Кирилл Казанцев

Авторитет из детдома

Глава 1

Мир устроен сложно, он соединен не видимыми глазу капиллярами взаимосвязей в пространстве и во времени. Хотя люди почему-то уверены, что мелкие события никоим образом не связаны меж собой. И случившиеся в прошлом никак не повлияют на будущее. Скажем, утром выполз муравей из муравейника, отправился искать со своими собратьями пропитание. Но не повезло трудяге, наступил на него мальчишка и… раздавил. Подумаешь, трагедия планетарного масштаба! Миллионы, миллиарды муравьев и других насекомых каждый день рождаются, гибнут. Разве может исчезновение одного из них что-то существенно изменить в будущем? А ведь изменяет. Сегодняшний день, как мозаика, складывается из множества мельчайших событий прошлого.

А если это не муравейник, а детский дом? И не муравьи отстаивают свое место в этом мире, а люди? И от любого поступка в борьбе за свое место под солнцем может напрямую зависеть будущее этого человека. А может, и не только его одного…

В восьмидесятые годы прошлого века детский дом в провинциальном Серпухове представлял собой довольно мрачное заведение. Грубые игрушки, жестокие воспитатели, жизнь впроголодь, нищета. А среди воспитанников царили законы волчьей стаи. Не урвешь ты, урвут у тебя. Не ударишь первым ты, ударят тебя. Стоит зазеваться, дать слабину, и сразу же окажешься на самом дне детдомовского сообщества.

Но, как правильно заметил классик, «жизнь, она повсюду». Никакие невзгоды и трудности не запретят мечтать о лучшем даже самым обделенным любовью и вниманием детям. Даже в кромешном аду у них обязательно найдется шанс полюбить и стать любимыми, защитить друга, бороться за справедливость.

Четырнадцать лет – сложный возраст. Человек становится подростком. Уже не ребенок, но еще не взрослый. Восьмиклассники – воспитанники Серпуховского детского дома Пашка Анкудов и Колька Копоть – прятались за дровяным сараем в конце детдомовского старого сада. Колька только что перелез через забор со стороны города и, чертыхаясь, оттирал испачканные солидолом штаны.

– Комбат гребаный, снова доски сверху намазал.

Комбатом ребята называли за глаза директора детского дома – бывшего командира десантно-штурмового батальона. Петр Дмитриевич всего год назад еще воевал в Афганистане, а потом его срочно вернули в Союз, отправили в запас. Поговаривали, будто за жестокость, проявленную к местным жителям. Мол, он и раньше не церемонился с афганцами. Сам с дурным хищным смешком, перемежая свою речь матами, рассказывал на уроках по военной подготовке, как будучи в разведке резал горло любому духу, который вставал у него на пути…

– А чего церемониться? – громыхал он на недоуменные взгляды мальчишек-детдомовцев. – Это днем он крестьянин с мотыгой, а ночью душман с автоматом. Я его отпущу, а он потом на меня и моих ребят боевиков наведет. Защитник советского народа и себя должен уметь защитить. Хороший афганец – только мертвый афганец. Мои ребята всех подряд резали, кому на глаза попадались. И старух, и детей. Но этих не интересно. Лучше всего, если молодая баба попадется. Мы ее для начала дружно по кругу пускали, – при этих словах педагог Петр Дмитриевич быстро, звучно и часто ударял указательным пальцем левой руки по согнутому большому правой. – Чего добру пропадать, если потом все равно прирежем? Да и ей перед смертью удовольствие. Все бабы это дело любят.

В том, что рассказ директора о его недавнем боевом прошлом не жестокая выдумка, а самая что ни на есть реальность, подростков убеждал дельный совет, который Комбат давал подрастающему поколению детдомовцев – будущих защитников Родины. Такое нельзя было придумать, можно было лишь освоить на практике при частом до привычности исполнении:

…Один за руки ее держит, двое ноги задирают, четвертый втыкает. Сперва она крутится, и это хорошо. Баба должна подмахивать. Ну а потом лежит она уже бревно бревном, что с ней ни делай, не шевелится. Бревно мужику интересно? Не интересно! Так вот, мои ребята так делали, – Петр Дмитриевич клал на стол автоматный патрон, прикрывал его лезвием саперной лопатки и демонстрировал чудо советской солдатской смекалки в действии. – Брали гильзу, на нее лопату клали и все ей под задницу засовывали. Боец становится ногой на черенок, знай себе нажимает. Вот так мы этих афганок и оживляли.

Вероятно, командование смотрело сквозь пальцы на «художества» Комбата и вверенного ему подразделения. Во всяком случае никаких претензий до поры до времени не выдвигало. Сгубило командира то, что однажды, обкурившись анаши и закрепив эффект парой бутылок дрянной афганской водки, он со своими бойцами уничтожил вместе со всеми жителями горный кишлак – «устроил душманам Хатынь». Население загнали в мечеть и забросали гранатами. Тем самым он сорвал запланированную операцию советских войск по разгрому крупной банды. Суд не состоялся лишь потому, что в руководстве сороковой армии никто не хотел скандала. Майора тихо сплавили на родину в Серпухов, где он вскоре стал директором детского дома.

Пашка Анкудов вопросительно посмотрел на своего лучшего друга:

– Раздобыл курево?

– А то! – гордо заявил Колька Копоть и бережно извлек из кармана не выкуренную и наполовину сигарету.

Длинный бычок перекатывался на ладони.

– «БТ» «Кинг сайз», – восхищенно произнес Пашка и осторожно, словно прикасался к обнаженному женскому телу, тронул пальцем испачканный ярко-красной помадой фильтр.

– Красотка какая-нибудь его курила, – Колька понюхал бычок, взял сигарету в губы, блаженно прикрыл глаза.

Чиркнула спичка. Подростки курили, сидя на корточках, передавали бычок из рук в руки.

– Вкусная, – оценил Пашка.

– Даже дым от нее, кажется, блинчиками пахнет. Это тебе не «Прима» вонючая.

– «Приму», между прочим, даже сама английская королева курит. Ей специально на заказ в Союзе ее делают с фильтром и в коробках из глянцевой бумаги.

– Враки это все…

Доспорить парни не успели. Среди густо побеленных стволов старых яблонь шла их одноклассница Варька Попова. Девчонка держала в руке книгу. Белое в синий горошек платье колыхалось на теплом майском ветре. Под матерчатой сборкой явственно проступала уже вполне развитая грудь. Складки короткого платья, словно пенные струи водопада, стекали с округлых упругих бедер.

– Варька… – выдохнул Пашка, даже забыв о дымящемся в его пальцах бычке.

Колька сглотнул слюну. Друзья давно неровно дышали в сторону этой девчонки. Секрета из того, что оба влюблены в нее, между собой не создавали. Но никак не могли решить сложный вопрос, что им с этим делать. Попова осмотрелась, не заметила наблюдателей, прятавшихся за дровяным сараем, и села за старую парту, стоявшую под яблоней. Когда опускалась на сиденье, то подбросила, чтобы не помялся, подол. Явственно мелькнули белые трусики. Принялась читать, чуть склонив голову, то и дело облизывала кончиком языка губы.

– Ты хотел бы ее поцеловать? – спросил Колька.

– Она мне даже приснилась вчера ночью, голая. Вот так вот и зашла в класс – без ничего. И за парту села. Никто этого почему-то не замечает, даже она сама, только я все-все у нее вижу, – щурился на Варьку Пашка. – И тут меня к доске вызывают, а у меня в штанах… ну, ты сам понимаешь.

– А мне она почему-то никогда не снится. Хотя, как засыпаю, я о ней по-всякому мечтаю, – шептал Колька. – И долго мы с тобой около нее ходить будем, молчать, как рыбы об лед? Надо решиться. Случай-то сейчас удачный.

– Предлагаешь подойти вдвоем и спросить, с кем она ходить хочет?

Колька усмехнулся.

– Вдвоем не пойдем. Мужчины в таких делах между собой сами должны решать.

– Не драться же нам с тобой.

– А я и не предлагаю поединок. Пусть случай решит, кто первым к ней подкатиться сможет. И никаких обид, – Колька вытащил из кармана двухкопеечную монету. – Решка – я первым иду. Орел – ты.

– Идет.

Копоть подбросил монету в воздух, словил ее на тыльную сторону руки и тут же прихлопнул ладонью. Несколько секунд подростки смотрели друг другу в глаза. Затем Колька поднял ладонь.

– Орел, – выдохнул он, забирая у приятеля сотлевшую почти до самого фильтра сигарету. – Не упусти свой шанс, Пашка. Если не поцелуешь ее прямо сейчас, вторая попытка уже за мной. – Ни пуха ни пера тебе, дружбан.

– К черту.

Пашка Анкудов поплевал на ладони, пригладил волосы, глубоко вздохнул и нерешительно зашагал к Варе. Девчонка, конечно же, краем глаза заметила приближение ухажера, но виду не подала, так же усердно читала.

– Здравствуй, Варя, – почему-то очень официально проговорил Пашка. – Читаешь?

– Привет, – не отрываясь от страницы, ответила Попова. – Зачем спрашиваешь, если и так видишь? – засмеялась она.

Ее смех серебряными колокольчиками полетел под яблонями.

– А что читаешь? – с мужской непонятливостью продолжал интересоваться Пашка.

– Французские сказки, – Варя показала обложку книги, при этом из страниц выскользнул и спланировал на траву засушенный цветок. – Ой!

Анкудов тут же присел, чтобы его поднять, в пальцах хрупкие лепестки тут же треснули, рассыпались. Пашка поднял голову, чтобы виновато взглянуть в глаза девчонке. Но «по дороге» его взгляд зацепился за подол белого в синий горошек короткого платья, да так под ним и остался.

Варя выждала пару секунд, затем плотно сжала колени и наставительно, но с благосклонной улыбкой произнесла:

– А вот этого делать не надо.

– Я… я… ничего… – стал заикаться Пашка, к его щекам прилила кровь.

– Что значит ничего? Я же видела! Ты подглядывал. Бесстыдник.

– Я… я… мне можно… я тебя люблю, – внезапно выпалил Пашка и, чувствуя на своей спине пристальный взгляд друга, наблюдавшего за тем, как разворачиваются события, из-за дровяного сарая, схватил Варю за плечи, прижался своими губами к ее губам, ожидая получить оплеуху.

Но этого не случилось. Варя лишь прижала сжатые кулачки к своей груди и слабо пыталась оттолкнуть ими Пашу.

– Не надо, остановись, – шептала она в моменты, когда губы ее освобождались. – Да ты совсем целоваться не умеешь. Просто тычешься…

Тем временем Пашка уже терял контроль над собой. Его руки шарили по Вариному телу, пальцы заползали в разрез платья, скользили по бедрам.

– Сумасшедший. Не надо… Не здесь… Увидят еще, – шептала Варька. – Ты еще не спросил, люблю ли тебя я, а лезешь, куда тебе нельзя лезть.

Колька, уже почти не прячась, высовывался из-за сарая, он хоть и кусал губы от ревности, но все же находил в себе силы искренне радоваться успехам друга. Неизвестно, чем бы все закончилось, но «идиллию» прервало появление Комбата. Он, как опытный десантник, умел приблизиться незаметно и возникнуть перед противником в самый не подходящий для последнего момент.

– Отставить разврат, – скомандовал он, хватая Пашку за шиворот и поднимая его в воздух. – А тебе, подстилка малолетняя, стыдно свою мочалку с таким молокососом чесать, – обратился он к покрасневшей растерянной Варе. – Целоваться его учить вздумала. А у него-то и не оброс еще, поди. Молчишь? Значит, не оброс.

Петр Дмитриевич неприкрыто разглядывал то, что открывалось его взгляду. В сбившемся разрезе платья виднелась грудь с набухшим соском, под задранным подолом белели незагоревшие тугие бедра. Варя одернула платье, вскочила. Но ее остановил властный голос.

– Сесть!

Попова, подрагивая, опустилась на скамейку и, как прилежная школьница, сложила перед собой руки.

– Так, а ты, извращенец – любитель подглядывать, выходи из-за сарая, – не оборачиваясь, предложил директор детдома капитуляцию Кольке Копотю.

Тот неохотно вышел, встал, заложив руки за спину.

– Вышел, и теперь что? Убивать будете? – Колька не опускал голову.

– С тобой я еще разберусь, как мужчина с мужчиной, – пообещал директор и повернул голову к Пашке. – Спускай штаны.

– Зачем?

– Спускай, я сказал, – не дожидаясь еще одного вопроса, Комбат схватил Пашку, зажал его голову между ног, сорвал с него штаны и на глазах у Вари с удовольствием принялся стегать по заднице ремнем с тяжелой пряжкой. – Сладкого захотел? Получай! А ты, сучка, хотела голого парня? Так теперь морду не вороти, смотри.

Наконец директор вытер вспотевший лоб, заправил широкий офицерский ремень в гражданские брюки, улыбнулся.

– Только так с вами, сволочами, и можно разговаривать. Если сучка не захочет, кобель на нее не вскочит. Мудрость народная. Так что тебе, Попова, за бездарную попытку учинения разврата во вверенном мне детском доме назначаю пять дней изолятора. Ясно?..

* * *

Вечером Колька сидел за той самой партой в саду, Пашка стоял рядом. Что такое изолятор в понимании Комбата, им объяснять было не надо. В детском доме на первом этаже имелся жилой блок – комната с санузлом и зарешеченными окнами. На двери со стороны коридора имелась табличка «ИЗОЛЯТОР». По правилам внутреннего распорядка это помещение предназначалось для инфицированных заразной болезнью воспитанников. Но ведала им не медсестра, ключи всецело находились в распоряжении Петра Дмитриевича. Помещал он туда исключительно половозрелых воспитанниц, которые ему приглянулись. Придумать причину наказания директору труда не составляло. А в случае с Варькой Поповой и придумывать не стоило – словил ее с Пашкой на месте «преступления», вот и «заслужила». По ночам директор наведывался к «заключенным» девчонкам и проводил с ними разъяснительную работу, которая заключалась в удовлетворении его сексуальной похоти самыми изощренными способами. И никто с этим ничего не мог поделать. Ни воспитатели, ни воспитанники, все директора элементарно боялись. У Петра Дмитриевича имелись свои люди в милиции и в местной власти. Любое обвинение в его адрес тут же было бы перенаправлено на жалобщика. Как же – поклеп на интернационалиста-героя, афганца-орденоносца, который за Родину «мешками кровь проливал, когда вы все здесь жировали».

Колька нервно точил свой перочинный нож. Он всегда так делал, когда волновался. Копоть натирал деревянный брусочек землей и быстро водил по нему лезвием. Пашка подбрасывал на ладони двухкопеечную монету.

– Я к ней под окно ходил, – срывающимся голосом говорил Анкудов. – Она только голову над подоконником показывала. Говорит, Комбат у нее всю одежду забрал. Грозился сегодня ночью прийти. А еще она мне призналась, что у нее никогда еще никого не было. Потом сказала, если он силой ее возьмет, она повесится.

– Дела… – протяжно вздохнул Колька. – Уж лучше бы наша монетка на ребро встала или в воздухе зависла. Соображения какие-нибудь имеются?

– Остановить его надо.

– И как ты собираешься это делать? Драться? Так он же нас, как котят, разбросает.

– Можно бомжей за бутылку нанять. Пусть они его отметелят.

Копоть предложение друга не поддержал.

– Наши дела мы сами должны решать. Да и денег на бутылку у тебя нет.

Пашка надолго задумался. Колька тоже морщил лоб. Наконец Копоть просветлел лицом.

– Придумал, – он аккуратно сложил остро отточенный перочинный ножик и сунул его в карман.

– Ну?.. – нетерпеливо поинтересовался Пашка.

– Помнишь, он сам на уроке нам рассказывал, как пленного душмана допрашивал?

– А тот все никак говорить не хотел, героя из себя корчил, – тут же припомнил Анкудов.

– Ага. А вот когда того душмана к доске привязали и пару раз в выгребную яму солдатского сортира с головой окунули, он и заговорил.

– Конечно, какой же ты герой, если дерьма нахлебался?! – понял ход Колькиных мыслей Пашка. – Если и с комбатом так сделать, он про Варьку и думать забудет.

Мальчишки-детдомовцы сблизили головы и зашептались. То и дело на их губах появлялись улыбки.

После отбоя они выбрались в коридор. Со второго этажа, где располагались спальные комнаты, спустились по металлической пожарной лестнице. Действовали без опаски, маршрут был ими уже не раз опробован.

– Тише ты, – зашипел на друга Колька, когда тот спрыгнул на землю. – Пошли.

Окно комнаты директора на первом этаже светилось. Мстители забрались на цоколь, заглянули внутрь. Петр Дмитриевич в тельняшке и тренировочных штанах сидел за столом. Перед ним стояла початая бутылка водки. Директор взял ее неверной рукой за горлышко и приложился. Острый кадык несколько раз дернулся под щетинистой кожей, словно мышь, попавшая в грубо сотканный мешок. Блестящие, немного сумасшедшие глаза скосились к окну.

Подростки тут же пригнули головы, оказались на земле и забежали за угол.

– Время еще есть. Видал, сколько у него водяры? Пока всю не выжрет, с места не сдвинется, – с видом знатока определил Колька.

Красным ведром с коническим дном и багром разжились на пожарном щите. Доску вырвали прямо из забора. За дерьмом дело тоже не стало. Дощатый сортир лишенного удобств детского дома стоял тут же, во дворе. Свет не зажигали, подсвечивали себе спичками и газетой.

Ведро плюхнулось в жижу, Пашка багром подцепил его за ручку, потянул.

– Тяжелое, черт!

– И воняет… – Колька помогал другу вытаскивать ведро из пропиленного в досках «очка» и втыкал нос себе в плечо, чтобы не так донимал запах.

– Ты через рот дыши, – посоветовал Пашка.

– Не могу, меня тогда точно вывернет наизнанку.

Ручку ведра надели на середину пожарного багра. В коридор вошли, сбросив тапочки, ступали бесшумно. Свет луны скупо лился сквозь высокие окна.

– Все, здесь поставим, – Колька остановился и осторожно опустил свой конец багра.

Место и впрямь было подходящим. Коридор пересекала стена из стеклянных блоков с дверью. Конструкцию ловушки придумали загодя, ее оставалось лишь воплотить в жизнь. Один конец доски уложили на дверной наличник в самом верху, второй конец подперли пожарным багром. Самым сложным оказалось водрузить на хлипко державшуюся доску ведро, наполненное до краев дерьмом. Пришлось Кольке подсадить Пашку, тот, рискуя облиться сам и окатить друга с головы до ног, все же с ответственным заданием справился. Даже сумел уравновесить ведро, подложив под него камешки.

Отходили от конструкции пятясь, почти не дыша, настолько она оказалась неустойчивой. Но зато подействовать должна наверняка, стоило открыть дверь, как полотно выбивало багор, и ведро переворачивалось на голову выходившему за дверь.

– А теперь шухер, – прошептал Колька.

С тапочками в руках, они прокрались в спальную комнату, дверь оставили чуть приоткрытой. Легли в кровати. Естественно, не спали, прислушивались. Вот, наконец, на первом этаже скрипнула дверь, послышались нетвердые шаги директора. Он еще что-то бормотал себе под нос. Что именно, не понять, но явно матерное.

Пашка глянул на Кольку. В глазах у него читалась мольба к всевышнему: «Сделай так, чтобы сработало». Бог, как и все просьбы в этом мире, бессловесную молитву детдомовца услышал. А вот выполнить ее или нет, все еще колебался. Во всяком случае, дал последний шанс одуматься и директору-педофилу…

Комбат остановился перед стеной из стеклоблоков, потянул носом. Отчетливо пахло дерьмом.

– Вот же сволочи, и тут уже насрали! – сделал неправильный вывод бывший разведчик и остервенело толкнул дверь. Длинный пожарный багор отлетел к стене, гулко ударился об нее.

Петр Дмитриевич еще успел глянуть вверх, от неожиданности раскрыть рот, неверный лунный свет мгновенно померк – глаза ему густо залило дерьмом, а готовое вырваться страшное ругательство так и застряло в горле…

– Слышал? – шепотом спросил Пашка.

Снизу доносился надрывный кашель.

– А то!

И тут весь детский дом буквально сотрясли проклятия и отборная брань. Единственным осмысленным словом среди этого словесного поноса было:

– … убью!..

Воспитанники вскакивали, выбегали из комнаты.

– Ну что, теперь и мы можем пойти, – предложил Колька.

Мальчишки в трусах и майках, девчонки в ночных рубашках призраками жались по стенам, затыкали носы, не решаясь приблизиться. Директор, стоя прямо на середине прохода, обдавал себе голову газировкой из сифона. Промыв лицо, он длинно и забористо выругался, а затем уставился на детей.

– Чего хари воротите? Быстро построиться. Я сказал!

Командирский голос возымел действие. Они тут же выстроились в шеренгу, подровнялись. Петр Дмитриевич отбросил ногой пожарное ведро к стене и грязный, «благоухающий» двинулся вдоль воспитанников, скользя взглядом по лицам.

– Все собрались? – грозно спросил он.

– Вари Поповой нет! – тут же с готовностью доложил Колька Копоть.

– Ах так, Варька отсутствует? Вам ее недостает? – зло бросил Комбат, метнулся к изолятору, зазвенел ключами.

– Не подходите, глаза выцарапаю! На помощь! – донеслось из-за распахнутой двери.

Директор вытащил в коридор упирающуюся, кутающуюся в простыню, ничего не понимающую Варьку, поставил перед строем.

– А теперь будет момент истины, – проговорил он. – Вы, ублюдки, уроды, дети алкоголиков и наркоманов, дефективные, на кого руку подняли? Вы же не только меня, а честь советского офицера замарали, – он оттянул прилипшую к груди тельняшку. – Если тот, кто это дерьмо под самый потолок поставил, не признается сейчас во всем сам, то я эту дуру, – директор указал на кутающуюся в простыню Варьку, – слизывать его с пола заставлю. И это будет справедливо. Из-за нее все началось. Считаю до трех. Один уже было. Два…

Пашка не выдержал, качнулся. Петр Дмитриевич среагировал мгновенно. Схватил его за шиворот, вырвал из шеренги.

– Так я и знал, – прошипел он. – При мне с пола все и слижешь. Пусть все смотрят, – он зажал в пальцах волосы подростка, пригнулся и собрался уже ткнуть Анкудова лицом в разлитое дерьмо.

Но тут вперед вышел Колька, глаза его недобро блестели в полумраке коридора.

– Один бы он ведро наверх не поставил. Соображать надо. Я с ним был, – внешне спокойно произнес Копоть.

Директор детского дома округлил глаза.

– Об этом я и не подумал, – прохрипел он. – Вместе слизывать станете.

– Не-а, – и тут Колька рванулся вперед, в его руке тускло блеснуло лезвие перочинного ножа.

Бывший командир десантно-штурмового батальона, способный справиться с несколькими хорошо тренированными противниками, просто не ожидал подобного от четырнадцатилетнего мальчишки. Идеально отточенное лезвие полоснуло по вытянутой шее Комбата, точь-в-точь как в его собственных афганских историях. Щетинистая кожа мгновенно разошлась, вывернулась раной. Из перебитой артерии фонтаном ударила кровь. Петр Дмитриевич еще успел схватиться рукой за порез, сделал пару шагов к Кольке и упал на колени. Он попытался что-то сказать, но кровь полилась, забулькала из открывшихся губ. Директор детского дома рухнул лицом вниз.

Девчонки завизжали, разбегаясь. Копоть глянул на чистое лезвие перочинного ножа и бросил орудие убийства на пол.

* * *

Воспитанника Николая Копотя, убившего своего директора, судили выездным судом. Заседание проходило в столовой детского дома.

Колька вины своей не отрицал, говорил, что ни о чем не сожалеет. Судья не учла показаний других воспитанников, рассказавших о самовольстве директора и его издевательствах над девчонками. В результате Копоть получил самый большой срок из возможного – шесть лет, – который отправился отбывать на «малолетку».

А на «малолетке» понятия вообще кошмарные, детдомовские по сравнению с ними – райская жизнь. Дети – народ жестокий. За «колючкой» ты, если не будешь постоянно отстаивать свое право на существование, очень скоро превратишься в отбросы зоновского сообщества.

Колька выстоял, правда, стоило это ему еще двух тюремных сроков. Но зато в результате он стал вором и влиятельным криминальным авторитетом с безупречной для уголовника репутацией.

Варьку Попову еще до суда над Копотем перевели в другой детский дом. Возможно, она писала письма Пашке, но они до него не доходили, впрочем, как и его до нее. Девчонка словно растворилась во времени и пространстве.

Пашку же случившееся бросило в другую сторону. Со временем он подался в правоохранители. Засела у мальчишки в памяти жестокая несправедливость. Вот и решил он бороться за лучшее будущее для всех на службе у закона. Себя не щадил, с годами заделался профессиональным опером-сыскарем.

Первые годы Николай и Павел переписывались. Потом письма стали приходить реже и реже, пока наконец отношения не прервались окончательно. Ничьего злого умысла или пренебрежения в этом не было. Просто жизнь развела Николая и Павла на два разных полюса. И кто бы мог подумать, что спустя много лет по иронии судьбы они снова встретятся – оперативник и вор… И эта почти случайная встреча многое изменит в их судьбах…

Глава 2

Недавно переваливший через «сороковник» уголовный авторитет, которому вместо погоняла служила звучная фамилия Копоть, наконец-то соскользнул с верхней полки плацкарта. Проводница вручила ему сложенный вчетверо билет.

– Подъезжаем к Серпухову, – напомнила она пассажиру. – Не задерживайтесь, стоим всего две минуты…

Николай Копоть расправил плечи. На верхней полке ему так и не удалось уснуть, больно уж она напоминала ему тюремные нары. А на зоне он провел почти половину сознательной жизни. За окнами вагона уже сгущались вечерние сумерки…

– И багаж не забывайте, – поторапливала проводница.

– Нет у меня багажа, – ухмыльнулся Копоть.

– Нашли чем хвастаться, – молодая женщина покосилась на густо татуированные плечи Николая.

Тот с благодушной улыбкой надел поверх майки-соколки рубашку.

– Главное, чтобы бабки были, на них все, что нужно, купить можно, – проговорил он, всовывая руки в рукава куртки. Я привык путешествовать налегке.

В Серпухове последний раз Николай был почти тридцать лет тому назад – после первого суда и «малолетки» судьба не заносила его в эти края. Конечно же, можно было приехать и раньше, но Копотю не хотелось разрушать тот образ города, который сложился в голове с детства. Какое-никакое, но в чем-то оно было не только ужасным, но и счастливым: с надежным другом, с которым первый раз закурил и выпил первый стакан дешевого вина, с первой любовью. Пусть Копоть и не успел рассказать о ней Варьке Поповой. Хотелось верить, что она теперь счастлива, растит детей, а может, и внуков уже нянчит…

Теперь же в Серпухов он направился не по своей воле. От предложения, поступившего ему от авторитетов криминального мира, нельзя было отказаться. На последнем сходняке старый вор в законе с погонялом Индус, скромно живший в Серпухове, сам попросил подыскать ему замену. Мол, старым стал, не ровен час помру, а потому и прошу освободить меня от чести быть хранителем воровского общака. Просьбу уважили, как и пожелание Индуса, что преемника он выберет себе сам из тех, кого ему предложит сходняк. Двоих кандидатов Индус уже отверг. И вот третий – Копоть – ехал на «смотрины».

Конечно же, в сегодняшние дни основной воровской общак – это не закопанная в трехлитровой банке наличка и рыжье, а банковские счета, доля в бизнесе. Но и дедовские методы иногда еще в ходу. Часть воровских богатств, идущая на грев братвы в зонах и следственных изоляторах, по-прежнему хранится в сугубо материальной форме у назначенных для этого уголовных авторитетов с безупречной воровской репутацией. Правда, в случае с Индусом речь шла скорее о почетной должности без особого практического смысла. Братва просто решила уважить Индуса, дать ему выбрать себе замену. Ну а потом, после его смерти, перевести общак в безнал и пустить в дело, чтобы деньги, как и положено, делали деньги.

Поезд сбавил ход, лязгнули буфера. Проводница загрохотала подножкой.

– Счастливо, – бросил ей через плечо Копоть и ступил на землю города, где последний раз бывал еще подростком.

Здание вокзала осталось прежним, вот только в окнах появились стеклопакеты. Но прежних нехитрых, милых сердцу прелестей жизни уже не наблюдалось. Исчезли автоматы с газированной водой по три и по одной копейке. Сразу же вспомнилось, как они с Пашкой Анкудовым ловко приноровились бить кулаком по монетоприемнику, и автомат за бесплатно исправно наливал им в граненые стаканы прозрачную холодную воду с шипящими серебряными пузырьками. Исчез и морозильный ларь с недостижимой для детдомовца мечтой – мороженым. Теперь вдоль платформы тянулся ряд застекленных магазинчиков и кафешек.

Долго осматриваться в одиночестве и предаваться воспоминаниям Николаю не пришлось.

– Здорово, бродяга, – сквозь вокзальную публику к нему притиснулся здоровяк Пепс, с которым Копоть закорешился на зоне во время последней ходки.

Две татуированные руки сошлись в крепком рукопожатии. Бывшие зэки даже обнялись. Так и хотелось спросить: «А помнишь?..» Но зачем спрашивать, если и так знаешь ответ: «Конечно же, помню. Такое не забывается».

– С Индусом я тебя завтра сведу. Сегодня поздно уже, – Пепс покосился на темнеющее небо. – У старика свои причуды, ты не удивляйся. Он из тех законных, которых «больше не делают». Своей линейкой всех меряет.

– И тебя померял? – усмехнулся Николай.

– На второй день забраковал. Не понравилось, что я кокс нюхаю.

– Дурь – не мое, – без тени осуждения произнес Копоть. – Чем меньше удовольствий на вольняшке, тем легче потом за колючим орнаментом.

– Каждому свое, – философски изрек Пепс.

– А чего у хранителя погоняло такое чудное – Индус? – поинтересовался Николай, когда они уже оказались на привокзальной площади.

– Увидишь – поймешь, – Пепс предупредительно вскинул указательный палец. – У него на лобешнике родинка большая, ну, типа такие, как индусы себе приклеивают.

– А, знак касты! Типа брахманы там и неприкасаемые, – выказал образованность Копоть.

– Во-во. За это его Индусом и прозвали. Но только смотри, он не любит, когда на эту его родинку зенки таращат. Делай вид, будто ее не замечаешь.

– Ну, с этим мы завтра разберемся. Специально рисоваться не собираюсь. Подойду Индусу, так тому и быть, не подойду – тоже.

– А сейчас ко мне рванем. Помоешься, покемарим пару часиков. Потом, после полуночи, в одно заведение завалимся. Не пожалеешь. Лучшее в городе.

– Что там такое? – поинтересовался Николай.

– Главное, туда только своих пускают, – загадочно уточнил Пепс. – Фейсконтроль.

Взяли такси. Водитель-кавказец несколько нервно косился на татуировки Пепса. Копоть разглядывал городские пейзажи через окно стареньких «Жигулей». Да, многое поменялось в городе, но все равно он оставался узнаваемым и в чем-то даже милым.

«Вот здесь, помню, стояла желтая бочка на колесах, только из нее не квас, а дешевое вино продавали», – припомнил Николай.

Пепс окликнул сидевшего на заднем сиденье Копотя:

– Смотри, вот это заведение, куда мы после полуночи пойдем.

За стеклом проплыла вывеска «Фитнес-клуб «Парадиз».

– Не слишком броско, – похвалил Николай. – Мы что, будем там ночью на тренажерах заниматься?

– Какие тренажеры? Хотя там и это можно, – засмеялся Пепс. – Там вообще, все можно. Придем, увидишь. А с виду скромно, потому как заведение в бомбоубежище расположено. Там такие катакомбы, черт ногу сломит…

Такси свернуло за угол, миновало еще несколько кварталов. И тут сердце у Копотя екнуло. В отдалении он увидел словно паривший над землей в вечернем воздухе остров. Кроны старых деревьев, а между ними еле заметные крыши – тот самый детский дом.

– Стой, – положил он руку на плечо таксисту.

Тот послушно затормозил, обернулся.

– Сладкие воспоминания детства? – спросил Пепс с улыбкой, но тут же согнал ее с лица, лишь только встретился взглядом с Николаем.

– Дальше я один, – сказал он.

– Я подожду, – предложил Пепс.

– Езжай. Я же сказал – один, – встретимся у твоего заведения после полуночи, – сказал Копоть, хотя пару минут до этого и собирался поехать к корешу.

– Как знаешь. Мешать не буду, – пришлось согласиться Пепсу. – Если что, я дома. Адресок знаешь.

– И город знаю. Не заблужусь, – Копоть махнул рукой, мол, езжай скорее.

Пепс прочувствовал настроение Николая, понял, что не следует ему мешать. Копотю следовало побыть наедине с самим собой. Такси неторопливо укатило. Бывший воспитанник в сгущающихся сумерках зашагал по дороге. Хрустел под подошвами гравий обочины, как и тогда, в детстве. Так же пахло вечерней свежестью, влагой и травой. Николаю казалось, что он сейчас не умудренный жизненным опытом бывалый зэк, а подросток, у которого практически нет прошлого, но зато есть будущее.

* * *

Дорога привела его к воротам. Они были все теми же – незамысловатыми, железными, сваренными из металлических прутьев. Правда, мастер попытался придать им хоть какой-то художественный вид. Поэтому две створки представляли собой то ли восходящие, то ли заходящие солнца. Сколько таких решеток пришлось перевидать на своем веку Копотю!

– Солнце всходит и заходит, а в тюрьме моей… – процитировал бывалый зэк.

Ворота были прежними, а вот забор оказался новым. Старый деревянный исчез, на его месте появился сложенный из сплошных бетонных плит. Унылой серой лентой он уходил в сгущающуюся темноту. Местами его украшали свежие граффити. Вроде бы и написано что-то, да вот хрен прочитаешь, что. Копоть пошел вдоль него, припоминая, что должно находиться по другую сторону. Когда он добрел до того места, где в прошлом стоял дровяной сарай, ему показалось… даже не показалось, он прямо ощутил, что по ту сторону сейчас он сам – четырнадцатилетний, а рядом Пашка Анкудов, поодаль от них – Варька. И неважно, что в тот злополучный день сияло солнце, а сейчас поздний вечер. По ту сторону забора все осталось как прежде.

Николай забросил руку на верх забора. Привычно провел – солидола не оказалось. Копоть подтянулся, перемахнул и огляделся. От сарая и следа не осталось, теперь на его месте виднелись старые контейнеры для мусора. Проржавевшие до дыр короба стояли перевернутыми. А вот сад остался. Старые деревья, покрытые мхом и лишайником, таинственно шумели листвой.

– Вот здесь и стояла парта, на которой… – Николай задумался над вопросом, к которому вот уже чуть ли не тридцать лет искал ответ. – А если бы монетка в тот день выпала по-другому, и к Варе пошел бы я, а не Пашка… Это что-то бы изменило в наших жизнях?

Копоть присел по-зэковски на корточки и закурил. Ветер подхватывал дым, нес его между деревьями, за которыми виднелось здание детского дома. Свет горел лишь в некоторых окнах. В здании нарисовался освещенный дверной проем. Длинная тень упала на траву. По желтой световой дорожке торопливо двинулась женщина в рабочем халате, в руках она сжимала швабру.

– Эй, чего тут расселся! – крикнула она надтреснутым хриплым голосом. – А ну, пошел отсюда. Ходят тут всякие…

Договорить ей Николай не дал.

– Теть Дуся, вы что это, своих не признаете? – спросил он, не подымаясь с корточек.

Старая женщина подошла, всмотрелась ему в лицо:

– Колька, что ли? – выдохнула она. – Копоть? Где ж ты все эти годы?

– Он самый.

– Живой… а говорили, будто ты уже давно того, перекинулся.

– Я и сам так думал, – подмигнул старой уборщице Копоть.

И подумал: «Хорошо, что сейчас темно, при свете дня я мог бы и не узнать старуху. Неужели она и теперь уборщицей тут работает?» Но швабра не оставляла в этом сомнений.

– А я думаю, кто это сюда забрался? У тебя все хорошо? Может, поужинаешь? У меня есть.

– Теть Дуся, помните, как вы меня однажды мороженым угостили? Принесли с собой в газеты завернутое, чтобы не растаяло. А я увидел, как вы его доставали.

– Не припомню что-то, – наморщила лоб старая уборщица.

– Было, было. Я еще брать отказывался, хоть и хотелось. А вы сказали, что, мол, когда разбогатею, тогда и верну за него двадцать две копейки.

– Не тебе одному такое говорила, – расплылась в улыбке пожилая женщина.

– Так вот, я не то чтобы сильно разбогател, но долг отдать могу, – Николай полез в карман куртки, вытащил из него несколько купюр и буквально силой затолкал деньги в кулак тете Дусе.

– Ты чего, не надо, какие тут долги. Вы ж детьми были. А я что…

– Держите, а я пошел. Только не говорите первое время никому, что меня видели.

Николай почувствовал себя неловко, словно сделал что-то не то, чего делать не следовало. А потому он, больше не оборачиваясь, дошел до забора, перемахнул через него и зашагал уже не по дороге, а по пустырю к близким огням города. Хрустели под ногами сухие сорняки, скрежетали битый кирпич и стекло. Во всю грудь Николай вздохнул, только оказавшись на улице. Тут ярко горели фонари. И хоть район был знакомым, но уже чувствовалось, что ты не в прошлом, а в настоящем, и жизнь твоя сложилась так, как сложилась. Ехать к Пепсу не хотелось. Ну не станешь же ему рассказывать о парте под старой яблоней, о тете Дусе и мороженом по двадцать две копейки.

* * *

Копоть вышел в центр к тому самому бомбоубежищу, в котором теперь располагался фитнес-центр «Парадиз». До полуночи, когда обещался подъехать кореш, еще оставалось пару часов, которые Копоть и решил провести здесь в ожидании, благо лавочка стояла перед самым входом. Он сидел, курил, разглядывая прохожих, каждый раз пытался угадать, кто из них чем занимается по жизни. Умение для настоящего вора незаменимое. Ведь всегда с первого взгляда следует понять, кто перед тобой, что достойного может оказаться в его кармане или в квартире. Внешность часто обманчива. Вот, например, идет мужчина в строгом костюме, с кожаным портфелем, на ходу одной рукой набирает эсэмэску на экране навороченного айфона. Вроде бы состоятельный человек. Но его выдает обувь, жмет немного. Богатый человек никогда не позволит себе носить обувь не по размеру. Значит, и в карманах пусто. Фуфел, а не состоятельный господин. А вот молодой мужчина в потертых джинсах со старым, но стильным мобильником уже интереснее. В шлепанцах на босую ногу ходит. Но шлепанцы-то дорогие, из хорошей кожи, мягкие, почти не ношенные, и говорит в трубку культурно, правильно. Так можно говорить, только много книжек прочитав. Очень уж правильный у него русский язык, для этого надо несколько иностранных в совершенстве выучить. Ногти на ногах обработаны, при этом на педераста совсем не похож. Уж тут своему зоновскому чутью Николай мог довериться полностью.

Интересные наблюдения за прохожими оказались прерваны. К бордюру подкатило два новеньких такси – настоящих, с шашечками и фонарями. Из них высыпали шесть молодых женщин лет под двадцать – двадцать пять. То, что их всего шесть, Николай понял, лишь когда сосчитал их. По веселью, «щебету», водоворотному движению казалось, что их не меньше дюжины.

– Простите?

– Разрешите?

Николаю пришлось подвинуться на край скамейки. На другом они уже составляли свои сумки. В рюкзачке мелодично звякнули две-три бутылки…

«Сухое вино, – на слух определил Копоть. – Водка не так звенит. Она ударяет глухо, как булыжник о булыжник».

– Девочки, ничего не забыли? Потом из сауны в магазин не побежишь, – напомнила коротко стриженная блондинка. Началась проверка. Девушки толпились у скамейки, чуть ли не наступая на ноги Николаю. Чувствовалось, что мужчины, во всяком случае на сегодняшний вечер, их мысли не занимают.

– Вино здесь, бокалы тоже… – перечисляла блондинка. – Свечки плавающие у кого?

– Здесь они! – отозвалась шатенка с длинными распущенными волосами.

– И спички у тебя, Тома?

– Я все взяла. И вообще, Наташка, не парься, у тебя же день рождения. Мы обо всем сами позаботились.

«Ага, – решил Николай. – Девичник себе решили организовать. И бабы они приличные, не какие-нибудь прошмандовки».

– А вот я знаю, что мы забыли, – спохватилась шатенка с распущенными волосами.

Николай машинально вновь посмотрел на нее и оторопел. Девушка так напомнила ему Варьку Попову, что просто стало не по себе. Причем сходство было не очевидным, а еле уловимым, оно проявлялось в тембре голоса, жестах, манере переводить взгляд.

– А забыли мы, подружки, сфотографироваться на память. Не будем же в сауне фотографироваться.

– А чего? Можно и в сауне. Я не ханжа, – вставила блондинка, тряхнув короткими волосами. – И не стесняюсь своего тела. Неужели ты, Томка, стесняешься?

– Не люблю, если у кого-то есть на руках компрометирующие меня фотографии.

– Раз уж о фотографиях зашел разговор, то мы и фотоаппарата не взяли.

– Можно и на мобильник.

– У мобильника разрешение плохое, – Тамара присела на корточки у скамейки, расчехлила большой планшетник. – А вот у моего айпода камера не хуже профессиональной. – Становитесь так, чтобы вывеска клуба была видна.

Девчонки стали живописной группой. Тамара стала выправлять кадр, держа планшетник перед собой двумя руками. Полыхнула вспышка.

– А ты с нами не сфотографируешься? – спросила блондинка.

Тамара обернулась, глянула на Николая, тот не успел скрыть свой интерес к девушкам.

– Если хотите, я могу вас сфотографировать, – предложил он.

– Не откажемся.

Копоть держал в руках планшетник и смотрел на подрагивающее изображение на экране.

– А как он включается? В смысле, как снимает? Я такой техникой раньше не пользовался, – врал он, хотя прекрасно умел обходиться с айподом, просто хотелось поближе познакомиться. – Меня Николаем зовут, а вас, кажется, Тамара?

– Тамара, Тамара, – девушка покосилась на экран, неудовлетворенно покачала головой. – Я вам сейчас кадр выставлю, а вы только нажмете. Справитесь?

– Если на вас не засмотрюсь.

Тамара зашла Копотю за спину, взялась за айпод двумя руками, принялась поправлять кадр.

– Держите так, чтобы дорожка за нами по диагонали шла, а верх обрезайте по карнизу…

Николай чувствовал прикосновение к спине Тамариной груди, хотя саму девушку это обстоятельство совсем не волновало, она, казалось, даже не задумывается о таких мелочах.

– Правильно держу? – Николай чуть перенял пальцы так, чтобы коснуться руки хозяйки планшетника, а в мыслях отметил, что она без обручального кольца.

При этом Копоть никак не мог просечь, чем занимается девушка по жизни. На студентку не походила. Во-первых, вышла из студенческого возраста – с такими умными глазами после двадцати не поступают, только сразу после школы. Во-вторых, в ней уже чувствовалась самостоятельность, хотя, похоже, сама на жизнь не зарабатывала. Ногти обстрижены коротко – правда, на одном след красного лака.

– А вы, Тамара, чем занимаетесь?

– Не скажу. Держите, не дергайте, а я побежала.

Тамара отбежала к подружкам, Николай нажал на спуск. На экране планшетника осталась фотография.

– Спасибо.

– Не за что. Я понял, кто вы такая.

– И кто же? Ни в жизнь не догадаетесь, – прозвучало хоть и кокетливо, но довольно-таки сдержанно.

– У вас на руке след от краски и руки растворителем пахнут. Но на маляра вы не похожи. Вы художница.

– Угадал, – засмеялись девчонки.

– Художник. Так правильно по-русски говорить даже о женщине, – поправила Тамара, по ее лицу было заметно, что ей обидно, слишком быстро ее раскусили. – И это не совсем растворитель, а уайт-спирит.

– Легкого пара вам, – пожелал Николай.

Молодые особы со смехом скрылись за дверью фитнес-центра. Копоть пошел по улице. Вскоре он вернулся с огромной коробкой шоколадных конфет, бутылкой шампанского и букетом цветов, вошел внутрь. Охранник при входе вопросительно посмотрел на него.

– Братан, там у вас девушки в сауну пошли. Ну, ты понял, о ком я. Так передай им вот это.

– Попробую. От кого только передать?

– Скажи, от фотографа. И возьми за труды, – Николай положил на стойку купюру. – Среди них художница есть. Шатенка с длинными волосами, красивая. Не знаешь, кто такая?

– Внимания не обратил. К нам много народу ходит. Девушки все красивые.

– Я к ночи ближе сюда приду с другом.

– Мы в полночь закрываемся, – пожал плечами охранник, присматриваясь к Копотю повнимательнее.

– Мне так сказали, – Николай почувствовал на себе лишнее внимание и вышел из фитнес-центра.

Глава 3

Чем меньше город, тем в нем меньше искусственного света. Даже поздний вечер может показаться глубокой ночью. Пустынная улица золотилась фонарями. С одной стороны шли ряды пятиэтажек, с другой темнел и таинственно шумел листвой старый парк.

Хранитель воровского общака, семидесятилетний, потрепанный жизнью старик, вышел из дежурного гастронома. В правой руке Индус держал пакет, где лежали жестянка рыбных консервов, буханка свежего, еще горячего хлеба и стеклянная бутылка с пивом. В левой руке уголовный авторитет сжимал самодельную палочку с резным набалдашником – головой черта. Такие поздние походы в дежурный гастроном Индус предпринимал ежедневно – именно в это время на прилавках появлялся свежий формовой хлеб.

Мерно постукивая палочкой по асфальту, Индус пересек улицу и углубился в парк. Так дорога до его дома в частном секторе была вдвое короче, чем если обходить по улице. Редкие фонари вдоль грунтовой аллейки скупо пробивались сквозь густо разросшиеся кроны деревьев. В глубине парка, как в лесу, тревожно вскрикивала ночная птица.

Индус остановился, набрал номер на трубке мобильника.

– Пепс, – требовательно сказал он. – Ты его встретил?.. Ну, вот и отлично. Завтра с утреца будьте у меня. К десяти.

Индус отключил мобильник, сунул его в карман. Пустого базара он не любил, если и говорил, то только по делу. Хранитель общака спокойно прошел по деревянному мостику, на перилах которого густо висели прицепленные молодоженами замки с выгравированными именами женихов и невест. Из-под мостика метнулась по воде, застучала крыльями встревоженная поздним прохожим утка.

– Чего, дура, боишься? – усмехнулся Индус и почесал на лбу родимое пятно.

Что-то оно последнее время стало его беспокоить, разрасталось. А это было плохим знаком. Теперь Индусу оставалось пройти детскую площадку, тир и выйти в ворота, прямо к своему дому. Сзади внезапно послышалось урчание мотора, полыхнули фары. Машина катила прямо по аллейке. Индус отступил в сторону, давая дорогу. Но автомобиль мимо не проехал. Полицейский «УАЗ» повернул на траву, высветил фарами авторитетного вора и замер. Хлопнули дверцы.

Индус приложил ладонь козырьком к глазам, но рассмотреть смог лишь силуэты троих одетых в форму мужчин.

– Свет выключи! – крикнул он.

– Не ослепнешь.

Один из мужчин подошел поближе, двое остались у машины.

– А, сам главмент пожаловал, – осклабился на начальника местного ОВД законник. – И чего это не спится? – покосился он на сверкнувшие на погонах в лучах фар звездочки подполковника.

– Не боишься вот так один по парку ночью ходить? – прищурился на родимое пятно подполковник Гандыбин.

– Чего ж бояться, если совесть чиста, – усмехнулся законный. – А если ты про самого себя, то было б за что посадить меня, давно б уже посадил.

– Посадить дело нехитрое, – нервно усмехнулся начальник ОВД.

– Ну, если признал меня и вопросов ко мне больше не имеется, гражданин начальник, то я пошел. Хлеб остынет. Горячим брал.

– Никуда ты отсюда не пойдешь.

Индус уже заметил, что остальные двое, бывшие с подполковником, находятся не у машины, а зашли к нему сзади.

– Ты что, ментяра позорный, задумал, – лицо законного вмиг стало страшным. – На кого и на что хавальник раскрыл? Если с моей головы хоть один волос упадет, тебя братва на лапшу порежет. Да и я живым не дамся.

Хранитель воровского общака оценил ситуацию верно. Подполковник-таки решил позариться на «святое» – общак. Гандыбин рассчитал все по пунктам. Если раньше он только подозревал, что именно Индус хранит общаковые деньги, то теперь знал это точно. Информацию про решение сходняка ему слили. Грех было не воспользоваться ею. Теперь, когда менялась кандидатура хранителя, можно было рискнуть выбить у Индуса, где тот прячет воровское лаве, и прикарманить его. А затем смерть авторитета списать на подставного. Как избавляться от лоха, поведшегося на ментовские угрозы и разводки, сделавшего «чистосердечное признание» и «явку с повинной», подполковника учить не надо было: повесился в камере, выпрыгнул из окна во время допроса… Вариантов хватало. Подходящего наркомана, шизика, невменяемого бомжа всегда отыскать можно.

Гандыбин вытащил пистолет, снял его с предохранителя, демонстративно передернул затвор и нагло прицелился прямо в родинку на лбу законного.

– А мишень-то у тебя на лбу не зря нарисована.

– Я ж тебе все равно не скажу, где общак хранится. А братва узнает, и дня не проживешь, – Индус говорил уже не для того, чтобы попытаться достучаться до разума мента, а лишь затем, чтобы заговорить зубы и оттянуть время.

– Про сыворотку правды слыхал? Есть у меня и такая. Вколю, все скажешь, – развязно произнес подполковник. – Вот только один у нее побочный эффект имеется. Штаны марают от нее даже самые стойкие…

Индус, не оборачиваясь, махнул пакетом за спину и разжал пальцы. Попал пивной бутылкой точно в голову подбиравшегося к нему сзади мента. Затем, не останавливаясь, развернулся и врезал палочкой по запястью второго. Пистолет вылетел из пальцев и ускакал в давно не кошенную траву. Палочка-то оказалась не простой – высверленной изнутри, а отверстие было на всю длину залито свинцом.

– Ёо… – только и выкрикнул полицейский с перебитыми пальцами.

Индус, петляя с удивительной для его возраста прытью, резво побежал в темноту.

– Стой, бля! – подполковник бросился следом, боясь случайно нажать спусковой крючок.

Индус был ему нужен живым.

Ноги путались в высокой траве, бешено колотилось сердце, кровь стучала в висках. С разбегу законный налетел на густо разросшиеся кусты, проломился сквозь них. Сзади хрипели и матерились преследователи. До ближайшего фонаря оставалось метров двести, а потому даже вблизи было трудно что-либо рассмотреть.

Индус побежал с горки, впереди призывно светилась фонарным светом улица. Он рассчитывал уйти во дворы. Главмент не рискнет напасть на него при возможных свидетелях. В густой траве хранитель общака не заметил лестницы, сложенной из бетонных плит. Нога провалилась в пустоту. Индус взмахнул руками. Инерция бросила его вперед. Не удержав равновесия, он покатился по крутой лестнице, ведущей к спасительной улице. Головой ударился о парапет, раздался ужасный звук, словно кочан спелой капусты бросили на бетонный пол.

Часто дышавший Гандыбин остановился, всмотрелся в темноту, прислушался. Ни стона, ни шороха из травы не доносилось.

– Что это было? – нащупывая ногой ступеньки, он стал опасливо спускаться.

Один из ментов подсветил фонариком. Индус лежал ничком, уткнувшись темечком в каменный парапет.

– Переверни, – приказал подполковник.

Когда Индуса перевернули, то в его остановившихся глазах отразилось ночное небо. Гандыбин приложил палец к шее законного, не ощутил биения артерии, беззвучно сплюнул.

– Сдох, зараза. Как некстати сдох.

Безжизненное тело осталось лежать на поросших травой ступеньках. В глубине парка заурчал двигатель. Полицейский «УАЗ» развернулся и покатил к выезду из парка.

* * *

Двое бомжей неторопливо шли по пустынной улице. Над тротуаром нависал крутой откос парка.

– Стой, отлить надо, – беззлобно попросил бомж, одетый в старое кашемировое пальто, подобранное у мусорных контейнеров.

– Раз надо, значит, надо, – миролюбиво согласился бомжара в болоньевой куртке.

Кашемировый стал справлять нужду прямо на асфальт, пристально следя за тем, чтобы не забрызгать пыльные ботинки.

– Менты, – прошептал болоньевый и указал рукой на приближающийся по улице «УАЗ».

Оба асоциальных элемента тут же юркнули в кусты. Машина проехала, не останавливаясь.

– Пронесло, – кашемировый сделал шаг к улице, за что-то зацепился и упал.

Обладатель болоньевой куртки коротко хохотнул.

– Да тут чмырь какой-то пьяный разлегся, дрыхнет. Может, у него бабки на кармане есть? Или бутылку не допил? – кашемировый щелкнул зажигалкой.

Тусклый свет выхватил из темноты лицо Индуса.

– Так это ж не чмырь, а жмурик, – испуганно отпрянул болоньевый.

– Теплый. Может, и живой еще.

– Сваливаем на хрен.

– Погоди, не дело человека бросать. Надо «Скорую» вызвать. Вон, когда ты пьяный на остановке зимой замерзал, люди же «Скорую» тебе, а не ментов вызвали.

– Можно подумать, у тебя мобила есть?

– У него должна иметься, – кашемировый похлопал Индуса по груди, отыскал мобильник. – Але, «Скорая»?.. Тут человек без сознания на улице… Шел, шел, да упал… возле парка, напротив почты… Кто вызывает?.. Случайный прохожий… Фамилия моя вам зачем?.. – кашемировый обменялся взглядом со своим спутником и выключил трубку, поколебался и опустил мобильник в карман Индусу.

Вдвоем они стащили Индуса на асфальт так, чтобы его было видно с дороги, и быстро-быстро скрылись во дворах. Откуда и принялись наблюдать.

– Теперь быстро приезжают, – похвалил оперативность «Скорой» обладатель болоньевой куртки, глядя на то, как носилки с телом исчезают в машине.

– Хорошее дело сделали, – резюмировал кашемировый. – На том свете нам зачтется. Видал, они его с головой не накрывали, значит, живой.

– Хорошее-то, хорошее, но только никто нам за него наливать не собирается. Зря ты мобильник не взял.

– Да там модель старая, такую теперь даже за бутылку никому не загонишь.

Глава 4

В бассейне фитнес-центра «Парадиз» неярко горел свет. По поверхности воды плавали зажженные ароматические свечки. Кое-где на парапете высились бокалы с красным вином. Обнаженные девушки, разморенные парилкой, беззаботно плескались.

– А ты, Томка, классно придумала девичник в бане с бассейном устроить, – коротко стриженная блондинка выбралась на парапет, вытираться не стала, лишь отряхнулась от воды, застелила простыней шезлонг и устроилась возле журнального столика с фруктами, впилась зубами в мягкую грушу. Тут же на столике высилась неоткрытая бутылка шампанского, наполовину опорожненная коробка шоколадных конфет и огромный букет цветов.

Тамара тоже выбралась из воды, хлебнула вина из бокала, села, положила на колени планшетник, вытерла руки о простынь и принялась «листать страницы». Блондинка перегнулась через столик, заглянула на экран.

– Ну у меня и глаза красные получились, как у вампира, – сказал она, разглядывая фотографию, сделанную возле фитнес-центра.

– Фотошоп все исправит. Я улучшу и всем по электронке вышлю.

– Дай-ка погляжу, – планшет перекочевал в руки блондинки, она острым ноготком пару раз ударила в сенсорный экран и тут же присвистнула. – Ну и картиночки ты у себя держишь! Прям тебе порнография.

– Кто тебе разрешал в мои фото лезть? – возмутилась Тома. – И никакая это не порнография, а эротика. Направление в искусстве такое есть. Обнаженная натура. Каждый настоящий художник должен уметь обнаженное тело рисовать.

– Рисовать – я еще понимаю. А это же фотография. Ты что, сама фотографировалась? – блондинка рассматривала черно-белое изображение.

На экране планшетника была изображена обнаженная девушка с занавешенным распущенными волосами лицом. Резкие светотени лишь слегка обозначали бок незагорелого тела.

– Я свою первую персональную выставку готовлю, – как бы оправдываясь, принялась объяснять Тамара. – «Свет и тьма» называется. Там и мои картины будут, и фотографии того, что я пишу, рисую. Чтобы зритель сразу видел, что имелось в реальности и что из этого получилось на холсте.

– Везет тебе, Томка Гандыбина, – усмехнулась блондинка, листая планшетник. – Жизнь у тебя интересная. Выставки, пленэры. Со знаменитостями иногда встречаешься. Хорошо тебе за папашкиной спиной.

– Не завидуй. Иногда мне его ментовская профессия боком вылезает.

– В тебя словно магнит встроен. Все тебе легко дается. Даже перед входом в фитнес-центр этот мужик почему-то на тебя одну внимание обратил. Цветы вот прислал, конфеты, шампанское. А чем другие девчонки хуже? Почему на них не смотрел?

Девичник шел своим чередом. Девушки чувствовали себя абсолютно раскованными. А чего стесняться? Это в одной компании с парнями нужно думать, что говоришь, что делаешь, какое впечатление производишь. Иногда так хочется побыть собой, без посторонних глаз, с подругами…

…Но насчет посторонних глаз Тома Гандыбина и ее подруги ошибались. Их беззаботностью нагло пользовались, не спросив разрешения. Владелец фитнес-центра – молодой хлыщ Валерий Лаврецкий – сидел в своем кабинете. Дверь предусмотрительно была закрыта изнутри на ключ. На куске фольги змеилась дорожка белого порошка. Валерий приложил к ней серебряную трубочку, втянул порошок сперва одной, потом другой ноздрей, блаженно прикрыл глаза, а затем вернулся к прежнему нескромному занятию. На экране его компьютера было изображение со скрытых камер наблюдения, установленных в бассейне, в том числе и под водой. Щелкая мышкой, Валерий укрупнял изображение, менял ракурсы. Больше всего его интересовала Тамара. Он, плотоядно облизываясь, бесстыдно разглядывал ее обнаженные прелести, в глазах прыгали, вспыхивали чуть сумасшедшие наркотические огоньки.

– Вот же есть дуры, которые бреются. А ведь самая прелесть заключается в другом, – всматривался он в темневший внизу живота Томы темный треугольник.

Молодой хозяин хлыщеватого вида покосился на часы, с досадой вздохнул, надел на голову наушники с прикрепленным к ним микрофоном, включил громкую связь и притворно ласково произнес:

– Уважаемые посетительницы и посетители «Парадиза». Мне очень жаль сообщать это, но через пятнадцать минут наш фитнес-центр закрывается.

…Голос Валерия, усиленный динамиками, разлетелся над бассейном.

– Что поделаешь, девочки, придется собираться, – сказала Тома. – Еще волосы высушить надо.

Завернувшись в простыни, молодые особы перебрались в небольшую комнатку, где висела их одежда. Тома положила планшетник на шкафчик и стала торопливо одеваться. Загудели фены. Девушки толкались у зеркал, поправляя волосы.

У выхода из фитнес-центра их уже поджидал Валерий Лаврецкий, он держался достаточно нагло, загораживая собой стойку охранника. Блеск в его глазах свидетельствовал о том, что он втянул в себя еще одну дорожку.

– С легким паром, девочки, – проговорил он, но при этом смотрел только на Тамару.

Гандыбина буквально прочувствовала, как он «раздевает» ее взглядом. Она понимала, что Валерий смотрит на нее одетую, но видит обнаженную со всеми подробностями.

– Спасибо, – холодно ответила она, проходя мимо Лаврецкого.

Тот взял ее за руку.

– Может, задержитесь?

– Мы спешим.

– Тогда давайте договоримся встретиться с вами завтра. А, Тамара? Мы же не совсем чужие люди.

– Валерий, не приставайте к своим клиенткам. Не будьте навязчивым. А то мы можем и другое заведение для себя присмотреть. Не пилите сук, на котором сидите. Вас же фитнес-центр кормит, поит и одевает. Не уменьшайте свою прибыль.

Лаврецкий неожиданно громко захохотал, словно хотел дать понять, что официальная прибыль от фитнес-центра – это капля в море, которая ничего не может изменить в его жизни.

– А вы подумайте, – бросил он вдогонку Тамаре.

Девушки оказались на улице. Беседовавший неподалеку с Пепсом Николай Копоть обозначил движение к ним, но те уже рассаживались в два такси.

– Не успел, – Копоть вернулся к Пепсу.

– Я-то думал, ты ностальгическим воспоминаниям о детском доме предавался. А ты, оказывается, на телок заглядывался. Аппетитные… Распушились после бани. Но не мой размер. Сейчас ты о них быстро забудешь.

Пепс уже подталкивал Копотя к входу. Валерий вопросительно посмотрел на Николая.

– Этот со мной, – отрекомендовал спутника Пепс.

– Проходите, – разрешил охранник.

– Я же говорил тебе. Тут фейс-контроль на высшем уровне. Никто чужой не попадет.

* * *

Честно говоря, Николай не так представлял себе фитнес-центр изнутри. Тут сейчас готовилось явно что-то неправильное. Повсюду сновали молоденькие миниатюрные азиатки, то ли китаянки, то ли вьетнамки, этого Николай не мог понять. Они были похожи друг на друга, как сестры-близняшки. Изо всей одежды на них имелись лишь короткие переднички. Эти миниатюрные азиатки отодвигали к стенам тренажеры, на освободившееся место ставили столики, сервировали их. В других помещениях словно ниоткуда, сами собой возникали столы, покрытые зеленым сукном, и нераспечатанные карточные колоды. Спортивные залы, раздевалки превращались в игорное заведение и притон. Пепс вел Николая по лабиринту бывшего бомбоубежища.

– Я же говорил тебе, лучшее в городе. Нам туда. Можешь себе пару девочек присмотреть. Тут с этим без проблем. Они такой массаж умеют делать, закачаешься. Одна мне на спор точку на лбу одним указательным пальцем массировала, а я от этого в натуре кончил. Представляешь?

Николаю не нравилось место, куда они попали. Тут уже явственно попахивало дымом «травки», а ведь еще ничего не началось.

– Баб я сам привык себе искать, – заявил Копоть. – Таких, которые только со мной. Баба, она, как зубная щетка, должна быть одна и только твоя.

Пепс хохотнул.

– Как хочешь. А вот я не откажусь. У меня тут тоже одна есть – постоянная.

Он толкнул дверь, за ней оказалась чистенькая комната, отделанная под терем. Длинный стол мог вместить и десять человек. В деревянном буфете сверкала посуда. За стеклянной дверцей бара поблескивали разнообразные бутылки. В углу на стуле, повернувшись лицом к спинке, по-кавалеристски расставив ноги, сидела молодая азиатка. На ее губах тут же появилась приторная, ничего, кроме готовности, не выражающая улыбка. Влажный горячий воздух, шедший из-за неплотно прикрытой дощатой двери, свидетельствовал, что рядом расположена сауна. В общем, классический набор для расслабухи.

– Что бухать будем? – поинтересовался Пепс. – Вискаря тут немерено.

– Лучше обычную водяру, – отозвался Копоть. – И без фанатизма.

– Понятно. Хочешь к смотрящему за общаком свежим завалиться.

Николай с осуждением глянул Пепсу в глаза. Мол, какого черта он говорит о таких вещах при какой-то бабе-проститутке.

– Она по-нашему ни хера не понимает, хотя язык у нее подвешен что надо. Созреешь, попробуешь, – тут же прояснил ситуацию Пепс. – Можешь считать ее глухонемой. А вот язык жестов освоила в совершенстве.

Пепс щелкнул пальцами и указал на стол перед собой. Азиатка мгновенно поднялась со своего места, раскатала перед гостем кусок фольги, насыпала на него белого порошка и подровняла его игральной картой, после чего вопросительно посмотрела на Николая. Тот отрицательно покачал головой.

– Не употребляю, – и потянулся за водкой.

Пепс картинно скрутил из пятидесятидолларовой купюры трубочку, нюхнул сам и предложил азиатке. Та не стала отказываться, нюхала, жадно подбирая крошки, оставленные ей.

Копоть глотнул водки, и тут же ему почему-то вспомнилась улыбчивая Тамара. Было приятно думать о том, что она была где-то здесь, казалось, что даже остался в воздухе запах ее волос.

* * *

…Напротив фитнес-центра остановилась легковая машина. Средних лет кавказец, поигрывая ключами, перебежал улицу, подошел к наглухо закрытой двери. В руке он держал небольшой сверток. Толстый палец вдавил кнопку. Звонок еле слышно отозвался по ту сторону бронированной двери. Несмотря на ночной «нежилой» вид фитнес-центра, кавказец звонил настойчиво, словно наверняка знал, что внутри кто-нибудь есть. Наконец лязгнула небольшая форточка, за зарешеченным окошком возникло лицо охранника.

– Лаврецкий у себя? – поинтересовался кавказец.

– Нет его сегодня, Ахмад, – сказал охранник и отвел лживые глаза в сторону.

– Зачем врешь? – воззвал к совести Ахмад. – На месте он, я знаю.

– Он сказал так отвечать, – прозвучало в ответ.

– А я тебе говорю, что он нам бабки должен. Ты человек подневольный, понимаю, но и я не один. Не только за своим пришел. Товар брал – платить должен. Если не пустит меня, мои счетчик включат. Так и передай.

– Ладно, – охранник вдавил кнопку селекторной связи. – Валерий Викторович. Тут Ахмад. Что-то про счетчик говорит…

Из селектора донеслась не вполне разборчивая ругань, которую смог безошибочно расшифровать только охранник.

– Проходи, – сказал он.

Кавказец шагнул в открывшуюся дверь. Провожатый ему не требовался, закоулки бывшего бомбоубежища он знал хорошо. Ахмад потянул на себя дверь кабинета хозяина заведения и зашел внутрь. Лаврецкий сидел за столом, даже не сидел, а развалился в кресле. Он и не попытался убрать расстеленный кусок фольги со следами порошка.

– Я же сказал, что заплачу. Значит, жди.

– Я бы, может, и подождал. Но Урал ждать не хочет. Он слово свое держит. Вот товар, – Ахмед продемонстрировал сверток. – Но если не заплатишь долг, я с ним отсюда и уеду.

– Кто ты такой, чтобы мне указывать?

– Меня Урал прислал.

– Наклонись, я тебе что-то скажу, – прошептал Лаврецкий. – Отдам я долг, не волнуйся, – он выдвинул ящик письменного стола.

Ахмед оперся о столешницу, подался вперед.

И тут Валерий прытко прижал его голову, ствол выхваченного из ящика пистолета вдавил в затылок.

– Ты, Снегурочка, – безумный шепот лился прямо в ухо кавказцу. – Ты не будешь мне приказывать. Понял?

– Ствол убери, – попросил Ахмед. – Всегда договориться можно.

Валерий схватил сверток, потянул на себя, но кавказец не разжимал пальцы…

…Такси остановилось перед домом Гандыбиных. Тамара машинально глянула на окна. Света нет. Значит, отец еще не вернулся со службы.

– Сколько с меня? – спросила она и полезла в сумку за кошельком.

Таксист даже не успел назвать сумму.

– Черт, я планшетник забыла, – спохватилась Тома. – Назад едем, возвращаемся. Быстрей.

– Возвращаемся так возвращаемся, – флегматично отозвался таксист, разворачивая машину.

* * *

Тома кляла себя в мыслях. На планшете хранились файлы, предназначенные для ее первой персональной выставки. А там были фотографии ню не только профессиональных натурщиц, но и ее самой, подруг. Конечно, ничего «страшного» они собой не представляли. Но это в каком контексте их представлять. Одно дело – на художественной выставке. Другое – если какой-нибудь идиот вывесит их в Интернете на любительском порносайте с подписью «моя бывшая». А ведь планшетник не был защищен никакими паролями, просто включай и смотри все, что на нем есть. Даже пусть и не вывесят, а просто залезут посмотреть, приятного в этом мало.

– Подождите меня, – бросила таксисту Тамара и подбежала к запертой двери фитнес-клуба, постучала кулаком в зарешеченное окошечко и только потом отыскала звонок.

С минуту никто не открывал. Потом все же охранник решился, узнал девушку на экране домофона. Все-таки он помнил, что хозяин неровно дышит к Тамаре.

– В чем дело? – спросил он в приоткрытую дверь.

– Извините, я планшетник у вас забыла. В раздевалке, на шкафчике…

– Проходите, постараюсь помочь.

Охранник попросил Тому подождать у стойки, а сам пошел в раздевалку. Он уже вернулся с планшетником, отдал его Тамаре и продолжал отказываться от чаевых «за беспокойство», как в глубине фитнес-центра громыхнул выстрел. Охранник смолк на полуслове. Купюра выпала из рук девушки. Послышались торопливые шаги, а затем последовал женский визг. В конце коридора мелькнула голая азиатка в коротком передничке.

– Да он же его завалил! – донесся крик. – Идиот!

Наконец-то охранник пришел в себя.

– У нас корпоратив сегодня. Перепились. Развлекаются. Все в порядке, – и он буквально вытолкал Тому на улицу.

Та постояла, прислушиваясь к суматохе за дверью, и быстро зашагала к такси, прижимая планшетник к груди.

* * *

Николай Копоть, услышав выстрел, тут же выглянул за дверь.

– Пепс, что за херня творится? – обратился он к приятелю, у которого на коленях сидела азиатка.

– А я почем знаю? – отозвался тот. – Хочешь, схожу разведаю.

Именно в этот момент раздался женский визг и крик о том, что «он же его завалил».

– Нечего и ходить. Сваливаем отсюда. Тут скоро менты появятся, – резюмировал Николай.

Пепс, хоть и был обдолбанный, спорить не стал. Собрался быстро. В коридорах фитнес-центра царила суета. Персонал, как мог, успокаивал посетителей.

– Стреляли из травматики, – с серьезным лицом объяснял охранник. – Такое иногда случается. Ну, перебрал человек. С кем не бывает. Никто не пострадал. Отдыхайте…

Взбудораженный посетитель в эту версию поверил охотно, вернулся за карточный стол, ведь брошенный впопыхах веер обещал ему немалый выигрыш. А вот Николая уговорить остаться не удалось.

Он широко шагал по улице, немного очухавшийся Пепс еле поспевал за ним.

– Чего ты? – бурчал он. – Место надежное. Может, и в самом деле из травматики кто-то по дурости пальнул. У Лаврецкого все схвачено.

– Ты хочешь спалиться? Так возвращайся. Там полный набор: притон с блядями и дурью. Казино подпольное. Только меня в это не втягивай.

– Да ладно тебе. Без обид, я ж как лучше хотел.

В кармане у Пепса запиликал мобильник.

– Если будут уговаривать вернуться, посылай… – предупредил Копоть.

– Нет. Это Индус звонит. Поздновато как-то для него, – Пепс предварительно откашлялся и только тогда поднес трубку к уху.

Говорил он недолго и растерянно пообещал:

– Сейчас приеду.

Тревога передалась уже и Копотю.

– Чего там?

– Индус в реанимацию угодил. Его на улице нашли. Это медсестра с его телефона звонила, чтобы его личность выяснить. Мой номер последним в списке звонков стоял.

– Погнали, – Копоть выбежал на середину улицы, махнул рукой проезжавшей машине.

Водитель хотел его объехать, но Николай чуть ли не прыгнул ему под колеса. Взвизгнули тормоза.

– Что, идиот, делаешь? Напился? – возмущенный водитель выглянул в окошко, – однако, встретившись взглядом с Николаем, тут же осекся, поняв, что дело серьезное.

– Слышь, братан. В больницу очень надо. Хорошему человеку там плохо.

– Садитесь. Подброшу.

Водитель даже не взял денег, благо больница была недалеко.

* * *

Молодой реаниматолог в зеленых бахилах стоял на лестничной площадке и нервно курил, по привычке не прикасаясь к сигарете пальцами, сжимал ее в губах. Пепс, уже выслушав то немногое, что мог сообщить ему врач, напористо наезжал на медика.

– …Он человек авторитетный. Ты, лепила, вижу, толковый, уж постарайся. Все возможное сделай для него. А то братва может и не понять тебя. Хорошо забашляю.

– Я и так все возможное сделал, – отвечал «лепила», пуская дым кольцами в темное оконное стекло. – А деньги свои заберите.

– Ты что так на наколки мои смотришь, брезгуешь?

– Не в этом дело. Не возьму сейчас, примета плохая. Вот если потом…

– Бери, лепила.

– Хочешь помочь? Моя машина возле больницы стоит, привези, залей канистру девяносто второго. А большего я для него сделать не могу.

– Жить будет? Честно скажи.

– Если честно, не знаю. А вот ходить у него уже не получится никогда. Факт. И заговорит вряд ли. Шутка ли, час в коме пролежал. Потом я его с того света вернул. Череп вскрывал. Осколки кости из мозга доставал.

– Дела, – помрачнел Копоть.

Реаниматолог поплевал на сигарету и затушил окурок в жестянке из-под растворимого кофе. На площадку вышла медсестра в облегающем коротком халате.

– Александр Петрович, – обратилась она к реаниматологу. – Пациент в себя пришел.

– Наш? – тут же напрягся Пепс. – А ну пошли.

– Он не разговаривает. Только смотрит, – заступилась медсестра. – Не надо его беспокоить.

– Идем, идем, сестричка, – Пепс стал подталкивать медиков к двери с табличкой «РЕАНИМАЦИЯ».

– Я охрану вызову!

– Не надо охрану вызывать, – махнул рукой реаниматолог. – Только халаты пусть наденут.

Индус лежал на высокой кровати. К его носу тянулись прозрачные трубочки. Голову покрывали бинты, оставляя открытым одно лишь лицо. Восковые, словно обтянутые сморщенной пергаментной кожей, руки лежали поверх одеяла. Разрисованная зоновскими татуировками грудь – в датчиках. Над кроватью пульсировал неровной линией осциллограф.

Живыми у Индуса оставались только глаза. Они, блекло-синие, как выцветшее летнее небо, двигались, перебегали с реаниматолога на Пепса, с Пепса на Копотя.

Хранитель общака смотрел зло. Николай первым догадался, чего тот хочет.

– Он нас слышит? – спросил он у реаниматолога.

– Думаю, что да. Вот понимает ли? Вы понимаете меня? – молодой медик заглянул пациенту в глаза.

Взгляд стал еще более злым.

– Пепс. Скажи законному, кто я, – попросил Копоть.

– Это Колян, – кивнул Пепс на Копотя. – Мы завтра к тебе собирались с утреца. Да вот, раньше встретились. Кто тебя так?

Ясное дело, вопрос остался без ответа.

– Мне подойти? – спросил Николай. – Если «да», один раз моргните. Если «нет», то два.

Индус мигнул один раз. Копоть склонился над ним, заглянул в глаза.

– Теперь главное, чтобы общак ментам не достался. Он в доме? – прошептал он на самое ухо.

Индус словно сомневался, стоит ли доверять Копотю, затем тяжело задышал и успел один раз моргнуть, затем веки его судорожно закрылись.

– Я же говорила, что нельзя его беспокоить. Уходите отсюда, – возмутилась сестра.

– Все, что мог, – резюмировал реаниматолог.

Все трое вышли на площадку. Постояли, помолчали.

– Что ж сделаешь, жизнь, – проговорил Николай.

Внизу на ночной лестнице послышались шаги и голоса.

– Реанимация у нас на четвертом, товарищ майор. А доктор, который ему операцию делал, должен на месте быть. Вот у него и спросите.

– Менты, – заглянул через перила Копоть. – У вас тут другой выход есть? – спросил он у медика.

Тот отрицательно качнул головой.

– Только по этой лестнице.

– Не хочу с ними встречаться.

– Наверх поднимемся, – предложил Пепс, сунул реаниматологу деньги в карман халата. – Машину свою сам заправишь.

Сбросив халаты на подоконник, Пепс с Коляном поднялись на два марша выше, к двери, ведущей на чердак, присели, выглядывая через перила вниз. Вскоре внизу показались сорокалетний мужчина в костюме и медик-интерн.

– Старший оперуполномоченный Анкудов, – представился дознаватель реаниматологу, показывая удостоверение. – У вас в отделении находится пожилой мужчина с проломленной головой, которого доставили сегодня вечером?

– У меня.

– Можно задать несколько вопросов? Я тут в первую очередь для того, чтобы установить его личность.

– Проходите, пожалуйста, – чуть заметно покосившись наверх, предложил реаниматолог.

Николай и Пепс сбегали по лестнице.

– Ты что про этого следака Анкудова знаешь? – на ходу спрашивал Копоть.

– Если менты бывают порядочными, то это как раз тот случай. Честный мент, – пояснил Пепс.

– Его Павлом зовут?

– Да, – удивился Пепс. – Павел – это точно, и еще Игнатьевич, кажется. Ты пересекался с ним, что ли?

– Пришлось круто пересечься. Только давно это было, в детдоме еще. Потом как-нибудь расскажу, если придется. А теперь давай по-быстрому к дому Индуса. Он вроде как в частном секторе живет? Далеко отсюда?

– Рядом, если через парк идти. Можно и пешком прогуляться.

* * *

Пепс с Николаем, сами не подозревая об этом, прошли тем самым маршрутом, каким хранитель общака направлялся сегодня в свой последний путь. Пустынный парк, звездное небо над головами, редкие фонари.

– И у какой же это суки рука на старого вора поднялась? – недоумевал Пепс. – Может, случайно под замес попал? Или сам упал? Темно же тут, хоть глаз выколи, споткнуться не сложно.

– Ты уже как мент рассуждаешь, – скривился Копоть. – Мол, при падении с высоты роста ударился головой… С такими людьми, как Индус, случайностей не бывает.

– Тоже верно, – согласился Пепс.

– Единственное, что мы на сегодня знаем, и это сам Индус подтвердил, общак в доме спрятан.

Впереди уже виднелись ворота – выход из парка. Пепс поперся прямо в них, не останавливаясь. Копоть схватил его за шиворот и зашептал.

– Стой…

– Ты чего?

– Видишь, машина стоит, – Николай указал рукой на неприметные «Жигули», припаркованные под старым деревом.

– Да тут много тачек торчит, – не понял смысла предостережения Пепс.

– Это дом Индуса? – Копоть подозрительно щурился.

– Он самый. Единственный без стеклопакетов на всей улице. Старик правильный вор, старой закалки, ни в чем не шикует.

– А «Жигули» точно напротив дома стоят. Внутри двое, – добавил Копоть.

– Думаешь, наружная слежка? – стал догонять Пепс.

– Именно. Если бы внутри мужик с бабой сидели, я бы не удивился. Для любовников самое место и время в машине по быструхе перепихнуться. А чего тут посреди ночи двум мужикам делать? Даже не выпьешь, одному из них потом за рулем сидеть.

– Точно, «наружка», – согласился Пепс. – Хотя чему удивляться? Индус в реанимацию угодил. В ментуре о том, что он «в законе», уже не первый год знают. Вот и поставили топтунов посмотреть, кто заявится.

– А тебе не кажется странным, что «наружка» тут пастись начала еще до того, как личность Индуса установили? Опер Анкудов, когда в больнице появился, еще не знал, кто именно туда с проломленной головой угодил.

– А ведь так и есть, – Пепс хлопнул себя ладонью по лбу. – Выходит, это менты могли руку приложить?

– Выходит, так. Так что рисоваться нам перед ними сейчас не стоит. Ты уверен, что Анкудов честный мент?

– Насчет этого не сомневайся.

Глава 5

Начальник местного ОВД подполковник Гандыбин даже не предложил майору Анкудову присесть. Тот стоял в кабинете своего начальника. Павел уже выложил все свои аргументы, но ни один из них не возымел действия на подполковника, тот продолжал гнуть свою линию.

– …Ты это что, майор, развалить уголовное дело хочешь? Люди старались, работу свою делали, а у тебя свое мнение, получается?

– Люди могут и ошибаться, – заметил старший оперуполномоченный. – Иногда искренне, а иногда и с умыслом.

– И ты ошибаться можешь, – самодовольно заметил Гандыбин. – Только почему-то у тебя в обоих случаях по-другому выходит. Что, остальные все дураки? Но тогда и ты не очень умный… У нас все есть! И явка с повинной налицо, и свидетельские показания имеются. А ты хочешь сознавшихся преступников отпустить на все четыре стороны! Из-за тебя план по раскрытию «особо тяжких» летит!

Анкудов вздохнул, понимая, что до разума, а тем более до совести начальника ОВД не достучаться, однако предпринял еще одну попытку.

– Признательные показания из бомжей выбили, вещдоки им элементарно подбросили. А если на суде потом это все всплывет?

– Не всплывет. У нас контакт с судебной системой налажен, – напомнил подполковник.

– Если вы считаете, что можно посадить в тюрьму невиноватых людей, то подумайте хотя бы о том, что настоящие преступники останутся на свободе. Они, почувствовав безнаказанность, будут и дальше бесчинствовать. Что, нам и дальше невинных подставлять? Вы бы хоть о безопасности своей дочери подумали, товарищ подполковник. Она не в космосе, а в нашем городе живет.

Гандыбин выслушал Анкудова с каменным лицом и вскинул руку, останавливая.

– Так, а теперь слушай сюда. Вот ты мне тут распрягаешь, будто бы фитнес-центр «Парадиз» – это какой-то притон с наркотиками и борделем, в котором обитают какие-то мифические азиатские проститутки. А в городе их почему-то никто и никогда не видел. Этот фитнес-центр, кстати, моя дочь посещает. Отпустил бы я ее в подобное место? А еще ты мне распрягаешь, будто бы уважаемый хозяин заведения господин Лаврецкий прямо в своем кабинете пристрелил кавказца – торговца наркотиками. Допустим, я поверю в твой бред. Но доказательства где? Где следы крови? Где проститутки? Где твои свидетели?

– Свидетели были, но потом отказались от своих показаний под давлением. Торговец наркотиками был застрелен Лаврецким, труп он вывез за город и закопал.

– Чушь! – Гандыбин ударил кулаком по столу. – На хрена ему было убивать? Ты мне говоришь, что пропали записи камер наружного и внутреннего наблюдения в фитнес-центре и это, мол, говорит в пользу виновности Лаврецкого и о халатности следствия свидетельствует. А эксперты русским языком по белому пишут, что в компьютере завелся вирус и он эти самые записи уничтожил. Почему я должен верить твоим домыслам, а не заключению экспертов? У нас есть признание двух бомжей, которые сознались в убийстве кавказца. Они же на следственном эксперименте уверенно показали место, где закопали труп. Еще они сознались в том, что ударили по голове вора в законе Индуса с целью ограбления. А ты хочешь разрушить все, что добыло следствие? Ты убийц готов выпустить. Все, майор, кончилось мое терпение…

Подобные разносы Анкудов получал от своего начальника и раньше. Уж больно принципиальным был оперуполномоченный. Но на этот раз подполковник Гандыбин не ограничился только словами. Майор Анкудов получил «неполное служебное соответствие». Его отстранили от всех дел. Вдобавок подполковник вспомнил, что опер уже три года подряд не ходил в отпуск, и, заставив его написать раппорт, посчитал, что счастливо избавился на время от «честного мента», который докопался до правды. Подполковник имел все шансы за это время исправить «косяки», в которых был лично заинтересован, и надежно спрятать концы своих грязных дел.

* * *

Первым делом Гандыбин отправился в больницу. Следовало убедиться, что Индус для него опасности не представляет. Подполковник сильно жалел о том, что поленился в ночном парке пару раз приложить законного головой к камню. Чтоб наверняка отправить его на тот свет. А еще он проклинал в душе врача, сумевшего оживить хранителя воровского общака.

Молодой реаниматолог встретил главмента на площадке, предложил надеть халат и повел в палату. Подполковник справедливо подозревал в каждом уголовнике искусного обманщика. Он не понаслышке знал, как зэки умеют симулировать болезни и психические расстройства. А вдруг и Индус на самом деле только притворяется онемевшим и бесчувственным, а на поверку окажется, что говорить может.

– Приходили к нему дружки? – поинтересовался Гандыбин.

– Были двое, – не стал врать медик.

– Кто такие?

– Татуированные. Точнее не скажу, не знаю. Я документы спрашивать не обязан.

Гандыбин шагнул в палату. Индус тут же открыл глаза и с ненавистью глянул на подполковника. Начальник ОВД был почти полностью уверен, что, будь Индус сейчас в состоянии выдавить из себя хоть какой-то звук, он тут же осыпал бы его самыми страшными проклятиями.

– Эка тебя отделали, даже жалко немного, – с легкой улыбкой произнес Гандыбин, подходя к высокой кровати. – Думал, если ты законный, то ни у кого рука на тебя не поднимется?

Глаза Индуса сверкали ненавистью, бегали, словно человек искал взглядом, чем бы запустить в своего врага.

– Поймали мы тех, кто на тебя посягнул. Ну, да ты же сам этих двух бомжей видел. Мигом раскололись, во всем сознались. Думаю, им на зоне ваша братва долго жить не позволит. Жаль, что ты на опознание прийти не сможешь по состоянию здоровья, – Гандыбин подошел к кровати вплотную, сделал вид, что пожимает руку Индусу.

На самом деле он глубоко вонзил в ладонь зажатое в кулаке канцелярское шило, при этом смотрел прямо в глаза законному. У того даже зрачки не сузились, из приоткрытого рта не вырвалось и намека на стон – боли он не чувствовал абсолютно. Подполковник повеселел. Паралич был полным и настоящим.

– Ну, что ж, поправляйся, если получится, – вместо прощания сказал подполковник.

Уже на площадке, когда реаниматолог собирался вернуться к пациентам, Гандыбин остановил его:

– Странно у вас получается. Смотрю, вора вы в лучшую палату определили, оборудование к нему дорогое, заграничное, подключено. А он же – мразь, человеческий отброс. Загнется, туда ему и дорога. Вы бы, молодой человек, лучше бы достойного члена общества на его место положили.

– Он самый тяжелый из всех, – спокойно ответил реаниматолог. – Я разницу между пациентами только по этому критерию и делаю.

– Может, у него еще есть шанс заговорить, на ноги встать? – прищурился главмент.

– Вот этого он, к сожалению, уже никогда не сможет сделать, – признался медик.

– Тогда прощайте, – Гандыбин заспешил по лестнице вниз, его ждали еще кое-какие дела.

Служебная машина главмента нагло стояла у самого крыльца больницы, там, где положено находиться только автомобилям «Скорой помощи». Подполковник опустился на сиденье, глянул на часы.

– Успеваем, давай теперь по второму адресу, – приказал он водителю.

Ехали недолго, вскоре машина уже катила по частному сектору. Подполковник махнул рукой, когда поравнялись с домом Индуса.

– Стой, – скомандовал он водителю.

Гандыбин понимал, что его бы тут же известили, если бы удалось обнаружить общак, но все же волновался, когда входил во двор. Двое полицейских, тех самых, которые были с ним ночью в парке, приготовились негромко докладывать об «успехах».

– А почему вонь такая стоит? – поинтересовался подполкан.

– Ассенизационная машина полчаса как уехала. Всю выгребную яму выкачала, а туда Индус срал, наверное, уже лет десять. Ничего не нашли. Пусто. Вот дерьмо по участку и разлилось.

– Дрянь какая.

– В доме все обыскали. Полы подняли, чердак обыскали. Подвал перекопали. Не нашли.

– Чем теперь занимаетесь?

– По квадратам работаем.

– Это как?

– Участок на квадраты разбили и щупом землю проверяем на наличие твердых предметов.

Полицейский поднял с земли палку с привязанным к ней заточенным арматурным прутом и с размаху вонзил в почву.

– Вот так, шаг за шагом, квадрат за квадратом и идем.

– Много прошли?

– Тут, чтобы все обыскать, неделя нужна, а то и две, мы уже подсчитывали.

– По квадратам идете, – передразнил Гандыбин. – На фарт надеяться надо, – он забрал щуп, беззвучно пошевелил губами, осматриваясь в саду, затем лихо саданул прутом в землю.

Тот целиком, без всякого сопротивления вошел в рыхлую почву. Но когда Гандыбин попытался его вытащить, то оказалось, что прут отсоединился от палки. Теперь из земли торчал только кончик арматуры.

– Сержант, вытаскивай.

Сержант, пыхтя, расшатывал штырь за кончик.

– Пассатижами надо.

Сбегали в машину за пассатижами, вытащили прут, покрепче примотали его проволокой к деревяшке. Гандыбин еще раз решил испытать счастье.

– Ну, не сразу же повезти должно, – сделал пару шагов к дорожке, ведущей к сараю, и вновь ткнул.

Теперь прут вошел сантиметров на семьдесят и уперся во что-то металлическое – звякнуло.

– Ну-ка, ну-ка, – Гандыбин стал исследовать находку, она оказалась довольно большой. – Бочка, что ли, закопана? Лопаты тащите, да быстрей.

Начальник ОВД нервно курил в сторонке, пока его подчиненные в две лопаты отбрасывали землю. Работа шла не быстро, мешали корни старых яблонь. Толстые, лопатой не перерубишь, приходилось их обкапывать и пилить ножовкой. Наконец лезвие лопаты заскребло по металлу.

– На бочку не похоже, – полицейский сидел в яме и выбрасывал осыпавшуюся землю руками. – Да и не сильно глубоко закопано.

– А и не должно глубоко лежать. Его же время от времени доставать приходилось. Думаю, ящик сварной, – подполковник склонился и лишь успевал поворачивать голову, чтобы отбрасываемая земля не попала в глаза.

Вскоре находку догадались подцепить ломом, и на поверхности оказалась старая проржавевшая рессора.

– От трактора, кажись, – присмотрелся к ней один из полицейских.

– Ты из деревни, что ли, в органы пришел? – поинтересовался Гандыбин, плюнул под ноги. – Работайте. Тут где-то должно быть.

Когда машина с подполковником скрылась из вида, сержант окинул взором участок около дома и остановился на стоящем в тени дерева колодце. Что ж, фарт так фарт. Раз начальство советует, можно и так поработать.

– Эй, молодой, иди сюда, – крикнул сержант.

К нему подбежал щуплый паренек лет двадцати на вид. Форма на нем была размера на два-три больше. Над верхней губой еле пробивались жиденькие усики.

– Найди в доме веревку и спускайся в колодец. Мало ли что у Индуса в голове было. Может, он там, на дне, свои богатства припрятал. Оно ж как: чем старше человек, тем больше тараканов в голове.

Молодой метнулся в дом. И через минуту выбежал с толстой, добротной веревкой метров тридцати в длину.

– Помогите ему там, – приказал сержант.

Несколько ментов взялись за один конец, сбросив второй вниз. Молодой стал на край и медленно сполз вниз. Несколько минут из глубины колодца слышали шорохи и кряхтенье, после чего раздался громкий всплеск. Веревка ослабилась, и менты заглянули внутрь.

– Ну как?

– Ничего. Пусто. Поднимайте.

– А может, тебя там оставить? – пошутили коллеги над салагой. – Ой, упала!

Один из ментов сбросил второй конец веревки вниз.

– Гы-гы-гы-гы, – заржали все хором.

Сержант подошел к компании и на правах старшего дал зачинщику розыгрыша подзатыльник.

– Болотов, бля… Это тебе не твое ПТУ. Чтобы через минуту был наверху. И быстро за работу. Хочешь, чтобы подполковник приехал и всем нам вставил по самое не балуйся?

Полицейские притащили из дома вторую веревку, достали промокшего и обиженного коллегу из колодца и снова приступили к поискам…

Глава 6

Новенькая, поблескивающая начищенной латунью и лаком моторная яхта неторопливо разрезала воды Оки. Высоко над рекой проплывали ажурные конструкции железнодорожного моста. В застекленной рубке старательно вращал колесо штурвала рулевой.

Владелец плавсредства – видный не только в Серпухове, но и во всей Московской области бизнесмен Виктор Пименович Лаврецкий – сидел под полотняным навесом рядом с подполковником Гандыбиным на корме судна. Место для беседы было выбрано удачно – на воде никто не подслушает, не подсмотрит.

– Я рад, что вам удалось отмазать моего непутевого сына от этого идиотского убийства, – говорил пожилой бизнесмен, речной ветер трепал его седые волосы.

– Знали бы вы, Виктор Пименович, чего мне это стоило, – напомнил о своих заслугах в развале уголовного дела против непутевого Валерия Лаврецкого, застрелившего кавказца, полицейский подполковник.

– Все имеет свою цену, – мягко улыбнулся Лаврецкий-старший, доставая из кармана прозрачный файлик, в котором лежали пластиковая карточка и бумажка с написанным от руки пин-кодом. – Сумму, о которой мы договаривались, уже лежит в латвийском банке, как вы и просили.

Гандыбин сглотнул, но к кредитке пока не притронулся.

– В чем дело? – насторожился бизнесмен. – Мы же договаривались.

– Обстоятельства изменились, – развел руками Гандыбин. – В каждом стаде найдется паршивая овца. Вот и у меня в ОВД отыскался один опер. Копает под вашего сына.

– Много накопал?

– Достаточно для того, чтобы по вновь открывшимся обстоятельствам… – Гандыбин многозначительно замолчал, щелкнул пальцами, а затем добавил: – Короче говоря, раскопал все, как оно и было на самом деле. А ведь там не только убийство кавказца, но и ночная жизнь фитнес-центра «Парадиз».

– Понимаю. Предстоят непредвиденные траты. Сколько надо заплатить вашему оперу-шантажисту за молчание?

Подполковник довольно прищурился, Лаврецкий-старший «повелся», оставалось только грамотно его дожать.

– Опер денег не возьмет.

– Такой дурак или такой честный?

– И то и другое, – заулыбался полицейский подполковник. – Мне, чтобы на него серьезно надавить, надо будет кое-кого из начальства подмазать. Чем выше должность, тем больше просят. Сами понимаете, закон жанра.

– Называйте сумму, – холодно произнес Лаврецкий-старший.

– Виктор Пименович, буду с вами абсолютно честным. Деньги нужным людям, я уже заплатил из своего кармана.

– Разве это что-то меняет?

– Меняет. Мне не единовременная сумма нужна, а доля…

– Доля в чем?

– В вашем бизнесе, – жестко произнес Гандыбин. – Я имею в виду «Парадиз».

– Однако, – покачал головой бизнесмен. – Круто берете. Хотя я понимаю ход вашей мысли. «Парадиз» работает у вас под боком. Крышевали вы его за разовые вознаграждения в случаях форс-мажора. Должность у вас сегодня есть, завтра – нет. А вкусно пить и красиво кушать всегда хочется, – как видите, я тоже откровенен с вами.

– Где-то вы правы. Но и я прав. Долю оформим на кого-нибудь из моих родственников.

– Я еще не сказал «да».

– Вам деться некуда. Отцовское сердце не камень. Не в тюрьму же сына отправлять. У самого дочь есть, и я ради ее будущего в лепешку готов разбиться, – при упоминании дочери Томы глаза у подполковника сентиментально блеснули.

– Доля в бизнесе – тема обсуждаемая, не спорю. Но «Парадиз» материя тонкая, там все деньгами не измерить, слишком много составляющих. Контингент сложный.

– Так и родительские чувства к одним деньгам не сведешь, – напомнил Гандыбин.

– Раз уж вы вспомнили о своей Тамаре, то у меня есть и встречное предложение. Не думайте, что ваше требование о доле в бизнесе застало меня врасплох. Сегодня утром я говорил с сыном и…

Договорить Лаврецкий-старший не успел. Рулевой распахнул дверцу рубки и крикнул:

– Виктор Пименович, там утопленника в клетчатой рубашке течением тащит прямо на нас, – он указал рукой.

Бизнесмен и подполковник поднялись. Прямо на яхту течение тащило утопленника, из воды выступала разбухшая спина в крупную клетку. Лавреций посмотрел на Гандыбина. Мол, что делать? Вытаскивать?

– Ну его на хрен, – пожал плечами Гандыбин. – Мы могли его и не заметить. Так что вы о сыне там говорили?

Лаврецкий-старший барабанил пальцами по перилам яхты, а затем внезапно рассмеялся.

– Не понял, – вскинул брови подполковник. – Что я смешного сказал?

– Да это не утопленник, а сетка с капустой плывет, такие на оптовых рынках продают, – бизнесмен вытирал слезящиеся от смеха глаза носовым платком.

* * *

Уже вечерело. В читальном зале городской библиотеки оставалось совсем мало народа. Двое пенсионеров неторопливо листали газетные подшивки и неодобрительно посматривали на Тамару Гандыбину. Молодая художница залезла на стремянку и подвешивала к штанкету свой очередной шедевр. Библиотекарша стояла внизу и помогала ей советами.

– Выше подними. По-моему, фотографию следует разместить справа от картины.

Студент, засев в темном углу, делал вид, будто работает с энциклопедией и словарями. На самом деле он, пользуясь халявным библиотечным Wi-Fi, глобально обновлял программы в своем айфоне. В перерывах между закачками парень наслаждался созерцанием обнаженной женской натуры на полотнах Томы. Эротические фотографии его особо не привлекали, при желании он мог найти в Интернете что-нибудь и покруче.

– Не нравится мне, – призналась Тома. – Тут картины толком и не разместишь. Нет нужного освещения, бликуют. Да и лампы дневного света все портят. Под ними абсолютно не так, как было задумано, проявляются цвета. Ну, вот посмотри, – обращалась она к библиотекарше. – У моей «Рождение Афродиты» натурально целлюлитная задница. А все из-за света.

– По мне, так очень хорошо получается. Лучшая выставка, какая здесь когда-нибудь была.

– Ужасно, – Тамара спустилась со стремянки, отошла к стене и, скрестив руки, принялась издалека рассматривать Афродиту.

– А мне нравится, – вставил студент. – Конечно, не «Третьяковка», но тоже внушает. – «Афродита» – лучшая картина. С натурщицей не познакомите?

– Не познакомлю, и не мечтайте. Приличные дамы не любят халявщиков. Да не прячьте вы свой айфон под столом. Все и так понятно. Тут все равно безлимитка.

Студент покраснел, словно его застукали за неприличным занятием.

– Я вообще-то поработать сюда с конспектом пришел, – проговорил он. – Ну, а потом вижу, что можно и подключиться.

Тамара потеряла к халявщику всякий интерес, вновь забралась на стремянку и сняла «Афродиту», оставив на стене только фотографию. Теперь девушка теребила в руках веревку. В читальный зал неслышно зашел Павел Анкудов, остановившись за спиной у Тамары, аккуратно кашлянул. Девушка повернула голову.

– А ведь хорошо картина смотрелась, – сказал опер. – Надеюсь, вы не вешаться по этому поводу собрались?

Тома скомкала веревку в кулаке.

– Открытия выставки еще не было. Если вы в библиотеку пришли, то стеллажи с периодикой вон там, – показала направление Тома Гандыбина.

Она, конечно же, узнала Анкудова. Несколько раз видела его, когда приходила с отцом на концерты, посвященные дню милиции.

– Во-первых, здравствуйте. Я – старший оперуполномоченный Анкудов, – представился Павел. – Можно с вами побеседовать?

– В качестве кого: подозреваемой, потерпевшей или свидетеля?

– Все эти качества подразумевают лишь одно процессуальное действие – допрос. А я хотел бы именно побеседовать.

– Познакомиться хотите? – улыбнулась Тома. – Мол, давайте поболтаем. Вы же видите, я занята.

– Я тоже не развлекаться сюда пришел. К тому же ничего путного вы сегодня уже не придумаете.

– Ладно, – неохотно согласилась Тома. – Поболтать так поболтать.

– Побеседовать, – уточнил оперуполномоченный.

– Какая разница? – Тамара удивленно вскинула брови, когда увидела поданную ей руку, оперлась на нее и спрыгнула со стремянки. – Я думаю, наша болтовня не для посторонних ушей. Пойдемте в книгохранилище. Там тихо и уединенно.

Тома не кокетничала специально, просто у нее была такая манера общения с мужчинами.

– Вам настолько доверяют в библиотеке?

– Это я им доверяю. Там мои работы стоят.

Высокие металлические стеллажи тесными рядами заполняли зал. Они доходили почти до самого потолка, от чего были похожи на небоскребы, а проходы между ними казались улицами. Шаги девушки и опера разрушили тишину. Тома подвела Анкудова к журнальному столику с электрочайником, вазочкой с дешевым печеньем и банкой растворимого кофе, села в потрепанное кресло.

«Ну вот, – с тоской подумал Павел. – В кабинете ее отца стоял. И теперь все повторяется, она сидит, я стою».

– Можете взять стопку журналов и сесть на нее, – словно прочитала мысли опера Тамара.

Анкудов подтащил перевязанную шпагатом стопку журналов с красноречивым для следователя названием «Знание – сила». Теперь обстановка стала почти домашней. Тихо закипал чайник.

– Вас отец ко мне прислал?

– Ни в коем случае. Я бы даже просил, чтобы он не знал о том, что я приходил. И уж тем более не заговаривайте с ним о теме нашей беседы.

– Многообещающее начало, – улыбнулась Тамара. – В таком случае я вам даже кофе приготовлю. Слушаю.

– Это вы вызвали полицию в фитнес-центр «Парадиз»? – с добрым прищуром поинтересовался Анкудов.

– Не стану отпираться. Я это сделала.

– Почему?

– Почему не стала отпираться?

– Нет, почему позвонили?

– Потому что все, о чем я сообщила, правда. А родители еще с детства меня учили: если происходит что-то нехорошее и подозрительное, то следует обращаться в милицию.

Опер помолчал, дождался, пока Тома нальет кипятка в его чашку.

– Что именно вы видели?

– Очень мало. И трактовать это можно по-всякому. Я забыла в раздевалке сауны свой планшетник и вернулась забрать его уже после закрытия центра. Знала, что охранник остается там на ночь. Я видела там каких-то людей, слышала выстрел и крик, что кого-то убили. Но охранник мне сказал, будто это кто-то просто выпил лишнего и стрелял из травматики. Вот и все.

– Вы ему поверили?

– Нет. Потому и позвонила в полицию.

– Если потребуется, вы повторите свои показания официально?

– Что вы подразумеваете под «официально»?

– Под протокол или в суде, – уточнил Анкудов.

– Нет, – покачала головой Тамара.

– Причина?

– Можно не отвечать на этот вопрос? – в глазах у девушки появилась обида.

– Вы вообще могли не беседовать со мной.

– Отец запретил. Вы же знаете, чья я дочь?

– Естественно.

– Он профессионал, ему лучше знать, что мне следует делать, чего не следует.

– Я тоже не с улицы пришел. Жаль, что не согласились. Но вы и так мне сильно помогли. Спасибо. Честно говоря, я не рассчитывал и на это.

– Я в самом деле не знаю точно, что там произошло. Просто сильно испугалась.

Оперуполномоченный допил кофе.

– Извините, что оторвал от дел. Я, правда, в живописи не разбираюсь, но мне ваши картины понравились.

– Приходите на открытие выставки. Вы на машине?

– Пешком. А что?

– Хотела попросить вас завезти картину в мою мастерскую. У меня там есть еще один вариант «Рождения Афродиты».

– Я могу и в руках занести, заодно и провожу вас, – Павел пытался убедить себя в том, что просто хочет по дороге разговорить девушку, но дело было в другом.

* * *

Они прошлись по центральной улице. Анкудов нес в руках завернутую в шелестящую бумагу картину. Мастерская Тамары располагалась, как и положено у художников, на мансарде старого дома в центре города. Подполковник Гандыбин мог себе такое позволить. Широкая деревянная лестница скрипела под ногами. Тома открыла дверь и пропустила Павла вперед.

– Проходите.

В темноте мансарды пахло красками, скипидаром, таинственно поскрипывали стропила старого дома. Щелкнул выключатель. Анкудов осторожно поставил картину к стенке и тихо выдохнул. Поперек мансарды из угла в угол была протянута веревка, к ней прищепками были приколоты большие листы эротических черно-белых фотографий. На каждой из них была Тамара. Никакого намека на разврат. Все вполне целомудренно и красиво. Ромашковое поле, а по нему бежит обнаженная девушка. Тамара сидит на деревянных мостках, повернувшись к камере спиной, и смотрит в объектив через плечо.

– Вы сами себя снимаете? – задал абсолютно идиотский вопрос Павел. Просто повисшее в воздухе молчание стало уже неудобным.

– Как когда. Извините, вы не должны были видеть эти работы. Я забыла, что они тут висят. У меня редко бывают посторонние, – Тамара выключила свет.

В темноте обострились запахи мастерской. Загадочно колыхались на веревке неразборчивые в полумраке снимки. Павел различил дыхание девушки.

– Боже, как стыдно. Получается, будто я специально привела вас посмотреть, – шепотом проговорила она.

– Я пойду? – спросил Анкудов.

– Спасибо вам. И еще раз извините.

Странные чувства поселились в душе Павла. С одной стороны, ему, как и всякому бы другому мужчине на его месте, хотелось обнять Тамару или хотя бы провести рукой по ее волосам, чтобы понять – оттолкнет, не оттолкнет. Ведь обстановка была идеальной для интрижки, а то и для начала более серьезных отношений: полумрак, мастерская, в которой они одни, и небольшая общая тайна, случайно возникшая между ними. Но с другой стороны, он ни на секунду не забывал, что Тома – дочь его начальника. И всякая попытка сблизиться с ней будет похожа на мелкую, гнусную месть подполковнику Гандыбину. Мол, ты со мной так поступил, а я зато твою дочь трахаю!

Именно это мерзкое слово почему-то пришло в голову Анкудову, засело в ней. Оно и разрушило идиллию.

«Да не буду я ее трахать! – подумал Павел и тут же сам себе возразил: – А она, между прочим, ничего тебе и не предлагала. Умерь фантазию, опер самонадеянный».

– Я пошел, – словно не обращался к Тамаре, а сам себе отдавал приказ, произнес Анкудов и вышел из мастерской художницы.

Глава 7

На душе стало совсем погано. Единственно возможное в таких случаях лекарство, которое знал Анкудов, – водка. Могла бы помочь и изнурительная работа, но ведь опера отправили в отпуск, отстранив от всех дел. Выпивать в одиночестве в своей холостяцкой квартире Анкудов не был приучен. Так и спиться недолго. Он завернул в недорогое кафе, где и раньше нередко пропускал законную «сотку» после службы.

За столиком, хоть и пьешь в одиночестве, но все же рядом люди. Слушаешь краем уха чужие разговоры. Понимаешь, что не у одного тебя так плохо в жизни или по службе. Или же, наоборот, радуешься чужим удачам. А захочешь, можешь всегда завести ни к чему не обязывающий разговор с народом за соседним столиком.

Павел вливал в себя одну рюмку за другой, пытаясь погасить горечь обиды. Почти не закусывал и, тем не менее, почти не пьянел. Народу в зале становилось все меньше. Все-таки завтра рабочий день. Особо по сторонам опер не глядел, не было желания ни с кем говорить. Не станешь же рассказывать посторонним о своих проблемах.

Когда в очередной раз Анкудов подошел к стойке и заказал «сотку», бармен опрокинул бутылку над мерным стаканом, нацедил «пятьдесят» и абсолютно неожиданно добавил:

– Больше нет. Всю водку выпили.

– Я, что ли, выпил? – Анкудов даже подумал, что его разыгрывают.

– Нет, я серьезно. Кончилась. Редко, но такое случается. Не привезли вчера новую партию спиртного. Думал, на сегодня хватит. И не угадал.

– Точно? – все еще не верил в реальность подобной ситуации Павел.

– Абсолютно. Могу предложить коньяк, пиво.

– На твой коньяк моей зарплаты не хватит, – усмехнулся Анкудов, рассчитываясь за «полтинник». – И от пива увольте. На понижение градуса я никогда не иду.

– И это правильно, – похвалил бармен.

В конце концов, трагедии не случилось. И так Анкудов собирался остановиться, поэтому какая разница – «сто» или «пятьдесят»?

Он вернулся к своему столику, опрокинул рюмку и почувствовал, что все-таки именно того «полтинника», на который он уже настроился, ему и не хватает. Но что поделаешь?!

И тут к нему торжественно подошел бармен, на подносе он держал пивную кружку, наполненную до краев темно-янтарным напитком.

– Я же говорил, что пива мне не надо, – изумился Анкудов. – К тому же темного я не пью вообще.

– Это не пиво, а хороший коньяк, – таинственно проговорил бармен.

– А почему тогда он в пивном бокале? – недоумевал опер и даже подумал, что перебрал, раз ему такое мерещится. – Зачем ты мне его принес?

– Это вам вон от того господина за угловым столиком, – бармен поставил пивной бокал и сделал жест рукой в сторону мужчины, продолжавшего сидеть к Анкудову спиной.

– Что за черт?

Но бармен уже перекочевал за стойку. Павел поднялся и с бокалом, в котором плескался, судя по запаху, самый настоящий коньяк, двинулся к «благодетелю».

– Дорогой, спасибо за заботу, конечно, но я таких проставонов не люблю.

Мужчина за угловым столиком встал, повернулся и, хитро прищурившись, поглядел на Анкудова. Тот чуть бокал не упустил из рук.

– Колька… Копоть, – признал опер появившегося черт знает откуда после стольких лет отсутствия детдомовского друга.

– А то! – воскликнул тот. – Да погоди обниматься, коньяк разольешь! – всего на секунду Копоть избежал объятий, перехватил бокал, поставил его на стол.

Вот тогда уж друзья детства и обнялись.

– Ты где пропадал? Зачем бармену сказал коньяк в пивной бокал налить?

– А чтобы ты бутылку случаем не взял да с ней и не ушел. Теперь уж со мной выпить придется, это точно.

– Да я и не против…

Опер поднял наполненный до краев бокал и осторожно, чтобы не пролить, прикоснулся к стакану Копотя.

– За встречу! Ух, Колька, как я рад тебя видеть! Сколько лет, сколько зим! – бывшие одноклассники синхронно выпили и, не сговариваясь, закурили.

– Ты закусывай, закусывай давай, а то развезет как манную кашу по столу. – Копоть придвинул к другу блюдо с мясной нарезкой. – Ну и рассказывай: как живешь, чем занимаешься? Жена, дети, теща, дача, долги?

– Коль – ты издеваешься? Даже на свидания времени выкроить не могу – все в работе… – Анкудов задумчиво рассмотрел кружку на свет и, тяжко выдохнув, сделал несколько глотков. – В полиции служу, порядок охраняю, мразь всякую ловлю. А ты как? Слышал, что все сроки мотал…

– Даже не спрашивай. Как тогда, в детдоме, залетел – так вся жизнь под откос и пошла.

Опер положил ему на плечо руку.

– Да-а, кому жизнь – мать родная, а кому – как теща-сатана. Подожди, я на минуточку… – Пашка, слегка покачнувшись, поднялся из-за стола и направился в сторону туалета.

Надо же, почти не изменился, словно и не было этих лет, расставивших их на разные клетки шахматной доски. Поди угадай – кто за белых, кто за черных? Копоть поймал себя на мысли, что не растерял дружеских чувств к Пашке за все эти двадцать с лишним лет. Просто среди суровых «зоновских» будней они опустились на самое дно души, схоронились до лучших времен.

Еще тогда, в больнице, Колян узнал в опере, навещавшем Индуса, старого друга Анкудова. И эта их встреча в баре была далеко не случайной – Копоть с годами научился ничего не делать просто так. С одной стороны – приятно было увидеться со старым другом, вспомнить прошлое, поговорить по душам. Но параллельно с этим чисто человеческим желанием у Копотя в голове мгновенно завертелись колесики математических расчетов. С помощью Пашки можно будет раскрутить дело Индуса, найти убийцу – или убийц, – разобраться с общаком, наказать виновных. Свой человек в полиции при таких делах – большая удача. Осталось только подвести Анкудова к этой мысли. Но – осторожно. Излишняя напористость может только повредить.

– Колян, наливай, у меня тост! Ах да, забыл – уже все налито! Короче, давай за нас!

И, со звоном чокнувшись, выпили.

– А помнишь? Лет по девять нам было. Как ночью залезли в спальню к девчонкам и разрисовали всем лица сажей, а эта с длинной такой косой, как ее… Не важно, в общем – так вертелась, что мы ей на подушку пепла насыпали – все равно за ночь размажет. Ее потом остригли, чтоб с волосами лишней возни не было, – хохотнул Колян. – А как в обувь червей напихали? – Пашка вспоминал взволнованно, с горящими глазами – словно перенесся обратно в детство, в тот ненавистный детдом, в котором, оказывается, были не только слезы бессильного унижения, но и забавные моменты.

– Ага, а еще как ходили в душ подглядывать, а уборщица, тетя Дуся, гоняла нас за это шваброй.

Колян улыбнулся, на щеках прорезались ямочки – и на мгновение он превратился из взрослого уголовника в задорного десятилетнего мальчишку, перед которым лежит весь мир и который с радостным удивлением понимает – все возможно, он сам может выбирать, кем стать и куда в этом огромном мире податься.

– А помнишь, Паш, как мы на море сбежать собирались? Как сидели часами, рассматривая карты и маршруты, как бегали на вокзал – смотреть расписания поездов… Помнишь? Все время товарняками, чтоб билеты не покупать. И непременно в Крым, в Севастополь! В мореходку поступить, по набережной гулять, теплынь круглый год… Лежи кверху брюхом – никому до тебя дела нет… Ээх, детство! – глаза Копотя азартно горели.

– Ага, – перебил его Павел, – вот только расписание товарняков узнали лишь до Тулы, а дальше – сели на мели… Да и кому ты нужен был – в мореходке?

– Ну и хрен с ней, с мореходкой, – горячо возразил Колян, – поехали бы в Херсон – там арбузы с тебя ростом, щелкнешь пальцем – и лопнет. Помнишь, Варька говорила, у нее там какая-то родня? Жрали бы арбузы, валялись на пляже кверху брюхом…

– Далось тебе это «кверху брюхом»! – печально ухмыльнулся Анкудов. – Интересно, где сейчас Варька… Втроем же бежать собирались, – некстати вспомнил опер, глядя на дно кружки.

– А я думал, вы хотя бы отношения поддерживаете. Ладно, меня можно понять, я по зонам мотался. Но ты-то здесь всю дорогу был – мог бы и не терять из виду.

– Да она сразу после детдома поступила то ли в техникум, то ли в училище, уехала, никому даже не сказала куда, – Пашка молодцевато и как-то отчаянно взъерошил волосы на затылке, вытащил из пачки очередную сигарету и глубоко затянулся. – А я-то, дурак, надеялся, что у нас может что-то получиться. После того случая с убийством Комбата мне показалось, что она стала еще беззащитнее, что она нуждается в моей помощи. Не сложилось. У других жены, дети, а мне до сих пор она снится.

Сквозь густой дым глаза Анкудова как-то стеклянно блестели, Копотю показалось даже – друг детства вот-вот пустит слезу, а это не по-пацански.

– Ну вот, полетела душа по кочкам! – Николай весело ударил друга по плечу. – Не кисни, Пашка, – на наш век баб хватит. Кстати, о них: – Девушка, нам бы еще закусочки и соку томатного. – И уже суровым тоном – к Пашке: – Проехали, друг. Чего бередить старые раны… Мне несколько лет понадобилось на нарах, чтобы смириться с тем, что никогда ее не увижу. Ты лучше поделись, как тебя в мусора угораздило попасть. И закусывай – разговор будет длинным, полагаю. Мы ведь никуда не спешим?

Анкудов на минуту замолчал, задумался. Было поздно, и в бар начала стягиваться ночная публика – любители дискотек, алкоголя, легких знакомств и прочих радостей темного времени суток. На танцполе уже подергивалась в такт музыке подвыпившая молодежь.

– Знаешь, после того, как тебя увезли, я кишками своими поклялся, что пойду в милицию. Защищать таких, как мы – бесправных, обманутых. Нет, я, конечно, видел, что нашему участковому, Андреичу, была по барабану и справедливость, и закон. Лишь бы директор вовремя бабло отстегивал. Да и начальство Андреича тоже думало лишь о том, с какого еще лоха деньги снять. Но мне казалось, что вот приду, наведу порядок. Буду ловить воров, вымогателей, стану примерным опером… Ага, навел, – Анкудов отхлебнул коньяка, слегка поморщился и непослушной рукой попытался подцепить на вилку ускользающий ломтик колбасы.

– Что, неприятности? – Копоть понимающе покачал головой. – А я сразу понял, что ты мент. Не обижайся, у нас ласково мусоров не называют.

– Все нормально, зарраза! – опер взмахнул вилкой, колбаса улетела за соседний стол. Оба проводили ее взглядом.

– Пашка, будь проще. Помнишь, как нас учили – рыбу, птицу и молодицу – берут руками. А колбаса – она тоже женского рода. – Колян масляно улыбнулся и продолжил: – Вот смотри, на земле все в равновесии – мужики и бабы, волки и овцы – хотя это не совсем точно – вот, волки и овчарки. Если есть такие, как я, то должны быть и менты, чтобы не давать нам расслабляться, – Копоть для наглядности несколько раз ткнул себя и Пашку в грудь твердым как гвоздь указательным пальцем.

– Ага, точно. А если бы не было таких, как ты, – мы, менты, исчезли бы как класс.

– Ну так что за проблемы у тебя? Может, чем и смогу выручить? – в одно мгновение с лица Копотя исчезла улыбка, взгляд стал острым и цепким. Бывший зэк придвинулся к другу детства, всем своим видом выражая готовность выслушать и, главное, – помочь.

– Да куда тебе, это наши служебные разборки. Хотя ладно, расскажу. Но сначала еще по глотку – за нас! – опер выпил и, занюхав лимоном, довольно крякнул.

Пока Анкудов (уже слегка путано) рассказывал про убийство Индуса, продажность Гандыбина, описывал все подробности своего провального расследования – не обошел вниманием и поход в «фитнес-центр» бандита Лаврецкого, – в баре стало тесно от публики. Люди жались у стойки, тискались на танцполе, разгоряченные алкоголем и движением парочки уединялись по закуткам. Столики были заняты в большинстве своем уже заметно нетрезвыми посетителями, они вразнобой выкрикивали тосты и выясняли отношения с подвыпившими собутыльниками и друзьями.

– Я этого малолетнего говнюка Лаврецкого, суку, на месте придушил бы! Мало того, что наркотой торгует, казино подпольное завел себе, проституцией балуется, так еще и девчонок этих на коротком поводке держит, как рабынь. Да на зоне за такое сразу закукарекал бы! И знаешь что? Знатный бы вышел из гаденыша петух!

– Пашка, тихо, не кипятись ты, успокойся, хлебни вот, – Копоть протянул разгорячившемуся другу стакан сока. – Выход можно найти даже из безвыходных ситуаций. И то, что они тебя держат на крючке, еще не конец света. Слышал я про этот «фитнес-центр». Я на зоне и круче людей видел, чем ваш Лаврецкий. – Копоть окинул взглядом подвыпившего опера, посмотрел на часы. – Слушай, давай обменяемся телефонами и на трезвую голову все обсудим. А то внутри столько коньяка, а вокруг столько шума, что просто крыша едет, – он достал мобилу, записал номер Анкудова, продиктовал свой.

Вызвав такси, Копоть вышел с другом на улицу. Они закурили, ожидая машину.

– Кстати, а что это за подполкан такой – Гандыбин? – вернулся к разговору Копоть.

– Да начальник ОВД, продажная тварь, под ним весь район ходит. Раньше бандиты дань собирали, а теперь вот такие, как он, упыри их место заняли.

– Понятно. Ладно, пока. До завтра, – увидев приближающееся такси, Колян на прощание пожал оперу руку. – Ничего конкретного не обещаю, но что-нибудь обязательно придумаем.

Анкудов плюхнулся на заднее сиденье, автоматически назвал адрес, и машина бесшумно покатила по прохладным ночным улицам города. Мимо пустынных дворов, площадей, скверов. В голове у опера шумело, в глазах все плыло, мелькало и сливалось в какие-то цветные пятна. На время ему удалось избавиться от изматывающей мысли: как-никак, а отстранение от дел ничего хорошего не сулило. Могут организовать и увольнение из органов – подполковник частенько грозился это сделать, но все как-то спускал на тормозах. А сейчас, когда завертелось такое дело, когда Анкудов явно путается под ногами, – начальник точно попрет несговорчивого подчиненного.

Вернувшись в бар, Копоть подошел к стойке и положил перед барменом несколько купюр.

– Спасибо, братан, за помощь. Честно говоря, я боялся, что наш фокус с водкой не проканает. Налей мне еще 50 коньячка, на посошок, – Колян опрокинул рюмку и, попрощавшись, вышел на улицу. На такси ехать не хотелось. Да и сколько там идти: если напрямик, съемная квартира в 15 минутах ходьбы, можно и прогуляться. Тем более что за годы тюрьмы он отвык от ароматов свободы, тишины ночного города, шелеста листьев. Копоть свернул на тропинку и исчез в темноте городского парка.

* * *

В светлом платье, развевающемся на ветру как знамя, соломенной шляпке, завязанной лентами под подбородком, – и босая – Тамара стояла у холста, нанося последние мазки. Перед ней открывался изумительный пейзаж: голубая вода Оки, чистое безоблачное небо с летящими росчерками ласточек. А вдали, на противоположном берегу, темнела до самого горизонта зубчатая кромка леса. Отражая летние солнечные лучи, река неспешно несла свои воды между покрытых изумрудной травой берегов. Сочная зелень так и манила прилечь. Однако никто на берегу не поддавался этим призывам – невдалеке от Тамары расположились еще с десяток молодых художников, решивших выбраться в этот погожий денек на пленэр. Умело запечатленная красота нетронутой природы всегда ценилась городскими жителями. И художники об этом прекрасно знали.

– Тамара, ваша картина просто великолепна. – Со спины к девушке подошел молодой человек в берете и игриво заглянул ей в глаза. Чтобы проделать этот трюк, ему пришлось чуть ли не с риском для жизни вытянуть шею. – Можно вас попросить зайти как-нибудь ко мне в гости, взглянуть на мои работы – я очень ценю ваше мнение.

– Саша, мое мнение такое – не мешай. Иди вон лучше к Светке приставай – она, я думаю, будет без ума от твоих картин. – Тома ехидно посмотрела на поклонника и продолжила рисовать.

Саша испарился, но на его месте минут через десять возник еще один молодой человек, потом еще. Тамаре было не в новинку отшивать этих милых влюбленных мальчиков, заглядывавшихся на нее с того самого дня, как она поступила в Академию искусств. Ни один пленэр не обходился без этих наивных попыток поговорить о высоком и вечном – и попутно пригласить на свидание.

– То-ома-а, уже четыре часа, сворачивайся и айда с нами, тут недалеко есть неплохой ресторанчик. Посидим, отдохнем, – Леша был ее однокурсником и уже который год пытался подняться из категории друзей в почетный статус возлюбленного.

– Я уже с подругами договорилась. В другой раз, – девушка обернулась к парню и, зажмурившись от солнца, как бы извиняясь, пожала плечами.

Вдалеке, на вершине холма, блеснул солнечный зайчик. Тома, приложив ладонь козырьком ко лбу, присмотрелась: там стоял джип. Папа. Опять двадцать пять. Сколько можно его просить не беспокоить на пленэре, это мешает сосредоточиться. Мало ей того, что эти балбесы пристают поминутно, так еще отец со своими «срочными» делами появляется невпопад.

– Привет, дочка! – Гандыбин подошел и, нежно обняв, поцеловал в щеку. После чего грозно посмотрел на Лешу и ткнул пальцем: – А это что за ухажер? Непричесанный, небритый, как бомж. У нас в армии такие из нарядов не вылезали.

– Вообще-то я не бомж, а художник, – попытался было возразить парень.

– Знаю я вас, художников. Сегодня любовь, а завтра – все, одна морковь. Скажи мне лучше, что это за профессия? Я понимаю, девушки – им положены всякие там искусства. А мужик должен не кисточкой махать, а работать и зарабатывать.

– У вас устаревшие взгляды, – с вызовом ответил парень. Еще минуту назад увлеченно наносившие краску на свои холсты участники пленэра с любопытством смотрели в их сторону.

– Ладно. Был бы я твоим отцом…

– Папа, успокойся, – дочь сердито сдвинула брови и с укоризной посмотрела на него.

– Пошли в машину, разговор есть. А тебя я чтобы не видел больше рядом с ней, – Гандыбин взял дочь за руку и потянул в сторону джипа.

– Отпусти, я и сама могу ходить, – Тамара вернулась за оставленными на берегу шлепанцами, медленно обулась и не спеша пошла за отцом к машине. Едва закрыв дверцу салона, девушка горячо бросилась защищать своего друга.

– Пап, вот очень зря ты так на Лешу. Он талантливый художник и порядочный человек. Зачем ты так…

– Влюбилась, что ли? – недоверчиво спросил отец.

– Нет. Просто мне не нравится, когда ты вот так на людей набрасываешься. Как тебе не стыдно! Я ведь взрослая, это мои коллеги, и вообще – брось свои замашки! Мне даже неловко…

Подобная сцена происходила не впервые. У отца это было что-то вроде привычки – постоянно контролировать дочь: где она, с кем, чем занимается. Тамара уже не знала, как бороться с этим.

– Доченька, я ведь для тебя живу… Могу в Италию отправить смотреть картины мастеров ваших всяких и выставку тебе организовать, и все остальное… Зачем ты так?

– Но ведь я просила не приезжать сюда, – от бессилия на глазах Тамары выступили слезы, нижняя губа задрожала: – Имею я право голоса или я никто?!

– Ну что ты, что ты. Я же хочу как лучше. Я волнуюсь за тебя, – успокаивал Гандыбин, целуя дочь в лоб и обняв за плечи. – Честное милиционерское, больше такого не повторится, обещаю.

– Никакого контроля? – девушка подняла голову и, вытирая кончиками пальцев слезы, доверчиво посмотрела в глаза отцу.

– Ну, не то чтобы совсем, но на природу эту вашу больше приезжать не буду. Договорились? – он улыбнулся, игриво подмигнул и вытащил из бардачка небольшую коробочку. – А это тебе подарочек небольшой. По дороге купил.

Тамара взяла ее, осторожно открыла. Внутри лежало изящное и недешевое золотое колечко. Девушка надела его на палец и подняла на свет. Три чистейших изумруда заиграли на солнце.

– Ой, пап, спасибо. Ты лучше всех, – она обняла отца за шею. – Правда, иногда настолько упрямый, что хоть плачь.

– Каким страна воспитала, такой и есть. Тут уж ничего не поделаешь.

– А про Италию ты не врешь, серьезно? – дочь с блеском в глазах посмотрела на отца.

– Как я могу врать? Вот немного подкоплю денег, и займемся этим делом. Ты ведь у меня принцесса, а не какая-то там Люся из третьего подъезда. Кстати, чего я сюда заехал. Хотел сказать, что на завтра нас пригласили в гости Лаврецкие.

– Что-то мне не хочется туда. Этот их сыночек – персонаж, мягко говоря, неприятный. Да и что мне там делать? Это же ты дружишь с его родителями. Вот и езжай.

– Эй-эй, придержи коней, Тамара, – я пообещал, что ты тоже будешь. Поэтому никаких «не хочу». Надо – значит, надо. Ладно, я поехал. Тебя подвезти?

– Не надо. За мной девочки сейчас приедут. Пока, – Тамара вышла из машины со смешанными чувствами.

С одной стороны, она любила отца и знала, что он ее любит и готов за нее пойти хоть в огонь, хоть в воду. Но если Гандыбин вдруг что-нибудь вбил себе в голову, то мнение окружающих, включая жену и дочь, не имело никакого значения. Все подчинялось его прихоти, его желанию, его воле. Возражения не принимались ни под каким предлогом.

* * *

У Николая Копотя в голове в общих чертах уже вырисовался план, как решить и свои проблемы, и проблемы Пашки. С самого утра он сел в междугородную маршрутку и направился в соседнюю Тулу. Дорога была недолгой, часа два максимум. Рядом с ним устроилась полноватая женщина лет сорока и несмотря на ранний час довольно энергично начала «осваивать пространство».

– Ой, мужчина, извините, я вас, наверное, придавила, – с улыбкой обратилась она к Копотю. – Надо мне срочно садиться на диету.

– Да ничего страшного, – Колян вежливо улыбнулся в ответ. Попутчица явно была из разряда пассажиров, готовых всю дорогу «ездить по ушам».

– А вы куда, до самой Тулы? Меня Алла звать, кстати, – женщина протянула пухлую ручку, Копоть слегка пожал ее.

– Николай. Да, до нее, родимой, еду.

– А у меня там мама заболела. Приходится каждую неделю вырываться из дома, чтобы проведать. Ой, смотрите, смотрите, какое красивое небо, – попутчица привалила Николая примерно половиной своего веса в попытке дотянуться к окну и ткнуть пальцем в центр восходящего солнца. Картина действительно была величественной и вдохновляющей – если бы ею не мешали любоваться. Николай с тоской посмотрел на небосклон, по которому над удаляющимся городом медленно плыли тучи, похожие на багряные каравеллы.

– Ага, ничего так, – нехотя буркнул Копоть. Его уже начала утомлять болтливость соседки, и с этим нужно было что-то делать.

– Вы не против, если я немного подремлю? – как можно вежливее, чтобы не обидеть, спросил Николай.

– Нет-нет, что вы, – замахала женщина руками. – Какая я все-таки некультурная. Вечно лезу к людям со своими разговорами.

Копоть устроился поудобнее и закрыл глаза. Попутчица же, оглянувшись по сторонам, переключилась на сидевшего через проход дедушку, неосмотрительно поинтересовавшегося у нее, который час.

Николай еще раз прокрутил в голове план на ближайший день. До вечера нужно было успеть наведаться в гастролировавший в Серпухове цирк-шапито, где работал свой человек, решить дело и тут же рвануть назад. Задумавшись, Копоть незаметно для себя задремал. Перед глазами поплыли картинки из детства: солнечное лето, первая сигарета за сараем, купание на речке, подглядывание за девчонками, кривляния за спинами учителей и яркие красные двойки в дневнике. За годы воровской жизни ему никогда ничего подобного не снилось. В основном – серый шум, словно в телевизоре после окончания последней передачи. Да и ничего странного в этом не было – ведь и жизнь его была такой же серой и незапоминающейся. Ограбил, прокутил деньги – в тюрьму. Ограбил, прокутил – в тюрьму. И так по кругу. Видимо, возвращение в родной город подняло из каких-то сокровенных глубин воспоминания о том неиспорченном подростке, который хоть и жил в детдоме, но смотрел на мир с надеждой на счастливую жизнь.

– Мужчина! Да мужчина же, проснитесь наконец! – попутчица Алла дергала Копотя за рукав, крича в самое ухо. – Спит как убитый! Приехали уже!

Николай вскочил и посмотрел в окно. На автовокзале сновали толпы людей, из громкоговорителя диспетчер металлическим голосом объявляла о приезде-отправлении очередных рейсов. Копоть встал и чуть не рухнул в проходе.

– Ногу отсидели? Ничего, через пять минут пройдет. До свидания, – соседка Алла дружески улыбнулась, кивнула на прощание и растворилась в толпе.

– До свидания, – прокряхтел Копоть и выскочил из маршрутки.

Была суббота, и народ вывалил на улицы целыми семьями. Мужики, отправив жен по магазинам и рассовав детей по аттракционам, сидели в кафе за пластиковыми столиками и, налегая на алкоголь, травили с друзьями байки. Публика посолиднее сидела на террасах дорогих ресторанов. Молодежь – кто гонял на скейте, кто прогуливался по аллеям с девушкой, кто расположился на лавочке с ноутбуком и бутылкой минералки. Даже голуби – и те расселись под солнцем на тротуаре, словно перед этим у них была тяжелая трудовая неделя.

Николай купил себе хот-дог и не спеша двигался по центральной улице, расхаживая отсиженную ногу. На каждом шагу с рекламных афиш и билбордов на него смотрела красочная физиономия клоуна. «Всего три дня! Цирк-шапито! Веселые клоуны, смелые акробаты, экзотические животные!», «Маг, фокусник и чародей – Леонардо Морро», – кричала реклама. Вдали, в нескольких кварталах, в небе над крышами домов парила привязанная к шнурку огромная связка цветных шаров. «Вот туда мне и надо», – Копоть вытер губы салфеткой и, закурив, направился в сторону цирка.

Утреннее детское представление началось десять минут назад. Копоть подошел к шатру и протянул деньги. Стоявшая на входе бабушка приподняла с переносицы очки и скептически посмотрела на одинокого мужчину.

– А вы что, без ребенка?

– Да, решил детство вспомнить, – Николай подмигнул контролерше и зашел внутрь.

* * *

В зрительном зале было так темно, что Копоть не заметил ступенек и чуть не покатился вниз. Сидящие рядом люди зашикали, мол, тихо. Нащупав свободное место у прохода, сел и вытянул ноги. В это время на сцене молодой человек во фраке и цилиндре, тот самый Леонардо Морро, приветственно махал зрителям огромной пилой. Перед ним в продолговатом ящике лежала барышня: с одной стороны конструкции торчала улыбающаяся густо накрашенными губами голова в диадеме, черные блестящие волосы стекали на арену, с другой – резво шевелились обутые в блестящие балетки ступни ассистентки – как бы давая понять, что ей нисколечко не страшно. Под барабанную дробь фокусник подошел к «жертве» и не спеша, держа зал в напряжении, начал пилить ящик. В зале на нескольких местах послышались испуганные женские вздохи. Сидящая рядом с Копотем девочка лет восьми-девяти закрыла глаза ладошками и уткнулась лицом в плечо мамы.

– Успокойся, успокойся, доченька. Тете ничего не будет, – зашептала та, нежно поглаживая дочь по голове.

Вот уже пила достигла середины, замерла, девушка в ящике перестала сучить балетками. Зал затих, барабанная дробь усилилась. Пила еще быстрее задвигалась и дошла до самого низа ящика. Из-за кулис выбежали двое помощников и растянули половинки конструкции в разные стороны. Ассистентка со смоляными волосами резво вскочила, тряхнула гривой и прошлась вдоль арены, не переставая улыбаться зрителям.

– Смотри, Оля, тетя живая. – Копоть непроизвольно покосился: девочка продолжала таращиться на арену расширенными от удивления глазами и спустя миг громко захлопала, вторя залу.

После этого «смертельного» номера Леонардо Морро под овации проводил ассистентку за кулисы и приступил к очередным чудесам.

– Кто хочет поучаствовать? Есть желающие? – крикнул он в зал. Поднялся лес рук.

– Вот, мужчина в зеленой рубашке. Дайте ему карты.

Слепящий луч вырвал из середины темного зала высокого блондина в очках, и его сразу же показали на экране рядом со сценой.

– Вытяните из колоды любую и держите, чтобы никто не видел.

Блондин осторожно вытянул карту из середины и прижал к груди. Фокусник задумчиво взялся рукой за подбородок.

– Бубновый валет, – крикнул он через пару секунд.

– Правильно. А как это? – блондин в недоумении поднял карту над головой, повернув ее картинкой к зрителям. Зал громко зааплодировал. Леонардо выждал, пока шум стихнет, и продолжил:

– А теперь мне нужен доброволец с часами, – фокусник соскочил со сцены и пошел по проходу.

– Девушка, вы просто очаровательны, можно вас пригласить? – он протянул руку красавице в красном эффектном платье. Та смущенно посмотрела на сидящего рядом кавалера. Тот кивнул, мол, давай, давай.

Девушка вместе с фокусником поднялась на сцену.

– Как вас зовут, прелестница?

– Наташа.

– Очень приятно. Не бойтесь, Наташа. Это совсем не больно, – пошутил цирковой «волшебник». Он достал из кармана небольшой платок. И под знакомую уже барабанную дробь набросил его на руку девушки, на которой сверкали миниатюрные часики. Буквально через мгновение сорвал платок: от часов осталась только тоненькая полоска незагорелой кожи.

– Вуаля! – расплываясь в улыбке, выкрикнул фокусник.

Девушка растерянно смотрела то на руку, то на мистера Морро.

– Спокойно, без паники. Вот вам вместо пропажи, – он протянул к «потерпевшей» руку и вытянул у нее из-за уха конфету.

Зал разразился смехом.

– А как же часы?

– Какие часы? Ах, точно. Они у вашего парня в кармане.

Прожектор выхватил из зала кавалера, который с вытаращенными от изумления глазами достал из кармана «пропажу».

Проводив девушку на место, «волшебник» и вовсе вошел в раж и начал вытягивать на сцену людей одного за другим. Сначала у женщины «пропавшие» сережки оказались в сумочке. Потом дедушка, сняв шляпу, обнаружил «исчезнувший» из кармана кошелек.

– А теперь – чтение мыслей на расстоянии. Кто не боится, что я залезу к нему в голову? – фокусник обвел взглядом зал и остановился на крупном мужчине в джинсах и рубашке. – Вот вы, поднимитесь.

Мужчина поднялся и, скрестив на груди руки, стал в выжидательную позу.

– Сейчас, подождите немного, – экстрасенс закрыл глаза и приставил руки к вискам. В зале повисла гробовая тишина. Копоть ехидно осмотрелся по сторонам – люди, затаив дыхание, смотрели то на сцену, то на мужика.

– Готово. Вы сейчас думали про то, что у вас в кармане билет на вечерний футбол, а вы еще ни в одном глазу.

Мужик озадаченно покачал головой. После чего взял протянутый микрофон.

– Про футбол – это точно. А вот про «ни в одном глазу» – не угадал, я уже немножко принял…

По залу прокатилась волна смеха. Копоть тоже улыбнулся.

– Кто еще хочет проверить мои способности? – продолжил было фокусник, но Копоть уже уверенно двигался к сцене. Взял микрофон, подошел к экстрасенсу и весело ему подмигнул. Тот несколько опешил, узнав старого знакомого, но вовремя опомнился и непринужденно продолжил шоу.

– Я вижу, вы хотите что-то нам показать?

– Конечно! Можно ваши карты?

Фокусник протянул Коляну карты, тут же вспомнив, что именно этот самый Копоть и научил его нескольким коронным фокусам.

Пока Николай развлекал публику фокусами, Леонардо задумчиво стоял в сторонке. Сколько он ни пытался забыть свою прошлую жизнь, – и вот, на тебе, – она врывается к нему снова.

С Коляном они познакомились на зоне. Тогда он был еще не Леонардо, а просто Ленькой. Из интеллигентной семьи: папа – инженер, мама – преподаватель физики в школе. Но мальчик дни напролет проводил на улице, она же его как могла, так и воспитала. Родители безвылазно торчали на работе, на сына у обоих не хватало ни времени, ни сил. Денег дома тоже особо не водилось. А тут подвернулась компания в соседнем дворе – сначала воровали жвачки с шоколадками, потом деньги, алкоголь, сигареты. В школе проблем не было – учеба давалась легко. В отличие от обычной шпаны Леня интересовался не машинами и мотоциклами, а искусством. Читал книги, ходил по музеям. Над ним подшучивали, но уважали за умение четко прорабатывать планы «дел» и за дерзость в их воплощении. Несмотря на криминальное хобби, Леня успел поступить в университет и проучиться три курса. А потом началась черная полоса. Сначала умер отец. Мать от горя очень быстро постарела и еще более отдалилась. Вскоре ее отправили на пенсию. Жили впроголодь – и парень решил больше не мелочиться, а воровать по-крупному. Первое время везло, а потом его повязали на ограблении загородной дачи. Дом оказался собственностью какого-то городского чиновника, поэтому Леню без лишних разбирательств закрыли сразу на пару лет.

На зоне пацану поначалу пришлось трудно, и, если бы не Копоть, вряд ли бы он сейчас колесил с цирком по всей стране. В первую же ночь его пытались изнасиловать. Пришлось резать себе вены, чтобы зэки поняли, что имеют дело не со слабаком, а с человеком, готовым ради собственной чести попрощаться с жизнью. Потом хотели сделать шестеркой. Колян в то время мотал очередной срок и пользовался среди зэков немалым авторитетом. Он заметил смышленого парнишку, взял под свою опеку. После отсидки кореша связались. Воры-виртуозы, они провернули на пару не одно дело. Но однажды, когда брали сейф в одной конторе, их накрыли менты. Пришлось убегать дворами – мусора бросились в погоню, открыли огонь и случайно подстрелили проходившего рядом паренька. После этого случая Ленька решил завязать с криминалом. Да и семью пора бы уже заводить. Уехал подальше, затаился – и попутно поразмыслил, где со своими умениями может заработать на хлеб с маслом. А тут как раз в газете попалось на глаза объявление о гастролях знаменитого мага и фокусника. Недолго думая, Ленька склепал за пару дней программу и проскочил после выступления к фокуснику за кулисы. Он-то и подсказал, как можно использовать свои умения.

Тем временем Копоть на сцене творил чудеса. Зал не утихал. Погрузившись в воспоминания, Ленька не заметил, как зрители просто сходили с ума от восторга. Никому не известный мужик умеет делать фокусы по правде. То у мальчика из-под пиджака пропадет майка, то у бабушки во рту окажется свернутая в трубочку банкнота.

– Господа, а что это наш маг и кудесник приуныл? – Копоть подошел к Леньке и махнул перед его носом платком. – Где ваши часы, маэстро Леонардо?

Фокусник схватился за запястье – там было пусто.

– Да вот же они, – Николай протянул свою руку, на которой красовалась «пропажа».

– А еще мистер Морро любит терять кошельки, – под общий смех и аплодисменты Копоть достал из-за пазухи кошелек Леньки и сунул ему в руки. Тот смущенно спрятал его и взял микрофон.

– Ну, что я могу сказать, браво! Как вас зовут?

– Николай.

– Аплодисменты Николаю.

Представление закончилось, и они оба ушли за кулисы. К Коляну тут же подбежал лысоватый цирковой импресарио лет пятидесяти с растянутым в восхищенной улыбке лицом, схватил его за руки и начал лихорадочно их трясти.

– Это просто великолепно. Откуда вы такой взялись? Ай, не важно. Не хотите у нас работать? Будете настоящей звездой?

– Нет, спасибо. У меня уже есть любимая работа. Извините, нам нужно поговорить с Леонардо, – Копоть положил Леньке руку на плечо и увел в дальний угол.

– Слушай, есть разговор. Где тут есть спокойное местечко?

– Ты же знаешь, я «завязал» с этими делами, – Ленька строго посмотрел в глаза бывшему напарнику.

– Да что ты, в самом деле? Столько лет не виделись, а ты… Идем выпьем, поговорим по душам.

– Ладно, есть тут рядом барчик. Только подожди минуту у входа – я переоденусь.

* * *

Заказав у официанта бутылку коньяка и легкую закуску, Николай закурил и откинулся на спинку кресла.

– Ну что, рассказывай, как жизнь? Мы ведь лет пять, наверное, не виделись?

– Шесть. Да что рассказывать – сам видел. Ездим, народ веселим, – Леня потупил взгляд и уставился на подставку с салфетками.

– Да-а, дела так себе…

– А знаешь – грех жаловаться. Денег не шибко много, но на выпить-погулять хватает. Но ты ведь не за этим сюда приехал. Колись уже.

– Ладно, не буду тянуть резину. Только давай сначала выпьем, – Колян взял бутылку и наполнил рюмки до краев. – За встречу!

– За встречу!

– Короче, слушай. Тут рядом, в Серпухове, менты грохнули авторитетного человека. Да не просто так, а хотели «общак» прикарманить…

– Стоп, стоп. Я же сказал, что давно в «завязке», – попытался было перебить Ленька.

– Да подожди ты, дай договорить.

Парень нехотя продолжил слушать монолог. Однако даже в конце энтузиазма у него не прибавилось.

– И что? Я-то тут при чем?

– А при том! Что ты заладил со своей «завязкой»? Что она тебе дала? Ездить за копейки веселить народ? Ты же не клоун – ты вор, причем первоклассный. Вот ты тогда, когда решил отойти от дел, сказал – хочу создать семью, девушку заведу, – Колян напирал на бывшего компаньона, словно танк.

– Была девушка, – грустно отозвался Ленька.

– Что-то случилось? – насторожился Копоть. Мало ли в жизни трагедий случается.

– Долгая история, проехали.

– Чего уж там, рассказывай. Может, полегчает.

– Короче, как только мы с тобой разошлись тогда, через месяца два встретил я одну. Влюбился как мальчишка. Все как обычно: цветы, кино, прогулки на пароходе с шампанским. Уже и о свадьбе подумывали. А тут ни с того ни с сего – рраз! Просыпаюсь, а рядом, на подушке – записка. Мол, прости, Ленечка, думала, люблю тебя. Но встретила другого мужчину и поняла, что ошибалась. А я уже и кольца купил, катер заказал, с музыкантами договорился… Представляешь, как красиво придумал – один на всей палубе белый столик, музыка тихо так играет, мы пьем шампанское, а у нее в бокале – колечко. Вот так собирался предложение делать. – Выражение лица Фокусника стало расплывчато-мечтательным, как на зоне, когда он делился с Копотем планами на «вольное» будущее. Потом парень как бы очнулся ото сна – рывком опрокинул стопку и продолжил: – Недели две пил, чуть с работы не уволили. Думал, найду обоих – убью. Но как-то иду по улице, вижу – идет со своей любовью. Меня аж в жар бросило, в глазах потемнело, схватил железный прут, какой под руку попал, и думаю – порешу обоих, а дальше будь что будет. И тут она как посмотрела мне в глаза – и так не по себе стало. Понял, что не со зла ушла, что счастлива теперь. Короче, не поднялась рука у меня. Жалко стало. До сих пор люблю, хоть и понимаю, что по-дурацки это как-то. Такие дела, брат.

Закончив свой сбивчивый рассказ, Ленька с печалью заглянул в пустую рюмку и отчаянно захрустел огурцом. Копоть понимающе разлил еще по одной и, подняв свою посуду, провозгласил тост:

– Да, друг, не повезло тебе тут… Но знаешь, есть у меня предчувствие, что это вот все, – Колян многозначительно обвел рюмкой заведение, – не твое. Не твой масштаб, не тот размах. Ты ж башковитый пацан, молодой, красивый… А руки – ты посмотри на свои руки – ими ж бабло можно грести, как лопатой. А баб – так штабелями укладывать, с твоими-то руками. Давай – дернем по полной за то, чтобы тебе досталась такая царевна, что сама тебе корабль закажет. – Ленька с легким скепсисом посмотрел на друга, но выпил. Друзья некоторое время задумчиво молчали.

– А знаешь, пошли они все, – уже заметно подвыпивший, Ленька стукнул кулаком по столу. – Эти бабы, эта работа. Знаешь, сколько в этом цирке нормальных людей? Нисколько! Ну, разве что дрессировщик один, да и тот скоро вконец сопьется. Пошло все к чертям! Колян, я согласен.

Копоть задумчиво поскреб отросшую за день щетину, медленно поднял взгляд от тарелки с салатом.

– Менты – суки. А если еще и на «святое» посягнули – на «общак» и на вора в законе, – тогда суки вдвойне. Нужно поставить уродов на место. Дай пять, – Леня протянул для пожатия руку.

– Ну, вот и отлично. Ты тогда не налегай сильно. Мы сегодня выезжаем. Ты далеко тут живешь?

– Неа, за две минуты домчим, если с ветерком.

Расплатившись, напарники поймали у входа в бар такси. А через два часа, собрав вещи, Леня с Копотем уже мчались по трассе в сторону Тулы.

Глава 8

– Черт, и куда он его спрятал? Ищем этот общак, как иголку в стоге сена. Дык сено – его хотя бы сжечь можно, и магнитом потом. А тут… – один из двоих полицейских, сидевших на кухне Индуса, сердито пнул ногой жестянку с остатками муки. Россыпь из различной крупы, соли и специй покрывала пол пестрым слоем, над разбитой банкой варенья у серванта с оторванными дверцами деловито роились мухи. Сам похожий на обтянутый полицейской формой куль с мукой, сержант Волчек смахнул со лба трудовой пот и отхлебнул из кружки дешевый кофе. Другой полицейский, длинный и какой-то обесцвеченный, мечтательно смотрел в окно.

– Блин, там же должна быть куча бабла и брюлики всякие, наверное, – старший лейтенант Грубин закурил, не спеша размешивая в эмалированной кружке сахар-рафинад.

– Какой-то странный этот Индус. Вроде бы авторитет, денег – куры не клюют, а живет в… вигваме каком-то – фиг вам и фиг нам, блин! – Волчек недобро осклабился. – Прочь, косорылая! Я не говно, а при исполнении! – с этими словами полицейский схватил лежавшую рядом на столе фуражку и начал энергично отгонять жирную зеленую муху. Насекомое с назойливым гулом кружило вокруг него, но далеко не улетало. Наконец Волчек не выдержал, поднялся и, на ходу всосав остатки кофейной жижи, подошел к плите.

– Поставлю еще кипяточку. Все равно уже все тут обыскали. Да и конец смены скоро, – он крутанул кран газового баллона и поднес спичку. – Бляха, газ закончился. Ну и хибара – ничем толком не попользуешься.

Грубин молча поднялся с табуретки, порылся в стоявшей в углу картонной коробке и достал оттуда электроплитку на одну конфорку.

– На, держи. Похоже, для Индуса проблема с газом не в новинку, – засунув руки в карманы, полицейский стал прохаживаться по комнате, переступая через сорванные половицы и в который раз лениво оглядывая разломанную мебель, изувеченные стены, распоротые матрасы и подушки. В воздухе висела беловатая пыль и, казалось, не спешила оседать на вываленные из шкафов вещи и осколки посуды. Волчек глубоко втянул воздух, как человек, собравшийся чихнуть, но передумавший, и остервенело почесал нос.

– В первый раз вижу, чтобы у вора в законе не было не то что плазмы, но даже обычного телика. Про компьютер я вообще молчу, – Волчек поставил на плиту чайник с водой, включил нагреватель. Потом подошел к перевернутому серванту, поднял из кучи старого хлама простенький пластмассовый электронный будильник, повертел в руках и сунул в карман.

– Ну, по воровским законам им не то что телик – жену заводить нельзя, – буркнул Грубин.

– Так то ж до царя Гороха было… Сейчас чем ты больше в законе – тем больше вор, хе-хе-хе… – Волчек рассмеялся над собственной остротой и, развалившись поудобнее на узком табурете, распустил ремень на объемистом брюхе.

– Знаешь, если найдем этот хренов общак, Гандыбин должен нам нормально отстегнуть. Ты вот, например, что себе купишь? – спросил Грубин.

– Ну, не знаю. Жена про шубу мне уже все уши прожужжала. А вообще – возьму отпуск, поеду на море. В Египет какой-нибудь или Таиланд. Там, пацаны говорили, все дешево и куча девчонок косоглазеньких. За копейки обслужат тебя по полному разряду. – Волчек разлил кипяток по кружкам и, сев за стол, мечтательно посмотрел в окно. Под деревьями в грязи копались куры, начинал моросить противный дождь. Унылая картинка резко контрастировала с расцвеченными воображением райскими пляжами, солнцем, морем, дешевыми юными красотками и прочими радостями безделья.

– Ага, слышал я про тайских девок, – иронично усмехнулся Грубин. – Ты ее поишь, кормишь, ведешь в номер. А в самый ответственный момент оказывается, что это не баба, а пацан размалеванный с силиконовыми сиськами.

– Ну, ты гонишь!

– Вон, у Михалыча спроси, из Ленинского райотдела. Он в прошлом году ездил – потом месяц плевался. Говорил, лучше бы в Крым или в Сочи махнул, там такого кидалова нет.

– Спрошу, если увижу, – Волчек безразлично махнул рукой. – Ладно, идем, темнеет уже. На сегодня хватит.

Допив по второй кружке кофе, полицейские, еще раз наскоро осмотрев разгромленное после обыска жилище, сели в машину и отправились по домам.

* * *

Начальник местного ОВД подполковник Гандыбин с дочерью и овчаркой Рексом жили в шикарном загородном особняке, который сам хозяин называл не иначе как «усадьбой». Коттеджный поселок буквально за несколько лет отстроили в нескольких километрах от трассы Москва – Симферополь. Случайные люди туда не попадали. В нескольких десятках особняков жили далеко не простые смертные. Начальники всевозможных мастей, владельцы фирм, чиновники, военные чины. Вокруг каждого имения возвышался внушительный забор, из-за которого время от времени долетали лай собак или крики строителей, возводивших хозяевам очередную пристройку для сауны, бильярдной, кальянной либо просто домик для прислуги.

Участок под усадьбу несколько лет назад подполковник купил у самой дороги, около въезда в поселок. Теперь же прямо над забором маячил огромный билборд с рекламой небольшого банка здешнего старожила. Бывший сотрудник КГБ, успевший в девяностые годы урвать свой кусок и вовремя ушедший в тень, занимался теперь тем, что помогал старым коллегам – а ныне влиятельным государственным мужам – прокручивать немалые суммы. За разумный процент, разумеется. Гандыбин тайком завидовал соседу, за всю жизнь не ударившему палец о палец. Он, проведший бедное детство в провинциальном городке, теперь неосознанно старался переплюнуть банкира в показной роскоши. Во дворе у начальника ОВД красовались размеченные ландшафтным дизайнером клумбы, между которыми извивался искусственный ручеек. Газон через день подстригал садовник, а около входа в дом стояли статуи «под Древнюю Грецию». Гандыбину казалось это высшим шиком – хотя его дочь и скептически морщила носик. Подполковник твердой рукой заправлял обустройством их семейного гнезда и, если и советовался с Томой, то уступал разве что в мелочах. После первого своего значительного повышения по службе Гандыбин начал получать большие деньги. Завел любовницу – как сам признавался, «для престижу» и, как положено было в его новой среде, почти ровесницу дочери. Снял для нее квартиру в центре. Однако в дом не водил и с Томой не знакомил. За все 14 лет, прошедшие с тех пор, как подполковник похоронил жену, о новых семейных узах он даже не задумывался. Слишком тяжелой поначалу казалась утрата. А потом – дом, работа, развлечения. Да и возраст не тот, чтобы привыкать к новому человеку рядом. Так что полноправной хозяйкой в доме со дня его постройки безраздельно была Тамара Гандыбина.

В тот день было все как обычно. Позавтракав с дочерью, подполковник дождался служебную машину и укатил на работу. Леня-фокусник, наблюдавший за исчезающим за поворотом джипом, дожевал гамбургер и тщательно промокнул углы рта салфеткой. После чего взял лежащую на соседнем сиденье черную папку и направился к дому полицейского. Если бы его увидела сейчас родная мать, то ни за что не узнала бы. Выглядел он как преуспевающий менеджер крупной фирмы: дорогой костюм, до блеска начищенные туфли, строгий галстук, аккуратно расчесанные на ровный пробор волосы недешевого, опять же, парика. Завершающим штрихом стали накладные усики – такие в кино 30-х носили американские финансисты и гангстеры. Фокусник еще раз окинул взглядом вздымающийся из-за забора дом. Если грабануть такую хату – всю жизнь можно не работать. Он стряхнул с плеча пылинку, подошел к видеодомофону и нажал кнопку.

– Кто там? – отозвалась через минуту Тамара.

– Добрый день. Вас беспокоят из охранной фирмы, – Леня улыбнулся и показал на видеокамеру свое удостоверение.

– Что-то случилось? – спросил юный женский голос.

– Дело в том, что я из фирмы по установке охранной сигнализации. От вас вчера поступил заказ… – парень не успел договорить, как его перебили:

– Это какая-то ошибка, мы ничего не заказывали…

– Странно. Вот тут у меня написано – сигнализация на окна верхнего этажа, – он раскрыл папку с бланком заказа.

– Может, вы ошиблись адресом?

– Что ж, наверное, оператор напутал. Извините. Только у меня просьба – не могли бы вы здесь расписаться? А то у нас такое начальство: придерется, что прозевал заказ, неприятностей не оберешься, – парень протянул папку и ручку.

– Конечно, проходите, – в железной калитке щелкнул замок, и молодой человек прошел внутрь. Из дома вышла стройная девушка в льняном платье, спустилась на несколько ступенек и остановилась у дорожки, поджидая «агента охранной фирмы».

«Красавица, богиня, ангел», – подумал про себя Леня и протянул девушке ручку с листом бумаги.

– Вот здесь…

– Ага… пожалуйста, – Тамара открыто взглянула на парня и улыбнулась. Он показался ей милым. Леня заметил ее взгляд и решил воспользоваться моментом.

– А вы тут живете, как будто на вас террористы охотятся: даже на тротуарной дорожке сигнализация.

– Да, папа у меня любит перестраховаться. У нас этого добра навалом: и на окнах, и на дверях, и в саду куча датчиков. Видеокамер отец навешал на каждом углу. Осталось только в собачьей будке поставить, – пошутила девушка.

Леня покосился на будку: огромная овчарка на цепи надрывалась от лая.

– Не бойтесь. Цепь крепкая, – успокоила гостя Тома.

– Ваш папа прав. За такой красивой девушкой нужен глаз да глаз. Я бы и сам не прочь выкрасть такую, – рассыпался в комплиментах Леня, заставив Тамару мгновенно покраснеть.

На минуту воцарилось неловкое молчание. Парень не спеша обвел взглядом фасад дома.

– А знаете, у меня есть предложение для вашего отца по вопросу улучшения охраны усадьбы. Вот только мне нужно взглянуть, что у вас в доме еще стоит. Можно?

Леня вопросительно заглянул девушке в глаза. Обычно он проделывал этот трюк на дискотеках, выбирая себе подругу на ночь, – срабатывало в ста случаях из ста. Еще в школе девчонки просто липли к нему – хотя в классе были парни и посмазливее, чем он, и с более развитой мускулатурой. Видимо, есть в человеке еще что-то нематериальное, какой-то логически не объяснимый магнетизм, который привлекает, затягивает и вызывает к обладателю такого дара симпатию на ровном месте.

– Ладно, проходите, – Тамара, сама не понимая почему, пропустила незнакомого человека в дом, хотя какая-то малая часть рассудка размахивала красными флажками и кричала ей, что это и глупо, и опасно.

– Ого, настоящий дворец, – воскликнул Леня, оглядывая холл.

– Смотрите, вот здесь у нас центральный пульт. Вот датчики. Вот здесь выводится видео со всех камер, – Тома водила агента по комнатам и показывала схему сигнализации дома.

– Да-а, я точно не туда попал. И все-то у вас есть – и тепловые, и движения, и охраны периметра… Даже качественные картины на стенах. Для хозяев таких домов хороший вкус – большая редкость. Обычно вешают либо какую-нибудь аляповатую глупость с заявкой на авангард, либо откровенную пошлятину с березками, румяными селянками, алеющим закатом над морем, тарелками с виноградом, голыми тетками и прочей мазней.

– А вы, я вижу, увлекаетесь живописью? – спросила Тома, еле сдерживая смех.

– Есть немного. Когда в университете учился, пришлось сдавать историю мировой культуры. А сейчас – так, для души интересуюсь. В свободное от работы время. Кстати, а кто картины покупал? Вы? Или родители?

– Никто не покупал. Это я сама рисовала, – смущенно призналась девушка. – А вам действительно понравилось?

– Ну, да. А зачем мне обманывать? Я же не критик, который за похвальные отзывы гонорар получает. Что думаю, то и говорю. Я считаю, что если человек решил заниматься творчеством, то должен думать не о том, сколько ему в результате заплатят, а о том, как наиболее точно перенести на холст свои чувства и мысли. Вот вам это удалось – сразу видно.

– Интересно, а какие чувства передает вот этот пейзаж с рекой? – Тома весело прищурила глаз, явно провоцируя гостя.

– Ну, вы хотите, чтобы я вот так, с ходу, вам все рассказал, – сыронизировал Леня.

– Хорошо. Я вам дам время. Но только обещайте, что расскажете. У меня скоро будет выставка. Приходите, там и поговорим, насколько пошло я рисую, – девушка выхватила у парня ручку и написала у него на ладони адрес и время открытия.

– Обязательно приду. А как вас, кстати, зовут?

– Тамара. Или просто – Тома.

– Красивое имя – царское. Ну, тогда до встречи, царица Тамара, – Леня по-джентльменски поцеловал ей руку и как бы невзначай задержал ее в своей. Потом повернулся и двинулся к воротам. У самых дверей не выдержал и помахал Томе рукой на прощание. Сел в машину, завел двигатель и облегченно выдохнул. Сработало. Теперь у него была полная схема сигнализации. Запомнить ее не составило труда: стандартный набор, который заказывает большинство обеспеченных людей. Единственным неожиданным моментом была Тамара: Ленька был поражен тем, что у такого упыря может быть дочь – писаная красавица, да еще и умница в придачу. В другое время и при других обстоятельствах он бы пригласил ее на свидание – а Фокусник был уверен, что Тамара не отказала бы ему в этой просьбе. Но сейчас не до этого.

Леня распустил на шее узел галстука, отхлебнул из валявшейся в бардачке бутылки теплой минералки и нажал на газ. Через минуту он уже мчался по трассе в сторону города.

Глава 9

После разговора с начальником Анкудов был на взводе. По сути – он чуть ли не единственный в криминальном отделе тянул на себе все серьезные дела. Остальные либо делали вид, что работают, либо даже видимости не удосуживались создать. Все как обычно, как и везде: трудяги пашут день-деньской, а блатные сынки обеспеченных «шишек» прохлаждаются в ресторанах. Причем показатели в конце месяца и у тех, и у других выходят одинаковые. Хорошо, если такой вот блатной раз в неделю заявится на работу. Но мало того, что Гандыбин отправил в отпуск, он еще и нагло, в глаза, признался, что дело об убийстве шито белыми нитками. Конечно, он и раньше особо не церемонился с соблюдением законных процедур. Невинных людей подставляли и обвиняли в самых разных преступлениях – воровстве, наркоторговле. Целью всех этих манипуляций было выбить из лохов побольше денег.

Анкудов в этом не участвовал и поначалу даже пытался как-то протестовать, но после нескольких попыток понял – вымогательством в полиции, за редким исключением, не занимаются разве что покойники. Со временем он научился закрывать на это глаза, хотя его и бесило такое положение дел… В ОВД знали: если дело тупиковое – Павел Анкудов из кожи вон вылезет, но распутает все концы и выйдет на виновных.

Явное желание Гандыбина замять убийство в одном из самых известных клубов города насторожило опера. Если даже полиция заодно с убийцами, то что же тогда получается? Полиция сама превращается в преступников. Абсурд. И самое интересное – кто у них теперь будет расследовать дела? Эти оболтусы, которые только и знают, что шляться по базарам и выбивать бабки из хозяев палаток?

«Нет, так просто я не сдамся – не на того напали. В отпуск я пойду! Ага! Разогнались! – еле слышно бормотал себе под нос Анкудов и нервно расхаживал по квартире из угла в угол, куря сигарету за сигаретой. – Я им что, мальчик на побегушках? Принеси, подай, иди в отпуск – не мешай. Когда в конце месяца горят показатели и требуются реальные, а не «липовые» раскрытия, к кому бегут? К Анкудову. А как только Анкудов начинает путаться под ногами и мешать – давай, до свиданья! Да еще и в непрофессионализме обвиняют. Мол, как ты можешь клевету наводить на Лаврецких, уважаемых людей города, что, мол, они замешаны в убийстве. Нетушки. Есть еще у меня и порох в пороховницах, и ягоды в ягодицах».

Опер погрозил пальцем кому-то невидимому, а про себя твердо решил – раз гора не идет к Магомету, Магомету придется идти к горе: не хотите расследовать – займусь сам. Покажу, кто тут клеветник, а кто реально носом землю роет в поисках убийц. Да и Лаврецкий-младший у него давно под подозрением. А в деле с убийством кавказца так вообще сомнений никаких не было, что Хлыщ в этом замазан по самые уши. Небось папаша постарался, чтобы сына отмазали. Без его вмешательства тут не обошлось.

Первым делом опер решил выяснить, что полиция успела нарыть на Хлыща, после чего – установить за Валерием Лаврецким слежку. Рано или поздно тот должен дать осечку – и тогда он, Анкудов, сможет вывести убийцу на чистую воду. Павел взял мобильник, перелистал список телефонов и набрал старого знакомого – криминалиста. В результате картина вырисовалась весьма плачевная. Во-первых, абсолютно никаких следов убийства не осталось. Ни отпечатков пальцев, ни фотографий с места преступления, ни результатов экспертиз. Ни-че-го! Во-вторых, видеозаписи, изобличающие Хлыща, тоже таинственным образом испарились. Точнее, как говорится в отчете, они были стерты неизвестным вирусом, проникшим в компьютеры службы безопасности клуба.

Параллельно он пробил и информацию по Лаврецким. Нет ли сомнительных связей, проблем с полицией, с налоговой. И на этом фронте все усилия оказались тщетными. Получалось, что они чуть ли не святое семейство. Честные бизнесмены, филантропы, регулярно жертвующие крупные суммы то на строительство церкви, то на подарки детдомовцам, то на благоустройство города.

У Анкудова оставалась последняя надежда – осмотреть труп кавказца. Но в морге сказали, что тело еще вчера кремировали и отправили в Нальчик, родственникам. Естественно, все вещественные доказательства пропали тоже.

Измотанный многочасовой беготней и тщетными попытками выудить хоть какую-нибудь информацию, опер пошел в СИЗО. Поговорить с бомжами, на которых эту самую мокруху и повесили. Солнце еще не село, и небо окрасилось яростным багрянцем. На улицы после рабочего дня вывалились толпы народа и целенаправленно разделились на ручейки, вливающиеся в переполненный транспорт. Анкудов чувствовал, что устал, как собака – и от беготни, и от ее бесцельности. Еще немного – и завоет, опять же, как собака. Поток людей на его пути, косо подцвеченный красным заревом, – вызывал в душе Павла волны слабо сдерживаемого раздражения. «Спокойно, селяне, земля будет нашей!» – эту поговорку он запомнил с детства, от уборщицы бабы Дуси. И тогда, в детдоме, и теперь – многократно повторенная, как заклинание, она почему-то успокаивала. СИЗО находилось недалеко от клуба «Парадиз». Опер вошел, переговорил со знакомыми дежурными. Они, видимо, еще не знали о том, что Анкудов отстранен от дел, так как без лишних вопросов провели его в камеру к задержанным.

– Я ненадолго, минут на десять, – за спиной у Павла лязгнули двери.

– Привет, начальник. Сигаретки не будет? – один из бомжей, довольно опрятного вида мужичок лет шестидесяти, поднялся с нар и подошел к нему. Тот достал початую пачку и протянул сидельцу.

– Значит, говорите, убили кавказца? – прищурив глаза, спросил Павел.

– Да, замочили суку, – ответил из угла второй.

– А как это вас, таких красавцев, пустили в фитнес-центр?

– А мы там каждый божий день то моемся, то качаемся, начальник. Можно сказать, свои люди. – Бомж криво ухмыльнулся и пошел в свой угол. Оба арестанта закурили. По их мрачному виду было понятно, что особым желанием общаться они не горят.

– Ладно, колитесь, кто вас запугал? Лаврецкие? Или, может, из полиции кто-нибудь попросил сделать жест доброй воли?

Мужики молча переглянулись и ничего не ответили.

– Постойте. Ну как же так? Вот ты, – опер ткнул пальцем в бородатого толстого мужчину в замусоленных спортивных штанах. – У тебя же должно быть какое-то к себе уважение. Нельзя так вот прогибаться до самой земли. Что ты, так и будешь всю жизнь, как заяц, – чуть что, сразу душа в пятки? Кем ты в нормальной жизни был?

– Учителем, – пробормотал бомж.

– Вот те на. Да ты прекрасно все понимаешь! Почему тогда берешь на себя эту «мокруху»? – наивно разглагольствовал перед заключенными Анкудов.

Реакция его слушателей была нулевой. По их затравленному взгляду опер сразу понял: о чем-либо расспрашивать их бесполезно и бессмысленно – бомжей запугали конкретно. Вполне возможно, даже пригрозили убить. В таких случаях люди становятся полностью беззащитными, как мухи в паутине. Они целиком теряют волю и способность соображать – без подсказки своих «пауков». Сидят и не дергаются.

Выходя из СИЗО, Анкудов уже составил в голове план дальнейших действий. Раз не осталось никаких концов, придется разрабатывать фитнес-центр. Еще днем, по дороге в морг, он наведался туда, но ничего подозрительного не заметил. Обычное заведение, все тихо, спокойно. Идея опера была рисковой, но выигрышной: вечером, ближе к закрытию, зайти, где-нибудь спрятаться и переждать внутри до наступления ночи. Авось найдется какая-нибудь зацепка.

Павел подошел к фитнес-центру и уже протянул руку к двери, как его окликнул женский, такой знакомый голос:

– Старший оперуполномоченный, подождите!

Анкудов обернулся: легкой походкой к нему приближалась Тамара. В роскошных волосах запутался теплый вечерний ветер, лицо освещала открытая улыбка. Павлу показалось, что это дежавю, что где-то он такую картинку уже видел. В чем-то он был прав: похожие кадры с парящими на ветру юными красавицами не устают использовать режиссеры всех мастей, если хотят добавить фильму романтики. На мгновение опер почувствовал, как сердце резко дернулось у самого горла и будто бы остановилось. Павел закашлялся. Это помогло скрыть яркий румянец, неожиданно плеснувший в лицо горячей волной. «Остынь, Пашка, не малолетка уже», – скомандовал Анкудов своим гормонам и прочистил горло.

– Здравствуйте, – сказал как можно более спокойно, но на лице самовольно проступила растерянная улыбка.

– А я и не знала, что полицейские следят за своей фигурой, – кокетливо скользнув взглядом по поджарой фигуре Павла, промурлыкала Тома.

– Да я так, в первый раз. Шел мимо, думаю, гляну, что тут да как… – опер совсем смешался и готов был позорно ретироваться, лишь бы не смотреть в эти сияющие, смеющиеся глаза.

– А я в бассейн иду. Не хотите со мной поплавать? – предложила Тамара. Павел набрал полную грудь воздуха, выдохнул, как бы прикидывая, и бодро отрапортовал:

– С удовольствием. Я был бы круглым дураком, если бы посмел отказаться от такого предложения.

Тамара довольно улыбнулась, оперлась на подставленную руку, и они направились к зданию центра.

* * *

Вода в бассейне после теплого душа казалась страшно холодной. Павел потрогал ее ногой и ощутил немедленное желание растереться жестким, как наждак, полотенцем – до полного согревания, чтобы кожа покрылась пупырышками.

– У-ух! Холодина!

– Да не бойтесь. Прыгайте. Это только вначале она холодная. Поплаваете – и станет тепло. Сразу видно, что вы тут новичок.

Тамара подплыла к краю и окатила опера брызгами. Он отскочил назад. После чего зажмурился, набрал полную грудь воздуха – и сиганул в воду. Вынырнул – уже рядом с девушкой.

– Вы такая смешная в этой резиновой шапочке.

– Единственный минус купания в бассейне. Так неудобно… Зато волосы не намокнут. Да и здоровее будут. Ну, кто первый до того края, наперегонки! – и, резко оттолкнувшись, рванула к противоположному краю бассейна. Павел первые мгновения опешил – девушка плыла красиво и стремительно, как дельфин. Смотрел бы и любовался. Но показаться слабаком было никак нельзя. У Тамары было преимущество во времени, у Павла – больший объем легких и спортивный разряд по плаванию, и уступать он не собирался. Девушка уже была на середине бассейна, однако на финише опер обогнал ее на полкорпуса и, азартно ударив рукой по бортику, развернулся навстречу девушке. Она не успела затормозить в воде и влетела прямо к нему в объятия, задыхаясь и часто моргая от попавшей в глаза воды.

– А вы хорошо плаваете, господин полицейский! – девушка лукаво посмотрела на Павла, и он растерял весь азарт. Слишком близко были эти смеющиеся глаза, слишком близко было это почти нагое гибкое тело. Похоже, она тоже это поняла – потому что замолчала, опустила глаза и легонько отстранилась. Оба смутились и покраснели.

– Павел, я что-то устала, довезите меня до бордюра.

– Ладно, побуду вашим Коньком-Горбунком. – Анкудов с волнением чувствовал, как иногда ее грудь касается его спины, услышал возле уха ее горячее учащенное дыхание. Они вылезли и сели у лестницы, болтая в воде ногами.

– А вообще это глупость – купаться в бассейне. Вот на море – одно удовольствие, – Тамара откинула голову и мечтательно прикрыла глаза, – плыть, рассекая волны, чувствуя сопротивление огромных масс воды. Или просто лежать навзничь и смотреть на звезды. Забываешь о времени, о том, кто ты и где ты. Полное единение с природой! Понятно, плыть надо нагишом – а то никакой радости от процесса. Как будто за тобой кто-то подсматривает. А без купальника – ты полностью свободен, ничто не сковывает. Красота…

Анкудов посмотрел на девушку и чуть не выдал пошлость о том, что хотел бы хоть ненадолго стать ее купальником. Влажная ткань на фигурке Томы казалась полупрозрачной, мокрые волосы ниспадали на грудь – опер невольно заволновался…

– А вы, Павел, любите поплавать голышом?

– Нет, я привык по старинке…

Павел заглянул в глаза Томы и утонул в них без остатка. Сколько бы он себя ни обманывал, теперь он отчетливо понял, что девушка ему не просто нравится. Вот дурила нерешительный! А ведь еще тогда, в мастерской, мог воспользоваться моментом и поцеловать ее. А может быть, и не только поцеловать. Но возможность упущена. Сиди теперь, остывай у холодной воды в мокрых трусах, думай, что делать и как дальше жить. А ведь заметно, что и я ей нравлюсь. Взрослый мужик, а веду себя, как школьник на первой дискотеке.

– Слушайте, Павел, а что вы после бассейна делать собираетесь? Не хотите прогуляться? – Тамара наконец прервала молчание, игриво толкнув его упругим плечом.

Были бы у Анкудова крылья, он взлетел бы к потолку от счастья. «Конечно, да!» – хотелось выпалить в ответ. Но он здесь был совсем по другому поводу. Раз взялся за расследование, нужно довести до конца. Он сам себе придумал эту «службу», никто его не заставлял. Павел решил, что как бы сердце ни разрывалось на части, уместнее перенести прогулку на другой раз.

– Я бы с радостью. Но сегодня как раз куча дел. Я ведь и сюда ненадолго, – виновато ответил опер.

– Жаль. Ну, ничего. Вы знаете, как меня найти. Заходите, когда случится свободная минута. Только не откладывайте в долгий ящик – я могу и передумать.

Тамара двусмысленно подмигнула оперу на прощанье, поднялась и, перед тем как исчезнуть за дверью душевой комнаты, послала ему воздушный поцелуй.

В раздевалке, дождавшись, когда все посетители выйдут, Анкудов сложил свою одежду в пакет и надел заранее замеченную и припрятанную в шкафчике униформу уборщика. Одежда оказалась в самый раз. В ней он не привлечет лишнего внимания и одновременно сможет, вооружившись ведром и шваброй, обследовать все закоулки заведения.

Прохаживаясь по пустынным коридорам, опер обратил внимание, что в некоторых местах, где по идее должна быть комната, находится глухая стена. Значит, скорее всего, часть помещений замаскирована. Пока что он не понимал, каким образом это сделано, но это было и не нужно. Ночью все само собой разъяснится. Павел посмотрел на циферблат – оставалось полчаса до закрытия. Вдали послышались неспешные шаги охранника, совершавшего последний обход. Павел юркнул по лестнице на самый нижний, подвальный, этаж, завернул за угол и увидел в конце приоткрытую дверь комнаты для инвентаря. Он заскочил в нее и запер замок изнутри. Прямоугольная комната была в беспорядке завалена разным спортивным и уборочным хламом: ведра и швабры валялись вперемешку с перчатками, мячами и гантелями. Вдоль стены стояли вешалки с униформой работников. Анкудов забрался в самый дальний угол, затаился в углублении между стеной и огромной коробкой и стал ждать.

* * *

Копоть с Леней подъехали к дому Гандыбина к вечеру. Машину с подъемником припарковали около стоявшего рядом с забором билборда с рекламой банка. Леня еще в машине натянул на себя оранжевую жилетку ремонтника и полез в кабину подъемника. Николай нажал на рычаг, и кабинка медленно поплыла вверх.

– Стоп, – закричал Фокусник, махнув рукой.

Он достал из кармана фотоаппарат и начал фотографировать все, что находилось за забором. Конечно, во время визита под видом агента охранной фирмы Леня выведал у Тамары все, что она знала. Но полагаться только на память юной девушки было бы неосмотрительно. Необходимо было еще раз все досконально разведать. Ведь чего-то она могла и не знать, о чем-то забыть.

В доме горел свет внизу, на кухне, где Гандыбин готовил себе яичницу. Фокусник планомерно фотографировал каждый уголок коттеджного участка, особенно обращая внимание на окна с решетками и видеокамеры. Тут прозевать было нельзя. Со стороны это выглядело, будто ремонтная бригада приехала заменить перегоревшие на рекламном щите лампочки.

Сделав последний снимок, парень дал знак водителю, и кабинка начала плавно опускаться.

– Все срисовал. Поехали… А этого кренделя точно не будет завтрашней ночью?

– Точно. Вообще никого не будет.

– Только вот там, на почве, – датчики нажатия. Наступишь – и тут же наряд мусоров!

– Если сделаешь так, как я учил, то все будет путем, – ответил Копоть.

– Надо подумать, фотографии посмотреть… Тихо, кто-то идет.

Копоть с Фокусником притаились в кабине. По дороге в сторону дома шла девушка. Издалека, из-за теней деревьев, ее было сложно разглядеть. Когда она подошла ко входной калитке, свет фонаря упал ей на лицо.

– Обана! Вот это да! – прошептал Николай.

– В чем дело? Что-то не так?

– Да это же дочка нашего подполковника! Ни хрена себе куколка!

* * *

Анкудов решился выбраться из своего убежища, когда веселье было уже в самом разгаре. Он робко приоткрыл дверь подсобки и выглянул в щель: рядом никого не было. Захватив с собой ведро и швабру, он вышел в коридор и направился на громкие звуки музыки и не менее громкий женский визг и крики.

Когда переодетый опер завернул за угол и прошел до конца коридора, его глазам открылось потрясающее зрелище. В огромном зале, в дневное время скрытом за стеной, бурлила ночная жизнь. В разных концах помещения стояли игральные столы, за которыми толпились дорого одетые мужчины и так же дорого полураздетые женщины – Анкудову показалось, что ткани на них было меньше, чем сверкающих украшений. Крупье с профессионально доброжелательными лицами принимали у игроков ставки и крутили рулетку. О том, что выпадал номер, можно было узнать, не глядя, – по довольным или разочарованным возгласам игроков. Впрочем, выглядели все приблизительно одинаково – неспешно отхлебывали алкоголь из разной формы бокалов и пересчитывали оставшиеся фишки. В глубине зала, перед небольшой сценой, были расставлены круглые столики, на сцене извивались у двух шестов голые азиатки. Официантки, как и танцовщицы, – раскосые и миниатюрные, судя по всему – тоже из стран Азии, из одежды на них были только мини-передники из блестящей ткани. Девушки с завораживающей змеящейся грацией двигались между столиками, разнося клиентам выпивку и закуски.

Анкудов, стараясь не привлекать к себе внимания, тихо зашел и, делая вид, что моет пол, незаметно достал миниатюрную видеокамеру.

Еще год назад он взял ее в отделе для оперативных съемок, и с тех пор она ни разу не ночевала в участке. Что интересно, никто даже не заметил пропажи. Кому нужно что-то снимать, если можно просто наехать на какого-нибудь предпринимателя, получить взятку и спокойно отправляться домой, рассказывая при этом детям, какой у них папа смелый и как много бандитов сегодня поймал.

Продвигаясь между игральными столами, Павел заметил знакомое лицо. Гандыбин! Черт побери! Точно он! Анкудов отошел в тень, подальше от яркого света, чтобы подполковник случайно его не заметил и не узнал. Начальник ОВД тем временем сидел в окружении двух эффектных обнаженных красоток, одну целуя в смуглое плечико, а другой лаская едва наметившуюся грудь.

Немного поодаль за стриптизом наблюдала пара мужчин среднего возраста. Скрутив в трубочку купюры, они жадно вдохнули носом аккуратно выложенные перед ними на стойке кокаиновые дорожки. После чего их лица расплылись в блаженстве.

– Эй, ты, что встал, как снулая лошадь? Иди вон там, под четвертым столиком, убери. Кто-то из гостей не рассчитал сил и выплеснул избыток эмоций, – весело и зло крикнул оперу мужчина во фраке.

Павел, стараясь не попадать в поле зрения Гандыбина и незаметно снимая все происходящее на камеру, подошел к столу. С отвращением сгреб шваброй в ведро вонючую жижу.

Блин, никогда бы не думал, что придется убирать дерьмо за упившимися мажорами. А вообще неплохое они тут себе устроили логово. Казино, проститутки, наркотики, сауна. Полный набор. Просто заводи бригаду спецназа и складывай, родимых, штабелями.

Тем временем Гандыбин вытянул из кармана пачку денег, достал из нее пару купюр и бросил бармену. После этого шепнул что-то на ухо своим спутницам. Девушки завизжали и, стягивая на ходу трусики, побежали в скрывавшуюся в нише за плотными занавесками приватную комнатку. Подполковник тоже не заставил себя ждать.

Ну все, больше мне тут делать нечего. Улик – выше крыши. Пора делать ноги. Анкудов не спеша возил шваброй по полу, перемещаясь в сторону выхода. Через пару минут, переодетый наконец-то в свое, направился к проходной. Все прошло как нельзя лучше. «Теперь главное – хорошо выспаться. Завтра предстоит непочатый край работы», – с удовольствием подумал опер, глубоко вздохнул и резко выдохнул, освобождаясь от предельной усталости…

– Мужчина, покажите ваш браслетик, – у дверей Анкудова остановил охранник, в котором он узнал своего – теперь почти бывшего – подчиненного. Индус, будь он способен говорить и появись он здесь, тоже смог бы его узнать. Именно этот мент был из тех, кто напал на него в парке.

– Андрюха, какими судьбами!

– Да так, подрабатываю по ночам. Ваш браслет.

– Какой браслет?

Старлей Андрюха еле заметно кивнул головой – и к нему подошли еще двое охранников.

– Какие-то проблемы?

– Вот, у человека нет входного браслета.

– А как вы сюда попали, без браслета?

На Павла вопросительно уставились три пары глаз. Стоявший поодаль охранник вызывал кого-то по рации.

– О! Какие люди. Господин полицейский! Картина Репина «Не ждали». Или его же полотно «Приплыли», – картинно раскрыв руки для приветствия и радостно ухмыляясь, из коридора выплыл Лаврецкий-младший. Охранники в ответ на его сомнительную остроту подобострастно захихикали. – Проведите его в мой кабинет, я сейчас.

– Любопытной Варваре нос оторвали. А любопытному оперу что посоветуете оторвать, а? Не стесняйтесь, выдвигайте версии – так это у вас в мусарне называется? Обещаю обдумать каждую.

Лаврецкий развалился в кресле, дымя толстой сигарой. Анкудов сидел прямо перед ним. У дверей, поигрывая раздувшимися от стероидов мышцами, стояли двое охранников.

Хлыщ разразился смехом киношного злодея. У Павла мурашки по телу побежали – мало ли что взбредет в голову этому обдолбанному придурку. Наркота плюс ощущение безнаказанности – гремучая смесь для неокрепших мозгов. Вчера убил грузина – сегодня полицейского. Вряд ли для него есть какая-то разница.

– Ну, что, дорогой? Оформлять тебя будем? Изнасилование, наркотики, которые сейчас в кармане найдем, или убийство? Что тебе больше нравится?

* * *

На коттеджный поселок опустилась глухая ночь. В небе, обложенном ватными подушками облаков, не было видно ни месяца, ни звезд. Да и не время – новолуние, странная пора. В отличие от шумного города здесь было непривычно тихо. Служебные собаки обучены не лаять без повода, да и деревья, казалось, не хотят создавать лишнего шума. Лишь откуда-то из другого конца поселка, далеко от дороги, доносились звуки музыки.

В доме Гандыбина царила темнота. Только периметр забора сиял огнями, как новогодняя елка. Невдалеке, около въезда в поселок, замаскировав машину в густых кустах по соседству, сидели несколько человек в черных костюмах и ждали.

– Что-то стремно. Раньше никогда за собой такого не замечал.

– Тихо!

В лесопосадке послышался шорох. Люди в масках насторожились. Шорох постепенно приближался. Затаив дыхание, мужчины всматривались во тьму. И тут в освещенную полосу, переваливаясь и громко сопя, вышел ежик. Смешно семеня короткими лапками, он перебежал дорогу и исчез в кустах. На несколько минут снова стало тихо. И тут – со стороны шоссе послышался гул двигателя. Свет фар приближающегося автомобиля хаотично выхватывал из мрака то кусок дороги, то горы мусора у обочины.

– Менты! Как бы нас тут не засекли. Вот будет умора.

– Не дрейфь. Никто нас не заметит. То, что менты, – ничего странного. Это у них плановый объезд. Проедутся и свалят обратно.

Копоть оказался прав. Полицейская машина проехала мимо и исчезла в конце улицы. А спустя минут десять вернулась обратно и, тарахтя, двинулась уже в направлении города.

Выждав несколько минут, Николай легонько толкнул Фокусника локтем в ребра.

– Ну, что, теперь твой выход, маэстро.

Леня достал из салона машины дюжину шариков и, прислонившись к забору, подошел к расположенным у входной калитки видеокамерам, не попадая в поле зрения. Медленно и плавно, как танцор менуэта, он прицепил по шарику перед каждым объективом. Он знал – на экранах картинка станет очень нечеткой и размытой, как у близорукого человека без очков. То же самое он проделал с камерами по всему периметру забора.

Теперь нужно было преодолеть следующие преграды в виде датчиков, реагирующих на давление, и собаки, реагирующей на движение и запах чужака. В предыдущий визит парень досконально рассмотрел расположенные на участке ловушки. Их было так много, что перемещаться по земле, оставаясь незамеченным, было просто нереально. У Леньки тогда же родился план получше.

Парень перекинул через плечо сумку и, оглядевшись, подбежал к билборду. Забросил веревку, подтянулся и оседлал рекламный щит. Затем ловко забросил трос на декоративный выступ балкона гандыбинского дома. Лежавшая у будки овчарка зарычала сквозь сон, почуяв угрозу. Фокусник достал из кармана небольшой пистолет, зарядил его ампулой со снотворным, прицелился и выстрелил. Собака взвизгнула, как щенок-несмышленыш во сне, и через несколько секунд уже мирно посапывала на газоне.

В этот момент метрах в ста от особняка Гандыбина в одном из домов загорелся в окне свет, и на порог шикарной виллы вышел упитанный мужчина в халате на голое тело. Ленька в миниатюрный бинокль наблюдал за ним, затаив дыхание. Мужчина постоял минуту, почесал живот, зевнул и зашел обратно. Ложная тревога. Ох, и не спится богатею. Работал бы этот боров, как все люди, десятые сны видел бы. Фокусник отложил бинокль и облегченно выдохнул.

Копоть нервно поглядывал на часы. На все про все у них было не более часа. Потом домой после занятий должна была вернуться дочь подполковника. Сам Гандыбин редко когда появлялся дома до полуночи. Николай посмотрел в сторону особняка. По протянутому поверх забора тросу полз вылитый ниндзя: черый костюм, черная маска с прорезями для глаз. Человек быстро перебирал руками и ногами и вскоре оказался на небольшом выступе у окна.

Сняв со спины сумку, Леня достал из нее миниатюрный домкрат и умело раздвинул установленные на окне решетки. Потом – уже резаком – разрезал стекло по кругу. Внезапно поблизости хрустнула ветка, что-то зашуршало. Фокусник дернулся, поднял голову. С дерева вспорхнула птица. Вытерев тыльной стороной ладони выступивший на лбу пот, Леня с помощью специальной присоски снял вырезанный в окне кружок. Протянул в отверстие руку и нажал на защелку. Бесшумно забравшись внутрь, закрыл за собой окно.

В кабинете подполковника было тихо и темно. Надев очки ночного видения, Фокусник пошарил по стене, заглянул за висевшую прямо над столом картину. Сейфа там не было. Ну ведь где-то он прячет свои бабки. Не в банке же, в самом деле. Такие люди любят наличку. Незваный гость обследовал в комнате все, сантиметр за сантиметром. Тщетно. Стоп, спокойно, нужно сосредоточиться. Первым делом: что здесь не так? Леня еще раз огляделся, и тут его осенило. «Как же я сразу не догадался! Книжный шкаф. Какой мент читает книжки? Смех да и только». Парень подошел к стеллажу, присмотрелся, после чего провел пальцами по средней полке. Что-то щелкнуло. Стопка книг отъехала в сторону, и перед ним появилась заветная дверца. Бинго! Это ничего, что сейф вмурован в стену, – наверное, ментяра просто детективов в детстве насмотрелся. Вор посмотрел на часы. Времени оставалось немного. Он достал из сумки небольшой резак и приступил к работе. Вскоре сейф был вскрыт. На полках были аккуратно разложены пачки со стодолларовыми купюрами. Парень ловко сгреб их в сумку. На нижней полке, под деньгами, оказалось несколько бархатных мешочков. Нехилый улов. Похоже, полиция у нас не бедствует. В глубине сейфа, в дальнем углу, лежал нетбук и небольшая флешка. В запасе оставалось минут десять, максимум пятнадцать. Леню разбирало любопытство. Он включил нетбук и подсоединил к нему флешку…

На съемном диске находилось несколько видеофайлов. Ленька навел на один из них стрелочку и запустил. На экране появилась запись одой из камер видеонаблюдения в кабинете Валерия Лаврецкого. Хлыщ сидел в кресле за столом и, наклонившись, втягивал ноздрей через трубочку белый порошок. После чего откинулся на спинку. В помещение вошел мужчина кавказской внешности. Какое-то время они о чем-то спорили. Кавказец подошел и, опершись о стол, нагнулся к Лаврецкому. Тот выхватил из выдвинутого ящика пистолет и приставил к голове гостя. После чего, крича на него, нажал на курок. Кровь брызнула на лежащие на столе бумаги, на принесенный кавказцем внушительный пакет с белым порошком. Испуганный Лаврецкий, дрожа, сел в кресло. Трясущимися руками положил пистолет на стол, его лицо исказилось от страха. В кабинет набежала охрана, вынесла окровавленное тело с размозженной головой. Хлыщ остался на какое-то время один. Он набрал по телефону чей-то номер. На этом запись обрывалась. Фокусник включил следующий файл. В кабинете уже был Лаврецкий-старший с охраной. Он орал что-то на сына, разговаривая параллельно по телефону. Ленька жалел, что не было звука. Вот бы услышать все эти разборки на повышенных тонах. Он на ускоренной перемотке посмотрел этот и оставшиеся несколько файлов. Ничего особенного больше не происходило. Хлыща, находящегося на грани нервного срыва, да еще и под действием наркотиков, вывели под руки. После тщательно отмыли от крови помещение. Все.

Фокусник захлопнул нетбук и выбрался из дома обратно по тому же пути.

Глава 10

Рядом эти два дома смотрелись бы, словно породистый персидский кот – с худым котенком с улицы. Во-первых, особняк Лаврецких был раза в два больше. Во-вторых, выглядел как средних размеров замок с небольшими башенками по углам крыши. Кроме того, на заднем дворе находился не самый маленький, опять же, бассейн с вышкой для прыжков. А вместо собаки у въездных ворот стоял домик для охранников.

В саду, в летней беседке, за накрытым столом сидела небольшая компания. Подполковник с дочерью и хозяева, Лаврецкие – старший и младший.

– Я подумал о твоем предложении. Хочешь долю в бизнесе – о’кей. Я согласен.

Гандыбин довольно улыбнулся.

– За это нужно выпить, – он разлил всем коньяк и поднял рюмку. Компания чокнулась и выпила.

– Папа, у меня есть для тебя отличная новость. Подполковник уже знает, – произнес неожиданно Лаврецкий-младший.

Отец с Тамарой повернулись в его сторону.

– Сегодня ночью в наш клуб пробрался непрошеный гость. Из полицейских, между прочим. Старший оперуполномоченный. С полными карманами наркотиков. Ужас. Настоящий оборотень в погонах.

– Мы его пока отпустили. Но он у нас крепко сидит на крючке: заявление уже лежит в отделе Собственной безопасности. Так что, даже если он что и видел, не успеет и рта раскрыть, как очутится на нарах.

– Это точно не рискованно? Может, его прямо сейчас закрыть? А то мало ли что? – занервничал хозяин.

– Не сейчас. Если его повязать, это может привлечь лишнее внимание. Пусть все поутихнет, тогда им и займемся, – успокоил его Гандыбин. – А вы молодцы. Я давно думал, как бы избавиться от этого правдолюбца.

Хлыщ довольно ухмыльнулся.

– И не с такими справлялись.

– Ладно, с этим решили. Вообще-то я к вам за другим приехал. Как говорится: у вас купец – у меня товар.

Тамара недоуменно посмотрела на отца и застыла с бокалом вина в руке. Лаврецкий-младший похотливо посмотрел на девушку и подмигнул ей.

У Гандыбина давно созрел план выдать свою дочь за сына самого влиятельного в городе бизнесмена. Но до этого как-то не находилось удачного момента предложить Лаврецкому сделку. Если отбросить лишнее морализаторство, то Хлыщ был неплохим вариантом для Тамары. И для самого подполковника. Хваткий, умный подонок, «мужчина самостоятельный», с таким, по мнению мента, его дочь-художница не пропадет. А на все его криминальные выходки можно закрыть глаза – по большому счету…

Тамара на мгновение потеряла дар речи. Она знала, что отец – отнюдь не образец порядочности, но это обычно касалось его работы, и об этой части его жизни она предпочитала знать как можно меньше. А вот такой подлости по отношению к себе девушка от отца никак не ожидала. У нас что на дворе – Средневековье? Я что, вещь, чтобы за меня решать мою судьбу? Да и за кого он меня сватает? За идиота с двумя извилинами, подонка, бабника. Наглого и подлого. Он и школу еле окончил, а диплом ему папа подарил на день рождения. Про живопись вообще лучше промолчать. Тамара всегда представляла, что ее возлюбленный будет не просто спутником по жизни, но и человеком, хорошо разбирающимся в искусстве. Ведь картины, живопись были для нее всем. А что мог предложить этот «женишок»? Пьянки, пошлые шуточки, разговоры про тачки и то, как круто он вчера оторвался? Нет, увольте!

– Что-то холодать стало, идемте в дом, – предложил бизнесмен.

Девушка, еще минуту назад огорошенная и раздавленная предательством отца, с ненавистью посмотрела на окружающих. Выпрямила спину, гордо вскинула голову и, ни на кого не глядя, быстрыми шагами направилась к дому. У беседки мужчины курили, обслуга собирала со стола бутылки и еду. А Валерий, разгоряченный алкоголем и приятными переменами в жизни, догнал девушку и засеменил рядом. Предложение Гандыбина его воодушевило. Может, после этого Томка перестанет наконец артачиться и смотреть на него, как на букашку. Правда, представления о внимании и ухаживаниях у молодых людей были разные. Без лишних слов сынок-мажор, как бы поддерживая, приобхватил девушку за талию и плавным движением опустил руку ниже. Тамара резко остановилась и с разворота влепила нахалу звучную оплеуху. Шедшие за «нареченными» следом мент и бизнесмен остановились. На их покрасневших от выпитого лицах застыли идиотские улыбки.

– А что, дело житейское, – сморозил Гандыбин.

– Да, огонь-девка, – подтвердил Лаврецкий-страший.

– Да пошли вы все! Ненавижу!

Девушка со злостью выхватила из рук отца бутылку и швырнула в окно. Раздался звон разбитого стекла.

– Дочка, успокойся. Ну, перебрали чуть-чуть. У парня руки развязались. Он извинится…

– Да не нужны мне ваши извинения. И женишка вашего дебильного не надо. Хотите – валите с ним в ЗАГС сами.

Клокоча от обиды и злости, Тамара бросилась по дорожке к выходу из сада. Запрыгнула в припаркованный отцовский джип и, утопив педаль газа до упора, рванула с места.

На площадке перед домом стояли ошарашенные Лаврецкие с Гандыбиным. Вид у них был слегка пришибленный – как у щенков, которым устроили выволочку, а за что – они так и не поняли.

– Ничего, дело молодое. Тамара у меня вспыльчивая, но отходчивая. Понервничает, подуется и успокоится. – Подполковник похлопал Лаврецкого по плечу.

– Смотри, Валера, эта девка как возьмет тебя за яйца, так потом не вырвешься. По струнке будешь ходить, как шелковый, – подколол Лаврецкий сына, весело подмигнув.

Все трое зашли в дом и продолжили выпивать.

* * *

Анкудов сидел на кухне, бесцельно пялясь в черный квадрат окна. Одинокая лампочка во дворе освещала далекие гаражи и близкие ветки липы, упирающиеся в стекло. Дул тихий летний ветер, и ветки так же тихо и печально постукивали друг о друга. Пейзаж не вдохновлял. Натюрморт, если вдуматься, тоже. На столе стояла початая бутылка водки и закуска, состоявшая из пары соленых огурцов, банки килек с белыми глазами, тихо лежащих в чем-то красном, и буханки хлеба. Опер залпом опрокинул стопку и зачерпнул из консервной банки ложкой невнятную, но яркую жижу. Скривился и заел все хлебом, не чувствуя вкуса.

Холостяцкая квартира Анкудова выглядела более чем скромно. Денег хватало только на то, чтобы оплатить коммуналку, что-то поесть, чего-то выпить. Всю мебель в однокомнатной малосемейке составляли кривоватый стол, три табурета, шкаф, тахта, тумбочка и мягкое кресло с просиженной подушкой.

Павел пил второй день. После ареста в фитнес-центре его повезли в отделение, где и оформили по полной программе. Подброшенные наркотики, незаконное проникновение, превышение служебных полномочий. По указанию Гандыбина его, правда, в тот же день и отпустили. Но от этого было не легче. По сути, его подставили, как и многих бедолаг, ежедневно проходивших через руки продажных ментов.

Самым обидным было предательство старлея, дежурившего тогда на входе в фитнес-центр. Его же подчиненный – и сдал со всеми потрохами, даже бровью не повел. И, что самое страшное, он далеко не исключение. Такие, как этот парнишка, полицейские, напялив форму, днем делают вид, что борются с преступностью, а вечером, сдав табельное оружие и сложив в шкафчике униформу, отправляются в услужение к бандитам.

Анкудов наливал себе рюмку за рюмкой, все больше и больше тупея, все глубже и глубже проваливаясь в мягкое алкогольное забытье. Заглушить горе водкой было не самым лучшим выходом из ситуации. А точнее – и вовсе не выходом. Но опер, словно зверь, был загнан в угол. Оставалось либо, оскалив зубы, выскочить прямо на охотников, либо ждать, как на бойне, пока у подонков дойдут до него руки. Первое ничего не решало. Выбрать второе не позволяла гордость. Пьяный, измотанный, он не имел представления, куда идти и что делать. Алкоголь же помогал ослабить чувство тревоги, хотя бы до утра.

Все, о чем Павел мечтал с самого детства – защита слабых, борьба с несправедливостью, – разрушилось в один миг. Еще вчера он мог хоть как-то противостоять злу, заполонившему улицы города. Теперь же он – никто. Карьера достигла не нулевой – уже минусовой отметки. Будущее не предвещало ничего хорошего. Опер прокручивал в голове разные варианты развития событий. Все были один хуже другого. Перспектива попасть на «красную» зону не радовала. Здесь же, на свободе, никогда нельзя быть уверенным, что в подворотне тебе не дадут арматурой по черепу и не сбросят тело с моста.

Павел тяжело поднялся с табурета, бросил пустую бутылку в мусорное ведро и не попал. Поднял с пола, еще раз попытал счастья и снова промазал. Пнул посудину ногой под умывальник и достал из холодильника непочатую. Мельком заметил свое отражение в висевшем на стене напротив зеркале. Отсалютовал ему бутылкой, обреченно вздохнул и отвинтил пробку. Сделал прямо из горла несколько больших глотков. В этот момент в дверь кто-то позвонил, резко и настойчиво. От неожиданности опер поперхнулся. Погрозил бутылке пальцем, сунул в рот огурец и пошел открывать.

Рука уже потянулась к замку, но в последний миг остановилась. Павел решил сначала посмотреть в глазок. На пороге стоял Копоть.

– Привет, Колян.

– Здорово. Можно к тебе?

– Да, заходи. А я пью, извини. Не обижайся, друг, – да, бардак у меня, потому что женщины в доме нет, потому и убирать некому. И мне не стыдно – это пусть эти упыри стыдятся. Это они все, все-е-е под себя подгребли… А я – я просто пью, и баста. Вот, заходи – видишь, ничего нет, даже ворам нечем поживиться. Почему? Потому что мент я продажный, вот я кто, Коля! Ты заходи, друг, там еще бутылка есть, а эти, упыри, пускай подавятся все! Все! – В конце этой бессвязной тирады Павел попробовал погрозить кому-то кулаком, но пошатнулся и громко икнул. Николай подхватил его под руку, бережно завел в комнату.

Разуваться Копоть не стал – все равно это жилище уже ничем, похоже, не испортишь. В квартире было, мягко говоря, некрасиво. Пыль, резко заметная в свете лампочки без абажура, лежала на всех горизонтальных поверхностях. А еще – разбросанные в беспорядке вещи, бумаги и развешенные на всех вертикальных поверхностях фотороботы преступников.

– Да-а, ну ты даешь. Хоть бы веником пару раз взмахнул, что ли… Нельзя же так жить, как в хлеву каком-то, – Николай укоризненно посмотрел на Пашку.

– Друг, извини, друг! А грязь – она не страшная, лишь бы душа была чиста. – Анкудов глубоко вздохнул. – Да и какая теперь, к черту, разница…

Пошатываясь, Пашка добрел до кухни и, цепляясь за дверцу, достал из шкафа еще одну рюмку.

– Пить будешь? Какой мужик не будет пить, коли друг пропадает?! А? Отвечай – друг ты мне или не друг? Коля, Колян, как обидно – нигде правды нет, сколько ни бейся башкой о стену. Вот этой, Коля, башкой! – Пашка остервенело постучал себя по лбу, снова раскатисто икнул и опустил голову. – Ни жены, ни правды… – В пустой угол резюмировал Анкудов и снова уронил голову.

– Да. Понятно. Давно бухаешь? Что за повод? – Николай достал из принесенного пакета и спрятал в холодильник бутылку коньяка, на стол же выложил батон колбасы и с десяток помидоров.

– Ты садись и пей. А я расскажу. – Однако голова опера тяжело склонилась на стол, и спустя минуту он уже спал как младенец. Если, конечно, младенцы бывают настолько щетинистыми и склонными к неумеренному потреблению крепких спиртных напитков.

Николай понимающе посмотрел на друга, оглядел кухню. Вымыл громоздящуюся в раковине посуду, собрал в ведро осколки с пола. Протер стол, нарезал колбасу, выложил веером ломтики помидоров, выбросил в помойное ведро остатки белоглазой рыбы-кильки в томатном соусе. Поставил на плиту чайник и терпеливо стал дожидаться, пока он вскипит. «Ну чем не примерная жена?» – иронично подумал про себя Николай и растолкал друга.

– Давай, спящая царевна, кофе готов! Пей и рассказывай – что там у вас приключилось такого страшного?

У Павла, несмотря на заплетающийся язык, получилась довольно связная картина злоключений, преследовавших его в последние два дня. Копоть молча сидел с серьезным видом, периодически прихлебывая коньяк и подрезая колбасу с помидорами. Закончив рассказ и покончив с закуской, Павел уперся стеклянным взглядом в стол и снова икнул. Копоть сделал крепкий кофе, поставил чашку перед другом, предложил, посмотрев ему в глаза: – Пей, я сейчас вернусь. – Встал и вышел. Так же угрюмо вернулся спустя минуту с какими-то бумагами и флешкой.

– Вот, – разложил свое богатство перед Анкудовым.

– Что это?

– То, что ты как раз искал. Компромат на этого, как его… Лаврецкого. Только не спрашивай у меня, откуда…

Павел прямо на глазах отрезвел от такой новости. Он покрутил в руках флешку. Потом полистал бумаги. Тут было все: и пропавшие из полиции данные, и компромат на Лаврецких.

– Ну, друг, даже не знаю, что сказать! Это просто… просто праздник какой-то! Я твой должник.

– Вот об этом я и хочу поговорить. Мне понадобится твоя помощь в одном деле. Заодно и тебе польза будет. Хочешь избавиться от всех неприятностей?

– Выкладывай.

– Короче, я просмотрел эти бумаги. Послушал тебя. Получается, что старлей проходит главным свидетелем по твоему делу. Следовательно, от него нужно избавиться.

– Стой, что значит «избавиться»? И какой тебе резон этим заниматься? Он подставил меня. Ты тут ни при чем. Это мои с ним личные счеты. Да, он шестерка. Я найду способ, как с ним разобраться.

– В том-то и дело, что виноват он не только перед тобой. Во-первых, старлей твой причастен к покушению на одного очень уважаемого человека, который сейчас лежит в реанимации. А во-вторых, он посягнул на воровской общак. Не один, конечно. Но рыльце у сволочи в пушку. Даже по вашим ментовским законам, кажется, нельзя так поступать. Как это называется по-книжному? Посягательство на чужую жизнь, посягательство на чужое имущество? Убирать его нужно. Иначе запрет он тебя за решетку как миленького своими показаниями.

– Убить? Не-ет. Ты меня в «мокруху» не втягивай. Что угодно. Но только не это. Здесь я пас, – опер с ужасом в округлившихся глазах посмотрел на Копотя и отстранился.

– Паша, да ты что? Это я втягиваю? Это мне нужно? – Николай, как заправский оратор, умело выделял нужные слова. Потом наклонился почти к самому лицу Анкудова и продолжил: – Да посмотри на себя. Ты по шею в дерьме. Потому что какая-то мразь бегает в шестерках у всех по очереди. Тебе жаль упыря-старлея? Жаль, да, Пашенька? А он тебя – много жалел, да? Да раньше за такое на месте расстреливали, без суда и следствия. Да и слово ты мне дал, друг. Я на тебя понадеялся.

Опер задумался. А Николай продолжал «дожимать» Павла, становясь все более требовательным и категоричным.

– Нет, конечно, можешь отказаться. Хочешь играть в благородного героя? Вперед, геройствуй! Но чтобы наступать и побеждать, нужно сначала научиться защищаться и защищать. И в первую голову – самого себя. Этот гад сдал тебя с потрохами. Плюс – посягнул на святое для таких, как я, воров – на общак.

– Хорошо, – сдался Павел, – я согласен. Слово нужно держать. Ты мне – я тебе. По рукам.

– По рукам.

Копоть приобнял опера по-дружески.

– Все будет путем. У меня уже готов отличный план. Комар носа не подточит. Что, еще по пятьдесят?

– Слушай, что-то я сегодня перебрал. Пойдем, я проветрюсь немного… Чувствую, завтра будет голова гудеть страшно.

Павел оделся, и они вышли на улицу.

* * *

Тамара посмотрела в зеркало заднего вида – размазанная тушь оставила на щеках черные разводы, заплаканные глаза распухли и покраснели. Как у вампира, подумала девушка. А, теперь уже плевать! Тамара мчалась на бешеной скорости по пустынной трассе, злость клокотала в ней, грозя разорвать изнутри, – и девушка еще глубже вдавливала в пол педаль газа. Если бы ее сейчас попробовал кто-нибудь остановить за явное превышение, он бы крупно об этом пожалел. А вот если бы сюда волшебным образом перенесся ее «женишок» – с землей бы сровняла, еще и поездила бы по нему туда-сюда… Навязчивые мысли о минувшем вечере не давали Тамаре покоя. Хотелось убежать от самой себя, от предателя-отца, от пошлой наглости этого мажора Лаврецкого. Вспомнила некстати, как в детстве отец опекал и оберегал ее, как маленькую принцессу. А теперь… «Он продал тебя, он тебя продал…» – крутилось в голове заезженной пластинкой. Девушка чувствовала себя беззащитной, беспомощной. К кому обратиться? Была бы жива мама, она бы не допустила такого, никогда! Тамара снова заплакала. К подругам ехать не хотелось – самая близкая, Аня, была сейчас в Берлине, на стажировке. С ней они делились всем, от кисточек на занятиях до девичьих секретов… Остальные, Тамара знала, успокоят, выслушают, напоят чаем. Но вот объяснять им, что случилось и кто ее обидел, ей сейчас хотелось меньше всего. Хотелось не любопытства, а простого человеческого внимания, тепла, понимания. Тамара вдруг остро ощутила, насколько она одинока в этом мире.

Слегка успокоившись, девушка решила ни с кем не встречаться, да и не хотелось никого беспокоить. Она уже въехала в город – позади остались одноэтажные домики с цветущей сиренью вдоль дощатых заборов и спальные районы с гуляющими парочками и редкими фонарями. Центр встретил девушку разноцветными огнями рекламы – Тамара заметила, что на главном проспекте голубым потусторонним светом мерцали даже полутораметровые снежинки, забытые с Нового года. Девушка слабо улыбнулась и поймала себя на мысли, что все эмоции перегорели и теперь она не ощущает ничего, кроме безразличия. Будто бы ее взяли, как губку, и выжали до последней капли. Тома свернула с центральной улицы и двинулась в сторону набережной. Она решила поставить машину на берегу, посмотреть на ночную реку, успокоиться – и заночевать в салоне. Тут ее никто не найдет и не побеспокоит. Девушка сбросила очередной звонок и выключила мобильник. С тех пор как она сбежала со «званого ужина», ей раз двадцать пытались дозвониться то отец, то «женишок» Лаврецкий. Она бросила телефон в сумочку, припарковала машину, заглушила мотор и вышла к парапету. Воздух был прохладным и влажным, над водой уже начал подниматься туман, на небольших волнах слегка покачивалось и дрожало отражение прибрежных фонарей. Тамара запрокинула голову – звезды мерцали как-то далеко и загадочно. Глаза слегка щипало от недавних слез, да и сейчас снова захотелось плакать – уже из жалости к себе и к покинутому миру. Девушка спустилась по ступеням вниз, к самой реке, зачерпнула черной воды и ополоснула лицо. Почувствовала себя слегка посвежевшей, глубоко вздохнула и, улыбнувшись сама себе, вернулась к машине. Достала из сумочки пачку «дамских» сигарет, закурила. А что еще делать, когда ты никому не нужен, да и тебе – никто, если вдуматься.

* * *

Анкудов с Копотем вышли из подъезда и свернули за угол. Николай собирался затарить товарища упаковкой снадобья от похмелья. Работы предстояло невпроворот, а Пашка, похоже, завтра будет способен лишь мычать нечленораздельно и держаться за голову, чтоб не раскололась. У стоянки друзья заметили знакомый силуэт. Тамара стояла к ним спиной, речной ветер трепал волосы и легкое платье. Девушка слегка склонила голову, чтобы сигаретный дым не попадал в лицо, но ни один из товарищей не ошибся – это она, Тамара. Не подозревая, что Николай тоже с ней знаком, Анкудов сделал вид, что пьян сильнее, чем было на самом деле, и повис на руке у Копотя. Последний тоже решил не открывать карты перед другом. В памяти почему-то всплыла давняя, еще детдомовская, история. И тоже из-за девчонки, в которую втюрились оба.

Выйдя из аптеки, друзья начали прощаться. Николай сделал было вялую попытку предложить довести Пашу до дома, тот горячо отказался – и они разошлись в разные стороны. Анкудов быстро заскочил домой, умылся-приоделся, залпом выпил две таблетки из припасенной на завтра упаковки и бодрым шагом двинулся к набережной. По дороге купил в цветочном киоске букет. Его стоимость составила почти двухдневный заработок опера, но Павлу сегодня все было нипочем. Роскошной девушке – роскошные розы. Слегка захмелев от запаха цветов, предстоящего свидания и скорого, как он надеялся, решения его проблем, Анкудов купался в розовых мечтах. Неожиданно позади послышались приближающиеся быстрые шаги. Анкудов резко обернулся.

– Коля?

– Паша?

– Ты куда это с цветами на ночь глядя?

– А ты – куда? Обещал же завтра быть как огурчик, а сам – по бабам? Нехорошо, друг…

Оба, такие разные – высокий, стройный Анкудов и крепкий, среднего роста Копоть – стояли посреди улицы с почти одинаковыми букетами и одинаково ревниво косились на стоявшую у парапета девушку.

– Не знал, что вы знакомы.

– Представь себе.

– И что делать будем?

– Не знаю, как ты, а я иду к ней, – уверенно глядя в глаза другу, сказал Павел.

– Я тоже, – ответил Николай. – Так что, мы сейчас будем, как мальчишки, выяснять отношения? Тебе это ничего не напоминает? Детдом, сад, парта, Варька?

– Что-то слишком часто у нас симпатии сходятся, блин. Столько лет один, как шиш в кармане. А стоило встретить настоящую девушку – ты тут как тут, – ответил опер.

– Предлагаю бросить монетку…

– И что?

– Кто выиграл – того и девушка.

– Что значит «того и девушка»? Это живой человек, а не медведь плюшевый в песочнице. Кого отошьет – второй получит еще один шанс. У тебя мелочь есть?

Анкудов порылся в карманах и достал кругляш.

– Орел.

– Решка.

Опер подбросил монетку, поймал и разжал ладонь.

– Ну, я пошел – пожелай мне удачи, Паш, – довольно произнес Копоть и, поправив воротник, направился в сторону девушки.

Анкудову не оставалось ничего другого, кроме как наблюдать из тени, как Николай, поговорив с Томой, сел к ней в машину, и они укатили. Паша с сожалением посмотрел на свой букет, сунул его в урну и решил отправиться домой. Вроде бы все вышло честно. Тогда повезло ему, сегодня – Копотю. Но на душе от этого легче не стало.

* * *

Подходя к Тамаре с букетом, Николай чувствовал себя неловко. Юность и молодые годы он провел на зоне, и хотя не испытывал недостатка в жизненном опыте и умении ладить с людьми, втираться к ним в доверие, располагать к себе, перед этой девушкой Копоть робел и казался сам себе безоружным. Не представлял, что сказать, как держать себя с барышней такого класса.

– Добрый вечер, Тамара. Это вам!

– Здравствуйте. Спасибо. Откуда это вы так появились, да еще с цветами?

– Да вот, проходил мимо, а тут вы… Показалось, грустите – вот и решил сюрприз сделать, – Копоть неловко улыбнулся и оперся о парапет рядом с девушкой, чтобы не думать, куда подевать внезапно ставшие лишними руки.

Тома была приятно удивлена. Еще пять минут назад она готова была разрыдаться от безысходности и собственной ненужности никому. И вдруг – раз! – и почти из ниоткуда появляется милый собеседник.

– А я вот, природой любуюсь…

– Да, места тут замечательные… Был бы художником – рисовал бы эту реку днем и ночью, она ведь меняется постоянно. Да вы и сами это, верно, замечали. – Копоть мечтательно посмотрел вдаль, потом на девушку. – Но вам не кажется, что стало прохладно любоваться окрестными красотами? Я тут неподалеку живу, можем зайти, согреться, – предложил Копоть.

В другой ситуации это прозвучало бы весьма двусмысленно. Но он так открыто смотрел ей в глаза, что Тамара отбросила последние сомнения и подумала: какой смысл торчать на улице непонятно зачем? И он прав – действительно похолодало. Девушка поежилась, обхватила плечи руками.

Они сели в машину и через пятнадцать минут уже были в небольшой уютной квартирке Копотя. Тюремное прошлое сослужило Николаю сегодня хорошую службу – гостиная сверкала чистотой и ухоженностью, на полу не было не то что грязных носков или старых газет – ни пылинки. Тамара наметанным глазом окинула комнату и, несмотря на протесты Копотя, разулась. Уставшие босые ноги приятно щекотал пушистый ковер, диван покрывал мягкий плед. Девушка уселась, с удовольствием потянулась и расслабилась – кажется, впервые за этот безумный, безумный день. Из кухни появился Николай – с огромной вазой, в которую успел поставить свои роскошные розы, и бутылкой вина. Расставил все это на журнальном столике у колен Тамары, хлопнул себя по лбу и умчался обратно. Из кухни послышалась возня, звон разбитой посуды, шуршание веника.

– Чем-то помочь? – не вставая, спросила Тамара.

– Спасибо, уже все хорошо, – на пороге гостиной показался Копоть с тарелками с сыром и конфетами. Достал из серванта сверкающие бокалы, разлил вино.

– Да вы просто кудесник какой-то, – улыбнулась ему Тамара. – Появляетесь из ниоткуда, спасаете одинокую девушку от холода и тоски…

– Да, я такой, – польщенно улыбнувшись, сказал Копоть.

– Ну, за то, чтобы эта прекрасная девушка больше не была одинокой! – провозгласил тост Николай, и бокалы зазвенели нежно и немного жалобно.

– Вы меня извините, но я никак не вспомню вашего имени, – расхрабрившись, сказала Тамара. Ее всю дорогу мучил этот вопрос, и наконец-то она решилась его задать.

– Ничего страшного. Николай. Со мной тоже такое случается. Бывает, забываю, какого числа у меня день рождения, – улыбнулся Копоть.

– Память – странная штука. – Тамара сосредоточенно смотрела, как играют и преломляются лучи в рубиновой жидкости. – Мне часто снятся сны, которые трудно понять, но невозможно забыть.

– Давайте тогда выпьем – за понимание, – предложил Николай.

– И за игры памяти, – добавила Тамара, пригубила вино и продолжила: – Знаете, меня ведь воспитал папа, хотя маму я хорошо помню. Она умерла, когда мне было всего двенадцать. У нас была большая квартира, собака такая, лохматая – она умерла вскоре после мамы… Жили хорошо, в общем. Но почему-то снится, будто бы я живу совсем в другом городе, в другом доме. С совершенно другими родителями. И в этой другой жизни я помню все до мельчайших мелочей. Помню, как просыпалась одна в комнате, было темно, но не страшно. Я чувствовала запах уюта, под одеялом было тепло и надежно, а рядом спал, свернувшись в клубок, котенок. Он тихо урчал, а я смотрела на полосу света под дверью – и ни о чем не думала. Было просто хорошо от того, что мама уже проснулась и готовит завтрак. Так приятно было знать, что кто-то уже встал, а ты еще можешь спать. А потом, когда мама заходила будить меня, я закрывала глаза и делала вид, что сплю. Она же придумывала каждый раз разные стишки и песенки обо мне, и это тоже было приятно. Откуда все эти странные сны? Моя мама обычно спала до обеда, и в школу меня собирал папа, так было всегда. И это папа настоял, чтобы я отрастила волосы, «как настоящая барышня», по его словам. Папа заплетал мне косы, завязывал бантики. А в моих снах у меня всегда были коротко остриженные волосы, и я все время ерошила ладонями колючий ежик на голове. Я, просыпаясь, иногда так и делаю сначала и только потом понимаю, что совсем маленькая девочка во сне – это не я, и волосы у меня – как у настоящей барышни. Я живо помню ощущение от коры деревьев, у которых мы играли летом. Вкус прозрачного янтарного и чуть терпкого клея с вишен, и как от него слипались зубы и набирался полон рот слюны. Как это может быть, Николай? Я вижу, и главное – переживаю, будто это со мной на самом деле происходило. Игрушки, которых у меня никогда не было, но которые вспоминаю до мелочей – даже их имена. Жираф Иннокентий – каково? – Тамара улыбнулась, покачала головой и допила бокал до дна. – Голоса тех людей, их тембр, интонацию. А запахи? Бывает, пройдет по улице женщина, а духи – как у мамы из сна. Раз шла, как приклеенная, два квартала – тетка даже оглядываться начала… А когда проснусь – какое-то время не могу избавиться от чувства, будто побывала в какой-то параллельной реальности, что ли. С вами такого не бывает?

– Нет. Никогда. Похоже, Тамара, вам больше повезло, чем мне – целых два комплекта родителей – во сне и наяву. – Николай горько улыбнулся. – Я своих родителей не помню вообще. Вырос в детдоме.

Тамара сочувственно посмотрела на Николая.

– Ой, простите, я не знала.

– Да чего уж тут извиняться. – Николай аккуратно разлил остатки вина по бокалам.

– А насчет ваших снов… Может быть, это защитная реакция психики?

– Может, и так, – задумалась Тамара. – У нас с отцом очень мало общего, хоть я знаю, что он меня сильно любит. Но, как говорится, хочешь сохранить хорошие отношения с родителями – переезжай в отдельную квартиру.

– И как с такой красивой девушкой, как вы, у кого-нибудь могут быть сложные отношения? – Николай сделал девушке неуклюжий комплимент, и сам это понял. Тамара покраснела до корней волос. Заправила за ухо упавшую на глаза прядь и улыбнулась Копотю.

– Знаете, вы мне тоже нравитесь.

Воцарилось неловкое молчание. Николай взял конфету, начал разворачивать – обертка противно зашелестела – попробовал положить обратно и сконфузился. Тамара, чтобы подбодрить неуклюжего кавалера, нарочито громко развернула свою и ловким движением бросила сладость в рот. Оба рассмеялись.

– Я, наверное, ужасно беспардонна, но расскажите – как вы жили в детдоме?

– Вначале даже и не задумываешься. Сравнивать-то не с чем. С самого детства, сколько себя помнишь – один, и все вокруг такие же – одинокие подкидыши. У нас никого не навещали родители, не дарили подарки или там сладости. Наверное, нам было легче, чем детям в других детдомах, но я себя от этого лучше не чувствовал. И чем старше становился, тем острее ощущалась эта обделенность – вниманием, лаской, заботой, любовью. Я потом только по телевизору увидел, как смотрят детдомовцы в окна на пришедших навестить сына или дочку родителей. Можно только догадываться, насколько это мучительно и больно. Знать, что ты никому не нужен, и в то же время видеть, как твоего соседа целуют, гладят по голове.

– А я вот сегодня накричала на папу. Дурочка.

– Ничего, завтра помиритесь, – успокоил Николай.

Девушка зевнула и допила из бокала остатки вина. Бутылка была пуста. За окном, далеко над плоскими крышами домов, черная ночь начинала терять глубину, размываясь по краям неба до уныло-серого цвета.

– Вы, наверное, спать уже хотите – да и утро скоро. Три часа ночи. Сейчас я постелю.

– Николай, извините, вы очень хороший человек. И беседа сегодняшняя мне очень понравилась. Очень кстати вы появились со своим гостеприимством. Но… У меня сейчас столько проблем и такой бардак в голове, мне нужно некоторое время, чтобы со всем этим разобраться. Вы меня понимаете?

– Да, Тамара, без проблем. Я вам в соседней комнате постелю, а сам тут лягу. Приставать не буду, не бойтесь.

– Я и не боюсь, – честно ответила Тома.

Он отнес в спальню теплый плед и закрыл за девушкой дверь. Вздохнул и вытянулся в гостиной на диване. Раскладывать было лень, поэтому поудобнее устроил под головой пеструю диванную подушку и уставился в потолок. В тишине было слышно, как Тамара легла и, немного поворочавшись, вскоре затихла.

Николай закинул руки за голову и еще долго смотрел, как изредка пробегают по потолку полосы света от проезжающих машин. Уснул, когда за окном было почти светло.

* * *

Анкудов сидел в машине у подъезда Копотя и нервно барабанил пальцами по двери. Вчера вечером он заметил, что парочка укатила в том направлении, где снимал квартиру друг, – и вместо того, чтобы отправиться спать, как решил раньше, не поленился прогуляться несколько кварталов и проверить свою догадку. Квартира находилась на втором этаже, но все, что выследил опер, – это свет в гостиной, который горел почти до рассвета. Выспаться ему не удалось – да особо и не хотелось. Из-за перевозбуждения нервной системы, литра выпитого с утра кофе или чудодейственных таблеток Копотя – Павел гадать не стал. А вот узнать, чем закончилась минувшая ночь для этой парочки, очень хотелось…

Павел достал из пачки последнюю сигарету и закурил. Вскоре дверь парадного отворилась – из подъезда вышла Тома, а за ней Копоть. Машина Анкудова стояла поодаль, у кустов, – и он не мог слышать, о чем они говорят.

– Спасибо за приятный вечер. Я очень ценю в мужчинах сдержанность и благородство – по нынешним временам это редкие качества. Простите… Вы ведь не обижаетесь на меня, правда?

Тамара положила руку ему на плечо и заглянула в глаза. Николай отрицательно покачал головой. В глубине души он, конечно, мечтал о другом исходе ее визита. Вино, легкая беседа, поцелуи, страсть, секс… Но что поделаешь – им не по 15, а Тамара Гандыбина – не из тех, кто вешается на шею первому встречному. Жаль, конечно.

Тамара достала из сумочки мобильник, включила его и позвонила отцу.

– Привет, папа. Все хорошо. Я сейчас в мастерскую, позже перезвоню. Пока.

Тома сочувственно посмотрела на Копотя, потирающего затекшую шею.

– До свидания, – сказала она Николаю и легко коснулась губами его щеки. Села в машину и уехала.

Копоть стоял и грустно провожал глазами удаляющийся автомобиль.

– Привет! Что такой печальный – всю ночь лимонами кормили, что ли?

– Здорово. Да уж, можно и так сказать. А говорят, что история не знает повторов. Тогда у тебя с Варей не вышло. Сегодня у меня с Томой.

При этих словах Копотя Павел заметно повеселел, сказал:

– Но ведь все было по-честному, друг? Следующая попытка – за мной.

– Давай, валяй. Удачи. – Копоть апатично махнул рукой. – Только не забудь, что сегодня вечером встречаемся с Фокусником. В Тулу поедем.

* * *

Купив по дороге второй за последние сутки букет, Анкудов нервно прохаживался вдоль входа в здание, где находилась мастерская Тамары. В который раз он ругал себя, что не воспользовался случаем, когда она пригласила его посмотреть картины, не поцеловал. Кто знает – может, вся его жизнь повернулась бы иначе. Он не пошел бы в этот проклятый притон, его не сдал бы собственный подчиненный, не висело бы над ним «дело»… И вообще – может быть, в этот самый момент они бы с Тамарой снова плыли бок о бок в бассейне. Опер фантазировал бы и дальше – возможно, дошел бы до свадьбы и двоих прекрасных их с Томой детей, но тут из дверей с картиной в руках выпорхнул и сам предмет его мечтаний.

– Тамара, здравствуйте!

Павел подбежал к девушке и протянул букет. Она вежливо улыбнулась и кивнула головой – мол, руки заняты, подождите, пожалуйста. Сунула картину на заднее сиденье, туда же положила Пашкины розы.

– Спасибо большое, очень красивые цветы. Вы, наверное, поговорить хотели? Давайте в другой раз, хорошо? Я сейчас безумно спешу, – она захлопнула дверцу машины и снова исчезла в подъезде.

Анкудова словно из шланга ледяной водой окатили. Сбитый с толку и расстроенный, стоял он посреди тротуара и пялился на дверь, захлопнувшуюся за девушкой его мечты. Он, конечно, предполагал возможность и такого развития событий. Но чтобы Тома «отшила» его так – профессионально быстро, да еще и с этой дежурной улыбкой… Будто и не было того момента в мастерской, заигрываний в бассейне. Странный способ общения. Павел не любил выступать в роли покорной мышки в накрашенных коготках пусть даже и самой смазливой барышни. Ненавидел, когда им пытались помыкать, – и уходил при первых же признаках таких манипуляций. Наверное, поэтому и был до сих пор один. Да-а-а, видно, не разглядел он сразу, что это за птица. Нафантазировал себе тургеневскую барышню – ну и сам виноват.

Злой на себя – а заодно и на всех баб на свете, – Анкудов отправился к Копотю.

– Паша, стой! – почти у дома через дорогу перебегал сам Николай, махая ему рукой.

– Куда ты? Я же к тебе почти пришел.

– Выскочил на минуту за сигаретами.

Копоть оценивающе посмотрел на безрадостного опера и с сочувствием покачал головой.

– И тебе, друг, похоже, не подфартило. Ну да ничего. Знаешь, в такие моменты народная мудрость «Все бабы – дуры» кажется единственно правильной и неоспоримой, как «Капитал» Маркса. – Николай хохотнул и по-дружески хлопнул Пашу по плечу. – Ладно, к делу. Мне только что Ленька звонил. Пора приступать.

* * *

Тамара стояла у машины и обдумывала последовательность своих действий. Перво-наперво – забросить быстренько картины в библиотеку. Перекусить, и что – домой? Мириться с отцом? Какая-то часть ее души все еще негодовала на отца, Тамара убеждала себя успокоиться, но глубокая обида на Гандыбина никак не затихала. «Ведь все-таки отец, нельзя на него дуться, как школьница, – говорила девушка самой себе. – Нужно постараться восстановить мир и при этом – категорически отказаться от свадьбы с Лаврецким. Папа должен понять, ведь на кону – будущее его дочери, единственной и любимой. Ее счастье и ее жизнь, наконец».

– Девушка, извините, что отвлекаю вас от мыслей… – Тамару неожиданно тронул за локоть молодой человек. Девушка вздрогнула – слишком уж тихо он подошел, – но придала лицу вежливое выражение.

– Да, в чем дело?

– Дело в том, что этой ночью я обокрал ваш дом.

– Как это?

Тамара от удивления открыла рот и застыла на месте. В отличие от агента охранного бюро молодой человек был без усиков, парика и дорогого костюма, но это лицо она узнала бы из тысячи – тогда, в доме, молодой человек произвел на нее впечатление.

– Но не об этом сейчас речь. У вашего отца в сейфе нашлись очень любопытные и важные документы. Оказалось, что он не просто полицейский, а продажный и расчетливый подонок, прикрывающий свои черные делишки полицейской корочкой.

– Вы не имеете права так говорить о моем отце! Да что вы о нем знаете?! – девушка наконец-то оправилась от изумления и, сжав кулаки, двинулась на парня.

– Тамара, прошу вас, успокойтесь! Я бы на вашем месте тоже возмутился и не поверил бы. Поэтому и даю вам эти документы – взгляните – и все поймете. У вашего отца весьма сомнительные контакты. Он вымогает деньги, подставляет невинных людей, фабрикует дела. Он сам собрал компрометирующие его бумаги вот в этой папке, – молодой человек похлопал по документам рукой. – И, если честно, я затрудняюсь ответить, с какой целью он все это хранил у себя дома.

Тамара потеряла дар речи, только поочередно переводила взгляд с парня на документы в его руках, не зная, верить ему или нет.

– Но даже не ради этого я вас разыскал сегодня и отвлек от дел. Вот, смотрите, – он протянул ей папку. – Исходя из этих документов, вы не родная дочь Гандыбина.

– Как это – не родная? Сколько себя помню, я всегда жила с папой и мамой. И хотя она умерла несколько лет назад, я прекрасно ее помню. А папа – он вообще души во мне не чает, – слегка покривила душой Тамара, вспомнив вчерашнюю размолвку с отцом.

– Все правильно. Гандыбины взяли вас из детдома совсем маленькой, поэтому вам помнить и некого. Однако печальная особенность ситуации в том, что ребенок – в данном случае вы – нужен был амбициозному семейству лишь для того, чтобы получить большую жилплощадь.

Тамара остолбенела от таких откровений. Она машинально перебирала в руках листы бумаги, пытаясь вчитаться в их сухой канцелярский язык.

– На самом деле вы дочь человека, который сейчас по вине вашего приемного отца лежит в реанимации. Ваша настоящая мать умерла, когда вам было два с половиной года. Отца вскоре после этого посадили на очень длительный срок. Вас отдали в дом малютки. А потом вышло то, что вышло. Это, конечно, не мое дело, но сейчас, может быть, Гандыбин и любит вас по-настоящему. Ведь ничего другого ему просто не остается.

– Я отказываюсь верить во всю эту чушь. Я не знаю, где вы взяли все эти грязные бумажки и с какой целью подсовываете их мне. И вообще – откуда вы сами взялись на мою голову? – Тамара на одном дыхании выплеснула тираду в лицо молодому человеку и с вызовом посмотрела ему в глаза. Трудно было вот так, сразу, принять то, что твой отец – продажный, низкий человек. Что родители, которых ты всю жизнь любила, оказывается, – совершенно чужие люди. Леня Фокусник выдержал ее взгляд и посмотрел в ответ с печалью и пониманием.

– Тамара, если бы вы ничего для меня не значили, я бы ни за что не стал бы вас разыскивать и не отдал бы вам документы, которые стоят, поверьте, не одну человеческую жизнь. Мою, кстати, тоже. – Парень горько улыбнулся и накрыл своей горячей ладонью руку Тамары, лежащую на бумагах. – Эта папка бесценна, и я надеюсь, у вас найдется достаточно здравомыслия и силы воли, чтобы принять правду такой, какая она есть. Ой, вы, кажется, телефон уронили.

Это не мой телефон! – запротестовала Тома.

Фокусник сделал вид, что поднял с земли простой маленький мобильник, и вложил его девушке в руку.

– Тамара, поверьте – он вам еще пригодится. Когда вы ознакомитесь с этими бумагами – спокойно и вдумчиво, – у вас появится масса вопросов, ответить на которые смогу только я. Просто нажмите вызов и спросите тетю Броню. Ой, кажется, дождь собирается!

Девушка машинально подняла голову вверх – и лишь краем глаза заметила движение рядом. Молодой человек стремительно удалялся, но перед тем, как исчезнуть за поворотом, повернулся и прощально помахал рукой.

Глава 11

Копоть, Фокусник и Анкудов попали в Тулу уже ночью. Припарковались в квартале от цирковых трейлеров. Ночь стояла тихая и теплая. Лениво мерцали звезды над головой, лениво изредка брехали сквозь сон собаки, успокаивающе шелестела листва. Леня вышел, потянулся, сделал несколько махов руками, чтобы окончательно проснуться, и посмотрел на огромный шатер шапито. Он чувствовал легкую ностальгию и даже сожаление о размеренной кочевой жизни. Надо же, нашел себе приключение на пятую точку. А так бы ездил себе из города в город, развлекал народ три раза в день, получал бы свою небольшую, но стабильную зарплату. «Спивался бы потихоньку с местным дрессировщиком… – с ехидцей добавил внутренний голос. – А теперь что? Приехал сюда с уголовником и бывшим ментом, чтобы украсть удава. Расскажи кому-нибудь – засмеют и не поверят. Да еще и пальцем показывать будут – как на чокнутого какого-то. И, наверное, будут правы. Но – к делу». За несколько лет работы парень изучил, где что находится в цирке, как свои пять пальцев. Шапито хоть и было передвижным, схема размещения шатра, вагончиков и грузовиков была утверждена и оставалась неизменной везде, в любом городе.

– Слушайте, объясните мне наконец – что мы тут делаем? Зачем нам эта чертова змея? И на фига у нас в машине морозильник без мороженого?

– Не змея, а удав, – уточнил Леня.

– Какая разница?

– Паша, не кипишуй. Раз приехали сюда, значит, так надо. Попозже расскажу все в деталях. А сейчас – положись на меня. Я ведь еще никогда плохих идей не предлагал? А, Паш, – предлагал или нет – и стоит ли мне доверять в таких делах? – раздраженно спросил Копоть.

– Ладно, – смирился Анкудов, – что я должен делать?

– Значит, так: ты стоишь на шухере, а мы забираемся на территорию, берем удава, прячем его в морозильник и делаем ноги. Как видишь, все гениально и просто.

– В морозильник? А он там копыта не откинет?

– Паш, ты в школу ходил? Какие у удава копыта? Все схвачено. Из школьного курса мы знаем, что все пресмыкающиеся холода не боятся – они просто засыпают, как рыбы подо льдом. Холод сделает нашего удава более покладистым, и только, – терпеливо объяснил Ленька.

При низкой температуре у змей рефлексы затормаживаются, они становятся медленными и неагрессивными. А нам как раз это и нужно, – добавил Копоть.

– В общем, жди нас тут – и мы вернемся. Только очень жди… – перефразировал Леня стихи классика и, перекинув через плечо огромную дорожную сумку, подмигнул.

Копоть с Фокусником растворились в темноте, а Павел отошел к мусорным контейнерам, откуда лучше всего просматривалась территория вокруг цирка. Он расслабленно прислонился к забору, но глаза опера зорко осматривали каждый метр. Еще в машине они договорились об условном сигнале на случай непредвиденных обстоятельств. Но Анкудов стоял и молился, чтобы сигнал этот не пришлось подавать и подельники вернулись в целости и сохранности.

Удава содержали в промышленном холодильнике. Представления с двухметровым хищником проходили ежедневно по вечерам, кормили его тоже вечером, перед выступлением сытый удав был ленив и покладист, а голодный мог наворотить дел, история знала факты. Поэтому друзьям нужно было провернуть дело меньше чем за день – и вернуть питона на место, чтобы в цирке не заметили пропажу.

– Слушай, а ты не боишься этой твари? Ну, ты знаешь – скользкие холодные объятия смерти, – нарочито мрачным шепотом спросил у Фокусника Копоть, пока они бесшумно пробирались к «живому уголку», петляя между трейлерами, где жили артисты. Леня улыбнулся в темноте и покачал головой.

– Знаешь, это сказки все. Во-первых, не скользкие и не холодные совсем. На ощупь – вот как кожанка. Или как чемодан. Это вначале все стремаются, а потом, знаешь, привыкают. Мы даже, когда выпивали, вешали его друг другу на шею и делали вид, что он нас душит, – даже фотки есть. Особенно весело было, когда приводили путан местных. Девчонки визжали как резаные! Картина маслом – они расслаблялись, вино-конфетки, и тут я такой захожу в чем мать родила и с двухметровой змеей в руках. Прикинь, одна как-то попробовала бежать, да в окне вагончика и застряла – вот потеха была…

Перед ними показался вагончик с питоном, друзья затихли и прислушались. Все работники цирка давно спали – как обычно в середине напряженной трудовой недели. К вечеру, после трех представлений, все уставали так, что засыпали на ходу и падали в кровати, часто не раздеваясь. Понятно – в таком состоянии не до веселья. Гуляли и отрывались за всю неделю только раз – по воскресеньям, перед понедельником-выходным…

Фокусник подошел к двери, ловко подобрал отмычку, и они незаметно прошмыгнули внутрь.

– Иди сюда и держи сумку. Я сейчас открою холодильник.

– Он меня точно не задушит? – с опаской спросил Копоть.

– Да нужен ты ему. Он только что крольчатины заглотил столько, что ты бы и за неделю не осилил, и теперь переваривает, довольный собой и жизнью.

Копоть огляделся: рядом с холодильником действительно в несколько рядов почти до потолка громоздились небольшие клетки, в которых что-то суетливо передвигалось и тихо шуршало. Тем временем Леня открыл дверцу агрегата – изнутри повеяло холодом. В свете далеких фонарей, льющемся через небольшое окошко, он увидел свернувшегося в клубок гада. Фокусник с усилием поднял его и положил в подставленную Николаем сумку.

– Вот видишь. И совсем не больно, – пошутил парень, застегивая молнию.

– Зато очень тяжело. Его что, кирпичными кроликами тут кормят? Ну, двинули. – Николай схватил свою ручку сумки, и они, сопя от напряжения, вышли из вагончика.

– Слушай, я вот по телевизору видел, как тетка ходила по сцене с такой вот здоровой тварью, а она обкручивалась вокруг ее шеи. Это ж опасно, наверное? – спросил Копоть, когда они благополучно миновали вагоны со спящими циркачами и вышли за территорию шапито.

– Понимаешь, дрессировщику постоянно нужно следить за тем, чтобы удав не обкрутился вокруг тела трижды, только тогда он и начинает душить. Дрессировщик должен успевать сбросить лишнее – последнее – кольцо.

– Да! Это тебе не у станка на заводе стоять. Зазевался – и все, Митькой звали.

Они подошли к своему мини-автобусу, затащили сумку в салон, открыли мерно гудящий холодильник и бросили туда «добычу».

– Ну как, в Багдаде все спокойно? – спросил Копоть у подошедшего Анкудова.

– Да тихо все было. Только, ребята, поехали быстрее, а то я тут замерз, как собака, пока вас ждал.

Подельники разместились в салоне и вырулили на трассу. Через пару часов в том же составе они удобно расположились – уже на большом диване в гостиной у Копотя. Николай достал из серванта початую бутылку коньяка и три больших бокала конусом вверх. Налил в каждый меньше трети, принес из кухни нарезанные лимон, колбасу, хлеб и сыр.

– Ну, за успех нашего безнадежного дела! Налегать не будем – чисто чтобы согреться. – Трое товарищей выпили и закусили.

– А теперь, пацаны, вникаем, в чем заключается роль каждого и как нам действовать дальше. Второй раз повторять не буду, – сурово пошутил Копоть.

– Леня, ты на сегодня свой трудодень уже почти отработал – будешь теперь на шухере, в машине. И объясни как специалист – чего хорошего нам от этой животины в холодильнике можно ожидать.

– Удав – создание хоть и опасное, но со своими слабостями, – начал вводную лекцию Леня. – Мы его сейчас закинули в холодильник. От минусовой температуры он стал сонным и пассивным. В таком виде он абсолютно безобиден – хоть узлом завязывай, хоть детям давай играться – ему все едино. Ну а если его отогреть, начнет шевелиться. В принципе, для взрослого человека наш экземпляр неопасен – обычный размер добычи этого хищника колеблется от мыши до собаки. Известны также случаи нападения на детей, но исключительно в местах природного обитания, в жарком и влажном климате. Ну и последнее – если уже начал на тебя наматываться, не дай ему сделать последнее, третье, кольцо – это значит, он серьезно решил тебя удушить. В принципе, у меня все. – Леня сел и начал деловито сооружать себе бутерброд с колбасой.

– Сейчас мы едем в парк и под прикрытием темноты взбираемся с питоном на дерево…

– Все втроем?

– Ну да. Я, ты и удав, – ответил Николай. – Ленчик же в машине будет, забыл? – Я проследил маршрут, по которому патрулирует наш старлей. Он берет пиво в одном и том же ларьке и через некоторое время с завидным постоянством заглядывает в один глухой уголок в парке. Вот там мы и будем его поджидать. Втроем. – Копоть угрюмо улыбнулся.

* * *

После очередных безуспешных поисков воровского общака в доме Индуса Грубин и Волчек чувствовали себя измотанными и выжатыми, как лимоны. Нечасто им доводилось работать руками с вечера и до глубокой ночи. Они доломали и разрезали все, что не смогли или поленились разломать или испортить в первый раз. Доски пола с торчащими ржавыми гвоздями топорщились иглами гигантского дикобраза, грунт под ними мелко истыкан острым штырем на предмет зарытого общака. Земляной пол в подвале вскопан, как весенний огород, кирпичная кладка местами разбита ломом, как и перегородки между комнатами. Дом авторитета выглядел словно после бомбежки. Махнув рукой на неудачу с обыском и на царящий везде разгром, напарники решили не разъезжаться по домам, а заночевать тут, в одной из комнат. Посидеть, выпить-закусить, поговорить о жизни. Дома Волчека ждали жена и дети. Но ни мизерная зарплата, ни отсутствие перспективы продвижения по службе не добавляли тепла в их отношения, и полицейский был даже рад, что хотя бы на один вечер будет избавлен от вечных сетований на безденежье. Позвонил только предупредить, что, мол, срочное задержание и домой он сегодня не придет, и в ответ услышал, что он, Волчек, может не приходить вообще никогда, ночевать, с кем ему вздумается, и срочно бежать задерживать всех чертей в аду и сам же в этот ад их отконвоировать. Во время этой тирады полицейский держал мобильник на некотором расстоянии от уха, чтобы не оглохнуть, и болезненно кривил мясистое лицо. Когда же на противоположном конце бросили трубку – с облегчением опустил руку.

– Слыхал, как загнула? Никогда не женись, брат. Ни-ко-гда! Даже если встретишь немую фею-стриптизершу с ногами от ушей, вспомни мое слово – не женись. – Волчек залпом опрокинул полстакана водки и, занюхав его салом из найденных в подвале запасов, громко зачавкал. Вытер руки о живот и налил еще.

– Эх, завидую я тебе, старлей, – продолжил он начатый разговор. Ты вот человек свободный. Захотел бабу – в притон пошел, там этого дела на дурняк перепадет завсегда. Захотел домой – а там тишь-благодать, кум королю, сват министру. Кого захотел, того привел. А я – как каторжный, ни на работе, ни дома покоя нет.

– Ну, за свободу! – и оба дружно выпили.

С утра оба встали и, по очереди поливая друг другу на руки ледяной водой из колодца, кое-как ополоснулись. Кое-как наскребли на две кружки кофе из запасов Индуса. Сахар кончился – и это не добавляло радости хмурому утру.

– Ты остаешься тут дежурить, а я пойду на патрулирование, – сказал Грубин и вышел на улицу.

Идти в участок и попадаться на глаза Гандыбину как-то не хотелось. Того, за чем он их посылал, они не нашли. Выслушивать очередную порцию матов от начальника – процедура не из приятных. Лучше уж пускай выскажет все по телефону – Грубин невольно вспомнил вчерашнюю сцену «любовного воркования» между Волчеком и его благоверной. Подумал, что при разговоре с начальником надо будет тоже не держать трубку возле уха, чтобы не заложило.

* * *

Небо начинало потихоньку светлеть, на востоке у горизонта прорезалась грязно-розовая полоса, заметно похолодало. Копоть с Анкудовым выпили еще по рюмке, «для сугреву». Фокуснику – чтобы не заснул – заварили крепкого кофе. Не спеша, разрывая клочья предутреннего тумана, машина подельников въехала в парк. На одной из многочисленных лавочек ухоженной аллеи они заметили старого бомжа. Дед в шапке-пидорке и стоптанных кроссовках лежал, завернувшись в старое пальто, и громко храпел. Рядом на песке валялась пустая бутылка из-под «чернил».

В самом конце аллеи они остановились и вышли.

– Хорошо-то как! – потянулся Копоть. – Будто и не в городе живем, а в какой-нибудь деревне в Швейцарии. Воздух прозрачный, чистый, природа просыпается – красота! Слышь, Паш, – тебе этот пейзаж Женевские озера не напоминает?

– Ага, прямо картинка… И бомж в роли русалочки, – хмуро отозвался Анкудов.

– Эх, Пашка, не умеешь ты любить природу!

– Главное, Коль, чтобы она нас внезапно не полюбила, когда из холодильника вылезет, – Анкудов с опаской кивнул в сторону машины, где Фокусник уже доставал сумку с удавом. Копоть вытянул из салона раскладную лестницу, и они все вместе по еле заметной тропинке углубились в гущу парка.

– Вот здесь, – Николай раздвинул и приставил лестницу к толстому дубу. – Этот ваш старлей мало того что сволочь, так еще и педант. Ходит постоянно в одно и то же время отлить – и именно под это дерево. Я таких задротов, как он, на зоне пару раз только встречал. Аккуратненькие, выглаженные, выбритые. Не дай бог такого встретить. Все сидели за убийства, совершенные с особой жестокостью. У нас шептались, – они даже кишки жертв раскладывали по порядку, чтобы ровненько и красиво. Тьфу, гадость! Хотя если встретишь такого на улице, подумаешь, что это скорее интеллигент-ботаник, чем маньяк с больной психикой.

Копоть взял у Лени-Фокусника сумку с удавом и тяжело потянул ее наверх. Следом за ним вскарабкался и Анкудов. Пацан убрал лестницу, отогнал машину, забрался в кабину и поплотнее закутался в куртку.

– Колян, а зачем мы тут вдвоем сидим? Тут бы и один справился, – спросил опер.

– Лучше перебдеть, чем недобдеть.

Солнце уже поднялось из-за горизонта, воздух зазвенел от щебета просыпающихся птиц. Первые лучи легли на листья деревьев бодрым розовым светом – а двоих на дереве неудержимо клонило в сон. Где-то вдалеке послышался гул троллейбусов и автобусов. Город постепенно оживал. Старлея все еще не было. Павел пошевелился, чтобы не заснуть, и чуть не вскрикнул – ноги от долгого сидения затекли, а переменить позу было невозможно. Слезть – тоже нельзя, да и лестницы нет. Павел в который раз пожалел, что не взял с собой термос с кофе.

– Вот черт! Ожил, гаденыш, – Николай потряс сумкой с удавом и посмотрел на часы. – Самое время. Теперь за сумкой ты смотришь, а я займусь всем остальным.

Копоть устроился поближе к стволу и покрепче сцепил на ветке ноги. Густая крона так хорошо скрывала мужчин, что даже стоя под деревом, их невозможно было бы заметить.

– Идет, – шепнул наконец Копоть.

Перекрестился и, зажмурившись, залез в сумку и вынул удава, держа его на вытянутых руках подальше от себя. Тот недовольно извивался. Скользнул мужчине вдоль руки, обогнул шею. Тем временем полицейский, насвистывая, свернул с аллеи на тропинку и подошел к дереву. Не спеша расстегнул ширинку и начал мочиться. Копоть, сидя на ветке прямо над головой старлея, осторожно снял с шеи гада и начал опускать вниз. Когда между головой удава и фуражкой мента оставались считаные сантиметры, Николай разжал пальцы, и двухметровое пресмыкающееся мягко шлепнулось на плечи мужчине, сбив попутно фуражку, легко и незаметно обвилось вокруг его шеи, скользнуло ниже. Полицейский разинул было рот, чтобы закричать, но вместо голоса из горла вырвался слабый хрип. Удав сделал еще один круг и еще – продолжая неотвратимо сжимать свои кольца. Глаза полицейского покраснели и вылезли из орбит, он начал извиваться, как пойманная рыба, ловя ртом воздух и не имея возможности сделать хоть один глоток. С усилием попытался высвободить руки и поднять к горлу, чтобы ослабить хватку, но мощное гибкое тело крепко прижимало руки жертвы к туловищу. Лицо полицейского распухло и покраснело от напряжения и притока крови – и через две минуты под деревом лежал, скорчившись, обвитый питоном труп. Рядом валялась ненужная уже фуражка.

Сообщники кивнули друг другу и ловко спрыгнули вниз. Копоть пощупал пульс.

– Готов. Давай, три-четыре, разматываем эту «пеструю ленту».

Они с видимым усилием сняли с мертвого тела сопротивляющегося удава и, тихо матерясь, засунули его обратно в сумку. Потом, спотыкаясь о кусты и колючки, вышли с противоположной стороны парка. Фокусника они нашли спящим в кабине. Анкудов постучал по стеклу сначала костяшками пальцев, потом уже кулаком. Водитель дернулся, легко выскочил из кабины и открыл им задние двери. Они быстро закинули в холодильник удава и рванули обратно в Тулу. Копоть сверил время.

– Отлично. Все идет по графику.

* * *

В цирке они так же незаметно пробрались в вагончик и вернули задремавшего удава на место. Было около восьми утра, на территории шапито было спокойно, как в детском саду во время тихого часа. Кое-где из окон слышались приглушенные звуки радио, но большинство циркачей еще спали. Сторож в бытовке, с ночи уже успевший принять на грудь дозу дешевого портвейна, как обычно, прикорнул по второму кругу. В воздухе пахло свежестью, будто после дождя, и друзья, пробираясь между вагончиками к фургону, чувствовали прилив необыкновенной легкости, словно и не было тяжелой ночи и еще более тяжелого утра. Эта беспечность и сыграла с ними плохую шутку. Гордо подняв голову, Пашка со всей дури врезался в бельевые веревки, натянутые между вагончиками. Как оказалось, одна из гимнасток встала пораньше, чтобы постирать костюмы и белье. В них-то и запутался, да еще от неожиданности и сказал пару нехороших слов, Павел Анкудов. Барышня, услыхав ругань и топот, выскочила на крыльцо и громко позвала на помощь. На крики выскочили братья-акробаты Васильевы и дрессировщик комнатных собачек Бубенчиков. Девушка махала рукой в сторону удаляющегося фургона и что-то кричала. Братья вскочили на недавно купленный у тульского мастера-самородка мотоцикл и бросились в погоню. Бубенчиков обреченно пошел расталкивать сторожа. Сидевший за рулем Фокусник заглянул в зеркало заднего вида – на горизонте виднелись силуэты многоэтажек, в небе парил огромный воздушный шар с нарисованной на нем смеющейся рожицей клоуна. А между ними, чихая и дергаясь, истерично рассекал воздух железный конь тульского самородка, над рулем которого виднелись две совершенно одинаковые головы братьев Васильевых. Их льняные волосы трепал утренний ветер, глаза азартно блестели, а полосатые семейные трусы победоносно раздувались, как паруса пиратской бригантины. Леня надавил на газ. Фургон для гонок явно не предназначался. Да и в планах на сегодня соревнований в скорости никто не предвидел.

– Что делать будем, Колян? – озабоченно спросил Павел.

– Ну, пойди извинись перед мальчиками, думаю, они поймут и простят, – жестко ухмыльнулся Копоть. – Вот интересно, почему мы не догадались колокольчики к штанам пришить, когда шли на дело, а то что-то мало народу нас заметило, – продолжал ерничать Николай.

– Прорвемся! У них скоро бензин кончится, – не переставая крутить баранку, весело крикнул Фокусник через плечо. – И, Коль, глянь карту на предмет альтернативных путей, а?

– Уже смотрю. – Копоть углубился в изучение схемы дорог. Спустя минуту-две он уже дергал Леню за плечо и говорил ему что-то в самое ухо, то чертя ногтем по карте, то показывая пальцем куда-то вперед, за лобовое стекло. Тот согласно кивал.

Утро в сосновом бору для двух инспекторов ГИБДД выдалось урожайным и поэтому добрым. По этой же причине оба решили попить кофейку, присев в лесополосе за удобным пнем-столиком, вокруг которого росли пни-сиденья. Трасса лежала как на ладони, солнце только начало припекать, до конца смены было далеко, в карманах обоих приятно хрустели честно заработанные бумажки.

– Вот скажи, Санек, какая на хрен разница между арабикой и робустой, а? – допытывался один инспектор у другого, разливая кофе из термоса по стаканчикам.

– Никакой… Кофе как кофе, лишь бы сладкий, – меланхолично ответил собеседник.

– А она, стерва, говорит – ты опять не то принес! – кипятился первый.

– Так пусть сама покупает, тебе ж легче, – громко втягивая ароматный напиток, спокойно отозвался инспектор Санек.

– Ух ты, елки-метелки! – первый инспектор вскочил, расплескивая кофе: по трассе в пяти метрах от них с явным превышением скорости промчался фургон. Оба гибэдэдэшника переглянулись и побежали к дороге, но ни номера, ни самого фургона там уже не было. Не успели они расстроиться, как из клубов пыли вылетел мотоцикл с полуголыми длинноволосыми мужиками. Две полосатые палочки взметнулись в одновременном салюте – и самодельный тульский агрегат затормозил с риском для жизни пассажиров.

– Что, нарушаем, граждане? Нехорошо, нехорошо… Ваши документы. Ах да, действительно – где бы вы их держали? Права, техпаспорт? – Братья Васильевы наперебой, но тщетно пытались доказать, что по этой дороге только что проехали воры белья или маньяки, что в спешке они не успели одеться, а документы и обувь у них есть – только не тут, а в цирке.

– В цирке, говорите… Братья-акробаты, говорите. За маньяками гнались, да? Да за кого вы нас принимаете?! Проедемте, разберемся, какие маньяки украли ваши штаны и что за цирк на дороге вы устроили.

А между тем фургон, незаметно свернув с дороги, трясся по ухабам проселка, указанного далеко не на всех картах, да и существовавшего лишь летом, при условии сухой и теплой погоды. Вскоре перед подельниками открылось озеро – затерянное в лесу, оно отличалось не так глубиной и чистотой, как мощнейшим слоем ила на дне. Кряхтя и отдуваясь, друзья сбросили морозильник в этот водоем – твердо зная, что если его когда-нибудь кто-нибудь и найдет, то это будут далекие от криминала археологи. Еще немного пропетляв проселками, вырулили на трассу уже на окраине Серпухова.

Первая часть плана была почти успешно завершена. Чтобы расслабиться и отдохнуть, парни заехали в придорожный ресторан. Развалились на мягких диванах и заказали мясо, рыбу, салаты, картошку, компот, обязательный борщ и бутылочку хорошей водки.

* * *

В доме Гандыбиных в поте лица работала следственная группа. Эксперты-криминалисты тщетно пытались найти отпечатки пальцев. Исследовали дверные ручки, стены, периметр вокруг вырезанного в окне отверстия. Раз пять посыпали специальным порошком вскрытый сейф изнутри и снаружи… Всюду было чисто.

Разъяренный Гандыбин наступал на эксперта и еле сдерживался, чтобы не схватить его за грудки.

– Черт побери вас всех! Что значит – ничего не нашли?! Ищите еще! У меня тут сигнализация стоит настолько дорогая, сколько ты за всю жизнь не заработаешь, а вор, получается, просто забрался сюда, взял – и испарился? Так выходит?

– Поверьте, товарищ подполковник, мы делаем все возможное. Но в вашем доме, видимо, работал настоящий профессионал – ни одной зацепки, – начал оправдываться эксперт. – Но мы обязательно его найдем…

– Найдите. Или идите искать себе новую работу. Поваром, официантом, почтальоном… Боже мой! Золото, драгоценности, деньги, ценные бумаги, архив семьи. Столько лет копил, по крупицам собирал. Обручальные кольца на свадьбу моей дочери – из Италии. Папки с документами, – повторял, словно в бреду, Гандыбин.

– Папа, – в кабинет растерянно вбежала Тамара, обняла отца за шею. Тот прижал ее к себе и крепко поцеловал в лоб.

– Доченька! Что ж ты вчера пропала? Уехала, телефон выключила. Я так переволновался. Уже и не знал, что думать. А если бы с тобой что-нибудь случилось? Хотя хорошо, что тебя дома не было, – кто знает, может, случилось бы что похуже ограбления. Вот горе-то на мою голову!

– Нас что – и вправду ограбили? – девушка испуганно посмотрела по сторонам и как будто впервые заметила снующих вокруг полицейских.

– Взломали мой сейф и украли все наши сбережения. Хорошо хоть, что я в прошлом году застраховался.

В это время к Гандыбиным подошел следователь и осторожно кашлянул.

– Можно задать вам несколько вопросов? – обратился он к Тамаре.

– Да, конечно.

– Вы не видели в последние дни возле дома ничего необычного? Например, подозрительных людей, машины, технику…

Перед внутренним взором девушки сразу же всплыл образ молодого человека, с которым она разговаривала совсем недавно. Но Тамара решила пока что промолчать. Слишком уж убедительно он говорил о ее отце, о детдоме, об украденных документах. А вдруг это все – правда? Она могла бы прямо сейчас отдать им телефон, оставленный для связи, и сказать контрольную фразу. Но тогда она никогда не сможет узнать о себе и о своих настоящих родителях, а один из них, если верить незнакомцу, жив. Документы, отданные юношей, лежали в ее сумочке. Как он сказал – они стоят жизни многих людей, и его в том числе? Сегодня она проверит, чего они стоят на самом деле. А пока что девушка недоуменно посмотрела на следователя, пожала плечами и сказала:

– Нет, ничего странного не замечала.

– Если вдруг что-нибудь вспомните – вот моя визитка, позвоните мне, – следователь протянул ей белую картонку с номером телефона и фамилией.

– Извините, мы тут уже все закончили… – повернулся эксперт к Гандыбину.

– Проваливайте все. И смотрите мне, найдите тех ублюдков, которые это сделали. Каждый день будете лично передо мной отчитываться. Свободны! – Гандыбин махнул рукой, указывая опергруппе на дверь.

Через минуту они с Тамарой остались наедине.

– Папа, прости, что я тогда на тебя наорала. Но ты должен меня понять – я не люблю этого Лаврецкого. Зачем ты настаиваешь? Он противный, мерзкий тип, с которым не хочу иметь ничего общего. Неужели ты не понимаешь, что я с ним не буду счастлива, – срывающимся голосом сказала Тамара.

– Успокойся, дочка. Ты же знаешь, как я тебя люблю. После того как умерла твоя мама, ты для меня самый близкий и родной человечек на свете. Да, Лаврецкий слегка несдержанный – а кто сейчас сдержанный? Но это дело времени. После свадьбы займешься его воспитанием, сделаешь из него покладистого надежного мужа. А рядом с такой красавицей, как ты, я уверен, что парень забудет свои подростковые забавы.

– Па, какие подростковые, ты что? Мужику под тридцать, а мозгов как у курицы.

– Тома, да пойми же – я забочусь о твоем будущем. Уже пора задуматься о семье, детях, собственном доме. Твой брак с сыном Лаврецкого обеспечит тебе безбедную жизнь. Ты сможешь позволить себе поехать стажироваться в любое заведение за границей, стать ученицей любого знаменитого художника – деньги ведь открывают все двери. Если захотите – сможете остаться там жить, мы со сватом противиться не будем. Тогда я смогу с легким сердцем умереть, видя, что будущее моей дочери и моих внуков в надежных руках.

– Папа, что ты говоришь? Какие внуки, какое – «умереть»?

– А что, скажи, могут предложить эти небритые полубомжи-ухажеры, которые постоянно вертятся вокруг тебя? – перебил дочь Гандыбин. – Бесконечные разговоры об искусстве – в то время как ты будешь разрываться между работами и пеленками? Не-е-ет, одним высоким искусством сыт не будешь. А гении среди них вряд ли есть. Я не позволю, слышишь, дочь, никогда не позволю, чтобы ты жила впроголодь с каким-то проходимцем-мазилой, рисующим за пять копеек портреты прохожих.

– Перестань! Что ты зациклился на этих деньгах? Да, у них нет роскошных особняков, автомобилей, денег, богатых родителей. В человеке главное не толстый кошелек, а то, насколько он интересен тебе, близок. Как бы тебе ни было смешно, но душу не украдешь, в отличие от всего этого, – Тамара кивнула головой в сторону пустого сейфа. – Забери у Лаврецких все, что у них есть, и кем они будут? Жалкими, эгоистичными людишками, норовящими обмануть и заработать на каждом встречном.

– Тамара, что ты говоришь! Они уважаемые в городе люди. Меценаты, поддерживают искусство.

– Папа, умоляю тебя. Они это делают до тех пор, пока выгодно.

– Хватит, – вдруг резко сказал отец. – Я решил, и точка. Потом еще мне спасибо скажешь.

Не в силах больше сдерживать слезы, Тамара закрыла лицо ладонями и, плача, выбежала из кабинета. Закрывшись у себя в комнате, она упала на кровать и рыдала взахлеб, как в детстве, – только ничья ласковая рука не могла погладить уже ее по волосам и успокоить. Некому было уткнуться носом в плечо и, задыхаясь от душившей обиды, пожаловаться на отца. В последнее время такие ссоры были нечастыми, но по значительно более серьезным поводам, чем в детстве. Иногда девушке казалось, что они с отцом эволюционировали в совершенно разные виды и поэтому просто не способны понять друг друга. Как камень и дерево, например. А может, прав тот парень, и ее родители – совершенно другие люди? Тамара закрылась в комнате, задернула занавески и достала из сумочки полученные от незнакомца документы. Перед тем как углубиться в их изучение, пошла в ванную и долго смывала с себя вчерашний день и сегодняшнюю ссору с отцом. Нежась под теплыми струями, вдыхая расслабляющий армат благовоний, девушка неожиданно для себя подумала – вот, за последние сутки наиболее благосклонно к ней отнесся не родной отец, а два незнакомца. Один – приютил и утешил ее, а другой – дал надежду на иное будущее, чем брак с этим скользким Лаврецким. Как его звали – надо будет позвонить и спросить. После душа Тамара почувствовала прилив бодрости и сил. Завернувшись в купальный халат, девушка углубилась в изучение бумаг.

* * *

Копоть с Анкудовым сидели в ночном баре. Большую часть их столика занимала огромная пицца по-крестьянски. Рядом стояла тарелка с овощной нарезкой из огурчиков-корнишонов, помидоров и болгарского перца. Натюрморт завершал уже наполовину пустой графин с водкой.

– Пашка, блин, да не хмурься ты так. Ну, убили мы этого хмыря – и что? Таких уродов вообще нужно расстреливать.

– Да все равно не по себе как-то. Ты, поди, привык уже людей на тот свет отправлять. А у меня до сих пор мурашки по коже.

– Как же ты все это время справедливость наводил в городе, раз мертвецов боишься? – спросил Копоть.

– Не боюсь я никого. Просто раньше я сам никого не убивал. А тут получается, что соучастник. Грех на душу взял.

– С каких это ты пор грехи свои стал подсчитывать? Как девок в детдоме портить, так ты первый, и ничего. А тут – за душу переживаешь.

– Колян, не перегибай палку. У тебя своя мораль, у меня своя. Не подкалывай так больше.

– Ладно-ладно. Я что? Я ничего. Давай лучше выпьем – за удачное завершение нашего дела.

Копоть выпил и откинулся на спинку кресла. В зале было людно. На танцполе под медленную музыку двигались несколько пар. Николай прокручивал в голове план дальнейших действий.

– Слушай, Пашка. С тобой мы частично разобрались. Старлей, как главный свидетель по твоему делу, мертв. Следовательно, можешь по этому поводу расслабиться – без показаний никто тебя засадить не сможет.

– Колька, дружище, ты даже не представляешь, как я тебе благодарен за помощь. Я у тебя в пожизненном долгу. – Анкудов положил руку Николаю на плечо. – Давай – за тебя! – друзья чокнулись, дружно захрустели огурцами.

– С общаком спешить нечего – никуда он не денется, найдем, – приканчивая кусок пиццы, продолжил Копоть. – А вот с уродами, которые на него позарились, нужно разобраться в первую очередь. Для меня, как вора, уважающего старые воровские законы и традиции, это дело чести. Так вот, Пашка, для тебя работа. Ты же был в этом фитнес-центре ночью, видел притон. Сможешь по памяти нарисовать план?

– Думаю, да. Ты ж помнишь, память у меня – на десяточку. Все, что увижу однажды, даже если захочу, хрен забуду, – засмеялся Анкудов.

– Кроме самого плана меня интересуют еще коммуникации: вентиляция, трубы, стояки и все такое.

– Не проблема. Я пока дожидался закрытия, разведал там чуть ли не каждый сантиметр.

Копоть достал из кармана блокнот, ручку и положил перед другом.

– Валяй, живописуй…

Через пять минут перед Копотем лежал подробный план всех этажей.

– Ну, Пашка, ты даешь. Прямо как в шпионских фильмах – схемы секретных военных баз, по пунктику. Я бы тоже не прочь такую память заиметь – где купил, колись? – Николай весело подмигнул польщенному похвалой другу. – Теперь мы им устроим такое шоу, что все местные телеканалы нас с руками оторвут. Такую заваруху устроим, чтоб каждой мрази в полицейских погонах небо с овчинку показалось и каждый житель этого городишка узнал, что у них тут под носом творится и что за люди защищают их от бандитов.

– Я не понял – это сейчас тост был? – спросил Павел. – А хоть бы и так! – друзья чокнулись, выпили и продолжили посиделки.

Глава 12

Гандыбин сидел на кухне в домашнем халате и угрюмо смотрел в огромный экран, занимавший почти четверть стены. По телевизору показывали старый советский фильм про милицию. Перед подполковником стояла початая бутылка виски и наполовину полный стакан с кубиком льда. Подполковник периодически отхлебывал пахнущее самогоном пойло и тяжело вздыхал. Ему хотелось напиться до полного забытья, но алкоголь растворялся внутри, как вода, не оставляя ни теплоты в желудке, ни тяжести в голове.

Тамара поднялась с постели совсем другим человеком. То, что она прочла в документах, не оставляло сомнений в правоте молодого незнакомца. Но пока что у нее накопилось больше вопросов, чем ответов. После долгих размышлений девушка решила все проверить сама. Она быстро оделась, проверила, на месте ли подаренный грабителем маленький телефон, наложила легкий макияж и спрятала в сумочку бумаги. Оглянулась по комнате – не забыла ли чего. У Тамары вдруг появилось ощущение, что прежней жизни настал конец, что она видит эту комнату, возможно, в последний раз. Девушка быстро навела порядок, еще раз посмотрела на свою кровать с плюшевым медведем – маминым подарком, с которым засыпала с пяти лет, фотографии с мамой на столе и с папой на стенах – и тихо вышла, затворив за собой дверь. Она осторожно спустилась вниз по ступенькам и выглянула из-за угла в кухню. Отец сидел к ней спиной и, похоже, опять пил, пялясь в экран телевизора. Потом медленно нажала на ручку входной двери, легко и быстро выбежала по дорожке к гаражу, отперла его и забралась в машину. Повернула ключ в замке зажигания, мягко подъехала к воротам.

Услышав на улице шум, Гандыбин тяжело поднялся и вышел из дома. Дочь как раз выехала за ворота и нажала на кнопку – они автоматически закрылись. Машина Гандыбиной-младшей сорвалась с места и исчезла за поворотом.

– Ч-черт! – зло выругался подполковник. – Пусть только вернется – я ей устрою кузькину мать.

Он сердито пнул ногой кованую решетку поручней и вернулся обратно к своему телевизору и своему виски. На душе стало еще муторней, чем прежде. На огромном голубом экране – хорошие милиционеры повязали плохих бандитов. Хмыкнув, Гандыбин опрокинул в себя новую порцию пойла.

А Тамара между тем уже спрашивала по телефону мифическую тетю Броню. В трубке приятный мужской голос ответил:

– Что-то поздненько вы, Тамара! Я уж начал опасаться, что не позвоните, да еще и отцовым ищейкам сдадите…

– А если б и так?

– Ну, во-первых, не получилось бы. Я как тот Колобок – и от бабушки ушел, и от дедушки ушел, а от серпуховских полицейских – и подавно уйду. А во-вторых, я ведь не ошибся в вас, не так ли? Вы хотите знать все – и как можно скорее?

– Вы опять угадали, молодой человек. Как, кстати, мне вас величать – а то неудобно как-то, вы меня знаете, а я вас – нет.

– Называйте Леонидом. Встреча – через полчаса у регистратуры горбольницы. – Тома взглянула на часы: до лечебницы, по ее расчетам, оставалось ехать ровно тридцать минут.

– Как вы догадались, где я? – девушка не знала, негодовать ей или удивляться. Вдруг это маньяк, напичкавший ее машину камерами и прослушками?

– Тома, будьте проще, я обычный маг и чародей, – ответил на невысказанный вопрос девушки загадочный Леонид. – К спецслужбам отношения не имею и скорее дам отрезать себе руку, чем позволю себе вас обидеть. Значит, до встречи?

– До встречи… – Тамара поймала себя на мысли, что сидит и глупо улыбается в трубку, и поняла, что с нетерпением ждет встречи не так со своим настоящим отцом, как с этим веселым незнакомцем.

* * *

В приемном отделении было людно – яблоку негде упасть. Туда-сюда сновали медсестры с каталками, стопками папок и рентгенограммами, врачи – обычно налегке. У окошка регистратуры молодая женщина, рыдая, умоляла пустить ее к мужу. На скамейке у входа сидел мужчина, стеклянными глазами уставившись в стену напротив, и качал на перевязи забинтованную руку. Тамара вглядывалась в каждое лицо у регистратуры – но Леонида среди них не было. «А, плевать – наверное, еще один спектакль с конспирацией», – подумала девушка. Подошла к окошку и назвала имя и фамилию своего настоящего отца.

– А вы кем ему приходитесь? – спросила женщина, строго посмотрев на нее поверх очков.

– Дочь, – с волнением произнесла Тамара.

Женщина защелкала пальцами по клавиатуре, посмотрела на монитор.

– Второй этаж, реанимация. Двадцать третья палата. Только белый халат набросьте – без него вас туда не пустят, – она показала пальцем в сторону гардероба.

Накинув халат, Тамара поднялась по ступенькам, каждую минуту ожидая появления Леонида, но его все не было. Нашла нужную палату. Дежурившая на этаже медсестра сказала – на свидание у нее десять минут, не больше. Пациент очень слаб, и к нему вообще нельзя пускать посетителей. Но для нее, как для дочери, она сделает исключение.

Тамара перекрестилась, собралась с духом и зашла внутрь. В четырехместной палате царил полумрак. Она минуту постояла, привыкая к темноте. Три из четырех кроватей были заняты молодыми парнями. У одного была перебинтована голова. Второй был забинтован весь, как мумия, и слегка стонал сквозь сон. Третий был совсем молодой, лет семнадцати, к его вене была присоединена капельница, тонкие трубки тянулись из-под простыни к аппарату, еще пара исчезала у больного в ноздрях. Тамару пробил озноб от беспомощности перед лицом таких страданий. Ближе к окну лежал мужчина в годах. Худоба и изможденный вид делали его почти стариком. Глаза больного были закрыты, в венах на руках торчали иглы, по которым из прозрачных трубок поступали лекарства. Рядом, возле головы, попискивал, мигая лампочкой, какой-то аппарат. Тамара подошла к лежащему и несмело прикоснулась к его руке – она была прохладной, сквозь истончившуюся кожу рельефно проступали кровеносные сосуды. У больного дернулась щека. Он с трудом разлепил веки и посмотрел на незнакомую девушку.

– Здравствуйте, – тихо прошептала Тамара.

– Сестричка?

– Нет, я не медсестра. Андрей Иванович?

Мужчина внимательно присмотрелся к незнакомой посетительнице. По имени-отчеству он уже даже и не помнил, когда его в последний раз называли. Тем более что знали его имя всего несколько человек. Круг общения его ограничивался бывшими зэками, которые кроме как Индусом не называли.

– Мы знакомы? – спросил Индус настороженно.

– Нет, мы, возможно, и виделись, но так давно, что это уже не в счет. Вы можете мне ответить на пару вопросов?

– Не знаю. Смотря каких.

Тамара сглотнула подступивший к горлу комок и рассказала мужчине все, что недавно узнала сама от Леонида и что успела прочесть в украденных им документах.

– Да, девочка. Это все – правда, святая. И про жену мою, пусть ей земля будет пухом. И про меня.

У Тамары от волнения перехватило горло – она попробовала набрать в грудь побольше воздуха, но вместо этого просто разрыдалась. Столько боли, одиночества и несправедливости она испытала в этой больничной палате. Ей было жаль себя, жаль этого мужчину, почти одновременно потерявшего жену и дочь, потерявшего саму жизнь – на зонах и в тюрьмах. Ради чего?! Жаль свою бедную мать, которую, она только теперь поняла, все-таки помнила. Тамара пыталась остановиться и не могла, достала из сумочки салфетки, громко высморкалась. А старик с глубокой печалью смотрел на нее, и в черных его глазах стояли слезы.

– Папа, – рыдая, выдавила из себя девушка, гладя его по впалой груди, по морщинистым щекам, пытаясь выучить и запомнить этого родного для себя человека. Ей хотелось броситься ему на шею, обнять по-настоящему, но девушка очень боялась причинить ему хоть малейшую боль – по лицу было видно, что Индус невыразимо страдает.

На самом деле старый вор действительно очень страдал – и не так от физической боли, как от жгучего стыда перед этой красивой молодой девушкой. Его испепеляла мысль, что он, ее отец, не видел первых ее шагов, не водил в первый класс, не помогал решать задачки… Да мало ли что еще делает настоящий отец? А он – кто он такой? Преступник, одинокий, лишний на этом свете старик, который никому не принес счастья, да и сам себе – в тягость.

– Дочка. Мне так больно. Я так виноват перед тобой – и нет мне прощения. Но… – Индус пожевал губами и пристально посмотрел дочери в глаза. – Ты единственная, кого я могу об этом попросить. Отключи, пожалуйста, аппарат, – он показал глазами на устройство поддержания жизнедеятельности организма над головой. Тамара, сидевшая на краю кровати, резво вскочила.

– Папа, нет! Никогда! Я не могу, я не буду! – девушка стояла у изножья кровати, изо всех сил вцепившись в железную перекладину, ее трясло от ужаса и пережитого стресса.

– Все равно мне осталось недолго, дочка. Прошу тебя. – Индус протянул к ней руку, прикрепленная к вене капельница тонко задрожала.

Тамара попятилась от него, как от призрака, врезалась в кровать с пареньком, заревела во весь голос и, всхлипывая и сморкаясь, выбежала из дверей больницы. Шатаясь от пережитого шока, она прислонилась спиной к ободранной стене и в бессильной ярости заколотила по ней кулаками. Слезы текли по обращенному к небу лицу. Внезапно чьи-то сильные руки обняли ее и прижали к широкой груди, девушка начала задыхаться, пытаясь вырваться. И заплакала еще горше, со всхлипами, что-то гневно выкрикивая в тонкий шерстяной свитер, куда утыкалось ее раскрасневшееся мокрое лицо.

– Ну-ну, успокойся, девочка моя бедная, хорошая моя, любимая моя! – эти слова нашептывал ей прямо в ухо знакомый голос, большая рука гладила ее по волосам, как ребенка, и Тамара почувствовала, что начинает понемногу приходить в себя. Она подняла глаза и увидела над собой лицо Леонида. Он смотрел на нее с тревогой, любовью и нежностью.

– Вот гад, вот же прегадкий, мерзостный, пакостный, вонючий гад! – Тома забарабанила кулаками по мокрой от собственных слез груди. – Ты все наврал! Ты ведь обещал – и не пришел! Ты обещал, что будешь со мной, а сам не пришел! А он хотел, чтобы я его убила – вот так, взяла и убила папу! – девушка снова впала в истерику.

Фокусник незаметным движением перехватил ее руки, обнял и резко притянул к себе. Нашептывая, как заклинание, и покрывая мокрое лицо поцелуями:

– Тише, тише, родная моя, любимая, я же приехал, я с тобой, я теперь всегда буду с тобой, верь мне – я же маг и чародей, разве нет? – Леня легонько щелкнул пальцем по распухшему от слез носу. Тамара размазала рукой потеки туши и икнула. – Эко вас, барышня, торкнуло! – с легкой насмешкой сказал Фокусник и театральным движением достал из ее кармана небольшую флягу. – На, подкрепись – полегчает. – Тамара, доверчиво, как олененок, косясь на Леню, сделала два больших глотка. Закашлялась и скривилась.

– Жжется!

– Потому что коньяк, он всегда жжется. Зато через минуту станет тепло и спокойно, – улыбнулся примирительно.

И действительно – Тамара вдруг почувствовала необыкновенный покой и тепло, медленно расплывающееся по телу.

– А ты правду говорил, что приехал ради меня и что всегда будешь со мной?

– Ну куда же я тебя, такую зареванную, отпущу? – и Фокусник снова крепко прижал девушку к себе. Она не протестовала.

* * *

Ночь потихоньку отступала перед напором рассвета. Первые лучи еще не появились над горизонтом, но в сером воздухе уже клубился розоватый предутренний туман. Услышав шум подъехавшей машины, Гандыбин, шатаясь, вышел на крыльцо. На второй бутылке виски его огромный организм все-таки начал правильно реагировать на алкоголь, и подполковник чувствовал приближение блаженного отупения, следующей станцией за которым шел мертвецкий сон. Тамара попыталась обойти Гандыбина, но тот нетвердой рукой схватил ее за запястье.

– Ты где была? Я тебя спрашиваю!

– Не твое дело, где я была, – холодно ответила Тамара, вырвала руку, оттолкнула приемного отца и, взбежав по лестнице, закрылась в комнате.

– Я еще не договорил! – рявкнул снизу Гандыбин. – Иди сюда! Я кому сказал?

– Оставь меня в покое. Я не хочу ни с кем разговаривать, – прокричала Тома из-за двери.

– Ладно, ладно, завтра разберемся, – пробормотал себе под нос мент, громко захлопнул входную дверь и побрел спать.

В сон подполковник провалился, как в огромную черную яму. Да и снилось ему, будто бы он идет за чьим-то гробом, везде цветы, но дешевые, из китайского пластика. Оркестр, состоящий из двух бомжей, играет «Мурку» на двух игрушечных гармошках, а между могилами танцуют вприсядку цыгане в красных спортивных костюмах.

– Кого хороним? – спросил подполковник у самой могилы.

– Да тебя ж, ешкин кот, – осклабился прямо в лицо Индус и толкнул его в чернеющий провал. Гандыбин подорвался в холодном поту, сквозь занавески тонко тянулись теплые солнечные лучи, где-то далеко закукарекал петух. – Вот ведь чертовщина! – выругался он и снова заснул, теперь уже без сновидений.

Глава 13

Будильник зазвонил и поднял Копотя до зари. Он сразу созвонился с Леней и, как оказалось, разбудил его. Сделал по привычке несколько упражнений, заварил большую кружку крепкого и сладкого кофе, оделся поприличнее и выскочил на улицу.

С напарником они встретились уже в электричке на Москву в заранее оговоренном вагоне. Спустя два часа оба уже спускались на эскалаторе в столичный метрополитен.

– А ты ничего так нарядился, даже не отличишь от москвича, – подколол Копотя Леня. Тот был в светлом льняном – и явно недешевом – костюме.

– Да ты тоже в столицу явился, как на свадьбу, даже барсеткой обзавелся, – съязвил напарник. – Где прикид взял?

– В цирке как-то по пьяни у директора выиграл. Его тогда жена как раз бросила. Пил по-черному. Вот я и воспользовался случаем…

На самом деле друзья заранее оговорили форму одежды как почти парадную. Логика была проста – прилично и даже солидно одетого мужчину простой обыватель подозревать в воровстве будет в последнюю очередь. Для этой цели и аксессуары подобрали – Николай раздобыл очки в тонкой черной оправе без диоптрий, из-за которых походил на уверенного в себе преподавателя одного из столичных вузов. Фокусник в сером тонкой шерсти костюме и с барсеткой больше был похож на мелкого предпринимателя, у которого неплохо идут дела. Да так оно, в сущности, и было. Леня весь светился от счастья, но трепаться о личном без повода не хотел. Копоть же был занят мыслями, планами – и приписал это его новое состояние азарту перед началом интересного дела.

Сойдя с эскалатора, друзья переглянулись и подошли к самому краю платформы. Послышался предупреждающий гудок, и на станцию с шумом подъехал состав. Подельники, как синхронные пловцы – не сговариваясь, сделали глубокий вдох, набрали полные легкие воздуха, с шумом выдохнули. И, словно ныряя с трамплина в воду, заскочили в вагоны. Двери закрылись, поезд тронулся с места.

Вагон был набит людьми, как бочка селедкой. Час пик еще не прошел, и на каждой остановке происходило активное броуновское движение: кто ехал на работу, кто с ночной смены домой, кто на учебу, кто просто по делам. Наметанный глаз Копотя уже на пороге вагона определил несколько потенциальных жертв. У Николая по этому поводу была своя теория. Он считал – и не без основания, – что психология жертвы и палача, или в данном случае вора и потерпевшего, похожи, как две стороны одной медали. Они притягиваются неумолимо, подобно любовникам на курорте. К примеру, вот этот сонный увалень, которого, похоже, подняли на работу, но разбудить забыли и из кармана которого призывно торчит кошелек – явно ведь провоцирует любого вора. И не исключено, что до своей станции он доедет без «лопатника». Но сейчас Копотю нужно было другое – он умело избавил мужика от старого потертого мобильника и переключил внимание на крашеную блондинку. На девушке были миниатюрные белые шорты со стразами, в ярко-розовых накладных ногтях сверкал новенький айфон. Она эффектно тряхнула белой гривой, что-то жеманно прочирикала в аппарат и спрятала его в мини-сумочку. Подрезая ее подкладку и выуживая айфон, Николай считал себя чуть ли не Робин Гудом, восстанавливающим мировую справедливость. Наконец двери распахнулись, и часть народа, толкаясь и спеша, вывалила на перрон и направилась к эскалатору. Николай, напирая на передних, успел умыкнуть у солидного вида мужчины в черной футболке дорогой телефон-коммуникатор.

Из соседнего вагона вместе с толпой выпал изрядно помятый Леня, они не спеша поднялись по эскалатору, пересели на вторую линию и на всякий случай проехали несколько остановок. «Лучше замести следы, чем недобдеть», – повторил старую поговорку Копоть.

– Сколько у тебя? – спросил Фокусник.

– Три.

– А у меня только два.

– А что ты думал? Я же тебя сам натаскивал, ремеслу учил. Думал учителя переплюнуть? – довольно хмыкнул Копоть.

– Так вот ты так? Хорошо! Давай на спор. Кто больше за полчаса возьмет! Заметано? – Фокусник протянул в ожидании руку.

– Заметано!

Они скрепили договор рукопожатием и заскочили в подошедший поезд метрополитена.

Дальше все больше походило не на серию грабежей, а на гонки под девизом «ловкость рук и никакого мошенничества». Копоть и Леня заходили в вагон, вытягивали у людей мобильники, отключали их незаметно, пересаживались в следующий поезд и все это проделывали в таком сумасшедшем темпе, что скоро совсем потеряли счет времени.

– Коля. Стоп, выходим, – одернул Фокусник Копотя на очередной станции. – Нам пора.

– Сколько?

– Пятнадцать.

– Шестнадцать! – торжествующе прошептал Леня.

Они поднялись по эскалатору наверх, сели в рейсовый автобус и без приключений вернулись в Серпухов. Там завалились домой к Копотю, заказали еды из приличного ресторана и позволили себе наконец-то расслабиться, а после вкусного обеда и поспать несколько часов.

* * *

Город медленно погружался в вечерние сумерки, как корабль, затонувший на большой глубине, ложится на дно седеющего океана. Рабочий день давно закончился, однако люди не спешили расходиться по домам – было тепло и тихо, столики летних кафе и открытых террас были заполнены отдыхающими, в воздухе разносился слабый аромат цветущего жасмина. Где-то вдалеке послышалась и стихла сирена «Скорой помощи», мчащейся на экстренный вызов. Все как обычно. За исключением одной детали.

На крыше фитнес-центра, если внимательно присмотреться, шевелились едва заметные черные силуэты.

– Паша, давай сюда.

Копоть подошел к вентиляционной шахте и махнул рукой подельнику. Анкудов с рюкзаком, пригнувшись, подбежал к Копотю и протянул ему пакет с привязанной веревкой.

– Осторожно, смотри сильно не высовывайся.

Копоть взял пакет и медленно опустил его в шахту. Ту же процедуру они проделали несколько раз: в каждое вентиляционное и канализационное отверстие они опустили по пакету.

– Тихо, – внезапно Паша упал на крышу, распластался и, пододвинувшись к краю, посмотрел вниз.

К «Парадизу» на всех парах подкатила полицейская машина и, взвизгнув тормозами, остановилась у входа. Копоть, следивший за ней с крыши рядом с Анкудовым, испуганно посмотрел на подельника и сглотнул слюну, горло внезапно пересохло.

– Ч-черт, неужели спалились?

Друзья замерли, уставившись на машину. Спустя несколько секунд из нее вывалился их старый знакомый Гандыбин. Подполковник, шатаясь, оперся на охранника заведения – было похоже, что он уже изрядно принял на грудь. Пошатываясь, он махнул рукой, отправляя водителя. Самого же подполковника охранник проводил до двери «Парадиза», где и передал нетрезвого посетителя в надежные руки заботливого персонала заведения.

– Уф, пронесло. А я уже было подумал, что все, капец нам пришел, – с облегчением вздохнул Анкудов. – А как там дела у Фокусника? Все чисто?

– Не волнуйся, он свое дело знает.

Спустя некоторое время две тени незаметно спустились на землю по пожарной лестнице и, забравшись в припаркованную невдалеке машину, растворились в теплых вечерних сумерках.

* * *

Копоть не соврал. Фокусник действительно строго придерживался заранее намеченного плана. Выбрав тихое заброшенное место у реки, куда не забредали ни рыбаки, ни случайные прохожие, он сидел и обзванивал номера по списку, составленному накануне.

– Алло, полиция, в фитнес-центре «Парадиз», похоже, теракт. Слышны взрывы, дым валит столбом… Я? Я – никто, просто проходил мимо… – Алло, пожарная? В центре города что-то горит, да, да, напротив торгового центра…

После каждого звонка он выключал телефон и забрасывал его в реку. Мобильники падали в воду с разным звуком – одни бултыхались громко, с вызовом, другие тихо и обреченно шли на дно, но безжизненные пластмассовые трупики и тех и других вскоре уносило вниз быстрым течением реки. А Леня уже доставал из рюкзака следующий аппарат, звонил – и снова выбрасывал его в воду. Эта предосторожность не позволяла полиции, в случае чего, вычислить потом, кто и откуда звонил все это время.

Кроме полиции, пожарных и «Скорой» Леня, заранее порывшись в Интернете, обзвонил все местные телеканалы, редакции газет и информационных сайтов. Журналисты любят свежую информацию из первых рук. Особенно если им сказать, что происходит не просто пожар, что слышны не просто хлопки. А пожар и хлопки в известном всему городу притоне, и что в этом происшествии в качестве участника фигурирует полицейский чиновник и несколько далеко не бедных «отцов города».

Сделав свое дело, Фокусник сел, закурил сигарету, и его губы растянулись в довольной кошачьей ухмылке.

* * *

У притона происходило что-то невообразимое. Из окон, труб и дверей валили клубы черного дыма, время от времени слышались разрозненные взрывы, похожие на звуки, издаваемые взрывпакетами. Вокруг «Парадиза» еще до приезда служб спасения, МЧС и полиции собралась солидная толпа зевак. Кто-то проходил мимо и остановился, решив полюбопытствовать, что происходит. Кто-то из жителей соседних домов выскочил на улицу в халате и тапочках, зато с мобильником и азартно переводил окошечко объектива со здания в ореоле дыма на любопытную толпу. Те, кому было лень спускаться, наблюдали за происходящим из окон и балконов, у некоторых в руках также были мобильники с камерами.

Журналисты различных средств массовой информации, как обычно, первыми попавшие на место события, с диктофонами и видеокамерами сновали среди зевак. Телеоператоры передавали в прямой эфир эффектную картинку, а репортеры, не зная, что же происходит на самом деле, выдвигали всевозможные версии происходящего. Начиная от испорченной проводки и пожара и заканчивая дерзким ограблением, разборками преступных группировок и терактом.

– Знаете, я тут живу недалеко – и хочу сказать, что у этого фитнесс-центра дурная слава. Говорят, тут собираются бандиты, – тараторила в диктофон молоденькому репортеру женщина в халате и с огромным цветастым платком на голове. Из-под него, как акульи плавники над морской гладью, рельефно выпирали бигуди.

– Это знак свыше! Грядет конец света, и Господь предупреждает нас – покайтесь! Покайтесь, братьи и сестры, ибо грядет белый конь с косой ржавой, и много крови прольется! Магнитные полюса Земли смешаются, и кто не покается – упадет в геенну огненную здесь! – интеллигентного вида мелкий мужичок проповедовал на камеру конец света. Местные знали – у него и справка соответствующая есть, но в быту он безобиден. – Вот здесь, – тыкал он пальцем с обкусанным ногтем в сторону «Парадиза», – в этом вертепе разврата и восстанут мертвые из могил! – но люди с камерой уже все поняли и удалялись.

* * *

Тем временем внутри притона, в бомбоубежище, где он, собственно, и располагался, царили хаос и паника. Вечер у элитных гостей начался, как обычно. Азартные игры, флирт, музыка, танцовщицы у шеста, непременный алкоголь. Но в какой-то момент этажи огласили взрывы, залы в считаные минуты заполнились черным едким дымом. Посетители сразу запаниковали. С персоналом, то есть охранниками и барменами, тоже никто и никогда не прорабатывал ситуаций аварийного выхода и «эвакуации» клиентов. Так что все без исключения, не соображая, где и что происходит, подгоняемые страхом и чувством самосохранения, рванули к выходу. У двери образовалась давка – солидные мужчины, еще минуту назад галантно подливавшие своим дамам шампанское, теперь, агрессивно расталкивая собутыльников и партнерш, ломились к узкому проходу. В толпе кашляли, матерились и уже стонали. Более слабые и пьяные из чувства самосохранения уползли с места давки и сидели под стеной в лужах дурно пахнущей жидкости. Почти одновременно из подсобных помещений, обычно скрытых от посторонних глаз небольшими декоративными ширмами, выскочили охранники. А следом за ними, словно волна цунами, выкатилась толпа азиатских проституток. Невысокие, быстрые, с расширенными от ужаса глазами, они бежали, спотыкаясь и визжа от испуга, пытались пробраться, проползти между толкающимися в проходе людьми, увеличивая и без того серьезную панику.

Комок вопящих, грязных и ободранных «представителей элиты» вперемешку с полуголыми девушками и барными громилами вывалился из «Парадиза» именно в тот момент, когда ко входу с воем сирен подкатили полицейские машины, ФСБ и МЧС. Окруженные журналистами, ослепленные огнями телекамер, все эти тайские проститутки, бизнесмены и банкиры, шулеры и персонал притона, чиновники, богема и наркоманы живописно застыли на мгновение, как актеры в последней сцене гоголевского «Ревизора». Те, кто опомнился раньше, оценив ситуацию, попытались было незаметно раствориться в толпе.

– Всем руки за голову! Внимание-внимание – всем руки за голову! Вы задержаны до выяснения обстоятельств! – послышался металлический голос из громкоговорителя.

Полиция пачками грузила выбегающих из помещения людей в автозаки, даже не давая им времени опомниться. Депутаты щурились от ярких вспышек фотокамер и закрывали руками лица. Фокусник со злорадным любопытством наблюдал за всем из толпы зевак.

– Смотрите, директор завода. В одних трусах! – крикнул мужчина в очках и шляпе.

– А вон тот, весь в помаде, – полицейский! – завизжала бабушка со строгим морщинистым лицом.

Съемочная группа главного местного телеканала моментально взяла в кадр Гандыбина, стирающего со щеки следы женского поцелуя.

– Господин подполковник, прокомментируйте, пожалуйста, что происходит? И откуда в фитнес-центре столько людей?

– Ну, как, люди отдыхали, имеют право, – отворачиваясь от камеры, сквозь зубы процедил Гандыбин.

– Но ведь на дворе ночь, «Парадиз» в это время не работает. Да и все эти обнаженные девушки, кто они и откуда?

– Без комментариев, – прикрывая лицо и выставив локти вперед, подполковник начал прорубать себе дорогу сквозь толпу. – Со всеми вопросами завтра в пресс-службу.

Но уйти ему не дали – растолкав журналистов, спецназовцы грубо заломили руки подполковнику и повели к автозаку.

– Что вы себе позволяете?! На кого руку подняли! Отпусти сейчас же, мразь, – я же до тебя доберусь, – мент ожесточенно брыкался и упирался ногами в асфальт. Крепкие ребята просто подняли его за руки и за ноги, как куль с чем-то тяжелым и плохо пахнущим, поднесли к машине и забросили внутрь.

Вдруг взгляд Фокусника выделил из толпы две бежавшие из «Парадиза» мужские фигуры. Судя по описаниям Копотя, это были Пепс и Лаврецкий-младший. Как сказал Колян, Пепс прихрамывает, а его сломанный еще в лихие 90-е нос «украшает» еще и огромная бородавка. Лаврецкого же он описал как молодого дегенерата, который носит яркие пиджаки и все время дергается, так как плотно сидит на «коксе». Оба просто идеально подходили под описание – и обоих сейчас хладнокровно крутили в наручники.

– Уроды, уберите руки! Уберите, на! Ты что-то видел? Ты видел, скажи, брат?! Отвечаю, не видел – отпусти! – надсадно кричал Пепс. От принятой дозы кокаина он умудрялся подпрыгивать даже в крепких руках спецназовцев. Глаза его бешено бегали по сторонам.

– Вы знаете, кто я, кто мой батя? Вам всем крышка! Вот так, всей говенной вашей машинкой на зону и поедете! Всех! Все-е-ех пересажаю! У меня лучший адвокат в городе! Будете на коленях передо мной ползать и землю есть! А прощения-то и не будет! – голос Лаврецкого-младшего то взлетал до фальцетного визга, то переходил на хриплое рычание. Фокусник опытным глазом определил, что он, как и Пепс, тоже немало «откушал» белого порошка. Наконец обоих дельцов благополучно запаковали в автозак.

* * *

Перед «Парадизом» происходило настоящее столпотворение. ФСБ и полиция не ожидали, что внутри окажется столько людей. Еще больше на улице собралось журналистов и просто любопытных. Фокусник заметил и несколько микрофонов с плашками столичных и федеральных каналов – вечером он обзвонил самые значимые из них. Леня разумно предположил, что шумиху на местном уровне при желании нетрудно будет замять, а вот если новость о полицейском беспределе растиражируют на уровне Москвы, у здешних чиновников просто не будет иного выхода, как дать делу ход. К тому же есть такая интересная вещь, как Интернет, – там любят сенсации, особенно касающиеся сильных мира сего. В общем, Леня стоял и любовался проделанной работой, мысленно занося в журнал напротив своего имени «пятерку» за домашнее задание. А пока ОМОН грузил в автозаки подгулявшую публику, запуганные и ничего не понимающие полуодетые секс-рабыни жались в углу у стены. Кто-то из них успел захватить во время бегства скатерть со следами еды, кто-то кутался в занавеску или простынь. Работники МЧС и «Скорой помощи» раздали, кому хватило, теплые пледы – девушки прикрывались ими по две-три зараз. Маленькие и еще больше ссутулившиеся от страха, эти девушки напоминали скорее экскурсию детей, потерявшихся в бане.

– Это ужас! Помогите! – рыдала молодая тайка, кутаясь в теплый плед перед иностранным телерепортером.

Она бегло говорила по-английски. Поэтому стоявший рядом эфэсбэшник не проявлял к разговору никакого интереса.

– Мы приехали в эту страну работать массажистками. Нам так говорили. Обещали престижную работу в московских салонах. Но потом нас запихнули в грузовик, забрали паспорта… Вы записываете? – спросила девушка, вытирая слезы.

– Да, конечно. Майк, мы в прямом эфире? – обратился репортер к оператору. Тот кивнул. – Вас сейчас показывают в выпуске новостей.

– Когда мы вышли из грузовика, была ночь. Вот там нас высадили, – показала она на черный вход фитнес-центра, после чего кивнула головой на Гандыбина, который припал лицом к окну автозака. – Там стояли вон тот полицейский и хозяин «Парадиза». Они долго спорили, а потом полицейский взял у хозяина деньги и уехал. А нас закрыли в подвале, в маленьких комнатах. Как в тюрьме. И мы каждый день за еду и дозу кокса должны были обслуживать посетителей. Тех, кто отказывался, жестоко избивали и морили голодом. Я знаю, что три девушки умерли. Куда подевали их тела – неизвестно. Их покрывала полиция, я знаю точно.

– Расскажите, что еще вы видели?

– Мы жили в каком-то подвальном помещении. Там же были и огромные залы с казино, барами… Наверх нас никогда не выпускали. Нам постоянно угрожали. Говорили, что бежать бесполезно, что полиция все равно вернет нас сюда – ведь без документов и денег мы даже улицу перейти не сможем. Что мы обслуживаем очень серьезных людей, поэтому, мол, забудьте про то, что когда-нибудь выйдете отсюда. Несколько девочек пытались покончить с собой. После этого мы их больше не видели. Я даже не знаю, сколько нас осталось, сколько пропало. Периодически сюда привозили новых девушек. Из Таиланда, Сингапура, Тайваня, Китая. Было несколько русских, но они пробыли недолго, и их, наверное, увезли в другое место. Или купили состоятельные клиенты.

– Как это – купили?

– Такое случалось. Меня тоже один раз на целый месяц привезли в загородную виллу к богатому бизнесмену. Он меня жестоко насиловал и держал прикованной к кровати. Вот, до сих пор следы от наручников остались. А когда у меня на руках появились раны, началось заражение крови, этот человек привез меня назад и оставил перед дверью. Девушки здесь вылечили меня, ведь у многих медицинское образование. – Оператор с камерой кружил вокруг хрупкой фигурки, беря крупным планом то шрамы на руках, то заплаканное лицо.

– А не пробовали сбежать?

– Как? Языка я не знаю, документов нет, денег и даже одежды – нет. У меня не было сил. В доме постоянно были несколько охранников. Вы не представляете, что я пережила! – девушка сорвалась на плач и закрыла лицо руками.

Журналист молча дал знак оператору, и они отошли в сторону.

Постепенно толпа рассосалась. Первыми растворились в пыли автозаки с шулерами, крупье, официантами. Ведь самых «интересных» клиентов забрали в первую очередь. Потом разъехались фургончики с логотипами телеканалов. Некоторые поехали вслед за автобусами, пригнанными федералами для секс-рабынь. Долго не могли решить, куда разместить больше сотни нигде не зарегистрированных женщин, из которых ни одна почти не говорила по-русски. Участки забиты задержанными клиентами казино, а пункта приема для нелегальных мигрантов в Серпухове не было, да и быть не должно. Потом кто-то из мелких начальников вспомнил о санатории «Родничок» для больных туберкулезом. За городом, на живописной поляне, среди сосен и дубов, он был торжественно открыт к приезду президента еще года три назад. С тех пор заведение не приняло ни одного больного, так как деньги в бюджете внезапно кончились. Но там регулярно проходили всяческие пикники и корпоративы. В общем, девушек пристроили с пользой – и подальше от любопытных глаз. С ними отправили молоденького лейтенанта, знавшего английский, врача, фельдшера и двух женщин-полицейских. Ведь после всего пережитого девушки панически боялись мужчин, особенно в форме, о чем перевел начальству все тот же лейтенант. Короче, опросом проституток решено было заняться на днях. У «Парадиза» же осталось всего несколько полицейских нарядов. Они дежурили вдоль ограничительной ленты по периметру входа в притон. Внутри уже работала следственная бригада.

Тайный бордель, подпольное казино, торговля наркотиками… Вся эта увеселительная «карусель», пир для элиты, праздник круглый год и Лос-Анджелес в отдельно взятом бункере лопнули, как мыльный пузырь, с шумом и треском, от которого у обоих Лаврецких и их неудавшегося свекра Гандыбина заложило уши. Подельники запаниковали. Ситуация зашла слишком далеко, слишком большой она получит резонанс, слишком внезапно их «подрезали» и вытянули на чистую воду. Было ясно, как белый день, – скрыть случившееся не получится. Завтра все газеты будут пестреть скандальными репортажами. На телевидении вовсю начнут говорить о раскрытии крупного притона, освобождении секс-рабынь, коррупции в полиции, оборотнях в погонах. Дело приняло слишком быстрые обороты, чтобы пытаться его остановить или спустить на тормозах.

Глава 14

Гандыбин понуро сидел в каминном зале своего особняка перед пустым столом и в одиночестве глушил виски. От алкоголя, бессонницы и нервного истощения под глазами залегли синие круги. В пальцах дрожала тлеющая сигарета. Его, как «своего», не стали «закрывать» в камере. Однако от этого было не легче. Информация о его роли в скандале с подпольным казино прошла высоко наверх. На всех федеральных каналах показали сюжет о беспределе в городе. Лицо подполковника засветилось на всю страну. Скандал вышел жуткий, и замять его было невозможно даже при большом желании. От безысходности подполковнику хотелось выть и рвать на куски ту мразь, которая все это подстроила. А он был свято уверен – все случилось не просто так, тут поработал, и хорошо поработал, какой-то тайный враг. Теперь можно было забыть о звании, повышениях и чинах. Да и о службе в органах тоже. Карьера, которую он по кирпичику выстраивал столько лет, все старания о будущем – коту под хвост. Гандыбин схватил стакан и с ненавистью швырнул о стену. Осколки мелкими крупинками разлетелись по полу.

Ладно я, но дочка! Ведь это все делалось ради нее. Что теперь будет с Томой? Кто позаботится о девушке, ведь она совсем не приспособлена к этой жизни… Со всеми этими идеалами без него она и дня не продержится! Но как теперь смотреть дочери в глаза? Наверняка она сгорает от стыда, что отец оказался далеко не героем. Какой позор!

Гандыбин схватил бутылку и сделал из горла несколько глотков. От алкоголя сознание уже немного помутилось, мысли начали путаться.

– Дочка! Прости меня! Открой двери! Прошу тебя! Я же твой папа!

Тамара закрылась в своей комнате, и меньше всего ей хотелось сейчас выслушивать пьяные монологи отца. Да и не отец он ей вовсе, как оказалось. Слишком много произошло за последние дни, чтобы психика девушки могла все это выдержать. Она сидела на кровати, подобрав под себя ноги, и ожесточенно резала ножницами блестящее вечернее платье – подарок Гандыбина. Слезы давно закончились, глаза сухо горели, в висках пульсировала кровь. Что будет с ней дальше, что делать – она пока не знала.

Глотнув очередную порцию виски, Гандыбин закашлялся и пошел за водой, чтобы прополоскать горло. Зажег на кухне свет.

– Привет, начальник!

За столом сидел Анкудов и пристально смотрел на хозяина дома.

– Хреново выглядишь. Не то что раньше. Чего стоишь? Присаживайся, поговорим по душам. У тебя она, кстати, есть? По-моему, нет. Как по мне, так ты давно ее продал.

– Чего надо? – сухо спросил мент и потряс головой, словно прогоняя наваждение.

– Да так, – весело пожал плечами Анкудов. – Проходил мимо. Дай, думаю, зайду, проведаю бывшего коллегу. По телевизору вот видел. Теперь ты звезда, а?

– Закрой рот, падла, – Гандыбин сверкнул злым взглядом и ударил кулаком по столу.

– Эй, начальник, чего кричим? Успокойся. Хватит. Тебе конец, – спокойно и с легкой издевкой сказал Анкудов.

– Что, убивать пришел? Вот он я, давай, валяй, гнида!

– Зачем убивать? Я же полицейский, а не такой, как ты, уголовник. У меня другие методы. Хорошее получилось представление в «Парадизе», согласись?

– Так это твоих поганых рук дело?!

– Ну да, моих. Ты можешь, конечно, попытаться заявить на меня. Но это будет пустая трата времени. Улик никаких. Доказательств, свидетелей – тоже. Да и я тебе ничего не говорил – меня здесь вообще не было. А вот ты точно сядешь. Не знаю пока, по какой статье, – их у тебя целый букет, бери – не хочу. Все зависит от следователя, от начальства. Но знай, что это тебе месть за все: и за Индуса, и за «Парадиз», который ты крышевал.

– Что ты меня на понт берешь, сопляк? Ничего у них нет. Ну, повязали меня там. И что? Полечу со службы. Может быть, с конфискацией. Какая зона? Не рассказывай сказок!

– Какой ты забывчивый. А как насчет пропавших из участка улик и документов по делу об убийстве в «Парадизе»? На них, между прочим, твои отпечатки. А еще следствие случайно обнаружило папочку с интереснейшими бумагами. Там и про твои дела с Лаврецкими, и про крышевание предпринимателей.

Глаза Гандыбина налились кровью, он как рыба хватал ртом воздух, но от возмущения ни слова выдавить из себя так и не смог. Анкудов между тем продолжал:

– Но это все мелочи. Подумаешь, обычное дело – коррупция на местах. Сейчас этим никого не удивишь. Сегодня не крадут только из принципа. Или если нет возможностей. Самое интересное другое. Короче, есть одна флешка, на которой ты резвишься с одной из этих рабынь из «Парадиза». Ее интервью теперь на всех каналах крутят. Девчонка о тебе ой как много нехорошего наговорила. Но со свидетельницей мало ли что может случиться. А тут – видео. Железная улика! Не подкопаешься.

Подполковник, еще минуту назад лопавшийся от возмущения, как-то весь сдулся, ссутулился, руки безжизненно повисли вдоль туловища. Как автомат, он вышел в зал, вернулся с бутылкой виски и сделал большой глоток.

– Так что готовься – светит тебе дальняя дорога и казенный дом, начальничек, – ехидно усмехнулся Анкудов.

* * *

Услышав внизу голоса, Тамара отложила ножницы и осмотрела «поле боя». Кровать и частично пол покрывали мелкие яркие лоскутки бывшего платья, зато на душе стало немного спокойнее. Девушка задумалась: кто бы мог прийти сейчас к отцу? У него ведь давно не было друзей, только коллеги и компаньоны. Странно, что кто-то пришел к нему сейчас, в теперешней ситуации.

– Папа, с кем ты там разговариваешь? – девушка спустилась по ступенькам и зашла в кухню.

За столом сидел отец, вернее, восковая копия отца. От моложавого подтянутого мужчины с военной выправкой не осталось и следа. Лицо, обращенное к Тамаре, было белым, словно мел, глаза – полны страха и беспомощности. Дрожащей рукой он держал бутылку и смотрел в распахнутое окно. На ветру трепеталась занавеска. Тамара закрыла раму и села рядом на табуретку. Отец придвинулся к ней и несмело приобнял за плечо.

– Ни с кем я не разговариваю. Сам с собой, – он грустно посмотрел на дочь. – Прости меня за все. Я, наверное, плохой отец. Знаешь, я больше не настаиваю на том, чтобы ты вышла замуж за Лаврецкого-младшего. Это твоя жизнь – тебе и решать, как жить дальше. Как же я был неправ…

Тамара посмотрела на него, словно не решалась что-то сказать.

– Мы помирились? – спросил Гандыбин.

– Я хочу тебе кое-что сказать… Даже не знаю, с чего начать, – на глазах у девушки выступили слезы. К горлу подступил комок. Она закрыла глаза, медленно вдохнула и выдохнула, успокаивая себя. Важные вещи всегда трудно произнести вслух.

– Я все знаю про своих родителей. Почему вы не сказали мне правду? – Тамара посмотрела в глаза мужчине, которого всю жизнь считала отцом и к которому испытывала теперь смешанные чувства.

С одной стороны, они воспитали ее, любили. У нее было счастливое детство. Ее баловали, ни в чем не отказывали. Не узнай Тамара правду, все было бы по-прежнему: любящая дочь, любящий отец. А с другой стороны, получалось, что изначально ее удочерили ради банальной материальной выгоды. И все время лгали. Скрывали то, что являются неродными, что где-то далеко живет настоящий отец. Обманщики! Ведь замалчивание правды – тоже ложь, только более утонченная, невидимая, коварная.

– Дочка, мы хотели как лучше. Думали, зачем тебя травмировать? Родная мама умерла. Отец – уголовник. А мы – тут, рядом. Всегда поможем, поддержим…

– А вы не подумали, что у того человека тоже могут быть чувства? Что он может всю жизнь мучиться, зная, что где-то живет родная дочь, что он никогда больше ее не увидит. Я навещала его в больнице. Я заглянула ему в глаза и увидела столько боли и одиночества… Я… я… я не могу тебе простить.

– Что ж, – Гандыбин удрученно склонил голову. – Но ты все равно оставайся. Куда ты пойдешь? Ты мне как родная.

– У меня теперь есть к кому идти. Ему я сейчас нужнее. Пока.

Тамара поцеловала подполковника в лоб, вернулась в свою комнату, сложила в небольшую сумку самые необходимые вещи и покинула дом. Гандыбин обреченно смотрел на фигуру дочери, которая постепенно удалялась, пока окончательно не исчезла за воротами.

И бутылка опустела…

* * *

Гандыбин приехал в отделение где-то после обеда, и злой как черт. Сотрудники ОВД старались делать вид, что ничего не произошло, однако за спиной у начальника перешептывались и строили сочувствующие мины. Осуждать его никто не смел – почти у всех так или иначе рыльце было в пушку. На одну зарплату жили разве что зеленые новички, которые еще не пообтерлись и не вникли в «суть» работы и службы. Либо такие, как Анкудов, – наивные герои-одиночки, обреченные на презрительные шуточки со стороны коллег и жизнь впроголодь от зарплаты до зарплаты.

Весь ОВД после случая в «Парадизе» стоял на ушах. В курилках возбужденно обсуждали варианты возможных взысканий. Например, ограничится ли возмущенное руководство головой только начальника – или будут шерстить всех, делая вид, что «зачищают» только нечистых на руку полицейских. Вопрос оставался открытым. С одной стороны, раскрыть еще пару оборотней в погонах и заработать себе премию и повышение никто не откажется. С другой стороны, это значит допустить еще большее падение престижа полиции, очередную шумиху в прессе. В области могут быть недовольны обнародованием подобных фактов. Разве что сигнал о «зачистке» поступит из министерства…

Размашистым шагом и с гордо поднятой головой прошествовав в свой кабинет, подполковник попросил секретаршу принести кофе и минералки. Сам же достал из сейфа початую бутылку виски и крупно отхлебнул. После вчерашнего «сам-с-собойчика» голова гудела и раскалывалась. А тут еще Тамара ушла, Анкудов приходил… И без того проблем было выше крыши. А тут оказывается, что у опера куча улик против него. Да не простых, а именно тех документов, которые были украдены на вилле. В иной ситуации он просто вывез бы подчиненного за город и вмиг выбил из него всю дурь. Но сейчас подполковник был в поле зрения слишком многих: под него копали следователи, за ним следили журналисты. Словом, каждый шаг на виду, оценивается и взвешивается. Подставляться было опасно.

Пытаясь сконцентрироваться и наконец-то составить план ближайших действий, подполковник сел в кресло и закурил сигару. Клубы дыма поплыли по кабинету. Секретарша занесла кофе и воду.

– Оксана, пригласи ко мне эксперта по убийству Грубина, – заставил себя улыбнуться девушке подполковник.

Дело вызывало у Гандыбина очень много вопросов. Грубин вместе с Волчеком были заняты в доме Индуса поисками общака – по его поручению. И смерть одного из них не могла быть случайной. Видно, кому-то очень не нравится, что полиция орудует в доме авторитета.

– Добрый день, товарищ подполковник, вызывали? – в кабинет вошел сухопарый мужчина лет пятидесяти, с залысинами, в мятых брюках и несвежей футболке с «Битлами».

– Петренко, что за форма одежды?!

– Так жара, товарищ подполковник, – без тени смущения отозвался эксперт.

– Ладно, проехали… Что там у вас с убийством нашего сотрудника? Накопали чего? Вычислили подозреваемых?

– Знаете, довольно странная ситуация вырисовалась. Вначале мы думали, что действительно в деле старшего лейтенанта Грубина имеет место быть криминал. Но после тщательного осмотра тела оказалось, что у старлея остановилось сердце – из-за того, что его придушила змея, – эксперт несколько виновато посмотрел на подполковника. Он понимал, что начальнику нужен обвиняемый, а не какая-то экзотическая рептилия.

– Какая змея? Что за чушь ты несешь, Петренко?! Ты перегрелся на солнышке в парке, улики собирая, или как? – взбесился Гандыбин и вскочил с кресла.

– Товарищ подполковник, позвольте уточнить, не змея, а удав. – Вытянул руки по швам эксперт.

– Да мне все равно, удав-шмудав… Хоть бегемот. Что ты мне лапшу на уши вешаешь?

– Я, признаюсь, вначале сам не поверил. Несколько раз сверялся, звонил специалистам. Они только подтвердили мою версию. Дело в том, что нам еще в академии профессор Яковлев, большой специалист по криминалистике, описывал похожие симптомы: сдавленная грудная клетка, сморщенные легкие, остановка дыхания… Профессор несколько лет проработал по всему миру: в Бразилии, Индии, на Кубе. Поэтому ошибки быть не может. Это точно удав.

– А теперь скажи мне, откуда в средней полосе России может быть удав?

– Трудно сказать. Сейчас люди в квартирах столько всякой живности держат. Купят червячка, а он возьми и вырасти под два метра – вот в унитаз и смыли.

– Вася, попроси у Оксаны что-нибудь от головы себе, ты точно перегрелся, по кустам лазая. И не попадайся мне на глаза в ближайшее время.

– И крокодилов, и тарантулов, и тигров, – бодро продолжал перечень эксперт. Плюс еще, возможно, змея сбежала из какого-нибудь зоопарка или от торговцев животными.

При этих словах Гандыбин оживился.

– Так. Ладно. Вали отсюда, Петренко. Узнайте, что за удав, кто видел, откуда сбежал, кто продавал, кто покупал. Я что, за вас буду работать? Ищите, сам удав просто так на людей не нападает. Тем более на российских полицейских. И давайте не зацикливайтесь, прорабатывайте другие версии тоже.

Гандыбин вытолкал эксперта за дверь. Сел на край стола, задумался. Хлебнул из бутылки еще. После чего схватил пиджак и покинул кабинет.

Глава 15

В доме Индуса царил еще больший бардак, чем прежде. Остатки мебели, кроме трехногого табурета, на котором время от времени отдыхал Волчек, громоздились противотанковыми ежами в каждой комнате. Впрочем, пересчитать их при желании было бы нетрудно – перегородки стен зияли огромными дырами, через которые свободно можно было пройти даже такому объемному физическому телу, как тело сержанта Волчека. Одеяла, подушки и перина просеяны по перышку. На двух уцелевших досках у входа лежал на боку красный газовый баллон.

– Волчек, ты что – идиот?! Хочешь, чтобы тут все на воздух взлетело к чертовой матери? – Гандыбин, кряхтя, поднял баллон и аккуратно прислонил к стене. – Что тут у тебя? Нашел чего?

– Товарищ подполковник, все обыскал – ничего, пусто. Ума не приложу, куда этот гад все спрятал.

– Не надо никуда прикладывать то, чего у тебя нет. Нужно искать, а не чаи распивать, – подполковник раздраженно кивнул на стол, на котором стояла кружка с дымящимся кипятком и початый пакет с сушками.

– Да я, это… – переминался с ноги на ногу сержант. – Может, общак где-нибудь в другом месте?

– Волчек, не выводи меня. На чердаке все осмотрел?

– Все, товарищ начальник. Там один хлам. Ничего ценного. Правда, потолок еще не взламывал…

– Ну так чего стоишь?! Вперед! У нас времени в обрез. Того и гляди заявятся столичные ищейки. А они, сам знаешь, учуют большие деньги, и все – отстранят нас моментально. Поэтому бегом, сними крышу, переломай каждый кусочек этого проклятого шифера, надо будет, сними землю под домом и каждый миллиметр просей вот этими вот, – Гандыбин резко схватил пухлую руку Волчека и помахал ею у сержанта перед носом, – пальцами. Но найди, бога ради, мне этот чертов общак! Я еще несколько наших людей вызвал – сейчас приедут, будут тебе помогать.

Гандыбин, злой как собака, сел в машину и, подняв облако пыли, рванул с места. Через пятнадцать минут к дому подкатил «уазик». Четверо полицейских без лишних слов пожали Волчеку руку и приступили к обыску. Правда, картина больше напоминала грабеж, чем официальную процедуру правоохранительных органов. Из дома под окна, где когда-то росли кусты с мятой и не успевшие в том году расцвести астры, летела нехитрая домашняя утварь: ложки, мятый чайник, дверцы от шкафа. Через двери двое полицейских вынесли остатки дивана со вспоротым брюхом. Из чердачного окна с грохотом падали на землю деревянные ящики, стопки книг, доски, трухлявые балки. Однако результат по-прежнему оставался нулевым.

* * *

Вечерело. Солнце поползло к горизонту, озаряя небо нежным розовым светом, в воздухе разлился покой, цветы запахли сильнее и настойчивей, улицы заполнили гуляющие пары. Гандыбин почти с ненавистью смотрел на всю эту благодать – он чувствовал себя волком, загнанным в западню, и был готов на все. Отправив бригаду в помощь Волчеку, он примчался в Серпуховскую больницу, где лежал Индус. Стрелой взбежал на второй этаж, попросил дежурную сестричку позвать врача. Пока ждал, нервно расхаживал взад-вперед перед дверью. Реаниматолог пришел через пять минут, показавшихся менту столетиями.

– Ну, как наш больной, доктор?

– Вы знаете, налицо позитивная динамика, мы все здесь приятно удивлены. Буквально на днях больной начал с трудом, но говорить, появилась моторика пальцев, правда, на одной руке.

– О, так он у нас, оказывается, и говорить может, и фиги показывать?! – саркастически прошипел Гандыбин. – Мне необходимо его допросить, срочно! И еще, доктор, проследите, чтобы нам никто не помешал. – Рука Гандыбина с зажатой в ней купюрой легко скользнула в нагрудный карман врача и так же легко выскользнула оттуда, но уже пустая. Пока врач недоуменно таращился на то место, где полминуты назад стоял странный подполковник, тот уже лавировал между кроватями, направляясь к беспомощному Индусу.

– Какая встреча, друг мой милый, – всплеснул руками над кроватью в порыве азартного веселья Гандыбин. – Значит, мы проснулись и горим желанием поделиться радостными известиями с добрым старым другом! – И без паузы, схватив старика за грудки и брызжа слюной в лицо: – Где общак, гнида, я же тебя тут и урою, если не скажешь! – Индус спокойно и как-то отрешенно переводил глаза с бешено кривящегося рта на вылезающие из орбит налитые кровью глаза.

– Хрен тебе, мусорок, а не общак воровской… Я таких, как ты, псов шелудивых перевидал и пережил… – Дыхание старика срывалось, голос угасал, но черные глаза презрительно щурились. – Смертью меня запугать решил? Так она и перед тобой тоже ходит… И ты, мусорок, сдохнешь… – Индус обессиленно закрыл глаза и на мгновение обвис в руках полицейского. Тот встряхнул старика, как тряпичную куклу, и когда веки его дрогнули, вкрадчиво зашептал в самое ухо:

– Нет, Индус, передо мной пока только дочка твоя единственная, она у нас с тобой просто куколка получилась, не так ли, папаша? Она же к тебе приходила, сам видел, что за чудо-девочка. Что я с ней сделаю, знаешь, ведь она в моем доме живет, а комната ее не закрывается, и криков ее никто не услышит – кроме тебя, конечно, – а я диктофон возьму с собой обязательно. – Индус слабо дернулся в руках Гандыбина, рот его перекосило, но подполковник увлеченно продолжал: – А потом, может, ей и понравится подо мной, подполковницей будет – я тебе и стоны ее райские запишу, Индус, всенепременно – или все же поделишься общаком, а?

Старик, напряженно вращая глазами, попытался сказать что-то, но вдруг обмяк, взгляд его застыл и остекленел. Мент брезгливо разжал руки, и тело кулем упало на кровать, присоединенные к рукам датчики истерично запикали, по экрану над головой Индуса протянулась сплошная горизонтальная полоса. Спустя минуту за дверью послышались торопливые шаги, в палату влетела реанимационная бригада. Подполковник, стоявший за дверью, тихо выскользнул и, проклиная свою горячность, покинул больницу.

* * *

Утром у входа в медицинское заведение, почти на том же месте, где вчера стоял автомобиль Гандыбина, припарковались Копоть с Анкудовым. На свидание с Индусом друзья отправились вместе. Опер по роду службы бывал в заведении не один десяток раз, опрашивая всевозможных потерпевших и свидетелей. Все врачи и медсестры его хорошо знали, да и он был со всеми на короткой ноге. Но про общак вор в законе мог рассказать только Копотю.

– Колян, если что, представишься племянником Индуса.

Подельники зашли в холл и заглянули в окошко регистратуры.

– Девушки, добрый день, мы в двадцать третью палату. Кто сегодня в реанимации дежурный? Сергей Андреевич?

– Минуточку, – медсестра полистала журнал. – Да, он. Только халаты наденьте.

– Подожди меня у палаты, я сейчас договорюсь с врачом, – Анкудов достал из кармана купюру и зашел в кабинет к реаниматологу. За небольшую плату врачи частенько пропускали следователей к пациентам. Это, конечно, было запрещено, и директор больницы мог впаять за такое выговор или лишить премии, но обычно сходило с рук. Ни для кого ведь не секрет, как финансируется здравоохранение в стране.

– Сергей Андреевич, здравствуйте. Я опять в двадцать третью. Как самочувствие у вашего пациента? – Анкудов поздоровался со старым знакомым и осторожно положил купюру на пачку бланков рецептов.

– Неважно у него дела. Сегодня ночью был сильный сердечный приступ. Его опять парализовало, состояние крайне тяжелое. Разве что одна рука шевелится да веки. Вряд ли вы сможете у него что-то узнать.

– М-да. Вот незадача. Но я попробую, вы не против?

– Только недолго. Десять минут, не больше.

– Спасибо. Мне хватит.

Анкудов попрощался и вышел. В коридоре подошел к Копотю – тот удивился его мрачному виду.

– Что? Какие-то проблемы? Фокусник же говорил – все пучком, старик идет на поправку…

– Индус опять парализован. Доктор говорит, ему значительно хуже. Идем, попробуем как-нибудь расшевелить, что ли. Блин, это же надо, в самый неподходящий момент замолчал дед.

Они зашли в палату. В помещении царил полумрак. Все койки, кроме кровати Индуса, были на этот раз пустые. Авторитет лежал, закрыв глаза. У изголовья пикал осциллограф, на экране которого отображался пульс пациента. Анкудов присел на кресло у двери. Копоть подошел к койке и нагнулся поближе.

– Индус, привет.

Тот с трудом разлепил веки и посмотрел на гостя.

– Узнаешь? Тебе должны были прислать мою фотку. Я знаю, что не можешь говорить. Поэтому давай договоримся. Если «да» – моргаешь один раз, если «нет» – два. У меня нет времени, перейду сразу к делу. Ты должен был передать мне общак. Менты сейчас перекопали твой дом с подвала до чердака. Судя по всему, удача пока не на их стороне. Скажи, он вообще – там?

Индус плавающим взглядом, как бы фокусируясь, с минуту рассматривал Копотя. Видно было – старик прикидывает, тот ли это человек, который должен принять на себя воровскую кассу. После чего моргнул один раз.

– Где именно? Под полом? В стенах? На чердаке? В мебели?

Каждый раз авторитет моргал дважды. Копоть перечислял все мыслимые и немыслимые места, которые приходили ему в голову. Но каждый раз было мимо. После очередной попытки он вздохнул и замолк. В этот момент рука Индуса вздрогнула. Он с трудом приподнял ее и сделал движение пальцами, словно что-то откручивает.

– Крышка? Вентиль?

Индус моргнул один раз.

– Вентиль! Так-так, что там у тебя может быть с вентилем? Вода, газ… Газовый баллон?

Индус снова моргнул один раз.

– Ч-черт, ну ты даешь, дед! Прямо как в фильмах про шпионов. Что, прямо в самом газовом баллоне лежит общак?

Индус моргнул раз. После чего, выдержав паузу, скосил взгляд на прибор, к которому был подключен. Николай внимательно посмотрел то на прибор, то снова на авторитета.

– Ты хочешь, чтобы я его отключил?

Дед подтвердил его догадку. Он посмотрел на Копотя с такой отчаянной мольбой, что тот растерялся, не зная, как поступить.

– Но зачем, Индус? Ты же кремень, ты выкарабкаешься. Я столько про тебя слышал – ты и не из таких передряг выбирался. Все будет хорошо.

Индус мигнул два раза, после чего обессиленно закрыл глаза, и из-под редких стариковских ресниц, лавируя в многочисленных морщинах, покатилась одинокая слеза. У Николая дрогнуло сердце, в глазах выступила влага, и он еле сдержался, чтобы не заплакать. Ему было больно смотреть, как авторитетный, уважаемый в воровском мире человек умоляет его о смерти. И в то же время Копоть понимал, все уверения о том, что все будет хорошо, – ложь. Он сам не верил в это. Перед ним лежал беспомощный старик, обреченный провести остаток жизни как растение. Пялиться сутками в потолок, ходить под себя. Беспомощно смотреть, как медсестры протирают тебя губкой, переворачивают на бок. Принимать чужую брезгливую милость – и не иметь возможности отказаться. Что может быть хуже?

Копоть подошел к аппарату, еще раз посмотрел на Индуса.

– Прощай, дед. Надеюсь, на том свете есть справедливость, и тебе там будет легче, чем здесь, – он выдернул шнур из розетки. Аппарат запищал сплошным пронзительным звуком. На экране мерцающий сигнал превратился в непрерывную линию. Индус слегка выдохнул. Закрыл глаза и обмяк.

– Пойдем, больше здесь делать нечего, – вытирая кулаком покатившиеся из глаз крупные слезы, Копоть махнул Анкудову, и через минуту они уже выезжали на машине с территории больницы.

– Зря менты сделали такое с Индусом. Братва подобного не прощает, – всю дорогу бормотал сквозь зубы Копоть.

Анкудов молчал и меланхолично наблюдал за мелькающими за окном домами.

* * *

Копоть с Леней ехали на грузовике, полном газовых баллонов, к дому Индуса. Николай покрутил ручку радио и, найдя знакомую музыку из фильма «Неуловимые мстители», начал подсвистывать.

– Слушай, за нами сейчас погоня не рванет? Ты где угнал машину?

– Не боись, есть тут одна контора. Государственная. Одни алкаши в штате. Там пока хватятся, мы уже все провернем.

Вид у Фокусника был неважнецкий. От недосыпа под глазами залегли черные круги. Движения замедленные.

– Чего это ты такой сонный?

– А отчего мужик бывает сонный? Или бухал всю ночь, или с бабой кувыркался. Алкоголем от меня не несет, так что вывод напрашивается сам собой, – водила подмигнул Копотю и улыбнулся.

– И как девка? Огонь?

– Шикарная девчонка. Красивая, умная. Правда, у нее сейчас проблемы дома. Но это дело такое – у кого сейчас нет проблем?

– Смотри, не зевай. Ты мне тут бодрый нужен, а не вялый, как медуза.

– Будь спокоен, – ответил Леня.

– Слушай, я вот думаю: от деда мы узнали, что общак в баллоне, но как он его туда засунул – вот вопрос. Кажется мне, что никакого газа внутри нет и никогда не было. Не мог же он сам газа напустить. Да и рисково – вдруг рванет – и что тогда? Вся касса на воздух взлетит. Тайник там, клянусь.

Машина, шурша шинами по гравию, въехала в частный сектор и подкатила к дому Индуса. Николай, хлопнув дверцей, вышел из кабины, перед его глазами открылась интересная картина. Весь участок перед домом был завален всяким хламом. Вещи, обломки мебели… Между ними ходил полицейский и вяло пинал попадавшиеся ему на пути обломки, рыская глазами в поисках чего-то. Изнутри дома слышался шум и голоса. Из дыры, разобранной в шиферной крыше, торчала голова полицейского.

– Эй, иди посмотри, что там такое, – крикнул Волчек, услышав, как к калитке подъехал и остановился специальный грузовик, груженный газовыми баллонами.

Совсем молодой полицейский, отдиравший в этот момент от шкафа заднюю стенку, выбежал из дома Индуса.

– Эй, пацаны, мы из газовой службы. За старым баллоном. Кто тут у вас главный? – весело крикнул Копоть.

На нем была жилетка с надписью ГОРГАЗ. За рулем сидел Фокусник. Выбежавший к ним полицейский подошел к грузовику и подозрительно осмотрел.

– Слушайте, а где хозяин? Что-то случилось?

– Не суй нос не в свое дело. Ваши документы.

Фокусник достал из бардачка бумаги и протянул сержанту. Полицейский бегло пролистал их и вернул водителю. Документы были в порядке.

– Зачем вам баллон?

– Вот даете! – хмыкнул Николай. – Плановая замена. Мы по всей улице меняем. Забираем старый, выдаем новый.

– Подождите минуту, – мент вернулся в дом посоветоваться с Волчеком. Тот был среди всех главным, и он решал, что делать.

В доме полицейские проводили обыск уже без спешки. Практически не осталось мест, куда они не заглядывали. Не было вещей, которые они не разломали. В кухне за оторванной от кухонного стола фанерой вместе с Волчеком сидели двое ментов и травили байки.

– Что там?

– Газовщики. Баллон менять приехали.

– О, давай их сюда. Пусть тащат новый. А то можно сдохнуть, пока на этой электроплитке чайник вскипит.

– А может, лучше дождаться подполковника? – робко спросил у Волчека подчиненный.

– Бляха, ну что ты ноешь? Давай зови.

Мент вышел и через минуту вернулся с двумя мужчинами в рабочих жилетках. Они занесли с улицы баллон, переступая через кучи мусора и убедительно матерясь, поставили его у плиты, отодвинули ко входу старый.

– Принимайте обновку. Ого! Ну тут и Хиросима, – Леня аж присвистнул, увидев разгром внутри дома.

– Все, мужики, свободны, – сухо ответил Волчек.

Копоть с Фокусником попрощались, загрузили старый баллон на грузовик и уехали.

* * *

Полюбовавшись в окно на поднявшуюся на дороге пыль от исчезающего грузовика, Волчек взял ведро и вышел во двор набрать в колодце воды. В кармане завибрировал мобильник, и зазвучала мелодия «Владимирского централа».

– Алло. Товарищ подполковник?

– Волчек, привет. Докладывай, как обстановка на объекте. Есть чем меня порадовать? – нетерпеливо спросил Гандыбин.

– К сожалению, пока ничего не нашли. Работаем, – мент при разговоре сразу вытянулся по стойке смирно, словно начальник был не в городе с мобильником возле уха, а стоял рядом и наблюдал за подчиненным.

– Блин! Раздолбаи. Набрали в органы придурков. Элементарный обыск не могут провести. Хорошо еще, что вам ничего посерьезнее не доверял. А то наворотили бы такого – в жизнь не расхлебал бы. В чем дело? Почему нет результата? Уже который день там копошитесь! – терял самообладание подполковник.

– Мы это, стараемся… – виновато оправдывался Волчек, словно нашкодивший мальчишка перед строгим отцом.

– Ничего подозрительного не замечали? Никто не ошивался поблизости? Или вы, может быть, и про наблюдение забыли? – расспрашивал Гандыбин.

– Все, как говорили, сделали, наблюдаем. Ничего такого не видели. Пару пенсионерок мимо на велосипедах проезжали. А! Забыл сказать. Приезжали только что из газовой службы – заменили газовый баллон на заправленный, – отрапортовал мент.

После его слов на том конце в трубке наступила короткая тишина, после чего внутри аппарата словно вулкан взорвался. Гандыбин начал орать громче, чем сержантова жена. И Волчек уже привычно для себя отставил мобильник от уха, чтобы не оглохнуть.

– Придурки! Олухи! Бля, вашу мать! Быстро! Я сказал, быстро в машину – и за ними!

Крик услышали менты, проверявшие щупом землю вокруг дома. И даже те, что находились в доме. Они подошли к Волчеку и молча застыли в ожидании. Мент положил трубку и, в шоке от такого поворота событий, несколько секунд молчал.

– Что стоите, как ослы?! За газовщиками в погоню. Уроды!

Вымещая злость, Волчек придал самому молодому полицейскому ускорение пинком по пятой точке. Начальник прилюдно унизил его, по глазам ментов прекрасно было видно, что они дословно слышали ругань в его адрес. А быть униженным – один из самых больших страхов полицейских. Униженный мент, причем униженный вышестоящим ментом, чувствует свое истинное место в этом мире. Он никто, временно наделенный властью над рядовыми людьми. И над подчиненными, если таковые имеются. И потеряв хоть на миг вот это самое всевластие, мент впадает в панику. Срабатывают защитные реакции – злость, агрессия. Разум в этих процессах зачастую не участвует.

Надевая на ходу форменные фуражки, полицейские побежали к машине.

– Куда все рванули, бараны?! Вы, двое, остаетесь здесь!

Волчек сел за руль и, утопив педаль газа до пола, рванул с места.

Выехав на асфальтированную дорогу, Копоть вытер лоб тыльной стороной ладони и облегченно выдохнул.

– Уф, провернули дельце. Надо же, сколько мусорни туда согнал подполковничек. Я хоть в армии и не был, но рассказывали мужики на зоне, что генералы вот так вот привозили к себе на дачу пару десятков салаг, и те пахали с утра до вечера. Кто баньку строит, кто огород копает. Эти менты тоже, видно, зарабатывают себе лычки на погоны, премию – или что там у них дают.

– Хрен там дают, если сам не возьмешь, – Ленька опустил стекло и высунул голову в окно.

Грузовик мчался мимо деревянных и кирпичных заборов, над которыми зеленели, скрывая окна и крыши, ветви яблонь и абрикосов. Район был похож на его деревню, где он проводил каждое лето у бабушки с дедушкой. На улице было пусто. Взрослые на работе вкалывают, дети на речке бултыхаются или чудищ мочат в сетевых играх, старики лежат дома на топчанах, слушая по радио концерты по заявкам. Разве что посаженные днем на цепь собаки нервно брехали каждая из своего двора. Да стадо примерно из десятка гусей-самоубийц вразнобой бросилось под колеса – еле объехал.

Внезапно Ленька услышал странный гул позади. Он обернулся и увидел, что их догоняет ментовский «уазик».

– Колян, шухер! Жми!

Копоть посмотрел в зеркало заднего обзора и сурово сдвинул брови.

– Ч-черт. Вот влипли. Надо же. А я уже расслабился. Как говорится, рано пить боржоми.

Полицейская машина стремительно приближалась. Напарники лихорадочно соображали, что делать. Оторваться на грузовике было просто нереально. Это все равно что курице от лисы убегать.

– Есть идея! – неожиданно крикнул Фокусник. – Выжимай по максимуму.

– Что придумал, колись, – удивленно посмотрел на напарника Копоть.

– Сейчас сам увидишь.

Ленька на ходу открыл дверцу кабины и, став на подножку, ловко балансируя, перелез через деревянный борт и залез в кузов. Работая в цирке, он частенько слышал от каскадеров, гонявших на «Колесе смерти», что это только со стороны кажется трудным удерживать равновесие на большой скорости.

Придерживаясь за край, Фокусник сделал шаг. Машина в этот момент слегка вильнула, и он упал на дно кузова. Блин, врали эти каскадеры. Ни хрена не легко. Он поднялся и взялся за борт уже двумя руками.

Волчек, впившись в руль побелевшими пальцами, гнал за грузовиком. Попутно орал на коллег:

– Чего сидите?! Давайте по колесам, по колесам стреляйте!

Полицейский, сидевший рядом, достал табельный пистолет, высунулся в окно, прицелился и выстрелил. Пуля просвистела над головой мужчины, стоявшего в кузове.

– Ты что, слепой? На разряд не сдавал, что ли? Куда палишь?! По колесам, говорю! Ну и напарничков мне Гандыбин подогнал! Дай сюда!

Выхватив у сидящего рядом полицейского пистолет, он высунулся в окно, насколько позволили объемы его тела, прицелился и выстрелил.

– Да что такое, – промазав, еще больше разозлился сержант.

Услышав, как пуля пролетела в нескольких сантиметрах от уха, Ленька пригнулся и выглянул из-за бортика. Один мент впереди и двое сзади целились по колесам. Прозвучали выстрелы, но ничего не произошло. Тоже мне, снайперы. Понабирали в полицию баранов. Фокусник улыбнулся и, взявшись за баллон, подтянул его к заднему бортику. Потом поплевал на руки, поднатужился, с рыком поднял его и перебросил через борт на дорогу, под колеса ментам.

– Вашу мать. Что вы творите?! – бесился Волчек. Менты снова промазали. Вызывайте подмогу – пусть перекрывают район. С вами хрен себе повышение выбьешь, только геморрой заработаешь. – Надежды Волчека самостоятельно взять беглецов растаяли, как туман. А ведь судя по реакции Гандыбина, в этом баллоне как раз и должен лежать общак. Ну и хитрый же лис этот Индус.

В этот момент полицейские увидели, как из кузова прямо на них летит огромный газовый баллон, и непроизвольно открыли от ужаса рты.

– Сука! – только и успел выкрикнуть Волчек, выворачивая руль, но было уже поздно.

Колесо «уазика» наскочило на вентиль, баллон попал под днище, машина резко подпрыгнула и, пролетев пару метров, покатилась под откос. Сбив по дороге хлипкий деревянный заборчик и пару раз перекувырнувшись, «уазик» приземлился посреди огорода колесами вверх. Никто из ментов не был пристегнут, и во время экстремальных сальто, совершенных «уазиком», их сильно побросало по салону.

Грузовик с беглецами скрылся в пыли. Воцарилась гробовая тишина. К кабине осторожно подошла курица, посмотрела на залитого кровью водителя и клюнула в рану на голове. Потерявший сознание Волчек никак не отреагировал. Удар о лобовое стекло был настолько сильным, что приехавшие позже врачи сначала затруднялись сказать, выживет ли он вообще. В салоне через несколько минут послышались кряхтенье и стоны. Полицейские в неестественных позах лежали на бывшем потолке, как минимум у каждого был перелом. Над ними угрожающе нависали сиденья. Из окрестных домов на улицу вышли несколько пенсионеров и с опаской смотрели на перевернутую машину. Кто-то вернулся в дом вызывать по телефону неотложку.

Копоть гнал что есть мочи, нервно поглядывая в зеркало заднего обзора. В какой-то момент из кузова послышался грохот, словно упал мешок картошки, на дороге что-то мелькнуло, и ментовская машина пропала из поля зрения. Через минуту запыхавшийся Фокусник залез обратно в кабину. Лицо его было в пыли, на руке сорваны ногти, лицо поцарапано.

– Ну ты молодчага! Просто высший пилотаж! На войне за такое сразу медаль, наверное, дали бы, – Копоть уважительно посмотрел на Леньку и похлопал по плечу. Тот подул на окровавленные пальцы.

– За дорогой следи. Это еще не все. Они небось по рации сообщили патрулям. Нужно срочно избавляться от машины. Блин, ну я и навернулся, вся спина, наверное, в синяках, – застонал Ленька.

– Все путем, я уже продумал пути отхода.

– Выкладывай!

– Сейчас сам все увидишь, – улыбнулся Колян и свернул на повороте к стоящему метрах в пятистах от дороги огромному гипермаркету.

На расположенной перед ним внушительных размеров автостоянке стояли как минимум сотни полторы легковых автомобилей. Копоть ловко вписался громоздким грузовиком в поворот и, проехав между рядами, втиснулся на свободное место. От стоящего рядом «жигуля» как раз удалялась в сторону гипермаркета пара в спортивных костюмах.

– Дорогой, я же тебе говорю, что нужно брать голубой. Голубой цвет сейчас в моде. Вон, у Таньки тоже голубой. Что ты нос воротишь? – пилила женщина мужчину.

– Да меня мужики засмеют с твоим голубым. Я что, гомосек какой-то? – упирался супруг.

– Что ты сюда дружков своих приплетаешь? Они тебе важнее, чем я? – не унималась жена.

– О-о, это надолго, – протяжно произнес Копоть и вышел из грузовика.

Он осторожно огляделся. Поблизости больше никого не было. Он подошел к машине, поколдовал минуту, и дверь открылась…

– Вуаля. Руки мастера навыков не теряют.

– А ты везде с собой «оборудование» носишь? – иронично спросил Ленька.

– Только когда задницей чувствую, что пригодится, – подмигнул Колян. – Хватаем баллон и сваливаем.

Напарники ловко вытащили из кузова баллон, закинули его в багажник и через две минуты мчались в сторону съемной хаты, откуда им уже настойчиво названивал Анкудов.

– Пашка, мы тут немного адреналина в штанах подсобрали. Скоро будем, – сказал Копоть и положил трубку.

* * *

Анкудов ждал ребят в квартире Копотя, которую тот снимал в тихом районе недалеко от центра города. Опер сидел, как на иголках, нервно поглядывая на часы, когда в помещение, пыхтя и отдуваясь, зашли Колян с Леней. Они затащили баллон в угол прихожей и обессиленно прислонились к стене – оба были мокрые от жары и напряжения.

– Уф, вот это я понимаю, гимнастика. Затянуть, хоть бы и на второй этаж, такую хреновину с непривычки – я чуть не надорвался, – кряхтел Фокусник.

Подельники поставили баллон на расстеленную посреди гостиной газету и расслабленно развалились на диване. Анкудов вышел в кухню и принес всем по бутылке пива. Немного передохнув, Копоть подошел и внимательно осмотрел вентиль. Потом осторожно положил баллон на пол, сел на корточки и легонько постучал по железному боку.

– Дай я, – Леня подошел и, поплевав на ладони, крутанул верхнюю часть, к которой крепился вентиль. Резьба подалась и заскрипела. Через минуту в руках у Фокусника был небольшой бытовой газовый баллончик, который был спрятан внутри большого.

– А Индус тот еще выдумщик, как оказалось. Царство ему небесное.

Леня подошел к баллону с другой стороны, недолго поколдовал – и через минуту вывинченное днище лежало в стороне. Он просунул руку внутрь и достал оттуда целлофановый пакет, в котором явственно прощупывались два мешочка.

– Брюлики и, по ходу, золото! – он бросил пакет Копотю, осторожно засунул руку снова и достал из баллона ворох бумажной трухи. Ошарашенно посмотрел на подельников: – Ничего не понимаю.

Все недоуменно переглянулись. Анкудов поднялся с дивана и подошел поближе. Леня засунул руку еще глубже и достал пригоршню бумаги, потом еще – вместе с сероватыми обрывками в кулаке показался засохший трупик мыши. Фокусник брезгливо отбросил его и вскочил на ноги.

– Фу, блин. Мышь, – скривился он.

– М-да, ну и улов, – Копоть наклонился, внимательно рассмотрел труху. – Из кучи баксов получилась отличная подстилка для хомячков. Хорошо мышка поработала.

Среди трухи оказался более плотный – оттого, видимо, только слегка погрызенный – клочок бумаги. Леня осторожно его развернул – текст оказался неповрежденным, мышь испортила только края.

– Короче, пацаны, малява от Индуса. Можно сказать, что уже завещание. «Рыжье» и баксы – это и есть общак. То есть частично есть. А вот эти несколько бриллиантов – личные сбережения деда.

Копоть достал из пакета черный мешочек и высыпал содержимое на стол. В свете лампочки вспыхнули и заискрились идеальной огранкой пять крупных камней. Анкудов с Фокусником взяли по одному и начали рассматривать.

Копоть взял со стола пиво и отхлебнул. Картина вырисовывалась хоть и не плачевная, но неприятная. Про бабло нужно будет объясняться перед братвой – что случилось, кто недоглядел. Они-то, конечно, поймут. Но от этого не легче: нужно же откуда-то брать деньги на подогрев зоны. Золотые изделия и бриллианты можно продать, но их не так и много.

Скорее всего, подслеповатый и глуховатый Индус, когда прятал в тайник кассу, не заметил, что туда забралась мышь, и «запаковал» ее вместе с общаком. Вот та с голодухи и пожрала деньги.

После продолжительной паузы Фокусник наконец прервал тишину.

– Что будем делать?

– «Рыжье» и брюлики я передам братве. Пусть решают, как с ними поступать. Насчет баксов объясню ситуацию. А со сбережениями Индуса даже не знаю… – ответил Колян задумчиво.

В этот момент Анкудов подошел к окну. Взял с него трехлитровую банку, в которой отстаивалась вода для чайника. Поставил ее на стол и бросил туда дедовы брюлики. Камешки словно растворились.

– Мое предложение такое – пусть полежат в банке. А когда все закончится, тогда и решим. Здесь их никто не найдет.

Все согласно кивнули.

Глава 16

Узнав от напарников о смерти Индуса, Леня долго не решался набрать номер Тамары. Всегда трудно приносить дурные вести. В таких случаях почему-то невольно испытываешь чувство вины, будто бы сам сделал что-то дурное. Но ведь и вправду – ты, именно ты должен сказать любимому человеку о смерти отца. Твой голос произнесет заранее отрепетированную фразу, и навсегда, до скончания времен, именно ты будешь ассоциироваться у этой женщины с шоком и болью утраты. Фокусник сидел, обхватив голову руками, и думал, какими словами передать то, что не помещается ни в какие слова. Ведь, сообщая о горе, заранее знаешь, что любые утешения – тщетны. Леня до сих пор помнил, как узнал о смерти своего отца, как выскочил из дому и не возвращался до утра. А утром – не мог вспомнить, где был и что делал. Но в память врезались все же не похороны с черной толпой почти незнакомых людей под низким, распухшим от снега небом. Не пьяные могильщики, с которыми он чуть не подрался из-за того, что бросили копать на полдороге и потребовали «поправки на мороз». Нет, он запомнил лицо матери на другой день после звонка из больницы. Опустошенное, лишенное выражения, неживое лицо. В первый момент она даже не узнала сына. И меньше всего Фокусник хотел увидеть такое выражение на лице Тамары. Он несколько раз глубоко вдохнул, как перед нырком, и набрал номер.

– Алло, слушаю вас! – на экране у девушки высветился анонимный номер.

– Привет, это Леня. Можешь сейчас говорить? – спросил он внезапно севшим голосом и громко прочистил горло. Помогло мало. Казалось, гортань его натерли наждаком и произнести еще хоть слово он просто физически не сможет.

– Алло, Леня! Говори, что-то случилось? Что-то серьезное? – на противоположном конце невидимого провода девушка внутренне сжалась, присела на кровать, будто почуяв неладное.

– Тома, держись. Даже не знаю, как сказать… Твой отец, настоящий, который лежал в больнице. Короче, он умер вчера. Сердце не выдержало.

Девушка покачала головой, как будто тот, кто мог увидеть ее отрицающий жест, возьмет и вдруг передумает, и все будут живы и здоровы.

– Как? Почему?! Но, но… Но он же был живой! Я же была там, я разговаривала с ним. Я не верю, это все ты, ты! Сначала ты говоришь, что у меня есть другой отец, а потом – бац, и говоришь – он умер! Что за фокусы? Зачем ты так со мной?! – голос девушки сорвался, из трубки послышались рыдания, потом короткие гудки.

Ну, вот и все. Фокусник застыл у окна и невидящим взглядом смотрел в небо. Стоял погожий летний денек, в небе белым шрамом сиял след от пролетевшего самолета, ослепительно светило солнце. Леня прикрыл внезапно заболевшие глаза. Из-под плотно сомкнутых ресниц выкатилась слеза. В первый раз за много месяцев он плакал – не так, как плачут женщины, обвиняя целый свет, рыдая взахлеб и успокаиваясь через несколько минут. Он плакал скупо, как плачет смолой срубленное дерево, когда не осталось ни жизни, ни смысла в ее продолжении. Он только что, пусть и невольно, потерял самое чудесное, что у него было. Вот-и-все. Вот-и-все – бешено пульсировала и билась кровь в висках. Леня прислонился пылающим лбом к теплому оконному стеклу. Казалось, время для него остановилось.

Внезапно где-то в комнате зазвонил телефон. Фокусник не сразу сообразил, что звучит мелодия, которую он поставил на аппарат, отданный когда-то Тамаре. С тех пор, как они встретились в больнице, конспирация потеряла всякий смысл, и он забыл об этом номере.

– Алло, тетя Броня? – Фокусник молчал. – Лень, я знаю, что ты там. Ты, в общем, Лень, ты извини меня, ладно? – голос Тамары казался невыразительно-серым и каким-то застиранным.

– Да я, в общем, и не сержусь. Как ты?

– Плохо, очень. У меня все это в голове не укладывается.

– И не уложится. Я сам отца потерял – знаю, как это. Надо пережить, перетерпеть – как говорят, время лечит. Но ведь от этого не легче, правда, зайчонок?

– Нет, да, не знаю. Лень, я запуталась и устала.

– Понимаю, любимая. Хочешь, мы встретимся где-нибудь?

– Нет, не сейчас. Давай на похоронах. Мне нужно побыть одной, подумать, как жить дальше. И, Лень, ты еще раз извини – я в последнее время сама не своя – столько всего навалилось.

– Да без проблем…

– Нет, я бываю иногда просто несносной – даже для себя самой. Но я хочу, чтобы ты знал, – ты очень мне дорог. Вот. А теперь – пока. Позвони, когда узнаешь… Ну, ты понял…

– Обязательно. Держись. Я тебе позвоню, когда станут известны дата и место. – Фокусник нажал отбой только после того, как услышал в трубке гудки. С облегчением выдохнул и упал на кровать, раскинув руки. Господи, да что же с ним делает эта девушка?!

* * *

А Тома тем временем чувствовала себя опустошенной, покинутой и почему-то обманутой. Как будто отец сам был виноват в том, что умер. Словно он назло ей, едва успев возникнуть на мгновение в ее жизни, снова спрятался, убежал. И на этот раз точно навсегда.

Почему мир так несправедлив? Почему, не успев даже порадоваться приобретению, человек тут же должен все потерять?! Тамара снова уткнулась лицом в подушку и заплакала, вспомнив ту единственную встречу в палате. Глубокие, полные нежности и вины глаза отца. Темные и блестящие, не «гандыбинские» – такие, как у нее. Да, он был вором, Леонид рассказал ей все, что знал об Индусе. Но девушке было все равно. У нее внутри вдруг образовалась огромная давящая боль от осознания, что все эти годы жила рядом с отцом – живым, настоящим. Что она даже не подозревала, что он вот, на другом конце города, ходит за хлебом, пьет чай. И что он через всю жизнь пронес неугасающую боль от потери единственного ребенка.

В течение двух дней после тяжелого известия Тамара машинально ходила по магазинам. Купила много книг, преимущественно посвященных искусству старых мастеров – и особенно теме «пьеты» – сцене оплакивания Иисуса Христа. Она изучила это изображение у Веронезе и Рогира ван дер Вейдена, Ван Гога и Тициана. Потом заперлась в мастерской и попробовала осмыслить и передать на холсте то, что чувствовала. Но у девушки ничего не получалось. Лишь ноющая боль в сердце и единственная мысль: умер… Звонок Леонида застал ее перед пустым холстом.

– Алло. Тома, ты в мастерской? Я через час заеду, – услышала она голос парня.

– Что, уже?

– Да, похороны через полтора часа. Мы как раз успеем к началу.

– Да, я буду ждать тебя. Только за цветами давай заедем. – Переодеваться Тамаре не понадобилось – она и так все эти дни не снимала черного платья.

* * *

Вскоре они уже были на окраине города, у входа на городское кладбище. Насколько смог разузнать Леонид, все организационные вопросы взяла на себя местная братва. По словам Пепса, представлявшего Копотя старику, может, кто-то из местного криминалитета Индуса и недолюбливал, но уважали все поголовно. Ведь он – неподкупный и справедливый – был единственным представителем закона для тех, кто «профессионально» нарушал общепринятые правила. Для этих людей было делом чести «правильно» отправить авторитетного человека в последний путь.

Сначала Индуса должны были отпеть в маленькой кладбищенской часовенке. Леонид с Тамарой поставили машину за несколько сотен метров, чтобы не бросалась в глаза, и пошли пешком. По обе стороны дороги стояли дорогие иномарки всех мастей – они прибыли на похороны человека, у которого даже «Москвича» никогда не было. Девушка поправила на голове прозрачный черный шарф, и они вошли внутрь часовни. Тут пахло ладаном, медом восковых свечей и еще чем-то дурманящим. В центре, на возвышении, стоял гроб с покойником. Братва не поскупилась – небольшое ссохшееся тело лежало в огромном саркофаге красного дерева с золочеными ручками. Вокруг него горели десятки свечей, казалось, воздух плавится от жара. У Тамары резко заболела голова – дурманящий запах шел от белых лилий, они стояли во всех вазах, благоухали горько и холодно.

Поодаль стояли в темных костюмах несколько десятков мужчин. Все как один – молча смотрели на лицо Индуса. Каждый держал в руке тоненькую свечку с подрагивающим от легкого дуновения огоньком. По лицам собравшихся нетрудно было догадаться о роде их деятельности. Воры, убийцы, шулеры, угонщики, воры в законе, каталы, аферисты… В жизни они, наверное, выглядели еще более неприятными, но здесь, перед лицом вечной тайны, их черты казались суровыми, но благородными. Может, сказывался обычный человеческий страх перед смертью, может – специфическое освещение. Провожая одного из «своих» на тот свет, даже самые «дубоголовые» из них выглядели непривычно задумчивыми. Всех их объединяло понимание, что никакие деньги, никакие связи или взятки не помогут им избежать ледяного дыхания костлявой. У гроба стоял батюшка и гулким басом произносил отходную молитву: «Приидите, последнее целование дадим, братие, умершему, благодаряще Бога…», после чего сделал знак рукой, что можно подойти и проститься с умершим. Голоса певчих на хорах чисто и печально выводили заупокойные псалмы. Тамара снова заплакала и крепче сжала руку Леонида. Кроме нее в толпе мужчин была только одна женщина – старенькая, сгорбленная, она непрерывно плакала и вытирала лицо мокрым от слез платком. Когда священник позволил подойти к гробу, она припала к покойнику первая, оглашая жаркое помещение криками и причитаниями.

– Андрюшенька, ой, братик мой родной! Вот и свиделись, после стольких лет. А я думала, это ты меня в последний путь проводишь, и оплачешь, и цветочков на могилу принесешь. А вот оно как вышло! На кого ты меня покидаешь? Одну, как березку в поле, на старости-то лет! Папа наш умер, мама умерла. Деток и мужа моего тоже сыра земля забрала. Братик мой дорогой, Андрюшенька, ой, совсем я одна осталась! – старушка заливалась слезами и целовала лицо покойника. Ее осторожно взяли под руки и повели к выходу двое парней.

– Это, получается, м-моя тетя? – девушка повернула покрасневшее от слез лицо к Леониду. От неожиданной новости она даже слегка заикалась.

– Выходит, так.

После того как все по очереди поцеловали покойника и вышли на улицу, Тамара в полной тишине подошла к гробу. Посмотрела в последний раз на желтое и какое-то ненастоящее лицо отца. Поцеловала в бумажную ленточку на лбу, погладила рукав пиджака, прошептала:

– Прощай, папа. Как плохо, что мы не узнали друг о друге раньше. Когда-нибудь, там, мы обязательно встретимся – и у нас будет уйма времени, чтобы быть вместе.

Девушка перекрестилась на иконы и, взяв Леонида под руку, вышла из часовни. Они вернулись к машине, забрали из салона букет цветов, погребальный венок и направились к могиле.

Гроб уже стоял у края ямы, те из братвы, кто хотел вспомнить Индуса добрым словом, уже его сказали. Священник как раз обходил могилу по кругу, окропляя ее святой водой и произнося молитвы. Леонид с Тамарой стояли в стороне, в тени развесистой ивы. Девушка была вынуждена смириться с тем, что должна наблюдать за всем издалека. На них никто не обратил внимания в церкви, никто не видел и здесь. Это была идея Леонида. Зачем лишний раз глаза братве мозолить? Мало ли что… Отец Тамары, как-никак, полицейский, начальник, а тут полный набор уголовников. – Мы и так сильно рискуем, находясь тут, – сказал он девушке, когда та захотела подойти ближе.

Двое работников кладбища осторожно опустили в землю гроб на специальных веревках, зазвучали глухие удары комьев земли о крышку. Пожилая женщина упала на колени рядом с ямой и снова пронзительно запричитала, те же двое парней ее подняли и усадили на лавочку. Тамара не выдержала и уткнулась лицом в плечо Лени.

– Ну-ну, поплачь, поплачь. Не держи это в себе, – Леонид обнял девушку, второй рукой нежно поглаживая по волосам.

Немного успокоившись, Тамара отклонилась от парня и посмотрела в сторону свежей могилы. Все уже разошлись. Мужики, забросав яму землей, соорудили холмик и расставляли сверху принесенные венки и цветы. Рядом, на лавочке у соседней могилы, сидела старушка и вытирала платком глаза, время от времени всхлипывая.

– Идем? – Тамара взяла в руку ладонь Леонида и робко посмотрела на него.

Фокусник огляделся. Братва расселась по машинам. «Если будут поминать, то где-нибудь в ресторане», – подумал он.

– Теперь можно. Пошли.

* * *

Узкая дорожка, посыпанная песком, петляла между старыми, потемневшими от времени надгробиями. Могила Индуса находилась в центральной, старой части кладбища – в последние полсотни лет тут уже никого не хоронили. Место было почетным. Рядом со свежей могилой возвышался гранитный памятник знаменитому местному писателю. С другой стороны надгробие венчал бюст летчика-героя. Дальше – массивная гранитная плита с мраморным Серегой Глыбой в полный рост. Это был легендарный вор в законе, сгоревший в машине во время милицейской погони еще в лихие девяностые.

– Уважают твоего отца – раз такое место для него выбили. Простых смертных тут не хоронят.

– Что ты говоришь? Какая разница, где? Он умер – и все, точка, – горько проронила Тамара, забрала у парня цветы и подошла к свежему холмику с фотографией отца у изголовья.

– Извини, – осекся Леонид. Он поднес венок и осторожно поставил его в торце могилы, поправив ленточку с надписью «От любящей дочери любимому папе».

Тамара опустилась на колени и дрожащими руками поправила фото отца. После чего закрыла глаза и беззвучно зашевелила губами. Она никогда прежде не молилась да особо и не задумывалась о боге. Но сейчас почувствовала острую потребность обратиться к нему, облегчить душу, попросить прощения за грехи, свои и умершего родителя. Кто-кто, а он их натворил, судя по роду занятий, немало.

Поднявшись, девушка заметила, что старушка на лавочке пристально рассматривает ее. Влажный платок застыл в руках, черная накидка съехала с головы на затылок. Тамара робко подошла к женщине.

– Здравствуйте, вы сестра Андрея Ивановича?

– Да, деточка.

– А я… его дочь, Тамара. – Девушка чувствовала себя неловко, не зная, куда деть глаза.

– Ой, деточка, сиротинка моя бедная! Я-то, старая, думаю, что-то лицо знакомое! Одни мы на этом свете остались, нет нашего Андрейки… – Старушка снова заплакала, и девушка погладила ее по голове, как маленькую. Потом они плакали уже обе, крепко обнявшись – две родные души, узнавшие друг друга на похоронах. Над ними праздничным голубым платком раскинулось небо, расчерченное узорами парящих в высоте птиц. Умиротворенно шумели кроны высоких деревьев, посаженных еще в прошлом веке. Спустя некоторое время женщина подняла голову и улыбнулась Тамаре.

– Меня, кстати, Ириной Ивановной зовут. Для тебя – просто тетя Ира. Я ведь тебя, считай, вот такой куклой помню. – Женщина нешироко развела руки в стороны. – А вон какая красавица выросла. Замужем?

– Еще нет, теть Ира.

– Мы с Андреем, земля ему пухом, крепко спорили из-за его работы этой, будь она неладна… Из-за нее и поссорились на двадцать пять лет. – Губы пожилой женщины скривились, в голосе зазвенели слезы. – Пойдем, деточка, помянем папку твоего. И кавалера своего забирай – чего ему слоняться-то по кладбищу? Вы на машине?

Спустя полчаса они уже сидели в гостиной за круглым, еще довоенным столом, покрытым темной ковровой скатертью. Тамара помогла тете наскоро накрыть на стол, и, не чокаясь, все трое выпили за помин души старого вора сладкого церковного вина. Девушка не спеша рассматривала пожелтевшие фотографии в рамках, занимавшие почти всю стену, старую лакированную мебель, хрусталь в серванте – еще советских времен. И ее вдруг пронзило странное ощущение того, что она уже здесь была, что не хватает маленького толчка – и она наконец-то все вспомнит отчетливо и ясно, и все части ее личной головоломки встанут на свои места. Тетка раскраснелась от выпитого и ласково посмотрела на Тому, погладила стол рукой.

– Что, деточка, небось не помнишь, как об этот вот стол лобиком стукнулась, когда первый раз вырвалась из мамкиных рук и пошла? – Тамара потерла рукой лоб и действительно нащупала едва заметную впадинку под волосами. – Ты тогда так плакала, но шла вперед, сама шла. Я крепко тебя зауважала, а ведь как котенок, как куколка маленькая была. – Тетка разлила еще вина и углубилась в воспоминания. – Андрей женился поздно, всю жизнь на зоне, земля ему пухом… А жену хорошую взял, намного моложе, Зинаидой звали. Сирота, родителей в войну убили, а Андрей, хоть и сиделец, а глаз черный, соколиный, – любили они друг друга очень. Расписались они, поселились здесь – это наших родителей квартира – и жили. Ну как, жили – виделись, и то изредка. Муж в разъездах, уж сколько Зиночка слез по нему выплакала, а он приедет, слышишь, конфеты, цветы, а вместо теплой кофты кофточку заграничную, прозрачную однажды привез! Уж я ему сколько говорила, как просила его: «Андрюшенька, ты и дочку свою не видишь, и первые слова не услышал, и шаги первые не видел, а посадят снова – и вырастет, как трава при дороге. Кто пройдет – тот и сорвет». А он только посмотрит угрюмо и в вашей комнате закроется с Зинаидой, и даже телевизор посмотреть не выходят. Потом однажды приехал на полуторке, погрузили вещи и выехали. Я сильно злая на него была, думаю, если уважает сестру – на новоселье позовут. Не позвали. Потом я хорошего человека встретила, поженились мы – я послала телеграмму с приглашением на свадьбу для твоих папки с мамкой, и ни ответа, ни привета. Прошел год, я и сыночка родила – но душа-то не на месте, душа тоскует, а гордость первой пойти в гости не позволяет. Это потом уже я узнала, что еще прошлой зимой, как они поселились в том доме на окраине, вышла Зинаида за дровами с мокрой головой, а волосы были красивые, густые, у тебя ее волосы, Зинаидины… Вернулась – и слегла… Сгорела за два дня. Андрей с горя наворотил дел, и посадили его. А тебя, малюточку, в детдом сдали. – Тетка затуманившимися глазами посмотрела на Тому, вытерла слезы, покачала головой. – Уж как я их просила, на коленях ползала, отдать мне тебя, – все нос воротят, боровы жирные, на тайну усыновления ссылаются. Ну ничего, бог им судья. Ты потерпи, деточка. Недолго осталось уже меня, старую, слушать. Дождалась я, пока Андрея выпустят, и к нему пошла – думаю, ударит, так пусть бьет – наша общая это вина, не только моя. Но он и на порог меня не пустил. Посмотрел, повернулся и дверь закрыл перед носом. Вот, сегодня только и свиделись – после двадцати-то пяти лет. Ну, ничего – небось скоро на том свете он встретит меня, там уж на меня зла держать не будет. – Старушка снова утерла слезы маленькой ладошкой, и девушке стало невыносимо жаль эту бедную женщину.

– Теть Ира, ну что вы, вы теперь у меня единственный родной человек на целом свете и остались! – Тома подбежала к тетке и обняла ее.

– Деточка, ты не держи на меня зла, не по моей воле ты у чужих людей росла, хлеб сиротский ела. А хочешь – перебирайся ко мне, хоть сегодня. Квартира, видишь, немаленькая, поместимся. А детки пойдут у вас – так и мне веселее будет на старости лет. – Тетка подмигнула Тамариному кавалеру, сама Тамара покраснела до корней волос и искоса взглянула на Леонида. А тот улыбался во весь рот:

– А чего, я только за!

– Ну-ну, не балуй, – с наигранной строгостью сказала тетка Ира. – Сначала распишитесь, а то знаю я вас, молодежь…

За окном начинало смеркаться – молодые люди и не заметили, как быстро пролетело время. Тамара засобиралась в мастерскую – ей надо готовить выставку, а тетка взяла с нее слово, что племянница с женихом будут навещать ее. При слове «жених» девушку уже не бросило в краску, она только крепче сжала руку любимого – и он ответил ей тем же.

Глава 17

После визита к следователю и дачи показаний Гандыбин был на взводе. Он нервно расхаживал по своему кабинету («Пока что своему», – подумал про себя) и не знал, за какой конец ниточки потянуть, чтобы этот кошмарный клубок совпадений, нестыковок и случайностей наконец-то остановился. Чтобы он, Геннадий Гандыбин, наконец-то понял, что ему делать и как разрулить ситуацию. Когда после ареста у «Парадиза» его отпустили под подписку о невыезде, подполковник немного успокоился. Могли ведь и посадить на время разбирательства. Однако учли – «свой», из МВД. А к своим людям у правоохранительных органов совсем другое отношение. Но сегодняшний разговор заметно пошатнул его положение. Оказалось, что дело Гандыбина уже передано в отдел Собственной безопасности. Причем скандалом о «крышевании» притона заинтересовались наверху. Следователь так и сказал: «Ничего обнадеживающего у меня нет. Ваша судьба сейчас решается в Москве». По сути, чаша весов колебалась между звездочкой на погоны столичному чину и спусканием дела «на тормозах». В пользу второго варианта говорило то, что престиж полиции был и без того, мягко говоря, не очень высоким. И очередное громкое дело могло пошатнуть кресло не только под ним. Первый вариант был не менее реалистичным. Раскрытие оборотня в погонах позволило бы МВД показать всем, что обратная связь существует, что в министерстве прислушиваются к многочисленным жалобам на сотрудников и следят за чистотой своих рядов. Предугадать, какой из вариантов покажется вышестоящим чиновникам более привлекательным, было невозможно.

Гандыбин нажал на кнопку и вызвал секретаршу.

– Оксана, если что, меня нет на месте. Я на выезде. Да, и принеси минералки, пожалуйста.

Подполковник прошелся вдоль стола, вылил остатки воды в стакан и жадно выпил до дна. От волнения и перенапряжения последних дней его бросало то в жар, то в холод. Трясущимися руками достал из коробки сигару, втянул носом густой аромат. Хотел было крикнуть Оксане и напомнить о воде, как вдруг из приемной послышался крик секретарши:

– Его нет на месте. Вы куда? – но в кабинет Гандыбина (пока еще его кабинет) ворвался Анкудов.

– Оксана, не волнуйтесь, у нас договорено, – весело крикнул девушке опер с порога через плечо. Потом зашел и по-хозяйски развалился в кресле.

– Извините, Геннадий Сергеич, я не смогла удержать, – девушка мялась на пороге и виновато переводила взгляд огромных глаз с начальника на нахального посетителя.

– Ничего, хуже уже не будет. Оксаночка, можешь пока сходить, пообедать там, что ли… Решай сама. – Гандыбин по-барски махнул рукой, отпуская секретаршу. Потом на цыпочках подошел к дверному полотну и прислушался. Удовлетворенно кивнул сам себе и повернулся к гостю. – Полагаю, предлагать сесть и чувствовать себя как дома – излишне? – Гандыбин наконец-то смог раскурить сигару и блаженно затянулся. – Я так понимаю, по делу? Или просто поиздеваться?

– Есть чисто деловое предложение. – Анкудов развязно закинул ногу на ногу, сделал подполковнику пригласительный знак рукой. – Садись, это пока твое кресло.

– Слушаю, – подполковник не спеша устроился за столом напротив визитера и свысока уставился на опера.

– Значит, так. Предлагаю джентльменское соглашение. Во-первых, вот компромат на тебя. Это, если не узнаешь, бумаги, которые пропали из твоего сейфа. Точнее, их копии. Даже не спрашивай, откуда они у меня. Хорошие люди подбросили. Так вот, если дать им ход – никто даже задумываться не будет: сто процентов загремишь на зону. Причем по полной программе, там статей – как на собаке блох. В общем, много. Но им можно и не давать хода.

– Какие твои требования? – сухо спросил Гандыбин и испытующе посмотрел на опера.

– А это уже во-вторых. Ты должен восстановить меня в должности.

– Это все? – задумчиво спросил мент.

– Все.

Гандыбин не спеша поднялся и подошел к окну. Выхода у него не было. В сейфе он хранил бумаги, где была скрупулезно собрана информация о его заграничном счете, о счетах вышестоящего начальства, куда ежемесячно переводились «левые» заработки ОВД. Если такая информация всплывет – тут уже не просто зона светит, тут могут и на тот свет отправить, устроив все как самоубийство.

Гандыбин подошел к Анкудову.

– Согласен, по рукам.

Тот посмотрел на протянутую ладонь и будто не заметил ее. Поднялся и уже с порога сказал:

– Жду приказа о восстановлении. Все документы будут завтра утром у тебя на столе.

Когда опер вышел, Гандыбин сел в кресло и еще раз все обдумал. Заполучить выкраденные документы – одно. Но как быть уверенным, что опер не сделал копии? Никак. Но даже если они и есть, в ход он пока что пускать их не будет. Хотел бы – давно бы уже отнес куда надо. Значит, Анкудов задумал что-то еще. Гандыбин пытался размышлять логически, не давая воли эмоциям. Дальше: восстановление в должности было очень неприятным моментом. До этого Анкудов не путался под ногами, сидел в своем отпуске. Теперь же он снова начнет везде совать свой нос. Начальник ОВД никак не мог нащупать ниточку, которая распутала бы весь клубок. Как бы так подобраться к Анкудову, чтобы он замолчал или хотя бы исчез подальше и перестал создавать проблемы? Задача пока что казалась неразрешимой. Зажатый, словно клещами, с двух сторон шантажом опера и уголовным делом, Гандыбин был загнан в угол. В этой ситуации, как ни крути, временное перемирие с Анкудовым было неизбежным.

* * *

Вечером Анкудов сидел дома, безразлично щелкая пультом по каналам. В принципе, его дело было улажено. Оставался, так сказать, последний штрих. Но этим уже занимались Копоть с Леней. На экране один канал сменялся другим. Мелькали какие-то дурацкие лица, бессмысленная реклама, взрывы, новости, ток-шоу… На опера накатила ужасная скука. Он взял мобильник и стал уныло перебирать список телефонов. На номере Тамары он остановился и вспомнил, что скоро у нее должна быть выставка в библиотеке. При мысли о девушке сердце его учащенно забилось. Чувства нахлынули на него с новой силой. Наверняка она сейчас у себя в мастерской или в библиотеке. Готовится к выставке, отбирает картины, развешивает на стенах. Вся в приятных хлопотах накануне важного события. Как-никак, первая выставка. Опер вдруг подумал, что неплохо было бы навестить ее. Тамара наверняка волнуется, и поддержка со стороны, несколько комплиментов должны приободрить ее. Да и что греха таить, Анкудов надеялся, что все еще есть у него шанс на взаимность с ее стороны. В последнюю их встречу Тамара была сильно занята, и свою обиду на невнимательность девушки Анкудов воспринимал теперь как какое-то мальчишество. Подумаешь, не уделила внимания, тоже мне – принц. Взаимности женщины нужно добиваться, а не ретироваться при первой неудаче.

Павел поднялся с дивана, надел брюки, свежевыстиранную рубашку. Причесался. Достал из шкафа свой лучший пиджак, который надевал только на дни рождения или культурные мероприятия вроде корпоратива и Нового года. Когда завязывал в прихожей шнурки, в дверь позвонили. Анкудов снял цепочку и повернул замок: на пороге, опершись о косяк, стоял запыхавшийся Копоть.

– Пашка, есть срочное дело, – выдохнул Колян.

– Может, попозже? Я собираюсь Тамару навестить.

– Позже никак. Ленька где-то пропал, сволочь. Дома нет. Трубку не поднимает. А мы с ним, если ты не забыл, должны сегодня угнать подъемный кран. Без него я сам – никак. Поэтому нужна твоя помощь.

– Подожди. Ты понимаешь, что предлагаешь? Меня Гандыбин, можно сказать, уже восстановил в должности. И я, полицейский, буду красть машину!? А если нас накроют? Что тогда? Ради чего, получится, я соглашался на всю эту авантюру? Чтобы меня поперли из органов? Или даже закрыли на зоне на годик-два?

– Паша, не кипятись, я все понимаю. Но выхода нет. Или ты идешь со мной, или мы сворачиваем всю операцию, пока не появится Фокусник. А времени у нас очень немного.

Анкудов стоял в нерешительности. Он уже нарисовал себе в мыслях романтический вечер в компании красивой девушки. Разговоры об искусстве, прогулка вдоль набережной, чашка кофе в уютном кафе. А тут такое.

– А насчет Тамары – не беспокойся, – Копоть заметил мечтательность во взгляде друга и потряс его за плечо. – Вот закончим задуманное, тогда наведаемся к ней вместе. И пусть сама решает, с кем хочет быть. Со мной или с тобой.

– Ладно. Только подожди минуту-две, переоденусь во что-нибудь попроще.

Вскоре они уже шли по улице, и Копоть вкратце излагал оперу свой план.

– Значит, так: угонять буду я, ты стоишь на шухере. Если что – у тебя есть корочка мента. У тебя же Гандыбин не изымал ее, когда отстранял от дел?

– Я тебя умоляю. У меня на всякий случай всегда лежит дома запасное удостоверение, – с улыбкой ответил Анкудов.

– Отлично. И еще. Кран будем брать на стройке – там никого нет, кроме сторожа. Его придется нейтрализовать… Я надеюсь, честь твоего мундира не запятнается, если алкаш-охранник пару часов полежит в отключке?

– А без этого никак?

– К сожалению, никак.

Колян с Пашей подошли к остановке. Вскоре подъехал автобус, они сели и вышли уже где-то на окраине, в спальном районе.

* * *

Стемнело. На улице включили фонари, но в отличие от центра здесь они мерцали каким-то тусклым желтоватым цветом. Причем как минимум половина из них не работала. Атмосфера была мрачной и гнетущей. Люди еще засветло спешили поскорее добраться до своих домов и закрыться за семью замками в маленьких квартирках, где хоть как-то чувствовали себя в безопасности. Именно такие депрессивные районы чаще всего фигурируют в криминальных хрониках, да и менты не особо жалуют их своим вниманием. Разве произойдет что-нибудь серьезное, вроде убийства.

Копоть уверенным шагом сворачивал на еле приметные тропинки, огибая дома, небольшие магазинчики, пересекая темные дворы и скверы.

– Колян, такое впечатление, что ты тут всю жизнь прожил.

– Можно и так сказать. Ты уже, может, и забыл, а я помню, как в детдоме частенько убегал за территорию в город. Шлялся по улицам, клянчил мелочь. Малой еще был. Потом директору настучали шестерки… И с тех пор выбраться на «свободу» стало нереальным. А до этого я успел изучить город. Ходил сюда часто на озеро. Ну, как озеро – небольшой карьер. Потом его засыпали. Теперь многоэтажки строят на том месте. По всему городу реклама висит.

– Помню-помню те времена. Меня как раз перевели к вам из другого города, на перевоспитание, – ухмыльнулся опер.

– Ну вот мы и пришли, – Копоть поднял руку и показал пальцем на возвышавшийся за пятиэтажкой недостроенный дом.

Они обошли его и остановились у недостроенных гаражей.

– Смотри: вон там хорошая точка обозрения. И тебя там никто не будет видеть, – указал Колян на деревянную беседку в тени деревьев. – Ну, я пошел.

Копоть проскользнул в щель приоткрытых въездных ворот на стройплощадку. И ограда, и сами ворота были сделаны из листового железа. В некоторых местах забор был согнут: строителям, видно, было лень обходить его, и они просто перелезали, кто где захочет. Из-за этого любому проходящему мимо становилось понятно, что стройка охраняется чисто формально. Вынести оттуда что-либо не составляло никакого труда. Другое дело, что кражей занимались сами строители, поэтому ворам со стороны здесь делать было нечего.

В вагончике сторожа светилось окошко. Колян незаметно, держась в тени, подошел к нему и осторожно заглянул внутрь. Старик лет шестидесяти сидел за столом, жевал бутерброд с вареной колбасой и пялился в портативный черно-белый телевизор. Колян подошел к двери, постучал и притаился за дверью. Дед приглушил звук, прислушался. Потом, шаркая по полу сапогами, открыл двери и вышел.

– Кто тут? – сторож зевнул и потянулся.

Копоть ловким прыжком очутился у него за спиной и профессиональным движением сдавил сонную артерию. Дед обмяк и вырубился. Такому приему Копоть научился во время второй отсидки, когда мотал срок в одной камере с бывшим чемпионом по карате. Тот уложил у себя в городке целую группу захвата, которая прибыла на его задержание.

Удостоверившись, что пульс есть, Копоть оттащил тело в вагончик-сторожку, вышел, открыл ворота и окинул взглядом стройплощадку. У недостроенного дома стояли трактор, пара самосвалов и два грузовика с крановыми установками. Копоть помедлил немного, делая выбор, после чего заскочил в кабину одного из них. Вставил в замок зажигания ключ, найденный в вагончике, и выехал с территории. На выезде он слегка притормозил. От близлежащей беседки отделилась тень и легко взобралась в кабину – на место пассажира.

– Видишь, Пашка. И совсем не больно, – пошутил Копоть. – А ты боялся.

Водила нажал на газ, выехал на асфальт, и машина покатила, набирая скорость.

– А что со сторожем? – спросил сурово Анкудов.

– Ничего страшного. Лежит отдыхает. Через несколько часов оклемается и будет как огурчик.

В этот момент подельники услышали звуки полицейской сирены и переглянулись. Колян посмотрел в зеркало заднего вида: неизвестно откуда сзади на дороге появилась патрульная машина и стремительно приближалась к их грузовику.

– Все, хана! – прошептал Паша.

– Т-твою мать! Ничего не понимаю!

Копоть лихорадочно соображал, что делать дальше. Пытаться оторваться от погони не имело смысла. На такой махине сильно не разгонишься. Анкудов нервно перебирал варианты, как отмазаться от коллег. Сунуть им корочку и сказать, что проводится спецоперация? Что машина отгоняется на штрафплощадку? Все звучало как-то по-детски, неубедительно. Они уже приготовились к худшему, как вдруг полицейская машина пошла на обгон и промчалась мимо. После чего свернула на следующем повороте. Звук сирены постепенно стал удаляться.

– Уф, пронесло, – водила смахнул со лба выступившую от волнения испарину.

– Давай, жми. Пока еще кто-нибудь не увязался, – опер с облегчением вздохнул, откинулся на спинку сиденья и закрыл глаза.

* * *

К ночи небо обложило тучами, было темно и зябко. Анкудов с Копотем набросили черные куртки в кабине угнанного крана недалеко от особняка Гандыбина и шепотом обсуждали предстоящую операцию.

– Колян, план хороший. Но меня смущает один момент: а что, если Гандыбин услышит звук мотора, проснется, выглянет в окно? Тогда конец не ему, а нам.

– На этот счет можешь быть спокоен. Он спит как младенец. Хрен чем разбудишь. Он потому еще поставил везде сигнализацию, что случись даже пожар в доме, проспит, пока волосы на голове не загорятся, – сказал Копоть.

– Откуда знаешь?

– Мы с Тамарой тогда, у меня дома, всю ночь в разговорах провели. Базарили про все на свете. Ну, она заодно и про батю своего много чего рассказала. Ладно, пора приступать.

Копоть завел машину и не спеша, чтобы не создавать слишком много шума, подъехал к ограде. Фонарь у дома не горел – об этом они позаботились заранее.

– Ну, с богом.

Копоть с помощью манипулятора поднял стрелу и стал ее передвигать через ограду. К ней был прикреплен тот самый газовый баллон с общаком из дома Индуса. Они опустили его на клумбу с цветами, он соскользнул с крюка и бесшумно упал на рыхлую землю.

– А теперь сваливаем. Выбросишь меня возле дома и можешь пока отсыпаться.

– Эй, погоди. Пашка, ты чего? Какое отсыпаться? Все дела сделаны, проблемы решены. Нужно отметить, расслабиться немного.

– А почему бы и нет, – почесал затылок опер. – Только от машины нужно избавиться.

– Не проблема, – Копоть уже сворачивал с трассы на проселочную дорогу, идущую через высокие заросли. Вскоре перед ними открылся шикарный вид. Заросший густой травой берег небольшого, но глубокого искусственного озерца. На берегу – вкопанный в землю деревянный самодельный столик с лавочками. Друзья вышли из машины и полной грудью вдохнули свежий воздух.

– Красота! – сказали оба в унисон и засмеялись.

– Давай столкнем ее тут, – скомандовал Копоть.

Они сняли кран с ручника и, поднатужившись, скатили его в воду. Дно было пологим, и автомобиль, наполовину погрузившись, по инерции плавно удалялся от берега, исчезая под водой все больше и больше.

– Все. Аминь, – резюмировал Копоть, когда озеро целиком поглотило машину. – Идем отсюда. Здесь до центра, если напрямик, через поле, километров пять. Как раз за часик доберемся.

Копоть махнул оперу рукой и пошел вперед, показывая дорогу.

– Слушай, Колян, давно хотел тебя спросить, но все как-то не подворачивался случай. Вот ты столько лет от звонка до звонка отмотал на зоне. А порядки там я знаю какие – не курорт. Меня удивляет, как ты после всего этого остался человеком. Я наблюдал все это время за тобой: да, видно, что уголовник, что ждут тебя муки ада и скрежет зубовный, – но ведь и что-то другое есть, лучшее.

– Это еще что за сопли?

– Ай, вычитал в какой-то баптистской брошюрке. Короче, я в том смысле, что в рай ты не попадешь – ну, по долгу службы, что ли. Но несмотря на это, у тебя внутри всю жизнь сидит все тот же классный Колька Копоть, хоть и загнанный в подсознание. Я раньше не понимал, как некоторые женщины могут любить всяких воров, убийц. А теперь вот немного понял. У каждого внутри есть что-то светлое. Вот только не у всех есть силы и желание признаться себе.

– Ни фига себе ты загнул! Прямо настоящая лекция по психологии, – Копоть слегка смущенно посмотрел на друга. – А вообще, хрен его знает. Может, ты и прав. Я как вернулся в Серпухов – будто лет на тридцать помолодел.

– Эх, жаль, что так у тебя судьбу повернуло! Представь, если бы мы все-таки сбежали и попали в мореходку, как хотели? Или не сбежали, а сразу после детдома и армии пошли в милицию! Такого бы тут наделали, представь. Черта с два бы тут прижились всякие гандыбины и лаврецкие.

– Э-э, не гони лошадей. Никуда бы я не пошел, – громко возразил Копоть. – Еще чего не хватало. Мусора – мои враги навеки. Ты – единственное исключение. Да и не вышло бы ничего у нас, случись такое. Преступники – народ живучий. Избавишься от десяти – вырастет двадцать. Так что давай эти нездоровые фантазии оставь для себя.

Забыв за разговорами о времени, они незаметно подошли к окраине города. Невдалеке, в пятидесяти метрах от трассы, светился яркими огнями ночной ресторан.

– Заглянем? – подмигнул Колян. – Я проставляюсь.

Павел пожал плечами, и они зашли внутрь.

* * *

– Значит, так, повторяю еще раз. Делаем все быстро, без криков и шума. Подозреваемый находится внутри. Поступил сигнал, что начальник ОВД организовал нападение на вора в законе по кличке Индус с целью завладения воровским общаком. Деньги должны находиться сейчас у него.

Анкудов, руководивший операцией обыска, давал последний инструктаж группе захвата, одновременно косясь на дом Гандыбина. Там все было тихо. Хозяин мирно спал, не подозревая, что его сейчас ждет.

По сигналу полицейские выбили замок на воротах и через несколько секунд уже были в доме, рассыпались по комнатам и взбегали по лестнице.

Истерично завыла охранная сигнализация. На участке вокруг дома рассредоточились спецназовцы в черных масках. Со стороны близлежащих особняков послышался лай собак. Несколько полицейских уже осматривали найденный на клумбе газовый баллон. Анкудов вызывал по телефону экспертов.

Номер баллона сходился с номером того, который принадлежал Индусу. Полицейские открутили дно: внутри оказалась труха от баксов. Кроме этого, Анкудов по дороге сюда вызвал полицейских, которые обыскивали дом Индуса по приказу Гандыбина. Санкции на это у подполковника, конечно же, не было. Свидетельства его подопечных в обмен на смягчение наказания выбить будет нетрудно.

Гандыбин проснулся от того, что с него кто-то сорвал одеяло. Из соседней комнаты послышался возмущенный крик Тамары.

– Что происходит? – спросонья закричал он.

– Обыск, товарищ, подполковник, – сухо ответил вошедший в комнату Анкудов. – По словам моего информатора, у вас дома спрятан воровской общак, находившийся у покойного вора в законе по кличке Индус.

– У тебя ордер хоть есть? – зло спросил Гандыбин, остервенело пытающийся высвободиться из рук нескольких спецназовцев.

– А как же, – опер продемонстрировал бывшему начальнику документ. – Комиссия МВД, расследующая твои фокусы, очень живо заинтересовалась видеофайлами и папочкой с документами, которые я им показал.

– Сука! Мы же договорились! Ты же мне лично все принес, – неистовствовал подполковник.

– А кто мне запрещал сделать копии? Никто, – пожал плечами Анкудов и скомандовал: – Уводите.

Подполковнику защелкнули на запястьях наручники. После чего позволили натянуть штаны, набросить на плечи пиджак и, посадив в машину, увезли в СИЗО.

Анкудов, довольный собой, подошел к комнате Тамары, дверь была приоткрыта. Девушка была в шоке и не понимала, что происходит. Вокруг была куча вооруженных людей. Она сидела на кровати, кутаясь в плед.

– Павел, что случилось? Почему здесь эти люди? Где отец?

– Тома, успокойся. Твой отец арестован. Ты должна была быть к этому готова.

– Но за что его?

– Скажем так: вместо того, чтобы раскрывать преступления, он их совершал.

– Не понимаю. Это ты о чем?

– Помнишь те выстрелы, которые ты слышала в «Парадизе»?

Тамара молча кивнула, внимательно смотря на Анкудова.

– Так вот. Тогда в фитнес-клубе убили человека. И не кто-нибудь, а Валерий Лаврецкий.

У девушки от изумления расширились глаза.

– Этот подонок? Убил? Впрочем, что еще от такого мерзавца ожидать. А папа собирался отдать меня ему в жены.

– Твой папа «отмазал» его от тюрьмы. Подчистил улики. Выбил признательные показания у двух ни в чем не повинных бездомных…

– Хватит, – холодно сказала Тамара и, плотнее закутавшись пледом, отвернулась. – Хватит! Я не хочу больше слушать это все.

– Если хочешь, если тебе страшно ночевать одной, можешь поехать сейчас со мной.

– Нет, я останусь здесь.

Тамара вдруг осознала, что и она, хоть невольно, но причастна ко всем мерзостям, творимым ее отчимом. Этот дом, сад, претенциозные статуи, машины, которыми она пользовалась, сережки-колечки, которыми он ее задаривал… Ведь не за полицейскую зарплату же, в самом деле? Боже, какой стыд! Девушке захотелось бросить все и уйти из этого проклятого дома в чем мать родила. Вместо этого она кивнула на расхаживавших по дому полицейских.

– Долго они еще тут будут топтаться?

– Нет. Мы уходим уже, – сказал Анкудов Тамаре, после чего крикнул всем: – Так, сворачиваемся. Операция закончена.

Опер подошел к девушке и взял ее руку в ладони.

– Извините, что вас напугали. Можно я вам позвоню на днях?

– Да не стоит извиняться. Это ваша работа, – Тамара грустно посмотрела на мента. – Звоните, конечно. А лучше приходите на выставку.

– Спасибо. Обязательно, – Анкудов нежно посмотрел ей в глаза, развернулся и побежал к машине.

Через десять минут дом опустел. Тамара села за стол на кухне, налила виски. У нее перед глазами, словно кино на экране, прокрутилась вся история отношений с отчимом. Сначала – любящий, ни в чем не отказывающий папа, который водил ее за ручку в садик. Катал в парке на каруселях, баловал мороженым, покупал все игрушки, какие она хотела. Поддерживал в трудную минуту, когда все друзья отворачивались. Потом – строгий отец, контролирующий каждый шаг. Огрубевший после смерти мамы, ревнующий дочь к каждому ее новому ухажеру. Запирающий в комнате в наказание за поздние возвращения домой. «Я тебя люблю. Я тебя оберегаю», – любил он повторять. И в конце концов – жалкий лицемер, пытающийся повыгоднее продать дочку, отдать ее в лапы подонка. Как можно так опуститься, чтобы настаивать на свадьбе единственного чада с убийцей и наркоманом? Это уже не любовь. Это предательство. Низкое, подлое предательство. После такого нетрудно поверить, что и из детдома он ее брал ради банального решения квартирного вопроса.

* * *

Анкудов с Копотем сидели в том же баре, где совсем недавно впервые встретились после стольких лет. За тем же столиком, где с их устного договора и началась вся эта эпопея с местью, кражами, погонями, поиском общака. Перед ними стояла початая бутылка коньяка.

– Ну, что, дружище, не ожидал, что у нас все получится?

– Если честно, то не очень. Правда, и выбора у меня особо не было. Или пан, или пропал. Спасибо, Колян, – Павел пожал Копотю руку и поднял стопку. – Давай за нас! И за удачу!

Они выпили и закусили.

– Единственное, с чем мы еще не разобрались, это наши любовные дела, – посмотрел Анкудов на друга. – Что будем делать? Сегодня у Тамары открывается выставка. Кто первый подойдет?

– Пусть, как всегда, – решит монета? – спросил Копоть.

Анкудов молча достал из кармана копейку.

– Орел, – слегка помедлив, сказал Копоть.

Павел слегка подбросил ее над столом. Монета со звоном ударилась о поверхность, откатилась к краю и остановилась на ребре.

– Что ж. Ничья. Пусть, значит, решает сама, – резюмировал Копоть.

Глава 18

В городской библиотеке на выставку молодой художницы Тамары Гандыбиной публика собралась самая разнообразная. Отец девушки не поскупился на масштабную рекламу – еще за месяц до открытия афишами был оклеен весь город. Подполковник очень хотел, чтобы на каждой красовалось лицо дочери, но она упрямо отказывалась. Цветные плакаты, напечатанные полиграфической фирмой Гандыбину в качестве «презента», содержали только репродукцию полотна «Рождение Афродиты». Тамара вполне резонно считала, что быть узнаваемой на каждом углу – сомнительная радость. Максимум, на что смог ее в самом начале уговорить отец, – это сняться в передаче про местных художников. Тамара посчитала, что это будет разумным компромиссом – все равно такие программы мало кто смотрит. Разве что сами участники, их друзья, недоброжелатели и родня.

В день открытия в библиотеке был выходной день. Гандыбин специально договорился с директором, так как не хотел, чтобы вокруг ошивалась случайная публика. Как-никак, в конце предполагался фуршет для гостей. В отдельном зале были накрыты столы со спиртным, соками и легкими закусками в изящных вазочках. О фуршете никому не сообщалось. Тамара сказала только самым близким подругам, что можно будет хорошо погулять, мол, отец по такому поводу расщедрился как никогда.

Публики собралось очень много. В обычной ситуации сюда пришло бы максимум человек пятьдесят, даже при такой рекламе. Однако события последних дней разожгли к семье арестованного подполковника нешуточный интерес. У входа толпилось внушительное количество людей. Всем хотелось посмотреть, что это за дочка у «оборотня в погонах», о котором шумит вся пресса и телевидение. В фойе несколько операторов, установив камеры, скучающе рассматривали развешанные по стенам портреты классиков литературы.

– О, смотри какой носатый. Я читал, что чем длиннее у мужика нос, тем длиннее этот самый, – улыбался телевизионщик лет тридцати в джинсах и майке с логотипом канала, покосившись на ширинку.

– Сам ты носатый. Это же Гоголь. Николай Васильевич, – ответил коллега.

– Да знаю я. За ним, наверное, бабы табунами бегали. А вон смотри, у того вид как у вампира. Бледный какой-то, злой, в сюртуке. Небось, про гадость всякую писал.

Они расхаживали от портрета к портрету, комментируя каждый в силу своего интеллекта и чувства юмора. Сидящая у входа на кресле пожилая библиотекарша наблюдала за мужчинами с нескрываемым презрением. Вот раньше было по-другому. Во времена ее молодости люди и книжек побольше читали, и уважения к авторитетам было больше. А сейчас что? Ни культурного багажа, ни воспитания. Нахватаются в институтах вершков и вперед, деньги зарабатывать. Деньги – все о них только и думают. Нет чтобы остановиться на миг и хотя бы попробовать приобщиться к настоящему искусству. Взять в библиотеке альбом с репродукциями. Почитать биографию кого-нибудь из великих. Глядишь, и дрогнет внутри что-то настоящее, не наносное. Библиотекарша грустно вздохнула. В последнее время культурных, интересных людей она встречала все меньше и меньше. Теперь на абонемент записывались по нужде, не по зову сердца. Студенты брали только необходимое для учебы, люди постарше – пустые криминальные детективы и пошлые дамские романчики.

– Элеонора Францевна, подойдите сюда на минуточку. Нужна ваша помощь, – позвала старушку директорша, выйдя из «фуршетного» зала.

– Ну, вот, опять, – бормотала пожилая работница, мелко семеня ногами. – Колбасу дорезать или еще что. Устраивалась в культурное заведение, а приходится черт знает чем тут заниматься. И кто придумал эти пьянки? Искусство должно быть чистым. А если хочется отпраздновать – пожалуйста, куча ресторанов и столовых в городе. Сиди, гуляй, веселись. Не те настали времена, ох, не те…

* * *

До открытия оставалось десять минут, и у входа небольшими компаниями стояли ценители искусства всех возрастов. На ступеньках парни с девушками курили, смеялись. Часть из них, начинающие художники, обсуждали картины Тамары.

– Томка вообще молодец. В ее возрасте и так раскрыть свой талант.

– Да ничего особенного. Обычное ученичество, – возразил юноша с «мушкетерскими» усами и бородкой. – Я тебе таких картин сколько угодно могу нарисовать.

– Ты, Артур, просто завидуешь, – сказала одна из девушек. – Мне, например, нравится. Особенно Томкины натюрморты. Я бы у себя дома с удовольствием повесила бы.

– Ой, Галя, ну не смеши меня. Если главный критерий в том, что картину можно повесить на стену, тогда съезди на Арбат – там такого барахла, – поддел девушку Артур.

– А что? Я смотрела телевизор – сейчас почему-то за искусство выдают лишь бы что. Взял кисточку, побрызгал на бумагу – все! Шедевр абстракционизма! Да еще и миллионы за него на аукционах предлагают. А попробуй скажи такому мазиле, что это бездарно, – тут же обвинит тебя в невежестве и отсталости.

– А что ты имеешь против абстракционизма? Предлагаешь, чтобы все рисовали березки, ромашки и яблоки с виноградом? – Артур ухмыльнулся и обвел взглядом друзей, ища поддержки.

– Артур, зря ты насмехаешься, – вступилась за Галю подруга. – Она хотя бы говорит то, что думает. А ты начитался книжек и строишь из себя умного. А сам вон – второй год рисуешь каких-то червяков на зеленом фоне. А какие у тебя названия? «Тихая жизнь с баклажаном», «Треугольная Ольга».

– Да что с вами спорить, – фыркнул Артур. – Пойду лучше гляну, может, Томка в библиотеке где-нибудь.

Стоявшие рядом пожилые любители и любительницы искусства, постоянные посетители местного театра, литературных вечеров и юбилеев перешептывались в сторонке.

Несколько журналистов расхаживали между людьми, подслушивая разговоры, в ожидании виновницы торжества.

* * *

Подошли к библиотеке и Копоть с Анкудовым, облаченные в шикарные костюмы, галстуки, туфли, хорошо выбритые и подстриженные, пахнущие дорогим одеколоном. Но главное – поджарые фигуры, специфический, цепкий взгляд. Они разительно отличались от всей остальной публики. Парочка выделялась на фоне неформальной богемной молодежи в свитерах, кедах, джинсах и взрослых гостей в потертых пиджачках и пуховых платках, наброшенных на плечи, – как бойцовые доберманы среди комнатных собачек. Плюс ко всему, у обоих в руках было по громадному букету. Все смотрели на них с изумлением, теряясь в догадках.

– Что-то выпадает из графика Тамара. Уже пять минут, как должно начаться открытие, – произнес Копоть, сверив время.

Они подошли с Анкудовым к входу, положили цветы на лавочку и закурили.

Из библиотеки вышла сотрудница и обратилась к собравшимся:

– Уважаемые гости выставки. Извините за задержку, но художница опаздывает, поэтому открытие чуть-чуть откладывается. Прошу вас подождать еще немножко. Она вот-вот должна приехать.

– По-моему, мы среди этой публики выглядим как два идиота, – шепнул Копоть Анкудову.

– Ничего. Женщины любят эффектных мужчин. Вот только куда наша женщина запропастилась? Может, нашла себе другого и укатила в теплые страны? – пошутил Павел.

– Пашка, можно тебя спросить насчет Тамары? Если не захочешь, можешь не отвечать.

Опер согласно кивнул и внимательно уставился на друга в ожидании вопроса.

– Вот тебе за что она так понравилась? Что ты такого в ней нашел?

Анкудов сморщил лоб и задумался.

– Ну-у, она красивая, умная. Еще я люблю, как и она, искусство. Картины там всякие, книжки почитать. И вообще – у меня всегда была слабость к девушкам, которые от жизни ждут чего-то большего, чем хорошая работа, семья, дети. Тамара, по-моему, такая, возвышенная, что ли. Ну, ты и задал вопрос. А сам-то ответишь?

Колян лукаво посмотрел на друга.

– Красивая, говоришь. Не простушка, интересная личность? А мне кажется, что в ней тебя и что-то другое привлекло. Ведь, когда ты ее впервые увидел, ты не знал, что она за фрукт. Ну, девчонка и девчонка. А сказать, что тебя в ней зацепило? – спросил Копоть с блеском в глазах.

– Давай говори уже, не томи, – с интересом сказал опер.

– А то, что она похожа на Варьку Попову! Не как две капли, конечно. Но я сразу это заметил. И сначала думал, не она ли? Выросла, изменилась. Чем жизнь не шутит.

– Знаешь, – слегка помедлив, ответил Анкудов. – Если честно, я тоже себя поймал на такой мысли в первый день. Но как-то не осмеливался себе признаться, что ли. Ну и влипли мы, Колян, в историю. Кому расскажешь – не поверят. – Павел шутя ударил Николая в плечо.

– Без женщин была бы не жизнь, а сплошная скука. Что бы мы без них делали сейчас? Сидели бы, общались, бухали.

– Или, побухав, лежали бы и молчали, – опер сам рассмеялся от собственной шутки.

– А так – сплошные приключения. Ревности, драки, ссоры, измены. Ух, просто дух захватывает. На зоне пацаны такие истории о своих похождениях рассказывали, что сидишь, раскрыв рот, и собственным ушам не веришь.

– Как бы не увели у нас такую девчонку. Между собой-то мы договорились. Но выбор все равно за ней, – опер перевел разговор в другое русло.

– Что это ты об этом заговорил?

– Да ничего, просто, если подойти с ее стороны, – зачем ей такие, как мы? Оба намного старше. Один – нищий мент, второй – потенциальный зэк. Тамаре нужен молодой, перспективный, умный…

Копоть внезапно вытаращил глаза, словно его осенило гениальной догадкой.

– Слушай. А тебе Ленька ничего не говорил про свою барышню, в которую влюбился?

– Нет. А что?

– А то, что мне – говорил. Времени с кем-либо знакомиться у него не было. Живет он у меня, поэтому я бы точно знал, если бы Фокусник кого-то приводил.

– Ты на что намекаешь?

– А на то, что он мог закрутить роман с Томкой. Пока мы расхаживали вокруг да около, пацан сразу перешел к активным действиям.

Анкудов скептически посмотрел на друга, достал телефон и набрал номер Тамары. Абонент оказался недоступен. Теряя самообладание, опер позвонил Фокуснику – тот тоже был вне зоны. Переглянувшись, друзья рванули с места к машине, оставив букеты на лавочке.

– Колян, гони скорее.

– Вот же сволочи. Нет, ну Леньку я понять могу. Откуда ему знать, что мы обхаживали Тамару. Но она! Правду говорят, что женщины – коварные создания! Хотя нет, Леня, вот фокусник, вот артист…

* * *

Они примчали к подъезду Копотя и, стремглав взбежав на этаж, влетели в квартиру. Там было пусто. Запыхавшись, Копоть оперся рукой о стену и заметил, что на подоконнике под банкой лежит записка. Он схватил ее и начал читать. Анкудов пристроился у него за плечом.

Все ее содержание заключалось в том, что Леня и Тамара, как бы это наивно ни звучало, влюбились друг в друга почти с первого взгляда. Они оба просят простить, что исчезли так неожиданно, но другого выхода у них не было. Да и чего было тянуть, тратя лишнее время на объяснения. Мол, так будет лучше для всех. Уехали далеко. Прощайте и не ищите.

Копоть бросился к шкафу, где лежали украденные из сейфа Гандыбина деньги, – все было в порядке, Фокусник честно забрал только свою долю.

Анкудов сел на кровать и удрученно опустил голову. Копоть же взбесился от мысли, что его кинул какой-то сопляк. Подскочил к оперу и двинул его в плечо.

– Это ты виноват, что бабу увели. Видел, что она на тебя не ведется, – и все равно крутился рядом. Если бы не ты, она бы уже давно была моей.

– Колян, что ты несешь?! Да на хрена ты ей такой нужен? А может, это ты спугнул ее своей настырностью? Может, у меня все только-только начало складываться, а тут влез ты со своими монетками идиотскими?

Копоть не выдержал и схватил опера за грудки.

– Ты, мент…

Анкудов обхватил Коляна за шею, и они рухнули на пол, катаясь по полу, как повздорившие подростки. Через какое-то время Копоть отскочил от Анкудова и отошел в другой конец комнаты.

– Пашка, стоп! Стоп, хватит! Что мы как дети?! – раскрасневшийся от борьбы, он оперся руками о колени и рассмеялся. – Из-за какой-то бабы готовы друг другу носы поразбивать. Было бы ради чего. Найдем еще себе по невесте.

Анкудов поднялся с пола, молча посмотрел на бывшего конкурента и протянул руку.

– Действительно. Дураки…

Они пожали руки. Окинули взглядом комнату и уставились на банку.

– А брюлики в банке смотрел? – спросил Павел.

Копоть взял банку, посмотрел на свет – ничего не было видно. Он засунул в нее руку, пошарил пальцами и довольно улыбнулся.

– На месте.

Анкудов сходил на кухню и нашел в холодильнике бутылку водки.

– Нужно срочно выпить.

– Согласен.

Они выпили по рюмке, по второй. Анкудов взял банку, повертел в руках.

– А ведь эти камешки по праву принадлежат Тамаре. Она же дочь Индуса.

– Что, ищешь повод с ней еще раз встретиться? Думаешь у Леньки отбить?

– Колян, ведь мы уже проехали эту тему. Успокойся. Хотел бы – сделал бы.

– А это, кстати, идея, – двусмысленно подмигнул ему Копоть и налил еще по одной.

* * *

Пляжный сезон в Сочи был в самом разгаре. Берег моря был усеян отдыхающими, словно семечками. Люди целыми семействами и шумными компаниями плескались и загорали. У кого разыгрывался аппетит – сидели вокруг огромного спелого арбуза и жадно впивались зубами в сочную мякоть. А те мужские особи, кто сумел отбиться ненадолго от жен и детей, – сбивались в компании и, несмотря на жару, разливали по пластиковым стаканчикам водку, коньяк, виски – кто во что горазд. Их моментально развозило под палящим южным солнцем, движения становились плавными и рассеянными. Речь – невнятной и громкой. И они, эти храбрые исследователи крепости своего здоровья, с трудом, на четвереньках отползали в тенек под зонтики и погружались в глубокий сон, освященный алкогольными парами. Напрочь забыв при этом про море и про жен с детьми…

Между отдыхающими неутомимо сновали черные от загара, как негры, продавцы всего на свете. Проще было бы сказать, чего нельзя купить, чем перечислить весь ассортимент, который торговцы таскали с собой под палящим солнцем. Тут же ошивались владельцы всевозможных экзотических животных (обезьянок, верблюдов, хамелеонов, ящериц, попугаев), предлагая сфотографироваться за «символическую» плату.

Сезон отпусков. Сезон приключений. Сезон любви.

– Дэвушка, возьми арбуз, вкусный, сладкий. Молодой человек, купите красавице арбуз, – рослый кавказец обратился к Леониду с Тамарой, обнажив в улыбке все тридцать два зуба, и передний – золотой.

– Нет-нет, спасибо, мы уже покушали, в другой раз, – ответила Тамара, приподняв с лица соломенную панаму.

Леонид с Тамарой долго не раздумывали о том, в какое место отправиться в романтическое путешествие. Сначала девушка немного нервничала от такого резкого поворота событий. Вот так взять и сбежать с собственной выставки. Бросить дом, отчима, пусть и вызывающего теперь отвращение и ненависть и все же вырастившего ее. Но Леонид убедил Тамару, что лучше в их ситуации – это ненадолго исчезнуть. Пусть все страсти поутихнут. Паша успокоится и смирится, Николай уедет по своим воровским делам. И тогда они вернутся и, как пишут в сказках, будут жить долго и счастливо.

В поезде, по дороге на море, Тамара спросила, как он смог вот так взять и увести у друзей девушку. Ведь в мужской компании это считается, мягко говоря, неправильным.

– Они тебя, наверное, искать будут. Это же как предательство? Или я не права?

– А почему ты об этом спрашиваешь?

– Просто хочу знать, какому человеку доверилась. Ведь я тебя тоже мало знаю, – Тамара поцеловала парня и обняла.

– Пойми, во-первых, Пашу я почти не знаю. Это старый друг Николая. А Колян, хоть и хороший приятель, но все же не настолько близкий, чтобы я жертвовал тобой.

– Жалко мне их почему-то. Они хорошие, добрые. Вот только запутались в своих чувствах. Не я им нужна, а кто-то другой, – женская интуиция подсказывала Тамаре, что влюбленные в нее парни нарисовали себе ложный образ. Что, глядя на нее, они видели совсем другую девушку. Вот только сказать им об этом Тамаре не хватило смелости.

Любовь между Леней и Томой возникла неожиданно для обоих. Сначала Фокусник, наведавшись в дом Гандыбина, был так поражен красотой девушки, что искал лишний повод увидеть ее, встретиться, поговорить. Сначала этим поводом стала всплывшая на поверхность информация о ее настоящем отце. После и сама Тамара поймала себя на мысли, что неравнодушна к незнакомцу. Все решилось, когда Леонид оказался «в нужное время в нужном месте» ночью, у больницы, – и сумел утешить боль и одиночество девушки.

Приехав на курорт, влюбленная парочка сняла шикарный номер в одной из лучших гостиниц города, с видом на море. Вежливый персонал, шампанское, сочные фрукты, незабываемые страстные ночи. Они вовсю наслаждались – летом, солнцем и друг другом. Отрывались на ночных дискотеках, бродили ночью по пустынному пляжу, катались на всех подряд аттракционах до полного изнеможения. Или просто сидели часами в кровати друг напротив друга и смотрели в глаза – не в силах оторваться. Каждый день купались до посинения, а потом нежились на лежаках, взявшись за руки, и смотрели, как вдали от берега из воды выпрыгивала стайка дельфинов, а на горизонте в слепящих лучах – покачивались на волнах белоснежные яхты.

– Знаешь, никогда не думала, что влюблюсь в фокусника. Научишь меня каким-нибудь секретным штучкам?

– У нас не принято раскрывать тайны непрофессионалам, – с деланой серьезностью ответил парень и, не выдержав взгляда Тамары, рассмеялся: – Конечно же, научу, что за вопрос!

Леня приподнялся с лежака, наклонился к Тамаре и нежно поцеловал девушку в губы. Потом взял ее за руку и потянул.

– Айда, еще искупнемся!

Влюбленные побежали к морю и уже через минуту окатывали друг друга брызгами, переливающимися на солнце всеми цветами радуги. Они плескались в воде, словно дети, – беззаботно и радостно.

* * *

Вернувшись в гостиницу, влюбленные поднялись на свой этаж. Подойдя к двери, Леонид насторожился. Дверь была приоткрыта, хотя он точно помнил, что, когда они уходили, запирал номер на ключ. Уборщица тоже не могла забыть – на двери они оставляли табличку «не беспокоить». После бурной любовной ночи номер выглядел несколько разгромленным, и не хотелось, чтобы ВСЕ ЭТО увидел персонал. Зайдя в номер, Леня принюхался. В апартаментах стоял крепкий запах мужского одеколона.

– Здесь кто-то был, – шепнул парень и осторожно зашел в комнату.

Все было по-прежнему. Даже если бы здесь и были воры, то большего разгрома они все равно создать не смогли бы. Тамара с Леней проверили ценные вещи – кошельки, планшет, документы. Все было на месте. И тут взгляд Фокусника упал на новый предмет, которого до этого в номере не было. На столе стояла трехлитровая банка с водой. Он удивленно подошел, посмотрел на свет, потом опустил туда руку и извлек оттуда несколько драгоценных камней. Тамара подошла и взяла один из них.

– Откуда это? Это что, настоящие бриллианты? – изумленно спросила Тамара. – Те самые, про которые ты мне говорил, что оставил Коле с Пашей?

Леня быстро выбежал на балкон и, перегнувшись через перила, посмотрел вниз, шаря глазами по фигуркам людей. В этот момент со стоянки тронулись старенькие «Жигули» и, развернувшись, исчезли за ближайшим поворотом.

– Вот это дают пацаны! – радостно воскликнул Леонид, и его лицо расплылось в широкой улыбке.

Он обнял Тамару и поцеловал в темечко.

– Считай, что наш отдых немного растянется.

* * *

В поезде «Сочи – Москва» стояла ужасная жара. Но в купе вагона СВ, где ехали Копоть с Анкудовым, было вполне комфортно. Перед друзьями стояла початая бутылка водки. Стол был сервирован курицей гриль, свежими помидорами, огурцами, солеными грибочками.

– Зря мы вот так, сразу, свалили. Можно было бы на пару деньков остаться на море.

– Успеем еще. Сейчас у меня дела. Да и тебе нужно разгребать в этом твоем ментовском гадюшнике. Ума не приложу – зачем ты туда пошел? Там же сука на суке сидит и сукой погоняет. Может, айда со мной? Хоть жизнь увидишь.

– Ага, знаю я эту жизнь – нары и небо в клеточку.

– Согласен, есть вероятность и такого развития событий. Но, как говорится, кто не рискует, тот не пьет шампанское. Кстати, про выпивку.

Копоть разлил по стаканам остатки водки.

– Ладно, не буду тут тебя уговаривать завязать с ментурой, – сказал примирительно Копоть. – Твое дело.

– Если есть такие, как ты, должны быть и такие, как я, – ответил Анкудов и поднял стакан.

– Значит, за следующую встречу?

– Встреча, Колян, может оказаться и не радостной, если борзеть начнешь, – давай лучше за Леньку с Томой выпьем. Вот у них действительно сейчас счастливая жизнь начнется.

– Давай. За любовь!

Мужчины закусили и откинулись на спинки сидений.

– А я вот, когда море увидел, сразу вспомнил, как мы с тобой в детдоме мечтали послать все к чертовой матери, удрать, сесть на товарняк и уехать далеко-далеко. Поселиться где-нибудь в шалаше, арбузы ночью сторожить. А с утра пораньше – ходить на рыбалку на море. Лежать брюхом кверху и ничего не делать.

– Ага. А не драить вонючие полы в сортире, – поддакнул Копоть.

– И не давить в спальне клопов перед сном, – Паша от такого воспоминания аж скривился. – Фу, блин.

– А потом, помнишь, мы хотели забраться незаметно в самолет и улететь на необитаемый остров. Жить там, как Робинзон Крузо. Я был бы Робинзоном, а ты Крузо, – у Копотя от смеха в уголках глаз выступили слезы.

– Да-а, мечтать не вредно. Я тогда даже собрал специальный набор: компас, перочинный ножик, котелок, еще что-то…

– Помню-помню. У тебя потом этот котелок с ножиком Комбат забрал.

– Вот урод.

– А знаешь, я ни разу не пожалел, что его тогда «чикнул». А то неизвестно, скольким еще он жизни покалечил бы. Ладно мы, пацаны, нам не привыкать. Как говорится, свиньи грязи не боятся. Но девчонок было жалко.

Друзья с головой погрузились в воспоминания. Все эти годы не находилось рядом души, способной понять все то, что пришлось им пережить в детстве.

– Колька, а давай за наших девчонок. Надеюсь, у них все устроилось в жизни, даже у той, которой мы волосы в саже измазали, – Пашка разлил водку по стаканам.

– Очень хотелось бы в это верить, – от накативших чувств Копоть смахнул рукавом слезу и выпил.

– А помнишь Лариску? Актрисой хотела стать, все у зеркала вертелась. Комбат еще поймал ее после отбоя в туалете, закрыл в изоляторе и три дня подряд измывался, как хотел. Подонок. Как только таких земля носила? А когда тебя уже увезли в колонию, приехал новый директор. Ну, Лариска что-то не то сделала, вызвал к себе на беседу. И у нее крыша слетела – пошла и повесилась во дворе. Связала пояски от халата, соорудила на дереве петлю, пока все ужинали…

– Капец. А что с Танькой Светловой? Не знаешь?

– Да я как-то пробовал искать, когда в органы устроился, – ничего. Словно все сквозь землю провалились.

– А я, наверное, знаю, куда. Подальше отсюда все свалили. Чтобы поскорее забыть, начать новую жизнь и не вспоминать больше этих ужасов.

– Мы с тобой теперь прямо два тополя на Плющихе, – горько пошутил опер. – На хрен кому нужны. Болтаемся в этом мире, как сам знаешь что в проруби. Ни Варьки, ни Тамары, ни счастья, ни светлого будущего впереди, ни светлого прошлого сзади – ничего.

– Пашка, а вот если бы ты знал, что одно твое желание обязательно сбудется, что бы ты загадал? Только честно.

Анкудов ничего не ответил. Да Колян и не ждал. Они молча переглянулись, поняв друг друга без слов.

В этот момент в дверь постучались, и в купе заглянула проводница.

– Мальчики, что-нибудь заказывать будем?.. Пашка? Колька? Вы?!

– Варька? – вытаращил глаза Копоть.

– Попова? – от удивления Анкудов выронил кусок огурца.

В стройной, мило улыбающейся проводнице они узнали свою давнюю детдомовскую любовь. Женщина, из-за которой, по сути, жизнь развела их каждого по своему пути.

– Мальчики, вы меня помните?

– Такое не забывается…

Content

Кирилл Казанцев
Авторитет из детдома

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18