… Эх, знала бы ты, дорогая, о чем говоришь!» – подумал я про себя, а вслух добавил:

– Плодить армию массажистов – это, наверное, круто! А потом собирать с них дань, когда сам стану немощным и жалким стариком, так, что ли?

– Не в такой грубой форме, но по смыслу примерно то.

– Значит, если я тебя правильно понимаю, ребенок нужен для того, чтобы я, потратив минимум шестнадцать-восемнадцать лет своей жизни, вырастил себе замену, приносящую домой деньги и все такое. Ах да, еще стакан воды перед смертью надо не забыть! Кстати, оставить о себе память можно и не плодя потомков, а просто написав хорошую книгу, песню, сняв фильм и тому подобное. Причем искусство будет жить намного дольше, чем память обо мне каждого последующего предка.

– Ты все утрируешь, – обиженно сказала Настя.

– В какой-то степени, но вот ты, например, до какого колена помнишь своих родственников?

– Ну, – она задумалась, – я прадедушку помню.

– Вот видишь, значит, если у меня, как ты говоришь, родится ребенок, то меня мои дети и внуки будут помнить только три поколения, и вряд ли дольше. Ничего себе, называется – оставил о себе память!

– Ну, если ты так считаешь…

– Это я сказал, чтобы внести ясность. Но ты знаешь такую вещь, что дети – это не цветы жизни, дети – это вампиры? Они пожирают наше время, они пожирают нашу молодость, нашу свободу, ну и наши деньги, хотя это уже в меньшей степени. Они высасывают из нас силы и молодость. Думаешь откуда они такие подвижные, веселые и жизнерадостные? Потому что у них всегда есть подпитка!

Я ожидал бурю протеста на такое высказывание, а услышал лишь:

– Ты действительно так думаешь?

– Ну, в общем, конечно да. – Ответ встал в горле комом, не люблю я разочаровывать людей.

– Откуда ты можешь знать?

– Я слишком много общаюсь с детьми, и я знаю многих родителей. Ребенок расцветает – родители увядают, арифметика проста.

– Ты не любишь детей?

– Почему же, люблю, даже очень люблю, но не у себя дома. Дети – это существа, которые помогают этому миру держаться. У них еще незамутненный разум, они чисты. Именно поэтому я могу работать с детьми, но плохо отношусь ко взрослому населению этой планеты.

– А как же счастливые семьи?

– И чем же они счастливы?

– Их счастье в детях!

– Вряд ли, их счастье в их надеждах на детей. Многие, в большинстве своем бессознательно, считают своих детей долговременным проектом, который должен в конечном итоге реализоваться. Зато как только ребенок выпадает из намеченного пути, начинаются побои, отлучение от семьи, выбрасывание из квартиры, лишение наследства.

– Но природа – она же дала нам способность любить, радоваться своим детям, – попыталась она применить свой последний аргумент.

– Ты говоришь о животном инстинкте? Так на то человек и старается быть выше животных, чтобы управлять своими инстинктами, вот и все. Кто-то справляется и замечательно живет, а кто-то подчиняется и рожает, рожает, рожает.

– Похоже, ты так и не повзрослел, – грустно сказала она.

– Это точно, но давай отложим этот разговор на годик, а потом ты меня спросишь еще раз. Может быть, я изменюсь?!

– Хорошо, через год я спрошу тебя снова, и только попробуй мне так же ответить! – Она ехидно улыбнулась, притворно набрасываясь на меня и хватая руками за горло. Ее хват быстро перешел в объятия, и мы молча сидели обнявшись, думая о чем-то своем. Я люблю такое время, когда мы вот так сидим молча, обнявшись. Мысли текут своим чередом, а мы сидим и наслаждаемся обществом друг друга, делясь теплом своих тел, и нежностью, которая сквозит во всех, на первый взгляд еле заметных ласковых прикосновениях и поглаживаниях. Человек со стороны вряд ли бы что-то заметил – сидит себе парочка и сидит – но единение душ, сплетение тел, это все непередаваемые ощущения. Может быть, мы и не две нашедшие друг друга половинки, но мы очень друг другу подходим.

* * *

Зима – это очень хорошее время для размышлений. Идти никуда не хочется, холодно, противно, все, как говорится, белым-бело. Наверное, не зря в некоторых странах белый цвет – это цвет смерти. Я с этим совершенно согласен, ведь зима со своим снегом все замораживает и останавливает, останавливает бегущий жизненный сок в деревьях, усыпляет некоторых животных и насекомых, даже птицы бегут от нее куда подальше. Не все, конечно, есть продвинутые представители птичьего царства – вороны, воробьи и голуби. Их уже ничем не истребишь, да и не удивишь. Тридцатиградусный мороз – и ничего, прижались друг к другу или к веткам, распушили перья, и отлично. Еда под боком (благо помоек хватает), туалет вообще везде, так что живи – не хочу. А если жара тридцать градусов, так еще лучше – мясные отходы быстрее разлагаются, распуская вокруг себя умопомрачительные запахи, которые можно учуять и за пару кварталов от источника. В большей степени это относится к воронам, конечно, но и голуби не отстают – жуют все, что в клюв лезет. Вероятно, скоро перейдут на бумагу, резину и другие отходы человеческой жизнедеятельности. В небольшом отдалении стоят воробьи, которые съедают все хлебокрошечные изделия, находящиеся в округе. Как они успевают – непонятно, но голубям и воронам крошки перепадают нечасто.

Да, кстати, зима почти замораживает уличное движение, завалив большими сугробами все дороги. Скорости транспорта снижаются, иногда даже совсем тормозятся. Вот и сделаешь тут вывод поневоле: зима всегда ассоциируется со снегом (заметьте, белым), а где белое – там замораживание и остановка всякой деятельности, а значит, смерть.

Вот именно поэтому зима – это время остановиться и поразмыслить хорошенько. С Настей думать было сложновато, потому что всегда появлялся какой-нибудь отвлекающий фактор – то ее тело, то мелкие домашние дела, то покупки. Иногда я оставался дома, читал книги и играл в компьютерные игры, а иногда отправлялся к своему другу, который жил этажом выше и откликался на имя Алексей.

С Алексеем мы были знакомы еще с детского сада, и он был единственным человеком, которого я действительно мог назвать своим другом. На него всегда можно было положиться (во всяком случае, я всегда знал, в чем конкретно я могу на него положиться). На встречи он никогда не опаздывал, но зато уже раз в десятый поменял место работы. Более года он еще, по-моему, нигде не задерживался. Я всегда удивлялся такой его способности, но он объяснял все просто – скука. Работа слишком быстро надоедает, поэтому зачем себя мучить? Всегда можно найти что-то новенькое и интересное. В какой-то степени ему можно было позавидовать. Увольняться с одной работы, не имея в запасе другой – это в каком-то смысле мужественный поступок, я бы так не смог.

Поднявшись к нему в очередной раз, я спросил во время игры в шахматы – а что он думает по поводу того, чтобы с лица земли исчезли все гады, населяющие ее?

– Ты про змей, что ли? – уточнил он.

– Да нет, про людей, которые поганят жизнь остальным.

– Интересно, и как ты думаешь они могут все исчезнуть?

Я познакомил его со своей теорией естественного отбора и посетовал на то, что сейчас естественный отбор явно совершает ошибки, помогает жить и развиваться бессовестным людям.

– Естественный отбор никогда не ошибается, – ответил он мне. – Просто сейчас такое время, что людям, наделенным антисоциальными способностями, лучше живется. Они имеют неплохой процент выживаемости, да и возможностями к размножению их никто не обделял, вот и все.

– Возможно, ты прав. Но заметь, насколько лучше мы стали бы жить, если бы, например, не осталось ни одного вора.

– Можно не прятать деньги? – попытался съязвить он.

– И это тоже. Ну вот возьмем мою машину. Без воров мне не нужна сигнализация – это раз, замки на руль и на педали – это два, замок на бензобак – это три, секретки на колеса – это уже четыре. Да мне вообще будут не нужны никакие ключи, можно будет обойтись стартером. Это же какая экономия! Таскать ключи не надо, и, выходя из подъезда, не надо думать – увидишь ты свою машину или пустое место!

– Все это замечательно, для тебя это действительно выгодно, но выгодно ли это для производителей сигнализаций и других замковых приспособлений? Конечно, нет, так что делай выводы. Твоя выгода, выгода одного человека, сталкивается с выгодой многих – фирм-производителей, рабочих на местах и так далее. Воры дают работу многим тысячам людей, давая им обеспечить свои семьи и просто-напросто нормально жить.

– Интересная логика, – с сомнением ответил я. – А как же быть с насильниками и убийцами?

– Без зла нам не понять что такое добро.

– Ну, это все и так знают. Если есть тень, значит, есть предмет, если есть хорошее, значит, есть и плохое – иначе как бы мы их отличали друг от друга, если бы все было одинаковым, – заунывным голосом тут же продолжил я.

– Тогда что же ты меня спрашиваешь? – пожал Алексей плечами.

– Вот ты слышал об убийстве в нашем парке? – я уже очень давно хотел поговорить с Алексеем об этом, но все не решался, голос подводил всегда в самый последний момент, но сегодня я справился с собой.

– Это когда действовал Раскольников нашего времени? – шутя спросил Алексей.

– Точно, точно. Три трупа, один топор, арифметика проста.

– Нормально отношусь, а как же еще. Я тоже не против того, чтобы насильников и маньяков всегда кто-нибудь останавливал, но только тебе не кажется, что, убивая других, так называемый мститель или защитник – я уже и забыл, как там его газеты окрестили – сам становится маньяком?

– Не думаю, – я поспешно перебил его. Он затронул как раз струну, к которой я сам боялся подойти, но которая тихонечко звенела где-то на дальнем плане моей души.

– А почему нет? Кто чаще всех сходит с ума? – спросил он и тут же сам ответил: – Психиатры. А кто с трудом управляет собой и своей жизнью? Психологи. Помнишь пословицу – сапожник всегда без сапог? Так и мститель. Первое время у него будет эйфория: вот я какой, помог девушке, помог обществу, спас от преступников! Но ты не боишься, что через день-другой он посчитает преступниками тебя или меня?

– А почему он должен так посчитать?

– А ты не сказал ему «будь здоров», когда он чихнул, или нечаянно толкнул его в метро – здесь каждая мелочь может стать решающей.

– Тогда этот человек уже психически больной, если он так резко на все реагирует, – попытался ответить я.

– Так он уже больной. Какой нормальный человек стал бы убивать этих балбесов? В лучшем случае просто постарался бы их остановить, избив и вызвав милицию.

– Зато если бы он не справился, то избили бы уже его, и девушке бы он так и не помог.

– Кто знает? Вполне возможно, что достаточно было бы гневного окрика – люди, нападающие втроем на одного, редко бывают смелыми. Но тот, скорее всего, даже не пытался этого сделать.

– Вполне возможно, – задумавшись, повторил я его слова. – Ну ладно, не будем о грустном. – Пора было завершать это разговор, который уже стал меня напрягать, и во время которого Алексей умудрился поставить мне мат. – Давай-ка сыграем еще разок…

Неприятный разговор

Зима постепенно подходила к концу, а я все никак не мог определиться: что же лучше – нож или топор? Для верности решил купить и то, и другое. Топор купить оказалось намного легче, чем нож – ведь топоры, как оказалось, в общем-то, стандартные, – а вот с ножом пришлось повозиться. Мне очень хотелось купить точно такой же ножик, но такой никак не попадался. Похоже, опять придется орудовать топором, подозрения к которому у меня остались: все-таки много крови получается. Так можно с ног до головы извозиться и оставить чертову уйму следов, будь они неладны. Даже набор одежды с рюкзаком уже ждал своего часа, а ножа все не было.

Весенняя капель объявила о начале тепла. Такое событие нельзя было не отметить, поэтому я решил купить кучу мороженного и отправиться к Насте.

– Привет! Я что, не вовремя? – спросил я, услышав за дверью голоса.

– Почему же, как раз наоборот. Просто сейчас ко мне зашли подруги, поболтать о том о сем. Так что ты в самый раз. Особенно с мороженым, – тут же добавила она, заметив пакет.

Поздоровавшись со Светой и Таней, я присел на табуретку и затаился (как это состояние называла Настя). На самом деле я просто не знал, чем помочь их разговору – они прекрасно справлялись и без меня.

– А правда, что ты прочитал всего Диккенса? – почему-то обратилась ко мне Света.

Честно говоря, не люблю я, когда малознакомые люди мне тыкать начинают, а Света хоть и была Настиной подругой, но я ее знал очень плохо – видел лишь несколько раз. Да и Таню я знал почти только понаслышке. Но ничего не поделаешь – гость в доме, и все такое.

– Вроде как, – ответил я.

– Почему вроде? Ты что, уже не помнишь?

– Что-то помню, что-то смутно… А к чему Вы это спросили?

– Да так, я вот тоже им увлеклась, но очень уж тяжело он идет. Видимо, слог у него трудный, что ли… Тебе так не кажется?

– Нет, нисколько. Я прочитал его очень легко. На самом деле он все книги пишет с таким юмором, что остается только улыбаться. Конечно, встречаются и грустные моменты, но юмор проходит через все его произведения, как говорится, красной нитью.

– Это ты про «Пиквикский клуб»?

– Да нет же, про все его произведения. Я считаю так: если ты книгу понимаешь, то читаешь ее легко, если нет, то тяжело. Так что если Вам она тяжело дается, значит, Вы что-то недопонимаете. – Она смотрела на меня как на идиота, медленно переваривая слова.

– Это типа ты намекаешь, что я ничего не понимаю в Диккенсе?

– Я ни на что не намекаю, а озвучиваю свою точку зрения, вот и все. – Ссориться ни с кем не хотелось, и тут вовремя вмешалась Настя, ставя на стол блюдца с мороженым.

– Налетайте, разбирайте, пока все не растаяло, – весело сказала она и первой взяла себе блюдце.

Мы дружно ухватились за свои порции и почти целую минуту ели молча. Потом все же Таня не выдержала:

– Не понимаю, и что люди находят в книгах? Сейчас есть кино, чего себя мучить?..

Если бы я стал отвечать, то это наверняка было бы грубо, поэтому я сдержался и заел вылезающие слова большим куском мороженого, который чуть не застрял в моем горле.

Через некоторое время подруги стали вяло собираться с фразами: «Кажется, нам пора, да и засиделись мы у вас», и все в том же духе. На прощание, так сказать, Света протянула мне руку (честно говоря, терпеть не могу, когда женщина протягивает мне руку для пожатия).

– Вам будет приятно, если я пожму Вам руку? – немного невнятно спросил я.

– А тебе, видимо, нет, – то ли спросила, то ли констатировала она в ответ.

– Да я не об этом. Просто этот жест входит в столкновение с моим восприятием.

– Это каким же?

– Ну… Что такое рукопожатие? – немного замявшись, спросил я.

– Обмен приветствиями – ответила Света.

– Рукопожатие в дни своего изобретения означало то, что в руках у тебя нет оружия, вот и все. А какое главное оружие у девушки или женщины? – Все промолчали. – Это красота! Так значит, если вы протягиваете мне руку для рукопожатия, то вы этим показываете, что у вас нет оружия – а значит, нет красоты. Чего мне признавать не хотелось бы. Вот и все.

– Так ты считаешь меня красивой, поэтому не пожимаешь, – довольно быстро нашлась Света.

– В какой-то степени, – я уже и не знал, что ответить.

– А поконкретней? – настаивала Света.

Меня спасла Настя.

– Ты что, уже отбиваешь его у меня? – почти с вызовом спросила она.

– Нет, что ты. Просто он очень хорошо умеет играть со словами – хотелось посмотреть, как в этой ситуации он будет выкручиваться, – пошла на попятный Света, и мы наконец-то распрощались.

– Как же я устаю от твоих подруг, – пробормотал я, когда за ними закрылись двери лифта.

– Ты просто не умеешь с ними общаться, – нисколько не смутившись, сказала Настя.

– Думаю, ты права. Как говорится, я «просто не умею их готовить».

Настя недоумевающе посмотрела на меня.

– К чему готовить? Уж не к постели ли?

– «…Ли ли»? – передразнивая, переспросил я, но остальные слова потонули в страстном поцелуе, которым меня наградила, а может, пожурила Настя.

– А насчет рукопожатий – ты правда так считаешь? – позднее спросила она меня, когда мы доедали мороженое на кухне.

– Абсолютно да, – категорически подтвердил я свою позицию.

– Оригинально, ничего не скажешь, – она задумчиво уставилась в окно.

– Надеюсь, я никого не обидел? – попытался я сгладить ситуацию.

– Я тоже… – не выходя из задумчивого состояния, ответила Настя.

Открытие сезона

Свершилось, наконец-то! Я нашел его – я нашел то, что искал! Мой дорогой, мой любимый нож! Конечно, это был не тот же самый нож, но походили они друг на друга, как близнецы, если не врала моя память.

Теперь я тренировался каждый день, периодически меняя топор и нож. Руки я укрепил очень даже прилично. Скорее всего, если бы попытался, то сумел бы разогнуть подкову, просто под рукой ее не было. Драться двумя руками я попробовал, но понял, что это не мое. Тактика была разработана так: нож подвешивается на поясе или на ноге под штаниной у ботинка, а начало действия – за топором. Нож шел запасным игроком, мало ли что с топором случится.

Когда снег почти полностью сошел, и вокруг наметилась приличная слякоть, я подготовил смену одежды. Теперь я всегда, когда шел прогуляться, одевал «рабочую форму», чтобы не упустить неожиданно подвернувшийся случай. Ножик теперь тоже занял свое место, не очень привычное, но зато всегда рядом – на правой ноге в специальных ножнах над ботинком. Честно говоря, я бы предпочел держать его на поясе, но тогда он становился более заметным. Наверняка кто-нибудь мог обратить на него внимание, а мне это было совсем даже не нужно.

Передо мной встала другая проблема: где убивать? В Кусковский парк я больше ни ногой, у Ботанического сада тоже появляться не хотелось. Решение могло быть только одно – искать еще один парк или лесную зону, желательно рядом с водоемом. Относительно недалеко находился Кузьминский лесопарк, но, прогулявшись там разок, я решил, что этот парк не годится – резиденция Деда Мороза, много народу. А главное, в этом парке всегда полно детей. В более позднее время, конечно, становилось поспокойнее, но, в общем, было сомнительно. Битцевский лесопарк мог бы подойти, если бы на днях там уже кого-то не убили. Возможно, я опоздал – может, и спас бы несчастного.

Придется надеяться на судьбу, она направит меня в нужный момент. Так я рассуждал, еще не зная, насколько близка эта мысль к истине.

* * *

Больше месяца я бродил по всяким заброшенным местам, гулял по разным паркам, лесопаркам, но все без толку. Я уже начал унывать. Но судьба обо мне не забывала все это время, готовя подходящий случай.

Заметно подустав от всякого бродяжничества и выискивания, я решил пойти в самое хорошее и спокойное место на земле – на кладбище. Выбирать мне было без надобности, потому что самым родным и близким (в духовном плане) для меня было Востряковское кладбище, там была похоронена моя сестра. Это была печальная история.

Она всю жизнь была старше меня, лет на 5-10, точно не скажу, это не имеет определяющего значения. В детстве мы, конечно, как все нормальные братья и сестры, ссорились и даже дрались, но время шло, мы становились старше. Постепенно мы друг к другу привыкли (лет через пятнадцать после моего рождения), и склоки прекратились. В скором времени она вышла замуж и поселилась отдельно. Это и было ее ошибкой. Вся сила воли, которая могла перейти ей по наследству, похоже, досталась мне. Жаль, что я не мог с ней поделиться.

Муж от нее ушел, а ей досталась квартира и свобода, которой она тут же воспользовалась, но не во благо себе. Из всего разнообразия радостей жизни она выбрала не самые лучшие…

Вскоре я перестал с ней встречаться, потому что понял: помогать уже поздно. Пару лет приема наркотиков – и конец. Такой вот содержательной была ее жизнь. Когда она умерла, мне не было жаль ее. Мне было жаль того человека, который ушел тогда замуж и не вернулся. Потери на поле жизни неизбежны, но жаль, когда уходят родные люди. Я надеялся, что где-то там, в послесмертии, она проживет другую, более правильную и полезную жизнь. Мысленно я часто просил Бога, судьбу, высшие силы помочь ей, исправить ее и дать понимание – понимание смысла и интереса к жизни. Хотя насколько интересна жизнь Там – я, к сожалению, знать не мог.

Каждый год, а иногда и по два раза, я навещал ее, приезжая и разговаривая с надгробием. Так планировалось и на этот раз.

Солнце было еще высоко, когда я на машине подкатил к воротам кладбища. Религиозных праздников поблизости не наблюдалось, поэтому народу было немного, чего мне и хотелось – всегда приятно посидеть в тишине берез и поговорить с умершими или просто помечтать.

Идти мне предстояло недалеко – мимо церкви и мимо аллеи спортсменов, которую здесь недавно открыли. Миновав пару дорожек, я повернул в сторону, выискивая глазами нужную тропинку. Насколько же отличаются наши кладбища, забитые всевозможными заборами, скамеечками, плитами, от тех, что показывают по телевизору на американских или английских кладбищах, где все открыто и все свободно. Может, конечно, тоже врут. Но то, что у нас, явно не лучший вариант, когда, стараясь ни за что не зацепиться, пробираешься в самый центр «бездорожья», пытаясь отыскать глазами нужное надгробие. Так было и в этот раз. Я уже собрался повернуть на очередную нужную дорожку, как услышал приближающийся шум, а через некоторое время увидел и причину шума. Это оказалась группа подростков в явном подпитии. Что привело их сюда, сказать было трудно, но я и не хотел выяснять. Перебравшись через ближайший заборчик, я встал возле камня, на котором была нарисована звезда Давида. Фамилию я не разглядел, слишком был занят своими мыслями. Сам не знаю, на что я надеялся.

– Эй, еврейская морда, – донесся сзади развязный голос молокососа, поддержанный дружным смехом этой оравы. Я повернулся к ним и стал показывать на рот, пытаясь объяснить им, что я немой.

– Так он еще и немой! – Словно сказав что-то смешное, заводила снова прыснул. Я отвернулся от них обратно к могильному камню. Чудом не задев уха, рядом просвистела бутылка и врезалась в гранит, разлетевшись на мелкие осколки.

– Не отворачивайся, пока я тебе не разрешу, еврейская свинья! – Молокососы приближались ко мне, не скрывая кровожадных ухмылок. Их было шестеро, и каждый, казалось, готов был меня убить. Странно, я никогда не считал себя похожим на еврея, да и в роду никого не припомню, но, наверно, им виднее.

Топор был в рюкзаке, а нож на ноге, но сейчас ими пользоваться было очень рискованно – могли появиться люди, и тогда все, конец охоте. «Придется немного потерпеть», – мысленно решил я и приготовился к худшему.

За всю свою жизнь я дрался не более четырех раз, но гимнастическая подготовка всегда мне помогала. Почти непробиваемый пресс, который я продолжал качать изо дня в день, да и остальные мышцы туловища хорошо сдерживали полученные удары. Плюс ко всему можно было добавить «бешеную реакцию», как ее раньше называли друзья, особенно после того случая, когда с прилавка прямо перед нами сдуло сторублевую бумажку, а я сумел ее подхватить на лету. Единственный минус этой реакции состоял в том, что я не всегда знал, когда она себя максимально проявит. Такой вывод я сделал после одной из игр в волейбол, который был очень популярен в нашем классе. В тот день одноклассник с другой стороны площадки со всей силы ударил мяч ногой вместо обычной подачи, и тот летел точно в меня. В обычной ситуации я просто уворачивался, теперь же правая рука вылетела вперед и перехватила этот мяч без всякого вреда для себя. Что меня подвигло к этому, я не знал, все было сработано на каком-то высшем уровне. Но эпизод мне очень понравился и запомнился на всю жизнь. Хотя я не знал, когда точно смогу рассчитывать на свою реакцию, но я точно знал, что она меня не подведет.

Все драки, которые проходили у нас в школе, во всяком случае, со мной, всегда заканчивались мирно. Самый смешной эпизод был, когда я разбил своему противнику нос, а он мне губу, и (как сейчас помню) мы оба отмывались у одной раковины, останавливали кровь и подшучивали друг над другом. Прямо какой-то микс файт получился: сначала подрались, потом побратались.

Сейчас же я понимал, что все намного серьезнее, но все равно – применять оружие я буду только в экстренном случае, когда будет серьезная угроза моей жизни (или «целостности моего организма», как пошутил я про себя). Самое удивительное, что страх ко мне так и не приходил. Наоборот, я чувствовал, что пришло мое время, случай сам нашел меня.

Несмотря на то, что внутренне я весь собрался и был готов к побоям, удар в живот все-таки оказался приличным, практически пробив мою оборону. Согнуться до конца я не успел. Удар в голову откинул меня назад на могильную плиту, нога зацепилась за камень, и я, ударившись головой о надгробие, завалился на землю. Главное в то время, когда тебя бьют – это закрыть все жизненно важные органы, поэтому я закрыл голову руками, сложился калачиком, закрывая солнечное сплетение и пах. Дальше меня били уже ногами по туловищу, видимо, стараясь попасть по ребрам, по голове (точнее, по рукам, ее закрывающим). По ногам ударили всего несколько раз; больше наступали, чуть не сломав пальцы. Так как заборчик, огораживающий могилу, не давал всем сразу подойти и избивать меня, то несколько раз я слышал, как кто-то менялся. Какой-то пропитой голос периодически просил, чтобы ему тоже дали поучаствовать.

Как мне показалось, били несколько минут, но я терпел, об оружии даже и не думал. Единственное, чего я опасался, это чтобы они не полезли в рюкзак или чтобы не заметили нож на ноге, а в остальном все было нормально. Нельзя сказать, чтобы меня избивали каждый день, поэтому насчет нормальности я говорю относительно. Мысль о том, что скоро мне представится возможность сделать мир чуть чище, грела изнутри, давала силы и даже какое-то внутреннее злорадство. Видимо, притомившись, они добавили несколько хороших пинков, и я услышал, как они стали удаляться. Приподняв голову, я лишь краем глаза увидел пролетающую над головой бутылку, которая тут же разбилась о надгробие и осыпала меня осколками. Дружный хохот разнесся по всему кладбищу, и орда отправилась восвояси.

Нельзя было их упустить, но и подняться оказалось не так-то легко. Руки и ноги сильно болели – три-четыре удара по ребрам хорошо попали, но, похоже, переломов не было. Пальцы на руках разгибались с большим трудом, боль только сейчас накатила мощной волной. Хорошенько ощупав себя и сделав пару глубоких вздохов, я почувствовал, что прихожу в себя. Медленно, очень медленно ноги стали расходиться, и кровь более резво побежала по сосудам. Орда этих варваров удалялась неторопливо и с громким шумом. Именно поэтому я назвал их ордой. Причем слово «орда» родилось из оркских романов. Те вечно бродят из книги в книгу огромными ордами, шумя, гадя и разнося все вокруг. В играх я очень часто выбирал эту расу, но в жизни я был категорически против них. Орки должны жить в сказках и фэнтезийных романах, а не на улицах нашего города. Пора было это исправить.

Проверив, чтобы на могиле не осталось следов моего пребывания, кроме отпечатков кроссовок и вмятин на земле, я натянул перчатки и пошел следом за ордой.

Оказалось, что следить за такой оравой не так уж сложно. Шел я параллельными дорожками, скрывался за деревьями и кустами. Главное, как я понимал – не делать резких движений, которые обычно привлекают внимание, идти спокойно, не вызывая никаких подозрений у возможных очевидцев.

Шли пацаны медленно, о чем-то постоянно болтая. Слов мне не было слышно, но по периодическому хохоту можно было догадаться, что настроение у них хорошее.

Выйдя за пределы кладбища, они направились в прилегающий парк. Мысленно я улыбнулся: только бы теперь повезло. Беспокойство вызывало только количество орков (по-другому называть их уже не хотелось), шесть человек – это уже не игрушки. Придется ждать подходящего момента. Нападать на всех сразу было бы, мягко говоря, необдуманно. Поэтому мне оставалось только идти и идти.

Шли минут десять-пятнадцать. Я уже начал опасаться, что мы выйдем с территории парка, а на открытой местности, как говорится, ловить было нечего. Но вскоре впереди послышались голоса, прерываемые гомерическим хохотом. Вскоре послышались приветственные вопли, похлопывания по плечам, которые, похоже, можно было услышать за километр. Подобраться мне удалось довольно близко, и через кусты я разглядел почти всю поляну, на которой и происходило сборище. Некоторое время стоял оживленный говор, но вскоре все расположились вокруг горки веток, которую они, видимо, собирались поджечь. Теперь их стало девять. Хорошее число, но многовато, так нападать – почти что самоубийство. Во всяком случае, разоблачение. И то, и другое равноценно. Но был и обнадеживающий фактор – два ящика водки. Буду ждать. До темноты еще далеко. Главное, чтобы никто не заметил, а так, вроде, место глухое, лишний народ здесь шататься не будет. Хорошо они придумали – и для себя хорошо, и для меня.

Долгое время все было весьма банально. Выпивка, закуска, болтовня, вскоре и костерчик подоспел. Разговоры их были скучны и примитивны. Кто где подрался, кто где напился, кто с кем переспал. Вспомнили и про меня, но ненадолго. Похоже, я был не самой интересной темой, я был тем анекдотом, который рассказывают и тут же забывают. Как я понял, антисемитская тема была не их коньком, а так, мелким эпизодом. Самое главное, что не было девушек. Их убивать было бы намного сложнее, я был приучен никогда не поднимать руку на женщину. Прислушавшись хорошенько, я наконец-то понял, зачем они собрались. Это был мальчишник – завтра, или в ближайшее время, один из орков собирался жениться. Это была еще большая удача, нечего им плодить новых уродов. Теперь можно было убить двух зайцев, точнее, как минимум десять: девять присутствующих, и один потенциально рожденный. Не упустить бы момент! Это как на рыбалке: чуть прозевал – и все, ушла рыбка. На рыбалку я часто ездил, а вот на охоте ни разу не был, да и не хотелось никогда. Жалко было животных убивать, они ведь ни в чем не провинились. Конечно, я могу понять охотников – сам не раз с удовольствием стрелял в тире, и частенько мне мишенями служили бегущие железные фигурки животных. Но убивать ради развлечения – это подло, это недостойно человека. Неужели нельзя охотиться безопасным способом? Безопасным как для человека, так и для животного? Рыбаки сейчас все чаще и чаще начинают отпускать пойманную рыбу, почему же не сделать так и охотникам? Ведь можно же стрелять в животных усыпляющими пулями. Стрельнул, например, в медведя – тот завалился спать, можешь фотографироваться с ним сколько хочешь! А потом он проснется, ну, поболит голова немного, но зато он будет жить. Разве так не проще? «Да нет, конечно», – ответят мне охотники. Нам нужна кровь, мясо, нужна чужая СМЕРТЬ. Мы – вершина развития этой планеты, верх эволюции, и нам все еще нужна чужая СМЕРТЬ. В ней мы видим интерес и развлечения жизни. Чужая СМЕРТЬ дает нам жизнь. И мне тоже. Я не убиваю для развлечения, но я убиваю для будущего, я несу людям благо. Но все равно, СМЕРТЬ подонков и моральных уродов дает мне смысл жизни, дает мне саму жизнь. Неужели мы способны только на то, чтобы все поганить? Может быть, мы все орки? Мы не зеленые, но во многом точно орки. И что же мы будем делать, если к нам придут так называемые эльфы, высшие существа, душами которых правит свет, чтобы почистить нашу планету? Объединим все наши орды, точнее, государства, чтобы отбить общую угрозу, или продолжим грызню, попутно отвлекаясь на чужаков? Трудно сказать; на то мы и орки, чтобы быть непредсказуемыми. Мы счастливы, когда кричим «Ва-агх!!» и бросаемся уничтожать очередное чудо природы. Возможно, что эти парни, которые сейчас надираются водкой до свинского состояния, тоже чудо природы? И их нельзя уничтожать, потому что они как мы, они не лучше и не хуже нас? Но нет! Они хуже нас, они хуже большинства людей, они хуже меня! Освободить от них землю – это достижение, это победа над грехом, победа над еретиками, которые попирают мою веру в добро и справедливость. Я инквизитор, и я сделаю все от меня зависящее, чтобы скверна была убрана с этой земли.

«А интересно», – задал я вопрос сам себе, «если бы была возможность, то согласился бы я отправить всех неугодных, еретиков на другую планету, чтобы очистить свою»? И тут же сам себе ответил: «Вряд ли. Только их смерть даст нам, простым не оскверненным злом и тупостью людям, свободу. Свободу от страхов, от зла и тьмы наших сердец».

«Но ведь все равно будут рождаться такие люди, люди-орки, завистливые, злобные и морально ограниченные, а может, морально невосприимчивые, как Адам и Ева до поедания яблока?» – опять полезло с вопросами мое второе Я. И тут же я сам ему ответил: «Мы будем их воспитывать, и, если все будет бесполезно, они будут уничтожены. Постепенно исчезнут все гены зависти и злобы. Свет вернется в наши души, а там, где в душах свет, рождается и свет в жизни. Вся вселенная будет наполнена светом. И тогда не понадобится факел, чтобы бегать с ним по городу в поисках человека. В поисках человека, достойного жить на этой планете, жить в этой вселенной».

«А если инопланетное вторжение? В людях уже не будет злобы и не будет агрессии, что же тогда делать? Будете отбиваться светом сердец?» – мое Я продолжало настаивать.

«Нет, свет поможет овладеть знаниями. Безграничные знания дадут нам свободу от всего. Мы сможем себя защитить. Новые технологии, прорыв в науке – вот что важно. Ведь наша планета не вечная. Ну, поживет она несколько миллиардов лет, потом солнце отживет свое, и наступит очередь Земли. Если за это время человечество само не уничтожит себя, то ему придется успеть развиться так, чтобы планета уже не держала его. Полет к другим планетам – вот выход. Другие галактики, к ним надо стремиться! А куда мы попадем, когда нас все время тащат назад деградирующие идиоты? Сейчас, после окончания гонки вооружений, остается один шанс на серьезные разработки в космических технологиях – это туризм. Я надеюсь, что в будущем будут появляться фирмы, способные потянуть космический туризм. А когда начнется гонка за безопасность туристов и за интересность полетов, тогда и начнется новая космическая гонка, но гнать предпринимателей будет не гипотетическая польза в будущем, а реальная выгода сейчас. «Хотите полет на Марс? Пожалуйста!» – будут кричать одни. «Да что там Марс! Нептун или Венера – вот что Вам нужно. Быстрее к нам, покупайте билеты!» – будут кричать другие. Вот тогда может начаться настоящее развитие, развитие космического будущего человечества».

«Мечты, мечты…» – прошептало мое второе Я и отошло куда-то в сторону.

Хватит отвлеченных мыслей, надо быть готовым каждую секунду. Упустить свой шанс равносильно поражению.

Гулянка уже прошла свой пик и близилась к завершению. Орки были сильно выпившими, но с ног еще никто не валился, хотя многие уже усердно качались. Но их было девять! Прямое нападение будет тяжелым испытанием, но вот именно в такие времена можно узнать, на чьей стороне правда.

Тени заметно удлинились, но до темноты было еще далеко. Приятная теплая погода, не совсем характерная для начала апреля, благотворно влияла на мои нервы. Я практически полностью успокоился. Топор уже давно покоился в моей руке. Не могу сказать, что он уже просил крови – скорее, руки просились в бой, им нужно было действие. Начать я думал именно с топора, ведь доставать нож будет намного проще, если с топором выйдет неувязка. Долгое ожидание должно было вызвать мандраж, нетерпение, но ничего подобного – наоборот, я присмотрелся к противникам, теперь они были для меня подопытными животными. Парень, из-за которого все собрались, был невысоким, щуплым и каким-то невыразительным, чего нельзя было сказать о предводителе орды. Этот явно выделялся своим наглым поведением и плебейскими манерами, но в нем было что-то харизматичное, что и привязывало к нему остальных парней. Если я правильно расслышал, то его звали Макс. Некоторое время я даже думал: а не убить ли мне только его одного? Ведь без него у орды не будет предводителя, что на долгое время, а может и навсегда, отвратило бы всю компанию от злодеяний. Но, подумав хорошенько, я все же пришел к выводу, что злодеяния у них уже в крови, а раз судьба отдает их в мои руки, то грех этим не воспользоваться. Трое из этой девятки были крупными, на вид очень крепкими ребятами, с ними наверняка придется повозиться. Зато остальные серьезных подозрений не вызывали. Честно говоря, я бы даже толком их не различил, какие-то они были однообразные: дурацкие куртки, дурацкие прически, а главное – дурацкие полуспущенные штаны, которые удивляли своей способностью не падать довольно долгое время (минут пять, наверно). Что за ужасная мода, совершенное уродство. Что можно делать в таких штанах? Драться? Ха-ха! Может, убегать? Ха-ха вдвойне. Да в них даже нормально не потанцуешь. В них можно только псевдокруто выглядеть, вот и все. «Может, дать им помучиться?» – Я тут же отбросил эту мысль, ведь я не мучитель, я искоренитель. В общем, через пару часиков я уже относился к ним как к родным. В смысле не как к родственникам, а как к родным муравьям или тараканам.

Если орда начнет собираться, то придется атаковать. При прямой атаке существовало два серьезных минуса: первый – что я проиграю, второй – что они разбегутся. Оба варианта не годились, нужен был третий: я нападаю и убиваю всех. Очень жаль было то, что метанием ножа я так и не овладел. Точнее, овладел очень плохо, применять такое метание на практике граничило с самоубийством, или, как минимум, с полным провалом и потерей ножа. Но ничего, будем исходить из того, что есть: что имеем и что умеем.

Несколько раз пацаны отходили в кусты, но обычно недалеко и в противоположную сторону от меня. Но под конец у виновника сборища мочевой пузырь тоже не выдержал, и выпитая жидкость попросилась на выход. Что-то пробормотав своим собутыльникам, он направился к кустам. К сожалению, эти кусты были немного правее. Но ничего, не может же во всем везти. Рюкзак на плечи, топор в руках. Я медленно, в полунаклоне направился за ним. Похоже, этот парень был из стеснительных: он отошел довольно далеко, так что его действительно было не видно из лагеря. Убедившись, что никто не идет следом, я прислонился к толстому дереву метрах в пяти от него. Послышался треск расстегиваемой ширинки, а далее звук льющейся мочи. Независимо от того, насколько я их ненавидел, я не был животным. Поэтому дать тому доделать дела казалось мне справедливым. Как только он потянулся к ширинке, пришло время действовать.

Я успел сделать три шага, когда тот услышал мои шаги и стал оборачиваться. Четвертый шаг – его глаза встретились с моими, замах уже полностью готов. Пятый шаг – на лице у парня написано удивление, начинающее переходить в ужас. Я не дал завершиться переходному процессу – топор, опустившийся сверху вниз с правой стороны на шею виновника торжества, почти что отделил его голову от туловища. Только тихое шипение издало его горло – и все. Тело, ускоренное ударом топора, рухнуло на еле-еле пробивающуюся через старую листву траву. На лице непонятное выражение так и осталось: нельзя было разобрать, чего в нем больше – удивления или ужаса. Выяснять я не стал. Но, исходя из этого, пришел к выводу, что парень умер мгновенно. Хотя что такое мгновение? Иногда секунда может длиться целый час (во всяком случае, для того, кого это касается)… Вдруг в момент смерти у человека все сознательные процессы настолько ускоряются, что он все начинает воспринимать по-другому – замедленно, очень-очень замедленно? Именно тогда-то и может вся жизнь пройти перед глазами. Но именно здесь человек может получить по заслугам, получить свой ад или свой рай. Если человек умирает спокойно, в кругу семьи, с чувством выполненного долга, то его жизнь может пробежаться перед глазами, показывая все значимые и яркие события. Увидев, как много хорошего и полезного он сделал, человек умирает с чувством выполненного долга, с чувством нужности своей жизни, с чувством того, что все сделанное не исчезнет с его смертью, а останется для потомков. Это и будет началом его райской жизни, его райская жизнь начнется с райской смерти. А если человек много чего натворил, не сделал ничего значимого, и жизнь его была бестолкова и ничтожна, то его смерть может быть страшной. Страшной не потому, что она насильственная, а потому, что боль от удара ножа, пули, удавки, огня будет бесконечно долгой. Она будет длиться и длиться, каждая доля секунды станет часом. Адская жизнь этого человека перерастет в адскую смерть, а дальше в ад после смерти.

Хотя, возможно, это все фигня, и для каждого смерть является долгим и мучительным процессом. Когда тело расстается с сознанием, чувства притупляются, душа покидает тело и потом находится рядом, постоянно чувствует фантомные боли, как человек, которому ампутировали ногу, только теперь душа чувствует боль всего тела. Тела больше нет, а боль есть. Возможно, умирающему даже захочется почесаться, но ничего уже сделать нельзя. Тело отдельно, душа отдельно. Все может быть. Теорий бесконечное количество – я часто забивал ими свою голову, но еще ни одна не захватила меня полностью. У меня была собственная теория, но лучше я оставлю ее при себе, пусть каждый сам доходит до этого.

Начало было положено, причем в буквальном смысле: первая жертва валялась у моих ног. Постаравшись не вымазаться кровью, я вытер топор об куртку убитого и отошел подальше от тела. Теперь надо было подумать: подождать, когда труп, точнее, парня, начнут искать, и перебить всех поодиночке, или же напасть неожиданно. Логическое рассуждение зашло в тупик. Если я начну убивать их поодиночке, то, скорее всего, меня кто-нибудь заметит, и тогда уже придется всех отлавливать по очереди. А это будет очень трудно. Тем более что теперь они смогут оказать мне серьезное сопротивление. С другой стороны, их теперь восемь человек. В первой неожиданной атаке я вряд ли сумею убить больше двух. Значит, остальные шесть уже будут сопротивляться, а могут и драпануть через две-три секунды. Хоть они и пьяны, но самосохранение у людей (впрочем, так же, как и у животных) включается очень часто в самый неожиданный момент. Такое могло случиться и в этот раз. Единственное желание состояло в том, что их предводителя мне хотелось бы убить последним, что еще больше усложняло выполнение работы.

Подкравшись к поляне, я заметил, что орки уже начали собираться. Хотя это, пожалуй, образное выражение, так как ящики и бутылки забирать они явно не собирались, а забрать куртки и сумки было не таким уж хитрым делом.

Стараясь не выпускать их из вида и в тоже время держась за деревьями и кустами, я направился на противоположную сторону поляны. Мне показалось, что лучше нападать оттуда. Во-первых, там были кусты, а во-вторых, если парня пойдут искать, то именно в противоположном направлении, а значит, на меня не наткнутся.

Все орки уже собрались. Еще несколько индивидов сходили по мокрым делам, но все это было близко от лагеря и совершенно неудобно для меня.

– Где будущий жених? – вопросил наконец главарь. – Кто его видел?

– Да отлить он пошел, куда же еще, – ответил один из бугаев.

Они подождали еще пару минут.

– Заблудился он что ли? Эй, жених! – заорал Макс. – Давай быстрее, мы уже уходим! – Ответом ему была тишина. Послышались смешки и пошлые шутки. По звериному беспокойству Макса я понял: он заподозрил неладное. Похоже, зверь был глубоко внутри него, он опасный противник. Я уже подумал: а не убить ли мне его первым, чтобы потом не рисковать? «Трусливая мыслишка!» – обругал я сам себя. Не зря в фильмах и книгах все решается один на один: добро представляет один, зло – другой. Финальная битва покажет, что правит на этой земле – правда или ложь, тьма или свет. Сегодня я это узнаю.

– Ладно, парни, мы уже не можем ждать, – сказал один из бугаев.

Один из «спущенных штанов» его поддержал:

– Нам еще надо встретиться кое с кем.

– Топайте, топайте, – махнул им рукой Макс. – Мы тоже скоро идем.

– А ты знаешь, в какую сторону идти, а то я уже запутался? – обратился к бугаю один из «спущенных штанов», как я их назвал.

– Ну, вроде туда, – показал бугай рукой в мою сторону.

Это радовало. Значит, я правильно оценил обстановку. Но как только они направились ко мне, пришлось срочно ретироваться – нападать было еще рано. Надо, чтобы они отошли подальше от остальных.

Здоровяк шел грузно и хрустел всеми ветками, находящимися в округе. Его напарник почти семенил рядом, периодически уворачиваясь от попадающихся на пути деревьев: здоровяк-то шел там, где свободно, а «спущенные штаны» там, где толстяк, но между некоторыми деревьями пролезть вдвоем довольно трудно.

Они шли быстро, так что мне пришлось прибавить шаг. Это было опасно: чем быстрее идешь, тем громче получается. Но, похоже, они были слишком заняты своим разговором.

«Пора», – пронеслось у меня в голове. – «Теперь их вряд ли кто-то услышит, ну разве что я их буду долго мучить». Сейчас не хотелось нападать со спины, поэтому, сделав большой крюк, я зашел спереди. Делая крюк, я не боялся их потерять, потому что шум, который они производили, ни с чем нельзя было перепутать. Выбрав удобные кусты, я присел за ними, наблюдая за приближающимися путниками сквозь ветки. Все было рассчитано точно – первый удар по здоровяку, потом по «спущенным штанам», и дальше уже идет добивание.

Топор готов, ноги готовы, сейчас я разогнусь, как пружина, и топор полетит, направленный мною, точно в цель, сметая все и вся на своем пути. Неожиданно метра за четыре мелкий обошел здоровяка и встал с другой стороны, ломая мне все планы. Переигрывать было уже поздно. Что ж, значит мелкому придется меньше мучаться.

Они уже почти поравнялись со мной. Картина бойни уже пролетела перед моими глазами, теперь осталось только ее реализовать.

Шаг, еще шаг. Я спустил пружину. На лице мелкого не промелькнула даже тень удивления – он не успел повернуть голову в мою сторону, продолжая разговор со здоровяком. Я сам не ожидал того эффекта, которого добился: голова мелкого отлетела на несколько метров, прежде чем упала на землю. Тонкая шея не смогла остановить мой топор, и он пролетел сквозь него, как нож сквозь масло, и понесся дальше, увлекая меня за собой по инерции. Этого я никак не ожидал. Но хорошо, что здоровяки иногда тормозят: когда он опомнился, я был уже на ногах с занесенным топором. Однако удар не достиг цели – здоровяк отвел топор в сторону правой рукой. К счастью для меня, это не прошло для него бесследно. Сломанная рука плетью повисла вдоль его крупного тела, полностью открывая всю правую сторону. Я сделал взмах снизу вверх, но амплитуда была слишком мала. Удар получился слабым и лишь скользнул по ребрам врага. Но все же рана сыграла свою роль. Сработали инстинкты здоровяка, заставившие его закрыть рану на ребрах рукой. Это неосознанное движение стоило ему жизни, потому что, закрывая рану, он открывал голову, в которую я и вогнал топор по самую рукоять. Здоровяк издал громкий крик и завалился на спину.

Потом я долго вспоминал и не мог вспомнить: сначала был крик, а потом удар, или наоборот? Или же все это получилось одновременно? С одной стороны, несущественный вопрос, а с другой – вдруг это знание пригодится в будущем?

Надеюсь, остальные орки не слышали крика, а то это сильно усложнит дело. Насколько легко топор вошел в голову, настолько тяжело он потом доставался обратно. Мне пришлось наступить здоровяку на лицо, и, лишь хорошенько поднапрягшись, я сумел выдернуть застрявшее лезвие.

Кровищи натекло – просто жуть, да и разбрызгалось очень много. Мне показалось, что кровь заляпала все вокруг, включая меня. Честно говоря, не люблю я кровь, особенно когда она размазана по всему лесу. Проверять и добивать было некого: если такой удар по голове не убил здоровяка, то тогда его бы уже ничто не убило. Такая веселая мысль прокатилась в голове и исчезла. Рано еще радоваться, впереди меня ждет самая трудная часть работы. Осталось еще шестеро – как раз столько, сколько повстречалось мне на кладбище. Кстати, эти двое как раз были из той шестерки, так что можно сказать – я с ними поквитался.

Быстрыми перебежками я направился обратно к лагерю орков. Вдруг они уже обнаружили труп? Это могло их серьезно насторожить, а тогда подойти к ним неожиданно будет очень трудно.

Шум в лагере стоял невообразимый, так что предсмертного крика здоровяка они точно не слышали. Это успокаивало, но крик одного из «спущенных штанов» раздался весьма некстати.

– Он лежит там весь в крови! Я видел его! Его убили! – Так он орал, с ним уже явно приключилась истерика.

Остальные даже не пытались его успокоить. Лишь Макс, быстрее остальных пришедший в себя, сразу взял ситуацию под контроль.

– Тихо, успокойся. Пойдем посмотрим. – Последние слова относились к оставшимся бугаям. – Неужели в этом лесу маньяк объявился? – добавил Макс с нервной усмешкой. – Иди, показывай, – обратился он к разнывшемуся очевидцу.

– А нам чего, здесь торчать? Мы тоже пойдем посмотрим, – почти в один голос вмешались двое неучтенных «спущенных штанов».

– Уже испугались? Ладно, пошли, – смилостивился Макс.

Они всей толпой направились в сторону первого трупа, точнее, виновника торжества, а теперь еще и виновника переполоха.

Я не хотел, чтобы они уходили с поляны. Все должно было решиться здесь и сейчас. Удаляющиеся спины пробудили во мне охотничий инстинкт. Я бросился на врагов. Сначала думал крикнуть что-нибудь воинственное, но тут же передумал – может, успею ударить одного-двух сзади, прежде чем они меня заметят. Это будет намного эффективнее, чем потенциальный страх, который мог пробудить в них мой крик.

Удар по шее последнего из орков свалил того с ног, и, хотя он не произнес ни звука, удар топора был слышен хорошо. Я выбрал удар по шее, а не по голове, потому что уже заметил, насколько трудно доставать лезвие топора из черепа.

Голову парню я не отрубил, но участником драки ему уже не быть. Сейчас я не повторил предыдущей ошибки и не дал инерции топора увлечь меня за собой. Первый удар наносился прямым в шею, после которого я тут же, разворачивая топор в воздухе, рванул его обратно, врубая под ребра второму парню со спущенными штанами. Тот захрипел и повалился на землю. Но теперь уже мне самому пришлось отпрыгивать назад, потому что бугаи и Макс довольно быстро пришли в себя и попытались меня схватить. Бой остановился.

– Это ты? Еврейская морда! – Казалось, все негативные эмоции – изумление, страх и ненависть – звучали в его голосе.

– Ты все это устроил, чтобы отомстить? – Дальше шли одни ругательства, которые я не буду воспроизводить.

В ответ я лишь покачал головой.

– Нас четверо! Мы разорвем тебя! – Последние слова звучали почти истерично.

Честно говоря, по большому счету их было трое. Четвертый, который нашел труп, явно был не боец. Главное – проследить, чтобы он не смотался, а то он меня видел. Таких свидетелей никто не любит, не считая того, что я и так уже приговорил его к смерти.

В глазах бугаев страха я не увидел. Возможно, их мозги были так малы, что не вмещали в себе много эмоций сразу, а может быть, они действительно были очень смелыми ребятами.

«Сначала мне надо прорваться к трусливому. Избавившись от него, можно быть спокойным – эти не побегут».

Трое бойцов во главе с Максом стали меня окружать. Нападать никто не торопился. Они медленно подходили ко мне, а я не торопясь отступал.

– Что, уже поджилки затряслись? – злорадно сказал Макс, он как раз шел по центру. – Встречаться лицом к лицу страшно? Еврейская морда! – со злобой добавил он.

Я молчал – не стоит разговаривать, зачем сбивать себе дыхание, а уж тем более тратить свои нервы на жалкие препирательства? Четвертый, нытик, тем временем таращился на меня из-за спины Макса, даже не из-за самой спины, а стоя в некотором отдалении.

Улучив момент, я бросился на Макса. Тот от неожиданности чуть не отпрыгнул в сторону, но закрыл голову руками. Я же, уклонившись вправо, обогнул его и бросился на трусливого. Тот, не ожидав такого поворота событий, поздно сообразил, что смерть сейчас летит прямо к нему. Он попытался убежать, но я был уже на скорости, а он только рванул. К тому же он совершил главную ошибку: надо всегда смотреть на врага, не выпускать его из виду, а он побежал, отвернувшись. Топор стремительно ударил его по голове. Удар получился скользящий и лишь немного рассек кожу на бестолковом черепе. Но, хоть голова и не была пробита, парень повалился замертво – скорее всего, он просто потерял сознание. Но выяснять это сейчас мне было несподручно, я уже развернулся к оставшимся противникам.

– Ах ты, гад! – Честно говоря, там были другие слова, но я не собираюсь марать ни бумагу, ни свои мысли грязными словами.

Макс бросился на меня. К сожалению, я не успел в воздухе развернуть топор лезвием вперед, поэтому удар в солнечное сплетение пришелся Максу обухом. Тот охнул и, согнувшись, повалился на остатки старой листвы. В это время ко мне подлетели оба бугая, причем, естественно, с разных сторон. Резко разогнувшись, я направил лезвие топора в голову правого бугая. Но удар был неточен – во всяком случае, я целил явно не туда, куда попал. Лезвие попало прямо по зубам противника. Это было ужасно: теперь во все стороны разлеталась не только кровь, но и зубы. Честно говоря, создавалось ощущение, что мои зубы сами прочувствовали этот удар (даже когда ложкой нечаянно по зубам заденешь, уже неприятно, а тут топором!).

Возможно, именно это потерянное мгновение сыграло небольшую роль в продолжении драки. Я получил удар в спину и покатился по траве. Но, размышляя позднее, я посчитал, что все равно не успевал развернуться ко второму бугаю.

Падая, я пролетел в каких-то сантиметрах от размахивающего руками Беззубого (так его теперь стало легче отличать от второго бугая). Похоже, тот совсем взбесился и молотил руками направо и налево. Я упал на живот и тут же перекатился через левое плечо, уходя от возможного продолжения ударов. Но бугай и не думал продолжать. Ударив меня ногой в спину, он побоялся сразу же бросаться на меня. Конечно, он мог подумать, что я ударю с разворота, или просто побоялся нападать вот так вот сразу, а может, побоялся попасть под раздачу Беззубого – но факт остается фактом. Когда я перевернулся на спину, бугай стоял в двух метрах, сжав кулаки, но не двигаясь вперед.

– Чего остановился? – Макс вскочил с земли. – Мочить его надо!

Он сам бросился на меня. Бугай, как бы очнувшись, тоже пошел вперед, а Беззубый, растратив всю энергию, схватился руками за рот и упал на колени.

Я рывком вскочил на ноги, одновременно махнув топором перед собой. Это на секунду сдержало нападающих, но тут же, разделившись, они стали заходить с двух сторон. Удобнее было нападать на Макса, но все же хотелось оставить его напоследок.

Раненый нытик стал приходить в себя, делая робкие и довольно неловкие попытки подняться. Я бросился вперед, бешено размахивая топором, но не для того, чтобы кого-то задеть, а чтобы снова проскочить межу ними. Макс попытался сделать мне подножку, но именно на это я и рассчитывал – ведь с голыми руками в упор нападать они вряд ли будут. Однако, перепрыгнув ногу Макса с большим трудом, я споткнулся и кувыркнулся вперед, чуть не поранив топором самого себя. План снова удался, я снова оказался у нытика. Удар пришлось наносить, стоя на коленях, но, вложив всю свою силу, я сумел воткнуть топор ему в спину, однако выдернуть его мне уже не удалось – страшный удар отбросил меня от раскуроченного тела. Топор так и остался у парня в спине. «Макс все-таки молодец, зверь, а не человек. Хорошая реакция и адекватные действия, будет тяжело», – Эта мысль поверхностно, как дуновение ветерка, пронеслась с тихим шелестом и улетела. Сейчас мне угрожала серьезная опасность.

Сосредоточив внимание на Максе, я поздно среагировал на бугая, который наступил своим тяжелым солдатским ботинком на мою левую руку.

– Попался, козлина! – завопил Макс и попытался ударить меня в лицо носком ботинка. Я еле-еле сумел правой рукой закрыться, но, к сожалению, после этого удара на следующий день на руке появился приличный синяк. Бугай ударил мне в грудь свободной ногой, ногу с руки из предосторожности он так и не снял. И тут же второй удар нанес Макс, но теперь не по лицу, а по ребрам. Не помню, сколько еще ударов я успел пропустить, когда мне удалось согнуться и дотянуться до ножа. Это оказалось серьезной неожиданностью для нападавших. Выдернув нож, я, не останавливаясь, резанул вскользь по ноге Макса. Лезвие прошло по ботинку, разрезая кожзаменитель и шнурки, но не доставая до ноги. От неожиданности Макс отскочил назад, а я, повернувшись, воткнул нож в икроножную мышцу бугая, как раз точно в ногу, которая фиксировала мою руку. Удар оказался безупречным – кость не была задета, поэтому лезвие вошло легко и также легко вышло обратно. Если бы я потерял нож, это было бы ужасно. Бугай взвыл и повалился на траву, хватаясь за раненую ногу. Я вскочил на него и ударил ножом в горло. Краем уха услышав приближающиеся шаги, перекатом в сторону я спас себе жизнь, потому что Макс выдернул топор из мертвого приятеля и нанес им сильнейший удар сверху. Если бы не перекат, то топор наверняка пробил бы меня насквозь. Но так топор просто утонул в животе теперь уже точно мертвого бугая. Ярость Макса была неописуема. Он сильнейшим рывком вырвал топор из трупа и бросился на меня, неуклюже, но очень быстро размахивая топором перед собой.

Вот черт, как теперь к нему подобраться? Отступать пришлось очень быстро.

– Боишься? Стой, козлина, ты уже труп! – Постоянно что-то крича, Макс преследовал меня по всей поляне. Так мы могли бы бегать довольно долго, но я забежал за Беззубого бугая и встал за ним. Тот все еще держался за изувеченный рот и раскачивался из стороны в сторону. Дальше все происходило, как в замедленном кино. Я схватил Беззубого за волосы и, отклонив его голову назад, хотел перерезать ему глотку. Но мешались руки, закрывающие рот, что я по тупости или несобранности своей не учел, поэтому резанул не по горлу, а по рукам. Обезумевший Макс в это время, не останавливая движения ни на мгновение, закричал: «Не-е-ет!» и нанес сильный удар между мной и Беззубым. То ли он надеялся, что я отскочу и оставлю бугая в покое, то ли просто боялся задеть друга, но руки-то я убрать успел, а он остановить движение топора – уже нет. Топор потянул его к земле, а я, недолго думая, нанес ему удар ножом под ребра. Потом еще и еще. Пока он оседал на землю, я нанес не менее четырех ударов, причем некоторые уже пошли между ребер. Макс так и завалился на раненый бок, не выпуская топора из руки. Честно говоря, хоть это и не очень приятно говорить, он умер как воин. И если считать, что люди, умершие с оружием в руках, попадают в особое место, место славы великих воинов, то Макс мог попасть именно туда, если только за свои злодеяния не заработал камеру пыток. В живых остался беззубый израненный бугай.

Существовал огромный соблазн запутать следствие и представить все так, будто все убийства совершил Макс: ведь он сейчас лежит с топором, отпечатки на топоре его, да он даже сам добил одного из своих! Но, поразмыслив трезво, как принято говорить, я добил бугая ножом и этим снял все вопросы. Теперь уже вряд ли кто поверит, что всех замочил один и тот же человек. Я подошел к каждому убитому и нанес по одному удару в горло – так, на всякий случай.

Внимательно осмотревшись на поляне, я был почти шокирован: вся поляна в крови, повсюду попадались кровавые островки, а уж возле тел убитых – целые континенты.

Хорошенько осмотревшись, я пришел к выводу, что здесь мне больше делать нечего. Долго мучила только одна мысль: оставить топор или забрать? К сожалению, у меня были весьма скудные знания по поводу работы нашей милиции. Я опасался того, что по топору они сумеют найти место его продажи. А вдруг еще и продавец меня вспомнит – к чему рисковать? Достаточно того, что первый топор и так уже в руках оперативников.

Солнце практически зашло, и парк уже готовился к ночной жизни. Стоило поторопиться: дорогу назад я помнил очень смутно, а мне обязательно надо было добраться до машины. Отойдя подальше от места бойни, я быстро и очень аккуратно переоделся. Возможность испачкать запасную одежду вызывала серьезное опасение. Одежду я переодел всю, кроме кроссовок, их переодевать пока что не было смысла. Сложив все в рюкзак и немного переведя дух, я направился к кладбищу. Я очень много и с самого детства бродил по лесам, так что ориентировался в лесу хорошо, а уж парк не должен был вызвать особых затруднений. Но темнота слишком сильно меняет все очертания, не давая точно понять, что впереди и куда идти. Проплутав минут десять, я все же выбрался на знакомую дорожку и быстрым шагом направился к выходу. Теперь заблудиться было просто невозможно, но не давала покоя одна скверная мыслишка: слишком уж долго моя машина торчит у кладбища, а ведь оно уже должно закрываться, если уже не закрыто.

Не знаю, насколько было оправдано беспокойство, но, когда я пришел к машине, она стояла там не одна, а это уже радовало. Что-то одно всегда привлекает внимание – одна машина, один человек. Зато если этого «чего-то» несколько, а лучше много, тогда вообще, как говорится, «можешь спасть спокойно». Только предварительно потоптавшись у других автомобилей, чтобы сбить следы, я подошел к своей машине.

Бросив рюкзак на заднее сиденье, я поспешил ретироваться. Самый большой минус Востряковского кладбища, во всяком случае, для меня – это отсутствие водоема. Точнее, я не знал, что поблизости в парке был какой-то пруд. О его существовании я узнал намного позднее, но думаю, что это и к лучшему. В такой близости от места преступления наверняка могли проверить все лужи. Дождь не собирался проливать свои все смывающие струи, так что все следы останутся на месте. Прискорбно, но избавиться от одежды и оружия было необходимо. Я выбрался на кольцевую и поехал, стараясь придумать наиболее удобный вариант. Перебрав в голове все известные мне водоемы, я понял, что мне нужно – Новорижское шоссе. Когда-то я ездил по нему к каким-то родственникам на дачу. Теперь эти знания могли мне помочь.

Новорижское шоссе – это скоростная трасса, вдоль которой расположено большое количество всяких озерков, речек, ручейков. На память пришло небольшое озеро, которое было совсем недалеко от МКАДа. Десять-пятнадцать минут езды – и я на месте.

Радужные мысли быстро омрачились серьезной пробкой, в которую я попал. На улицы уже повыезжали «подснежники», так что машин было предостаточно, даже больше, чем предостаточно, раз в десять. Мы еле-еле тащились, поглощая километры со скоростью сонной улитки. Народ возвращался после работы. Можно сказать, что я тоже возвращался после работы. Но моя работа – она же мое хобби, и она же мой долг. Три в одном – как это должно быть замечательно! У кого еще есть такое сочетание? Правда, за такую работу не платят, а я не вор и не грабитель, чтобы обыскивать трупы, но моральное удовлетворение во сто крат превосходило все возможные денежные награды. Сам воздух, окружающий меня, становился чище и прозрачнее, мир освобождался от гнета мерзости и гадости. Хоть на чуть-чуть, на одну сотую процента, но я сделал мир лучше – так мне тогда казалось. Теперь эти орки не будут избивать ни в чем не повинных евреев. Хотя я и не думаю, что они плохо относились конкретно к евреям – они могли напасть на любого, абсолютно любого человека, попавшегося на пути, и избить его, прикрываясь дешевыми лозунгами. Сегодня побьют еврея, завтра мусульманина, послезавтра лицо кавказской национальности, и так далее. Русские тоже не избегают этой участи: всегда можно найти предлог, чтобы побить – то одет в американский костюм, то волосы не те, то ездишь на капиталистических скейтах или роликах. Для моральных уродов всегда есть предлог, чтобы оторваться по полной. Как говорил волк: «Ты виноват лишь в том, что хочется мне кушать». На современный манер это будет примерно так: «Ты виноват лишь в том, что хочется мне драться!» (или «оторваться» – кому как больше нравится). Причем волк был честен, а эти орки нет. Они всегда прикрываются предлогом и нападают толпой. Один на один – это опасно, можно получить, зато всей дружной толпой – это пожалуйста, это мы безумно смелые. Шестеро на одного – отлично. Не бойтесь, мы вас нормально побьем, в самый раз, может, даже сумеете дойти до дома. А может, и не сумеете, но это уже неважно. Вы виноваты в том, что попались на нашем пути. И понеслась…

Как говорят некоторые защитники этих уродов – не надо их трогать, они молодые, перебесятся, начнут жить нормальной человеческой жизнью. Хотя еще вопрос: что такое эта нормальная человеческая жизнь. Если проследить историю всего человечества, то сразу понятно: нормально для него отнимать, убивать, воевать и захватывать, все остальное – побочные продукты первых процессов. А тут еще сам собой возникает вопрос: «А сколько же ждать, пока эти уроды перебесятся»? Пока это произойдет, будут искалечены ни в чем не повинные души, души других людей – чаще всего таких же подростков, как и они. Я исправлю то, что не в силах сделать закон. Я уничтожу их, во всяком случае буду уничтожать, пока бьется мое сердце, пока я еще стою на ногах и пока еще могу держать в руках оружие.

Солнце уже зашло, только свет фонарей и фар освещали дорогу. В каком-то смысле мне нравилось ездить ночью: все становилось таким сказочным и волшебным. Скорость, которая при дневном свете казалась нормальной, в темноте казалась огромной. Особенно если едешь по загородной дороге, то вылезающие из-за угла деревья, столбы, со всякими надписями, создавали удивительную динамику. Только теперь можно увидеть, что надписи светятся! Первый раз, когда едешь в темноте, все воспринимается как волшебство, только потом в памяти всплывает, что есть специальная краска, которая не светит самостоятельно, а просто отражает свет моих фар. Но когда ты едешь, то об этом не думаешь – все кажется загадочным, а иногда и немного жутким.

Сегодня до небольших деревенских дорог я не рассчитывал добраться, поэтому все выглядело достаточно простым и обыденным. Вот наконец-то я доехал до поворота на Новорижское шоссе. Хорошо, что здесь не было поста ГАИ, а то пришлось бы понервничать. Конечно, в душе я понимал, что документы у меня в порядке, машина тоже, и кто подумает обыскивать рюкзак обычного рядового водителя? Но у хороших гаишников глаз очень наметанный, так что он с полулета может определить: едет законопослушный человек, которому нечего опасаться, или подозрительный бродяга, которому есть что скрывать.

Теперь осталось отстоять небольшую очередь на поворот – и можно ехать, здесь уже намного свободнее. Какая же радость, что все-таки не всем надо ехать именно здесь! Кто-то живет совершенно с другой стороны и пользуется другими дорогами, хотя иногда в особенно крупных пробках кажется, что собирается весь город. Честно говоря, когда у меня есть возможность, я оставляю машину дома. Без машины можно ехать и читать – например, в метро или электричке. Езда в машине – это бездарно потраченное время (если, конечно, ты едешь на месте водителя). И хотя я был сторонником того, что ничего не бывает зазря и напрасно, но все равно предпочитал машине пешеходную прогулку и совершенно не понимал людей, которые спокойно могут добраться до работы общественным транспортом, а иногда даже пешком, но предпочитают сесть в машину и просидеть в ней лишние двадцать минут (а то и полтора часа), лишь бы показать, какие они крутые – они же едут на машине, да и вообще их центр тяжести может передвигаться только на колесиках! Вот так вот, и точка.

Минут через двадцать я был уже на месте. Здесь еще горели дорожные фонари, которые освещали прилегающую к дороге местность метров на сто, не меньше. Остановившись на обочине и включив аварийный сигнал, я вышел из машины. Немного побродив возле нее, я убедился, что поблизости никого не видно, кроме проезжающих мимо водителей, которые всегда могли подумать, что я пошел в, так называемый, приобочный туалет. Добравшись до озера (если это, конечно, было озеро – во всяком случае, выглядел водоем довольно большим, и раньше, проезжая мимо, я видел здесь рыбаков), я был почти счастлив, надеясь на конец сегодняшнего приключения.

Еще недели три назад я предполагал, что использованные вещи придется куда-нибудь отвозить, поэтому приготовил большой камень – ведь веса топора тогда хватило с большим трудом, чтобы утопить рюкзак с одеждой. Оказавшись возле воды, я вспомнил, что этот камень так и остался лежать в недрах багажника. Вернувшись и запихнув камень в рюкзак, я опять пошел к воде. В это время года здесь бывало немного народа. Так и сегодня: весь берег – во всяком случае, его видимая часть – был абсолютно безлюдным. Я отошел подальше от желтого неяркого света фонарей. Присев на подвернувшийся бугорок, я переодел кроссовки, стараясь наступать только на сухую землю, чтобы возможных отпечатков оставалось как можно меньше. Я не думал, что это место быстро найдут, а за неделю или две наверняка пройдут дожди, которые смоют все, да и другие отдыхающие могут поработать на славу, затаптывая следы с не меньшим усердием. Немного разбежавшись, я бросил рюкзак подальше от берега. Надеюсь, что из проезжающих машин на это никто не обратил внимания. Всплеск пришелся на темную часть озера. Теперь найти рюкзак смогут только те, кто знает, где искать, или же случайный рыболов, закинувший донку в неудачном для меня месте. Но к тому времени я буду уже далеко. С такими мыслями я поспешил обратно к машине.

Только теперь, сев в машину и тронувшись дальше по шоссе в поисках разворота, я ощутил, насколько устал. Только теперь, когда сошло все нервное напряжение, боль нахлынула на меня сильнейшей волной, так что мне чуть не пришлось снова тормозить. Но вскоре, совладав с собой, я выровнялся и продолжил движение в общем потоке. Нужный разворот не попадался довольно долго, но пять-десять километров спокойной езды пошли мне на пользу: боль почти отпустила, и сознание смогло отвлечься от мрачных мыслей.

Разворот оказался очень длинным. Машина как бы нехотя, но старательно преодолела все повороты и вернулась в привычную колею Новорижского шоссе, которая плавно перешла в занимательное МКАДовское движение (занимательное, потому что оно всегда занимало много времени).

Страшно хотелось помыться и завалиться спать. Успокоенный разум все же не сильно помог в успокоении боли. Ребра болели нестерпимо, да и остальные части тела не отставали. Уже почти засыпая за рулем, я поймал себя на мысли, что еду к себе домой – точнее, к маме. Может быть, стоило поехать к Насте? Мама, как обычно, начнет расспрашивать, почему я «так поздно», говорить, что она «думала, что я уехал к Насте», и все такое. К тому же она может заметить, что я в плохом состоянии и что у меня все болит. С другой стороны, перед мамой не придется раздеваться, а Настя точно заметит все синяки, царапины и кровоподтеки, которыми меня украсили злобные орки. Все же пересилила идея ехать к маме.

Дома я объяснил свое позднее возвращение тем, что был у друга в гостях. Но вопрос: «А что это у тебя под носом и на щеке? Неужели кровь?» чуть не поверг меня в шок. С вопросом: «Где кровь?» я подошел к зеркалу и стал тянуть время, делая вид, что рассматриваю лицо, на самом деле придумывая оправдание. «Да это кровь сегодня текла из носа – вот, видимо, плохо оттер», – сказал я наконец и сам себе удивился, как удачно сочетался этот ответ с правдой. У меня действительно периодически шла кровь из носа: вероятно, когда давление в черепной коробке зашкаливало, организм сам себя спасал, выплескивая ненужную кровь через нос. Как все-таки были мудры наши предки, которые почти при любых болезнях пускали своим пациентам кровь. Это ведь на самом деле очень помогает. Однажды, когда у меня потекла кровь из носа, я не стал ее останавливать, а стоял и спокойно ждал, когда это прекратится. И хотя минут через пять все равно пришлось вмешаться, потому что прекращаться ничего не собиралось, зато в голове появилась такая легкость! Если раньше мысли варились в голове, как в переполненном котле, то после кровопускания наоборот – они летали и парили в необычном легком и головокружительном танце. Это чувство тогда сильно захватило меня, но самовольно экспериментировать с ним я не решился. Кто знает – может, это временное явление? А вдруг еще перестараешься нечаянно, и тогда придется долго приходить в себя. Все это было страшновато и в тоже время безумно интересно. Играть и экспериментировать с возможностями своего тела всегда было насущной потребностью нормального человека. Я не был исключением и посвятил этому несколько лет. Я научился сознанием нагревать себе руку, задерживать дыхание почти на три минуты и прочим вещам, но играть с кровью не советовал бы никому. Заигравшись, можно было потерять все. Такое развитие событий не может входить в планы нормального человека, к которым я пока что себя относил (ну, во всяком случае, в какой-то степени).

Моя выдумка имела успех. Мама поверила в нее без тени сомнения.

– Опять давление? – лишь спросила она.

– Похоже на то, – ответил я.

– Да, соседка сегодня тоже жаловалась на головные боли, – Поддержала свою уверенность в происхождении пятен крови на мне мама.

– Что-то я вообще себя плохо чувствую. Пойду, полежу в ванне – может, все и пройдет, – сказал я, нисколько не преувеличивая.

Мое физическое состояние явно оставляло желать лучшего. Мама, конечно же, это заметила и сразу засуетилась.

– Может, тебе приготовить чего, перекусить или попить?

– Нет, спасибо. Ванна, полная теплой, почти горячей воды – вот что мне сейчас нужно.

Горячая ванна – это вообще идеальное место для лечения всех болезней. Я в своей жизни, практически не болел. Чуть только небольшое недомогание – хоп, ванна готова, я уже в ней, и через тридцать-сорок минут я уже как новенький. Вероятно, вода очень хорошо забирает весь негатив и болезни из организма. Причем в этом я убеждался не раз за всю свою, пускай еще не очень долгую, жизнь.

Надежно закрывшись в ванной и сняв одежду, я ужаснулся: оба бока были почти полностью синими. Тщательно себя прощупав, я убедился в том, что ребра целы, хотя в двух местах было подозрение на трещину. Пальцы на левой руке опухли и тоже сильно болели – этот здоровенный гад прилично мне ее отдавил. Единственное, что было практически в норме – это ноги. Всего несколько царапин, и все. Но самое удивительное: меня ни разу серьезно не приложили по голове, а значит, внешних следов (кроме опухшей руки) практически не оставалось. Что ж, это была удачная операция.

Внимательно осмотрев себя, я понял, что ванна мне сегодня не грозит. Если есть трещины, то первый день лучше приложить лед, а прогреваться через день или два. С сожалением я откупорил дырку в ванне, которая уже была наполнена наполовину. Обтеревшись мокрым полотенцем, я выполз наружу.

– Уже? Так быстро? – удивилась мама.

– Что-то лучше мне сегодня не валяться в ванне, а то могу уже и не вылезти. Пойду завалюсь спать.

Мама не привыкла к такому моему состоянию – она привыкла, что я всегда здоров, – поэтому сразу побежала за мной.

– Давай соседку с верхнего этажа позову, она сестрой в больнице работает – может, тебя посмотрит? – взволнованно спросила мама.

– Нет, спасибо. Ты же знаешь, я терпеть не могу докторов, весь медицинский персонал, и все, что с ними связано. Мне надо просто отлежаться. Вот помнишь, когда я ветрянкой заболел в двадцать четыре года (это произошло, когда я пообщался с больным ребенком)? Врач только дурацкие таблетки прописал, которые мне и не помогали, а, перестав их пить, я выздоровел за один или два дня, потом только зеленкой мазаться оставалось.

– Помню, конечно. Разве такое забудешь? Все нормальные люди в детстве переболеют и потом не мучаются, а ты ничем не болел. Так что того и гляди, опять чего-нибудь подхватишь. Ладно, завтра посмотрим. Но если за день не очухаешься, позову врача.

На том мы и порешили.

Ночь

Мягкая, немного прохладная, но такая сладкая постелька. Сколько лет мы уже вместе? А кто его знает. Дома всегда так хорошо и уютно, что, кажется, спать можно бесконечно долго. Аккуратно разместив себя на кровати, я долго выбирал удобное положение. Почти все они были плохие. Ребра никак не давали покоя. Поворачиваться больно, на боку лежать больно; под конец нашел довольно удобный и безболезненный способ – лежа на спине, но так, чтобы верхняя часть туловища была приподнята относительно остальной. Это положение не давало ребрам и пораненной коже сильно растягиваться, создавая весьма комфортное состояние души и тела.

Но ночь, как известно, время темных сил, а значит, и темных мыслей. Через некоторое время сердце стало биться аритмично, сбивая мерное построение мыслей. Сон никак не шел, овец я никогда не считал, да и спал всегда великолепно. Сегодня же все шло наперекосяк. В надежде побыстрее забыться я, наоборот, просыпался все больше и больше. Весь этот прожитый день настойчиво и неторопливо проплывал перед глазами. Я находился вне времени: одновременно лежал избитый на могиле, следил за бандой орков, и вот уже первая жертва, а тут сразу и последняя, и опять бой с Максом. Все перемешивалось, сваливалось в кучу и снова разъединялось на эпизоды. Это мысленное кино никак не заканчивалось, оно прокручивалось то с начала до конца, то вперемешку, то вообще непонятно как. Постепенно в мое кино стали вплетаться темные страшные ночные мысли: а что, если бы все пошло не так? А вдруг я бы не увернулся от топора? А вдруг бугай, ударивший меня в спину ногой, тут же набросился бы на меня? Ведь сегодня у меня были реальные шансы умереть. Причем не один и не два, а много таких шансов. Конечно, во многом сыграла роль моя подготовка, а не везение. Но все же везение здесь присутствовало в полной мере. Страх волнами накатывал на мое сознание, от эпизода к эпизоду ко мне приходили образы, в которых я совершаю ошибку: здесь не успеваю поднять топор, здесь меня замечают раньше времени. Столько случайностей могло изменить весь сегодняшний день, но он прошел так, как прошел, причем мне повезло намного больше, чем остальным. Я побитый, но живой. Я выполнил работу, ересь стерта с лица земли. Но почему так неспокойно на душе?

Я опять подумал о том, что смерть, даже очень быстрая, может быть не мгновенной. Это было страшно. Я не боюсь смерти быстрой и безболезненной (о которой, собственно, многие даже мечтают), но я боюсь долгой и мучительной смерти. Это ведь так ужасно: лежать или сидеть и мучиться, чувствуя, как жизнь потихоньку уходит из тебя. А с другой стороны – если ты умер мгновенно или во сне, то ты можешь даже не понять, что умер. Тогда душа не получит опыта умирания и весь накопленный опыт жизни на земле не получит опыта смерти. Возможно, в следующих жизнях или в загробной жизни этот опыт может пригодиться. Например, в помощи умирания другим душам, а возможно, душу ждет еще одно умирание, с последующим возрождением новой души из самой души? Кто может поручиться, что и как после смерти? Свет, тоннели – это, конечно, прекрасно, но что за светом? Мы знаем морских удильщиков – у них тоже есть свет в темноте, только этот свет обозначает смерть. Смерть любому существу, попытавшемуся подойти к нему поближе. Вдруг тоннель со светом – это всего лишь ловушка, в которую попадают наивные души? Эта мысль захватила меня. Существует много книг, повествующих о том, как надо себя вести во время смерти (точнее, уже после нее) – куда идти, к кому обращаться, что делать. Но кто может поручиться, а точнее, указать, какая из них верная? Возможно, что для каждого человека все свое. Ведь воспринимает же каждый жизнь по-своему. Почему же и смерть каждый не может воспринять по-своему? И то, что для одного будет свет, для другого будет запах, например, или музыка, божественные звуки. От этих мыслей голова шла кругом. Я читал Библию, я читал Тибетскую книгу мертвых, да и Египетскую тоже, да много чего разного, но лично у меня точного и конкретного представления о том, что меня ждет, так и не сложилось. Наоборот, все было так противоречиво и непонятно. Ближе всего по духу, для меня был фильм «Куда приводят мечты», где каждый попадает после смерти в мир, который будет для него идеальным, мир своей мечты. На такое я был согласен. Я даже согласен на то, чтобы все убийцы, насильники и маньяки тоже попадали бы в такой рай, каждый в свой. Здесь сразу будут возгласы: «А как же получить по заслугам?» А зачем? Где мир прощения и добра? Я убиваю без злости или презрения, я убиваю ради жизни, ради лучшей жизни на земле. К тому же в загробном мире, в чем я точно уверен, пригодится весь опыт и знания, накопленные на земле. Причем не только знания в общепринятом значении этого слова, а и духовные знания тоже. Тот, кто научился прощать, достигает много большего, чем тот, кто научился ненавидеть. Но я не призываю отпускать всех моральных уродов из тюрем и гладить их по головке. Надо отпустить их в мир иной с любовью и надеждой. Надеждой на то, что там они исправятся, а здесь мы сможем от них отдохнуть.

Эта мысль мне очень даже понравилась. При таком раскладе можно было говорить о том, что я не убиваю, а отправляю изуродованные души в лучшие места, где у них, возможно, будет шанс исправиться, а главное – где у них не будет шанса вредить другим душам.

И тут же пришла новая мысль. Когда-то давным-давно я читал книгу «Голова профессора Доуэля», и мысли решили выудить ее из недр памяти, чтобы подумать над тем: а что, если тело человека было истыкано чем-нибудь – например, ножом – и он стал умирать в диких болях? Но тут прибегают добренькие врачики, отделяют голову от тела и пришивают к другому телу. Замечательно! А не будут ли мучить голову, когда она очнется, фантомные боли предыдущего тела, и не скончается ли она снова только из-за того, что помнят коварные нервы? И тогда благо обернется для человека дополнительным мучением, и тут уже не помогут ни обезболивающие, ни успокоительные. Разве что потом, когда «голова отболит свое», к ней вернется ее привычное состояние – отсутствие боли.

Вскоре я начал забываться. Уставшее больное тело просило сна, но раскочегарившееся сознание никак не хотело отступать. Лишь после упорной борьбы оно уступило, оставляя место для подсознания, а уж оно включилось не на шутку растревоженным. Похоже, сегодня во мне всплыли все страхи, которые в обычном состоянии спят где-то на задворках этого подсознания, но теперь их освободили, они вырвались на свободу, а их свобода несла для меня ужасные последствия. Картины сегодняшнего дня перебрались в мои сны. Снов оказалось очень много, они шли один за другим, все страшнее и страшнее. Часто просыпаясь, оглядываясь по сторонам, я успокаивался, видя привычную комнату и ночное спокойствие. Но когда я закрывал глаза, перед внутренним взором снова вставали (точнее, постоянно сменялись) страшные образы: топор, кровь и тела парней. Меня били, отбирали топор и снова били, потом воткнули нож – эти парни проделывали со мной все то, что я проделал с ними. Я думаю, они хорошо повеселились там, на небесах, наблюдая за моими снами, а может быть, это они мне их и нашептывали?

Я с трудом припоминал последние кадры кошмарного сна: я лежу на поляне, вокруг меня стоят израненные, полумертвые парни, кровь все еще течет из их ран, их невидящие глаза устремлены прямо на меня. Я хочу убежать, отползти, но не могу даже пошевелиться, меня сковал ужас (а может, я уже связан – хотя вряд ли), бугай с изуродованным ртом неожиданно резко наступает на мою руку и начинает вертеться на ней из стороны в сторону. Я уже чувствую, как трещат и ломаются мелкие косточки, но сделать ничего не могу. Ко мне приближается Макс со злорадной усмешкой. Я никак не могу оторвать от него взгляд. Мне всегда казалось, что в мертвых глазах ничего нельзя прочитать, но теперь я понял, что был неправ. В этих мертвых, уже покрывшихся непонятной белесой поволокой глазах читалась злоба, а огранкой этой злобы было безумие. Безумие, которое поглощает вокруг все пространство, поглощает воздух, поглощает меня. Я чувствую, как безумие проникает в меня, пропитывает изнутри и пробирается к мозгу. Еще немного – и я сам стану таким же безумным, как Макс, а тогда дороги назад уже не будет. Лучше смерть, чем безумие. Нельзя сдаваться, надо сопротивляться. Я пытаюсь заорать, но рот не открывается, ни одного звука мне не удается извлечь из себя. Все, что мне осталось – это мысли, он не может ими завладеть, и они становятся для меня последней надеждой. Мысленно я обращаюсь к нему:

– Убей меня, не погань мое сознание. Ты еретик, твое сознание замутнено, оно не может в меня проникнуть! Я сильнее! Я воин, боец и я не проиграю!

Макс улыбается. Он не произносит ни слова, просто нагибается и целует меня в лоб. Через поцелуй ужас, пробивая все защитные барьеры, поставленные моим сознанием, проникает внутрь. Я закрываю глаза. Тьма, сплошная тьма со всех сторон окружает меня. Крик рвется из груди наружу, я уже не могу терпеть. «Я воин, я боец», – как заклинание, повторяю я про себя. – «Я воин, я боец, я не могу проиграть!». Но крик не отступает, крик ужаса. Мне нужно сдержаться. Меня корежит, ломает, я уже не могу сдерживаться. Быстро открыв глаза, я вижу, что Макс снова наклоняется ко мне для поцелуя. Я зажмуриваюсь и чувствую, как что-то холодное, липкое и противное касается моего лба. Крик все же вырывается наружу, но моя сила воли еще не сломлена до конца, поэтому крик получается мычащим и невнятным. Одновременно с ним я открываю глаза.

…Макса не было, передо мной находилось мамино озабоченное лицо.

– Спокойно, спокойно, это всего лишь я, – она легонько провела рукой по моим волосам.

Я очнулся окончательно. Макс теперь казался только сном, но таким реальным, что даже трудно себе это представить.

– С тобой что-то случилось? – спросила мама и присела рядом с кроватью на стул.

– Нет, а почему ты так решила? – Подозрение закралось в мою душу.

– Ну, наверно, потому, что, во-первых, у тебя побиты все ребра, а во-вторых, ты уже больше двенадцати часов бредишь.

Слово «бред», меня насторожило, и я спросил:

– Что значит – брежу?

– Ну, говоришь во сне – так, наверное, будет более правильное определение, – поправилась мама.

– Двенадцать часов? А сколько сейчас времени? – спросил я, надеясь, что мама что-то перепутала.

– Вчера ты завалился спать около полуночи, а сейчас почти полпервого – и уже не ночи, – Мама часто использовала саркастические нотки, даже когда она волновалась, не могла отделаться от этой привычки.

– Вот черт, я же опоздал на работу! – воскликнул я, пытаясь подняться.

Но мама легким движением руки остановила меня:

– Это еще мягко сказано. Собственно, сегодня ты пропустил все, что можно. Но не волнуйся, я уже позвонила твоему директору и сказала, что ты заболел.

Когда я попытался подняться, мокрое полотенце, лежавшее на лбу, упало мне на грудь. Так вот что во сне обозначал поцелуй Макса: всего лишь полотенце, которое мама клала мне на лоб.

– А в чем, собственно, дело? – Я медленно сел на кровати.

На удивление, моя голова была абсолютно ясной, поэтому все воспринималось весьма спокойно и рассудительно. Позднее я, рассуждая сам с собой, подумал: что бы было, если бы не наступила эта ясность сознания? Как бы я воспринял все то, что рассказала мне мама? Сейчас я воспринял всю информацию адекватно, чем сильно себя порадовал.

– Вообще-то это ты мне должен рассказать, что случилось, ну да ладно. Все очень просто, а с другой стороны – все весьма загадочно. Вчера ты ушел спать, как я уже говорила, около двенадцати. Примерно в два часа ночи из твоей комнаты стало доноситься странное бормотание, от которого я и проснулась. Сначала мне показалось, что ты разговариваешь по телефону, но прошел уже час, а бормотание не прекращалось. Я решила заглянуть. Телефонная трубка был на месте, а ты лежал и что-то говорил. Я окликнула тебя, но никакого результата. Тогда я включила свет и подошла поближе. Ты был накрыт одеялом и мелко дрожал. Точнее, дрожь волнами накатывала на твое тело. И так продолжалось некоторое время, потом ты успокоился. Потрогав твой лоб, я чуть не обожглась – такой он был горячий. Я решила тебя не будить, ведь сон лучшее лекарство. Чтобы немного снизить температуру, я положила тебе на голову полотенце, смоченное разбавленным уксусом – это замечательное средство для снятия жара. После этого ты лежал тихо и спокойно, дрожь прекратилась, и я решила тебя оставить. Я зашла к тебе снова только под утро, когда уже должен был прозвенеть твой будильник, но я его не слышала. Ты так и лежал, все в той же позе с полотенцем на голове. Жар стал намного меньше, но просыпаться ты и не думал. Я попыталась тебя разбудить, но ты только бормотал в ответ что-то непонятное. Несколько раз я слышала имя Макс.

Услышав это имя, я весь похолодел – неужели я все рассказал в бреду? А мама продолжала:

– Но, посмотрев на твой стол, я обнаружила игру про Сэма и Макса, и сразу стало понятно, что ты опять переиграл в свои дурацкие игры. – Плохо скрываемая паника уже стала овладевать мною, когда я услышал про компьютерную игру на своем столе.

Неслыханная удача: значит, компьютерные игры могут быть очень даже полезными! Мысленно я улыбнулся такому тезису.

– Я поняла, что дело плоховато, но вызывать скорую не торопилась – с ними хлопот не оберешься, знаю еще по бабушке. Так вот, я решила пойти к нашей верхней соседке, про которую еще вчера упоминала. Когда та пришла (к счастью, мне не пришлось ее будить – ей все равно вскоре надо было идти в больницу), она захватила с собой тонометр и стетоскоп. Но как только она решила тебя послушать и мы откинули одеяло, все стало ясно. Вероятно, ты вчера поскользнулся на лестнице, или кровь текла не только из носа, а из внутренних органов тоже? – этот ехидный вопрос заставил меня улыбнуться.

Я всегда уважал свою маму за присутствие духа, но теперь я был просто восхищен.

– В общем, соседка сказала (после того, как прощупала все твои ребра), что у тебя не более двух трещин, а в остальном просто сильные ушибы. А температура у тебя поднялась, скорее всего, по двум причинам: из-за нервного перенапряжения и от начавшейся внутренней борьбы за заживление. Пока она с тобой возилась, ты явно стал просыпаться. А так как покой был бы наилучшим лекарством, она сходила домой за каким-то успокоительным, которое сразу же и вколола тебе. После него ты снова погрузился в глубокий спокойный сон. К тому же она сказала, что этот укол будет способствовать твоему скорейшему выздоровлению. Кстати говоря, она обещала зайти вечером. В общем, как видишь, все обошлось. Хотя, если честно, напугал ты меня сильно. – Мама перевела дух.

Только сейчас, на одно мгновение, по ее лицу стало видно, как сильно она была напугана, какую нервную нагрузку испытала, и как рада, что все это прошло.

– Может тебе теперь тоже надо сделать успокоительный укол? – спросил я с улыбкой.

– Нет спасибо. Ты же знаешь, как я отношусь к врачам.

– Однако ты пригласила его, точнее ее, к нам?

– А разве вызвать скорую помощь было бы лучше?

– Нет, скорую лучше не надо, – Я тут же подумал о том, как в больнице меня начинают допытывать, откуда у меня такие травмы, и все такое. Могли бы даже вызвать милицию, чтобы найти тех, кто это сделал. Мне вряд ли удалось бы убедить их в том, что эти травмы я получил случайным образом, например, упав с лестницы. – А эта врачиха – она разве не советовала вызвать скорую?

– Нет, она сказала, что из-за возможных трещин в ребрах гипсовый корсет не одевают, а ничем другим помочь они все равно не смогут. Рентген здесь не нужен, переломов нет – это точно. Нервное напряжение в больнице лечится с трудом. «Скоро он проснется практически здоровым и отдохнувшим, хотя ребра будут болеть еще минимум две недели. Я зайду вечерком – тогда и посмотрим. Если улучшения не будет, то можно будет подумать и о больнице, а пока пусть отдыхает». Вот примерные ее слова. После чего она ушла, а я осталась с тобой сидеть.

– И давно сидишь?

– Часа два. Ну я же не все время сидела – то на кухне всякие дела, то там, то сям, ты же знаешь.

Да, я знал, что мама никогда не признается в том, что она здесь сидела все это время, периодически накладывая мне на лоб мокрое полотенце.

– Спасибо. Извини, что заставил тебя волноваться, – Мне было очень трудно произнести эти слова – я никогда не просил прощения, особенно у родных, у нас это было как-то не принято.

Какой смысл просить прощения? Ошибки в отношении друзей и родных надо исправлять, а не извиняться. Наша система была намного лучше, чем в других семьях, где дети с радостью извинялись, а потом через некоторое время повторяли то же самое. Мы так не поступали. Сделал что-то плохое, специально или нечаянно, понял что сделал – такого больше не повторялось. Это было негласное правило, которое знал я, и которое знала мама. Поэтому ее реакция меня немного удивила. Она сказала, что ничего страшного, и вышла. Мне показалось, что она заплакала. Я ненавижу расстраивать своих родных, да я вообще ненавижу расстраивать кого бы то ни было, но маму – это было еще ужаснее. Именно поэтому слова прощения так долго не хотели выходить наружу. Я катал их в горле, перебирал в уме, и лишь полностью собравшись с духом, произнес. Честно говоря, теперь я даже не был этому рад. Но сделанного не воротишь. Я понимаю, насколько маме пришлось превозмочь себя, чтобы пригласить домой врача, точнее медсестру. Да, эта соседка была маминой подругой, но не более того. Мама никогда не обращалась к ней за профессиональной помощью, она вообще не любила врачей (собственно, так же, как и я). Врачи (да и все медики то же) для нас – это самые безнаказанные убийцы на свете. Никогда не слышал, чтобы посадили врача, который нечаянно убил пациента по ошибке – ну, раз ошибся, ну другой, а-а, бывает. Просто разница в ошибке врача и обычного человека – это здоровье, а порой и жизнь. Если бы я хотел пойти в наемные убийцы, то работа врача подошла бы великолепно.

Кстати, наша нелюбовь появилась не на пустом месте. Врачи на самом деле нанесли нашей семье большой вред. Это было связанно с дедом. Сначала они вовремя не распознали рак правого легкого, лишь в последний момент они его заметили и решили делать операцию. Операция прошла, все замечательно, но через некоторое время оказалось, что в рану была занесена инфекция. И дед, можно сказать, прописался в больнице – выезжал оттуда на два-три месяца и снова отправлялся обратно. Все так бы и было до самой смерти, но, по некоторым причинам, случилось что-то страшное, и дед угодил в реанимацию. Проведя там чуть ли не рекордное количество дней, он выкарабкался. Не зря он был военным и много, даже очень много раз ходил в походы по лесам, рекам и горам. Сердце у него было, как говорится, что надо. Так что он выжил, когда почти все уже поставили на нем крест. Но потом, когда его уже перевели в палату, оказалось, что теперь ему придется жить с трубками. Одна осталась в горле – трахеостома, а другая в животе – катетер. Ну, трахеостому еще можно было понять – искусственная вентиляция легких, искусственное кормление, или что там еще бывает, хотя не исключено, что и там чего-нибудь перепутали, – но вот катетер, который он был обречен носить всю оставшуюся жизнь, оказался у него потому, что хирург, проводящий операцию, нечаянно порезал мочевой пузырь, который теперь восстановлению не подлежал.

В то время я много времени провел в больнице в качестве сиделки, потому что не всегда хватало денег ее нанимать, хотя нам часто шли навстречу и брали немного меньше, чем с остальных. А за дедом надо было постоянно присматривать, так как ему самому трудно было справляться со многими вещами.

Как раз тогда я и наблюдал за интересным и в то же время показывающим «гениальность» врачей и медперсонала случаем.

Деду должны были снять швы с живота, о чем он сам напомнил лечащему врачу. Вроде как прошло нужное время – не помню точно, по-моему, две недели, но не суть важно. Врач согласился, и они решились снять. Сняли все нормально, но когда я вечером увидел после нескольких процедур, что из-под повязки выглядывает что-то непонятное, я пригляделся получше. Не скажу что с первого, но со второго взгляда я понял, что это кишки. Похоже, что швы, освободившись от хирургических нитей, радостно разошлись, освобождая путь наружу бедным сложенным кишкам. Когда я позвал дежурившую сестру, она, внимательно посмотрев, спросила: «А что, так раньше не было?» Я уже хотел ответить что-нибудь эдакое, но вовремя сдержался – с сестрами ссориться нельзя, себе дороже будет – поэтому просто сказал, что не было. Она побежала искать дежурного врача, который в скором времени пришел, мельком глянул и скрылся за дверью. Пока я ждал, начал уже подозревать, что про нас забыли, но как только решил спросить об этом деда, тут же появился врач, и деда опять пришлось укатить в операционную. Вот такой вот показательный эпизод. Так что с полным правом можно сказать, что дед выжил не с врачебной помощью, а вопреки ей. Но, пожалуй, не будем больше об этом. Мне все-таки попадались замечательные врачи и сестры, в основном это были хорошие люди. Какими они были медиками, точно сказать не могу, так как старался к ним по профессиональным делам не обращаться. Организм сам может справиться со всеми болезнями. Серьезная опасность исходит только от травм, все остальное – просто игрушки.

Теперь вы, надеюсь, понимаете, почему мама не хотела вызывать скорую, а обратилась к знакомой медсестре. Любая другая мать уже давно вызвала бы врача и отдала бы свое чадо в больницу. Но моя мама была не такая, и я бесконечно благодарен ей за это.

Вскоре мама вернулась.

– Может, теперь ты мне расскажешь, что произошло? На тебя напали?

– Да так, немного. Ты не волнуйся, они свое получили. Поэтому и милицию вызывать не было смысла, а то вдруг меня бы еще обвинили в превышении самообороны? – нервно усмехнувшись, сказал я.

Хорошо, что врать не пришлось, я этого сильно не люблю. Как говорится в одном известном высказывании: «Кто раз умеет обмануть, тот много раз еще обманет». Таким людям нельзя доверять, и, если я начну врать, то мне нельзя будет доверять тоже. Хотя с кровью из носа неудачно получилось, я соврал. Это отвратительно. За это я уже ненавидел сам себя.

– Ну, не хочешь говорить – как хочешь, но если такое еще повторится, то тебе уже придется объяснять все более конкретно, понятно? – довольно строго сказала мама.

– Куда уж непонятнее. – Я снова попытался встать.

– Лежи, лежи, тебе надо набираться сил и пару дней отлежаться дома, а там видно будет.

– А в туалет мне можно, или теперь только на судно ходить? – постарался я попасть в ее язвительный тон.

– В любое время, – мама знала: если я начинаю шутить, значит, все в порядке.

Оказалось, что все болело, но не так серьезно, как я боялся. Облегчившись, я пошел умываться. Человек в зеркале был очень на меня похож, но слишком уж бледный и помятый.

– Неужели я так выгляжу? – спросил я сам у себя, но ответа уже не требовалось.

Тогда было понятно волнение мамы. Я бы тоже волновался, увидев такое привидение. Это сделал со мной страх, или это последствия побитого организма? Трудно сказать. Умывшись и немного перекусив, я снова завалился в постель.

Вот ведь как мир устроен – в нем нет ни одной случайности, все детали для чего-то и когда-нибудь пригождаются. Вот эта компьютерная игра – как же удачно она мне помогла, даже не подобрать слов! А ведь купил-то ее недавно, еще пройти даже не успел. Или это действует принцип висящего ружья, которое обязательно выстрелит, если его упомянули в книге? Теперь я был убежден еще больше в том, что построение вселенной не хаотично, а упорядочено, причем упорядоченно до таких мелочей, о которых мы еще и не подозреваем. Сторонники хаоса могут отдыхать, да и мне желательно тоже. Покой и сон – вот что мне нужно в ближайшие дни. А потом, отлежавшись, можно продолжать жить, так сказать, полноценной жизнью. Хоть и живу я не своей жизнью, свою жизнь я пожертвовал этому миру. С каждым убийством, точнее, изгнанием ереси, мир становится чище, а я становлюсь сильнее. Как говорил Генрик Ибсен: «Самый сильный тот, кто борется в одиночку». Я буду бороться один, никто не должен знать моих планов, никто не должен в этом участвовать. Есть только я и ересь. Остаться может только один!

Пафосные слова, звучащие в моей голове, помогали успокоиться, но затаенный страх, появившийся со вчерашнего дня, никак не отпускал. Временами, вспоминая свои возможные неудачи, я ужасался. Смерть все еще пугала меня. Это было отвратительно: если я готов жизнь отдать за правое дело, то почему я так боюсь смерти? Это нечестно. Господи, помоги мне обрести смелость и дай мне силы для продолжения борьбы! Так рассуждал я и молился, если можно эти слова назвать молитвою. Я никогда не учил молитв, да и в церковь ходил только на экскурсию, для повышения образованности, так что все, что я говорил, было от чистого сердца, но не имело ничего общего к реальным молитвам. Хотя мне это не мешало – я считаю, что Бог слышит любое свое существо независимо от того, где оно находится и что с ним. Я могу говорить с ним в церкви, а могу и дома. Бог всемогущ, мне даже говорить ему ничего не надо, он уже знает мои мысли. Поэтому я и прошу его, чтобы он мне помог, я обещал быть Его ангелом, карающим неверных на этой грешной земле. Что еще я мог дать Ему? Только свою веру в собственное предназначение.

Полежав еще немного, я сам позвонил на работу, чтобы уж точно всех успокоить и объяснить ситуацию. Про синяки и побитости я, конечно же, промолчал, рассказав лишь о том, что была сильная температура, и у меня все болит. Меня особо и не допрашивали – там и так было известно: если я не могу прийти, значит, точно не могу прийти. Мне ведь всегда можно доверять.

Весь день я проболтался, ничего не делая. Немного почитал, потом позвонил Насте, рассказал, что к чему. Ей уже пришлось рассказать все то, что знала мама – несостыковок не должно было быть. Завтра-послезавтра Настя пообещала приехать, что могло быть весьма кстати, а то по дороге к ней меня могли серьезно помять в метро и доломать все оставшиеся ребра.

Кроме всего прочего, я внимательно отсмотрел все новости. Ничего интересного. Про убийство девяти человек, похоже, еще не знали. Что ж – чем дольше не узнают, тем лучше.

Вечером пришла соседка. Это была женщина средних лет нормального телосложения, с приятным миловидным лицом и темными волосами, которые сзади были собраны в хвостик. Она на пятнадцать лет моложе мамы, но, видимо в силу ее общительного характера, они легко сошлись и подружились. Познакомились они лет десять назад, когда у нас еще была жива собака, с которой я гулял утром и вечером, а мама днем. Вот тогда мама и встретилась с ней.

Она поинтересовалась моим здоровьем, еще раз прощупала все ребра и сказала, что выгляжу я намного лучше. Только теперь надо определиться, через сколько дней я хочу вылечиться. Если просто отлеживаться, то за месяц я приду в нужную форму, а если провести курс уколов, способствующих регенерации тканей, то за пару недель я буду как новенький. Это напоминало волшебные снадобья из игр: выпил – и ты в порядке. Но теперь моя жизнь принадлежит делу. Возможно, сама судьба посылает мне эту женщину, чтобы я быстрее встал в строй и продолжил начатое. Немного подумав, я согласился, а мама не была против, потому что доверяла своей подруге.

– Купите четырнадцать ампул. – Она дала маме бумажку с названием и добавила: – Ах да, еще шприцы одноразовые не забудьте! Одну ампулу я уже принесла, как раз посмотрим, как ты себя будешь чувствовать после нее. – Последняя фраза уже предназначалась мне.

Мама вышла. Она не любила все эти уколы и всякие врачебные процедуры.

Соседка достала ампулу, аккуратно ее надломила и быстрым, натренированным движением всосала все содержимое в шприц.

– Теперь давай аккуратненько поворачивайся на бочок.

На бок поворачиваться было неприятно, но терпимо. Она ловко спустила с меня трусы.

Я постарался расслабиться, ведь всем известно, что чем спокойнее и расслабленнее будешь, тем безболезненней укол. Так и оказалось – я ощутил легкое покалывание, и все.

– Держи ватку и поворачивайся обратно – как раз на нее и ляжешь, потом уберешь.

Она помогла мне перевернуться обратно.

– Вроде бы все. Завтра посмотрим, что к чему, – это сестра обращалась к моей маме.

– Ну, выздоравливай, – сказала она мне и вышла из комнаты.

Я слышал, как мама пригласила ее на кухню попить чайку, где они и просидели ближайший час. У меня же на душе было спокойно и весело. Судьба посылает мне решение проблемы в лице соседки, что ж, это даже к лучшему. Под мерное кухонное бормотание я быстро заснул.

Выздоровление

Стали бежать спокойные и мечтательные дни, когда делать особо нечего, но всегда можно чем-нибудь заняться. Например, почитать, поиграть на компьютере, поразмышлять, послушать музыку. Было только два отвлекающих фактора. Первый – это Настя, которая приехала на следующий день после потасовки, а вторая – это сообщение о бойне в Востряковком парке. Если первый отвлекающий фактор был великолепен, то второй снова навевал разные неприятные мысли.

Когда Настя узнала о моем состоянии, то, конечно же, не могла меня бросить. А когда она приехала и пообещала провести со мной несколько дней, мама пожелала нам удачи и деликатно уехала.

Ко всему прочему, каждый вечер приходила соседка делать укол. Настя немного ревновала меня к ней, особенно когда узнала, что она делает мне уколы в попу. И после каждой процедуры набрасывалась на меня, забирая все остатки сексуальной и физической энергии – вероятно, пытаясь сбить мои мысли (которых, собственно, и не было) о симпатичной сестричке. Наверное, у многих женщин в голове есть такой образ сестрички, которая с удовольствием занимается любовью со всеми симпатичными пациентами. Жаль, но обычно совершенно не принимается в расчет то, что мужики тоже иногда бывают верными.

А вот второй фактор появился у нас дома лишь на третий день выздоровления. С одной стороны, это радовало – ведь целых три дня трупы не были обнаружены – а с другой, опять в голову стали лезть подозрения по поводу следов и улик. Ведь не бывает такого, чтобы все прошло безупречно, тем более что это уже третий раз. Или, как говорится, бог троицу любит – а значит, за три дела мне ничего не будет. Но тогда получается, что четвертого дела лучше не начинать? Нельзя же вот так все бросить, ведь это только начало! Впереди должно быть еще много удачных и полезных дел! Так я успокаивал себя, а на душе все равно кошки скребли все усерднее и усерднее.

По телевизору ничего примечательного не сообщали. Оказалось, что трупы нашел мужчина с собакой, часто гулявший в этой местности. А наткнулся он на тех двоих, которых я убил в отдалении. Если бы не они, то вполне возможно, что остальных еще долго бы не нашли. Но после проверки следов были обнаружены и остальные трупы. Честно говоря, картинка была довольно ужасная – порубленные тела, валяющиеся на поляне. Кровь уже была не так видна, как в тот день, но все равно с помощью приближений и крупных ракурсов телевизионщики смогли показать, как ее было много. В остальном ничего особенного. В уликах значилось: отпечатки моих кроссовок (их легко выделили среди остальных отпечатков), ножевые ранения и раны, нанесенные топором. Также было найдено несколько волосков, которые могли принадлежать убийце (то есть мне). О том, что потерянные волосы тоже могут быть уликой, я раньше как-то не подумал, а ведь это существенный промах. Но не мог же я ходить в шапочке для плавания?! Самое удивительное, что с помощью собак нашли могилу, на которой меня били, а там до сих пор оставались разбитые бутылки и следы пребывания большого количества народа. А по следам, оставленным на земле и траве, было достоверно установлено, что это была та же компания.

Все-таки наши криминалисты хорошо работают – они воссоздали всю картину с потрясающей точностью. Они догадались о том, что была борьба, а потом легко проследили, что преступник, то бишь я, отправился за обидчиками следом. Лишь последовательность убийств они немного напутали, потому что посчитали, что сначала были убиты здоровяк и мелкий, потом уже облегчающийся парень, а в конце уже те, кто на поляне.

Шум был оглушительный – пресса сразу разнесла весть о том, что Мститель вернулся. Главное, на чем они основывались – это, конечно же, топор. Нож был сбивающим фактором, но и его применение получило свое объяснение в прессе: для предыдущих убийств он просто не понадобился, а теперь маньяк не мог справиться с большим количеством противников, орудуя только топором. Так что использование ножа было насущной необходимостью. Но это уже не шутки. Пресса не торопилась хвалить и превозносить «героя», убившего девять человек (хотя бы и своих обидчиков), ведь, если начать одобрять такие действия, то все могут взяться за такое, а это уже будет хаос.

Лишь пару моментов можно считать неудачей для сыщиков и удачей для меня: первый – это отсутствие отпечатков пальцев убийцы, то есть моих, а второй – это машина. Они точно проследили путь моего следования к воротам кладбища, но после трех дней там уже побывало столько машин, что следы моего автомобиля вычислить было практически невозможно, если они там вообще оставались.

Следствие пошло по другому пути – они нашли владельцев могилы и стали выяснять, не мог ли убийцей быть один из них. Долго и скрупулезно проверялось алиби всех членов семьи. К ним применялись разные методы проверки. Перед собакой, обнюхавшей мои следы (жаль, но дождя за эти три дня так и не было), прошли все родственники – потенциальные убийцы в этой семье. Запах ни к кому не подошел – если бы подошел, я бы долго смеялся. Так называемой «дополнительной» уликой было то, что на момент убийства насильников у двоих сыновей не было алиби, а так как они были уже большими – восемнадцать и двадцать два года, да еще не из хилых – то подозрение, конечно же, пало на них. Но такая весьма спорная улика не давала возможности их арестовать. Так что подозреваемые были отпущены, а следственные действия продолжены. Зато теперь эта семья была под особым наблюдением.

Мне было очень жаль, что я подставил чужую семью, но это был самый безобидный вариант. Возможно, новые убийства снимут с них подозрение. Обо всех следственных действиях я знал так хорошо потому, что за этим делом пристально следила пресса, а на ТВ даже сделали специальный выпуск, в котором все и рассказывалось. Я понимаю, что следствие не раскрывало всех карт, но всего того, что было представлено, явно не хватало для моей поимки. Они даже не могли дать моего описания. Единственное, что предполагалось – преступник был сильный. Может, даже какой-нибудь горбун, как в «Месте встречи изменить нельзя». Это предположение было смелым, но весьма забавным для меня.

– Что ты так любишь смотреть всякие убийства? – поинтересовалась Настя, когда я просматривал очередные новости с одним и тем же рассказом.

– Да так… Просто интересно, найдут они убийцу или нет, – совершенно честно ответил я.

– Найдут когда-нибудь. Еще пара-тройка жертв – и поймают, – оптимистически ответила Настя.

– У меня тоже такое подозрение, – ответил я.

Это подозрение уже давно и совершенно ясно обозначилось в моей голове. Когда-нибудь меня поймают, и что тогда? Как на меня будут смотреть мама и Настя, отвернутся или нет? Я не могу назвать себя героем, да и остальные этого не скажут. Если убийство тех трех насильников еще можно было оправдать (там девушку точно ничего хорошего не ждало), то теперь, когда убито девять человек, которые меня только побили, причем не так чтобы сильно, этого никто прощать не будет. А уж в тюрьме мои мотивы вряд ли кому понравятся. В тюрьме я долго не проживу. Это абсолютная уверенность, с которой не могли справиться никакие доводы. Значит, я должен умереть до тюрьмы. А лучше вообще не попадаться. Жаль, но этот холодный липкий страх всплывал из глубин моего сознания довольно часто, не давая сосредоточиться и временами парализуя волю.

Время шло. Неделя минула с начала уколов, которые мне заметно помогли (если, конечно, это не сам организм справился с недомоганием). На следующей неделе можно уже идти на работу. Соседка сказала, что справку мне сделает, за что я ей был бесконечно благодарен – ведь вся эта возня со справками и больничными листами просто кошмарна. Мне ужасно надоело ходить в поликлинику, когда болел ветрянкой: болел-то замечательно, а вот бродить до поликлиники и обратно, просиживать в очередях – отвратительно. Вероятно, это сделано специально, чтобы люди в нашей стране не очень хотели отлынивать от работы. Проще взять отгул за свой счет, чем связываться со справками.

Шевелился я уже прилично, боли практически прекратились и только при сильных вдохах или резких движениях иногда давали о себе знать. Спали мы с Настей вдвоем на маминой кровати (она у нее была двуспальная), что, в общем, было приятно, но редко обходилось без нечаянных пинков и ударов по ребрам. Настя спала немного нервно – вероятно сказывалось новое, непривычное место. В такие моменты я обнимал ее, и она успокаивалась. Значит, не только у меня страшные сны.

Весеннее время шло, а там лето, осень – и опять перерыв. Надо торопиться, чтобы успеть провернуть еще несколько дел. Помня о том, сколько же времени пришлось потратить на поиски последних жертв, выходило, что времени для выявления и ликвидации ненужных этому миру субъектов не так уж и много. Стоило поторопиться.

В конце недели приехала мама и, увидев, что я пошел на поправку, ужасно обрадовалась. Похвалила Настю, так сказать, объявила ей благодарность и угостила нас пирожками из настоящей русской печки – их был целый мешочек. Честно говоря, ничего не может сравниться с едой, приготовленной в русской печке. Непонятно почему это так, но все – пирожки, каши, супы – приобретало такой необычный вкус, что есть можно было бесконечно, и не дай бог пролить хотя бы каплю или уронить маленькую крошку. Каждая крошка была бесценна. Возможно, это из-за огня или строения самой печки, обеспечивающей уникальный прогрев, но никакая микроволновка или духовка сравниться с ней не в состоянии…

Тут как раз и соседка с уколом подошла, так что вчетвером мы весь мешок уделали только так. Объелись мы по полной программе, после чего соседка распрощалась, а мама отправилась в свою комнату, пожелав нам спокойной ночи, хотя мы еще долго слышали работающий телевизор.

К сожалению, кровать у меня была одноместная, поэтому себе я постелил на полу, а Насте на кровати (не отправлять же ее домой на ночь глядя с полным животом – в такое время только на маньяков и нарываться).

Ополоснувшись, я завалился на запасное одеяло на полу, которое служило мне матрасом. Вскоре пришла и Настя. В своей коротенькой полупрозрачной ночной рубашке она выглядела потрясающе. Когда я глядел на ярко очерченные груди с выпирающими сосками, мое воображение отдыхало, все уже и так было перед глазами. Эффектный поворот и очертания попки, прикрытой черными трусиками, тоже не могли оставить меня равнодушным. Неожиданно темнота скрыла всю красоту. Это Настя погасила свет. Пока глаза не привыкли к темноте, я ориентировался только на слух. Настины легкие шаги прошелестели рядом со мной, потом скрипнула кровать – и тишина. Вскоре послышалось ровное дыхание. Так я лежал довольно долго, прислушиваясь к нему.

Темнота – это хорошее время для раздумий. Посторонние шумы затихают, все выглядит необычным и загадочным.

Интересно, подумал я, а как воспринимают темноту животные, которые в ней хорошо ориентируются? Ведь если бы человек видел ночью так же хорошо, как и днем, то не было бы ни сказочного восприятия, ни таинственности, ни неизвестности. Все было бы одинаковым и обыденным. Скукота. Так что я теперь понимаю, насколько счастливы люди, неспособные видеть в темноте – точнее, неспособные видеть в темноте так же, как днем.

Эти размышления были прерваны тем, что ритм дыхания Насти явно изменился. Я его почти не слышал, а пару секунд спустя почувствовал, как теплое гибкое тело неслышно скользнуло под одеяло. Ее рука коснулись моего лба и пробежалась по волосам. Потом медленно, аккуратно и очень нежно рука ощупала мои ребра с двух сторон, после чего легла на грудь и остановилась. Я почувствовал, как Настя прислонилась ко мне грудью и положила голову на плечо.

– Без тебя спать намного хуже, – прошептала она. – Тем более когда чувствуешь, что ты рядом.

Эти слова бальзамом пролились на мое сердце. Мне Настя всегда нравилась, но когда она говорила такое, я просто таял. Крепко-крепко обняв ее, я почувствовал, что ребрам это не очень понравилось, но продолжал ее так держать, наслаждаясь теплом и уютом.

– Тебе не больно? – озабоченно спросила она.

– Так, чуть-чуть, – ответил я.

Почему-то всегда приятно, когда тебя жалеют – может, погладят лишний раз, а может, и скажут что-нибудь ласковое. Она немного отодвинулась.

– Надеюсь, твоя мама не будет против, если случайно увидит нас утром вместе? – непонятно к чему спросила Настя.

– Нет, конечно. Думаешь она не понимает, чем мы здесь могли заниматься в ее отсутствие?

Найдя губами ее губы, я поцеловал их. Один поцелуй, еще и еще, после чего мы слились в долгом незабываемом поцелуе.

Эта ночь была великолепна, хотя выспался я плохо – после такой любвеобильной ночи слишком мало времени оставалось на сон. Мама разбудила нас около десяти часов бодрым стуком в дверь.

– Я уже думала, что вы сегодня и не собираетесь вставать, – сказала она, улыбаясь, когда наши заспанные физиономии появились на кухне. Садитесь, позавтракайте, пока все не остыло.

Мама вообще обычно просыпалась очень рано. Встать в пять часов утра не было для нее пределом, а когда ты уже четыре или пять часов на ногах, всегда кажется, что остальные спят слишком долго, и доводы в пользу того, что ты лег только около двух или трех (а значит, спал всего семь или восемь часов) уже не принимались. Спорить было бесполезно, поэтому я уже и не спорил. Ну разве что изредка, для поддержания формы…

Вернуться к делу

После недели уколов я чувствовал себя великолепно и вышел на работу. К Насте перебраться пока что не получалось, потому что укольный курс еще не прошел, осталось потерпеть всего неделю. Физически я был еще плохо готов к серьезным нагрузкам, а еще один удар по ребрам мог свести на нет все старания по выздоровлению. Но сидеть сложа руки сил уже не было. Нужен был новый костюм и все остальное, включая нож. Честно говоря, топором я решил пока что не пользоваться. Не дай бог наткнуться на кого-нибудь – обыщут, найдут топор, и хана.

Проверив все свои денежные запасы, я понял, что сберкасса по мне уже скучает, и пора бы ее навестить. Как назло, именно в этот день решили выдавать пенсии и зарплаты, народищу было кошмарно много. Постояв минут двадцать, я понял, что это бесполезно. Пришлось все отложить на пару дней.

Никак не пойму тех людей, которые живут от зарплаты до зарплаты. Ну, если ты рассчитал, что получаемых денег тебе хватает ровно на месяц, что тебе мешает брать зарплату или пенсию не со всеми, а дней на десять позже, когда в сберкассе никого нет? Неужели это так трудно? Бывают сложные случаи, но не в таких же количествах! Такой вариант приемлем разве что безработным пенсионерам. Им постоять в очереди, вероятно, одно удовольствие – стой, общайся. Но для меня этот вариант был неприемлем. Я брал деньги только тогда, когда народу было немного. Зачем терять драгоценное время, которого и так ни на что не хватает – на стояние в очередях, что ли?

Без привычных орудий, оставшихся на месте преступления, я попробовал дома потренироваться кухонными ножами, но это было не очень весело, хотя большой тесак, которым мама редко пользовалась, но который висел на видном месте, мне очень даже понравился. Недаром зомби из различных фильмов частенько стараются заполучить большой тесак, это уже их визитная карточка. Несмотря на свою привлекательность, тесак оказался крайне неудобным оружием, особенно после хорошего ножа. Так что я решил просто продолжать тренировать руки бубликом экспандера и гантелями, а уж когда появится нож, тогда и появится.

На работе меня радостно встретили и поинтересовались, почему я без вина и тортика по поводу выздоровления. Отшутившись невозможностью добраться до денежного хранилища сберкассы, я пообещал проставиться позднее. Хорошие люди все-таки работают с детьми. Они сами почти как дети – наверное, как и я сам. С кем поведешься, как говорится… Веселые, отзывчивые, даже собирались ко мне домой заскочить, пока я болел, но мой категорический отказ, с трудом, но все же их остановил.

…Только в субботу я добрался до сберкассы. Теперь очереди не было, и получение денег заняло не более пяти минут.

– Как же это хорошо, когда правильно используешь свое время, – подумал я и поехал на вещевой рынок Коньково, там я еще одежду себе не покупал.

В метро народу было немного, но жара стояла будь здоров, так что я уже пожалел, что надел куртку. Вообще-то я люблю ездить в метро. Там всегда можно встать и почитать книгу, чего точно нельзя сделать в машине, сидя за рулем (за редким исключением, но мне редко так везло). Сегодня же нашелся другой повод для раздражения. На Рязанском проспекте в вагон ввалились четыре женщины средних лет и начали что-то страстно и очень громко обсуждать. Читать стало заметно тяжелее. После провалившихся трех-четырех попыток я убрал книгу и задумался.

Вот сейчас вводят ограничение на места, где людям можно курить – дескать, курение в общественных местах может повредить здоровью некурящих. Так что курильщикам теперь придется туго. А если мне вредит вот такой шум и гомон, который устраивают некультурные люди – они, видимо, полагают, что едут одни в вагоне, или думают, что всем интересны их обычно «очень интеллектуальные» беседы? Они портят мне нервы, к тому же не дают читать, затормаживая мое интеллектуальное развитие. Вот в будущем наверняка введут запрет на громкие разговоры, а может, еще и на неприятные запахи. Или сделают специальные колпаки со звукоизоляцией для тех, кто хочет поговорить. В этих колпаках они будут слышать друг друга, но никто из посторонних их слышать не сможет. А тем, кто не шумит, колпаки не понадобятся – нельзя отключаться от внешних шумов, ведь мы живем не в Стране глухих. Хотя здесь тоже главное – не переборщить, а то потом пойдут запреты на плохую одежду, которая будет негативно влиять на эстетов, портя им нервные клетки, на уродливые лица и тому подобное. Кто же тогда в метро ездить будет? Или все будут ездить в одинаковых костюмах, одеваемых при входе и снимаемых на выходе, закрывающих человека полностью, убирающих все запахи и звуки. Костюмы, конечно же, будут одобрены Минздравом, так что их ношение будет обязательным и удобным.

Так, рассуждая, я наконец-то добрался до Китай-города и пересел на другую линию. Здесь уже все было чинно и спокойно, так что книга опять заняла свое место в моих руках, и дальше мы доехали без посторонних мыслей.

Рынок был напичкан всяким барахлом, в котором разобраться было непросто, но, хорошенько оглядевшись, я отыскал нужные мне вещи. На этот раз брать пришлось черный костюм, потому что все серые были слишком подозрительные и доверия не вызывали. Против черного костюма я ничего не имел, тем более что кроссовки под него найти было намного легче. Теперь я решил всегда брать обувь на пару размеров побольше – вдруг это поможет при запутывании следов.

Со шмотками особых проблем, как всегда, не возникло: кроссовки, хоть и однотипные, лежали кучами, рюкзаков разных модификаций и расцветок тоже было море, только перчатки не сразу подобрались, а в остальном все шло как надо. Теперь оставалась самая трудная часть – оружие. С прошлого раза у меня остались ножны, прикрепляющиеся к ноге, так что нужно было найти оружие под эти ножны. Памятуя о том, как долго пришлось искать предыдущий нож, я понял, что теперь придется быть менее разборчивым. Время идет, и небесные часики отсчитывают как наше время, отведенное прожить на земле, так и времена года, которые иногда сменяются с ужасающей частотой.

В специальном оружейном магазине покупать нож не хотелось (там могли и запомнить покупателя). Самое удобное место – это палатки в переходах. Там трудно разглядеть лицо, хотя и товар там похуже. Но лучше купить пару раз в переходе и остаться незамеченным, чем один раз в оружейном магазине и запомниться на всю жизнь. Тем более что эксперты наверняка сумеют узнать, в каком магазине мог быть куплен тот или иной нож.

Конечно, неудачно я поступил во втором деле, когда прятал вещи в Кусковском пруду, но впредь надо быть умнее, придется учиться на своих ошибках. Для того и живем, хотя лучше все же учиться на чужих ошибках, только где же их взять?

После массового убийства я был очень доволен собой. Ни в одном из репортажей не упоминалось то, что орудия убийства нашли, а значит и вещи тоже. К тому же меня самого поразило то хладнокровие и расчетливость, которые не покидали меня весь тот день. Ведь трудно было сказать, почему я зашел на чужую могилу, как сумел так запросто расправиться с девятью молодыми парнями. Конечно, получилось не совсем «запросто», но могло быть намного хуже.

К сожалению, различные варианты развития ситуаций, которые могли бы произойти, очень часто приходило ко мне как во сне, так и наяву. Временами страх за содеянное, точнее, за то, как это было сделано, был просто невыносим. Возможно, так выражался мой страх смерти, а может быть, это был страх за дело моей жизни, но здесь у меня были серьезные сомнения. Дело, конечно, очень важно для меня, но представлять себя пойманным, находящимся под следствием, выступающим в суде, идущим за решетку, а главное – наблюдающим все это время перед собой лицо мамы и Насти – было невыносимо. Да это даже сейчас было невыносимо. Стоило только подумать о провале, и я уже был сам не свой. Обдумывая все это, я приходил к неутешительному выводу, что слишком боюсь смерти и разоблачения, и даже осознание того, что я выступаю за правое дело, совершенно не грело.

…В таких мучениях я провел больше недели, когда, наконец, наткнулся на приемлемый для меня нож. Он был чуть длиннее предыдущих, с коричневой, слегка изогнутой рукояткой и желобком для стекания крови. Жаль, что нельзя было оставить прежние ножи, к этому необходимо было приспосабливаться. Я сначала даже и не думал его брать, но, хорошенько приглядевшись и убедившись, что в ножны он наверняка влезет (приходилось мерить на глаз, не мог же я достать на всеобщее обозрение всю свою амуницию), а конструкция ножа хоть и была нестандартной, но выглядела крепкой и надежной (такой нож не должен был подвести в трудной ситуации).

В общем, теперь у меня появилось оружие. Уколы закончены, ребра практически здоровы. Можно продолжить очищение нашего бедного мира от ереси. Я редко вспоминал в последнее время данное самому себе прозвище, но теперь слово «ИНКВИЗИТОР» звучало для меня как музыка, как труба или барабан, зовущие армию в бой. Газеты были неправы – никакой я не мститель, я скорее изгоняющий дьявола, изгоняющий ересь.

Но ночью, когда был выключен свет, вся бравада постепенно улетучилась, а страхи вернулись с новой силой. Ведь теперь у меня было оружие, теперь я был готов убивать, и этот момент мог наступить очень скоро, может, даже завтра. Сейчас я не чувствовал себя готовым. Возможно, я так и не смог бы оправиться от тяжелой психологической травмы, полученной с последними убийствами, но Судьба была на моей стороне, она прислала мне сон. Этот сон перевернул все мои представления о Смерти, сильно повлиял на мое отношение к окружающему. Он почти что сделал меня свободным.

Сон

Я сидел в тюремной камере, и через толстые стальные решетки мне был виден охранник. Яркое, ослепительно яркое солнце заливало долину. Я не знал, где нахожусь, не знал, почему я здесь. Складывалось ощущение, что моя камера посреди красивой зеленой долины. Через прутья я видел эту долину и Охранника. Он стоял ко мне спиной, любуясь видом. Двери в моей камере не было, только стены и решетки.

Неожиданно какая-то сила вошла в меня…

Я смотрел на долину и любовался замечательным видом, когда вдруг почувствовал что-то неладное. Земля стала дрожать. О землетрясении мысли даже не было. Я повернулся к пленнику. Он стоял, раскинув руки, и смеялся. Как я понял позднее, сначала затряслась камера, затем затряслась вся планета. Неожиданно земля покрылась трещинами – мир распадался на куски. Бежать было некуда, да и незачем, в душе страха не было, было непонимание.

Стены тюремной камеры разрушились, Узник продолжал стоять, раскинув руки, его хохот пронизывал насквозь. Подо мной разверзлась пропасть. Еще мгновение я удерживался ногами за землю, и все – я полетел вниз. В момент падения мельком, краем глаза я увидел, что узник не стоит на земле, а висит над ней, не меняя позы.

Дальше случилось чудо. Я летел вниз сквозь планету, которая еще несколько секунд назад была единым целым, а теперь она разрушалась прямо вокруг меня. Планета распадалась на мелкие кусочки, которые, в свою очередь, продолжали распадаться на все более мелкие части. Я понял, что это смерть. Страх не приходил, было ощущение чего-то чудесного и интересного. И тут меня не стало…

Точнее, не стало меня в привычном состоянии, не стало моего тела, остались только мои “глаза”. Я мог все видеть, но ничего не ощущал. Передо мной возникла живая картина: планеты, вращающиеся по своим орбитам, галактики – вся вселенная была перед глазами, и в то же время каждая частица, каждый мельчайший метеорит был в поле зрения. Я видел… я видел безумную красоту, я видел устройство вселенной, и я понял его…

Я шел по коридору школы с другом. Меня зовут Артем, сейчас перемена, и есть пара минут отдохнуть от уроков, но неожиданно я увидел Узника. Он проповедовал что-то группе ребят. Он говорил о том, что сможет показать им незабываемые вещи, картины, которые они никогда не смогут забыть. Дети слушали с открытым ртом. Одна чернокожая девчушка лет семи уже согласилась и шла к нему с сияющими глазами. Я знал, что эту красоту стоит увидеть, я знал, что ради такого мгновения и стоит жить, но также я знал, что это смерть…

Два чувства боролись во мне. Остановить Узника или нет? Наконец я не выдержал и подошел поближе. Я уже открыл рот, но тут Узник посмотрел мне в глаза. Я онемел. Между нами “прошел”, а точнее, пролетел в голове небольшой диалог.

– Почему ты хочешь меня остановить? Я хочу показать им правду, я хочу показать им красоту, разве я их обманываю? – голос Узника был уверенным и спокойным.

– Нет, ты их не обманываешь, но ты несешь им смерть. Они уже никогда не станут прежними, их тела разрушатся. Ведь тело слишком тяжелое, оно не дает воспринять сущность, – Мой ответ выглядел слишком жалко, да я и сам понял, насколько я жалок по сравнению с Узником.

Он наш пророк, он покажет людям правду, он даст им знания, пусть даже эти знания окажутся последними для человечества.

И тут я понял, что Охранником был я, и Узником тоже. Я был одновременно в трех лицах. Я понимал сущность происходящего, но не мог выразить ее словами.

И тут я проснулся. Проснулся тот настоящий “Я”, который ходит на работу, читает книги, очищает мир от ереси. Ошеломленный таким сном, я долго лежал в постели, приходя в себя. Вселенная, которую я видел, так и стояла у меня перед глазами, но рассказать кому-то о ней и объяснить все ее устройство я не мог. Теперь я не мог ее воспроизвести даже самому себе. Вероятно, это было на каком-то подсознательном уровне, или нужен был другой настрой души. Тело – это бремя, которое необходимо нести, но сбросить его, побывать в другой реальности возможно только во сне. Только когда пройдешь свой жизненный путь до конца, возможно, тогда откроются великие тайны…

Теперь я не боялся смерти, но все же понимал, что нет смысла ее торопить. У меня появилось ощущение, что я знаю, что будет дальше, но в то же время я знал, что надо сначала взять из этого мира все знания, все умения, все, на что я способен. Нужно помочь этому миру…

Суть сна уложилась в голове сразу и навсегда, ощущение знания устройства вселенной, ее бесконечной силы и гармонии уже не покидало меня. Мне так хотелось снова увидеть планеты, увидеть их движение во вселенной, увидеть саму жизнь вселенной, но моя память не способна была воспроизвести увиденное. Сейчас, как говорится, в здравом уме и доброй памяти, я не мог понять, как можно было видеть сразу всю вселенную и в то же время видеть в ней каждый метеорит, каждую комету – наверное, даже каждую космическую пылинку, которые в бесконечно большом количестве занимают космическое пространство. Все это не укладывалось в мое рациональное мышление. Создавалось ощущение, что Бог дал мне взглянуть на мир Его глазами. Обычный человек не способен на такое. Но главное – я понял, что меня ждет после смерти, я понял, что надо делать, теперь страха для меня не существовало. Страх ушел навсегда, и больше ему ко мне не вернуться.

Я находился под магией сна почти весь день. Особый подъем душевных сил переплескивал через край, на это даже обратили внимание сотрудницы, периодически интересуясь, почему я такой радостный. Приходилось всячески отшучиваться.

Вечером нож просто порхал в моей руке, я не уронил его ни разу. А на следующий день, проверив его на недобитой детской груше, которую вновь пришлось обматывать различным тряпьем, я смог убедиться, что он достаточно надежен и не должен подвести. Но торопиться не хотелось. Ошибки быть не должно. Вспоминая предыдущий бой, мне все время не давала покоя схватка с Максом и бугаями, ведь я же остался без топора. А что, если у меня выбьют нож? Тогда я останусь без оружия, а это грозит невыполненным долгом, если не смертью. Над этим стоило подумать. Класть второй нож в рюкзак было довольно глупо. Серьезно я рассматривал идею со второй ногой: что, если его повесить туда? Но существовала вероятность, что меня схватят за ноги, а тогда я лишусь сразу обоих ножей, поэтому оставался последний вариант – на руке. Сложность этого варианта состояла только в том, что ножны с ножом должны были легко укладываться между запястьем и локтем, ведь рука должна двигаться свободно. Кто знает, что и когда понадобится в бою? Этот вариант показался мне наиболее привлекательным. Но использовать скотч, как я пробовал в самом начале своей деятельности, было глупо, поэтому я решил найти что-нибудь более подходящее. Специальные ножны отыскались в армейском магазине на ВВЦ, а нож опять пришлось поискать, но теперь я был менее привередлив. Главным условием, на которое обращалось внимание, было соотношение рукояти и лезвия: чем лезвие длиннее рукояти, тем лучше, общий-то размер неизменен. Самое смешное, что такой нож я нашел очень быстро (конечно, не в армейском магазине – хватит и того, что я купил там ножны).

Дома, проверяя новый костюм, я понял, что это неудачный вариант: слишком тугие резинки на рукавах, из-за которых доставать нож, находящийся на руке, было очень сложно. Немного помучившись, я просто подрезал мешавшиеся резинки, сделав рукав намного свободнее. Теперь все было готово. Я снова стал тренировать быстроту выхватывания ножа из-под штанины и из рукава. Из рукава оказалось намного быстрее и эффективнее, но на ноге нож был длиннее. Так что действовать предстояло по обстоятельствам: будет много времени – можно достать нож из под штанины, мало – из рукава.

– Если я потренируюсь еще неделю, то уже буду, как фокусник или шулер, достающий из рукавов всякие предметы, – шутливая мысль, как всегда некстати попыталась меня рассмешить.

Я долго думал и боролся сам с собой – так мне хотелось пойти в Кусковский парк опробовать ножи (особенно мне хотелось еще раз заняться метанием), но парк для этого явно не подходил. Стук ножа об дерево слышится довольно далеко, но, учитывая произошедшие в парке события, все могут быть настороже, а светиться мне очень не хотелось. Поэтому оставалось единственное решение – поехать к бабушке в деревню. Спросив маму, не хочет ли она поехать к бабушке, и получив положительный ответ (кто же откажется проехаться в деревню на машине, тем более что через недельку мама и так туда собиралась), я назначил отъезд на субботу. Честно говоря, очень хотелось поехать в пятницу, но, учитывая наплыв дачников, который в пятницу забивает все дороги так плотно, что по сравнению с ним даже селедка в бочке будет сидеть, как во дворце, решился на раннее утро субботы.

В субботу в шесть утра народ тоже старался ехать на дачи, но уже в гораздо меньших количествах, большинство еще только просыпалось и мужественно продирало глаза. И как только людям не лень тратить по три, четыре, а то и по пять часов только для того, чтобы добраться до своей дачи, отдохнуть там денек и в воскресенье снова тащиться обратно? Я в пятницу ездил только в экстренных случаях, а так как таких было немного, то обычно проще было отпроситься с работы в четверг и спокойно добраться до работы без пробок, или же вообще не ехать.

Спокойные дороги, с редкими одиночными машинами – что еще надо утреннему путешественнику? Да, собственно, ничего, лишь бы своя машина не барахлила. А она в последнее время работала исправно. Жаль, но, скорее всего, ее скоро придется продавать: в этом году надо проходить техосмотр, а, посовещавшись сам с собой, я решил, что проще продать эту и купить новую, чем проходить техосмотр. Честно говоря, вообще непонятно, зачем он введен в нашей стране. Те, кто следят за своей машиной, и так будут за ней следить без всяких напоминаний, а те, кому она по барабану, техосмотр купят и будут ездить дальше, так что все это без толку. Интересно, в какой-нибудь цивилизованной стране еще есть такие техосмотры, или это только у нас сохранилась такая кормовая база для блюстителей дорожного порядка?

– Собственно говоря, это риторический вопрос, – ответила мне мама, когда я спросил ее об этом. – Каждый живет, чем может. Кто-то ворует, кто-то вымогает, а кто-то придумывает новые правила, за которые надо платить.

– Но ведь это нечестно. Автовладельцы в нашей стране – это самые незащищенные люди, с которых все стараются что-нибудь содрать. Вот посчитай: у меня есть обычная страховка «от всего» – от угона, повреждений и т. п., но теперь я еще покупаю ОСАГО, специальную страховку, по сути, только из-за одной бумажки, которую потом буду показывать инспекторам. Это уже лишние три тысячи, выброшенные на ветер. Я проверяю свою машину каждый год, отдаю ее в сервис, а теперь еще надо проходить техосмотр у гаишников. Платить немного, зато времени убивается уйма. Налог на транспортное средство уже можно и не считать, по сравнению с предыдущими пунктами это просто копейки. И это не считая того, что на каждом углу тебя могут остановить и потребовать все документы, дышать направо и налево во всякие трубочки, да еще много чего интересного. И кто после этого у нас самый незащищенный?

– Незащищенных много, главное – не впадать в панику, – улыбаясь, осадила меня мама, и наш разговор на этом иссяк. Говорить было больше не о чем, и я просто любовался видами из окна.

Доехали мы очень быстро, давно так не получалось. Не зря говорят: «кто рано встает, тому Бог поддает». Вот он нам наподдал, и мы долетели минут на сорок быстрее, чем обычно. Бабушка уже встречала нас у ворот, ее машущую руку мы заметили намного раньше, чем все остальное. Как обычно, обнявшись, мы поспешили в дом, где нас ждал вкусный завтрак, состоящий из каши и бутербродов с чаем.

За завтраком бабушка поделилась последними новостями, которые особым разнообразием не отличались, а мы рассказали о себе. Про мое недомогание мы предусмотрительно промолчали – зачем бабушку нервировать лишний раз?

Первую половину дня я добивал недоколотые дрова, зато после обеда оставшаяся часть дня принадлежали мне безраздельно. Чем я и воспользовался, отправившись в лес с новыми ножами. Идти пришлось минут тридцать, прежде чем удалось найти хорошее место, главным показателем которого была безлюдность. Все, ближние места были не просто истоптаны, но и продолжали истаптываться до сих пор всякими любителями погулять. И чего они там искали? Разве что сморчки – другие грибы пока еще не спешили показать себя. Притом что многие так называемые грибники еще любят ходить и орать друг другу: «Ау!» через каждые пять минут – можно подумать, у нас в лесу можно заблудиться, хотя для таких людей, видимо, нет ничего невозможного.

Но брюзжать я не стал. Слишком хорошее было настроение, ведь мне так не терпелось попробовать ножи в действии. Когда стихли последние голоса, я прошел еще километр, когда натолкнулся на поваленную сосну, которая была сломана сильным ветром или грозой. Но сломана она была лишь наполовину, так что из земли торчал столб метра три высотой, а вокруг было немного свободного места. Конечно, сосна своей смолой могла сильно испачкать ножи, но лучше испачкать ножи, чем терять время в поисках другого места.

Не забыв надеть перчатки – руки ведь с самого начала должны привыкать к правильным действиям – я начал, как всегда, с ударов. Пробовал самые разнообразные удары, как колющие, так и режущие, причем использовал обе руки – вдруг левая тоже пригодится. А если не пригодится, тогда тренировка пойдет для общего развития ловкости и координации движений. Ножи показали себя великолепно – срезали кору и крошили дерево так мощно, что, если бы это был живой противник, я думаю, мясо для шашлыка уже было бы готово. А вот с метанием дело обстояло похуже. Ножик подлиннее постоянно врезался то боком, то ручкой, поэтому его я долго не мучил. К сожалению, как я и предполагал, все разнообразие ударов отразилось на нем в виде смоляных пятен и потеков. Я попробовал оттереть лезвие тряпочкой, но эффект был минимальным. Пришлось убрать его так, дома постараюсь с ним разобраться. А вот второй ножик – тот, что предназначался для руки – показал себя очень даже неплохо. Неплохо – это даже мягко сказано: через час он у меня втыкался семь раз из десяти, а еще через час уже девять из десяти, причем точность составляла погрешность не более десяти-пятнадцати сантиметров. Единственное, что вызывало подозрение, так это расстояние: я бросал не дальше чем с четырех-пяти метров, а кто знает, с какого расстояния придется бросать в потасовке? Но сейчас у меня был душевный подъем, и даже то, что дома придется отчищать ножи, да и ножны тоже, от смолы, не сильно портило настроение.

Солнце уже собиралось закатиться, так что пора было идти домой. К этому времени остатки дерева превратились в трухлявые лохмотья – во всяком случае, на первый взгляд и издали. По дороге я еще несколько раз пробовал метать нож и все время с неизменным успехом.

Может, я подсознательно выбрал метательный нож, а может, как раз длинное относительно ручки лезвие давало такой эффект. Так я рассуждал сам с собой, взвешивая все за и против по поводу решения метать нож во время уничтожения врагов этого мира. Пока что побеждало «за», ведь теперь промахов практически не было.

Дома меня ожидал сюрприз, причем довольно плохой (сюрпризы редко бывают хорошими) – сильно расстроенная бабушка и озлобленная мама. После долгих расспросов и вытягиваний информации я, наконец, сумел понять картину произошедшего.

Есть у нас в деревне один пьянчуга, Спиридоном зовут. Пьянчуг в деревне всегда хватает, но этот переплюнул всех (его чаще называли Стыридон). Все бы ничего, но в последнее время он стал слишком наглым и задиристым. Все ему нипочем, его уже и били пару раз, а все равно лезет. Бутылку не дадут, так сразу какую-нибудь гадость сделает. На этот раз он вломился на наш двор. Мама, конечно, его погнала отсюда, но он уходить не хотел, просил денег на бутылку или просто выпить. Когда маме это надоело, она ему выдала по полной:

– Ах, ты выпить хочешь, чмо болотное?! – С этими словами она принесла ведро воды и вылила на Спиридона.

С головы до ног окатила. После этого развернула и пинками выгнала восвояси. Но тот ушел не сразу – сначала обоссал наш забор и только потом под очередную дурацкую песню отправился восвояси.

Как ни странно, это происшествие только улучшило мое настроение, ведь теперь появился очередной объект. К сожалению, с ним придется подождать. Если убить его сейчас, то подозрения явно падут на нашу семью, а это никого не порадует.

– Ну, ничего, Спиридон, погуляй еще немного, скоро встретимся, – злорадно подумал я, а маму спросил: – Может, ему морду начистить?

– Не стоит, потом еще в милицию загребут, если случайно ему что-нибудь сломаешь. Бог накажет, – тихо сказала она и тут же добавила более уверенно: – Я не сомневаюсь, что он свое получит.

– Думаю, ты права, – мысленно ответил я и пошел спать.

Сегодня был трудный день. Такие дни должны считаться минимум за два, хотя организм, по-моему, так и считает.

Сон долго не шел, я все еще переваривал сегодняшний день и думал о том, как же у судьбы все просчитано: только потренировался – уже напоролся на жертву. Значит, мы были предназначены друг для друга, как охотник и жертва, а точнее, как инквизитор и еретик. Надо было хорошенько продумать план ликвидации, в этом случае не хотелось действовать примитивно. Просто потыкать ножом было рискованно, в деревне все друг друга знают, всем все видно. Поджечь горючей смесью его дом вместе с ним? Не подходит, обязательно заподозрят кого-нибудь из деревни, ведь почти все имеют на него зуб. Значит, допрашивать будут всех, а это лишняя морока. Идеально было бы подстроить несчастный случай, но как это сделать? Я решил немного последить за ним завтра, а там, может, что и подвернется…

Не стоит благодарности

Следующий день, к сожалению, был воскресный, а значит, выходной. Не для всех конечно, но для большинства. Ведь многие работают в ближайшем городе, в самой деревне работы почти нет. Хорошо еще тем, кто держит домашнюю живность, а остальным что делать? Вот все и выкручиваются, как могут. А по воскресеньям люди начинают развлекаться. Точнее, начинают они еще в пятницу вечером, но воскресенье еще не является отходняком, оно является продолжением. А главное развлечение в деревне – это напиться. Чем больше напился, тем сильнее и интереснее развлекся.

Вчера Спиридон, похоже, времени зря не терял и нашел кого-то более сердобольного, чем моя мама, поэтому сегодня у него должен был быть очередной отходняк. Самое интересное, что перемещался он всегда сам, если только не валялся без задних ног. Ему никто и никогда не помогал, поэтому когда он напивался, если градусов хватало, то всегда валялся там, где свалился, а проснувшись утром (или в любое другое время суток), снова принимался за свое. Никто никогда не видел, чтобы он работал, но пьяным он был очень часто.

Под предлогом прогуляться по деревне я отправился на поиски Спиридона, которые увенчались успехом очень быстро, потому что этот хмырь торчал у продуктового магазина в ожидании очередного донора. Воскресенье для него было хорошим днем, потому что пили многие, а значит, урвать свою долю получалось намного проще. Вот и сейчас он стоял и отлавливал потенциальных водкодателей.

Чтобы не вызывать подозрений, я зашел в магазин и купил какой-то мелочевки к чаю. При выходе меня хлопнули по плечу, и я услышал противный пропитой голос:

– Браток, дай стопарик или подкинь мелочишки. – Волшебных слов вроде «пожалуйста» или «спасибо», я уж не говорю про «будьте любезны», от этого хмыря ждать не приходилось, но такое панибратское отношение ко мне, особенно после вчерашнего?!

Я обернулся с изумлением, в большой степени смешанным со злостью.

– Вы что-то сказали, или скрипнули мои ботинки? – вежливо поинтересовался я.

Теперь он узнал меня.

– Ах, это сын той курвы, что не дала мне вче…

Дальше я не позволил ему продолжить, правым хуком сшибая его на землю. Добивать его не стоило, но весь сегодняшний план уже ни на что не годился. Я услышал редкие аплодисменты. Многие видели, как я ударил, и для многих это было приятным сюрпризом. Теперь разговоров будет на неделю, если не на месяц.

– Попридержи язык, – вот и все, что я ему сказал, повернулся и пошел домой.

Я слышал, как он поднимался, что-то бормоча себе под нос. С его ликвидацией стоило поспешить, ведь этот свин может и отомстить. Но сегодня мне пора было возвращаться домой – работа тянула со страшной силой, не мог же я прогуливать постоянно. Хотя я раньше никогда не прогуливал, да и сейчас только по уважительной причине.

В лес я уже не пошел, а собрался и поехал домой, предупредив маму, чтобы она звонила в случае чего.

Неделя шла очень медленно. Я ждал ее конца с таким нетерпением, с каким не ждал даже дня рождения. Хотя дела у меня были, и очень даже важные. Весь вечер понедельника я потратил на отчистку ножей от смолы, и, пока я чистил их, мне в голову пришла одна очень плохая мысль. Ведь теперь этот запах останется надолго, возможно, даже навсегда, а тогда это может дать следователям какую-нибудь ниточку, по которой они смогут выйти на меня. Но что-нибудь менять я уже не собирался. Отчистив лезвия, я окунул их в ванночку с водкой, надеясь, что она отобьет запах хоть немного, а потом хорошенько их заточил.

Мама меня часто просила поточить ножи, и обычно этот звук лезвия об оселок действовал мне на нервы. Это было лучше шуршания пенопласта, но впечатление все равно отвратительное. Сейчас же я точил ножи с любовью и наслаждением. Это были мои друзья, которые нуждаются в помощи, и я помогал им. Помогал обрести правильную форму, приобрести несравненную остроту. Пока я их точил, они становились продолжением меня. Теперь я мог понять рыцарей и самураев, дававших имена своему оружию. Они наделяли оружие душой, и это помогало им. Когда оружие и его владелец едины, их победить невозможно.

К концу недели ножи просто сияли, они были начищены и отточены. В их ауре чувствовалась тревожность и сила, они были готовы помочь мне, они были готовы убивать.

Из дома я выходил только на работу, а к Насте обещал заехать на следующей неделе, мотивируя свой поступок плохим самочувствием. Она хотела ко мне приехать, но я отговорил, пояснив ей, что, если у меня плохое самочувствие, то и настроение будет так себе, а в такие промежутки времени нам лучше не встречаться. Я чувствовал по голосу, что она немного (я надеюсь, что немного) обиделась. Но мое обещание приехать к ней на всю следующую неделю ее сильно подбодрило.

Настроение мое сегодня на самом деле было не на высоте. Я никак не мог придумать хороший план. Убить этого гада было легко, трудно было замести следы. Сначала я хотел отпроситься с работы и приехать в среду, но эта идея тут же отпала, потому что будет уже нестандартно то, что я приеду в среду – в деревне на это многие могут обратить внимание. Лучше всего тащиться в пятницу, чтобы затеряться в дачной толпе. План вырисовывался весьма расплывчатый, но за отсутствием другого придется импровизировать. В качестве приманки я решил использовать водку – это было настолько же гениально, как придумать ловить ротана на червяка. Но ничего не поделаешь, все гениальные мысли на этой неделе обходили меня стороной. Для этого я купил три бутылки. Больше готовить было нечего.

В пятницу я постарался уйти пораньше, что получилось довольно легко, потому что родители тоже забирали своих детей пораньше – видимо, и их дача звала к себе.

Влившись в ровные ряды машин, вот так легко и непринужденно я вошел в открытое общество дачников – людей, способных потратить долгие часы езды только для того, чтобы полтора дня наслаждаться дачным спокойствием и тишиной. Хотя здесь я, конечно, привираю. Настоящий дачник не отдыхает – он копает, сажает, поливает, пропалывает, а потом собирает. Да и тишина его скорее угнетает, чем помогает, поэтому веселые напевы из переносного радио часто развлекают все соседние участки. Но сейчас я мало думал об этом, меня волновало предстоящее дело. Как бы так устроить, чтобы все получилось, и мне за это ничего не было (мечта каждого здравомыслящего человека)?

Так как до деревни путь был неблизкий, то машины вскоре (часа через два) стали рассасываться, сворачивая с дороги на какие-то одним им ведомые пути. Это было великолепно – наконец-то можно ехать быстрее, чем сорок километров в час.

К счастью, в деревне все было спокойно, Спиридон не появлялся вблизи нашего дома (что было еще более подозрительно, ведь он частенько мстил тем, кто его обижал). Может быть, именно поэтому его редко кто трогал. Но мне это было на руку – можно было передохнуть и подумать.

Утром я встал довольно рано, часов в девять (чем удивил и бабушку, и маму), но, потянувшись, я им сказал, что не хотел вставать, но приснилась какая-то гадость, так что теперь все равно не заснуть. Быстро перекусив, я отправился в лес, прихватив с собой две бутылки водки. Идти пришлось долго – хотелось найти удобное место, и подальше от людей. Пробродив часа два и обшарив местность, я обнаружил очень удобную канаву, в которую вполне мог уместиться человек. Здесь я и решил припрятать две бутылки – третья пойдет для затравки.

Возвращаясь назад, я продумывал разные ситуации: как и каким способом доставить Спиридона так далеко. Высчитав в уме, что, если идти сюда целенаправленно и по прямой, то весь путь займет не более полутора часов, но, учитывая, что идти придется с поддатым или даже с пьяным мужиком, резко увеличивало это расстояние во временных параметрах. На все про все не должно потратиться больше четырех часов.

Я уже отошел от выбранного места довольно далеко, но тут мне на глаза попался крупный овальный камень, который сразу породил безумную идею – попробовать убить хмыря этим камнем. Мысль показалась интересной, и я перетащил этот камень в овраг, а потом завалил овраг ветками, скрывая его от посторонних глаз и потеряв еще один час.

Домой я уже бежал, потому что слишком много еще предстояло сделать, а время останавливалось только по своему желанию и по особым случаям, а сейчас явно был не тот случай. Домой я добрался к двум часам.

– Как раз к обеду, – сообщила мне мама, наливая полную тарелку щей.

Обедал я намеренно медленно, чтобы ни у кого не возникло подозрений, что я куда-то тороплюсь. Поблагодарив, я переоделся. Точнее, переодел только кроссовки – всю одежду менять не было смысла: это скорее привлечет ко мне внимание соседей (люди часто замечают, если человек только что проходил в одной одежде, а теперь уже в другой, так могут и запомнить). Этим-то и плоха деревня, слишком все на виду. Нужно действовать аккуратно и четко.

Прихватив оставшуюся бутылку и спрятав ее в кармане, я вышел на главную дорогу. «Только бы он не валялся пьяным, только бы не валялся», – твердил я себе постоянно, иначе это могло испортить мне все планы. Как назло, еще начал накрапывать мелкий дождик. Сейчас он был совсем некстати: на мокрой земле следы могут отпечататься на долгое время.

У магазина Спиридона не было, вдоль дороги никто нигде не валялся. Я развернулся обратно. «Куда же он подевался? Когда не надо, так всегда под ногами крутится, а сейчас нигде нет», – Я уже начинал паниковать. – «Неужели все зазря?»

Спиридона нигде не было видно. «Значит, не судьба», – подумал я и расслабился. – «Есть еще завтрашний день».

До нашего дома оставалось не более двадцати метров, когда краем глаза я заметил тень, следующую сзади неподалеку. Не останавливаясь, я прошел мимо дома и направился к лесу, попутно надевая перчатки.

– Что-то здесь не так, попробую это выяснить.

Я шел, не оглядываясь, минут пять, а потом остановился и медленно оглянулся. Все было тихо. Я прошел еще немного, неожиданно резко остановился и обернулся. Послышался хруст веток, и я увидел Спиридона.

– Заметил, гаденыш, – прошипел он. – Так будет даже лучше.

– Какие-то проблемы? – поинтересовался я.

– У меня нет, и у тебя их скоро не будет. – Спиридон выхватил здоровенный нож из-за голенища сапога и бросился на меня.

Стоило отметить длину этого ножа – меня смогут понять лишь те, кто смотрел «Крокодила Данди». С таким ножом знакомства лучше не иметь, разве что он будет у тебя за поясом.

Я развернулся и бросился бежать.

– Не уйдешь, гаденыш! Я тебя достану – никто не смеет меня бить и оставаться безнаказанным!

Я бежал, сберегая дыхание. Физическая подготовка у меня была получше, чем у этого пропойцы, но им явно двигало серьезное намерение – возможно, даже безумие, потому что сегодня он был трезв (во всяком случае, судя по голосу). Подумать только – а ведь он мог и домой к нам завалиться. Но теперь все будет честно: он вооружен, и он напал первым. По большому счету, на меня нападали в первый раз. Макс не считается – тогда я уже был весь в бою, а сейчас еще не настроен.

Бутылка сильно мешалась, но бросить ее я не мог, потому что это может быть дополнительной уликой, да и вообще дополнительным следом. Между сегодняшним делом и предыдущими была серьезная разница: сегодня все шло не по плану, хотя… Новый план уже обрисовывался у меня в голове. Я направлялся к выбранному месту. Судя по скорости, мы уложимся гораздо раньше намеченного мною срока, я еще успею на ужин. Эта саркастическая мысль подняла мне настроение.

Периодически я слышал за спиной разные возгласы. Не считая матерщины, там звучало: «стой!», «гаденыш», «убью», «твою мать» и все такое прочее. Иногда мне приходилось сбрасывать скорость, потому что временами я чувствовал, что он отстает. Пару раз даже пришлось споткнуться, чтобы все выглядело правдоподобно. Кстати, второй раз чуть не доигрался – нога на самом деле застряла под выпирающим корнем, из-под которого я еле-еле сумел высвободиться и рвануть дальше. К тому же плохую службу сыграли и кроссовки, которые были велики на два размера. Но самое странное, что я не чувствовал усталости в голосе Спиридона – похоже, ему было на все наплевать, только бы достать меня. С одной стороны, это радовало – теперь дело не сорвется, с другой напрягало – а вдруг ему сегодня повезет больше, чем мне?

Вопросы, на которые я пытался найти ответы во время бега, ответа не получали, потому что тут же возникали новые, перекрывающие предыдущие, и главным из них был: а правильно ли я бегу? Некоторое время мне казалось, что я бегу не туда, но вскоре поваленные деревья убедили меня в обратном. До цели оставалось не так уж далеко; надо продумать, как убивать.

Как же хорошо, что в нашем лесу много безбуреломных мест, поэтому сохраняется вполне удобный ландшафт для бега. Хотя в нескольких местах приходилось продираться через маленькие елочки, так что ориентироваться на нахождение противника можно было только по треску сломанных ветвей.

Но все основные препятствия уже были позади, вот-вот мы добежим до нужного места.

Спиридон скорость бега не сбавлял, но и не прибавлял. Похоже, он вошел в удобный ритм и старался его придерживаться. На тридцатой или сороковой минуте бега он, наконец, понял, что крики только сбивают ему дыхание, поэтому теперь он бежал тихо и целеустремленно, как медведь. Тот, как говорят, может догнать любое живое существо в лесу, потому что у него хорошо развита выносливость. Стоит только жертве подустать и сбавить скорость – и все, можно сказать, что для нее это конец. Трудно было в такое поверить, но теперь я был склонен к тому, что эта теория имеет право на жизнь. А вот тот, кто сейчас воплощает эту теорию в жизнь, имеет право на смерть.

Не могу сказать, что я не устал и был такой же свежий, как и в начале бега. Конечно же, нет, но когда адреналин в огромных количествах поступает в кровь, нервы напряжены до предела, а каждая ошибка – это смерть, то усталость отходит на второй план.

Дождь начинал усиливаться, многие капли еще сдерживались кронами деревьев, но чувствовалось, что это ненадолго. В лесу заметно потемнело. Приближаясь к канаве, я снизил скорость, доставая ножик из рукава. Это оказалось не так-то легко, как я планировал, потому что куртка была другая – лесная. Только подергав нож пару раз, я сообразил расстегнуть пуговицу.

Канава уже была под ногами. Я легко ее перепрыгнул и развернулся, выхватывая наконец-то неподатливый нож из рукава (точно, как фокусник – пронеслось в голове). Приближающаяся тень зарычала. Потемневшее небо сильно ухудшило обзор, но различить все необходимое еще было возможно.

– Попался, гаденыш, – тяжело дыша, пропыхтел Спиридон, он перешел на шаг и медленно приближался ко мне. – Я убью тебя медленно, так что не бойся, ты еще поживешь.

Такая жизнерадостная перспектива меня не устраивала, и я приготовился метать. До последнего момента я старался скрыть оружие в правой руке, держа нож за кончик лезвия. Как назло, бросок ножа снизу я не отрабатывал, все только сверху из-за плеча. Придется экспериментировать. Я медленно отвел руку назад, стараясь, чтобы нож до последнего момента оставался незамеченным. В этом мне помогли тучи, закрывшие солнце. Когда до врага человечества оставалось не более пяти метров, я принял боевую стойку Нео из «Матрицы»: правая рука за головой, левая выставлена вперед ладонью вверх, ноги слегка согнуты. Левой рукой я поманил Спиридона.

– Ах ты…

Я не дал ему закончить фразу. Как только он обратил внимание на мою левую руку, то правой максимально быстрым движением я метнул в него нож, вложив в бросок всю силу, имевшуюся на данный момент. Целился я в сердце, но все та же пресловутая примерная точность немного подвела. Нож воткнулся ему в левое плечо, причем, похоже, по самую рукоять. Его легкая весенняя одежда не сильно спасла от такого броска.

Спиридон взвыл и побежал на меня. Сделав два шага, он рухнул в скрытую ветками канаву, ударившись мордой о противоположный ее край. Воспользовавшись неудачей врага, я, не мудрствуя лукаво, разбил бутылку водки об его затылок.

«Жил ради водки, так водка тебя и убьет», – подумал я, надеясь, что этот удар и вправду окажется смертельным. Я выбил ногой нож из его руки и тут же отпрыгнул, потому что эта рука чуть не схватила меня за ногу. Он откинулся назад.

– Тебе повезло … – Дальше шла ненормативная лексика.

– Честно говоря – открою тебе страшную тайну – все было спланировано. Ты просто помог воплотить мой план в жизнь.

Я знаю, что говорить – делу вредить, но сейчас не мог удержаться. Находясь вблизи, я заметил, как изумленно взметнулись его брови.

– Ты все это подстроил? – не веря своим ушам, спросил он.

– А ты, похоже, плохо слышишь. Можешь порыться в канаве, там для тебя еще две бутылки лежит.

Он, не отрывая от меня взгляд, пошарил ногой в глубине канавы и вскоре наткнулся на одну.

– Думаю, что тебя уже ждут Там, – сказал я, показывая на небо, – или, скорее всего, Там, – показал я вниз. – Но меня это не волнует, я избавлю от тебя этот мир, а тот пусть сам разбирается с тобой.

Я нагнулся, чтобы достать нож из-под штанины, но неожиданно Спиридон бросился вперед, стараясь схватить меня здоровой рукой. Лишь то, что я вовремя завалился назад, спасло меня. Реакция сработала вовремя, но крайне неэффективно – если бы Спиридон был здоров, то точно достал бы, а так, наткнувшись ножом в плече на край канавы, он с воплем откинулся назад.

– Я достану тебя… – Продолжая нецензурно выражаться, он полез из ямы.

Нож уже был в моей руке. Я нанес ему удар по голове ногой с левой стороны, чтобы он не мог прикрыться рукой, и придавил его к земле коленом.

– Похоже, ты так и не осознал, что делать гадости другим людям – не самое хорошее занятие.

Я уже не слушал его, мне было все равно. Эта шваль должна освободить наш прекрасный мир от своего присутствия.

– Я приговариваю тебя к смерти через три удара ножом.

Он сдавленно захрипел и попытался вырваться.

– Первый ты уже получил, это за бабушку. Второй, – я вонзил нож ему в правое плечо, – за маму.

Спиридон снова заорал. Я надеялся, что в такую погоду все уже давно дома, чай пьют или просто смотрят в окно и не слышат этих воплей. В небе сверкнула молния, озаряя небо и землю, и почти тут же прогремел гром. Секунду спустя хлынул ливень.

– Третий удар – от меня, я представитель этого мира. Я освобождаю его от тебя.

Третий удар наносился в шейные позвонки, так я надеялся их перебить. Но удар оказался неудачным, нож скользнул по позвонкам сбоку, не перебив их.

– Тебе не повезло, смерть не хочет тебя брать, но я позабочусь об этом.

Я схватил его за волосы и полоснул по горлу. Потом воткнул нож в горло два раза. Мне нельзя было допустить ошибку – еретик должен умереть сегодня, сейчас. Поэтому я воткнул нож три раза ему в спину и, несмотря на то, что тело уже обмякло, я схватил его правой рукой за подбородок, левую руку положил на затылок и стал поворачивать ему голову до характерного треска. Теперь у меня появилась возможность посмотреть ему в лицо, не поворачивая на спину. Его глаза все еще были открыты, в них застыла злоба. Ни страха, ни раскаяния – только тупая зверская злоба.

Я закрыл ему глаза и столкнул труп в канаву. Свои ножи я забрал, предварительно воткнув их по пять раз в землю, стирая кровь. В заключение, брезгливо поморщившись, я обтер лезвия об одежду покойного – нечего хоронить их с этим недостойным человеком. Сбросив все осколки к покойнику, я завалил канаву всеми имеющимися подручными средствами, ветками, хвоей, землей. Все что попалось под руку, все было использовано. Мне не хотелось, чтобы кто-то, гуляя по лесу, провалился в яму с мертвецом. Чем позже будет найдет труп, тем лучше. К тому времени могут и муравьи с жуками постараться. Хуже будет, если труп найдут лисы или собаки, они ведь могут все разрыть. Но сейчас это было уже неважно, дело сделано.

Дорога домой предстояла тяжелая. Небо не прояснялось, но уже и не темнело, зато ливень наяривал вовсю. По сравнению с обычным выражением «лил как из ведра» здесь было небесное море, дно которого протекло, а потом и вовсе отвалилось. Такой ливень точно смоет все следы, только надо было отойти как можно дальше, пока он не кончился. Но все равно это был плохой знак. Лучше бы он начался, когда я был бы уже дома, а теперь… Я бреду домой почти наощупь, стараясь не сбиться с пути, очень медленно. Все время, которое я выиграл, добравшись бегом до места убийства, теперь было просрочено и переплюнуто раза в два.

Когда я вышел из леса, дождь все еще продолжался, но теперь уже легкими, слегка уловимыми каплями он орошал землю, как бы заботясь о хрупких растениях. После убойного ливня любой дождь уже не был для меня помехой, я был мокрый насквозь. На мне уже не смогла бы удержаться ни одна новая капля. Я был переполнен водой, моя одежда была переполнена водой – теперь меня можно будет выжимать долго и упорно, и даже тогда, наверное, во мне останется еще тонны две.

Домой я завалился поздно, хотя солнце еще не зашло, о чем можно было судить по светло-серой дымке на небе. До настоящей темноты оставалось еще часа два, а может, и больше. Встретили меня вопросами: «где ты так долго пропадал?», «и как ты умудрился так вымокнуть?» и прочими.

Мое объяснение, как всегда, было логичным и простым: «Пока я бродил по лесу, началась страшная гроза. Некоторое время мне удавалось прятаться под раскидистым деревом, но вскоре промокло и оно, так что почти в полной темноте я отправился в путь, долго блуждая в поисках правильной дороги». Рассказ мой был тщательно приукрашен, расписан в мрачных и мокрых тонах, так что меня только пожалели и предложили истопить баньку, ведь после такой промозглости можно и заболеть (так считали мои родные). Я-то знал, что заболеть мне не суждено, от такой ерунды болеют только слабые люди. Моя сила воли была безупречна, а значит, болезнь не сможет сделать со мной ничего. Но банька всегда бывает кстати. Прогревание косточек и суставов – одно из самых лучших средств смыть и выпарить из себя всю грязь и гадость, причем не только физическую, но и духовную.

Релаксация

Пока мама ходила топить баньку, я сидел, завернутый в большое полотенце, смотрел телевизор и пил горячий чай. Телевизионная программа ничем хорошим нас порадовать не могла, показывая стандартные шоу, фильмы и сериалы. В общем, лучший способ отучиться от телевизора – это посмотреть наши каналы. Две-три недели просмотра, и ты уже насмотрелся на всю жизнь вперед. Исключение составляют только новости, которые иногда сообщают что-нибудь новенькое. Не всегда, конечно, но часто.

В дверной проем заглянула кошачья физиономия.

– О, привет, Бусьенда, – обратился я к кошке.

Она что-то мякнула в ответ и залезла ко мне на колени, с грязными лапами, между прочим. Она обожала, когда я ее чесал за ухом, и вообще, если была не на охоте, всегда с удовольствием валялась со мной на диване. Сам не знаю, что она во мне нашла? Наверно, понимала, что никакой гадости ей от меня не грозит. Глаза ее были закрыты, она довольно бурчала и терлась об меня головой, когда пришла мама.

– Вернулась, шлындра, – сказала она кошке, от чего та сразу открыла глаза и навострила уши. – Всех мышей отловила, или еще у кого-то остались? – обратилась она к кошке и тоже потрепала ее за ухом.

Котяра слезла с моих колен и отправилась к своей миске, куда мама уже клала кошачью еду.

– Каждый день одну или две мышки обязательно принесет, – это уже мама обратилась ко мне.

Хотя, когда кошка была рядом, не всегда было понятно, к кому мама обращается, но чаще всего получалось, что к ней.

– А на днях у соседей на крыс напоролась, вот там битва была не на шутку, потом Бусьенду пришлось от крови отмывать.

Я удивленно посмотрел на маму.

– Не от своей, а от крысиной. Почти вся перемазалась, а на самой ни одной царапины. Вот так вот. Соседка уже спрашивала, не одолжим ли мы ей нашу кошку в аренду, а то ее кошка крыс боится.

Сейчас нашей кошке было уже года два, а попала она к нам крохотным котенком, только что оторванным от материнских сосков. Ее кто-то сунул маме в подземном переходе на Выхино. Маме стало жаль ее выбрасывать, и она принесла ее домой. Я был в ужасе. После двух умерших собак, которые прожили у нас долгие годы и умерли от старости, было очень трудно брать новое живое существо. Ведь всегда очень горько и обидно, когда умирают твои родственники или друзья, а животные вскоре входят в ранг и того и другого. Поэтому сначала я маму отругал, но потом успокоился – не выбрасывать же теперь. Самое смешное было то, что, увидев котенка, я много орал, но он, точнее она, сразу же пришла ко мне, когда я лег на диван, забралась на мой живот и заснула, довольно бурча что-то себе под нос. Странное поведение: я думал, что она теперь меня бояться будет всю жизнь, а оказалось все наоборот. Наверно, моя физиономия вызывает у живых существ доверие. О том, что котенок оказался кошкой, а не котом, мы узнали лишь через месяц, поэтому первое имя Бусик пришлось заменить на Бусьенду.

Перебравшись в баню и оставшись наконец-то в одиночестве, я разлегся на верхней полке, прогревая свои бедные косточки. Баня – это очень интересное место. С одной стороны, большая температура, как говорится, «разжижает мозги», а с другой стороны – спокойная прожаренная атмосфера навевает всякие мысли. Чаще всего посторонние, но иногда довольно интересные. Сейчас в моей голове следовало продолжение внутреннего диалога о кошках. Ведь домашние животные – это еще один элемент испоганивания человеком природы. Во что превращаются все домашние, одомашненные, прирученные или дрессированные животные? Первый вариант самый простой – «тупой и еще тупее». Сюда относится практически вся домашняя скотина, которая выращивается для удовлетворения гастрономических потребностей: коровы, овцы, козы, курицы и тому подобные. Разве эти существа сумеют выжить в дикой природе? Да никогда. Даже если их выпустить целое стадо – передохнут, или их съедят. У них даже инстинктов не осталось, помогающих бороться за выживание. Конечно, и среди них появляются уникумы. Так, у знакомых была свинья, которая любила смотреть телевизор. Но она долго не прожила, ее убил порок сердца. Ведь они и не должны быть умными, они должны иметь много мяса, молока или яиц. Мозги пользуются намного меньшей популярностью в кулинарии, чем мясо.

Второй вариант – это животные, которых люди держат или для работы, или для развлечения. Обычно они живут в семье на равных. Они являются на данный момент самыми удачливыми видами, которым вряд ли грозит вымирание в ближайшее время. Эти могут выжить в агрессивной внешней среде. Не всегда и не везде, но многие из них точно смогут. Взять хотя бы нашу кошку: пропитание себе она всегда поймает, как и некоторые собаки. Труднее придется лошадям, которым зимой будет нечего есть. Но живи они в теплых странах, так выжили бы совершенно спокойно. Во всяком случае, какое-то время, пока бы их не съели хищники. Эти животные как раз самые очеловеченные, а отличительная человеческая черта заключается в чем? Убивать ради развлечения. Много известно хищников, убивающих просто так? Нет. Потому что любое убийство требует затрат энергии, а если тебя никто не кормит, то откуда ты эту энергию возьмешь? Только убив и съев. Получается замкнутый круг. Убил – будешь жить, не убил – пора умирать. Что же у нас? В кормушке всегда есть еда, зачем же питаться мышами или крысами? А раз на охоту теперь можно потратить бесконечное количество времени, то охоться – не хочу. Инстинкты говорят, что надо охотиться, а желудок говорит, что есть ему еще не хочется. Значит, убил, поигрался и выбросил. Так же поступают и люди, убивают ради развлечения. Эти животные, которые с помощью нас умнеют (в большинстве своем), этот ум не всегда применим во внешней, неочеловеченной среде.

Третий вид – это декоративный. Сюда относится все то, что живет инстинктами всегда и везде. Ручные птицы, рыбки, рептилии, хомячки, свинки, насекомые. Да, они тоже могут многому научиться, но не всегда и не у всех. Да и те, кто чему-то научился, не обязаны благодарить за это человека. Ведь многие виды попугаев умны сами по себе и во внешней среде сами могут научиться многому, иногда даже большему, чем домашние питомцы, так что здесь участие человека минимально.

И последний, четвертый вид – дрессированные животные. Их вы в больших количествах видели в цирке. Честно говоря, никогда не любил животных в цирке. Не могу сказать, что не уважаю труд дрессировщиков, они по-настоящему смелые люди. Но когда я вижу, как тигр прыгает с тумбы на тумбу, через горящий обруч, или стоит по стойке смирно, мое сердце обливается кровью. Превратить свободолюбивое грациозное животное в жалкую кошку! Я обожаю смотреть на тигров или львов в природе, но видеть то, что они делают в цирке – это ужасно!

Животные этой категории – рабы. Они делают то, что им можно, и не делают то, чего им нельзя. Точнее, когда они делают то, что им нельзя, их убивают.

Люди сейчас живут, как животные второго типа. В них еще живы инстинкты, но они не знают, как ими пользоваться, в новых условиях. Ведь не всегда же надо разрушать, ломать, спасать. Развитие интеллекта у всего человечества находится в таком зачаточном состоянии, что любая внеземная цивилизация, обнаружив нас, еще сто раз подумает, прежде чем вступить в контакт. Разве что решит включить нас в пищевую цепочку. Большинство современного населения не умеет себя занять. Главное занятие молодежи – нажраться, проблеваться, рассказать об этом всему миру. Есть другие, продвинутые модели – нажраться, подраться, раздолбать все на своем пути, проблеваться. Спорный вопрос – кто из них лучше.

Как всегда, мои размышления сами не заканчиваются. Их прервала мама, заглянув ко мне с вопросом: «Не постучать ли тебя веником?». На что я ответил категорическим отказом: никогда не любил, чтобы меня стучали. Но нить размышлений уже была прервана, а ловить ее я и не пытался. Дождавшись, когда тело уже начало протестовать против дальнейшего нагревания, я окатился водой и отправился восвояси.

Только проснувшись утром, я понял, каким же тяжелым оказался вчерашний день. Несмотря на прогревание, болело все тело, перетруженые мышцы шевелиться совершенно не хотели, а только старались болью передать свое состояние. Почти пятидесятиминутный бег по пересеченной местности, несколько минут борьбы и возвращение домой под мощными струями дождя – все это не способствовало улучшению моего самочувствия. Силы давало только осознание вчерашней операции, которая была провернута не по плану, но все равно великолепно. Так придумать и рассчитать не сумел бы и великий тактик. Но сегодня надо вернуться домой, завтра опять на «долгожданную» работу.

Медленно-медленно я согнул одну руку, потом другую, еще и еще – потихоньку мышцы стали разрабатываться. Обращаться к ногам было страшновато: они болели, даже когда я не двигался, что же говорить об их сгибании. Но голова боится, а ноги делают. Минутное вращение ступнями не только улучшило кровоснабжение, но и помогло настроиться. Пришло время серьезных действий. Правая нога поползла по простыне. Сантиметр, еще один. Пять секунд – сгибание идет нормально, десять секунд – уже отлично. Согнул, выпрямил, согнул, выпрямил. Боль поутихла, но так и не прошла. Теперь пришла очередь левой ноги. Здесь было еще сложнее, ступня шевелилась с огромным трудом. Вчерашний корень, за который я умудрился зацепиться, до сих пор давал о себе знать. Но сознание сильнее боли!

– Работай, работай, – повторял я себе раз за разом, сгибая ноги, одну, вторую, потом вместе, потом опять по очереди, и снова и снова.

Я потратил почти двадцать минут только на то, чтобы подготовить себя к вставанию.

Собравшись с духом, я резким движением сел на кровати, свесив ноги на пол. Комната поплыла перед глазами, но через несколько секунд вернулась в нормальное состояние. Голова не болела, но пограничное состояние ощущалось. Слишком много нервов и сил потрачено. Мне бы теперь недели две отлежаться. Но нет, теперь с работы так просто не отпустят. Нельзя же все прогуливать. Да и чем объяснять теперь свой больничный? Усталостью? Нервным перенапряжением? И то, и другое выглядело неубедительно.

Я встал с кровати. Ноги держали, и довольно уверенно. Дело оставалось за спиной, которая никак не могла разрешить сомнения, согнуться ей или остаться прямой. Пару минут ожесточенной борьбы – и я уже стою прямо, готовый к новым трудностям дня. Свою готовность я все же решил улучшить с помощью простейших разминочных движений, поворотов, наклонов и приседаний. Организм стал врабатываться, загоняя боль на дальний план. Еще немного, и я уже сумел с бодрой улыбкой выбраться на веранду к завтраку.

Дождь все еще накрапывал за окном, никого не было видно, зато на столе стояли тарелки с завтраком. Мама или бабушка заботливо укутали их полотенцами, чтобы ничего не остыло. Плотный вкусный завтрак влил дополнительные силы моим внутренним резервам. Так что на улицу я вышел заметно посвежевшим, и теперь вряд ли кто-нибудь из знакомых сможет увидеть во мне ту смертельную усталость, которая еще утром не давала мне встать.

Вскоре в открытую калитку зашли мама с бабушкой, ходившие к соседке за молоком. Накрапывающий дождь не был серьезной помехой, поэтому утренняя прогулка по огороду только улучшила мое настроение.

Дождевые червячки, выгнанные водой из своих укромных норок, в изнеможении валялись тут и там. Их бедные умирающие тельца иногда еще пытались сопротивляться, но в основном это были лишь жалкие потуги. Инстинкт боролся за выживание, а силы уже кончались – их хватало на пару-тройку дерганых движений, которые могли символизировать агонию, а не битву за жизнь. После вчерашнего потопа червяки гибли десятками, если не сотнями, а сколько их еще осталось под землей? Тысячи? Очень часто, можно сказать – после каждого дождя, в голове возникал вопрос: как дождевым червякам вообще удается существовать? Ведь, умирая в таких количествах от обычного дождя, который бывает совсем нередко, особенно осенью или весной, как-нибудь можно и не успеть восполнить потери. А ведь это еще не считая естественных хищников, да и неестественных тоже – например, рыбаков, которые не прочь лишить жизни еще сотню-другую червей. В голове это укладывалось с трудом. Похоже, естественный отбор очень хорошо поработал с червями. Выживаемость их вида могла вызывать только уважение.

Дождь так и не прекращался, а к трупикам червей уже устремились жители пернатого царства. В природе ничего не пропадает, все для чего-нибудь. Сейчас пришла очередь червей помочь выживаемости птичьего вида. Трясогузки весело бегали, потряхивая своими хвостикам и старательно отбирая наиболее аппетитных червей.

Все едят червей – птицы едят, рыбы едят, лягушки едят, некоторые животные едят, даже пауки едят. Я сам как-то, экспериментируя, скормил пауку по частям довольно крупного червя. Жаль было червя, но эксперимент требовал жертв. Вот какой полезное создание этот червяк. Не то что некоторые.

Главный бич огородов – это гусеницы и слизняки. Гусениц легко собирать, почти не противно, да и к тому же у них есть два полезных свойства: они являются пищей для птиц, а выжившие превращаются в живые цветы этого мира – бабочек. А вот от слизняков почти никакой пользы – по-моему, их способны есть только кукушки, больше ни про кого не слышал такого. Остальные птицы их на дух не переносят. Паук, которому я засунул слизняка в паутину, попробовав его укусить, тут же отскочил и принялся долго и тщательно вытирать свои жвала, а слизняк, пользуясь своими соплями, точнее, слизью, совершенно спокойно эту паутину покинул. Ужасные существа эти слизняки. Странно, что многие люди, обзываясь, ссылаются на вполне благородных и достойных животных. То собакой обзовут (что в этом плохого?), то шакалом. А шакал чем хуже? Замечательное животное, своих уважает, в подлости не замечен, притом умный и находчивый зверь. Я бы только гордился, если бы меня называли шакалом. Вот козел, свинья, баран – это уже похуже. Но мне кажется, что если ты хочешь унизить другого человека, то лучшего обзывательства, чем слизняк, найти невозможно. Тех, кого убиваю я, тоже можно назвать слизняками этого мира. Закон их не трогает – больше испачкаешься, чем получишь пользы, люди игнорируют (если это не касается конкретно их), боясь замараться. Этому миру они нужны, как рыбе зонтик. Так что вполне возможно, что тех, кого я убиваю, и еретиками-то называть не стоит. Слизняки они, никчемные бесполезные твари, которых обычно просто истребляют с помощью химикатов. Я не могу применять химикаты, но постараюсь использовать все возможные средства, чтобы освободить этот мир от человеческих слизняков.

Вскоре мне надоело бродить по участку, и я отправился в дом. Пора было собираться. Каждая минута промедления – это дополнительный десяток машин на дороге. Такой вывод не способствовал долгим сборам, поэтому я сразу засобирался еще быстрее. Набрав пару сумок, состоящих из молока, творога и сметаны, я загрузился в машину и, попрощавшись, отправился в путь.

Мелкие деревенские дорожки преодолелись быстро, но как только я ввинтился в оживленное движение большого шоссе, то грустные предположения оправдались – дорога была уже порядочно забита. Что же будет еще часа через два?

Монотонная дорога… Ни прибавить, ни обогнать. Через некоторое время эта монотонность начинает сказываться на внимании и реакции, глаза слипаются, сон пытается избавить меня от дневных проблем… Очнувшись, я в последний момент сумел затормозить перед впереди идущей машиной.

– Фух. – Я аж весь похолодел, покрывшись мелким холодным потом.

Тряхнув головой, я пришел в себя. Хорошо, что судьба меня бережет – этот на первый взгляд незначительный эпизод сбил с меня сон бейсбольной битой, заставив вновь включить внимание и реакцию. С одной стороны, меня угнетает эта ситуация, которую можно расценить как чистую потерю своего жизненного времени. А с другой стороны, это время дается нам не случайно, здесь мы тренируем свою силу воли, учимся справляться с трудностями, а главное – есть время поразмышлять. Чем мысли интереснее и веселее, тем быстрее пролетает дорога, а если мысли злобные или неприятные, то тоже быстро, но с меньшим удовлетворением. Зато если нет мыслей, это уже беда. Отсутствие мысли для человека или загрузка мозгов примитивными животными желаниями, связанными с едой, сексом или туалетом, – ступенька вниз в развитии. Как было бы легко жить человеку без всех этих глупых привязанностей! Сколько времени своей бесценной жизни мы теряем за едой, за мыслями о еде, за поисками этой самой еды. Представить страшно! То же самое – животный секс или туалет. Я мечтаю об утренней таблетке, которая заменяет весь суточный рацион и имеет полную усвояемость. Тогда мы освободим огромное количество времени, сможем перенаправить свою обжорную энергию на полезную. То же самое и секс: люди хотят секса, а не любви. Любовь – это высшее чувство, которое сильно опошлено в наше время. Точнее, опошлено само слово «ЛЮБОВЬ», а не чувство – чувство нельзя опошлить. Если человек не способен его испытывать, то он его и не поймет, а если он может его почувствовать, то и объяснять ничего не надо. Но у любви всегда есть время для реабилитации, точнее, реабилитировать надо не любовь, а умы, которые сейчас неспособны воспринимать это высшее чувство. Секс забирает энергию. Любовь ее рождает. Влюбленный человек способен творить чудеса, причем добрые и хорошие, его энергия постоянно пополняется, его энергия безгранична. В то время как одержимый сексом человек тоже способен на многое – задействуя резервные силы своего организма, он тоже готов горы свернуть, но лишь на некоторое время и из-за примитивных целей обладания определенной девушкой или юношей или же мести и ревности. От этого личность только деградирует, сознание попадает в пустыню, из которой уже нет выхода. Такие люди редко возвращаются обратно, в мир нормальных людей. Сексуальная энергия поглощает их, порабощает, а потом и управляет. А когда резервные системы израсходуются, человек сгорает, как свеча, или заболевает так сильно, что секс уже перестает для него существовать. Если в этот момент он сможет правильно среагировать и вырваться из плена, то смысл жизни к нему вернется, если нет – то смерть раскроет для него свои объятия.

Сейчас люди еще не готовы ни к высвобождению энергии, ни к познанию ЛЮБВИ. Высвобождение этой энергии высвободит насилие – большинство людей неспособны собой управлять, подчиняясь животным инстинктам, а инстинкт требует борьбы. Если сумел попасть в спорт, то инстинкты найдут выход, если же нет, то берегитесь все вокруг. А любовь требует обмена энергией, но не все люди готовы на это, они и так истощены своими дешевыми проблемами и заботами, обидами и злорадством.

Так что сейчас все идет как надо – постепенное развитие человечества, его духовной составляющей. Когда человечество будет готово, судьба позволит достигнуть любви и освободить бесполезно растрачиваемую энергию. А я буду способствовать приближению этого момента, очищая человеческие ряды, убирая всех этих слизней. Когда некому будет гадить, наступит хорошее время, время развития и прогресса. Конечно, война тоже двигатель прогресса, но спортивный интерес может дать не менее быстрое развитие, а уж о коммерции и говорить нечего. Если коммерческий успех будет зависеть от прогресса, тот взлетит ввысь до небывалых высот. И мы наконец сумеем отправиться к звездам, неся свою цивилизацию другим планетам. Которые, возможно, примут нас как равных, а может и нет. Но это уже, как говорится, совсем другая история.

Все эти рассуждения, логические цепочки, вся моя приверженность логике часто наталкивались на учение о том, что истинные знания можно получить, только отрешившись от всего. Когда голова освобождается от мыслей, в нее приходят истинные знания. Я часто пробовал медитировать, останавливать свое сознание, освобождаться от мыслей, но все это не давало эффекта, поэтому все свое познание я логически осмысливал и переваривал. Меня никто не мог переспорить, я всегда мог доказать свою правоту, оперируя различными логическими построениями. Но было ли правдой то, что я отстаивал? Иногда я задумывался над этим, но чаще всего я был рад и горд тем, что просто сумел переспорить собеседника. То, что в споре рождается истина, было довольно сомнительно, но то, что в споре рождаются новые мысли – это факт. Спор заставляет человека начать думать, включает мозги, извилины начинают скрипеть и шевелиться, чтобы, в конце концов, разобраться в проблеме или просто сдаться на милость победителя, приняв его точку зрения. Хотя многие начинают злиться и доказывать свою правоту силой или криком, эти люди проигрывают, так и не начав спор.

У дома крутиться пришлось минут десять, прежде чем было найдено подходящее место для машины. И, хотя существовало негласное определение мест всех знакомых автомобилей, приезжающие гости периодически сбивали всю систему. Некоторые злились и чем-нибудь отплачивали обидчику, занявшему место: то зеркало свернут, то бензин сольют. Я же относился к этому намного проще – заняли место, значит, придется искать новое. Зачем злиться и ругаться – это только бестолковое расходование своих сил.

Поставив машину и добравшись до квартиры, я наконец-то сумел прилечь и отдохнуть. Мышцы все еще болели, но теперь боль была тупая и постоянная, которая немного мешала, но при некоторой отрешенности ее можно было и не замечать.

Сегодня вечером мне нужна горячая ванна, хорошая книга и пораньше лечь спать. Завтра будет новый день.

Где продолжить?

На следующий день после работы я начал приводить себя и свое снаряжение в порядок. Первым делом я избавился от кроссовок, в которых убивал Спиридона, банально выбросив их в мусоропровод, но предварительно разрезав и разорвав на мелкие кусочки. Потом взялся за ножи – их я не собирался выбрасывать, пусть еще поработают. В остальном же я себя не напрягал. Перебазировался к Насте, которая была рада меня видеть, и целую неделю отдыхал, даже почти не тренировался.

К сожалению, до отпуска еще было далеко, так что приходилось каждый день перемещать свое тело на работу. Оно там работало и возвращалось обратно, где в нем уже оживал я. Ножи в эти дни я старался не трогать, разве что кухонные, да и те только по делу. Если так тяжело будет даваться каждое убийство, то многого в это лето не успеть. Ничегонеделание отразилось на моей умственной работе. Я начал продумывать, что делать дальше. С одной стороны, вариантов было много, а с другой – хорошее место подобрать было трудно. Место должно быть спокойное и тихое, но в то же время там должны быть люди (маньяки и слизняки редко сидят далеко от людей) и глухие места, где можно было бы действовать, не опасаясь посторонних глаз и ушей (вот такое вот редкое сочетание).

Конечно, можно выходить на охоту в ночное время, что даже предпочтительнее, но человек, бредущий поздно ночью, может вызвать подозрение. Близится лето, и убывающая ночь продлевает светлое время суток, оставляя не так много времени для темноты. Но если подумать, то и мои клиенты в эти ночи любят шататься по паркам и темным местам, собираясь компаниями. В общем, мыслей было громадье, но все упиралось в место действия.

После некоторых раздумий я остановился на парке в Сокольниках и Ботаническом саду. И то, и другое место вроде бы подходило. В Ботаническом саду или в прилегающих окрестностях я как-то гулял давным-давно, а вот парк в Сокольниках видел только однажды, проезжая мимо в автобусе. Снаружи он выглядел великолепно – как говорится, «то, что надо». Стоило съездить и присмотреться к нему поближе.

Лишь на следующей неделе, собравшись с силами, я решил заскочить туда после работы. С удивлением узнал, что по выходным здесь платный вход – вот уж не думал, что парки тоже берут деньги. Но в остальном первое впечатление было очень даже приятным. Разные карусели улучшали настроение; большая территория, на которой уютно расположились всякие развлечения, кафешки, ресторанчики. Немного это напоминало ВВЦ, но здесь лесной массив был огромен: тропок, тропинок и просек для гуляния было большое количество, но все эти места могли быть использованы только в темное время суток, потому что вокруг постоянно ходили люди, сновали туда-сюда роллеры, скейтбордисты, велосипедисты. Они не должны были доставить особых хлопот – ведь роллер по неровной земле не поедет, да и велосипедисты в большинстве своем предпочитают хорошие дорожки. Намного хуже дело обстояло с прогуливающимися людьми. То там, то сям гуляли мамаши с колясками, иногда попадались целые семьи, мерной походкой пересекающие парк в разных направлениях. Но эти тоже не полезут в скопление деревьев, только если очень не повезет. А вот бегуны, рассекающие лесное пространство, с легкостью могли оказаться в неудачное время в неудачном месте. Что еще хуже, многие бегали с собаками, а уж собак убивать в мои планы никак не входило. Многие из бегунов пользовались дорожками, но, к большому сожалению, не все (некоторые предпочитали бегать по пересеченной местности). Так что в этом вопросе ясности не было.

Главные ворота не представляли серьезной угрозы, потому что через них совершенно спокойно можно было не ходить. Забор, опоясывающий парк, не был серьезным препятствием, его преодоление не могло занять много времени. А вот уходить через главные ворота точно не рекомендовалось – там всегда может оказаться человек, который потом сумеет тебя вспомнить. Еще одной проблемой была милиция. Патрули довольно часто перемещались по парку, отслеживая возможные нарушения, причем иногда попадалась даже конная милиция. Я не думал, что они будут представлять серьезную угрозу, но необходимо было учитывать все. В парке было много прудов и прудиков, но использовать их было бы крайне рискованно. Вокруг воды часто, можно сказать – почти постоянно кто-нибудь крутится, поэтому вещи придется забирать с собой. Лучше всего все провернуть, не испачкавшись, тогда переодеться можно будет потом, может, даже дома, там, где опасаться будет некого.

Много, слишком много всяких деталей и случайностей следовало учитывать, но попробовать стоило. Конечно, время действия выбиралось однозначно – поздний вечер или ночь. Нападение в светлое время суток больше походило на сумасшествие. Хотя при благоприятном раскладе можно было рискнуть.

Чтобы не примелькаться, я ходил в парк по два-три раза в неделю, тщательно все осматривая и запоминая. Хорошенько проверив забор в дальних местах парка, я обнаружил несколько вполне приличных дыр, способных пропустить меня как внутрь, так и наружу, существенно облегчая реализацию плана. Все зависело от того, сколько времени у меня будет в запасе. Если труп найдут быстро, то могут пойти по следам, а значит, мне надо куда-то испариться. То ли сесть в машину, то ли поехать на автобусе. Автобус слишком ненадежен, но машина была бы слишком заметной. Стоять ей наверняка придется несколько часов, за это время ее точно кто-нибудь отметит в своей голове (пускай и неосознанно), зато когда не надо, эта неосознанная картинка может всплыть в памяти – и все, конец. По машине человека намного легче найти, чем по внешности. Тем более что у внешности нет конкретного номера, по которому искать.

Одна из удачных дырок в заборе выходила к Богородскому шоссе – там можно было выйти и спокойным прогулочным шагом вернуться к главным воротам, а там и до метро рукой подать. При таком раскладе можно было не зависеть от транспорта.

После многочасового обдумывания я решил, что риск – благородное дело, и Судьба после стольких трудов не оставит меня на свой произвол. Обнадежив сам себя этими мыслями, на следующий день я побывал на выхинском рынке, где однотипность кроссовок просто уникальна – пять-шесть моделей, разложившиеся на всех прилавках, давали огромное место для маневра. Не рассчитывая на что-то большее, я прикупил себе новые кроссовки, которые вряд ли прослужили бы долго в обычной жизни, а для моего дела они годились в самый раз – такие никогда не жаль выбросить.

Пора было готовиться к делу. После удачного метания в лесу у меня появилась мысль о втором ноже, теперь уже на правую руку. Но многочисленные поиски не дали желаемого результата, точно такого же ножа я найти не мог, а похожий брать не хотелось. Малейшее нарушение балансировки – и все может пойти насмарку. К тому же пришлось бы следить уже за тремя предметами, которые ни в коем случае нельзя терять. Поэтому я решил оставить все как было, тем более в последнем поединке ножи сыграли впечатляюще.

Хороший воин дает имя своему оружию, но я никак не мог придумать что-нибудь созвучное и громкое или хотя бы отражающее суть этих ножей.

Теперь готовиться к выходу было привычно и легко – надеть ножны, поместить в них ножи, быстро накинуть костюм и нацепить новые кроссовки (как обычно, на пару размеров больше нужного). Сменная одежда в рюкзак, перчатки в карман. Все готово. Поздновато сейчас ехать. А может, и нет. Когда доберусь до парка, будет около семи. Главное – проследить, много ли народу входит, а то будет подозрительно, если я такой буду один, тогда наверняка запомнят. До дырки в заборе идти минут пятнадцать – не много, но и не мало, смотря как на это посмотреть.

Подходя к главным воротам, я сразу заметил, что не один такой, кому надо так поздно в парк. Народ шел и туда и оттуда, так что среднее количество посетителей пока что не изменялось. Многие шли компаниями, особенно молодежь, но все выглядели нормальными и почти не ругались вслух. А придираться по пустякам я не хотел. Моя задача – найти паразитов и слизняков нашего общества, а не мелких нарушителей закона. Поэтому моя прогулка была больше познавательной, чем утомительной. Я не сыщик и не следователь, я рассчитываю на случай. Если он подвернется, то хорошо, будем работать, если нет – что ж, подождем следующего. Фильтрация индивидуумов не такая простая вещь, как кажется, ошибки быть не должно, поэтому все надо точно выверять, а после выверки необходимо еще и четко сработать, что намного сложнее. Применяем точечные удары, уничтожая распространителей заразы.

Ладно, хватит умничать, и давай-ка оглядимся хорошенько – остановил я свои пафосные размышления. Многие думают, что нельзя в книгах писать так пафосно, потому что в жизни мы так не говорим. А вот и ничего подобного: в жизни, но не вслух, мы очень часто говорим пафосно, применяя возвышенные выражения и слова (особенно романтически настроенные натуры, к которым я себя, в общем-то, отношу).

– Опять понесло. – Во второй раз я попытался себя остановить.

Видимо, прожитый день наводил на философские, временами довольно глупые размышления, от которых, однако, так трудно было отделаться, что приходилось применять самый простой способ – додумать эти мысли до конца. Серьезного ничего не происходило, так что можно было расслабиться. Такое состояние уже могло обозначать признак мастерства. Мастер всегда напрягается только в нужную минуту, даже секунду, наносит смертельный или победный удар – и все, противник может отдыхать. Похоже, я становлюсь профессионалом.

Мне до сих пор было непонятно, почему я так легко отнесся к человеческим трупам, в которых сам же и превратил живых людей? Почему в каждом втором фильме люди начинают блевать, увидев мертвеца? Может, у меня луженый желудок или что-то еще? Возможно, я просто не видел в этих непонятных отбросах человека? А раз передо мной не человек, значит, и все чувства, которые к нему относятся, не работают. Это было самым логичным объяснением.

Я много и подолгу тренировался отучаться от мыслей, но ничего не мог с собой поделать. Вот и сейчас спокойствие сошло на меня, нирвана бродила где-то рядом, но на глаза попались японские туристы, которые постоянно щелкали своими фотоаппаратами.

Сразу вспомнилась наша поездка в Сочи с Настей – она тоже очень любит фотографировать, все и везде. Лично я понимаю, насколько это глупо, но другие люди с упорством, достойным лучшего применения, отщелкивают тонны фотопленки. Даже суперсовременные цифровые фотоаппараты не спасают – их бедная память забивается мгновенно, прося поскорее распечатать сделанные снимки, чтобы освободить место для новых.

Как люди не могут понять, что, пока они щелкают, то пропускают все самое интересное! Люди, больные фотографиями, не могут сосредоточиться на красоте, поймать это минутное, а порой и секундное мгновение, которое может больше не повториться никогда в жизни, а это мгновение потом всю жизнь будет бережно храниться в памяти, помогая осмыслить свое существование или просто доставляя радость.

Люди зациклились на снимках. Им важно не то, где они были и что видели, а то, чем они смогут похвастаться, что они потом будут показывать на всех встречах и вечеринках, с гордостью сообщая: «А это я у водопада», «А вот я купаюсь в Красном море, видите – и сама вся красная от загара. Ха-ха-ха, хи-хи-хи». Друг или подруга, даже случайный знакомый, с трудом дослушивая последние фразы, тут же достает свой фотоальбом, и начинается то же самое, но в обратном порядке. Никто ведь не интересуется, что ты испытал или испытала, какие мысли появились в голове при таком замечательном закате. Как повлияла буря, на которую ты потратил две или три пленки, на твое сознание – она что-то изменила в тебе или нет? Никого это не интересует. Нужны картинки, вот что воспринимается. Чувства уже не в счет. Фотографии несут большой вред человечеству. Они лишают людей чувств, они лишают их самой возможности понять уникальные мгновения, которые им дарует судьба и на которые они тратят свое время и возможности лишь для того, чтобы потом хвастаться этим снимком всю жизнь. Фотографии не дают увидеть жизнь, они дают увидеть остановившееся мгновение, которое никогда не будет жизнью, а лишь жалкой ее копией. К тому же событие, запечатленное на фотографии, будет помниться именно таким, каким теперь видится после проявки, а не таким, каким оно было на самом деле. Мы подменяем свою память, заполняя ее искусственными воспоминаниями и переживаниями. Жаль. Я буду верить, что человечество сможет это преодолеть и вернется к чистым и свободным чувствам, но, как это ни печально, я этого уже не увижу.

Этот день прошел в размышлениях и практически впустую. Все было интересно, чинно и весело. Это даже хорошо: хоть мне и хочется скорее взяться за работу, но даже несколько дней, проведенных без встреч со слизняками, радуют безмерно. Значит, положение исправляется, или все еще не так плохо, как мне казалось раньше. Пока все хорошо, пусть так и будет, но я всегда должен быть настороже. Я – инквизитор, и ересь будет уничтожена.

Прошло несколько недель, но ничего знаменательного так и не произошло. Я продолжал появляться в парке не чаще трех раз в неделю, иногда даже по два раза (потому что хотел выжать максимум из этих хороших, удобных дней). В остальные дни я ходил по Ботаническому саду и его окрестностям, стараясь отыскать зачатки ереси, чтобы вырвать ее с корнем, освобождая планету. Но все шло как и шло.

Прогулки были интересными, я часто брал с собой книгу и, пристроившись где-нибудь на скамейке или траве, читал. Это было замечательное время. Наступило лето. Июнь не принес сильной жары, но и холодом не пахло, наступило идеальное время для долгих прогулок. Жаль только, в июне продолжалась работа – целый месяц еще предстояло тратить на нее время, зато потом целых два месяца блаженства. Полная свобода!

Какое сладкое и хорошее это слово – СВОБОДА. Вот единственная значимая цель как для человека, так и для всего человечества. Ее нельзя осмыслить, она непонятна так же, как бесконечность вселенной, и все же все к ней стремятся, и никто не может ее достичь в полной мере.

Об этом мы часто спорили с Настей, а иногда и с Алексеем. Это было очень занимательно, особенно для меня. Они всегда пытались у меня узнать, что же такое полная свобода, а я всегда пытался им объяснить, но в конце концов сам запутывался.

С одной стороны, полная свобода – это свобода от всех привязанностей, чувств, желаний, ограничений. Но что же тогда остается? Для чего тогда жить, если ничего ни от кого не надо и не требуется? Что будет двигать человека, если он от всего свободен? Желания человека рождаются из потребностей, но ведь получается, что потребностей нет, ты от них свободен. Не надо есть, пить, заниматься любовью, даже любить. Не надо путешествовать, потому что ты свободен от любопытства и от познавательной составляющей, свободен от друзей и родственников – а значит, тебе не надо ни о ком заботиться, и тебе не надо, чтобы о тебе заботились. А что же тогда надо? Наслаждаться чистой свободой? Но ты не зависишь от наслаждения, тебе не нужен этот свет, ты от него свободен. Остается только небытие. Если смерть дает такую свободу, то вряд ли это хороший вариант.

Пока что все усилия были напрасны. Был один эпизод, когда я присмотрелся к двум парням, которые случайно или нарочно, проходя мимо папаши с ребенком, чуть не сшибли мелкого с ног и не то что не извинились, даже что-то прикрикнули отцу и засмеялись, а тот смолчал. Я стал следить за ними: «Вот мой шанс», – думал я, но ничего не вышло. Как они прошли с толпой людей к ларькам с пивом, так все время на людях и торчали, постоянно произнося разные гнусности и дико хохоча, но в то же время больше никого не трогая. Вскоре они покинули парк и направились в сторону метро, где я их уже не стал преследовать. Я никогда не считал себя мастером слежки, поэтому меня, скорее всего, вскоре бы заметили, а это не входило в мои планы.

Пройдя с ними до метро, я уже не стал возвращаться в парк и поехал к Насте. Настроение было поганое – хотелось действия, серьезного и полезного, а сейчас у меня явно был простой.

В закрывающемся цветочном ларьке я успел приобрести одну бархатную розу, которой надеялся поднять настроение Насте, а через нее и себе. В какой-то степени так и получилось.

Последнее время Настя была мне особенно рада, я никак не мог понять почему. Возможно, она чувствовала нависшую надо мной угрозу (женское чутье развито не в пример мужскому), а может быть, на самом деле просто скучала. Хотя когда ей было скучать? Подготовка к выпускным экзаменам – это серьезно. Много надо прочитать, много подготовить. Но даже это ее не сильно напрягало, она ко всему относилась довольно легко, но не легкомысленно, поэтому обычно все экзамены сдавала быстро и на пятерки. Я не сомневался, что так будет и в этот раз.

– Какая красивая! – воскликнула она, обнимая меня и целуя. – Разве цветочные магазины работают так поздно?

– Конечно, некоторые даже двадцать четыре часа в сутки, главное – не скупить весь мировой запас роз, другим же они тоже нужны.

– Ну, за это можно не переживать. Если все будут дарить своим любимым розы так часто, как ты мне, то розы успеют расплодиться по всему миру, и покупать их уже никто не будет, потому что они будут расти у каждого под окном. – Отшутившись, она пошла ставить розу в кувшин.

– Есть будешь, или тебя уже кто-то угощал? – донеслось с кухни.

– Как я ни просил, меня никто так и не угостил, – подхватил я ее тон. – Чтобы отлепить мой бедненький живот от позвоночника, придется запихнуть в него много всякой всячины. Если, конечно, никто не против.

Вскоре Настя наварила большую гору пельменей, и мы уселись за стол. Смотреть в окно при выключенном свете было бы не так интересно, учитывая, что закат уже прошел, если бы не дом напротив. Четырнадцатиэтажная коричнево-серая прямоугольная коробка, забитая балконами, четко и величественно выделялась на фоне темного неба. Наш седьмой этаж был как раз на середине башни, но все-таки почти постоянно приходилось смотреть снизу вверх, потому что самые интересные события происходили повыше.

– Вон, кажется, на тринадцатом этаже женщина готовит постель ко сну, – сказал я Насте, показывая нужное окно глазами. – Взбивает подушки и встряхивает одеяло.

– Ты смотришь на подушки и одеяла, или на что-нибудь другое? – поинтересовалась она.

– На все сразу, вот только не пойму – она в маечке или в бюстгальтере? – спросил я, не сдержав улыбки.

– В маечке, в маечке, можешь не волноваться, – поддразнила Настя.

– А вон там, на… – я отсчитал нужный этаж, – девятом этаже специально для тебя бродит мужик в трусах. Можешь наслаждаться видом.

– Эх, было бы чем наслаждаться, – Настя засунула в рот очередную пельмешку. – Ты лучше ешь быстрее, а то еще немного – и лед с пельменей уже не соскребешь.

– Не думаю, что сегодня так холодно.

Мы сидели и перешучивались, пока последние пельмешки не покинули наши тарелки.

Мы часто смотрим в окна соседнего дома, иногда это весело и интересно. Конечно, там не разглядишь ничего интимного или предосудительного – расстояние все-таки велико, но видеть, как в квартирах кипит, а потом, ближе к ночи, затихает жизнь – очень интересно. К тому же люди, сознательно или подсознательно, наверняка знают, что их могут увидеть из соседних домов, а значит, если они не задергивают шторы, они хотят, чтобы на них смотрели.

Мы почти одновременно увидели обнимающуюся пару, которая медленно перемещалась по кухне в каком-то причудливом танце, как будто им играла сказочная, нереальная музыка. Это своеобразное подглядывание напоминает немое кино: все происходящее можно увидеть, и то чаще всего урывками, пока человек находится в узком проеме окна, но ведь мы ничего не можем услышать. Это дает простор нашим мыслям и фантазиям. Мы ими часто делимся, иногда произнося их по очереди, а потом сравнивая. Очень часто получалось так, что наши мысли совпадали. На этот раз первой заговорила Настя.

– Мне трудно представить, под какую музыку они танцуют, но, похоже, она им нравится, причем даже очень.

– А может быть, им нравится быть друг с другом, и музыка идет от соприкосновения их душ, которые понимают друг друга и вступают в контакт посредством танца, – представил я другую теорию происходящего.

– Может быть, хотя как же так можно? Музыка душ… Это что, одна душа играет на другой?

– Нет, это души сталкиваются, и от этого столкновения рождается звук, но не «ба-а-а-ам», а что-то более мелодичное. – Я постарался немного сбить ее серьезность.

– А мы с тобой никогда не танцевали. Интересно, почему?

– Наверно, потому что я не хочу. Терпеть не могу танцульки, ну разве что брейк-данс, но здесь для него маловато места.

Я знал, что Настя временами танцует, просто так, сама для себя. В танце она находила отдых, а может наоборот – выпускала лишнюю нерастраченную энергию. Я понимал, что потанцевать с ней было бы неплохо, но не мог себя пересилить. С самого детства мое отношение к танцам было более чем прохладным. Но это не значит, что я к ним плохо относился. Мне нравилось смотреть на хороших танцоров, но самому выполнять все эти немыслимые па и несуразные движения совсем не хотелось. Я несколько раз пробовал заниматься современными танцами, но каждый раз безуспешно. Я чувствовал себя слишком глупо и неестественно, выполняя указания учителей. Одно время у меня было большое желание овладеть одним из стилей брейк-данса, но, как назло, раньше как-то не хватало времени, а теперь и совсем стало не до него.

– Мне кажется, он что-то шепчет ей на ухо, а она прислушивается и улыбается, – Настя продолжала фантазировать. – Наверно, это слова любви или просто нежные, ничего не значащие фразы. – И тут же, резко меняя задумчивый тон на обвинительный, она спросила: – А почему ты меня никогда не называешь как-нибудь нежно и красиво?

Вопрос не застал меня врасплох – на работе первое время меня тоже пытались называть всякими дурацкими прозвищами, «зайчиком» или «солнышком». Так что ответ был известен заранее.

– А как бы ты хотела, чтобы я тебя называл?

– Не знаю, самой себя трудно называть. Как обычно любящие люди называют друг друга?

– Например, зайка или зайчик, – помог я.

– Ну, хотя бы так.

– А ты знаешь анекдот, где заяц назван самым тупым животным в мире? Так ты хочешь, чтобы тебя называли тупицей?

– Никто не хотел бы быть тупицей. А другие прозвища?

– Ладно, попробуем вспомнить основные. Солнышко – звучит неплохо, но это значит, что на тебя нельзя смотреть, чтобы не ослепнуть, и нельзя прикасаться, чтобы не обжечься. А как же массаж? – Я видел, как она поморщилась и продолжил: – Рыбка – это значит холодная, мокрая и немая. Хорошее сочетание, тебе нравится?

– Не очень, – Настя нашла в себе силы улыбнуться.

– Птичка – значит, постоянно щебечет, щебечет и щебечет, покоя от нее нет. К тому же, я дико извиняюсь, гадит где попало.

– Не надо углубляться в туалетную тему, – остановила она меня.

– Ладно, следующий… Ну, например, русалочка. Знаешь, кто такая русалка?

– Утопленница.

– Правильно. Этим все сказано. Думаю, женщинам и девушкам совершенно не подходят клички вроде «поросеночек», «медвежонок», «верблюжонок» и тому подобные вещи. Есть, конечно, еще «крошка», но это слово так сильно подчеркивает незначительность каждого человека, что употреблять его крайне некорректно, разве что к заносчивым или очень большим людям, чтобы сильно не задавались.

– Так что, получается, совсем ничего и не подходит?

– Остается только одно: «котенок» или «кошечка». «Кошечка» подходит больше всего. Она мягкая, пушистая, симпатичная, гуляет сама по себе во взрослом виде. Хорошо за собой ухаживает. Как тебе это?

– Звучит неплохо. Попробуй меня так назвать, а я послушаю.

– Кошечка ты моя ненаглядная, – с легким придыханием произнес я тихим голосом. – Ты моя кошечка, а я твой клубочек, так что можешь пинать меня по всей комнате.

Она шутливо толкнула меня рукой.

– Не наезжай, клубочек, а то поцарапаю или порву на веревочки, – добавила она, скорчив злобную физиономию и выставив вперед руку с согнутыми пальцами.

– Есть только один минус этого слова, – задумчиво сказал я.

– Это какой же?

– То что оно слишком часто и слишком многими употребляется. Возможно, из-за своей универсальности его употребляют почти все известные мне пары.

– Жаль, надо придумать что-нибудь свое… – сказала Настя, размышляя вслух. – Вот как раз задание для твоих мозгов. Это слово должно быть мне приятно, никем и никогда не употребляться, кроме тебя, и, конечно же, содержать в себе только положительные качества.

– Нехилая задачка, – присвистнул я. – Попробую подумать, но результат не обещаю.

– Даю тебе на это три месяца, – сказала Настя и демонстративно надуто отвернулась.

Я прикоснулся к ее шее, провел по плечам, которые были немного напряжены. Потом немного размял воротниковую зону и вернулся к шее. Мышцы заметно расслабились. Настя стала заваливаться назад, зная, что я ее поймаю.

Я поймал ее на правую руку и поцеловал, положив левую руку на грудь. Потом подхватил под ноги и понес в спальню. Там нас уже давно ждала мягкая и уютная кроватка. Я положил Настю на кровать и выключил свет – мы же не хотим, чтобы за нами наблюдали из соседнего дома, особенно в такое интимное время.

Полная луна светила прямо в окно, озаряя комнату ярким, но в тоже время неестественно бледным светом. Трогать шторы не было ни времени, ни желания. Медленно и очень аккуратно я снял платье с Насти, потом избавил от одежды себя, и мы погрузились в безграничное блаженство, которое заканчивается только со звоном будильника. Который всегда ждет самый сладкий момент сна, чтобы ворваться в него, оставив ночное приключение недосказанным.

Но будильник будет, а точнее, будит, только утром. У нас в запасе еще есть несколько часов наслаждения.

На работе

Сегодняшний день, по всей видимости, ознаменовался солнечной бурей, а может еще чем, потому что дети сегодня были неуправляемые. Воспитатели сбились с ног, потакая, успокаивая, перенастраивая их, стараясь отвлечь от безобразий.

На массаж дети шли с удовольствием, но и мне досталось. Одному ребенку неудобно было лежать, и он все время менял позы, хотя раньше всегда все было замечательно. Другой просто вертелся, объявив, что уже устал, минуты через две после начала. В общем, было весело. Под конец рабочего дня я начал отвлекать детей разговорами, расспрашивая их о делах, проблемах и заботах. Многие дети, в отличие от взрослых, рассуждают весьма здраво, так что всегда полезно их послушать – через них намного лучше понимаешь окружающий мир.

Володька сегодня был явно чем-то расстроен, о чем я не преминул спросить.

– Мне не дадут сегодня поиграть на приставке, – грустно ответил он.

– Почему же? – поинтересовался я.

– Потому что я поздно лег спать.

Тогда я ему посоветовал во всем остальном слушаться маму, и, может быть, она передумает. На что он мне радостно сообщил, что живет вдвоем с мамой, а папы у него нет, а раз папы нет, то слушаться необязательно, наказывать-то все равно некому. Интересно, что вырастет из такого мальчика?

Зато меня вскоре порадовала четырехлетняя Настя, которая рассказала страшную историю о том, как она вчера ночью смотрела страшный фильм. Она долго мне говорила про ведьм, убийства и много чего подобного, а когда я спросил, было ли ей страшно, она ответила, что немного.

– Ты одна смотрела этот фильм? – спросил я, понимая, что фильм шел уже поздней ночью.

– Нет, с папой.

– Ну и как, досмотрели до конца?

– Я да, а вот папа вскоре заснул.

– Интересное воспитание, – подумал я, отводя девочку обратно в группу.

Если у нас в стране таких «ответственных» родителей большинство, то что же будет дальше, когда все эти дети вырастут? С одной стороны, количество самостоятельных детей уменьшается, а вот избалованных повышается, причем в геометрической прогрессии.

То, что в мое время считалось естественным, сейчас считается, по мнению некоторых родителей, чем-то сложным или преждевременным для таких «маленьких детишек». Все это было весьма подозрительно, потому что, когда я гляжу на современное воспитание, мне иногда кажется, что слизняков, паразитирующих на обществе, станет гораздо больше, а может, у нас тогда будет общество паразитов? Точнее, еще больших паразитов, чем сейчас? Как я понимаю, такое общество долго не протянет.

С грустными мыслями я направлялся в этот вечер в парк. Шевелиться очень не хотелось, но запланированного отменять нельзя, это слишком плохо на мне сказывается. Я и так часто обижаюсь на людей, сбивающих мне планы, а теперь еще не хватало обидеться на себя.

В парк народ направлялся организованной толпой, чтобы успеть урвать свою долю удовольствия. Я влился в эту толпу, впрочем, ничем в ней не выделяясь. Это ведь самая хорошая маскировка – затеряться в толпе. Каких-то конкретных развлечений в парке не намечалось, поэтому народ постепенно рассасывался по всей территории, заполняя дороги и дорожки, а также аттракционы и свободные столики.

Часам к девяти люди стали потихоньку расходиться. В основном это были семьи или мамаши с колясками. Когда они уходили, наступало наиболее благоприятное время, потому что остальные посетители преследовали свои определенные цели – пробежаться, покататься, посидеть, попить пиво и тому подобное, в то время как семьи и мамаши с детьми приходят сюда ради детей, а значит, для себя особых планов не имеют и могут глазеть по сторонам, замечая все необычное и заметное.

Несмотря на то, что в парк в основном приходили компании, влюбленные парочки и дамы с детьми, одиноких гуляк здесь тоже хватало, так что мое поведение не должно было вызвать никаких подозрений. Тем более что я часто останавливался, садился на скамейку и читал книгу. Сегодня я решил взять что-нибудь полегче. В смысле полегче не в плане восприятия, а в плане объема. Лишний груз мне тоже был не нужен. Книга называлась «Старик и море» Хемингуэя, я много о ней слышал, но в руки взял впервые. К сожалению, она и вправду оказалась слишком маловатой – сейчас я ходил и корил себя за то, что читал в метро, а то книги бы хватило на подольше. Но с другой стороны, книга навевала поганые мысли.

Было безумно жаль эту рыбу. Честно говоря, я болел за нее, и, хотя знал, что она проиграет, все равно в душе этого не хотелось. И как оценивать эту книгу – точнее, в чем ее смысл? Показать, каким тупым может быть человек? Ведь сразу можно было догадаться, что акулы не дадут привезти домой такую лакомую добычу. Доказать свое превосходство над животным миром, уничтожив такую уникальную красоту? Для этого большого ума не надо. Эта книга должна стать настольной книгой каждого гринписовца, ею можно будет тыкать в глаза всяким чиновникам для подтверждения бесполезного расходования животных ресурсов этой планеты.

Так я рассуждал с самим собой, полемизировал с воображаемым автором, приводил свои доводы и слушал его аргументы. Находясь в своем воображении, я не забывал краем глаза посматривать по сторонам. Поэтому, когда я прошел Веранду танцев и стал подходить к Собачьему пруду, уже решил поворачивать обратно, но меня привлекли непонятные звуки, доносящиеся с противоположного берега пруда. Подойдя поближе, я увидел двух парней, которые и производили непонятный шум. Лишь услышав их связную речь, я сумел понять, что происходит. Один из них бродил в пруду с закатанными выше колен штанами, а другой стоял с пустой бутылкой из-под водки наготове. Как только он видел что-нибудь движущееся, то сразу бил бутылкой. Я увидел брошенных на берег лягушек и одну рыбку. Все они уже были мертвы, «добрый малый» сумел нанести несколько удачных ударов, которые стоили жизни бедным созданиям.

Выглядели парни совершенно обычно – у одного длинные волосы, собранные в хвост, сочетаясь с малым ростом, делали его немного смешным, а второй наоборот был коротко пострижен, хотя длинным я бы его не назвал, разве что просто немного худощавым. Так я их и обозвал – одного волосатым, или лохматым, а другого лысым.

Первое время я не хотел их трогать, потому что надеялся что все это имеет определенный смысл. Может быть, им лягушки нужны для опытов или скормить кому-нибудь, а вполне возможно, что лягушки попались случайно, по своей глупости, а парни хотят поймать пару рыбок для кота или кошки. Все в жизни бывает, и со стороны кажущееся жестоким дело потом оказывается нужным и полезным. Многие ведь ходят на рыбалку и убивают рыбу, чаще всего сочетая удовольствие с пользой, поедая потом свои уловы или скармливая их кошкам. Поэтому сейчас я старался не торопиться с выводами.

Бойня продолжалась еще минут пятнадцать, и прекратили ее, скорее всего, надвигающиеся сумерки. Парни, перебрасывались тупыми замечаниями типа: «Ты видел, как я долбанул?», «А как я ногой выбросил ее почти на берег!», «А большой удар пришелся прямо в череп», «Не забудь, что я пригнал к тебе всю стаю», и все в таком же духе. Предложения перемежались матерными словечками и «веселым, здоровым» смехом. На свой улов они посмотрели лишь мельком, пнули пару трупиков и пошли восвояси, огибая пруд, вероятно, направляясь к дорожкам на выход.

Я подошел поближе и посмотрел на улов. Жалкое зрелище. Расплющенные, раздавленные трупики валялись тут и там. Парни даже не пытались складывать их в кучу, просто выбрасывали на берег, иногда потом добивали тех, кто еще мог дергаться. Такая бессмысленная жестокость поражала.

Я не любил детей, отрывающих крылья бабочкам, привязывающих к хвостам кошек и собак консервные банки или просто мучавших животных. Из них и вырастали вот такие дебилы, место которых на помойке в качестве человеческого мусора. Они недостойны даже места на кладбище, хотя этого я не сумею их лишить.

Злые мысли в сочетании с прочитанной книгой погрузили меня в холодное бешенство, которое я мог сдерживать, но только лишь потому, что знал: возмездие уже ожидает своих жертв.

План созрел почти мгновенно. Недаром говорят, что гениальные мысли появляются неожиданно, а не когда сидишь и долго думаешь. Долго думая, можно осмыслить что-нибудь гениальное, а не придумывать что-то новое.

В кармане у меня было несколько купюр разного достоинства – несколько десяток, сотен, пятисотка, и даже одна тысячная. Я решил сыграть на человеческой жадности и бросил на землю чуть подальше места стоянки лягушкоубийц несколько десяток и сотен.

– Эй, ребята, это не ваши деньги разлетелись?! – крикнул я им.

И, хотя вечерние тени уже начали превращаться в ночную темень, еще можно было разглядеть, что на траве что-то лежит.

– Наверное, – отозвался один из них, начиная проверять свои карманы.

Они повернули обратно. Моя задача была заманить их подальше от пруда, за деревья, потому что проконтролировать весь берег я не мог, а все, что здесь будет происходить, будет прекрасно видно издалека. Поэтому я демонстративно начал собирать деньги.

– По-моему, ветер загнал несколько купюр за деревья. – Говоря это, я зашел за ближайшие деревья и положил пятисотку на видное место.

Собирая деньги, я преследовал главную цель – не оставлять улик. Ведь деньги могут проверить на наличие отпечатков пальцев, а кто знает, когда это может сыграть против меня?

Сквозь ветки я видел, как они приближались. Я не хотел сегодня мудрствовать, мне надо просто убрать их от возможных посторонних глаз.

– Идите сюда, – сказал я, доставая нож из-под штанины.

У меня появилось ощущение, что нож соскучился по работе. Я чувствовал, как его лезвие слегка подрагивало в моей руке, он жаждал крови. Конечно, эти чувства можно списать на мое больное воображение, но в данный момент я ощущал все очень остро. Все чувства обострились, и, может быть, это моя жажда крови передалась ножу.

К сожалению, до полной темноты было еще далеко, поэтому придется действовать в сумерках, которые скрадывают и немного изменяют очертания предметов, но не изменяют их до неузнаваемости. Действовать надо быстро и четко, чтобы ни один подозрительный звук не нарушил покой этого места.

Шелест раздвигаемых ветвей был слышен так, будто слон протрубил мне в ухо. Нервы на пределе.

Я так и стою к ним спиной, делая вид, что разглядываю поднятые купюры, слева от меня метрах в двух лежит пятисотка, которую я якобы не заметил. В правой руке нож в предвкушении добычи.

– О, смотри, еще одна, – заметил пятисотку один из них.

В это время я поворачиваюсь вполоборота. Волосатый стал наклоняться за купюрой, а лысый явно что-то хотел мне сказать, но я слушать не собирался. Оценив быстрым взглядом обстановку, я резко обернулся, одновременно нанося лысому удар в живот. Тот охнул и согнулся. Выдернув нож, я кинулся на волосатого.

Тот, похоже, был слишком рад найденным деньгам и уже строил радужные планы. Он был так поглощен деньгами, что даже охнувший приятель не заставил его обернуться. Оборачиваться волосатый стал только тогда, когда хорошенько разглядел бумажку, это и было последнее его хорошее воспоминание о жизни на этом свете. Я ударил его ножом снизу вверх точно в челюсть.

Достал нож до мозга или нет – времени оценить уже не было. Выдернув его, я попытался нанести удар в горло, но бить пришлось по падающему телу. Не рассчитывая на скорость падения, я не сделал поправки, и нож угодил парню точно в голову, и не просто в голову, а в правый глаз.

Вот теперь я очень порадовался тому, что в парке уже потемнело. Эта гадкая, студенистая, мокрая и противная жидкость, бывшая когда-то глазом, потекла по моему ножу. Я видел эту гадость какую-то секунду, но запомнил теперь на всю жизнь. Вот от таких неприятных впечатлений точно можно блевануть. Но раненый в живот начал громко стонать. Вот тебе и провернул все без звуков!

Парень успел что-то прохрипеть или простонать пару раз, прежде чем я прекратил его страдания, нанеся один удар под ребра, а второй своим любимым ударом сбоку в шею. После этого тот затих.

Дело сделано. Трупы лежали довольно живописно: лохматый на спине (на него я старался не смотреть), а лысый на животе. Всю жизнь они были разными и непохожими друг на друга, так что теперь даже было что-то символическое в их позах. Один смотрит вверх одним глазом, другой уперся лбом в землю. Но на любование времени не было, пора было уходить – кто-нибудь мог услышать предсмертные звуки лысого.

Подхватив брошенную пятисотку, я тщательно проверил, чтобы от меня не осталось никаких следов. Убедившись, что все нормально, я уже собрался уходить, как вдруг ветки навстречу мне раздвинулись, и появился мужской силуэт, похожий на одного из бегунов, периодически болтающихся здесь в парке. Теперь уже заметно потемнело, и я не мог разглядеть черты его лица.

– Что-то случилось? – спросил он у меня. – Я медик…

Он увидел трупы. Медленно, как бы заторможенно, он сделал пару шагов в их направлении, потом повернулся ко мне.

– Это…

У меня просто не было выбора. Нож так и оставался в моей руке все это время. Как же хорошо, что я так и не снял перчатки! Не дав ему опомниться, широким жестом я махнул ножом слева направо, стараясь попасть по горлу. Удар, похоже, удался, потому что бегун захрипел и схватился за горло, но все же не до конца. Мужик развернулся и бросился в сторону пруда. Нельзя было дать ему уйти. Я выскочил вслед за ним, на ходу достал нож из рукава и метнул его в спину убегающего, практически не целясь. Хоть здесь повезло, я попал.

Мужчина споткнулся и повалился на траву возле пруда. Подбежав, я со всей силы ударил его ножом в основание черепа. Там что-то хрустнуло. Добавив еще один удар в горло сбоку, я стал искать метательный нож. Уже было темно, и мне пришлось искать практически наощупь, к тому же я лихорадочно старался обозреть окрестности, видит ли меня кто-нибудь.

На противоположной стороне раздались крики. Вырвав, наконец, свой любимый нож из спины неудачника, я бросился обратно, под защиту стены из деревьев.

Дальше все пошло по плану. Я добежал, кстати говоря, с большим трудом, до нужной дырки в заборе. Мне очень помогло то, что Богородское шоссе было хорошо освещено, так что найти дыру не составило никаких проблем. Единственные возможные неприятности могли сулить проезжающие машины. Точнее, водители, случайный взгляд которых мог меня отметить в своей памяти.

Перед тем как выйти на свет, я хорошенько повтыкал и почистил ножи о землю и только после этого убрал их в ножны. Большая чистка им предстояла дома. И теперь же я распрощался с перчатками, убрав их в рюкзак.

Внимательно оглядев себя с головы до ног и не заметив ничего подозрительного, я спокойным размеренным шагом направился к метро. Возле главного входа мне показалось, что из милицейского домика кто-то вышел и направился в сторону Собачьего пруда. Если тела уже нашли, то надо прибавить шагу, единственный шанс – это затеряться в метро.

К Насте сейчас ехать нельзя, надо еще разобраться с вещами. Поэтому я направился к себе домой на Выхино, но даже в метро меня терзали подозрения. Я специально доехал до Чистых прудов, там вышел на улицу, поверху перешел на Тургеневскую и только потом, проехав до Китай-города, попал на свою линию.

Лишь попав домой, я понял, как же меня трясет. Состояние было ужасным. Сегодня я убил ни в чем не повинного человека. Как глупо все получилось. Да и заметили меня наверняка – небось, какая-нибудь компания отдыхала на берегу пруда. Вот невезуха! С самого утра я подозревал, что день будет неудачным, но не до такой же степени!

Я переоделся и убрал вещи в рюкзак, а сам рюкзак так и бросил у входной двери, рассудив, что если меня каким-нибудь невероятным образом вычислят и найдут, то, будут у меня эти вещи или нет, мне это вряд ли поможет. Тем более что если я сейчас поеду их прятать или топить в таком состоянии, гаишники меня точно могут в чем-нибудь заподозрить и остановить.

Следуя какой-то внутренней программе, я пошел в ванную и стал мыть, чистить и оттирать свои любимые ножи. Они меня не подвели ни разу. Как говорится, работать с ними было одно удовольствие. Я все делал так медленно и размеренно, что потратил на это более двух часов. После чего стал чистить ножны, что заняло времени не меньше. Часто я прерывался и просто сидел, тупо глядя в пространство. Постоянно вспоминалось последнее убийство.

Когда все было вычищено, вымыто, вытерто, просушено и убрано, я занялся собой. Погрузившись в горячую, но такую приятную ванну, наполненную белой, пушистой пеной, я ощутил, как все проблемы и неприятности отходят на второй план. Пена, которой я обычно не пользуюсь, символизировала чистоту моих намерений, а они сегодня подверглись серьезному испытанию, которое мне еще предстоит пройти. Поэтому сегодня без пены было не обойтись.

Все происходило как во сне, возможно, я даже заснул в ванне. Теперь трудно вспомнить и трудно понять, что я делал на самом деле, а что происходило во сне. Мозг отказывался верить в произошедшее, поэтому не давал ни на чем сосредоточиться, отдавая возможность управления привычкам и инстинктам.

Смутные воспоминания, что я готовил себе чай, делал бутерброд, так и остались смутными. Весь домашний вечер покрывался таким слоем тумана, что даже и не стоило вспоминать. И только постель, которая всегда с радостью принимала меня, откликнулась и на этот раз, забрав меня в царство сна.

Убитое состояние

Весь следующий рабочий день прошел без участия моего мозга. Похоже, он старался отгородиться от реальности, чтобы я не сошел с ума. Эта защитная реакция организма, возможно, и вправду спасла мне жизнь. Ведь даже вчера, лежа в ванне, я несколько раз порывался дотянуться до бритвы или до ножа, но общая слабость и лень не дали мне этого сделать. Смог бы я или нет вскрыть себе вены, утверждать не могу. Но факт остается фактом, сегодня я был еще жив.

Убийство невиновного стало камнем преткновения в моей системе. В ней не было ничего о таких убийствах, ведь я даже не предполагал, что такое может случиться. И вот теперь мой мозговой компьютер зациклился. Нужна была встряска, чтобы сбить программу, но сам себе я не мог ее устроить, поэтому мне оставалось ждать, «Я» в общепринятом смысле этого слова в этом процессе не участвовало, мое тело жило своей жизнью, обычной, повседневной. Ничего нового, все по-старому, следуя заданному, еще давным-давно установленному ритму.

На работе мне задавали разные вопросы, а я на них что-то отвечал и, главное, все точно и правильно, во всяком случае так, как от меня ждали. Все мои действия не вызывали сомнений в моей нормальности, что позднее, когда я сумел прийти в себя, вызывало некоторое удивление. Неужели мой мозг так самостоятелен, что может обойтись без осознания основных действий?

Сейчас вся работа велась из подсознания. С одной стороны, это радовало – никто ничего не понял и не заметил, с другой стороны, это настораживало: а нужно ли мое сознание телу, раз оно может обойтись и подсознанием? Забавно получается. Но если разобраться, то я всему научил свое тело и загнал в подсознание все свои действия и стереотипы поведения, поэтому утверждение, что подсознание могло само всему научиться, вызывало серьезные сомнения. В то же время я мог служить только временным обучающим элементом, который потом может оказаться ненужным или бесполезным, и даже опасным для существования всего организма. И тогда, когда организм это понимает, он просто берет и выключает меня, точнее, мое сознание. Ведь можно припомнить очень много случаев, когда человек, спасаясь от опасности, совершал чудеса ловкости, силы, выносливости и в то же время он ничего не осознавал, само тело за него решало. И если тело решило, что должно спастись, оно спасается.

Для тела нет преград, есть только главное Я, которое обычно телу или подсознанию только мешает, поэтому у людей, у которых слабеет собственное Я, начинает преобладать подсознание, а в обычном состоянии они друг друга уравновешивают, не доставляя проблем друг другу. Видимо, мое Я ослабело, и тело, точнее, подсознание, перехватило инициативу.

Но я все же немного перехвалил себя и свое подсознание. Настя, как я ни старался, заметила перемену во мне и всячески старалась у меня выпытать правду, но здесь я держался молодцом. Точнее, держаться было просто нечему – мои переживания были так глубоко, что даже если бы я хотел, то не смог бы их взять и просто так вытащить наружу.

Меня всегда раздражало в голливудских фильмах, когда герои от переживаний начинают орать или, наоборот, плакаться в чью-нибудь жилетку. Слава Богу, меня минула чаша сия, хотя в этом плане у меня сомнений практически не было. Что-то должно было произойти – или я совсем сойду с ума, и уже подсознание полностью захватит власть и больше не пустит мое Я внутрь, или же наоборот, мое Я очнется и сумеет победить подсознание, возвращая контроль над телом и чувствами.

Этим катализатором послужил Алексей, который зашел в гости дня через четыре после происшествия. Поболтав немного о том о сем, он вдруг прямо в лоб задал мне вопрос:

– Что с тобой случилось?

– А разве что-то случилось? – попытался я отвертеться.

– Еще как случилось. Ты сейчас другой, в твоих глазах не видно даже проблеска сознания, – Алексей никогда не ходил вокруг да около, вся правда выливалась на окружающих быстро и безжалостно.

В то же время все понимали, что в основном он прав, поэтому редко на него обижались.

– Значит, мое сознание поменяло место жительства, – Я опять попытался отшутиться.

– Это заметно. Так что теперь ты не с нами, а кто-то другой живет в тебе… – Он немного помолчал. – Слушай, а может тебя зомбировали?

– Это как это?

– Ну, попели всякие древние африканские песенки, помахали палочками и костями, и вот ты уже не принадлежишь себе. Ой, – Алексей изобразил на своем лице испуг и схватился за голову. – А вдруг через тебя на меня смотрит могущественный шаман, который теперь, узнав, что я про него узнал, может подумать, что я его узнаю? Ведь я уже потенциально знаю, что я про него узнал, и еще узнал, что он про меня тоже узнал. А значит, мы друг друга уже узнали, а как только он станет для меня узнаваемым, то и я стану для него узнаваемым, а тогда он и меня тоже зомбирует! – Приятель закатил глаза и повалился на диван. – Похоже, это конец, – прошептал он из последних сил, и его язык безвольно повис в уголке рта.

Эта сцена не могла не развеселить. Поэтому я сумел выдавить из себя улыбку. Приятель, приоткрыв один глаз, воскликнул:

– Ага, уже улыбаешься! – после чего легко вскочил, приняв сидячее положение. – А теперь после небольшого положительного заряда, может, сумеешь сосредоточиться и в общих чертах рассказать, что тебя гложет?

Его дурачество немного встряхнуло меня, пробудив в душе забытое чувство веселости и радости. Равнодушие отступало, оголяя душевную боль, ранее надежно скрытую. Сердце защемило, дышать стало тяжело. Видимых слез не было – мужчины не плачут. Слезы были внутри меня, они душили и не отпускали.

– Ты забыл Дона Хуана? Он же раньше всегда помогал тебе, – Алексей заговорил громко и уверенно: – «Дух воина не приспособлен к потаканию себе и жалобам, ни к победам или поражениям, дух воина приспособлен только к борьбе».

Дальше я повторял уже вместе с ним. Боль начала отступать, сердце и дыхание стали приходить в норму. С последними словами боль изменилась. Из острой и критической она перешла в глубокую и тупую. Я чувствовал ее где-то внутри себя. Она, как червяк, подтачивающий дерево, глодала меня изнутри, медленно отрывая маленькие кусочки от моей души, заставляя мучиться и переживать.

– Я вижу, что твой взгляд наконец-то стал осмысленным. Похоже, зомбирование тебе пока не грозит.

Я почувствовал, что Алексей может мне помочь. Он и есть тот последний шанс, который надо использовать, чтобы вновь стать самим собой. Но подсознание еще не собиралось сдаваться – слишком много было потеряно сил на самобичевание и самообвинение. Пора было что-то предпринимать самому. Алексей подтолкнул мое сознание, пробуждая его, но силы-то уже не те – сколько энергии потрачено бесполезно, сколько времени потеряно! И рюкзак с вещами после убийства все еще лежит у меня в шкафу…

Мысль про вещи и улики отразилась на мне холодным потом, который мгновенно высыпал по всему телу.

– Какой сегодня день? – в ужасе спросил я Алексея.

– А ты что, не знаешь? Выходной, а раз выходной, то или суббота, или воскресенье.

«Выходные? Прошло уже не менее четырех дней!» Я чуть не произнес это вслух. «Это отвратительно – а что, если сейчас, в данную минуту, следователи уже поднимаются ко мне, чтобы схватить и найти злосчастный рюкзак?.. О чем я только думаю? Я не справился со своими обязанностями, я убил невиновного. Что же теперь делать, как смыть позор? Исправить что-либо нельзя, слишком поздно. Смерть – это одна из немногих вещей, которая после наступления уже неизменяема. Клиническая смерть в расчет не идет, там люди не умирают по-настоящему, только клинически, по показателям. А наши приборы еще так несовершенны, что проследить дальнейший путь умирания просто не в состоянии. Возможно, когда-нибудь люди сумеют ловить умершие души и поселять обратно в тела (хотя не думаю, что тела скажут им за это спасибо), но сейчас, в данный момент, я ничего не могу изменить».

– О чем ты так задумался? Сегодня говорю один я, а ты все молчишь и строишь странные лица. Я вижу, что тебе стало лучше, но то, что тебя гложет, должно тебя покинуть, иначе, затаившись, оно вернется вновь. Будь сильнее обстоятельств, но в тоже время не будь каменной стеной – стены ломаются. Будь гибким, как резина, мягко прими проблему, а потом оттолкни от себя, чтобы она уже никогда не вернулась. Стань зеркалом для своих проблем – зеркало лишь отражает, ничего не оставляя себе. Так должен сделать и ты. Стань самим собой, убери из себя все лишнее, и тогда ты сможешь проявить все свои возможности, всю мощь своего сознания. Ты не станешь лучше всех, но ты станешь лучше себя самого.

Алексей еще многое мне сказал, но основа уже была во мне заложена. Я должен стать сильным и гибким, я должен все осознать, и тогда я смогу искупить свой грех, смогу принести много добра, а главное – я смогу продолжить начатое дело. Это нечаянное убийство станет для меня знаком, чтобы я стал еще сильнее, чище и точнее.

Ошибок больше не будет, ошибок вообще не существует, ведь каждое действие определяется законами вселенной, а раз так, то этот человек все равно должен был умереть. В тот день судьба направила его ко мне, чтобы я исполнил его судьбу. Я и был орудием судьбы, она за меня решила, я был лишь ее исполнителем.

Что ж, на войне бывают неудачи, и иногда свои убивают своих, но даже это может приблизить победу. Сейчас я на войне против слизней, злобных орков, населяющих нашу землю. Земля хочет очиститься, но своими силами уже это сделать не может, и вот тогда приходят такие, как я. В скором времени нас наверняка стать больше – не может быть, чтобы на всей земле таким был только я один.

Осознавая свою уникальность, я в то же время осознавал, что уникальность относительна. Определенная уникальность может быть присуща нескольким людям, даже группе людей, и, когда общность интересов их объединяет – необязательно на физическом уровне, чаще только на духовном уровне – тогда эта группа начинает действовать, действовать одновременно и отважно, не зная, что их много. Их знания сводятся только к тому, что они делают правое дело. «Делай, что должно, а потом будь что будет». Вот девиз, отражающий суть таких людей. Надеюсь, что я один из них.

Теперь никто и ничто не сможет мне помешать. Я буду нести добро, уничтожая зло, я начну чистить эту планету от слизняков и орков, а потом мои продолжатели будут заканчивать. Пройдет много лет, но мы должны победить. Мир станет чище, светлее и добрее. И вот тогда я смогу понять, что все сделанное было не напрасно. Может, с того света мне дадут взглянуть на этот, когда все будет сделано? Кто знает? А сейчас я возродился, переборол себя и свое подсознание, я стал новым человеком, нацеленным на результат, и неважно, как я его достигну – победа будет за мной. Берегитесь, слизняки и орки!

– Все, им не жить, – сказал я вслух и очнулся просветленным, как тогда показалось.

В голове и на душе была такая легкость, что сейчас я мог горы свернуть, высушить моря и уничтожить все население планеты. Таким сильным и значимым я был в эти мгновения.

Было уже далеко за полночь, Алексей ушел, а мне не мешало бы поспать. Сегодняшний день, который длился для меня почти четверо суток, закончился. Я выстоял – с помощью друга, но выстоял. Так что теперь осталось только восстановить силы, чтобы продолжить свое агрессивное, но справедливое шествие по этой земле.

Воскресенье

О том, что сегодняшний день был воскресным, мне удалось узнать из утренних новостей, которые сообщали много чего интересного, но для меня совсем неважного.

Открыв шкаф, я посмотрел на рюкзак. Мне надо было избавиться от него давным-давно, но хорошо, что я вообще убрал его с глаз долой. А то лишние вопросы, особенно от мамы или Алексея, мне совсем не нужны. Теперь мне предстояло решить, что же с ним делать.

Распаковав рюкзак в ванне, я стал разглядывать одежду. Костюмные штаны были грязными, но без крови – похоже, всю грязь они заработали, пока я убегал от места убийства. Кроссовки тоже были только в земле, все-таки я умудрился не вляпаться в кровавые лужи, которые наверняка натекли из убитых. Хуже всего дело обстояло с курткой и перчатками. Тут и там мелкие кровавые пятнышки сидели на куртке. Хорошо, что их вид напоминал какую-то бурую грязь или краску, так что понятно, почему в метро, пока я ехал домой, меня никто не заподозрил. Перчатки же представляли собой плачевное зрелище: они были сильно испачканы, и в большей степени кровью, чем грязью, как мне показалось. Но выяснять это у меня не было никакого желания, а главное – все равно это было ненужно, разве что для информации на будущее. Куда-либо ехать мне не хотелось, поэтому для того, чтобы избавиться от вещей, надо было придумать что-нибудь простое, но желательно эффективное.

Посмотрев полчасика телевизор, я решил, что выпендриваться не буду, а просто разрежу всю одежду на мелкие части и буду выносить их, выбрасывая весь этот хлам частями. Сказано – сделано. Взяв хорошие большие мамины ножницы, предназначенные для кройки, я очень быстро превратил спортивный костюм и перчатки в большую гору маленьких лоскутков, которая стала совершенно неузнаваема. С кроссовками все оказалось намного сложнее, резиновая подошва поддавалась тяжело и неохотно. Я не стал портить любимые мамины ножницы, а разодрал и растрепал кроссовки с помощью ножа, который сразу же наточил, чтобы не забыть в будущем.

Гора представляла неприглядное зрелище. Тут же для проверки я спустил два лоскутка в унитаз. Они уплыли быстро и без проблем, так что у меня сразу появилась мысль – а не спустить ли так все остальное? – но я тут же передумал. Нельзя рисковать, мало ли что. Все надо делать постепенно. Только теперь, подумав, куда бы сложить всю эту кучу, я вспомнил, что рюкзак постигла та же участь, и его останки лежат теперь в самом низу тряпочной горы. Значит, придется использовать обыкновенный пакет, который надо будет не забыть выкинуть тоже.

Сегодня мне никуда идти было не нужно, разве что съездить к Насте, но об этом я решил подумать попозже, а пока что сходил в магазин за молоком и пельменями (которых теперь хватит на несколько дней), чтобы не загружать себя приготовлением еды. По дороге свою участь в контейнере нашли еще два лоскутка. Так, как говорится, потихонечку да полегонечку я планировал разобраться и с остальными кусками.

Из магазина пришлось поторопиться, потому что я еще планировал попасть на обзор происшествий за неделю, чтобы узнать о своих похождениях. Вернувшись домой и закинув покупки в холодильник, я включил телевизор.

По всем программам шла всякая белиберда, не вызывающая никаких чувств. Честно говоря, больше эмоций вызывала реклама, которая обычно раздражала так, что уже дальше некуда.

Когда-нибудь было бы неплохо поубивать всех этих рекламщиков, особенно тех, кто делает плохую рекламу, от которой глаза слипаются, а жалкие потуги так называемых актеров заставляют пожалеть о бездарно потраченной пленке. Для себя я уже давно принял решение: никогда не покупать товары, реклама которых абсолютно тупа, бездарна и неинтересна. Ведь как можно оценить качество товара по рекламе? Если производитель товара соглашается на выпуск такой дебильной рекламы, то и сам производитель такой же дебил, а дебилы не могут производить хорошую продукцию – да простят меня люди с таким заболеванием, к ним-то я отношусь хорошо, мне их даже немного жаль.

А хороший грамотный производитель, который заботится о своих клиентах, сделает рекламу мощную, дорогую, стильную, веселую и интересную. Мне уже попадались такие. Я даже записал себе несколько роликов, и производитель оказался хоть куда. Так что моя теория была верна и находила свое подтверждение практически ежедневно.

Вскоре началась нужная программа. Как я и предполагал, мое дело освещалось весьма подробно. Собачий пруд по телевизору выглядел совсем не так, как в жизни – очень похоже, но не так. Если бы я не знал и не слышал всего того, что говорил репортер, то, возможно, подумал бы о другом похожем деле. Но все оказалось весьма скверно.

У пруда в то время оказались очевидцы – точнее, компания ребят и девчонок, которые видели, как из-за деревьев выскочил человек и бросился бежать, а за ним выскочил еще один человек, пониже. Что случилось в точности, они разглядеть не смогли – все-таки уже было довольно темно, но первый бегущий вскоре упал, то ли споткнувшись, то ли оттого, что кончились силы. Второй набросился на первого и, судя по движениям, что-то в него воткнул. После этого ребята закричали, и преступник обернулся на их голос. «Возможно, нам просто померещилось, но было похоже, что у преступника сверкнули глаза. После чего он развернулся и убежал обратно за деревья», – рассказывала одна из девчонок. Ребята не сразу осмелились подойти к убитому и лишь потом побежали на милицейский пост, где все и рассказали.

«Вскоре неподалеку было найдено еще два трупа. Это были два друга, которые частенько захаживали в Сокольнический парк погулять и отдохнуть после тяжелого дня», – продолжал вещать телевизор. Потом картинка переключилась, и показали матерей покойных. Они плакали и причитали: «Кто же мог поступить так с моим сыном? Мой Андрюша был такой хороший, добрый и справедливый, у него никогда не было врагов. Все его любили и уважали». Ну и дальше все в том же духе. Оказалось, что парням было по девятнадцать лет, они дружили уже очень давно, еще с детского сада. И вот такая трагическая судьба.

Дальше репортером выдвигались разные предположения. Первое и самое правильное, что он сделал, это провел параллели между этим происшествием и убийствами девятерых подростков в лесу. Отметил то, что некоторые из них были убиты похожим ножом – похожим, судя по нанесенным ранам. И тут же, что самое интересное, он вспомнил и о троих насильниках в Кусковском парке, выводя интересное предположение, что вначале преступник, которого уже можно назвать маньяком, убивал топором, потом топором и ножом, а теперь, возможно, только ножом. «Такой переход вполне понятен и закономерен: топор труднее спрятать, и он менее надежен, чем нож», – заканчивал свои выводы ведущий. В этих словах была доля истины, он слишком близко подходил к разгадке, но как он ни болтал и ни изгалялся, причин всех убийств найти не сумел. Если в первом и втором случае еще было понятно, из-за чего совершались убийства, и их еще как-то можно было оправдать, то последний случай выходил за рамки его понимания.

Милиция обратила внимание на горку мертвых рыб и лягушек, но предположения снова оказались неверными, или же они специально не разглашали всех своих догадок. С их слов, произошло вот что: маньяк, как меня теперь называли, расположившись на берегу, проводил какие-то манипуляции с лягушками и рыбой, убивая их сильными ударами какого-то тупого предмета, возможно бутылкой, валявшейся в пруду у самого берега. А в это время мимо проходили Андрей с Виктором (так звали убитых друзей), которые, возможно, попытались остановить маньяка, или само их появление вывело его из себя. В общем, убийца попытался уйти, а ребята последовали за ним, но, когда они зашли за деревья, он расправился с ними быстро и безжалостно. Вполне возможно, что маньяк их заманил какими-то обещаниями, а может быть, они его преследовали, стараясь выпытать смысл его действий, но этим лишь еще больше вывели его из себя, за что и были убиты.

Следователям достались мои следы, так что кроссовки стали бы серьезной уликой, и в то же время размер они все равно сказали неточный, значит, моя хитрость удалась. А ведь у меня были сомнения – я боялся, они смогут определить по следам, что кроссовки были мне велики, но этого не произошло. Не могу сказать почему – возможно, судьба меня бережет для более важных событий. Пока будет везти, мое время не кончится.

Я выслушал весь доклад следователя с величайшим вниманием. Такая длинная и очень интересная легенда меня сильно позабавила. Но они еще ничего толком не сказали о третьем трупе. К сожалению, здесь они оказались совершенно точны.

«Глеб Александрович бегал в парке каждый день. Он так любил это место, что никакие стадионы или асфальтовые дорожки не могли ему заменить лесной пробежки. Так было и в этот день. Почти так. Сегодня Глеба Александрович задержали на работе, поэтому домой он пришел немного позже, чем обычно. Это его и сгубило. Выйдя из дома, когда на улице уже стало темнеть, Глеб Александрович не стал отменять свою пробежку, легкой трусцой направившись в Сокольнический парк. Бегал он недолго, а потом, возможно, что-то услышал и побежал на звук, потому что, судя по следам, он неожиданно изменил направление своего бега. Там он и наткнулся на убийцу, который, скорее всего, еще не закончил свое кровавое дело. Убийца был не готов к такому повороту событий, поэтому Глебу удалось проскочить мимо и выбежать к пруду. Но убийца, который мог и не преследовать его, потому что уже было темно (и вряд ли Глеб Александрович разглядел его лицо, если, конечно, тот вообще не действовал в маске), бросился за ним. Эту-то погоню и наблюдали четверо ребят с противоположного берега. Убийца сумел воспользоваться падением Глеба и воткнул ему нож в спину. А потом еще и еще. Так небольшая задержка на работе стоила жизни хорошему человеку».

Такими словами репортер закончил свою речь. Его тут же поддержал ведущий. Картинка изменилась, и показали еврейского парня, заподозренного еще на кладбище. Его снова схватили и допрашивали несколько дней. К сожалению, у этого парня не было стопроцентного алиби, что давало огромную свободу сыщикам в трактовке событий, а особенно в трактовке проведенного возможным преступником дня. Далее следовали предположения, на которых и строилось обвинение, но четких доказательств не было, из-за чего сюда приписали все косвенные улики, которых все равно было недостаточно. Но на их основании парнишку продолжали мучить, причем пообещали, что до конца допросов еще далеко.

В конце передачи последовали призывы быть осторожными, особенно в глухих местах парков или лесных территорий. Были высвечены телефоны, по которым можно было позвонить, если кто-то что-то видел или что-то заподозрил, и дано примерное, очень примерное описание преступника, то есть меня. Похоже, что сами следователи не очень верили в то, что все убийства совершил подозреваемый. Но понять их действия и мотивы было несложно – работа есть работа.

Я раньше не мог себе представить, насколько интересно слушать по телевизору про свои деяния. Напоминание про последнего убитого немного сбило мне удовольствие от всего репортажа, но в целом впечатление было положительное. Рассказ о судьбе Глеба не поверг меня в депрессивное состояние – наоборот, теперь стало понятно абсолютно точно, что судьба специально направила его под мой нож. Ведь всегда он бегал в одно время, а именно в этот день в другое. Я был винтиком в огромном механизме вселенной, и здесь я уже ничего не мог изменить.

Злорадный смех чуть не сорвался с моих губ, я лишь улыбнулся, но в душе торжествовал: я был неуловим, я был самым лучшим, великим убийцей, спасающим эту планету от гнета моральных уродов! Радость переполняла меня, только теперь я почувствовал вкус к жизни. Сегодня вроде бы ничего не изменилось, и в тоже время изменилось многое. Если раньше я хотел отдать себя служению одной цели, и эта цель была крестом, который мне предстояло нести всю жизнь, то теперь это стало не бременем моей жизни, а радостью. Как два полюса магнита: раньше я был в минусе, а теперь в плюсе. Теперь все будет по-другому. Я покажу этому миру, как можно его спасти, освободить от грязи и сделать чистым!

Что дальше?

В понедельник я шел на работу в радостном, приподнятом настроении, осознавая, что теперь мне подвластно все! Больше нет ограничений, и открывающиеся возможности, меняющие мое отношение к цели (убийствам слизняков и невинно убиенным) требовали действия. Теперь я понимал, что не бывает случайных людей – все они предназначены для чего-то. Есть те, кому повезло не заразиться ересью, но они чем-то еще прогневили судьбу, и тогда она направляет их на мой нож, не давая возможности выжить. Может быть, когда-нибудь судьба посчитает меня лишним, тогда и я нарвусь на чей-то нож. Но когда это будет, тогда и будет, а сейчас сезон в самом разгаре, и оставшееся время надо использовать по полной программе.

Подходя к нашей школе-саду, я понял, что не все в моих силах. Вокруг спортивной площадки гуляли собачники. Некоторые отпускали своих питомцев прямо на площадку, некоторые ходили по беговой дорожке, разрешая своим любимым собачкам гадить в любом подвернувшемся месте. Руки стали шарить в поисках ножа. Его, конечно же, не оказалось.

«Неужели наши собачники настолько тупы, что гуляние собак на футбольном поле считают нормальным? Зачем ругаться на собак, когда их хозяева неспособны на разумные поступки даже в масштабах своего двора? То, что здесь будут играть не их дети, для них определяющий фактор. Пусть вляпываются другие, мы же гордо отвернемся от нашей гадящей собачки, мы не любим на это смотреть! Поэтому, обгадив всю спортивную площадку, они с чувством выполненного долга отправляются домой. Браво!» – Злые мысли кипящим маслом обжигали сердце. – «Поубивать их всех, всех этих гадов, неспособных разумно мыслить, неспособных на минимальные нравственные поступки!»

Накатившее бешенство грозило выйти из-под контроля. С трудом сдержавшись, я скрылся за входной дверью. Можно было бы сказать этим «собаколюбителям» пару ласковых, но существовала большая опасность того, что я сорвусь, а тогда быть беде. Даже в таких примитивных бытовых дрязгах мне не хотелось светиться.

Попытавшись поговорить с охранником на эту тему, я понял, что здесь ловить нечего, и не стал продолжать. Только система штрафов может помочь, другого варианта не видно. Я не могу убивать этих людей, я слишком люблю животных, и оставлять питомцев без хозяйского присмотра для меня считалось неприемлемым. Так что эта проблема встала ребром и сдвигаться или поворачиваться никуда уже не хотела.

Оставалось доработать всего одну неделю, а потом два месяца отпуска… Конечно, можно было взять июнь за свой счет, но на этот раз я решил этого не делать. Хорошо, что скоро можно будет заняться своими делами, не отвлекаясь на работу. В таком непонятном душевном состоянии работать с детьми было форменным кощунством. Дети – они ведь все чувствуют, их не обманешь всякими глупыми словами. Даже если они сделают вид, что верят, в душе они скорее утвердятся в обратном и перестанут тебе доверять. Детям вообще нельзя врать. Можно говорить не всю правду – ведь нормальный образованный человек всегда сумеет подобрать слова, чтобы и ребенка не обидеть, и не сказать чего-нибудь нежелательного, и в тоже время удовлетворить детский интерес. Могу сказать точно, что это возможно. Как говорится – проверено на себе.

День приближался к концу. Торопиться мне было некуда, разве что к Насте. Осматриваться, подбирать нужное место и контингент я начну не раньше чем через две недели. Сейчас я выделил себе отпуск. Отпуск от выявления и устранения еретиков нашего мира.

В последнее время я все реже и реже вспоминал, что считаю себя инквизитором. Гадкие люди превращались для меня в орков и слизняков, а всё вместе попадало в категорию мусора. Этот мусор мешает жить, занимая полезное место, источая зловонный запах и портя наши эстетические чувства. Но все равно я по-прежнему считал себя инквизитором, а не уборщиком или садовником – возможно, что во мне говорила ложная гордость, не позволявшая мне опуститься до каких-то там садовников и дворников. А может, мне просто нравилось это слово, в чем я все настойчивее и настойчивее пытался себя убедить. Наверно, я был прав, не давая себе нового имени: то, что имеет название, соответственно имеет форму и содержание, а я должен быть безличным, у меня не должно быть формы, не должно быть содержания. Я как туман, скрадывающий все недостатки людей и природы.

Мысли продолжали работать. Сейчас, пока я решил залечь на дно, надо не просто бесполезно ждать, а думать, выбирать. Милиция, когда соединит все возможные нити воедино, хотя, может быть, она уже их соединила, поймет, что главное место, где могут совершаться убийства – это парки и лесополосы. Мое преимущество во внезапности и неопределенности, да к тому же я не привязан к определенным дням и времени суток. Прокол мог быть на кладбище: они могли подумать, что убийца не случайно оказался там, а навещал умерших родственников. А это значит – круг ненамного, но сужается. Конечно, то, что они задержали этого еврейского парнишку, было мне на руку и в тоже время немного коробило, но теперь я уже осознавал, что меня направили на эту могилу свыше. Чем-то этот парнишка заслужил такую участь. Судьба не делает промахов.

Честно говоря, сильно я за него не переживал, потому что через две, максимум через три недели его отпустят – я найду новую жертву, тем самым сняв с него все подозрения. Но пока что извини, придется помучиться.

В очередной раз я злорадно улыбнулся. Осознавая все линии судьбы, пускай и не до конца, но в общих чертах, я радовался. Радовался тому, как все удачно складывалось. Если так пойдет дальше, то мир начнет меняться намного быстрее, главное – чтобы не в худшую сторону. Их ошибочная версия о том, что я сам напал на невинных ребят, меня сильно задевала. Если раньше меня даже оправдывали, то теперь все против меня ополчатся, и если после следующих убийств они опять будут считать, что я убиваю невиновных, это всколыхнет весь город, а тогда все дела придется прекратить. Риск будет неоправданно высок, что недопустимо на данный момент. Впереди еще много лет жизни, которые можно провести с толком и умом, а можно бездумно сгореть за пару лет, оставив о себе только злую память и плевки на могиле от всех друзей, родственников и врагов.

Ранний вечер, наполненный летним теплом, навевал благодушие, в котором я пребывал все время после работы. Солнце еще ярко светило на небе, а облака, аккуратно обходившие солнце, весело бежали вдаль. Эти бесконечные барашки синего неба были великолепными образами для медитации. Мне часто, даже очень часто, хотелось сесть или лечь в каком-нибудь безлюдном месте и наблюдать за облаками. Наблюдать долго-долго, погрузить в них свое сознание, объединиться с ними и лететь, лететь, лететь. Иногда, рассредоточив сознание и наполнив голову образами облаков, я летал. Летал очень долго, посматривая свысока на землю. Но земля была не важна. Важным было только небо, все, что высоко-высоко, безграничное пространство, в котором ты растворяешься, соединяясь с бесконечностью – что может быть лучше? Именно в таком состоянии может наступить прозрение. А выход из него характеризуется безупречным терпением и спокойствием. После него все в этом мире кажется неважным: действия, мысли, поступки – все принимает форму сна, который в любой момент может кончиться, развеивая образы, которые еще мгновение назад казались живыми и необходимыми.

После облаков не всегда хочется оставаться на этой земле – они приподнимают тебя, завлекают и удерживают, не давая спуститься обратно, и лишь очнувшись и посмотрев вокруг, я могу понять, что я снова здесь, на земле. Все проблемы остались при мне, ничего никуда не делось, но все равно где-то в глубине души ты понимаешь, что теперь все эти проблемы не в тебе – они идут рядом с тобой, никак тебя не задевая и не трогая. Что самое интересное, так обычно и происходит. Все проблемы и беды разрешаются сами собой, в то время как я не предпринимаю никаких серьезных усилий. Наверное, это и есть волшебство облаков. К которому может прикоснуться любой человек, но которое редко кто использует.

К Насте я направлялся в небывало добродушном настроении. Покупать срезанные умирающие цветы сегодня не хотелось – сегодня был праздник жизни, и я купил декоративный жасмин в горшочке, его цветы уже распустились, источая тонкий притягательный запах. Я надеялся, что Насте понравится мой подарок, она всегда хорошо воспринимала все мои подарки, но только узнать бы точно – не притворяется ли она? Вряд ли, конечно – если я хоть раз заподозрил бы ее в притворстве, мы бы расстались. В людях я больше всего ценю честность, все остальное уже на втором месте. И пока что, как мне казалось, поводов для сомнений у меня не было. Она была для меня идеальным партнером.

Небывалая любовь к Насте стала наполнять меня, она заполнила меня до краев и хлынула наружу. Это была божественная любовь, без всякой пошлости и низменных инстинктов. В данную секунду я любил Настю всей душой, всем сердцем, желая оказаться с ней прямо сейчас. Ноги несли меня все быстрее и быстрее, я с трудом удерживался, чтобы не перейти на бег. Интересно, ждет ли она меня или чем-нибудь занята? Вопрос, который я задал сам себе, не имел значения, и все же я его задал – сейчас мне все было неинтересно, мне хотелось побыстрее оказаться с ней.

Вот уже и знакомый подъезд. Лифт как будто ждал – он открылся прямо передо мной, не давая медлить ни секунды. Загорается кнопка седьмого этажа. «Почему же мы едем так долго?» – Я с нетерпением жду. Двери открываются, я вылетаю из лифта и звоню в дверь. Один звонок, другой, третий. Тишина. Моя любовь пытается пробиться через эту преграду, узнать, что случилось, но, похоже, никого нет дома. Обессиленный, я сползаю по стенке. С грустью я отворачиваюсь от двери и вижу, как из-за угла стенки, скрывающей пожарную лестницу, выскакивает Настя и, улыбаясь, медленно подходит, деланно не замечая меня.

Любовь, которая уже почти сжалась в комок от горя, словно взорвалась вселенским взрывом, выплескивая наружу все накопившиеся эмоции. Я подхватил Настю на руки и закружился в беззвучном танце. Я кружил ее и кружил, не произнося ни слова. Ее настрой был созвучен моим переживаниям, и она тоже молчала, обвив мою шею руками и положив голову на мое плечо. Когда руки уже стали неметь от напряжения, я опустил ее на пол и обнял.

Мы, держась за руки, вошли в квартиру. Минуту спустя мы уже сидели на кухне. Точнее, я сел на табуретку, а Настя мне на колени. Прошло некоторое время, и она решилась нарушить молчание:

– Мне почему-то показалось, что ты сейчас должен прийти. Я посмотрела в окно как раз вовремя, чтобы увидеть, как ты поворачиваешь за угол дома. Я сразу же решила немного тебя разыграть.

– У тебя получилось. – Я смотрел на нее с благодушной улыбкой.

– Только я думала сказать или сделать что-нибудь такое разэдакое, но, увидев тебя, забыла все свои придумки. Было такое ощущение, что я погрузилась в твои чувства, которые были столь страстными и пленительными, что я уже не могла удержаться. Мне просто хотелось остаться в них, плыть, как по волнам, все дальше и дальше к неизведанным берегам.

– Со мной произошло то же самое – наверно, это и есть единение душ.

С одной стороны, мне не хотелось говорить, потому что сознание еще пыталось удержать уходящее чувство единения, и в то же время мне хотелось говорить, говорить и говорить, выплескивая наружу всю накопившуюся любовь. Мы посидели молча еще немного.

– Ты веришь в жизнь после смерти? – неожиданно спросила Настя.

– Интересно, к чему ты это спросила? – насторожился я.

– Не знаю, просто когда все так хорошо, всегда откуда-то вылезают подозрительные нехорошие мыслишки, забивающие голову. Говорящие, что все хорошее преходяще, а все плохое приходяще. – Немного скаламбурив, она улыбнулась.

– На самом деле смерть – это ведь вечный покой. Покой твоего сознания, которому не надо больше беспокоиться о собственном теле, о глупых примитивных желаниях. – Немного помолчав, я спросил: – А ты не веришь в реинкарнацию? Ведь при реинкарнации тебе никто не обещает спокойной и хорошей жизни, только новые рождения с новыми невзгодами, через которые предстоит пройти снова и снова.

– Надеюсь, что ее нет, потому что это слишком безрадостная перспектива, к тому же, на мой взгляд, она лишена смысла.

– Почему? – не дал я ей закрыть тему.

– Потому что зачем тогда все? Зачем я сейчас живу, если в следующей жизни я ничего этого не вспомню? Да и какой-нибудь убийца, сделавший много зла, умерев, забывает об этом всем и рождается снова. – Рассуждая, Настя немного разгорячилась.

– Зато в следующей жизни он получит достойное наказание – например, родится инвалидом, или его все будут постоянно пинать и издеваться. – Я постарался ее немного успокоить.

– Ну и для чего? Он-то все равно ничего не вспомнит и будет думать, что это несправедливая судьба над ним издевается, и все такое. Это будет совсем другой человек. Поэтому при таком раскладе зачем задумываться о том, что будет потом, если все, что будет, тебя по большому счету касаться не будет? – Я пожал плечами. – Поэтому либо эту систему неправильно описывают, либо она слишком бестолкова, чтоб существовать.

В принципе, я был с ней согласен, поэтому не спорил, давая выговориться, но неожиданно она замолчала.

– Неужели наша жизнь напрасна, никому не нужна и конечна? – Так же неожиданно прервала она затянувшееся молчание.

– Ну это вряд ли. Мы живем, чтобы развиваться, попутно развивая этот мир – точнее, пока что развивая эту планету. Когда-нибудь потом мы будем развивать другие планеты, потом галактики, потом всю вселенную – кто знает. Нет ничего напрасного в наших жизнях, напрасны только переживания по этому поводу, которые отнимают много энергии, которую можно потратить на что-то другое.

– На что, например? – спросила Настя, хитро прищурившись.

– На поцелуи, – сказал я и тут же впился своими губами в ее полураскрытый ротик.

Через некоторое время она сумела оторваться от меня, чтобы спросить:

– И все, только на это?

– Нет, конечно…

Не знаю, что на меня нашло, но, схватив ее платье у горла и рванув в разные стороны, я разорвал его по всей длине, обнажая прекрасную, молодую, небольшую, но очень приятную на вид грудь и открывая моему взору белые трусики, которые немного просвечивали, скрывая лишь самые интимные ее секреты. Верхние пуговицы, полетевшие при этом в разные стороны мелким горохом, покатились по полу.

– Ничего себе, – Настя уважительно посмотрела на меня, не стараясь прикрыться. – Ну и силища!

В восхищении она потрогала мои бицепсы. Странно, но почему-то почти все люди думают, что вся сила в бицепсах, ну или проверяют силу, трогая бицепсы или прося согнуть руку, чтобы оценить рельефность мышцы. Ведь на самом деле бицепс участвует далеко не во всех двигательных и силовых операциях, отдавая приоритет другим более важным мышцам. Но раз так повелось, то так теперь и будет, по всей видимости, до скончания веков.

– Ты, наверно, и подковы гнуть можешь? – поинтересовалась она, сгибая и разгибая мою правую руку.

– Не знаю, никогда не пробовал.

Честно говоря, я и сам не заметил, как раскачал свои руки до умопомрачительного состояния. Конечно, умопомрачительным состоянием это выглядело для меня и моих знакомых – на самом деле в мире полно сильных людей, которым я и в подметки не гожусь, но то, что я с собой сделал за несколько месяцев, впечатляло.

Я помог Насте избавиться от искалеченного платья, сбросив его на пол, потом поцеловал ее груди, доставив этим видимое наслаждение, и схватился за трусики.

– Не торопись, – она удержала мои руки, – две половинки трусиков будет неудобно одевать.

Она продела руки под мою футболку, нежно провела по спине, по ребрам и быстрым и ловким движением избавила меня от одежды.

– Я смотрю, ты тоже профессионал. Только более аккуратный, чем некоторые, – сказал я, когда футболка упала точно на распростертое платье на полу.

– Иногда, – загадочно ответила она и пошла в комнату, соблазнительно покачивая попкой.

Медлить не имело смысла: ремень, пуговица, молния расстегнуты, и штаны уже лежат на полу, в ближайшее время они мне не понадобятся. Носки полетели туда же – ведь, насколько я слышал, для женщин самый несексуальный вид партнера, когда он в носках. Не знаю, чем вызван этот стереотип (возможно, голый партнер в носках производит впечатление безногости), но лучше им было не пренебрегать, чтобы лишний раз не вызвать каких-нибудь замороченных ассоциаций.

Настя лежала на кровати, подложив руки под голову и закрыв глаза. Я сел рядом и провел рукой по ее ноге, гладкая кожа которой вызывала непонятные ассоциации: такого материала в природе я никогда не щупал. Потом рука скользнула по ее животу, поднимаясь все выше и выше, пока не доползла до груди, которая уже не выглядела так внушительно, повинуясь закону растяжения мышц, но была все так же сексуальна.

Как только я коснулся груди, Настя открыла глаза, поймала мою руку и приложила к сердцу. Рукой я слышал быстрое и сильное биение ее сердца. В этом было что-то волнительное и притягательное. Мягко подвинув свою руку, я приложил к Настиному сердцу ухо. Ритмы, которые рукой воспринимались глухо, теперь приобрели звучание и мощь. Мне показалось, что ее что-то беспокоит – вряд ли это все от возбуждения – но допытываться не хотелось. Если захочет, сама расскажет.

Настя погладила меня по голове, провела по уху и положила руку на лоб.

– Мне скоро придется уехать на некоторое время, – неожиданно тихо произнесла она.

– Далеко?

– Даже очень.

Я ждал продолжения, а она все молчала, медленно гладя меня по волосам. Не дождавшись ответа, я спросил:

– На другую планету?

– Нет, чуть-чуть поближе. Всего лишь в Англию.

Я предполагал, что родители когда-нибудь позовут ее к себе, но мне всегда казалось, что это будет когда-то, но не сегодня. Но вот это сегодня пришло. Я не знал, как реагировать на это высказывание, поэтому продолжал молча лежать.

– Тебе все равно? – В ее голосе появились нотки удивления, а рука остановилась.

– Нет, конечно, но я еще не знаю, как реагировать.

Честный ответ немного развеселил ее.

– Вот как? Значит, я объявляю страшную, как мне казалось, вещь, а ты не знаешь, что сказать?

– А ты хочешь, чтобы я начал ныть, пищать и просить тебя остаться?

– Нет, вряд ли. Просто проявил бы участие.

– Так я и участвую, – сказал я, повернувшись к Насте лицом. – Я ведь предполагал, что так случится, только не рассчитывал, что так скоро. Ты же еще не все экзамены сдала?

– Я уеду в конце июля, так что побуду с тобой еще пару недель. А потом уеду на полгода, дольше все равно не выдержу.

– Будешь отрываться по полной? – спросил я, добавив в голос нотки веселости.

– Не совсем. Буду улучшать свою языковую подготовку, так что скучно не будет.

– Ну, удачи. Не волнуйся, я буду тебя ждать. Даже если ты уедешь на несколько лет, я все равно буду ждать. – Эту тираду я завершил долгим поцелуем.

– Спасибо, конечно, но неужели ты продержишься так долго без интимных отношений? – Она опять начала ехидничать.

– Все завяжем и перезавяжем, продержусь как-нибудь.

Она засмеялась.

– На всю жизнь?

– Нет, ровно на время твоего отъезда.

– Тебе дать веревочку?

– Нет, моя завязка – это сила воли. Я не животное, не умеющее контролировать свои чувства. Я высшее человеческое существо, способное управлять движениями своего тела, движениями своей души и инстинктами. Я сильнее своего тела и самого себя.

– Вот в самомнении тебе точно не откажешь, – она улыбнулась.

В этот день мы больше ничего не обсуждали, наслаждаясь обществом друг друга. В запасе было еще некоторое время, которое следовало использовать с полной отдачей, раздав как можно больше любви и внимания друг другу.

Мне очень не хотелось, чтобы Настя уезжала. Она была для меня ниточкой, которая еще могла удержать меня от падения, отвлечь и показать радости жизни, способные заменить надвигающуюся жажду убийства. Но, видимо, судьба распорядилась иначе. Ее явно не устраивало такое положение дел, и она решила кое-что подправить. Убрать от меня шанс на спасение. Последний шанс, который уже не мог помочь – он лишь сдержал меня на месяц, всего лишь на один месяц…

Только стоя на краю можно понять, когда и где тебе были даны знаки, которые надо было воспринять, и следовать им. Редкие люди видят знаки, а еще реже они могут правильно их интерпретировать. Я видел их, часто видел. Меня практически тыкали в них лицом, но это не помогало. Я был слишком слеп, точнее, ослеплен своими псевдоправедными желаниями, которые постепенно заполняли меня, не оставляя места для маневра. Какая-то внешняя сила подменяла мои мысли своими, подменяя мою философию своей. Жажда убийства уже начала пускать свои корни, и спастись от нее теперь не было никакой возможности. Любовь, которая соединила нас с Настей на некоторый промежуток времени, была спасительной, она помогала преодолевать любые невзгоды и неприятности. Я начал свой крестовый поход еще с ней, но полностью изменился, только потеряв ее. Настин злосчастный отъезд – вот что стало неудачным сюрпризом, вот что я не смог нормально пережить. Я стал тем… кем стал.

Не будет пощады еретикам, ни одного орка или слизняка не останется здесь, в этом мире. Я, инквизитор, представляющий интересы нашей планеты, позабочусь об этом! И берегитесь!

– Всё – им не жить! – Такими словами началась моя новая жизнь, жизнь без Насти. Эти слова вырвались сами собой, когда я увидел, как ее самолет поднимается в воздух. – У меня есть полгода, чтобы очистить этот город к ее приезду, и я постараюсь использовать это время с максимальной пользой. Берегитесь, недостойные жить, я иду!

Жажда крови

Дни и ночи, которые принадлежали только мне, стали кузницей различных планов и вариантов убийств. Я понимал, что в парках гуляет лишь малая толика этих уродов, которых мне надо найти, причем далеко не самая худшая. Нужно что-то придумывать, что-то предпринимать.

Я стал часто гулять по ночам, надеясь, что в одну из них мне повезет. Но почему-то, как всегда, все ночные происшествия происходили в других районах или даже в других городах, а злобные телевизионные рассказы о том, что в ночное время опасно ходить по темным улицам Москвы, явно не соответствовали действительности. Вот уже и начало августа, а мне никто так и не попался, или, точнее будет сказать, я никому не попался.

Куда подевались все эти воры, вымогатели, грабители с больших дорог, любители поиздеваться? Маньяки, на худой конец? Может, те редкие людские представители, которые попадались по ночам, видели в моем взгляде что-то звериное и поэтому не трогали. А может, таких людей и правда не так уж и много.

Почти каждую ночь я выходил, облачившись в новую одежду в поисках жертв. Ножи уже давно приржавели бы к ножнам, если бы я каждый день не доставал их, не начищал до блеска и не тренировался по несколько часов. Каждый день я ожидал чуда, но пока ничего не происходило. Но сдаваться было не в моих правилах. Я верил, что еще окажусь в нужное время в нужном месте! Главное – проявить терпение и настойчивость.

Настя уже давно жила в Лондоне. О ее существовании напоминали только редкие звонки по телефону или еще более редкие открытки. Я уже не чувствовал ее постоянного присутствия рядом с собой. Теперь она была от меня так далеко, что воспринималась только как давний очень хороший сон. Это не значит, что я собирался ее предавать, просто теперь вся нерастраченная любовная энергия стала переходить в совершенно другую, злую, сметающую все на своем пути энергию – в жажду крови. С каждым днем она становилась все нестерпимее.

Временами мне начинало казаться, что все напрасно, Судьба отвернулась от меня, назначив жалкий удел, примитивное ничтожное существование. Может, я ей больше не нужен? Хотя нет, конечно – когда я перестану быть нужным, я умру. А я еще жив – значит, меня еще что-то ждет впереди.

Раньше я и предположить не мог, что убийства так затягивают. Вероятно, я был похож на курильщика, которого лишили сигарет, причем на целых два месяца.

Несколько раз я ездил в деревню, даже прожил там полторы недели. Это были дни покоя и блаженства – мне ничего не надо было делать, кроме небольших хозяйственных дел. Мысли про убийства и поиски жертв тоже меня оставили.

Про Спиридона ничего не было слышно. Это казалось странным, ведь труп теперь должен был нещадно вонять, а грибников в лесу было хоть отбавляй, но никто ни о чем не говорил. Возможно, что труп уже был обглодан, и лишь голые кости продолжали валяться в лесной канаве.

Мне еще с детства помнилось, как на море с помощью муравьев я чистил ракушку от моллюска. Клал ракушку на муравейник, а через пару дней получал ее абсолютно чистой, муравьи выедали ее подчистую, не оставляя ни грамма, так что потом оставалось ее только помыть, и все – сувенир готов.

Вот уже и середина августа. Скоро закончится мой отпуск, и все – прощай, свобода передвижения, прощай, ночная охота. Жажда крови обострилась настолько, что я чуть не прирезал какую-то бабульку, торговавшую цветами у метро. На какое-то мгновение мне показалось, что у нее подснежники, которые занесены в Красную книгу. Это уже становилось смешно – подумать о подснежниках в августе (разве что она их дома выращивала в специальных условиях).

Ночи становились все длиннее и длиннее, что позволяло мне увеличивать продолжительность прогулок. Шансы росли с каждым днем, ведь если не повезло сегодня, значит, на следующий день будет большая вероятность, а на следующий – еще большая, а прошло уже много дней…

Очередная ночь наступила в свое время, как это ни банально. В который раз ножны занимают свои привычные места. К сожалению, от удерживающих ремешков стали появляться натертые следы, что меня могло выдать с головой, если бы поймали – с такими отметинами доказать мою причастность к прошлым убийствам можно было, как говорится, с полпинка. Уверенность в том, что при поимке меня не ждет ничего хорошего, придавала новую остроту всему предприятию.

Теперь ножи можно было не выбрасывать, потому что их находка в моем доме или просто находка меня теперь были равноценны. А вот одежду и рюкзак хранить и носить явно не рекомендовалось. Поэтому на данный момент у меня в шкафу уже лежало три готовых к употреблению комплекта. Я одевал их по очереди, точнее, случайным образом, так что сверять по моей одежде день недели не получилось бы. Сегодня выбор пал на третий номер. Номера были виртуальными, точнее, рюкзаки с вещами всегда лежали по порядку, что и являлось их порядковым номером.

Мягкий серый костюм, свободный и очень удобный, приятно обволакивал тело, скрывая фигуру, а главное – все, что ей не принадлежало. Кроссовки какой-то очередной непонятной, но дешевой фирмы нельзя было назвать черными, потому что наличие красных, синих и зеленых полос сильно портило общее черное впечатление. Но чисто черных удобных с нужным размером так и не попалось.

Лампочка в коридоре светила еле-еле, создавая мрачную и загадочную атмосферу. На самом деле она так горит уже вторую неделю, но только сегодня я обратил на это внимание.

Лифт, с гудением и скрежетом добравшийся до меня довольно быстро, с веселым урчанием открыл свою светящуюся пасть и, с удовольствием проглотив меня, помчался вниз. На улице было уже темно, и лишь свет немногочисленных фонарей обозначал асфальтовые дороги, расходящиеся в разные стороны.

Идти прямо из дома на дело было слишком глупо, поэтому я на метро добрался до Кузьминок и там вышел. Постаравшись максимально быстро покинуть все светлые пятна от фонарей и остановок, я скрылся в тени, медленно прохаживаясь по темным переулкам и тротуарам. Фонари и светлые места я всегда обходил – нет никакой необходимости в том, чтобы меня заметили. Хорошенько замаскировавшись, точнее, убедившись в том, что меня никто не заметил, я с наслаждением перешел на медленный променад, который помогал вработаться и поймать нужное настроение.

С одной стороны, ночь успокаивала, сглаживая эмоции и улучшая настроение, а с другой стороны, она продолжала держать меня настороже, ведь темнота создает слишком загадочную и неуверенную атмосферу. Из темноты всегда может появиться кто-нибудь, причем это может случиться очень неожиданно, так что среагировать будет трудно. Лучше всего, если этим неожиданно появившимся буду я. Следуя данному принципу, я перемещался так, чтобы не попадать в световые пятна фонарей. Такая возможность терялась только у больших дорог, мощное освещение которых не позволяло тьме распространяться, а значит, и мне подходить к свету не было серьезной необходимости.

Особенно приходилось учитывать то, что по большим дорогам очень часто проезжали милицейские машины. Возможно, они ехали по делам, а может быть, они осматривали свою территорию на предмет различных правонарушений. Я знавал много случаев, когда у одиноких путников, которым я и был на данный момент, проверяли документы, а иногда и допытывались, куда и зачем они направлялись. Такие вопросы не входили в мои планы, поэтому тьма была моим прибежищем. Она была покрывалом, скрывавшим меня от окружающего мира, и в то же время во многом мир был скрыт от меня, ведь все, что происходило в темных местах, где меня еще не было, было совершенно неведомым, я мог ориентироваться только по звуку. Не сказал бы, что в таких условиях удобно работать, но выбирать не приходилось.

Вот слева послышался тихий смех и шепот, потом звуки поцелуев и шорохи. Здесь мне было делать нечего, любовь – хорошее чувство, если оно является чувством, а не смесью желаний, подкрепленных инстинктами.

Тишина ночного города – понятие относительное. Машины еще продолжали сновать туда-сюда, создавая определенный легкоузнаваемый гул, из окон многих квартир на улицу неслись телевизионные трансляции. В основном это были тупые сериалы или какая-нибудь другая гадость, мне это было безразлично. Каждый человек имеет право на тупость, за нее не убивают, во всяком случае, пока что.

Я шел недолго, минут пятнадцать-двадцать, когда услышал обнадеживающие звуки. Пьяные вопли распространялись с удивительной громкостью – вероятно, они могли бы перекрыть любую работающую сигнализацию. Пока я добирался до места пьянки, ориентируясь на звуки, мой мозг уже напоминал про давние фантазии: разрубание плевальщика огненным мечом, расстрел парней под Настиными окнами. Вспоминая последнюю фантазию, я злобно улыбнулся. Весело получалось, фантазия может оказаться вещей. Снайперской винтовкой я так и не обзавелся, но ножи уже давно меня убедили в своей эффективности.

Нервное возбуждение уже охватило меня. Неужели я дождался подходящего случая? Когда до этих паразитов оставалось совсем немного, мне уже трудно было себя контролировать. По телу пробегала мелкая дрожь, мысли путались в голове, прокручивая разные планы. Трудно было сосредоточиться. В таком состоянии на охоту лучше не ходить. Смутно я уже понимал, что сильно изменился, прошлый спокойный и рассудительный охотник отошел на дальний план, теперь в борьбу вступил охотник, жадный до крови, злой и беспощадный.

Вскоре я добрался до них. Всю картину происходящего разглядеть было нелегко, потому что компания, состоящая из трех человек (недаром говорят «сообразить на троих», и почему так повелось?), сидела под окнами задней стороны девятиэтажного дома на каких-то пеньках и бревнах, что-то весело обсуждая и прерывая обсуждение громкими воплями. Вероятно, так из них выходила лишняя энергия, которую они в силу своей тупости не могли направить на что-нибудь полезное. Если бы не свет от окон, что-либо разглядеть вообще было бы невозможно, а так я занял удобную позицию неподалеку. В такой темноте и при таком шуме им меня было не обнаружить.

Если я правильно ориентировался во времени, то полночь уже минула, а никто из этой троицы уходить не собирался. Долгое ожидание успокоило меня. Понимание того, что жертвы уже никуда не денутся, действовало расслабляюще, а то, что сладкий процесс уничтожения немного отдалялся, большого значения не имело. На самом деле трудность состояла в том, что эти трое продолжали сидеть в круге света, в нужном окне свет никто не собирался выключать. Нападая при таком раскладе, я мог нарваться на любителя посмотреть в окно перед сном, и если в освещенных окнах я мог вовремя заметить угрозу, то в темных окнах ничего нельзя было разглядеть. На меня могли смотреть все темные окна, которых становилось все больше и больше. Оставалось только ждать. Меня поражало только долготерпение граждан: под твоими окнами орут уже два часа подряд, а ты спокойно переносишь это издевательство.

Сзади раздалось шуршание и громкое «гав!». Я от неожиданности чуть не подпрыгнул.

– Лиза! Назад! Куда поперлась! Не ходи к ним, а то еще заразишься!

Я не мог разглядеть говорившую, потому что, судя по голосу, это была женщина. Собака для меня представлялась черным большим силуэтом, которому не хватало только белой маски «собаки Баскервилей». Немного порычав, собака убежала, и я услышал удаляющиеся шаги.

Я перевел дыхание, так можно и инфаркт получить. Вот веселая будет картина – убийца умирает от страха! Да все читатели и зрители животики надорвут. Смотреть на собаку и не выпускать из поля зрения пьянчуг было нелегко, поэтому заметить, что они повернулись на «гав!», я сумел, а вот то, как один из них бросил в сторону звука бутылку, нет. Она угодила мне точно в бедро. Еле сдержавшись от предательского крика, я присел на землю, схватившись за больное место. Пару секунд я думал, что не сдержусь, но постепенно боль стала отпускать, давая возможность расслабиться и перевести дух.

– Зачем ты ее бросил? Там еще оставалось на донышке! – воскликнул один из них.

– А-а, ладно, у нас еще есть! – весело ответил другой, доставая откуда-то из-за спины еще одну.

– Опа, да ты прямо фокусник! – включился в разговор третий.

– Выпьем, старушка, где наша кружка! – заорал сидящий посередине, подсовывая свой стакан.

– Я тебе не старушка, – обиженно ответил «фокусник». – Я вообще мужского пола, если ты не заметил.

Немного странные разговоры для беспробудных пьянчуг. Вполне возможно, что в прошлом они были нормальными людьми, имеющими какое-никакое, но все ж образование. Теперь они все запихнули коту под хвост и продолжали свою жизнь весело и беззаботно, не обращая внимания на окружающих. Такие люди заслуживали смерти еще в большей степени, чем кто-либо другой. Ведь человек, рожденный и выросший в ублюдской среде, не может вырасти никем иным, кроме как ублюдком (бывают чудеса, но они настолько редки, что их можно не принимать в расчет). А вот человек, который получил образование, жил в нормальной семье, опускаясь до примитивного уровня, на самом деле опускается намного ниже, чем рожденный ублюдком. Ублюдку опускаться практически некуда, поэтому все, что он ни делает, или оставляет его ублюдком, или поднимает на ступеньку повыше, а вот нормальный человек, падающий вниз, пролетает много-много ступенек, прежде чем ему удается хотя бы притормозить (не говоря уже о том, чтобы подняться обратно вновь – это уже практически невозможно).

Не сумев использовать все дарованное жизнью, разбазарив все свои дарования и умения, человек сам себя повергает в тупость и деградацию. Таких надо нещадно уничтожать, оставляя место тем, кто сумеет подняться на более высокие ступеньки развития и не скатится вниз от мелких неприятностей или мозговых заскоков. Будущее должно принадлежать людям, стремящимся вверх. Только стремиться они должны не по головам других людей, а поднимаясь над собой все выше и выше.

Очередные философствования прервались приближающимися шагами.

– Лиза, домой, пошли быстрее. – Голос, раздававшийся где-то за спиной, приблизился и исчез.

Только теперь удаляющиеся шаги давали понять о том, что дама с собачкой направляется отсюда куда подальше. На этот раз я собаку не заинтересовал, и она не подходила. Возможно, ей тоже хватило нашей первой встречи, или более интересные запахи, с которыми я не мог конкурировать, отвлекли ее.

– И почему собаку зовут Лиза? Нельзя было придумать другое, нечеловеческое имя? – Очередные незапланированные мысли, совершенно не связанные с предстоящим убийством, зашевелились в голове.

Мне всегда было огорчительно слышать, когда животных называют человеческими именами. Глупые животнолюбы считают, что таким образом они поднимают животных до уровня человека. Что, естественно, не соответствует действительности, ведь на самом деле этим они наоборот опускают животных до уровня человека, стараясь передать им все человеческие качества, которые большинству животных и даром не нужны. Ведь если разобраться, то еще неизвестно, каких качеств в человеке больше, хороших или плохих. Но достаточно взять любое животное, и сразу становится ясно, что положительных качеств у него намного больше, чем отрицательных, причем все отрицательные качества всегда отрицательны только для человека, а не для нашей планеты в целом.

– Вы долго еще будете орать? В этой стране еще есть люди, которые встают по утрам на работу, так что не могли бы вы заткнуться? – Громкий хорошо поставленный голос произнес эту длинную тираду из окна верхнего этажа.

Наконец-то хоть один человек решил вмешаться в это издевательство.

– Там кто-то что-то пискнул? – проорал в ответ мужик, сидевший в центре, – по всей видимости, он был главным заводилой. – Как закончим, так и закончим!

Дальше следовал набор стандартных нецензурных выражений, которые повторять даже мысленно смысла не имеет.

– Похоже, пора спуститься и помочь закончить? – Голос ничем не выдавал своих эмоций.

– Давай-давай, у нас еще пара бутылок осталась! – мужики загоготали.

– Ну, как знаете. – Окно наверху закрылось.

С одной стороны, я был рад тому, что еще не перевелись у нас на Руси, как говорится, смелые люди, а с другой стороны, он мог сбить мне все планы.

Пьяные мужики продолжали пить и общаться так, будто ничего не произошло. Скорее всего, сказалось влияние алкоголя, подавившего все зачатки совести и страха (хотя вполне возможно, что они были слишком уверены в себе – трудно сказать точно).

Вскоре от угла дома послышались шаги. Они приближались медленно, тщательно обходя попадающиеся на пути препятствия. Если бы не шуршание веток, то приближающегося человека можно было бы и не услышать, особенно учитывая то, что мужики продолжали что-то горланить и бубнить. Если бы я не был настроен на этот визит, то, скорее всего, ничего бы не услышал, но теперь предстояло веселье, в котором я приму участие только в крайнем случае.

Крупная тень вынырнула в центр освещенной площадки, заставив замолчать веселую компанию. Похоже, они все-таки не были готовы к этому визиту, предполагая, что угрозы жильца окажутся пустыми криками.

– Ну и где тут ваши бутылки? – Веселый голос заметно отличался от своего собрата сверху, но чувствовалось, что принадлежал он одному и тому же человеку.

– Вот в этой еще осталось. – Сидевший справа мужик протянул ему бутылку, стоявшую рядом.

– Спасибо, – вежливо ответил вновь прибывший и взял бутылку.

Неожиданным быстрым ударом он разбил бутылку о ближайшую березу. В руках у него осталось только горлышко.

– Хорошая бутылка, давайте еще. – Его тон нисколько не изменился, как будто ничего и не произошло.

На онемевшие фигуры было смешно смотреть, поэтому мне пришлось потрудиться, чтобы не выдать себя.

– Да ты что… – Средний, так называемый заводила, преодолев изумление, попытался встать с бревна.

Ему это удалось лишь наполовину. Потому что рука незнакомца легла на его физиономию и сильно оттолкнула, заставив того перевалиться через бревно и рухнуть на спину. Серьезных повреждений такое падение нанести не могло, но самолюбие этого болвана было задето. Неуклюже перевернувшись на живот и встав на четвереньки, он закричал на своих собутыльников:

– Чего сидите, уроды?! Меня бьют, а вы только смотрите!

Не буду перечислять все эпитеты и клички, которыми он наградил своих товарищей – нормальные уши этого не выдержат, а зрение заметно притупится – но, уверяю вас, их было много.

После такого внушения эти двое попытались предпринять активные действия, хотя активными они были по сравнению со скоростью убегающих из загона улиток. Незнакомец быстро пресек эти жалкие попытки хмырей: одному он нанес сильнейший удар ногой в грудь, отбросив мужика в темноту (жаль, что я не видел, как он приземлился), второй получил удар по морде ногой с разворота и тоже вылетел из освещенного участка в темноту. Мужик, похоже, был подготовленный, его движения были стремительными и четкими. С таким лучше было не связываться. Даже со своими ножами я еще десять раз подумал бы, прежде чем нападать. Получившие свое мужики были того же мнения, и я услышал треск ветвей, возвещающий об их отступлении. Причем отступление было быстрым и громким.

Первым моим порывом было броситься в погоню, но здравомыслие взяло верх. Во-первых, преследовать можно только одного, не могу же я разорваться и бежать в разные стороны. Во-вторых, пришлось бы шуметь, продираясь на скорости сквозь ветки, кусты и деревья. Тогда меня мог бы заметить незнакомец, а связываться с таким достойным человеком мне не хотелось. Поединок с ним я бы проиграл. Но проиграл бы не потому, что он сильнее, а потому, что в данном случае на его стороне правда.

Правда – сильная вещь. Она дает силы тем, на чьей она стороне, и отнимает их у тех, кто против нее. К сожалению, в нашем сером мире, где сильно перемешано черное и белое, это не сразу заметишь, но все равно это так. Не зря в средневековом прошлом проводили Божий Суд, когда две спорящие стороны решали свой спор поединком. Тот, кто еще нужен судьбе, тот выиграет, а кто свое уже отжил, тот проиграет. Арифметика очень проста. Недаром мне улыбалась удача во время предыдущих убийств, и меня до сих пор не могли найти. На моей стороне была правда. Бывают мелкие недочеты, но от них никуда не деться. В каждой работе могут быть ошибки, главное – их исправлять, а не замыкаться на них.

А в-третьих, меня интересовала судьба оставшегося мужика. К тому же, судя по всему, он был более остальных достоин завершить свой жизненный путь именно сегодня.

Этот оставшийся на четвереньках мужик наконец-то сумел подняться и перелезть через бревно. Неуклюжий удар, который он попытался нанести, напоминал комедийную постановку. Долгий замах и медленный, но мощный на вид удар. Незнакомец легко отошел в сторону и стукнул пьянчугу левой рукой поддых. Тот согнулся, но тут же попытался выпрямиться. Попытка не удалась, да и незнакомец ждать не стал – хук снизу отбросил мужика назад, и тот снова перелетел через злосчастное бревно. Незнакомец перешагнул через бревно и схватил мужика за горло.

– Надеюсь, я видел тебя здесь в первый и последний раз. Окажешься здесь снова, руки-ноги переломаю. Понятно?

Речь звучала ровно и непринужденно, но в ней чувствовалась такая сила, что не было никакой возможности ей противостоять. Видимо, так же эти слова воспринял и пьянчуга, благоразумно промолчав.

– Я думаю, мы поняли друг друга, – немного помолчав, добавил незнакомец и, отпустив мужика, скрылся в темноте.

Похрипев и отдышавшись, мужик снова сел на бревно, только теперь спиной ко мне. Пару минут спустя на верхнем этаже зажегся свет. Наверно там и живет этот правильный человек.

Будь всегда на высоте – мысленно пожелал я ему и переключил все свое внимание на недобитую пьянь: похоже, сегодня не твой день. Я не мог видеть себя, но не сомневаюсь, что вид мой был ужасен.

Мужик посидел немного, вытирая лицо рукой и тихо матерясь, потом порыскал рукой возле соседнего дерева и выудил оттуда очередную бутылку. Интересно, сколько же они сумели запасти, и сколько бы времени им потребовалось, чтобы все это выпить? Судя по всему, намечалась гулянка на всю ночь.

Свет от окна, светившего точно на место попойки, выключился и через секунду включился в соседнем окне. Похоже, хозяева этой квартиры переместились на кухню. Редкие дела, особенно ночью, занимают долгое время на кухне. Я понял, что пора действовать.

Нож из-под штанины привычным движением скользнул в руку. Его приятная тяжесть придавала уверенности. Я не сумел сегодня получить троих, но один уж точно не уйдет от расплаты.

В наступившей тишине предательская ветка скрипнула особенно громко.

– Это вы, хмыри, вернулись? – спросил неудачник, стараясь повернуться, чтобы разглядеть пришедшего (он слишком хорошо подумал о своих так называемых друзьях).

Ему это удалость не сразу, но когда он увидел меня, то сразу вскочил с бревна.

– Ты еще кто такой? Тоже чем-то недоволен?

Он испытующе, как мне показалось, смотрел на меня. При таком боковом освещении нам трудно было разглядеть друг друга, свет только немного задевал нас, уходя куда-то в сторону. Я не собирался разговаривать, но и торопиться не хотел. Поэтому мое медленное приближение выглядело весьма зловеще.

– Чего тебе надо? – Мужик сделал вторую попытку разговорить меня, а сам в это время отступил на шаг назад.

Я не выдержал и заговорил:

– Не бойся меня, я всего лишь твоя смерть. Ты жил погано, так хотя бы умри достойно

Я старался говорить тихо, но, судя по реакции противника, он все понял.

– Не надо, – прошептал он и упал на колени. – Я исправлюсь, не надо меня убивать.

– Смерть не убивает, она забирает то, что принадлежит ей, – продолжал я гнуть свою линию.

– У меня осталось хоть немного времени? – неожиданно протрезвевшим голосом прошептал мужик.

– Смотря для чего.

Мужик сложил руки в молитвенном жесте, склонил голову и что-то зашептал. Это было похоже на молитву. Я не стал его прерывать. Человек, способный достойно принять смерть, имеет право на уважение. Вскоре он замолчал и посмотрел на меня.

– Спасибо, я готов.

Он так и остался стоять на коленях, и лишь по направлению его головы было понятно, что он следит за мной.

Я легко перепрыгнул через бревно и присел напротив него.

– А что меня ждет Там? – В его голосе чувствовались отчаянные нотки.

– Ты скоро это узнаешь…

Я вложил всю силу в нанесенный удар. Нож пробил все защитные слои организма, кожу, мышцы, жир и вошел прямо в сердце.

Я всегда боялся бить в сердце, потому что не был уверен в точности попадания. Ребра всегда могут все испортить, а еще хуже, если нож воткнется прямо в ребро – вдруг моей силы не хватит, чтобы его сломать? Эти мысли мучили меня раньше, но сегодня я был уверен, все получится, как надо. В который уже раз создавалось ощущение, что сама судьба направляет мой удар.

Где-то в глубине души мне стало жалко мужика, но я не жалел о содеянном. Мужик явно что-то натворил в своей жизни и поэтому принял смерть почти с радостью, а не спасаясь бегством, как жалкое ничтожество. Я сделал доброе дело…

А вдруг нет? Может, его душевные страдания были бы большим наказанием, чем быстрое и безболезненное убийство?

Я не стал себя мучить этими морализаторскими настроениями, а нанес еще три удара ножом в грудь убитого и один в горло. Похоже, у меня уже вырабатывался определенный почерк – это удар в горло. Не пора ли его поменять? Хотелось бы, но я не видел равноценной замены. Сердце – слишком ненадежно. А вдруг оно вообще окажется справа? Таких людей единицы, но ведь попадаются. Так что риск – благородное дело, но не стоит испытывать судьбу, которая и так дает многое.

Когда я оттолкнул труп от себя, он завалился на спину, коряво подогнув под себя ноги. Я сделал последнее более-менее доброе дело для этого мужика: выпрямил ему ноги и придал телу более благородный вид.

Я еще не успел толком закончить, как на кухне, дававшей нам свет, промелькнула тень, и через секунду свет там погас. Со всей возможной скоростью я перелетел через бревно и бросился обратно, в исходную позицию. Свет, ворвавшийся на свое привычное место, осветил лишь пустую загаженную территорию. Бутылки и стаканы убирать никто не собирался. Тела было практически не видно. Только ноги оставались в зоне освещенности, но вряд ли кто-то сумеет их разглядеть в такое время.

Чтобы почистить нож, который ранее я хотел вытереть об одежду трупа, пришлось опять обратиться к земле. Три-четыре тычка, и он уже почти чистый. Почти, но не совсем – кровь теперь останется и на ножнах, но это неважно, дома я постараюсь все отмыть, но как туда добраться? Если собака пойдет по моему следу, то неминуемо доберется и до дома. Автобусы сейчас не ходили, метро тоже, да и садясь в такое позднее или, точнее, слишком раннее время, я мог навлечь на себя лишь подозрения и ничего не выиграть. Еще не отдавая отчета в своих действиях, я стал пробираться к дороге. Мозги работали вяло и неохотно, я все еще находился под впечатлением сегодняшней смерти.

От Кузьминок до дома можно дойти за несколько часов совершенно спокойно, но не стоило этого делать. Нужно было убрать свои следы, как материальные, так и неосязаемые. Главное, чего я боялся – это собак. Переодевайся, не переодевайся, запах все равно никуда не денется.

А интересно, как долго собака может помнить определенный запах – точнее, запах, который ей приходится запоминать по работе? Ведь одно дело запомнить запах хозяина и чего-нибудь важного, вкусного и полезного, и совсем другое – запоминать всякую ерунду изо дня в день. Десятки, а может быть и сотни запахов в неделю. Вспомнит ли мой запах собака, если она чуяла его месяц назад?

К сожалению, у меня не было ответа. Я не кинолог, да и знакомых кинологов у меня не было, так что вопрос оставался открытым, а значит, настраиваться приходилось на самое худшее.

По жизни я всегда был и остаюсь пессимистом. Оптимистам нельзя доверять, слишком уж они изменчивы и неустойчивы. Скорее всего, это происходит потому, что несбывшиеся оптимистические прогнозы сильнее ударяют по тому, кто настраивался на что-то хорошее, чем по тем, кто заранее предполагал, что все будет плохо. Недаром если информация верна, американцы, долгое время пропагандирующие оптимистический образ жизни, с их вечными приклеенными улыбками и положительным настроем, сейчас понемногу отходят от этой системы, понимая, что при таком раскладе люди сходят с ума намного быстрее, чем если бы они были пессимистично настроены. Вот именно поэтому нельзя доверять оптимистам – никогда не знаешь, когда они сорвутся.

Я продолжал идти темными тропинками, размышляя над всякими аспектами жизни, ни о чем серьезно не задумываясь и в то же время стараясь думать обо всем, что, конечно же, хорошего результата не приносило.

Как же жаль, что метро сейчас закрыто. Теперь надо ждать часов до семи, прежде чем предпринимать дальнейшие шаги. Необходимо было где-то переждать, но вот где?

Этот вопрос меня недолго мучил. Как всегда, на память пришел Кусковский парк. Я там не был уже давно, но когда-нибудь мне надо было в него вернуться. Наметившийся план был до безобразия прост: дойти до парка, там забиться в глухое место и пересидеть до нужного времени. В крайнем случае, я всегда могу притвориться бегуном – утром много народу бегает. Среди них легко затеряться, и в то же время бегуны редко вызывают подозрение.

Намеченная положительная мысль тут же вызывала в мозгу кучу отрицательных или, во всяком случае, проблемных мыслей. Встал вопрос об одежде. Если я притворяюсь бегуном, то на фига мне рюкзак? Не иначе, как спер чего-нибудь. Значит, от рюкзака и от вещей надо избавиться как можно быстрее. Но как?

До парка идти было не близко, но я не торопился. Труп пьянчуги вряд ли скоро обнаружат, все будут радоваться наступившей тишине и покою. Предоставленная жильцам возможность поспать, скорее всего, будет использована по назначению.

Я продолжал перебирать в голове варианты избавления от вещей. Ножи, мои верные спутники, теперь оставались со мной навсегда. Они стали мне родными, и расставание с ними было невозможно. Они увеличивали риск моего обнаружения, но игра стоила свеч. Тратить очередные две-три недели на поиски новых ножей мне не хотелось, а уж тем более таких! Только невероятное везение может помочь найти такие же ножи, я ведь специально приходил несколько раз в те ларьки, где их покупал, ничего похожего там так и не появилось. Так что нечего было и думать от них избавиться.

На часах уже было около трех, а до парка оставалось минимум еще тридцать минут ходьбы, когда неожиданно сзади меня окликнули.

– Эй, козел, закурить не найдется?!

Пока я брел, думая о том о сем, ноги сами вынесли меня на асфальтовую дорожку, которая освещалась вполне прилично.

– Это я круто вляпался. – Мысли начали лихорадочно искать выход из сложившейся ситуации.

До спасительной тени было несколько шагов ходьбы, но если я побегу, эти ночные гуляки что-нибудь заподозрят. Ладно, все к черту. Я обернулся.

Мне навстречу шли пятнадцатилетние пацаны. Не могу утверждать точно, что им было пятнадцать лет, но, на мой взгляд, они выглядели именно так, и их было всего двое.

Их двое, ножей тоже двое. Шансы практически равные.

– Я не пользуюсь сóсками, – ответил я, нащупывая метательный нож под рукавом.

– Что-о-о? – Их удивление быстро переросло в злобу. – Да мы тебе покажем соски, и… – Дальше следовали стандартные емкие фразы про собак женского пола, мужские половые органы, женщин легкого поведения, и так далее.

Они резко ускорили шаг и уже перешли на бег, когда я развернулся и бросился бежать в спасительную тьму.

Тьма сомкнулась вокруг меня почти осязаемо, я чувствовал, как прибавляются силы. Все-таки сегодня у меня удачный день!

Они не могли меня видеть – переход со света в темноту всегда тяжело переносится глазами. Мне было легче, потому что я сразу развернулся, и обзор, открывшийся моему взору, мог только порадовать.

Двое подростков бежали в мою сторону не быстро, но целенаправленно. В них чувствовалась легкая неуверенность. Не видя противника, они сразу немного сникли. Крикнув пару фраз в темноту, обзывая меня трусливым ягненком, они сообщили мне о том, что я побежал к своей мамочке прятаться под юбку и еще что-то, сразу и не припомню. Они повернулись ко мне спиной, собираясь уходить. Жаль, что они так и не зашли в темноту. Теперь убивать их придется на свету.

Значит, так надо – философски рассудил я и метнул несколько сотен грамм железа в спину удаляющегося подростка. Сила моего броска поразила даже меня. Нож вошел по самую рукоять в спину парня, шедшего слева. Но все произошло не как в фильмах, где за нож хватаются, полчаса на него смотрят, а потом падают. Нет. Парня бросило вперед, он неуклюже нырнул носом к асфальту и растянулся на дороге. Второй непонимающе наклонился над другом. Торчащий из спины нож говорил о многом – как минимум о том, что в темноте скрывается опасность. Но парень не внял голосу разума. Он выпрямился и ошалелым взглядом уставился туда, откуда, по его мнению, прилетел нож.

Теперь из темноты прилетел не ножик, а я. Огромным прыжком я постарался преодолеть максимально возможное расстояние до балбеса. Ситуация получилась очень динамичной. Я вылетел из темноты, врезаясь своим плечом в плечо парня, одновременно пытаясь пырнуть того в живот. Такая манера нападения оказалась неудачной. Плечом я врезался на долю секунды раньше, чем пырнул ножом, поэтому нож не вошел в положенное место, а лишь скользнул по боку, разрывая футболку.

Парень повалился на дорогу полубоком, оказавшись ко мне лицом. Я не собирался давать ему шансов на спасение, поэтому все же пырнул его в живот (сам не знаю, почему мне захотелось применить нож именно таким способом – наверно, насмотрелся в фильмах, теперь хотелось попробовать вживую). Насколько я знаю, ранения в живот наиболее болезненны и в большинстве случаев смертельны. Но так как я не садист и в тоже время не пацифист, то двумя фирменными ударами в горло сразу же довершил дело.

Теперь можно было обратить внимание и на второго. Оказалось, что тот еще не умер, и даже еще не собирался. К тому же он решил немного постонать и приподняться. И то, и другое было бесполезно.

Сначала три удара в спину (для проверки его способностей жить), и все те же два удара в горло завершили земной путь несостоявшегося морального урода – точнее, полностью не сформировавшегося морального урода. Пару минут меня терзали сомнения по поводу правомерности моих действий, но все же думаю, что был прав. Их агрессивное поведение было неадекватно полученному раздражению. Тем более что они меня первые обозвали.

Кстати, упомянув про сóски вместо сигарет, я нисколько не обижал их, а придерживался своей теории, согласно которой курящие люди – это те, кто в детстве мало сосал мамкину грудь, то есть недососавшие люди. В детском саду они сосут игрушки, в школе – ручки и карандаши, а во взрослом состоянии – сигареты. Никотиновая зависимость вторична. Надо смотреть глубже, в самое начало развития человека. Ко всему прочему, курящие люди – это люди со слабой силой воли, ведь ее у них не хватает на то, чтобы бросить это дурное и глупое занятие.

Эти убийства было выполнены крайне неудачно. Трупы валялись на самом виду, прямо на дороге. Куда-то их убирать или оттаскивать толку было мало. Кровавые следы наверняка останутся. Уже сейчас было видно, как много крови натекло, а ведь не прошло еще и минуты. Вскоре здесь будет целое море. Пора сматываться. Я ретировался в тень и стал наблюдать оттуда. Меня очень беспокоили возможные свидетели. Не дай Бог, кто-нибудь видел эту расправу. Вот тогда проблемы примут гораздо более четкие очертания.

В темноте я простоял минут пятнадцать, прежде чем решился уйти. Вокруг все было тихо, только ветер шелестел листьями на ветках деревьев. Скоро ночь сложит свои полномочия, и день приступит к своим обязанностям, а мне еще столько надо успеть.

К Кусковскому парку я добрался только к пяти часам утра. Черные тени начали сменяться серой дымкой, которая на самом деле нисколько не улучшала видимости. Это время для меня всегда ассоциировалось с чем-то хорошим, загадочным и интересным – в пять утра мы с дедом вставали и шли на рыбалку.

Вспоминать то время было безумно приятно. Как мы вдвоем направляемся к двухместной байдарке, спускаем ее на воду и плывем, плывем, плывем… Теплая вода, как парное молоко, с легким наплывом тумана, никого вокруг, только мы. Тишина, изредка нарушаемая криками птиц и ритмичным всплеском наших весел, а вокруг – спокойствие.

Капельки воды, падающие с весла, волны, разбегающиеся в разные стороны – все это наводило на возвышенные и глубокие размышления. Именно в такое время можно было увидеть, как волны, убегающие от нашей байдарки, несутся в сторону берега. Такая маленькая частица этого огромного озера вызывает простую, на первый взгляд, цепь событий. Ведь мы, единственные находящиеся на озере представители людского рода, распространяли вокруг себя жизнь. Мы вторгались в это спокойствие, изменяя и пробуждая его. Круги, расходящиеся от лодки и весел, достигали самого берега. Рыба, напуганная нашими всплесками и темной тенью сверху, просыпалась и разбегалась в разные стороны.

Рыбу я не видел, но ее присутствие чувствовалось постоянно. Они здесь хозяева, а мы – вторгшиеся из другого мира существа. Мы не только нарушаем их покой, мы вырываем их из водного мира в воздушный. Мы несем им смерть.

Я очень любил ловить рыбу в то время. Сейчас уже нет. Мне очень жаль убивать этих беззащитных созданий. Они не сделали мне ничего плохого, а я только ради спортивного интереса уничтожаю их десятками (а если повезет, то за лето можно поймать и несколько сотен рыб). Конечно, я оправдывал себя тем, что я не ловлю сетью и не использую динамит, поэтому в какой-то степени у рыбы есть довольно большие шансы не попасться на мой крючок. Но с другой стороны, если разобраться и сложить всех рыбаков, осаждающих озеро за все лето, то окажется, что шансов не попасться у рыб намного меньше, чем кажется вначале. Тогда я не думал об этом. Тогда был только спортивный интерес, тогда это была игра.

Время, которое занимало наше плавание до места ловли, занимало тридцать-сорок минут. Сейчас я бы с удовольствием помедитировал в такой обстановке. Но тогда… На самом деле то, как мы проводили эти первые полчаса, и были своего рода медитацией, только я этого не осознавал.

Все движение проходило в молчании, мы были сосредоточены на созерцании – созерцании восхода, воды, берегов, байдарки, весел. Даже капли, падающие с весел, были хорошим материалом для созерцания. Эти времена дали многое, научили умению сосредотачиваться, спокойствию и своеобразному, «барабанно-спокойному» отношению ко всему окружающему. Это не значит, что мне было на все наплевать – мой мозг фиксировал все, что происходит, замечал каждую изменившуюся деталь, мгновенно реагировал на любое, даже малейшее движение. Но если полученная информация не грозила опасностью или не представляла самостоятельного интереса, то она фиксировалась и больше не занимала сознание, которое было занято другими, на тот момент более важными мыслями.

Забившись в густые кусты в одном давно уже присмотренном месте Кусковского парка, я медленно и степенно переоделся. Спешить мне было некуда. Метро скоро откроется, но не стоит идти к самому открытию, это будет выглядеть слишком подозрительно.

Хорошенько подумав, я все же решил рискнуть, снова воспользовавшись Кусковским прудом. Один раз этот вариант уже закончился неудачей, но сейчас есть возможность снова его проверить, теперь уже путь от преступления до места моего переодевания был довольно длинным. Сумеют ли теперь сыщики отыскать брошенные в пруд вещи?

Это было опасное занятие, своеобразная игра со следователями. Я уже много фильмов смотрел, снятых про маньяков, и понимал, что именно на этой игре они и попадались. Нельзя было зарываться, но и остановиться не хватало сил. Оправдывал я себя тем, что таким образом я сумею узнать на будущее, как далеко от места преступления можно меня отследить, если я не буду использовать специальные средства передвижения или любые другие хитрости.

Мне пришлось довольно долго таскаться по парку, чтобы набрать нужное количество камней и тяжелых предметов. Всяких железяк и бутылок попадалось довольно много, но не все мне подходили: то слишком длинные и большие, то слишком острые и корявые.

Наконец-то рюкзак готов, и он летит в пруд как раз напротив небольшого островка, до которого, как я раньше наблюдал, частенько добираются разные любители поплавать или побродить по воде. Рюкзак плюхнулся и быстро погрузился, не оставив на поверхности и следа. Вокруг никого не было видно.

Честно говоря, это был очень опасный этап. Случайный свидетель мог сильно испортить дело. Но теперь вроде бы все позади – что сделано, то сделано. Я быстро нырнул за деревья. Теперь моя предполагаемая легенда об утреннем бегуне могла сработать. Легкой трусцой я направился в сторону Новогиреева. Домой вот так напрямую возвращаться было нельзя. Чем больше путаницы в следах, тем лучше.

День обещал быть хорошим. Настроение у меня заметно улучшилось, и я перешел с бега на шаг, теперь хотелось просто прогуляться. Дороги заметно оживились, к городскому транспорту присоединились легковые машины спешащих на работу людей. С каждой минутой их становилось все больше и больше. Улицы тоже наполнялись народом. Люди начинали свой день.

Хмурые, невыспавшиеся физиономии попадались намного чаще, поэтому я старался не выделяться и подавлял в себе все радостные эмоции. Меня не должны запомнить, я человек-невидимка. Точнее, я слишком незаметный человек, чтобы на мне останавливался взгляд, а если взгляд скользнул и ушел прочь, то можно не сомневаться – этот человек меня никогда не вспомнит, а уж о том, чтобы он описал меня, можно было и не просить.

В метро я вошел после семи.

Солнце уже поднялось. Ярко и весело вливался его свет в наш город. Город оживал, его энергия нарастала. Теперь люди, попадавшиеся на пути, не выглядели хмурыми, невыспавшимися типами – теперь мне попадались энергичные целеустремленные личности. Прошло короткое, но емкое время сна, и послесонное состояние уже покинуло обитателей этой части света, город ожил.

Изменения в поведении людей, которые я наблюдал, произошли поразительно быстро. Раньше я не попадал на такое время, вероятно, поэтому никогда не задумывался об этом. Теперь мне казалось, что я могу видеть недоступное.

Люди, спешащие по своим делам, не замечают всего того, что происходит вокруг. Никто не хочет остановиться и оглянуться, увидеть все происходящее не бегущим взглядом, скользящим направо и налево, а осмысленным, созерцательным взором, дающим представление о причинах и следствиях, об устройстве этого мира, его законах и возможностях.

Сейчас я чувствовал себя намного выше всех этих торопящихся жалких людишек, которые не видят дальше собственного носа, поглощенные своими тупыми и бесполезными делами, о которых никто никогда не узнает, а если и узнает, то вскоре забудет как о чем-то ненужном, обременяющем мозги, и так неспособные запомнить ничего конкретного.

Я шагал, как человек среди муравьев, мелких букашек, копошащихся где-то там внизу – им недоступно высшее понимание, им доступны только животноинстинктивные желания. Чем все эти существа, окружающие меня – так называемые «люди» – лучше насекомых, которые хотя бы стараются на процветание всего своего сообщества, в то время как людишки заботятся только о себе, и ни в коей мере о судьбе человечества? Разницы я не видел, точнее сравнение опять было не в пользу людей. Мы должны стать по-настоящему великой цивилизацией или погибнуть. Третьего не дано.

На душе было безумно легко. Создавалось ощущение, что я могу летать. Мне казалось, что подо мной проносятся километры, земля так и мелькает под ногами, не оставляя каких-либо значимых пятен. Возможно это всего лишь работа желез, всяких эндорфинов, адреналинов, впрыснутых в кровь и создающих такую эйфорию. Человек – это очень хорошая химическая лаборатория, где все отработано до мелочей и в то же время практически неуправляемо.

Мы живем, как плохие автомобилисты, не знающие толком своих автомобилей. Мы знаем, куда и на что нажать, где чего завести, чтобы ехать, но мы не знаем где, что и как у нас работает. Тот, кто изучал анатомию, немного знает о значении этих механизмов, но полностью постичь все это обилие желез, секреций, нервных механизмов, да и многого другого человек пока что не в состоянии. Мы можем выучить все эти трудные латинские названия, но разве они нам помогут научиться управлять собой?

Много ли людей умеют останавливать свое сердце? Многие могут контролировать работу своих мелких желез? Думаю, что нет. Йоги стараются достичь полного контроля, но и у них получается не так много, но они хотя бы стремятся. Они автомобилисты, старающиеся понять свой автомобиль. Остальные же люди – обычные ездоки, а иногда и пассажиры, это уже вообще клинический случай.

Я долгое время тоже пытался познать свое тело, но сумел понять только одно: сила воли может делать чудеса. Болезнь и недомогание приходят только к тому, кто морально к этому готов, а тот, кто абсолютно уверен, что болезни не для него, остается бодрым, здоровым и, довольно часто, веселым всю свою жизнь. Нашей жизнью управляет сила воли, все остальное – просто игрушки.

С таким твердым и непокобелимым, точнее, непоколебимым (всегда путаю эти слова после одного известного фильма) убеждением я вошел в свой дорогой и любимый подъезд.

Перебросившись парой слов со знакомым собачником, которого огромный дог пытался побыстрее вытащить на улицу, я наконец-то добрался до лифта. В последний момент мне стукнуло в голову: а вдруг именно сейчас лифт сломается, и я зависну в нем на несколько часов? С кровавыми, плохо вычищенными ножами, довольно потный и немного голодный, буду сидеть и ждать помощи лифтеров. Думаю, это замечательная перспектива!

Променад, заменяющий несколько часов, существенно улучшает кровообращение, а соответственно и аппетит. Так что, легко взбежав на свой этаж, я, облившись теплой водой, бросился к холодильнику. Только сейчас я понял, насколько голоден! Присев на диван я, сгорая от нетерпения, включил телевизор. До новостей оставалось еще пятнадцать минут.

Блок в «Евро Ньюс» выдал очередной ролик по переворотам, авариям, катастрофам и несколько слов о том, какая опасная страна Россия. В общем, ничего нового. Процесс поедания разогретой пиццы существенно сократил время ожидания, но оказалось, что ждал я зря. В новостях, что по первому, что по остальным каналам ничего не сказали о моих ночных похождениях. Неужели еще ничего неизвестно?

Выходить из дома сегодня я не собирался. Мне не терпелось посмотреть свои ночные похождения по телевизору. На данный момент со стороны я напоминал Фрекен Бок, которая так хотела попасть в телевизор. Дело в том, что все показанное по телевизору – это другой мир. Я не отождествлял себя с ним, я был сам по себе, их новости сами по себе.

Где-то на задворках подсознания я понимал, что все эти трупы и кровь сотворил я, но это было так далеко, что не воспринималось близко к сердцу. Самое смешное, что я практически никогда не мог разглядеть лиц своих жертв. Только Спиридона я знал хорошо. Его лицо забыть было трудно, и в то же время, он был единственный, о ком я ни при каких обстоятельствах не стал бы жалеть.

Телевизор работал не переставая, я не собирался пропускать ни одного выпуска. Новости, новости, ничего кроме новостей. Но везде одно и то же. И тишина.

Часа в два позвонила Настя. Ее рассказ об Англии был интересным, но в голосе чувствовалась усталость и грусть. Она только что вернулась с очередной учебно-рабочей встречи и теперь пыталась отдохнуть.

– Здесь очень красиво, ухоженные газоны… Мне бы хотелось, чтобы у нас тоже были такие же, но в нашей стране это невозможно. Наши люди любят сначала все испоганить, а потом кричать направо и налево, что все не то и все не так.

Не закончив своей мысли, она уже перескочила на другую тему. Рассказала о родителях, об экскурсиях.

Мне хотелось бы посетить Англию, но не сейчас. Может в следующем году. Об этом я ей так и сказал.

– Жаль, конечно, что ты сейчас так далеко. Мне кажется, что долго я здесь не продержусь, так что постараюсь осенью вернуться, развеяться и отдохнуть.

Поболтав еще немного о том о сем, мы распрощались. Я был очень рад этому разговору, но все равно в душе было ощущение, что все нереально, что она где-то далеко-далеко. Теперь она уже не могла на меня повлиять, поэтому через пару минут я уже забыл о нашем разговоре.

С восемнадцати тридцати на первом канале появилась бегущая строка, призывающая смотреть специальный выпуск новостей в 18.45. Теперь что-то будет. Оставшееся до специального выпуска время я провел, не отрываясь от экрана.

Знакомая заставка и взволнованный хорошо поставленный дикторский голос заговорил быстро и четко. К сожалению, я не могу точно воспроизвести весь монолог, но в общих чертах это звучало так:

– Снова маньяк наводит ужас на наш город. Целых три жертвы за ночь! Но обо всем по порядку. Два молодых человека, возвращавшиеся домой поздней ночью («или ранним утром», – добавил я про себя) по улице ***, были найдены мертвыми около пяти часов утра дворником, который не мог их не заметить, потому что трупы валялись прямо посреди дороги! Преступник даже и не думал их скрывать! Милиция сейчас ищет свидетелей. Все, кто видел, как произошли убийства, или видел что-то подозрительное, сообщите, пожалуйста, по телефонам *** или по телефону 02. Не может быть, чтобы никто ничего не видел! Люди, имейте совесть, хватит прятаться по углам! Отзовитесь, дайте показания – возможно, именно ваша помощь окажется единственной зацепкой, с помощью которой можно будет поймать маньяка, запугавшего уже весь город. До чего же мы дошли, если у нас начинают убивать прямо посреди улиц!

Далее следовал короткий душещипательный рассказ об этих парнях. Ничего интересного: возвращались они с очередной дискотеки, когда на них неожиданно со спины напал маньяк. Нанеся более десяти ударов ножами, как установило следствие по конфигурации ран (ножей было минимум два), маньяк нанес свои фирменные удары в шею. Почерк известного маньяка уже ни с кем нельзя перепутать.

Но вернемся к убийствам. В двух кварталах от бедных ребят был зарезан мужчина. Эта ситуация оказалась намного сложнее. Если с ребятами все было понятно и без специального расследования, то здесь следователи столкнулись с большим количеством загадок, ответы на которые постепенно были найдены, но потраченное время сыграло на руку убийце.

Опрос жильцов дома, под окнами которого произошло убийство, показал, что как раз в том месте, где нашли убитого, почти полночи неизвестная компания мешала спать всему дому, постоянно что-то крича и распевая песни. Анализ крови показал высокий уровень алкоголя в крови убитого, подтверждая слова жильцов и показывая, что мужчина, скорее всего, был одним из участников роковой попойки.

Первая, самая простая и в то же время менее достоверная версия говорила о том, что мужики в компании что-то не поделили, и один другого пырнул ножом. Но слишком уж яркий почерк – снова удар ножом в горло!

Сбивало с толку только два обстоятельства. Первое – это удар в сердце. Маньяк не применял такой удар еще ни разу, полагаясь на свои излюбленные приемы. А во-вторых, незадолго до смерти, как рассказали собутыльники убитого, их стал разгонять один из жильцов, спустившийся с верхнего этажа.

То, что это точно был жилец, сомнений не вызывало, потому что они слышали и даже видели, откуда он кричал. Его лица они разглядеть не сумели, потому что было темно, да к тому же они были навеселе. Но синяки и ссадины, полученные любителями пошуметь, красноречиво говорили о рукоприкладстве. Мужчину, совершившего нападение, нашли очень быстро. Он оказался бывший спецназовец, сейчас находящийся на пенсии. Он во всем признался, кроме самого убийства.

Далее шло интервью с незнакомцем, который теперь обрел, в моем понимании, «свое лицо». Это оказался высокий мужчина с широченными плечами и аккуратной окладистой бородой. Его уверенность в себе, казалось, завораживала собеседника, и вопросы комкались и застревали у репортера в горле. Хорошо, что они практически не требовались – незнакомец, имя которого я не буду называть, рассказал все сам, не скрывая правды, не преуменьшая своих поступков, но и не преувеличивая чужих.

Мне было крайне неудобно: в очередной раз получалось, что я кого-то подставляю. Но с другой стороны, следователи разобрались довольно быстро, проследив с помощью собаки, что незнакомец далеко от дома не отходил (к счастью, сегодня с утра ему никуда не надо было идти, и он все это время просидел дома), а значит, присутствовать на месте убийства двух ребят не мог.

Проведя тщательное исследование трупов и соотнеся время убийств, следователи пришли к правильному выводу, что сначала был убит пьянчуга, а потом уже парни. Но – вот проскочил момент везения – собака не смогла отследить мой след до самого парка. У нас очень хорошо, а главное – с самого раннего утра – работают поливальные машины. Сегодня я мог сказать им огромное спасибо.

С одной стороны, поливалки оказали помощь, залив все мои следы, а с другой стороны, я так и не узнал, сумела бы собака отследить мой след так далеко? Но, я думаю, у меня еще будет шанс это проверить еще раз.

По сути, больше не было сказано ничего полезного. Разве что министр внутренних дел взял все под свой контроль, и даже президент обратил внимание на это происшествие. Такое внимание было очень даже лестно, хотя лишняя шумиха создавала дополнительные трудности в дальнейшем. Теперь надо затаиться и не высовываться месяц, а может и два.

«Нет!!!» – Одно только слово ревом пронеслось в голове и, оставляя после себя долгое эхо, удалилось. Тряхнув головой, я непонимающе уставился перед собой. Похоже, меня уже глючит.

Мысли путались в голове, а ощущение создавалось такое, будто на глаза накинули полупрозрачную ткань. Вроде бы все предметы видно, но очень нечетко и расплывчато. Я не спал уже почти целые сутки. Силы организма могут быть огромны, но и им необходимо подпитываться. Мне нужен был сон. Долгий-долгий и спокойный сон…

Внутренний контроль

Проснулся я в темноте. Телевизор продолжал что-то вещать, но что конкретно – было не разобрать. Я чувствовал себя отдохнувшим, но ночь за окном говорила о том, что вставать еще рано. Раз я взял небольшой перерыв, то надо отсыпаться. Но сон уже не шел.

Поворочавшись туда-сюда и уронив одеяло на пол, я все же решил встать и, справив естественные надобности, заглянул в ванную. Тип, глазевший на меня из зеркала, был просто ужасен. Небритый, с мешками под глазами, помятыми щеками и всклокоченными волосами.

«Такому страшиле доверять нельзя», – произнес я и принялся за самовосстановление. Умыться, побриться, в общем, привести себя в порядок большого труда не составило, так что минут через двадцать в зеркале появился совершенно другой, совсем непохожий на предыдущего проходимца, который, как казалось, мог испоганить зеркало даже изнутри, человек.

На кухне, бросив взгляд на часы, мне пришлось тут же сосредоточиться – на часах уже было семнадцатое августа! А я убивал пятнадцатого! Ничего себе…

Я проспал почти двое суток. Вот теперь понятно, почему не спится. На часах, кроме месяца, числа и года еще, как это ни удивительно, показывалось время, которое на данный момент приближалось к часу ночи.

«Быстрее, собираться! На охоту, на охоту, на охоту!..» – Я стал бормотать эти слова, собираясь на улицу. В голове автоматически возникла фраза: «Мы делаем новости!». Кто же, как не я их делаю?

«Стоп!» – остановил я себя, бросил рюкзак и сел на диван. Что со мной происходит? Я же решил отдохнуть пару месяцев, а сам, как одержимый какой-то, уже собираюсь на новое дело! Может, это продолжение сна, или это бред моей больной фантазии, которая так привыкла к ежедневным ночным прогулкам, что теперь уже не мыслит себя без них?

Вопросов было больше, чем ответов. Единственное, в чем я был уверен, точнее, я убедил самого себя, что контролирую ситуацию. Внутренний контроль меня не подведет.

Прошел еще один день, и я, как совершенно обычный, так сказать, нормальный человек лег спать в 23.00.

Мне показалось, что заснул я мгновенно. Но сон, который обычно радовал меня, на этот раз был слишком обычный и банальный. Опять про мою охоту. Беру следующий рюкзак с вещами, быстро, хорошо заученными движениями одеваюсь, готовлю оружие и выхожу. В подъезде никого, все спокойно. Ночная прохлада обволакивает мое тело, сгоняя расслабляющее тепло и наполняя мышцы силой.

Мощь переполняет меня, хочется бежать, лететь. Но что-то сдерживает меня, не пускает мои ноги, и я по-прежнему передвигаюсь, придерживаясь самых темных мест. Народу на улице еще много, я вышел слишком рано. Но что есть ожидание? Всего лишь время, которое всегда можно потратить на что-нибудь полезное.

В этом длинном сне момент ожидания оказался самым интересным и приятным. Я наблюдал за звездами. Уличные фонари своим светом старались оттеснить их на второй план, но я же мог видеть суть вещей. Я видел звезды, а свет фонарей – это всего лишь жалкая пародия на свет, который мои глаза быстро отфильтровывали, оставляя где-то в стороне.

Так в созерцании я просидел довольно долго, но, как только на улицах стало поспокойнее (точнее, путники теперь встречались очень редко), я снова отправился в путь.

Неожиданно с севера подул сильный пронизывающий ветер. Он нес в себе угрозу, нагоняя темные облака. А может, это были тучи… На ночном небе они почти всегда кажутся одинаковыми, когда лунный свет не дает нам их разглядеть.

В этом сне все казалось таким реальным, настоящим. Все можно было пощупать, понюхать, попробовать. Давно я не видел таких снов. Может, даже никогда…

Я уже и сам не понимал, где находился. Запутавшись окончательно, я отдался воле случая, надеясь, что он приведет меня куда надо.

Быстро бегущие тучи уже закрывали собой все небо, видимость была почти на нуле. Создавалось ощущение, что я двигаюсь на одних инстинктах. Впереди замаячила очередная широкая дорога с хорошим освещением. Здесь я надеялся наконец-то сориентироваться и определиться с дальнейшими действиями. Выскочив к дороге, я стал оглядываться по сторонам.

Кап – маленькая и неприметная капелька шлепнула меня по носу, Кап – теперь еще и по уху. Начинался дождь, холодный августовский дождь. До осени еще есть несколько дней, но дождю на это наплевать. Холодный осенний дождь усилился, поливая все вокруг редкими, но теперь уже крупными каплями, звук которых на «кап» был уже непохож, он был похож…

Милицейская машина притормозила прямо передо мной. Из нее проворно выскочил милиционер. Представившись и отдав честь, он попросил показать документы.

Вот я лоханулся! Хорошо, что это сон, а то так попасться наяву было верхом безумия. Чтобы достать паспорт, мне пришлось снять правую перчатку, что было еще более отвратительно, но в перчатке я никак не мог залезть в карман.

– Холодно? – спросил капитан Пархомов – так, кажется, его звали, – показывая на перчатки.

Я кивнул – говорить нельзя, не хватало еще предоставить им запись своего голоса.

– Вы знаете, что в Москве сейчас орудует маньяк и что очень опасно ходить по темным улицам, тем более одному? – Тон милиционера был веселый, но я видел, как испытующе он на меня смотрит.

Придется отвечать.

– Да, я знаю. Но у меня нет выхода. Метро уже закрыто, а до дому надо как-то добираться.

– А где вы живете? – не открывая паспорт, спросил капитан.

«Проверяет, или так, любознательный очень?» На возникший вопрос отвечать было некогда.

– Вешняковская улица. Но… Вообще-то я заблудился. В темноте все улицы так похожи, а на ближайших домах названий не разглядеть.

Самое смешное, что я не врал.

Он отдал мне паспорт.

– Может, вас подвезти, времена-то неспокойные?

Я не знал, что ответить. Они меня видели, они меня запомнили, они даже знают, где я живу. Выход нарисовался сам собой.

Еще издали мы услышали рев двигателей несущихся автомобилей. Гул все нарастал, и вот они появились на горизонте. Капитан обернулся на звук.

– Во как! – послышалось из кабины.

Машины приближались с угрожающей быстротой. Дальше время почти остановилось.

Замедленные движения милиционера, автомобили, рвущиеся вперед, сметая все на своем пути, и я, роняющий рюкзак к ногам. Наклонившись к рюкзаку, я выхватил из-под штанины нож и воткнул его в шею отвернувшегося милиционера. Как только автомобили поравнялись с нами, я нанес смертельный удар и, оттолкнув обмякшее тело ногой, бросился внутрь машины. Тело умирающего еще только ударилось о заднюю дверцу, а я уже был внутри.

Водитель, которого я даже не успел разглядеть, стал оборачиваться на шум, но тут же получил мой коронный удар в горло. Потом еще два в грудь: мне очень хотелось проверить, есть на нем защита или нет. Нож вошел легко – значит, не было. И хотя бронежилеты вряд ли спасли бы патрульных, зря они ими не пользовались.

Неожиданно затрещала рация, сообщая очередные приказы или новости. Я ничего не расслышал, а пулей выскочил обратно. Капитан Пархомов был еще жив и пытался достать пистолет из кобуры. За это я пригвоздил его руку к бедру, потом рывком вырвал нож из мягкой податливой плоти и два раза ударил в область сердца.

Правая рука так и осталась без перчатки. Я не мог припомнить точно, но, судя по всему, я ничего в машине не трогал. Проверив наличие паспорта, я схватил рюкзак и бросился прочь. И тут небо как прорвало. Тяжелые, но редкие капли сменились более мелкими. Но теперь их было такое большое количество, что я мгновенно промок до нитки.

Бежать, бежать, бежать. Не разбирая дороги (или разбирая?), я несся все вперед и вперед. Ужас охватил меня, не давал даже толком вздохнуть, меня колотила дрожь. Это был не обычный холод, это был холод смерти. Я чувствовал ее приближение и старался убежать от нее как можно дальше.

От смерти нельзя убежать, но человек всегда борется. Сдаются только трусы и слабаки.

Смерть настигала меня, я уже чувствовал ее тяжелое дыхание. Силы уже на исходе, но лучше умереть в борьбе, чем погибать, как жалкий червяк. Я выхватил нож из рукава и повернулся прыжком на сто восемьдесят градусов, сделав широкий мах рукой. Нож не достал до надвигающейся тени какие-то миллиметры. Прыжок – и тень врезается в меня!

Я пытаюсь подпрыгнуть и сваливаюсь с кровати, больно ударившись рукой о стоящий рядом столик. Очнувшись на полу, я облегченно вздохнул: «Так это был всего лишь сон!..»

Глупый нервный смех так и рвался из моей глотки. Сдерживаться уже не было сил, и я рассмеялся. Ночь, милиция, убийства, дождь и даже смерть – это было всего лишь сном!

Я хлопнул рукой по лбу. По лицу потекли тоненькие холодные струйки. Мой смех оборвался так же внезапно, как и начался. Вскочив с пола, я увидел, что кровать, на которой я лежал еще пару секунд назад, совершенно мокрая. Моя одежда, состоящая из злосчастного спортивного костюма, кроссовок и перчаток, напоминала плохо выжатое белье. Кошмар оказался явью…

Не веря своим глазам, я включил телевизор в поисках новостей. Было еще слишком рано, около пяти утра, так что смотреть было нечего. Переодевшись, я повесил костюм сушиться. Не было никакого смысла его прятать. Точнее, смысл был, но все произошедшее так меня потрясло, что мне уже было все равно. Возможно, потом, как-нибудь попозже.

Сейчас я сидел, схватившись за голову и пытаясь сосредоточиться. Прокручивая в голове все события сна, который и сном-то не был, я ужасался все больше и больше. Опять ненужные убийства… Эти люди хотели мне помочь – не только проверить документы, но и предупредить об опасности, а я на них вероломно напал и убил. Возвращение домой в памяти не удержалось, но черная тень, собиравшаяся меня убить, запечатлелась до самой подкорки. А может, и не убить? Может, эта тень – мое второе я, от которого я хотел убежать, но так и не сумел?

Первые же новости сообщили о ночном происшествии. Два убитых милиционера – это уже не шутка. На ноги подняты почти все городские силы. С этим будет трудно бороться. Такое внимание к моим делам наверняка даст результаты. Если я выйду еще хотя бы на одно дело, я обречен.

Перекусив разогретыми остатками еды, я снова завалился на высушенный диван. Дождь за окном не прекращался, менялась только его тональность. Капли стучали то быстрее, то медленнее. Но это постоянство и монотонность начали делать свое дело. Я стал засыпать.

Бессонная ночь, которая потратила без моего ведома огромное количество сил, брала свое. Но я боялся заснуть. Вдруг опять все повторится?

Что же со мной случилось, где мой внутренний контроль? Он оказался сломлен непонятными обстоятельствами. Моя воля становилась все слабее и слабее. Контроль над собой, казавшийся мне безупречным, действовал только во время бодрствования.

Наверное, не зря снимаются всякие фильмы про ночные кошмары, те же «Кошмары на улице Вязов», только там был Федя Крюгер, убивающий спящих, у меня же все наоборот – я и есть этот Федя, убивающий тех, кто не спит. Где тот инквизитор, которым я считал себя, куда он подевался? Я не заметил этого перехода, перехода от света к тьме. Тьма поглощала меня все быстрее и быстрее, сил бороться не оставалось.

Размышляя, я все повторял про себя: «Не спать, не спать, не спать!..». Пока что мне удавалось сдерживаться, но надолго ли меня хватит? При благоприятных обстоятельствах я мог бы не спать пару суток, но одни сутки уже прошли.

Чтобы хоть как-то занять себя, я размышлял. Поиск решения занимал все мое время. Телевизор работал сам по себе, мой мозг сам по себе. Я никак не мог найти тот переломный момент, где я совершил ошибку. Ведь мне всегда удавалось сдерживаться, оставаться спокойным и настроенным на определенный результат. Почему же сейчас этого нет?

Решение подошло неожиданно, как, собственно, это всегда и бывает, обрисовавшись сначала смутно, но постепенно обретая форму.

Теперь я понял. Глеб был для меня испытанием, которое мне предстояло пройти. Точнее, испытанием моего самосознания и совести – если бы я прошел его и не убил бы Глеба, все было бы по-другому, я не изменился бы так сильно, я мог бы остаться собой, но теперь… Теперь уже поздно что-либо менять. Я сам заразился, стал еретиком.

Недаром психиатры сами часто сходят с ума. С кем поведешься, как говорится… Со мной произошло почти то же самое. Я становлюсь моральным уродом, не контролирующим свои поступки, а что я делаю с такими людьми?

Вот это и должно произойти со мной – этим поступком я сделаю мир чуть-чуть чище, лучше, просторнее. Я не могу искупить свою вину – она слишком велика, но я могу остановить себя. Остановить свое подсознание и исковерканное сознание, которое теперь ни на что не годится, кроме как для одного решительного поступка.

Но я не совершил этого поступка. Я продолжал бороться со сном, надеясь, что все это окажется неправдой. Вдруг это сон во сне, такое тоже иногда бывает. Самоубийство – это для слабых людей. Я еще не сломался. Бороться, бороться и еще раз бороться! Человек должен быть сильнее обстоятельств, сила воли – это все.

Я заклинал себя, настраивал, повторял всякие умные и пафосные слова, стараясь удержаться в сознании и не заснуть, но все оказалось напрасно.

Переход от бодрствования ко сну, как и всегда, прошел мгновенно и совершенно незаметно. Я только что сидел, повторяя про себя очередные фразы, и вот уже встаю, снимаю высохший костюм. Одеваю его снова, пристегиваю ножи, которые я так и не почистил.

Дальнейшие события превзошли все мои ожидания. Все происходящее представало перед глазами как фильм – противный, гадкий фильм, который я не мог не смотреть. Сейчас я совершенно не чувствовал свои эмоции, не чувствовал свое тело. Создавалось ощущение, что я летаю где-то за спиной самого себя и наблюдаю все со стороны. Мое тело бродило по улицам, соблюдая привычную тактику перемещения. Смотреть на себя со стороны было очень занимательно. Я ведь никогда не мог даже представить, как я выгляжу, как я двигаюсь. Все это, увиденное впервые, производило неизгладимое впечатление.

Я не чувствовал, что это сон, или что это не сон – это было какое-то третье измерение, недоступное в обычном состоянии, но которого я каким-то образом сумел достигнуть. Мое тело бродило очень долго, пока не добралось до нескольких скамеек, стоящих в ряд вдоль асфальтовой дорожки, окруженной деревьями. На скамейках что-то лежало – то ли кульки одежды, то ли просто мусор. В такой темноте мне было трудно что-либо разглядеть, но я чувствовал, что существо, управляющее телом, все видит, все понимает, все оценивает.

Разглядывая кульки одежды, я даже не заметил, как в моих руках – точнее, в руках моего тела – оказались ножи. С неимоверной скоростью руки замелькали в воздухе, наносе удары зверской силы. Несмотря на темноту, я чувствовал, что пятна, разлетающиеся от кульков – это кровь. Существо переходило от скамейки к скамейке, продолжая свое дело.

Все происходило так быстро, что только на последней, пятой скамейке куль успел приподняться, прежде чем получил свою порцию ударов. Разобравшись с ним, существо прошло в обратном направлении, нанеся еще по два удара каждой жертве. Тщательно вытерев ножи о последний куль, существо спрятало их и поспешило прочь. Я, лишенный права действия, перемещался за своим телом следом.

Сейчас я клял этот дождь, который продолжал смывать все следы, не давая найти меня. Это невероятно глупое ощущение – чувствовать себя марионеткой. Тобой управляют, а ты ничего не можешь с этим поделать. Кто теперь реальный Я? Тот, который ведет мое тело домой, или тот, который болтается где-то там за спиной? Ответа и не требовалось.

Обратный путь я помню очень смутно. Как вошел в подъезд, как поднимался на этаж – все это осталось за пределами моего видения. Очнулся я снова в своей мокрой, противной и ужасно вонючей постели. Хорошенько осмотревшись, я понял, что вонь идет от перчаток и ножей. Это чертово существо действовало совсем неаккуратно.

Я бросил все свои вещи в стиральную машину и запустил ее. Немного рановато для стирки, но черт с этим, теперь уже точно все равно. Тщательно отмыв и оттерев ножи, я лег на пол. Мне было противно приближаться к кровати, которая ассоциировалась теперь только с убийствами.

Очень хотелось спать, но теперь уже точно нельзя себе этого позволить. Я надеялся только на последний шанс – что все окажется сном и в новостях ничего ужасного не объявят. Честно говоря, я уже и не верил, что это может оказаться сном, но хрупкая, очень далекая и глупая надежда все же оставалась.

К сожалению, она не подтвердилась. О совершенном преступлении я узнал из специального выпуска новостей. Оказалось, что я убил пятерых бомжей, мирно спавших на скамейках. Точнее, убивало это поганое существо, поселившееся во мне. Я не знал, как с ним бороться, что делать. Метания из угла в угол результатов дать не могли, но немного остудили мои уже плавившиеся от напряжения мозги.

Я вспомнил о медитации – это средство всегда помогало справиться с трудными проблемами. Терять было уже нечего, так почему бы не помедитировать?

Приняв позу лотоса, я сосредоточился на свете. Свет был для меня символом добра, справедливости и свободы. Я так мечтал о свободе, а получил рабство. Рабство от своего второго Я или внутренней скрытой натуры – я не знал, как назвать черное существо, поселившееся во мне. Для меня оно было СМЕРТЬЮ.

Смерть не знает границ, не знает наций, хороших или плохих людей. Она приходит ко всем… всегда… Я призвал ее, убивая направо и налево. Она пришла мне на помощь, но нужна ли мне такая помощь?

Так дьявол помогает своим приспешникам. Эта помощь проявляется все время, но убивает душу. Деградация человека – вот главная задача дьявола. Возвращение к инстинктам, потере самоконтроля, саморазрушению. Так он и действует через нас, наполняя души злобой, презрением к остальным живым существам и настраивая на единоличную правду. Правду, которая может быть разной, но редко объективной.

Свет, который пришел ко мне на помощь в медитации, отогнал тьму, наступавшую со всех сторон. Я чувствовал, что освобождаюсь от черного бремени. Тьма расступалась от яркого, практически бесцветного, но безумно притягательного луча, источающего любовь и радость.

Четыре часа спустя я открыл глаза. Ноги сильно затекли, так что мне пришлось их долго растирать, чтобы разогнуть и выпрямить. Когда я сумел на них встать, то снова завалился на диван. Так долго я еще никогда не медитировал. Но несколько упражнений привели меня в норму. На душе было спокойно и легко. Я снова мог спокойно лечь в постель, не думая об убийствах.

Ночь не принесла желанного отдыха. Мне снились убийства, старые перемежались новыми. Некоторые убитые просили меня о пощаде, а некоторые нападали. Я в ужасе проснулся посреди ночи, чуть не закричав. Оглядевшись по сторонам, я понял, что все так же лежу в своей любимой постельке, на балконе сушится тот ужасный костюм, а ножи, совершенно чистые, лежат под моей подушкой.

Я снова лег и заснул. Теперь уже сновидения были за гранью моего сознания.

Утром я проснулся немного раздраженный, но отдохнувший. Все убийства, увиденные за ночь, снова всплывали перед глазами. Как же мне они надоели! Мне все надоели, и всё надоело. Мне надоели все эти моральные уроды, из-за которых я и сам становился таким, мне надоела такая жизнь.

Я – человек, который хотел посвятить свою жизнь хорошему делу, но потерял все ориентиры. Несмотря ни на что, себя винить я не собирался. Виноваты все вокруг, виноват этот мир, который своим несовершенством плодит гадов, еретиков и орков. Я ИНКВИЗИТОР. Я раздавлю всю эту мразь, втопчу ее в землю своими коваными сапогами. Я не отступлюсь от намеченной цели.

Чувствуя, что слова, звучащие убедительно раньше, теперь уже не имеют того же воздействия, я решился на отчаянный шаг – пройтись по месту первого убийства. Возможно, былые воспоминания помогут мне вновь найти себя.

Я уже вернул контроль над своим телом, теперь мне надо было вернуть контроль над своими мыслями и перестать жалобно скулить, как глупый пес, глядящий на луну.

Сорвался

Вот оно, прошел уже почти год. Как долго я здесь не ходил, даже соскучился. Как говорится, старая добрая церковь, пруд с утками, речка… Место первого убийства.

Конечно, все следы уже давно исчезли, все материальные следы. В моей голове все еще было то время, время убийства. Ностальгическое чувство проскользнуло и исчезло. В голове опять всплыла злость на этого пьянчугу.

Ладно, к черту все. Дух воина не приспособлен ни к потаканию себе и жалобам, ни к победам или поражениям. Дух воина приспособлен только к борьбе.

Эти слова снова послужили мне литанией спокойствия. Спокойствие – вот что самое главное. Только не это тупое самовнушение: «Я спокоен, я спокоен, я спокоен», и так три часа подряд. Тьфу, гадость. Дух сильнее слов.

Я не собирался надолго здесь задерживаться. Вернувшаяся злость – этого было достаточно. Это была спокойная внутренняя злость, которая должна проявиться только в нужный момент. Сейчас она была где-то далеко.

Я поднялся на небольшую горку полностью спокойный, как мне тогда показалось. Путь пролегал мимо стрелкового клуба. Сколько себя помню, он всегда здесь был. Около клуба стояла темная «тойота». Ее цвет я не запомнил, потому что дальнейшие события полностью поглотили меня.

Передняя дверь машины была приоткрыта, оттуда выглядывала мужская нога, около которой лежала гора налузганной шелухи. Все время, пока машина была в поле видимости, рука мерно поднималась и опускалась, выбрасывая очередную горстку шелухи.

«Какое свинство! Свиньи не должны жить!» – Злость, прятавшаяся за видимым спокойствием, тут же выпрыгнула наружу.

Все дальнейшее произошло автоматически. Пройдя мимо приоткрытой двери и взглянув на наглое усатое лицо этой свиньи, я понял – он обречен.

Когда я оказался спиной к двери, нож из рукава уже оказался в правой руке. Тренировки не пропали зря – его появление в моей руке не заняло и секунды. Резко развернувшись, я сильным ударом в дверь отбил гаду ногу (надеюсь, что сломал). Потом рванул дверь на себя и вонзил нож сильнейшим ударом снизу вверх в нижнюю челюсть свиньи.

От сильного удара голову человека отбросило назад, и он завалился на пассажирское сиденье. Доставать нож, лезвие которого, как мне показалось, торчало из черепа, я уже не стал, а, развернувшись, направился прочь. На улице было светло, а значит, меня могли увидеть.

Кровавый туман перед глазами стал рассеиваться. Постепенно приходило понимание происшедшего. Четко не осознавая, но в то же время абсолютно отдавая себе отчет во всем происходящем, я медленно шагал дальше.

Я убил в общем-то ни в чем не повинного человека. Все действие запечатлелось у меня в голове, и я все просматривал его и просматривал: удар ногой в дверь, открывающаяся дверь, изумленное, и в то же время уже начинающее корчиться от боли лицо.

А ведь я знал, что человек будет наклоняться вперед, к больной ноге, поэтому нож и попал так точно. Я все это знал и в то же время смотрел на это как бы со стороны. Я перестал контролировать себя.

Величайшее наказание для человека – это потеря самоконтроля.

Я не хотел убивать этого человека, но я уже это сделал. В средние века меня назвали бы одержимым бесами.

Я одержим бесами, я еретик! В моей голове хаос. Я не могу контролировать себя!

А вдруг в следующий раз меня будет раздражать мой друг или мама?! Этого нельзя допустить!..

Крик души оборвался, когда я подошел к Настиному дому. Помедлив мгновение перед дверью, я развернулся и пошел к метро. Но не к Ботаническому саду, а к ВДНХ. Я понимал, что наследил, зверски наследил. Теперь поймать меня будет намного легче.

Но к черту все! «Русич всегда выбирает свободу. Нет смерти, Ратибор!» Мне вспомнились слова из мультфильма. Хороший был мультик, правильный.

Мне повезло, что я практически не испачкался в крови. Видимо, нож заткнул дыру и перекрыл крупные вены, не давая крови прорваться наружу (во всяком случае, в те мгновения, когда я его держал). Вытерев мелкие кровавые пятна о подкладку куртки, я продолжил пробираться дворами к метро.

Домой, только домой. Хорошо, что оружия теперь у меня нет, а то мало ли… Точнее, нет метательного оружия – оставался нож на ноге. И зачем я только взял их с собой?

У ближайший помойки я сорвал с ноги ставшие такими привычными ножны. Подержав в руке пару секунд, я выбросил их вместе с ножом в ближайший мусорный контейнер. Это был безумно трудный поступок – я предавал своих друзей, бросал их на поругание! Я не выдержал, вернулся назад и вытащил нож из помойки. Немного подержав его в руке, мысленно прощаясь, я положил его рядом на землю. Этот нож достоин большего, чем становиться обычным мусором. Пересилив себя, я бросился прочь.

Весь путь домой прошел незаметно. Мысленные образы загородили реальную картинку, убитые мною люди всплывали передо мной – у меня не было к ним жалости, была только злость, что они попались мне, сбив с правильного пути. Какая же теперь может быть жизнь? Смерть этих людей, ставших призраками, теперь всегда со мной, но не они меня страшат, я сам себя теперь страшу. Меня страшат мои же поступки, мои мысли и мои желания, которые, как мне казалось, постепенно перестают от меня зависеть.

Домой я попал только благодаря «автопилоту» – ноги уверенно вели меня к цели, а голова все еще пребывала в какой-то другой вселенной, вселенной моего прошлого, которое накатило слишком сильно и неожиданно, чтобы я легко мог с ним справиться.

Как хорошо, что мамы сегодня не будет. Мне необходимо привести себя и свои мысли в порядок.

Последние страницы жизни

Все кончено. Я стал монстром, чудовищем, одержимым. Я давно стал замечать, что утрачиваю контроль над своими поступками, но чтобы настолько! Я всегда гордился тем, что я не животное, которое не может сдерживать свои чувства, что я выше этого, что я выше всех! Но оказалось, что это не так. Далеко не так.

Даже солдаты, которым церковь разрешает убивать на войне, должны потом очиститься от бремени убийств и снова стать нормальными людьми или же погрязнуть в грехе.

Я посмотрел на себя в зеркало.

– Инквизитор, – Отражение усмехнулось. – Ты одержим.

Теперь я понимаю, что значит это понятие – «одержим бесами». Бесы… Кто эти бесы? Это мысли, желания. Надо освободиться от них, но я не могу. Контроль – это уже в прошлом. А если я не контролирую себя, то кто? Кто это делает? Мой разум? Тогда какой же он мой, если я его даже не понимаю? Я ему даже не могу сказать: «ХВАТИТ»!

Видимо, все кончено. Моя психика не выдержала, я проиграл.

Сейчас, стоя на краю гибели, я представляю себя героем, стоящим на краю обрыва. Мои волосы развеваются на ветру, а плащ превращается в крылья, которые помогут мне лететь… Но на самом деле все не так. Я стою в своей комнате, перед открытой балконной дверью. Жизнь должна была бы пронестись передо мной, а может, еще рано. Я не чувствую ничего, кроме сожаления.

Я понял знак, который получил на дороге. Черная кошка символизировала неприятности и черную полосу, в которую вступила моя жизнь, белка – это быстрота и скорость моей жизни, а жаба – это знак того, что любая, даже самая ничтожная, жалкая и противная тварь имеет право на существование, она нужна этому миру. Без ничтожеств нет великих, без бесов не будет ангелов.

Мир можно изменить, но не убийствами. Убийства порождают убийства, люди смотрят, что другим можно убивать, и радостно подхватывают эту идею. Я подаю плохой пример, и в моей душе только сожаление. Я не могу реально оценить себя, но раз во мне поселились бесы, значит, я неправ. Ангелы помогают осмыслить и понять, а бесы тобой управляют. Это главное, что я понял. Ангелы давно не общались со мной. Безумная ярость – это все, что у меня было в последнее время. Деградация личности… Я должен это остановить.

Мне очень жаль маму, жаль Настю. Но причиняя им боль, я спасаю многих. Я никогда не одобрял самоубийства, но сейчас…

Я не совершаю самоубийства, я убиваю бесов. Я хочу жить, но, не уничтожив оболочку, от бесов не избавиться. Я сосуд, в котором они живут. Чуть меня потерли – и на тебе, бесы уже снаружи. Они, как джинн из бутылки, выскакивают из меня и исполняют желания, но желания-то уже не мои. Они исполняют свои желания, злобные, низменные и жестокие. Я больше не могу им противостоять. Это не самоубийство, это убийство. Это последнее убийство, которое я совершу на этом свете, убийство бесов. Мое тело, мое сознание – они слишком слабы. Бесы должны погибнуть.

– Я так и не придумал хорошее ласковое имя для Насти, – на краю гибели внезапно возникшая мысль о несделанном деле обожгла особенно сильно.

Прислонившись к стене, я закрыл глаза: «Господи, прости мне грехи мои, прими меня таким, каков я есть. Избавь меня от бесов. Я не смог быть инквизитором, и я не смогу быть твоим ангелом. Дай мне покой». Открыв глаза, я почувствовал в душе спокойствие и надежду. Может быть, именно сейчас я нашел правильный выход.

Разбег от стенки до балкона, все перед глазами, как в замедленном кино. Дверь открыта, шторы отдернуты, ничего не мешает. Тринадцатый этаж, выше только звезды.

Я подпрыгнул, оттолкнулся левой ногой от балконных перил…

Город лежал передо мной, но сейчас он был неинтересен. На мгновение, зависнув в воздухе, я почувствовал, как земля потянула меня, она звала меня к себе. Я люблю Землю, и я люблю облака! Развернувшись в воздухе, я посмотрел на них. Балкон стремительно удалялся, но я его уже не видел, я видел лишь облака и бесконечное синее небо. Одно облако напоминало очертаниями белого ангела. Казалось, ангел был прямо надо мной, протяни руку – и ты сможешь коснуться его. И я протянул. Неужели меня простили?

Мне не достать его – это последняя мысль, коснувшаяся моего больного рассудка. Ветка березы проткнула меня насквозь, сломалась и отправила дальше вниз. Падение на спину – боль прокатилась по всему организму, казалось, что легкие взорвались. В глазах мелькнул Ангел и исчез. Жизнь не пронеслась перед моими глазами – хоть здесь меня пожалели. Жизнь инквизитора закончена. Да будет так…

Его глаза закрылись, чтобы никогда больше не смотреть на этот мир. Мир, который он так и не смог изменить…

Content

Артём Патрикеев
Изменить этот мир

Был самый обычный день

На следующий день

Завтра

Три дня спустя

Пробный вариант

Перст судьбы

Выходные

Другое оружие

Еще один день в деревне

Пора домой

Случайность или закономерность?

Время бездействия

Неприятный разговор

Открытие сезона

Ночь

Выздоровление

Вернуться к делу

Сон

Не стоит благодарности

Релаксация

Где продолжить?

На работе

Убитое состояние

Воскресенье

Что дальше?

Жажда крови

Внутренний контроль

Сорвался

Последние страницы жизни