Анна и Сергей Литвиновы

Многие знания – многие печали. Вне времени, вне игры (сборник)

© Литвинов С.В., Литвинова А.В., 2014

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2014

Все права защищены. Никакая часть электронной версии этой книги не может быть воспроизведена в какой бы то ни было форме и какими бы то ни было средствами, включая размещение в сети Интернет и в корпоративных сетях, для частного и публичного использования без письменного разрешения владельца авторских прав.

© Электронная версия книги подготовлена компанией ЛитРес (www.litres.ru)

* * *

Многие знания – многие печали

Алексей Данилов

Сименс меня предупредил, что этот клиент будет сложным. Или особо сложным. Только чтоб выслушать его, понадобится несколько сеансов. Если, конечно, я возьмусь за него.

И вот он передо мною. Зовут Кирилл Павлович Баринов. Как явствует из визитной карточки, художник. Больше никаких данных, кроме телефона, на визитке не указано. Никаких регалий, на которые горазды иные: «Член союза художников, союза дизайнеров, академик такой-то академии, лауреат сякой-то премии». Тоже гордыня своего рода: считать, что он настолько хорошо известен, что его станут узнавать только по имени. Но я, к примеру, слышал его фамилию первый раз. Надо будет почитать о господине Баринове в Интернете. Если я, разумеется, буду заниматься его делом.

На вид Кириллу Павловичу лет сорок с небольшим. Впрочем, реально наверняка больше. Просто следит за собой. О, это большая редкость в нашем обществе: мужик, следящий за собой. (Я имею в виду: настоящий мужик, не гомосексуалист.) Лишнего веса нет. Стройный, как юноша. Длинные, почти до плеч, тронутые сединой, стильно постриженные волосы. Бородка. Джинсовая куртка. Моя бабушка сказала бы в его адрес с осуждением: «Молодится». Однако бабушки нет на свете, а отношение к представителям сильного пола, которые следят за собой, в обществе потихоньку становится другим. Они по-прежнему белые вороны, но кое у кого вызывают уважение. У меня, к примеру, вызывают.

Внешне мой гость напоминает мушкетера. Но, разумеется, не из первой части трилогии Дюма. Скорее, одного из героев «Двадцати лет спустя». Или даже «Виконта де Бражелона». А вот кого конкретно? Не д’Артаньяна, понятно. Тот слишком для моего визитера сексуален, сангвиничен и прямолинеен. Портос – тоже другой, он чрезмерно толст и флегматичен. Значит, либо Арамис, либо Атос. А кто из них – посмотрим дальше.

– Что вас привело ко мне? – участливо спросил я.

Хороший доктор первым делом обычно спрашивает: «На что жалуетесь?» Я начинаю по-другому. Мой стиль отличен от врачебного. Я ведь не лекарь. Не колдун-шарлатан. И не гадалка. Не астролог. И не частный детектив. Однако я людям помогаю. Иначе бы они не стояли ко мне в очереди по несколько месяцев. И не интриговали в поиске знакомых и связей, чтобы обойти хвост. «Что вас привело ко мне?» – подходящий вопрос для столь востребованного специалиста, как я.

– Мне страшно, – ответствовал на первый вопрос визитер.

«Вероятно, – подумал я, – он пришел не по адресу, надо направить его к знакомому психотерапевту. Ну, и слава богу».

Я люблю свою работу, но, как и все, не люблю начинать новое дело. Мое подсознание вечно всячески от него отлынивает, цепляется за увертки и отмазки.

– Люди обычно боятся чего-то. Или кого-то, – произнес я. Свои тугрики за визит я все равно отработать должен. Да так, чтобы клиент почувствовал пользу.

– Я не очень понимаю, чего конкретно боюсь. С одной стороны, вроде бы ясно чего: смерти. Вы скажете, не мудрено, годы-то какие: пятьдесят с хвостиком. В Средние века, да и во времена Мунка с Ван Гогом это считалось глубокой старостью. Пора убираться.

– Выглядите вы прекрасно, – развел я руками. Легкая лесть входит в комплекс моих услуг. Клиент должен выйти от меня с лучшим настроением, нежели то, с каким пришел. Иначе он не расскажет своим друзьям и знакомым обо мне ничего хорошего. Несмотря на разгул рекламы и пиара, у нас в обществе до сих пор правит бал общественное мнение. Иначе говоря, все решает репутация. А она создается слухами.

– Да, пожить еще хотелось бы… Но тут, знаете ли, такая ситуация… С одной стороны, забавно рассказывать… А с другой – реально непонятно, что происходит.

– Не волнуйтесь. Уверен, что бы вы мне ни поведали – эти стены еще и не такое слышали. И, замечу, за их пределы ничего из сказанного здесь никогда не выходило.

– Понимаете, когда-то, много лет назад, я был в одной компании… Впрочем, компанией это назвать трудно. Мы тогда работали в одной бригаде стройотряда. Вы знаете, что такое стройотряд?

– В общих чертах.

Он все-таки пояснил:

– В советские времена это была распространенная форма организации студентов. Летом стройотряды обычно выезжали в Сибирь, на Урал, на БАМ. Иногда в Астрахань, собирать арбузы. Или в Нечерноземье – коровники строить. Кое-кто и в Москве, Подмосковье трудился. Стройотряды, вопреки распространенному сейчас мнению, не были обязаловкой. Хочешь – езжай. Нет – отправляйся в студенческий лагерь в Крым, купаться, лопать абрикосы, пить портвейн. Или – на деревню к бабушке. Однако платили в стройотряде круто. Поэтому туда многие стремились. Я в том отряде, о котором пойдет речь, заработал больше тысячи рублей. За два с небольшим месяца. Столько в Советском Союзе получали только академики. Ну, еще генералы. И генералы от искусства, – он хмыкнул. – Художники, писатели, скульпторы – из официально признанных, разумеется. Те, кто имел постоянные заказы.

Мне самому немногим за тридцать, и советские времена я практически не застал. Однако растили меня люди из тех времен. Точнее, все насквозь пропитанные теми временами. Поэтому своим предисловием посетитель мне Америки не открыл. Помнится, и отец покойный что-то про стройотрядную юность рассказывал.

– Я свою рабочую биографию начал после первого курса, – продолжал визитер. – То был совершенно особый год. Одна тысяча девятьсот восьмидесятый. Особенное лето.

– Олимпиада, – понимающе кивнул я.

– Да! Московская Олимпиада! Столицу тогда прихорашивали-принаряживали. А в рамках подготовки к играм – отправляли за тридевять земель, на практику и в стройотряды, всех иногородних студентов. Тогда нам даже экзамены перенесли: летнюю сессию сдавали в мае. И вступительные экзамены в столичные вузы передвинули – с июля на конец августа. Все для того, чтобы как можно меньше непроверенного молодого контингента шлялось по Белокаменной. А места в общагах заняли специально подготовленные люди из провинции: туристы из всех уголков СССР (как нам говорили). Но, главным образом, думаю я, в общаги селили провинциальных кагэбэшников, мильтонов, дружинников, оперотрядовцев. Огромные массы перемещались по стране, все пришло в движение, чтобы обеспечить Москве олимпийской тишь да гладь, да божию благодать. Надежные – в столицу, сомнительные – прочь из города. Я тоже из Первопрестольной в то лето смотался. Хоть и был коренным москвичом, а не каким-то понаехавшим… Извините! – вдруг спохватился он. – Слишком долгое предисловие. Это непроизвольно. Наверно, оттого, что мне не слишком приятно рассказывать суть дела.

Вы знаете, – он вдруг перескочил на другую тему, – компании, которые складывались в стройотрядах, обычно были не структурированы. Они быстро разваливались, о них скоро забывали. С теми, с кем учился – в одном классе, в одной группе, на одном курсе, – обычно не так. С ними и подружиться легче – когда ты учишься бок о бок пять или шесть лет, экзамены сдаешь, лабораторки спихиваешь. Потом, во взрослой жизни, студенческое содружество сохраняется. И встречи выпускников бывают через десять лет, двадцать, двадцать пять. Я хоть подобные посиделки не слишком люблю, но все равно, когда начинается подготовка сбора, на тебя обязательно выходят какие-нибудь девушки – вы замечали, что организуют встречи выпускников обычно девушки? Это оттого, что у них чаще, чем у нас, личная жизнь не складывается. А также энергии в запасе больше – для того, чтобы совершить новую попытку эту жизнь наладить… И даже если не придешь сам на вечер встречи, все равно по ходу дела можно расспросить о тех, кто тебя интересует: а где такой-то? А такая-то?

Он говорил и на глазах успокаивался – это было заметно. Скорее, из мушкетерской четверки – он нервный меланхолик Арамис. Да и профессия этому характеру соответствует.

– Со стройотрядными друзьями все иначе. Там обычно ребята-девчонки с разных курсов сходятся. Поработаешь с ними одно лето, и до свиданья. Потом только в коридорах руки пожимаешь. Или они совсем пропадают. И не видишь их, и не знаешь о них ничего… Так вот, приступаю, наконец, к главному. Недавно я узнал о бригаде, с которой работал в то олимпийское лето на стройке в Сибири. И знаете что? – Он сделал паузу, тяжело вздохнул и безнадежно махнул рукой. – Их, кроме меня, было шестеро. И все они – умерли. Причем все по-разному. За последние два-три года. Я остался последний, седьмой. Поэтому у меня сразу два вопроса возникло. Не знаю: к вам, не к вам? Может, к самому себе. Или, скорее, к судьбе. Вопрос первый: почему – они? Чем эти шестеро связаны, кроме того лета? И второй: почему ребята скончались вдруг сейчас?

– А вы за эти годы встречались с ними?

– В том-то и дело, что нет! За эти тридцать с небольшим лет – ни разу, кроме как с одним. Впрочем, с ним, последним, тоже нехорошо вышло…

Кирилл Баринов

Месяцем ранее

Я был рад видеть Антошу, он нашел меня и позвонил спустя тридцать лет, как мы виделись последний раз. Мы договорились встретиться в кафе, и я ждал его, честно признаюсь, с определенным внутренним содроганием. Я помнил молодого, веселого, сильного, куражливого человека, явно не дурака выпить. Кем-то он предстанет передо мной сейчас? Как прошлась по нему затейница-жизнь, какими своими колесами и гусеницами?

– Привет, старичок! – Слава богу, Антон был узнаваем. Да, поредели и поседели волосы, мешочки появились под глазами, лицо прорезали морщины, природную плотность сменил очевидный животик – но это был он, Антоха Марцевич, и, столкнись я с ним без подготовки на улице – я бы его узнал.

– Ты совсем не переменился, – молвил он, облапив меня своим медвежьим объятием.

– Хватит врать! – воскликнул я. По совести, я употребил другой, мало приличный синоним слова «обманывать» – вообще-то я не люблю бытового мата, но тут, при встрече с другом из стройотрядной юности, он вырвался у меня сам собой.

– Ладно, ты не девочка, чтоб говорить тебе комплименты, – сказал Марцевич, усаживаясь за столик. – Да, старичок, ты сильно похужал, хе-хе, но возмудел, – повторил он шутку из нашей юности, – точнее, похудел, но возмужал. Как тебе удается держать форму?

– Будем обсуждать мою диету? Или закажем что-нибудь? Что выпьем за встречу? Коньячка? Или ты по нынешним капиталистическим временам предпочитаешь виски? Кальвадос? Джин?

– Ничего, – погрустнел Антоша.

– Как скажешь, я тоже не большой любитель. Может, чисто символически, за встречу, по пятьдесят граммов?

– Нет, старичок, ты не понял. Я ничего не буду. Я в строгой завязке.

– Ладно. Дело хозяйское.

– Зато много ем, – через силу улыбнулся Марцевич, – а как покушаю – добрею и веселею. Если разобраться, в свиной отбивной с картошечкой содержатся те же самые эндорфины, что в вине.

– И давно ты постишься? – спросил я сочувственно.

– В этот раз уже год и семь месяцев, – сказал он с оттенком гордости. «Значит, были и другие разы», – жалея друга, подумал я.

Потом начался довольно сумбурный разговор – как ты, как я? Он сказал, что следит за моими успехами и даже один раз приходил на мою выставку. А его жизнь в кратком пересказе напоминала синусоиду, восходящие участки которой приходились на времена, когда он бывал в «жесткой завязке», а нисходящие, когда срывался. Я позавидовал его упорству в борьбе с самим собой: подумать только, в третий или в четвертый раз в жизни снова вскарабкиваться на вершину! О том, что участок был восходящий, свидетельствовало то, что Антон был полон самых радужных планов, кипел энергией: «В меня сам Раенко поверил, снова взял к себе! Офис на Ордынке, кабинет отдельный! Кстати, послушай, а давай твою выставку у нас в офисе устроим? Денег не обещаю, но слава! К нам, знаешь, и члены правительства приходят, и из Думы депутаты бывают, и из Совета Федерации! Не говоря уже о бизнюках! Закажут тебе свои портреты!» – «Да я портретов не пишу». – «А что пишешь?» – «Натюрморты, пейзажи, иллюстрации книжные». – «Ничего, напишешь пейзаж на заказ». Он был напорист, и я дал неопределенное согласие.

Я спросил его – но не потому, что очень хотелось знать, а скорее для поддержания разговора – количество общих тем катастрофически таяло:

– Как там наши?

И вот тут он погрустнел, посуровел и проговорил:

– Вот за этим я с тобой и хотел встретиться. Если под «нашими» ты имеешь в виду ребят, с которыми мы в стройотряде «Зурбаган-восемьдесят» работали, то они – все умерли.

Я вздрогнул:

– Как – все?

– Не весь отряд, конечно. Всего нас, если помнишь, там человек сто двадцать было. А вот из бригады, где мы с тобой, старичок, работали, – скончались все. Кроме меня и тебя. – И он поскучневшим голосом начал перечислять: – Пойдем по порядку. Бригадир, Петр Горланин, по кличке Пит. Самое смешное, что он Питом в конце концов стал. Ну, или Питером. Еще в восемьдесят девятом Горланин эмигрировал в США. Долго там пробивался, начинал с посудомойщика, но пробился, и давно, лет пятнадцать как. В последнее время преподавал в нью-йоркском Королевском университете, постепенно дослужился до профессора. Полный фарш, как теперь говорят: вторая жена красавица, две дочки, свой дом в штате Коннектикут. Он оттуда на работу в Нью-Йорк ездил – сорок минут. Чаще на электричке, но порой и на авто. Да не каждый день, счастливчик! Но вот однажды возвращался он почему-то поздно вечером и сильно выпивши. И зачем-то сам сел за руль. И прямо в Нью-Йорке, чуть не на самом Манхэттене, попал в ДТП. Машина всмятку, Пит погиб на месте. Даже до госпиталя не довезли. Полгода назад дело было. Пятьдесят шесть лет мужику, двое детей-школьников от второго брака.

– Да, невезуха, – прокомментировал я. А что еще скажешь? Я Петра Горланина никогда не любил – с тех самых времен, как мы в одной бригаде ломами орудовали. Были на то причины.

– Поехали дальше? – Антоха помрачнел еще больше. – Александр Кутайсов, помнишь его?

Конечно, я помнил Кутайсова. В нашем стройотряде восьмидесятого года он был звездой: Сашка пел. Он любил и умел это делать – и в качестве лидера стройотрядной рок-группы, и соло. Репертуар у него был самым модным по тем временам. Группа «Смоки», Градский, «Дип Перпл», «Юрайя Хип», «Роллинги». «Отель Калифорнию» на танцах обязательно пропевал два раза, один ближе к началу, второй – на бис: «Welcome to the Hotel California! Such a lovely place, such a lovely place, such a lovely face!» Помню, под кутайсовское исполнение «Отеля» я как раз пригласил Лидию и спросил то, что спросил. Н-да, ладно, проехали. Разговор сейчас у нас не про Лиду, а про Саню. Что с ним-то стало?

– Саня работал на Чернокопской АЭС. Жил в местном городке, Весенний называется. Если помнишь, атомные города с советских времен называются иначе, чем сама атомная станция – чтоб запутать вероятного противника. Санька женат был, двое детей, дочери, уже взрослые. Мы с ним время от времени переписывались. Сначала, после того, как вуз закончили, открытками к праздникам обменивались – к Седьмому ноября, Первому мая, Новому году. Потом, когда электронная почта появилась, соцсети, совсем просто общаться стало. Санька рыбалку любил, охоту, часто ездил в лес… Карьеры, как я понимаю, не сделал. Так и сидел сменным инженером. А сгорел от рака. Меньше, чем за полгода. Довольно редкий вид – рак брыжейки. Очень поздно диагностировали, когда поделать ничего было нельзя. Четвертая стадия. Скончался, как потом оказалось, через пару месяцев после Пита.

Сашку Кутайсова мне вдруг стало невыносимо жалко. Я хорошо помнил его. У меня даже фото сохранилось: мы рядом в стройотрядной столовке, у него в руках гитара, он поет. Оба – до ошеломления молодые. А рядом с нами сидит Пит, как всегда, снисходительно, чуть скептически улыбается. И еще один парень около – а кто таков, я и не помню. Кажется, после отряда мы с Кутайсовым так ни разу и не видались. Вот и осталось в памяти: да, Шура Кутайсов, тот самый, что когда-то делал «Смоки» один в один.

Мне захотелось выпить – помянуть Саню, да и просто захотелось, но я не знал, можно ли это делать при Антохе, и потому решил пока не начинать.

– Юрку Пильгуя, помнишь? – Марцевич продолжал свой скорбный перечень. Юрку я тоже помнил. Он играл в группе вместе с Кутайсовым. На бас-гитаре.

У нас ведь тогда, в восьмидесятом, была блатная бригада. В нее (за одним исключением, но об этом позже) входили те, кто помогал комиссару отряда вести культурно-массовую работу. За это днем, когда мы трудились на основной, физической работе, нас не столь сильно нагружали, как прочих бойцов. (Да-да, все мы тогда назывались бойцы, милитаристская лексика вообще была чрезвычайно распространена при социализме.) Я свои дневные льготы – чуть полегче работа, чуть вольготней дисциплина – отрабатывал по вечерам и ночам как художник: рисовал для отряда стенгазеты, плакаты и боевые листки.

– Юрка у нас в институте был по целевому набору, с Бараблинской атомной. Потом он туда, в Тверскую область, город Пискуново, и вернулся. Сделал хорошую карьеру, дорос до главного инженера станции. И тоже очень быстро сгорел в последнее время. Лейкемия – рак крови. Пятьдесят пять лет ему было, ровно как мне. Ты-то еще молодой.

– Угу, мне пятьдесят два, – покивал я.

– Да, возраст у нас у всех наступил рисковый, но не настолько же, чтоб в одночасье помирать. А умер Юрка через два месяца после Сани.

– Слушай, – перебил я его, – как ты посмотришь, если я закажу себе сто граммов? Помянуть, да и вообще. Тебя это не сильно покоробит?

– Как говорят земляки нашего Пита, – улыбнулся он широко, но, как мне показалось, через силу, – do as you please[1]. – И я поманил официантку. – Ладно, давай я об остальных расскажу – коротким конспектом. Мне и без того тошненько. Тебе, как я вижу, тоже. А помнишь ли ты, к примеру, Семена Харченко?

Этого я помнил смутно. Да, осталось в памяти: был в нашей бригаде какой-то один, блеклый и ленивый, а вот как его звали… В любом мужском коллективе обязательно бывает свой козел отпущения. Человечек, стоящий на самой нижней ступеньке в социальной иерархии. Обычно на это место «назначают» самого молодого, неопытного, неумелого, новичка. Самым молодым в бригаде был я – да и все мы были тогда новичками в том, что касалось тяжелой физической работы: с лопатой, ломом, мастерком, отбойным молотком. Но я был хоть и юн, зато усерден и ухватист. Другие парни тоже – кроме него. А этот остался в памяти как недотепа, растяпа и к тому же лентяй. Значит, Семен Харченко – вот как его звали. Я недоумевал, как он в нашу блатную артистическую бригаду попал: вроде никаких за ним талантов не водилось, и никакими культурно-массовыми делами он не занимался. Конечно, методы воспитания у нас были более гуманные, чем в армии или на зоне – студенты все-таки. Никто Харченко не бил и даже не оскорблял. Но бывало, что стыдили или посмеивались. Бригадир Пит и скорый на расправу Марцевич могли и матерком запулить.

Антон продолжал свой рассказ:

– Харченко из всех из нас сделал, можешь себе представить, самую впечатляющую карьеру… – Тут мне принесли водки. Если поминать товарищей, пусть полузабытых, делать это следует старой доброй русской водкой. Я махнул одним присестом, закусил хлебушком. Может, я слишком мнителен, но мне показалось, что Антон проводил огненную жидкость, отправляющуюся в мой желудок, с долей зависти. – Семен, – продолжал Марцевич, – стал в нашем родном концерне «Госэнергоатом» начальником отдела. Большой человек. Собственный дом в четыреста квадратов на Новой Риге. Наверно, и поворовывал потихоньку. Откаты, то-се. Жена, сыночек, дочка взрослая… Погиб он глупо. Поехал на Мальдивы – что характерно, с товарищем по работе, сиречь с любовницей. Полез плавать, да на жаре после пары стаканчиков. Не знаю, что конкретно послужило фатальной причиной: сильное течение (а оно в том месте и впрямь, говорят, было сильное) или сердечко прихватило – короче, не выплыл Сема. Бедная любовница (все-таки есть женщины в русских селеньях!) не бросила тело, возилась неделю, формальности улаживала, а потом везла с Индийского океана цинковый гроб. Ей, как рассказывают, родная жена покойного за все хорошее на похоронах попыталась когтями лицо порвать. Жуткое, говорят, было зрелище. Харченко умер позапрошлой зимой – аккурат седьмого января, на Рождество. Поэтому мой тебе совет, Кирюха: не меняй резко климат, не меняй женщину – особенно на молодуху, побереги себя!

Слегка глумливый тон Антона объяснялся и извинялся тем, что никто из нас тогда, в восьмидесятом, покойника не любил – да и сейчас не слишком много уважительного Марцевич о нем поведал.

– И, наконец, наш последний герой. Селиверстов Виталий. Про него ты, наверно, слышал?

– Нет. – Я и вправду не знал.

– Как? Он ведь артист. Действующий. В театре имени Тургенева играл. Снимался много, в основном в сериалах.

– Так он, значит, как и я, тоже изменил своей основной профессии?

– Да, двое вас таких, ренегатов, среди доблестных инженеров-физиков оказалось.

– Извини, я за его творчеством не следил.

– Не слишком много потерял – хотя плохого ничего про Витальку как актера сказать не могу. Играл он нормально. Добротно, как сейчас говорят.

Селиверстова Виталика я помнил хорошо. Он был у нас руководителем агитбригады. Это подразделение только так называлось: агит-. Наверное, старичкам из тогдашнего ЦК, что курировали комсомол, виделось при этом слове, как молодые артисты поднимают стихами, музыкой, песней своих однокорытников – бойцов! – на ратный труд. На самом деле большинство агитбригад Союза (наша так точно) ничего идейно-политического и пропагандистского не представляли – блистали в жанре комедии. Развлекали бойцов сценками из институтской жизни и скетчами на злобу дня из жизни стройотрядной.

Сам Марцевич тоже проходил по артистическому ведомству и был у Витальки вторым номером. Особого таланта за ним не водилось, но что-то в его медвежьей, разлапистой внешности производило комическое впечатление, да и подыгрывать более мастеровитому Виталику он умел. Он блистал в ролях тупых профессоров и полковников с военных кафедр.

Сочиняли и репетировали ребята по ночам, а днем – вспомнилось – Антоха Марцевич и Виталька Селиверстов все норовили забиться в тихий уголок и покемарить. Вдруг нахлынуло воспоминание: мы работаем на улицах Зурбагана, канавы роем, а наш Виталик сбежал, забился в подъезд жилого дома и уснул под лестницей, прямо на бетоне. Тогда мы, молодые идиоты, обложили его, по периметру тела, рейками, валявшимися там же, – Селиверстов не проснулся, даже не пошевелился. Получилось, будто лежит человек под лестницей в гробу. Жильцы, входившие в подъезд, очень пугались.

– У Витальки с сердцем стало плохо. Он временно один жил, снимал квартиру. Однажды не пришел в театр на репетицию, там подняли тревогу, супруга помчалась к нему – а он мертвый лежит на полу, рядом с телефоном. С сердцем стало плохо, даже «Скорую» вызвать не успел.

– Черт! – воскликнул я. – А я и не знал, что Виталик умер, вот стыдоба.

– Я тоже узнал случайно и на похоронах не был. А ведь он на моем курсе учился, не на твоем.

От этой концентрации смертей в горле у меня встал комок, и захотелось еще засандалить водочки – но я не рискнул, видел воочию, как Тоха мою выпивку переживает, хотя виду не подает. Но он будто мысли мои прочел:

– Да чего ты менжуешься, на меня равняешься! Не гляди на старого, прими стольничек на помин их душ! Мне тоже будет приятно, будто сам помянул.

– Не буду. Может, когда приду домой – но не сейчас.

Мы с ним еще немного посидели. Антоха заказал десерт, с огромным удовольствием умял огромный кусок тирамису. Говорить нам, в сущности, кроме нашей стройотрядной юности, было не о чем. Разве что попытаться построить закономерность: почему друзья ушли именно сейчас, и все столь быстро, один за одним? Впрочем, беседа шла вяло. Никакой логики в смертях парней не нащупывалось.

– Может, виновата наша специальность? – неуверенно вопросил я. – И то, что ребята на атомных станциях работали?

– Как это связано? Двое на АЭС трудились, еще один, Харченко, по ним ездил – и что? Поэтому Сема утонул? А почему Пит в аварию попал? Это какое отношение к делению ядра имеет?

И я с ним согласился, что никакого, а что оставалось делать? Мы еще поговорили – но как по обязанности, словно через силу – про мою выставку, которую Антоха загорелся устроить в своем офисе, а потом разошлись. Разумеется, обменялись всеми возможными телефонами. Марцевич клятвенно пообещал позвонить денька через три, когда разузнает, сколько и каких полотен можно будет у него в офисе повесить.

Через три денька он не позвонил. Не позвонил и через четыре. И спустя неделю тоже. И бог бы с ней, с той выставкой, не очень-то я в нее верил, да и нужна она была мне не слишком – но что-то меня, когда я вспоминал об Антохе, глодало. Очень уж он завистливо глянул на меня в тот момент, когда я попросил официантку принести мне водочки. И хоть совсем мне не хотелось, деньков через десять набрал я его мобильный номер. Телефон не отвечал. Длинные гудки. Я нажимал на кнопку повтора раз десять в разное время, утром и вечером – безуспешно. На следующий день, скрепя сердце, позвонил Антону на домашний. Мне ответил бесцветный, безжизненный женский голос.

– Антона? А кто его спрашивает?

Предчувствуя неладное, я представился: Баринов Кирилл, бывший коллега – когда-то учились вместе в институте.

– Ах, это с вами он встречался такого-то в ресторане, – констатируя, проговорила дама. И как обухом ударила: – Антоши больше нет.

У меня вырвалось: «Как?!»

– Вы знаете, наверное, о его слабости, – очень спокойно продолжила дама. – Вскоре после вашей встречи Антон, к сожалению, запил. Мы его пытались затормозить, но, как вы понимаете, в его случае это совершенно бесполезно. На третий день он вырвался, отправился среди ночи за добавкой. – Она сделала паузу, вероятно, подыскивала слова. Я так и не знал, кто моя собеседница: мама, жена или сожительница Антона. И по голосу не определишь, и спросить неудобно. В любом случае, ей досталось. – А потом его нашли. На лавочке в парке. Сердце остановилось. Говорят, он не мучился.

Я рассыпался в извинениях и соболезнованиях. А что мне, спрашивается, еще оставалось делать? Итак, Антоха тоже погиб. Довольно долго в моих ушах звучал женский голос: «Антоши больше нет». Чтобы сей неприятный звук заглушить, пришлось принять самому. Сначала я допил оставшуюся от майских шашлыков бутылку виски, потом перешел на водку.

Короче, когда я наутро проснулся, одетый, поперек кровати, чувство вины не то чтобы сгладилось, но стало не таким острым. Зато появилась явственно выраженная тревога: значит, шестеро из нашей бригады погибли – и я остался последним, седьмым.

* * *

Для кого-то восьмидесятый – год московской Олимпиады, для иных – время смерти Высоцкого (или Леннона, или Дассена), но для меня он – год Лидии. Хотя если сложить все наши встречи – вряд ли даже целые сутки наберутся. Если рассматривать в масштабе всей жизни, получается и вовсе микроскопический отрезок. Но раз помнится до сих пор – значит, в мыслях тогда она занимала большое место. Несообразно большое.

Второй раз мы встретились с Лидой на похоронах Высоцкого. Тогда все удивительно сложилось: смерть, и любовь, и вдохновение, и печаль, и слезы. Назавтра я написал свою первую в жизни картину – ту самую, которая положила начало, как потом утверждали критики, новому направлению – соцреалистическому реализму, в главные представители которого записали меня.

Из стройотряда в Москву я прилетел раньше времени. Если честно, осточертела работа. Подъем в шесть и линейка в семь тридцать. А потом – восемь, а то и двенадцать часов с ломом, лопатой или отбойным молотком. У нас хоть и была блатная бригада, все равно на смену мы выходили, как положено, а если ты попадался на глаза начальнику штаба или командиру отряда филонившим – следовал разнос, невзирая ни на какие заслуги. Рисовать шаржи на начальство и карикатуры на рядовой состав, не говоря о писании лозунгов – тоже опостылело.

И еще хотелось посмотреть Олимпиаду – хотя бы одним глазком. Игры открывали, как сейчас помню, девятнадцатого июля, в субботу. Но я так упахался за неделю, что даже не пошел в красный уголок смотреть церемонию по телевизору – после бани улегся в палатке и проспал все шоу.

Когда я звонил из Сибири родителям в Москву, они говорили, что смогут достать билеты: их продавали и даже раздавали по предприятиям и организациям, отдавая предпочтение партийным и активистам. На самое вкусненькое, вроде открытия-закрытия, финалов бокса или футбола, билеты до рядовых сотрудников не доходили. На дефицитные зрелища, испокон веку так повелось, попадали в Союзе сплошь начальники, а также их портные, завмаги, врачи и автомобильные мастера. Но мама и отец все равно заманивали меня в Москву, обещая мероприятия второго ряда: легкую атлетику, плавание, дзюдо. И олимпийская столица тоже манила: родители по телефону рассказывали удивительные вещи – в магазинах все есть, даже сырокопченая колбаса, и никого народу. А в киосках, сказывали, продавали импортные сигареты, включая «Кэмел» и «Мальборо». И, главное, я ведь был москвич, и меня, в отличие от соратников по отряду, уехать из столицы мира и социализма никто не заставлял. Меня погнали в Сибирь продажная девка романтика и длинный рубль – но я всегда мог вернуться.

Даже самолет из Зурбагана после двух месяцев в глуши произвел на меня ошеломляющее воздействие. Подумать только, в туалете висело зеркало, из кранов текла горячая и холодная вода, имелся ватерклозет. В отряде мы обходились еженедельной баней и дырками в полу. Носки я стирал в общих рукомойниках холодной водой.

В аэропорту Домодедово меня встречали родители – ввиду того, что я отсутствовал долго и вернулся издалека, сразу вдвоем: и отец, и мама. Мы погрузили мой рюкзак в багажник личных отцовских «Жигулей» и понеслись по пустынной трассе со скоростью сто километров в час. Столица налетела на меня быстро и сразу ошеломила своими многоэтажными зданиями и невиданной ранее пустотой и отмытостью. Всюду полоскались разноцветные флаги, отовсюду глядели символы игр: олимпийский медведь и стилизованная высотка (или башня Кремля?), увенчанная звездой.

Мы заехали на улицу Горького в Елисеевский гастроном. Я вышел из машины вместе с родителями – было интересно. В магазине народу оказалось непривычно мало, зато продавалась колбасная нарезка в вакуумной упаковке (я ничего подобного раньше в жизни не видел) и маленькие брусочки масла на один бутерброд. Свободно стоявший в витрине армянский пятизвездный коньяк тоже был из разряда чуда: родители взяли бутылку – как я сейчас понимаю, хотели отметить не просто мое возвращение, но мою взрослость: восемнадцатилетний сын вернулся с ударной стройки пятилетки, поздоровевший, возмужавший, загорелый. На глазах материализовывался штамп советской пропаганды, которым всем нам долбили голову, начиная с детского садика: высшая человеческая доблесть – это подвиг (и смерть) во имя Родины; или, на худой конец, тяжкий труд во славу ее, лучше где-нибудь в Сибири, в самых нечеловеческих условиях.

Когда сели в машину и тронулись, и ветер снова засвистел в распахнутых окнах, отец сказал: «Говорят, в ЦК обсуждают идею – закрыть Москву навсегда. Просто не открывать ее после Олимпиады. Все москвичи «за», много писем в партийные органы приходит». – «Было бы неплохо, да все равно ведь не сделают, – ответила мама. – Испугаются: что скажут борцы за права человека и всякие радиоголоса». А я ничего не говорил, лишь таращился в изумлении по сторонам, разглядывая столь красивую Москву – наверное, более красивой она никогда не была (и уже, вероятно, никогда больше не будет). Город достиг высшей точки своего имперского, социалистического развития и дальше становился только хуже – хотя никто из нас троих об этом не подозревал. А тут еще папа в машине рассказал анекдот (возможно, ставший пророческим): «Знаете, какая теперь периодизация истории СССР?» Периодизацией нас всех мучили на истории партии, лекциях по марксизму-ленинизму и школах комсорга (парторга, профорга). Вот и сейчас отец провозгласил: «Доолимпийский период, олимпийский и восстановление разрушенного хозяйства». Мама охотно рассмеялась, а потом укоризненно сказала: «Что ты разговорился, Павел Викторович, – при ребенке». Я возмутился: «Ребенок-то уже восемнадцатилетний. У нас в вузе и не такие анекдоты рассказывают». – «Кошмар! – воскликнула мама и добавила (тоже, как мне кажется теперь) пророчески: – Куда мы катимся!»

Бедные мои родители! Всю жизнь – точнее, всю советскую жизнь – боялись они, как бы ребенок (то есть я) не услышал чего, для его ушей не предназначенного. И ладно бы речь шла о животворных тайнах секса! Нет, табу считались: их работа, потому что оба трудились на оборонку; любые тайны кремлевского двора, ставшие им известными из слухов или закрытых лекций; все, связанное с диссидентами; нехватка продуктов и промтоваров; сталинские репрессии… О чем могли свободно разговаривать советские родители с детьми – если, конечно, желали добра своим отпрыскам? Только о погоде, природе да школьных успехах. Впрочем, я самостоятельно лет с тринадцати крутил мощный дедушкин приемник – в поисках «АББы», «Лед Зеппелин», битлов и рок-оперы «Иисус Христос – суперзвезда». По странной прихоти начальства передавали их только по волнам «Голоса Америки» и Би-би-си, где попутно просвещали меня о Солженицыне, альманахе «Метрополь», Марченко, Павле Литвинове и Ларисе Богораз.

С Садового кольца мы съехали на улицу Радищевская (ту самую, которая тянется от Таганки к высотке на Котельнической). У театра меня поразило большое скопление народа. Люди толпились группками у входа, иные шли от метро к театру. А на самом здании театра (похожем на провинциальную киношку), на витринах с афишами были налеплены десятки рукописных и машинописных листочков. Кто-то, окруженный друзьями, читал стихи. «Что такое? – в недоумении воскликнул я. – Что случилось?» – «А ты не знаешь? – удивленно переспросила мама. – Высоцкий умер». Еще не понимая огромности и трагичности происшедшего, я воскликнул: «Как?! Правда?!» – «Да, – покивал головой папа за рулем, – в газете писали». В те времена то был козырный аргумент: если о чем-то написали в газете, точно правда. Я потом увидел этот некролог: его напечатали в одной только «Вечерней Москве», пять строчек на последней полосе – скоропостижно скончался артист театра и кино В. С. Высоцкий. Мы тогда привыкли, что в некрологах обычно с десяток строк отводилось перечню титулов и достижений покойного: лауреат, Герой труда, профессор, депутат… Тут все оказалось наоборот: об утрате певца извещало множество организаций: министерство культуры, и госкино, и управление культуры Моссовета, однако ни единого звания у покойного не было: скончался просто артист театра и кино.

Я сидел на заднем сиденье «Жигулей» и пытался осмыслить произошедшее, но был не в состоянии. Машина уносила нас все дальше от центра Москвы, в наш спальный микрорайон. «В народе говорят: здорово Высоцкий советской власти подгадил, – усмехнулся отец. – Не только жизнью своей, но и смертью». Мама возмутилась: «Павел, что ты такое несешь!» – «А что? Он сыграл в ящик посреди Олимпиады, как специально». – «Не надо о покойном в таком тоне, да еще при ребенке!» – Так они могли переругиваться (и переругивались) всю дорогу домой, что заняла по воскресному времени не более пятнадцати минут.

Никто тогда не знал ни о каких наркотиках в рационе Высоцкого. Да, знали, пил – но кто сейчас не пьет. Напротив, для многих, даже и для восемнадцатилетнего меня, это было оправданием: да, пью, а кто не пьет, все вокруг! Вон, и Высоцкий пьет, и Даль, и остальные. Мы просто не всех поименно знаем, потому что прочие известны меньше; а рестораны полны – и Дом актера, и Дом художников, и ЦДЛ, и Домжур – все властители дум сидят под газом!

Отношение к покойному у меня было сложное. Сказать, что я его обожал – нельзя; сказать, что не любил – тоже. В свои восемнадцать я успел его раз пять увидеть в театре; смотрел все фильмы с его участием; это давало мне право рассуждать, что Высоцкий-де актер классный (маленький зал Таганки рокот его голоса прямо-таки завораживал), однако как поэта я его нигилистически отрицал: романсеро, блатняк, юморист. Мне нравились его веселые песни – а, впрочем, я другие не особенно и слушал, негде было их слушать, сначала требовалось добыть. А добыть означало волевое усилие со стороны читателя-слушателя. Чтобы попасть в театр на Таганке, я его предпринимал, чтобы отыскать тексты или записи Высоцкого – нет.

И ни на какие похороны, ни на какое прощание я идти не собирался.

А вот поди ж ты! Друзей моих в городе не оказалось: кто в стройотрядах, кто с родителями на море, кто у бабушки на даче. Девушки у меня в ту пору не было; сексуального опыта тоже, знакомиться с ними на улице или в автобусе я не умел. Следовательно, делать в Москве мне было ровно нечего. Родители наутро ушли на работу – понедельник. Первые олимпийские билеты были на вторник. Поэтому не помню, как и почему, но на следующий день я оказался в районе Таганки.

Движение по дублеру Садового кольца перегораживала цепь олимпийских дружинников, замаскированных под волонтеров, в форменных голубых рубашках. Стояли они почти плечом к плечу, на расстоянии полуметра друг от друга, я подошел к одному из них и, сделав морду кирпичом, спросил: «А что случилось?» Тот осмотрел меня с головы до ног колючим взором – нет, совсем он не волонтер, явный мильтон или даже чекист, хоть и молодой – потом выдавил: «Высоцкого хоронят». Следуя вдоль цепи синерубашечников, я добрался почти до театра. Из-за спин дружинников увидел: посреди улицы Радищевской, перекрытой сегодня для движения, стоит небольшая группка. В ней седовласый Любимов с черной повязкой на руке. Рядом еще пара артистов Таганки. Против них – милицейский генерал со звездами, они что-то обсуждают на повышенных тонах, слов не слышно, однако видно, что Любимов чувствует себя хозяином положения, высокопоставленный мильтон перед ним будто даже оправдывается.

Скажу, забегая вперед, что эту сценку я сделал сюжетом своей самой первой картины. Зритель видит группу высокопоставленных спорщиков с совершенно другого ракурса, невозможного – сверху: как если бы художник взмыл над площадью и завис метрах в пяти-шести над асфальтом, людей я запечатлел со всей возможной, почти фактографической точностью – Любимов, артисты, генерал. Однако рядом с наблюдателем в левом верхнем углу вдруг проявляется из небес, словно лик ангела, лицо девушки. Моделью для девушки мне послужила Лидия, впрочем, к тому моменту, когда я понял, что она должна появиться на холсте, мы уже расстались, и я рисовал ее по памяти. Лицо Лидии на ватмане возникло еще и потому, что там, на похоронах, – или, точнее, около похорон – я снова встретил ее.

В Советском Союзе все привыкли к очередям разного рода – однако ничего подобного проводам Высоцкого я не видывал. Чтобы проникнуть в здание театра, где продолжалась гражданская панихида и был выставлен гроб, люди тянулись вдоль Верхней Радищевской – начало очереди уходило вдаль, к высотке. Очередь ограждали железные барьеры и не дружинники в синем, а простые милиционеры в белой парадной форме. Первое впечатление было, что служители порядка приоделись по случаю похорон поэта, – и только потом я понял: ах да, парадная форма из-за Олимпиады! Я быстро пошел вдоль очереди, надеясь найти ее исток. Но даже спустя тысячу человек – а может, две тысячи – конца не увидел и замедлил шаги. Многие из стоявших в хвосте держали на плечах переносные магнитофоны, оттуда неслись песни покойного; практически все как одна были трагическими. И вот только теперь – как никогда ранее! – эта скрытая в них трагедия показалась мне, наконец, совершенно уместной.

…По обрыву по-над пропастью, по самому по краю…

…Посмотрите – вот он без страховки идет…

…что-то кони мне попались привередливые…

…нет, и в церкви все не так, все не так, ребята…

И тут я почти лицом к лицу столкнулся с Лидией. Она в растерянности стояла на обочине Верхней Радищевской, ставшей на день пешеходной, покусывала губы, и в глазах ее блестели слезы.

– Лида! – воскликнул я. – Ты здесь?!

– Вот решила, что надо прийти сюда, а тут столько народу, – заговорила она, словно мы прервались на полуслове. – Как ты думаешь, где эта очередь начинается?

– Где бы ни начиналась, вряд ли мы успеем пройти. Я слышал, скоро панихида, потом похороны.

– Ты не будешь стоять?

– Нет. И тебе не советую. Пойдем лучше его помянем.

Смерть поэта нас объединила. Теперь я уже готов был признать, что он поэт. Почему-то эта толпа людей, собравшихся на похороны, сделала его поэтом. А мы с Лидой разговаривали, как сообщники. Я взял ее под руку и повлек – дальше от очереди, вниз к Котельникам. Мне показалось, что она покоряется мне с облегчением: больше ей не надо мучиться, что делать, достаточно подчиниться мужчине, он знает.

Алексей Данилов

Я выслушивал откровения Кирилла Павловича значительно дольше, чем обычного посетителя. До самого вечера. Мой помощник Сименс знал свое дело, когда не записал никого из клиентов после него.

Выговорившись и выдохшись, художник умолк. Потом взглянул на меня с надеждой. Но я не знал, что сказать. Информации не хватало.

– Я не знаю, что делать, – развел я руками.

– Хороший ответ. – Баринов усмехнулся: – Мне-то порекомендовали вас как специалиста.

– Разгадка может быть любой.

– А именно?

– Ситуация многовариантна. Шестеро погибших из семи. Может ли происшедшее в результате оказаться случайностью, несчастливым стечением обстоятельств? Да, может. Может быть чьей-то злой волей? Да, конечно.

– Как?! – воскликнул он. – Вы считаете, что кто-то мог убить всех этих шестерых человек?!

– Конечно! – я ни секунды не сомневался в том, что говорю.

– Но двое умерли от рака, двое от сердечной недостаточности, пятый утонул, шестой погиб в автокатастрофе!

– Ну и что? Самое лучшее убийство – не то, что не раскрывается, а то, которое даже не выглядит убийством.

– Бросьте! Шесть человек умерло – и никто не понял, что их убили?!

– Именно. Поэтому я исхожу из того, что нам противостоит исключительное зло. Чем бы оно ни являлось.

– Вы сказали – нам противостоит? Так вы беретесь за это дело?

– Конечно. Я за него взялся, когда согласился принять вас.

– Вы говорите – противостоит зло. Значит, оно, это зло, персонифицировано?

– Может быть. Я не знаю. Надо думать, разбираться, искать. Пока невозможно сказать, кто виноват: живой человек? Или сверхъестественные «они»? И если да, то кто? Дьявол, провидение, судьба, мировой гомеостазис? И что распоясало эти силы? И чем на деле являлись смерти ваших шестерых друзей? Следствием чьей-то ошибки, греха? И лежит ли причина в прошлом? А может, в настоящем? Я не знаю! Дорогой, зверски уважаемый Кирилл Павлович! Не знаю. Нужны дальнейшие исследования. И их должны проводить вы.

– Я?! – неприкрыто изумился художник.

– А кто же? Чье еще сознание (и подсознание) хранит – или может хранить – все тайны? Кто может вспомнить все – и догадаться обо всем? Прежде всего – вы.

– Но как?

– Вспоминайте. Кто или что всплывает чаще всего, когда вы обращаетесь в памяти к тому лету? Какие события в вашей жизни – и жизни ваших друзей? Записывайте, что вспомнится. Или – вы ведь художник – зарисовывайте. Что вам снится? Вызывайте сны. Заказывайте их у своего подсознания.

– Это как? – слабо улыбнулся он.

– Настраивайтесь каждый вечер на свою загадку, на то, как будете ее отгадывать. Не пейте ничего перед сном. Ни алкоголя, ни снотворного. Играйте в ассоциации. Хотя бы сам с собой. К примеру, я говорю вам: лето восьмидесятого, Москва, Олимпиада – что вам, прежде всего, приходит в голову?

– Лидия.

– Лидия? Прекрасно! Значит, в следующий раз вы расскажете мне о Лидии.

Кирилл Баринов

Познакомились мы с Лидией в стройотряде «Зурбаган-80», где трудилась та самая наша бригада. Впрочем, я замечал ее и раньше, в институте – пробегая по коридорам с лекции на лекцию. Она училась на втором или на третьем курсе, а может, даже на четвертом, а я – на первом. Страшная пропасть в молодом возрасте. Она мне понравилась – впрочем, тогда, во времена юношеской гиперсексуальности, это вряд ли что значило. Мне одновременно нравилось сорок (а может, тридцать или пятьдесят) встреченных в институте девчонок. Практически каждая. Или каждая вторая.

А потом я вдруг увидел ее в нашей стройотрядной столовой.

Девушек в дальние стройотряды брали неохотно, и там всегда существовал дефицит женского пола. Трудились девчонки в основном на кухне – кстати, кормили они всегда отлично. Из одного и того же набора продуктов свои повара ухитрялись приготовить в десять раз вкуснее, сытнее, больше, с изыском, нежели в советских столовках, где обретались чужие – омерзительно разбухшие тетки. Кстати, в ту юношескую пору я оплошно считал, что задача социализма как раз и состоит в том, чтобы все в стране стали своими – как в стройотряде, чтобы всем и каждому стало совестно перед другими, кто рядом, бездельничать, гнать брак и воровать. Романтические коммунистические сопли! Но беда не в том, что подобные бредни тогда посещали меня – в конце концов, мне восемнадцать лет было, из которых я все, от первого до последнего дня (и родители мои, и даже бабушка с дедом!), прожил при социализме и под воздействием его пропаганды. Плохо то, что тогдашние лидеры страны верили примерно в то же, что я, и рассуждали примерно так же, как я. Если они, конечно, в ту пору сохраняли еще способность рассуждать. В чем я теперь, честно говоря, сильно сомневаюсь.

Но я отвлекся, я на самом деле о другом – о Лидии и о том, как увидел ее – в самый первый день, когда мы прилетели из Москвы в Зурбаган. Я, не спавший ни минуты в ночном перелете и с чувствами, обостренными стрессом, заприметил ее, в белом халате и косыночке, за стойкой раздачи в нашей столовой. Во мне что-то дрогнуло (наверное, на меня снизошла любовь). Когда подошел мой черед, я уставился на нее и бодро проговорил:

– Привет! Меня зовут Кирилл, и я люблю поесть.

Она засмеялась и в тон мне ответила:

– А я Лидия, и люблю кормить.

Мне мгновенно и навсегда понравилось в ней все: и лицо, и глаза, и фигура, и даже имя. Лидия – настолько было странным оно в те годы, когда вокруг паслась сплошные Лены, Тани, Наташи, Оли. Она оказалось первой Лидой, встреченной мною в жизни. И еще это имя ужасно не соответствовало (в моем представлении) ее внешности, потому что Лидия – имя скорее южное, греческое, румынское, итальянское. Она же была типичной русачкой: невысокой, крепкой, как боровичок, с короткой русой стрижкой, миленькая и светлоглазая. И еще голос: ясный и переливистый, он звенел, как колокольчик. Словом, сделал вывод восемнадцатилетний я, она уютная, домашняя женщина. Время потом покажет, что я жестоко ошибался насчет уюта и домашности – впрочем, как я могу сейчас судить, ведь после того лета я не видел ее никогда.

Комиссар отряда отправил меня после перелета отсыпаться до ужина, а потом дал задание: написать плакаты для столовой. В каждом стройотряде столовая украшалась плакатами, всегда бодрыми и юмористическими. Практически всюду они повторялись и оказывались в итоге одинаковыми, хотя их, конечно, не утверждал никто сверху. Просто трудно придумать что-то новое, когда комиссар ставит задачу написать нечто жизнеутверждающее, не скучное, не острое и политически приемлемое. В тот раз я исполнял на склеенном ватмане растяжку над раздачей: НАМ ПИЩА СТРОИТЬ И ЖИТЬ ПОМОГАЕТ. А вдобавок написал пару лозунгов поменьше, из Ильфа и Петрова – в советские времена все, включая меня, обожали Ильфа и Петрова, носились с ними, как с писаной торбой, и к месту и не к месту приплетали: ТЩАТЕЛЬНО ПЕРЕЖЕВЫВАЯ ПИЩУ, ТЫ ПОМОГАЕШЬ ОБЩЕСТВУ. А также: ЗА КАЖДЫЙ СКОРМЛЕННЫЙ ВАМ ВИТАМИН Я ПОТРЕБУЮ МНОЖЕСТВО МЕЛКИХ УСЛУГ. Впрочем, последний плакат не понравился впоследствии инспекции, что приехала из городского отряда, и его сняли.

Стройотряд, замечу, несмотря на сопровождавший его милитаристский лексикон (бойцы, командиры, комиссары, трудовой фронт и пр.), являлся местом, практически свободным от советской идеологии. Никому бы и в голову не пришло соорудить на его территории стенд «Решения XXV съезда партии – в жизнь» или прикрепить на стене в столовой призыв, обычный для любой учебной или рабочей столовки: «Хлеба к обеду в меру бери! Хлеб драгоценность, им не сори!» В стройотряде и без того никому в голову не приходило брать хлеба больше, чем надо, а потом бросать объедки в помойку. А если бы кому пришло, друзья или начальство наглядно объяснили бы небережливому, сколь он не прав.

Итак, после ужина, расстелив и склеив ватман на нескольких сдвинутых столах, я принялся размечать будущий лозунг. Лидия в то время оказалась старшей по кухне. Разумеется, я начал за ней ухаживать. Я не помню, что грузил тогда ей – однако стиль, в котором мальчики распускают хвосты перед девочками, не изменился за прошедшие пару тысяч лет – и вряд ли модифицируется в будущем. Только аксессуары меняются или окраска перьев. В наши времена перьями были анекдоты, а также своего рода словесные метки, которые, будучи рассыпанными по разговору, демонстрировали избраннице высокий статус претендента: да, я в стройотряд за длинным рублем поехал, но я москвич, и квартира у нас в Перове трехкомнатная, у папы «Жигули», права у меня имеются. И интеллектуальный уровень, конечно, предъявлялся: ах, Таганка, «бульдозерная выставка», а ты Маркеса читала, а вот есть еще классный перуанский автор Марио Льоса.

Что требовалось от девушки? Смеяться и кивать, да невзначай сообщить мне, что она тоже москвичка, а в отряд отправилась, как и я, подзаработать. Кроме того, я помогал ей тягать котлы, а она подсобила под конец повесить над раздачей мою растяжку про пищу, что жить помогает, и покормила меня курицей, оставшейся от обеда. Просто вытащила противень, на котором плавало в жиру штук восемь жареных кусков – из них я съел пять, макая хлебушек в жир. В три часа ночи – какая там, к дьяволу, в восемнадцать лет забота о фигуре и здоровом питании! Наесться бы!

На следующий день начиналась основная работа – нас с бригадой (той самой, теперь-то я их всех помню по именам: Пит Горланин – Антон Марцевич – Юра Пильгуй – Саша Кутайсов – Виталик Селиверстов и Семен Харченко) стали возить в автобусе на объект. Виделись мы с Лидой за завтраком-обедом-ужином, однако не ежедневно, девчонки дежурили сутки через сутки, а после отсыпались. Вечерами я рисовал плакаты, будь они неладны, и боевые листки. Потом пришла суббота, а это означало, что вечером будут танцы.

Лагерь наш был разбит на краю яблоневого сада – вероятно, полузаброшенного: во всяком случае, никого вроде колхозников я в нем ни разу не видел. Как раз заканчивался май, яблони цвели. Расстилался дивный запах, жужжали жирные сибирские пчелы. И среди идиллии сада разместились огромные брезентовые палатки военного образца. Внутри каждой находилось штук двадцать никелированных кроватей и столько же тумбочек. Одежда вешалась на гвозди, что торчали из столбов, поддерживающих брезентовый свод. Климат в Зурбагане оказался резко континентальный, по вечерам пар валил изо рта, и первые дни я спал в одежде, да еще надевал на себя ушанку. В нашей палатке каждый спасался от холода, как мог. Иные дрыхли, укрывшись не только одеялами, но и лишними матрасами.

В стройотряде действовал строгий сухой закон. Да и где спиртное купишь: до ближайшего жилья километров десять. Впрочем, если боец выпивал тихонько и не особенно безобразничал, хода пьяному делу обычно не давали. И перед субботними танцами, опосля поездки в городскую баню, Антоша Марцевич (уже тогда его любовь к спиртному давала себя знать, чаще всего именно он оказывался инициатором выпивки), улыбаясь и потирая руки, молвил: «Как говорил Суворов, продай белье – но после бани выпей». Мы откликнулись ржанием:

– Кому белье-то продавать? Кто его здесь купит?

– Антоха, купи мои трусы!

– А ты пойди в женскую палатку продай!

– Продать-то белье не шутка – главное, у кого выпивку достать?

– В полковой обоз иди! К маркитантке!

– Ребята, у кого есть знакомая маркитантка? Тащи сюда маркитантку!

Словом, разговор ушел в сторону, куда всегда уходит в молодом мужском коллективе: подначки, ржание, выпивка и бабы. Кто бы поверил, что диалог ведут представители будущего передового отряда советских ученых и инженеров, призванных проникнуть в тайны атомного ядра! Чистая казарма! Солдатня, в лучшем случае подпоручики!

И тут Марцевич (замечу, опять именно он) вытащил из тумбочки и брякнул на стол два пузырька одеколона «Саша» (девяносто копеек бутылочка).

– Фу, – скривился рафинированный Питер, – нет, господа гусары, без меня. – И демонстративно вышел из палатки. Не стал участвовать в сабантуе Сема Харченко и тоже улизнул из спальни. Я пить отказался, но уходить не стал, решил понаблюдать за процессом. У меня даже мелькнула мысль написать картину на сюжет: распитие одеколона в стройотрядной палатке – но кому в те времена был нужен такой рисунок?! За него по головке бы не погладили – и мысль ушла вплоть до сегодняшнего дня, когда я ее снова вспомнил. Однако время безнадежно упущено, теперь по причине полной архаичности содержания.

Способ, как потребляется одеколон внутрь, продемонстрировал снова Антоха. Разлил напиток по четырем стаканам, в своем растворил пару кусков сахара, заначенных от завтрака, выдохнул и бойко хватанул. Закусил черняшкой. Остальные бодро последовали его примеру – с переменным успехом. Селиверстова всего переколбасило, у Пильгуя напиток, кажется, пошел носом, и он выскочил из палатки. Кутайсов лишь солидно крякнул.

Так и пошли мы на танцы – подзаряженные, наодеколоненные: кто-то снаружи, а кто-то внутри. Танцульки устраивались в помещении, смежном со столовой, называлось оно «баром»: хоть неотапливаемым, зато не под открытым небом – все казалось теплее. Бармен за свежесколоченной стойкой наливал бойцам (бесплатно) соки из трехлитровых банок: томатный, яблочный и березовый. Если упросить, мог сварить кофе на плитке. Парочка самых страхолюдин с кухни уже сидела в уголку в накинутых на плечи тулупах. Лиды не было. Музыку запустили через магнитофон «Комета» – то были первые и последние танцы, где не пахала группа Кутайсова и Пильгуя: аппаратуру везли из Москвы поездом четверо суток, и она покуда не добралась. Впрочем, Кутайсова все равно уговорили спеть – под обычную, не электрическую гитару. Состоялся, таким образом, акустический концерт – впрочем, тогда подобным словосочетанием еще не оперировали.

И как раз к моменту, как Сашка начал перебирать струны, в бар, наконец, пришла Лидия с подружками. Я, разумеется, с самого начала ждал ее – однако спрашивать кого бы то ни было о ней, а тем более искать девушку счел ниже своего достоинства.

И вот, никто не успел перехватить – я первым пригласил Лиду. Она скинула с плеч пальтишко (я был в двух свитерах), и мы закружились. Это всегда была лотерея: далеко или близко девушка позволит тебе быть с ней во время танца. Каждый раз дело зависело от нее, и далеко не всегда близость в танце означала податливость (но последнее я, девственник, понял совсем не сразу). Лидия позволила себе многое. Моя рука прижимала ее талию. Ее небольшая грудь уперлась в мою. Я, казалось, ощущал ее всю, и щекой – гладенькую щеку рядом, чувствовал ее дыхание. Оно слегка отдавало хмельным и сладковатым, и я сообразил, что девчонки в своей палатке подготовились к танцам лучше нас: привезли из города (или из Москвы) бутылку-другую сладкого вина. Кровь ударила мне в голову. И тогда я брякнул. Повторяю – у меня еще никогда не было женщины и очень мало опыта, что, наверное, меня извиняет.

– Знаешь, Лидия, у японцев есть праздник, специальный выходной бывает. Они любуются цветущей вишней. И я приглашаю тебя на праздник.

– Это как? – засмеялась она.

– Пойдем в яблоневый сад.

– О, нет, я сейчас не могу. – Разумеется, ключевым в ее ответе было слово «сейчас», но я тогда этого не понял. Мое вспыхнувшее желание смешало мне все карты. Я, дурак, стал уговаривать ее отправиться в сад немедленно и, разумеется, все испортил. Девушка отказала мне бесповоротно. Когда «Отель Калифорния» в исполнении Сашки закончился, мы ему поаплодировали, а потом я отошел от Лиды: досадливый, неудовлетворенный, смущенный. Решил выйти на открытый воздух, охладиться. Погулял, поглазел на огромные хрустальные звезды, в несметном количестве усыпавшие небосвод. А когда вернулся, моя девушка – та, которую я счел своей! – уже танцевала с Питером.

А потом – танцы длились недолго – мы с парнями курили у входа в бар, и вдруг я увидел пару, удаляющуюся в сторону яблоневого сада. То были Пит и Лидия. Они вышли из света прожекторов (территория нашего лагеря, как ГУЛАГ, освещалась прожекторами), и его рука по-хозяйски легла на ее плечо.

Алексей Данилов

Долгий рассказ Баринова высосал из меня все соки. Я ведь не мог просто слушать. Во всяком случае, на работе. Одновременно считывается и запоминается гора дополнительной информации. Главное: правду ли говорит собеседник, и в какой степени он откровенен. Ясно же, что полной искренности нельзя ждать ни от кого. В данном случае клиент излагал события близко к истине. Я чувствовал это. Я видел картинку, что сопровождала его рассказ. Холод, ночь, звезды, аромат яблоневого сада, прожектора. И обиженный мальчишка: девушку, которую он посчитал своей, увел другой.

На прощание я сказал художнику, чтобы он вызывал у себя сны. Чтобы делал рисунки или хотя бы эскизы из той своей прежней жизни. Чтобы просто рисовал. «Вы тоже считаете, что существо дела таится в прошлом?» – «Пока не имею ни малейшего представления».

Мы договорились с Кириллом Павловичем о новой встрече и распрощались. Я включил свой телефон, и оказалось, что там меня ждет эсэмэска от моей девушки Вари. Как всегда, без знаков препинания – при том, что в целом Варвара свет-Кононова была грамотной девочкой, просто по непонятной причине напрочь игнорировала любой синтаксис в эсэмэс:

Любимый мне потребовалось срочно уехать

важная командировка

бросилась на вокзал прямо с работы

когда вернусь не знаю

но уже скучаю и люблю-люблю!

Я послал ей шутливый ответ: «А что случилось? Высадились инопланетяне?» Учитывая род занятий Вари и место ее службы, я не совсем валял дурака. В ответ она позвонила из поезда. Куда-то ехала, а куда, не сказала. И, разумеется, не сообразила зачем. Будь она неладна, эта ее высшая форма секретности. «Прости, мое солнышко, – журчал ее голосок, – я постараюсь обернуться очень быстро; я приеду и приготовлю тебе что-нибудь вкусненькое. Чего бы ты хотел?» – «Тебя». – «Дурачок».

Интересно, что мы с Варей оба много работаем, и я сперва опасался, что это станет преградой для нашей совместной жизни – как случилось с моей первой девушкой, Наташей Нарышкиной[2]. Но нет, оказалось, с Варварой все наоборот: когда мы подолгу находимся врозь, оба начинаем скучать, а не ревновать, потом встречаемся и не можем наговориться. Правда, надо заметить, что я рассказываю ей о своей работе практически все, кроме имен клиентов, а она посвящает меня в свои дела очень и очень дозированно – за вычетом того, что составляет предмет государственной или военной тайны. Но, главное, в своем общении мы с ней не надоедаем друг другу. Хотя иногда, бывает, схлестываемся не на шутку.

Так и в последний наш совместный выходной. Варя вдруг начала меня подначивать тем, что засомневалась в моих способностях. «Ты, – говорит, – Данилов, трудишься в льготных условиях, люди к тебе приходят излить душу, они к общению с тобой открыты и готовы, поэтому ты к ним в нутро легко залазишь. А ты попробуй, поработай в условиях противодействия, когда пациент блоки ставит и активно сопротивляется. А ведь блоки против таких, как ты, учат ставить даже в школе полиции, я не говорю о других спецслужбах. Вот я, например – неплохо знаю, как от тебя защититься и тебя провести». Короче, завела она меня, вызвала на спор, на слабо взяла. Я сам первый предложил: «Давай проверим. Попробуй защитись!» В итоге договорились, не шутя, поставить опыт: она будет сопротивляться моему воздействию, а я стану ее раскалывать. Оборудования для опыта долго искать не пришлось – оно в каждой семье имеется. Мы взяли колоду карт, и я стал сдавать ей по одной, рубашкой кверху, Варя смотрела, что за масть, красная или черная, была непроницаема – а я пытался отгадать. И что вы думаете? Из ста попыток я отгадал цвет, красное или черное, только в пятидесяти семи случаях! Пятьдесят семь процентов совпадений – это, конечно, не ровно половина, как получилось бы, если б я вовсе ничего не умел. Но, согласитесь, не слишком впечатляющий результат для человека, который, как я, деньги зарабатывает в качестве экстрасенса.

Результаты нашего доморощенного эксперимента меня всерьез завели, и я решил после того субботнего вечера больше практиковаться в условиях, когда собеседник активно сопротивляется моему воздействию. Дело Баринова стало первым после нашего с Варварой спора. Однако в его эго художника я проникал легко, он мне не сопротивлялся и даже не замечал проникновения, а я видел, что он весь открыт для меня и не держит внутри роковых тайн.

Так как дома в тот вечер меня, увы, никто не ждал, я улегся на кожаную кушетку в своем кабинете и решил порассуждать. Да, у меня все дела необычные и не похожи одно на другое. Но столь странного, я чувствовал, до сих пор точно не было. Потому что Баринов хоть и был весь распахнут, у меня после встреч с ним даже крохотной зацепки не появилось: в чем дело и кто (или что) виноват (виновата).

Кирилл Баринов

Данилов посоветовал мне зарисовывать свои воспоминания. Что ж, идея пришлась мне по вкусу. Я всю жизнь работаю по принципу: пишу, что хочу и когда хочу – тем и счастлив. Хотя далеко не богат. Предложение экстрасенса меня завело, и тем же вечером я сделал два наброска. Первый я назвал: «Автобус».

Старый «пазик» везет нашу блатную бригаду на работу. Трудимся мы в городе Зурбаган (бывшее Богорадово). Зурбаган возвели (нам так сказали) комсомольцы – такие же, как мы, молодые ребята, сразу после войны – первый колышек вбили летом сорок пятого. Разумеется, ударная комсомольская стройка не могла называться в религиозном ключе – Богорадовым, и городок переименовали в честь населенного пункта из гриновских произведений. Может, в переименовании сказалась вечная советская паранойя – Зурбаган, как я помню, у Грина город портовый, а этот, реальный, расположен был – неделю скачи, ни до какого моря-океана не доскачешь. Кругом степи, ковыль да бурьян.

Лет через десять после нашего отряда, в перестройку, выяснится, что ударные комсомольцы были не главной рабсилой на строительстве города. Главным образом его строили зэки и пленные немцы. Тогда же стало известно, что здесь есть очень секретный атомный комбинат, о котором никто из нас не знал. Мы трудились в городе. Хотя бригада блатная, не скажешь, что работа не бей лежачего: мы машем лопатами, ломами, орудуем отбойными молотками: копаем, бетонируем, рушим. Однако я помню, что комиссар отряда недвусмысленно сказал мне: трудового героизма и особых результатов от вас никто ждать не будет. Наверное, моим коллегам по бригаде он шепнул то же. Главное, его задания исполнять – то есть по вечерам петь, играть, рисовать. Поэтому и Пит Горланин нас особенно не гонял. Но все равно, если вдруг днем бьешь баклуши, начальству на глаза лучше не попадаться – даже комиссару. Дисциплина – прежде всего.

Из лагеря в город на работу и обратно нас возили на автобусе. И вот мой набросок: нутро старого «пазика», Пит помещается на переднем сиденье вполоборота – лицо повернуто к нам (и к зрителям). Он вальяжно полулежит, облокотившись на борт и окно автобуса и положив одну ногу вдоль сиденья. Сзади него помещаются артисты: Селиверстов и Марцевич. Через проход – музыканты: Кутайсов и Пильгуй. А я сразу за ними, в одиночестве. Где Харченко, я понятия не имею. Не поместился – ни в моем сознании, ни на рисунке. Одеты все мы в черные уродливые комбинезоны и тяжелые ботинки. Спецодежду нам выдают. Еще имеются оранжевые каски – нас во имя соблюдения техники безопасности заставляют их носить, даже когда мы работаем в чистом поле. Я думаю, на моем рисунке мы едем с работы – по утрам мы гораздо менее расслабленны, более скучны и собранны. Кто-то дремлет, особенно часто Марцевич с Селиверстовым. Да, по утрам не до разговоров, и Пит сидит спросонья, не развалившись величаво, а нахохленно. Зато по пути назад мы трындим обо всем. Должен заметить, что интеллектуальный уровень моих друзей, несмотря на то, что они гораздо старше меня, довольно пещерный. К примеру, только от меня они услышали о существовании таких, скажем, художников, как Дали и Мунк. Да и о том, что Моне и Мане – оказывается, два разных человека. О наличии писателей с диковинными именами Сартр, Камю, Кафка их тоже просветил я.

Когда мы возвращаемся вечерами с объекта в лагерь, я веду порой просветительские беседы. Марцевич и Селиверстов реагируют обычно непосредственно: где надо смеются, переспрашивают. Пильгуй рассеянно смотрит в окно, и непонятно даже, слушает ли. Кутайсов и Пит себе на уме: делают вид, что и без того все (или почти все) знают.

И вот какое ощущение надо передать в будущей картине – не знаю, удалось ли в эскизе: мы все очень молоды. Ужасно, непозволительно юны. Мне восемнадцать, а Марцевичу, Кутайсову и Питу по двадцать два, но мне тогдашнему они кажутся стариками. И вот, не успели мы глазом моргнуть, все мы, включая меня, возмужали и даже состарились. Более того – никого, кроме меня, больше нет на свете. Да и мне непонятно сколько осталось.

Однако чаще в автобусе солирует Питер. Его основная и, кажется, единственная тема – бабы. Причем – это видно – он не врет и не приукрашивает, как любят делать многие парни. Незримый аромат правды присутствует во всех его историях про одноклассниц, однокурсниц, старшекурсниц, пионервожатых, медсестер и даже преподавательниц, врачей и работниц торговли. Он сластолюбец, у него полные, красные, влажные губы и ямочка на подбородке. Однако определенное джентльменство свойственно и ему, он никогда не называет имен своих пассий и даже намеков, кто они, никаких не делает. Парни порой задают ему вопросы, ржут или комментируют – я сижу тихо, мне совершенно нечего рассказать о собственных постельных подвигах, вдобавок я слушаю о похождениях Горланина с напряжением и холодноватым ужасом: а вдруг он сейчас расскажет про Лидию? Тогда я убью его. Однако нет, в многочисленных незнакомках трудно опознать ее, жутко предположить, что и она успела стать одной из его побед.

Но вот автобус останавливается, мы возвращаемся в лагерь. Вываливаемся из «баса» (так зовет транспортное средство Питер, он вообще ужасный пошляк, автобус называет «басом», буфет – «баффетом», а завтрак именует «брекфестом»). Сразу из автобуса, не вымывшись и не переодевшись (чтобы не заставлять ждать поваров и дежурных), идем ужинать. После того как Лидия стала встречаться с Питом, я с ней общаюсь формально. «Здрасьте, мне картошки жареной побольше, до свидания». Своим взглядом я стараюсь выразить свое глубочайшее огорчение ее предательством. Она порой отвечает мне удивленным взором оскорбленной невинности: за что ты, мол, меня презираешь? Был бы я старше и опытней, не оставил бы своих усилий – глядишь, и Пита бы переиграл. Однако я, дурачок, уступил ему девушку без боя.

Пит время от времени отсутствует в палатке после отбоя – как правило, эти вечера совпадают с теми, когда Лидия не дежурит на кухне. Шляться после двадцати трех по лагерю и тем паче выходить за его пределы – нарушение. Впрочем, командир отряда и штаб обычно смотрят на это сквозь пальцы – особенно если в числе нарушителей вдруг окажется бригадир. Возвращается Петька, как правило, через час-полтора. Его кровать располагается через проход от моей, и я иногда просыпаюсь, когда он появляется – а порой еще не успеваю заснуть. Но, разумеется, делаю вид, что сплю… Впрочем, все это находится за кадром и в мой набросок не вошло – не знаю, удалось ли передать мое тогдашнее (и сегодняшнее) отношение к Питу на рисунке.

Вторую картину, которую я набросал по просьбе Данилова, можно назвать в духе готических романов «Страшная находка». Полотно будет изображать тех же персонажей, что в прошлой работе, и в тех же одеяниях – только, в отличие от предыдущего наброска, нас уже семеро, появляется Семен Харченко. У нашей бригады нет постоянного объекта: перебрасывают с шабашки на шабашку. Я понятия не имею, кто и сколько нам за работу платит: это дело начальства, причем даже не Пита, его тоже не посвящают в денежные дела, а куда более высокого: командира отряда, начальника штаба. Оба этих парня прохиндеи еще те, у них на физиономиях написано. Когда в стране начался капитализм и частная инициатива, я все ждал, что оба появятся или в списках богатейших бизнесменов, или в мартирологе застреленных на разборке. Не встретил, слава богу, ни там, ни там. Видимо, даже их ловкачества не хватило, чтобы преуспеть по-крупному в новые времена. А может, недостало связей. Или, наоборот, оказался слишком высоким порог честности – все-таки бывшие студенты-физики.

Один из наших объектов в Зурбагане – местный политехнический институт. Задача простая: ремонт в лаборатории на кафедре физики. Институт располагается в одном из немногих сохранившихся с дореволюционных времен кирпичных зданий. Искомая лаборатория находилась в подвале. Высоко под потолком – окошки, иногда в них видны ботинки или туфельки проходящих. В комнате сводчатый потолок, когда мы отдираем и без того отваливающуюся штукатурку, обнажаются мощные стены красного кирпича. Мы вскрываем полы, выносим на помойку старые половые доски и лаги. Под полом – земляное основание. Одна из наших задач – землю выровнять, затем засыпать песком и, для теплоты, керамзитом. Ломать не строить, мы за один день обдираем стены и доски; втроем с Харченко и Пильгуем прыгаем с деревянного пола вниз на земляной. Надо часть земли снять, чтобы потом сюда поместились песок с керамзитом. Я первым всаживаю лопату в мягкую землю, и под штыком что-то хрустит. Я осторожно окапываю предмет, освобождаю его от земли. От нехорошего предчувствия меня начинает мутить. Потому что предмет оказывается… человеческим черепом! Меня хватает только на шепот: «Ребя-та…» Ко мне оборачивается Харченко, видит все и, ах, падает без чувств на землю. Загорелое лицо Пильгуя стремительно бледнеет. К нашему раскопу подбегают остальные: они смотрят сверху, с деревянных остатков пола. Пит реагирует быстрее всех – ему положено, на то он и бригадир. «Санька, – командует он Кутайсову, – давай, беги звонить командиру. А ты, Юрка, – обращается к Пильгую, – иди ищи нашего здешнего работодателя». Сам Пит хватает железную кружку, наливает из питьевого бачка воды, набирает в рот и прыскает на лежащего без чувств Харченко. Тот приходит в себя. Шепчет: «О, господи» – и быстренько бочком вылезает из ямы.

Однако на моем эскизе, сделанном для Данилова, изображен момент парой минут позже. Пильгуй уже позвал местного преподавателя (или завхоза?) – нет, все-таки преподавателя, слишком грамотная речь и интеллигентные манеры. Как его звали, не помню. Да и какое это имеет значение! Дядечка очень маленький, очень плотный, но не толстый – весь квадратный. И очень большие стопы – в носках с сандалиями. Размер обуви, наверное, сорок восьмой. Где он только в Союзе, где все было рассчитано на золотую середину, сандалеты доставал! Рисуя его, карандаш неминуемо сбивается на шарж – несмотря на то, что тема драматическая и даже трагическая.

Мы все ввосьмером, семеро студентов и чужой преподаватель, стоим на лагах и досках, оставленных лишь у одной стены, у входа, и с бледными, ошарашенными лицами смотрим вниз в раскоп. Один Харченко не глядит – стоит спиной, отвернувшись. А в раскопе лежит череп. Чистенький, беленький, молодой, почти со всеми зубами – как из кабинета биологии. И в затылке у него маленькая аккуратная круглая дырка.

«Все ясно, – пожимает плечами преподаватель, – говорят, в былые времена здесь в особняке гестапо было».

– Какое гестапо? – выкатывает глаза Пильгуй, он вообще не слишком сообразителен. – Здесь Сибирь, немцы сюда не дошли!

– Я наших имею в виду, – мягко поправляется препод и, видя, что Юрка все равно не въезжает или не просекает, добавляет тихо: – НКВД тут располагалось в тридцатые. – А потом советует нам: – Дуйте-ка вы, ребята, отсюда. Придется людей из большого дома вызывать, начнутся расспросы: кто копал, зачем копали, а у меня договоренность: косметический ремонт хозспособом, силами сотрудников кафедры. Пусть ваш командир прямо сейчас сюда на вашем автобусе приезжает и вас вывозит к едрене фене, от греха подальше.

Потом рассказывали, что у руководства кафедры физики зурбаганского политеха были большие неприятности. Да не за то, что страшные находки сделали, а за то, что без согласования с областью, партийными властями и министерством затеяли перестройку в лаборатории – а платить работникам, то есть нам, собирались наличными из денег, которые выписали по фиктивным договорам якобы за научные исследования. Такая крамола была посерьезней любого найденного черепа. ОБХСС дело завело. Не знаю, чем все кончилось, посадками и просто выговорами – однако наше стройотрядное начальство от махинации открестилось и вышло сухим из воды.

А о бедных черепах и косточках замученных в подвалах людей никто в отряде и не говорил больше, словно их и не было: кто убит, когда, кем, за что? Подобные разговоры о репрессиях, что имели место при Сталине, в те годы (впрочем, как и сейчас) не поощрялись. Больше мы в местном политехе не были, с преподавателем тем квадратным не виделись, и чем закончилась история с черепом, не ведали. Оставалось надеяться, что убитые обрели, наконец, упокоение.

Расскажу и о третьем, последнем эскизе, что я набросал по заданию Алексея. Как и два предыдущих, я писал его, разумеется, по памяти и удивлялся сам себе: почему я раньше, за тридцать с лишним лет, даже не пытался эти темы затронуть? Сейчас почти все забылось, и потребовалось несчастье – гибель всех друзей, чтобы сюжеты всплыли в памяти.

А было так. Мы работали под открытым небом на одной из улиц Зурбагана: рыли канаву под кабель. Недаром земляные работы считаются самыми тупыми и тяжелыми (не считая бетонных), а мы были бригада артистическая – позволяли себе много перекуров. Вот под конец дня – солнце уж клонилось к горизонту – валяли дурака все семеро, лясы точили: расселись, кто на древках лопат, положенных поперек канавы, кто на кирпиче, кто на фанерке. И тут Пит вдруг высказался: адресуясь ко мне, однако во всеуслышанье:

– Надоела мне, Кир, твоя Лидия. Сколько можно с ней по саду таскаться! Забирай ее, Кирюха, себе, если хочешь.

– Почему это она, интересно, «моя»? – воскликнул я, постепенно свирепея. – И почему ты ею распоряжаешься?

Питер посмеялся весьма цинично:

– Хе-хе-хе… Все ж знают, что ты по ней сохнешь.

– Ах ты, гаденыш! – взревел я и подступил к нему. Он был крупнее меня и мощнее. Однако я тоже в стройотряде накачал силушку.

– Что ты хочешь мне сказать, мальчик? – с нескрываемой издевкой пропел он это слово: «маал-щик».

Я пихнул его в плечо – он отлетел. Он не упал, но пошатнулся, потом сделал несколько шагов по направлению ко мне и в прежнем высокомерном стиле хлопнул открытой ладонью меня по щеке. Не больно, но обидно. Этого я стерпеть не мог и засветил Петру под глаз. Он упал, вскочил и бросился на меня. Он успел мне нанести, кажется, сдвоенный прямой, второй удар чиркнул меня по щеке. Потом нас растащили – меня схватили за руки двое артистов, Петю – оба музыканта. Харченко, как всегда, остался в стороне.

Забыл сказать, что эта драка происходила в ограниченном пространстве канавы – до того, как она началась, мы с Питом сидели друг против друга на положенных поперек ямы древках лопат. Друзьям, чтобы развести нас, потребовалось тоже спрыгнуть в узкий ров. Посему композиция у моего рисунка получилась сложная: всех нас, шестерых, видно лишь выше пояса; двое держат меня, двое – Пита.

Закончилась история с дракой иначе, чем я ожидал: я решил уйти из бригады и ребятам сказал: «Не буду больше работать с притырком!» Однако не успел еще в штаб сходить, как Петр сам подошел ко мне и вдруг проговорил, пряча глаза: «Ты прости меня, Киря, за то, что я оскорбил тебя в лучших чувствах, – я был не прав». Я растаял и молвил: «И ты меня прости, Пит, что я тебе засветил». Потом злоязыкий Кутайсов говорил мне наедине, что «бригадир наш страшно очковать стал, что тебя в штабе станут пытать, почему хочешь уйти, и ты расскажешь про драку». – «Он, что, идиот, никогда б я его не заложил!» – «Но он-то не знал, и зас…ал, – употребил Саня неприличный эквивалент слова испугаться. – Получилось бы в глазах штаба, что Пит, как начальник, не справился: бьет средь бела дня своих бойцов, чуть не покалечил отрядного художника».

Так или иначе, мы с Питом помирились, я остался в бригаде – а он поумерил свои россказни о постельных подвигах и про Лидию больше не высказывался.

Алексей Данилов

Рисунки Баринова показались мне окрашенными в тревожные тона. Чего стоил, например, последний, когда двоих парней разнимают внутри канавы. Они все – участники драмы, трое с одной стороны, трое с другой – наполовину засыпаны землей. Кучи песка и глины вокруг, из них торчат только перекошенные гневом лица Петра и Кирилла. И если учесть, что, по словам клиента, пятеро из шестерых действующих лиц умерли и похоронены, причем недавно, трудно не опасаться за судьбу шестого.

Да и второе (из трех) произведение – подумать только! Тоже – семеро парней (альтер эго автора, в том числе) и дядька в возрасте находятся рядом с разрытой могилой. Шестеро из тогдашних действующих лиц умерли. Они все заглядывают в могилу с болезненным любопытством – а там валяется человечий череп с отверстием в затылке.

Я задал клиенту пару вопросов, чтобы проверить, понимает ли он сам, сколь зловещи его произведения – прежде всего по отношению к нему самому. Не понаслышке, а по личной практике я знаю, что человек практически всегда сам предчувствует свою собственную судьбу. Но многим, увы, не хватает чутья и прозорливости, чтобы расслышать сигналы, которые подает им судьба. Творческим людям в этом смысле легче. Грозовая туча, которая над ними нависла и готова разразиться с минуты на минуту смертельным ливнем, невольно прорывается в их произведениях. В любых жанрах – особенно в столь тонких, как поэзия, музыка, живопись. И тем более в спонтанном рисовании.

Однако – и я это тоже замечал не раз – сами творцы бывают удивительно слепы и глухи к тому, что они себе напророчили. Им нужен близкий, умный и чуткий человек рядом (или человек столь специфических талантов, как я), чтобы прочесть, расшифровать их собственное предсказание. Обычно в качестве подобного авгура выступает близкая художнику любящая женщина. Однако никого такого в жизни моего клиента не было. Поэтому о грозящей опасности волей-неволей должен был предупредить его я.

Нет! Он правда ничего не предчувствовал! И я потратил едва ли не битый час, чтобы объяснить Кириллу Павловичу, что ему угрожает опасность, и призвать его к всемерной осторожности. А потом сказал о том, что тоже лежало на поверхности – чего он сам не понял. Он был отчасти удивлен, когда я заявил непререкаемым тоном:

– Раз все ваши рисунки касаются стародавних времен, похоже, разгадка произошедшего в них и кроется. И коль скоро из восьми участников событий шестеро мертвы – придется расспросить единственную персону, которая, кроме вас, способна ответить.

– Но кто это?!

– Вы еще не поняли? Кстати, почему вы до сих пор не нарисовали для меня ее портрет?

– Лидия?

– Разумеется. И я прошу вас найти ее. Просто найти. Раньше я думал, что вы должны с ней встретиться. Однако теперь, после того, как мы поняли, что вам может грозить беда, настаивать не буду. Просто отыщите мне ее. И я, вероятно, встречусь с ней сам.

– Вы думаете, – промолвил он ошарашенно, – виновник происшедшего – она?

– Возможно. А возможно, она просто знает, в чем дело. Или чувствует это.

Кирилл Баринов

Трудно написать портрет женщины, в которую ты был влюблен тридцать лет и три года назад. Невольно думаешь, а что сделало с ее лицом безжалостное время, как потопталось на нем, изрезало его… А может, кто знает, и улучшило: бывает сорт женщин – их немного, по моим наблюдениям, две-три на сотню, – которых время (и собственные усилия) делают лучше, чем прежде. Да, я бы хотел взглянуть на Лидию сейчас.

Общих друзей после смерти Пита у нас не осталось, и я стал искать ее через Интернет.

В первой соцсети, что я прочесал, ее не было. Во второй тоже. И я невольно соскользнул мыслями в прошлое. Ведь я однажды рисовал Лидию – во время московской Олимпиады, в день, когда хоронили Высоцкого. Интересно, что стало с тем рисунком? Вряд ли она его сохранила, а жаль, была бы память обо мне – мальчишке, больше ведь никаких моих рисунков и эскизов тех времен не сохранилось, только первая картина с похоронами Высоцкого.

Тогда я увел Лидию из скорбной очереди со словами, что надо где-нибудь помянуть поэта. Те времена – не нынешние, когда между идеей оскоромиться и ее воплощением проходит обычно лишь пара минут – достаточно завернуть в любое заведение, что раскинулись повсюду. А тогда на Верхней Радищевской не было ни одного кафе, бара или ресторана (кроме «Камы» рядом с театром, но тот ресторан был закрыт по случаю похорон). Ничего подходящего я не знал ни на Яузских воротах, ни на Солянке. Мы могли бы брести, куда глаза глядят, сколько угодно, и прошли бы часы, прежде чем отыскали пищевую точку – что-нибудь типа пельменной, потому что большинство тогдашних ресторанов по случаю наплыва иностранцев на Олимпиаду закрывалось на спецобслуживание. Любое развлечение в Белокаменной, в том числе выпивка с девушкой, требовало подготовки. Однако не зря я целый год отучился в далеко не последнем столичном вузе – появились знакомства, в том числе из тех, что на вес золота.

Радищевская была перекрыта, только на Котельниках появились машины, и первое же такси, которому я махнул, остановилось. Поистине бомбилы во все времена чуяли клиентов с деньгами – а я после стройотряда таковым и являлся. Я небрежно сказал шоферу адрес. Слава богу, ехать было недалеко. Я сел с Лидией на заднее сиденье и взял ее руку в свою. Ладонь у нее оказалась маленькой, она ее не отобрала, и я поздравил себя с первым успехом.

Водитель высадил нас у ресторана, я отсыпал ему щедрые чаевые. Швейцару, который сторожил вход в заведение, я сказал: «Мы к Мишане». – «Он сегодня выходной», – молвил несвежий дядя в галунах, однако манеры его смягчились, все-таки я был не просто человек с улицы, а знакомый одного из допущенных к раздаточной – официанта. «А чего вы хотите?» – спросил он, как будто и так не было ясно. «Посидеть, отдохнуть», – молвил я и плавно опустил трешку в его карман. Тот проводил купюру искоса, проговорил: «Блъгыдырсвуте, – и скомандовал: – Пошли». Ресторан оказался полупуст, швейцар передал нас пожилой официантке, и рекомендации цербера и Мишани сработали: она усадила нас за лучший столик и отнеслась, как к собственным детям (возможно, в ее материнском отношении к нам и было что-то личное – наверное, у нее такого же возраста сын рос, как я). Я чуть не впервые в жизни самостоятельно пользовался собственным блатом в ресторане. И чуть не впервые бросал на ветер лично заработанные деньги. И еще на глазах у самой прекрасной девушки (как считал я тогда), в полупустой, солнечной и умытой столице! Было от чего испытывать подъем – еще до всякой выпивки я себя чувствовал, как будто принял пару бокалов шампанского.

О чем мы говорили в тот день, я не помню. Видимо, я вещал напропалую – охмурял. Не помню, что ели. Осталось в памяти, что пили водку – я уговорил Лидию, что именно ею следует поминать покойных. А еще я написал тот самый ее портрет: в несколько росчерков, достав из заднего кармана брюк блокнот – с ним я тогда не расставался. Помню, что она была восхищена и даже поражена сверх меры. Я подарил ей изображение, поставив дату (28.07.1980) и подпись. Тут я понял, что надо действовать, и попросил счет.

На выходе она покачнулась, как будто перебрала – а может, и впрямь перебрала, – и я взял ее за талию. Лихорадку любви сменил трезвый расчет – все-таки уроки Пита, его околобабский бубнеж в стройотрядном автобусе, прошли недаром. «Куда везти ее? Домой? Родители вот-вот придут с работы. Общага? Никого знакомых там нет. Мастерская Уфимцева? Мэтра я не предупредил, да и вообще будет страшно неудобно. Поехать в лес? В Измайловский парк?» Кончилось тем, что я – новый, смелый и рассудительный я – увлек ее в подъезд близлежащего дома дореволюционной постройки.

Дальше рассказывать совсем неохота. Никаких домофонов, не говоря о консьержах, в подавляющем большинстве столичных парадных тогда не было. Мы проникли на последний этаж. Последовали страстные объятия и поцелуи на подоконнике. Я хватался за ее грудь, удивившую меня своим холодом. На последнем этаже квартир не было, только лаз на чердак, и никто нам не мешал. Короче говоря, именно там и в тех условиях я, наконец, стал мужчиной. Точнее сказать, испытал свой первый оргазм не в одиночестве. Утверждать, что в тот вечер познал женщину, я бы не стал. Куда-то тыкался, как слепой кутенок, и в какой-то момент неожиданно разрядился.

Потом я, как джентльмен, проводил девушку до дому – аж на «Кунцевскую». И мы договорились встретиться послезавтра: родители пообещали принести мне два билета на утренние соревнования по легкой атлетике.

Что говорить? Остаток того дня и весь следующий я летал словно на крыльях. Свершилось два великих (как я думал тогда) события: ко мне проявила благосклонность Лидия и я стал мужчиной! Следующую встречу я хотел провести на более высоком уровне и потому упросил Уфимцева при помощи бутылки коньяка уступить мне на полдня его мастерскую. Оставались мелочи: купить выпивку и сласти для нас, по благословенным олимпийским временам сложности это не должно было составить.

Мы встретились с Лидией на прохладной и полупустой станции метро «Спортивная», дошли до Большой арены «Лужников». В громадной чаше полыхал олимпийский огонь, и это наполняло душу чувством сопричастности. Мы сидели на трибунах на солнечной стороне, на деревянных скамеечках. На арене кто-то бегал, прыгал, что-то метали. Ни одного финала днем не намечалось, потому и народу на трибунах оказалось не очень много. Довольно быстро зрелище наскучило нам обоим, и мы ушли. Решили – лучше прогуляться. В этот день Лидия вела себя так, будто между нами позавчера ничего и не было. Обнять себя не позволяла и даже отдернула руку. Была рассеянна и холодна.

Всю олимпийскую неделю, что я провел в Москве, царила прекрасная погода. Не знаю, была ли она рукотворной, разгоняли тучи или нет, но не пролилось ни дождинки, светило солнце, кутаясь порой в облачка, и жарко не было: плюс двадцать, двадцать пять.

Разговаривая о том, о сем – однако, не касаясь того, что позавчера произошло меж нами, – мы, отмахав изрядное расстояние, оказались на старом мосту над Москвой-рекой. Ни одного человека не было на многие мили, и я потянулся Лидию поцеловать. «Не надо», – сказала она и резко отстранилась. Я потащил ее к перилам посмотреть на воду. Она ощутимо побледнела. Проговорила: «Я боюсь высоты». Что ж, пришлось быстренько с моста уматывать. Мы очутились на набережной, шли в сторону Парка культуры, и я обрисовал ей широкими мазками программу, которую для нас подготовил: «Поедем в мастерскую к моему старшему другу, там выпьем немного, и я постараюсь тебя написать – настоящий портрет, в полный рост». – «Нет, я не хочу», – заявила она строго. «Ладно, давай без выпивки. И без портрета. Просто посидим у него, поболтаем. Я тебе его картины покажу – забавные». – «Нет», – отрезала она. «Но почему?!» – вскричал я. На ее глаза почему-то навернулись слезы. «В чем дело, Лидия?» – упорствовал я – и получил. Пусть со слезами на глазах, но она, гадина, выдавила: «Понимаешь, Кирилл, ты мне не нравишься – как мужчина». Меня словно окатили холодной водой. Я почувствовал оторопь – но ничего не сказал, только ускорил шаг.

Довольно быстро (и, кажется, молча) мы достигли станции «Парк культуры». Так и попрощались.

Не скажу, что больше с ней я не виделся. Мы встречались в коридорах института еще, наверно, с полгода, кивали друг другу, я даже ей как ни в чем не бывало улыбался. А потом она куда-то делась, и я не стал ни у кого выяснять, куда.

А вскоре и мне попалась милая женщина, постарше лет на десять, которая фактически и стала моей первой учительницей в столь сложных вопросах плотской любви: терпеливой и ласковой. Я выбросил Лидию из головы – но, как оказалось, память о ней саднила. Однако сейчас, спустя кучу десятилетий, писать ее портрет я не хотел. Никакой любви или ностальгии у меня к ней не осталось – а нет хуже наказания, чем писать ту модель, которая тебе не нравится.

…Непонятно зачем, однако я все же продолжал поиски Лидии. Может, меня загипнотизировал Данилов, и я не мог не выполнить его просьбу – тем более что она касалась, как он уверял, моей будущности. И вот Лидия появилась в одной из соцсетей, в сообществе нашего института. В аватарку она поставила свою черно-белую фотографию былых, еще студенческих времен – плохой признак, значит, она сегодняшняя весьма нехороша собой, либо считает, что нехороша. Я не знал, что по этому поводу чувствовать: злорадство? Сострадание? Решил, что испытываю всего помаленьку, плюс еще сожаление о быстротечности времени и гнев на старость, которая не щадит никого: ни уродов, ни красавиц, ни тех, кто ни то ни се, серединка на половинку.

И все-таки, несмотря на предостережение экстрасенса, я написал найденной Лидии короткое личное сообщение. Холодное информативное письмо: я такой-то, мы учились в одном вузе, встречались в стройотряде «Зурбаган-80», а потом на похоронах Высоцкого. Как ты поживаешь?

Она ответила через службу мгновенных сообщений на следующий день: мол, все хорошо, живу в Москве, люблю свою работу, дети выросли. Лидия в данный момент как раз находилась в сети.

– Может, увидимся? – забросил удочку я.

– Зачем? – ожидаемо ответила она.

– Я покажу свои картины, а ты фото своих детей.

– А где ты был все тридцать лет и три года? – последовал от нее предполагаемый вопрос, ответ на который я тоже заготовил:

– Знаешь, я недавно узнал, что скончался Пит Горланин – помнишь его? Хотел рассказать тебе про Петю (и про других наших друзей).

Вряд ли женщина устоит перед искушением узнать, что стало с ее любовником – а в том, что Петрундель все-таки был ее любовником, я нисколько не сомневался. (Себя таковым я считать решительно не мог.) И она – повелась! Вот что значит – вырасти в ментальном и профессиональном смысле, сказал я себе. А самое главное, перестать желать Лидию и нуждаться в ней – тогда она (как и любая женщина) начинает плясать под твою дудку. Эх, мне бы с ней в восьмидесятом так! Она еще пыталась делать строгую мину, написала: «Дай мне свой номер телефона» – притом не называя собственный. Я написал.

…Однако я, наверное, поспешил со своей горделивой радостью, потому что прошло два, три, четыре дня – она не звонила. А тут как раз подошло время очередного визита к моему экстрасенсу Данилову. К слову, я пока не определился, как к нему относиться: то ли он и впрямь обладает необыкновенными способностями и ставит их на службу заказчикам? То ли ловкий мошенник, обводящий всех вокруг пальца? То ли просто удачливый частный сыщик, а его сверхъестественные возможности – не более чем рекламный трюк?

Алексей Данилов

– И очень хорошо, Кирилл Павлович, что вы с ней не повстречались, – убежденно сказал я ему. – Зачем вам Лидия? Зачем лишнее общение? Если б оно хотя бы с приятными воспоминаниями было связано, так ведь нет!

Мы договорились, что Лидию я возьму на себя. Легко, конечно, сказать возьму, но – как? Какие нащупать к ней подходы? Я не следователь, на допрос повесткой вызвать ее не могу. Не оперативник (как моя дражайшая половина Варя) – красной книжечкой не козыряю. Наконец, я даже не частный сыщик. Самый обыкновенный гражданин…

В итоге я придумал не бог весть какую схему, однако надеялся, что она сработает. Тем более что Баринов уже начал Лидию разрабатывать. Я сказал ему, чтобы он отправил своей несостоявшейся возлюбленной короткий текст: «Я вижу, что ты, Лидия, не хочешь со мной встречаться, однако на днях в Москву из США прилетел наш бывший соотечественник. У него посмертное поручение от Петьки. Когда разбирали его вещи в американском доме, нашли послание, адресованное тебе, а также небольшой подарок. Посланник хочет с тобой встретиться и передать все лично в руки. Позвони ему, зовут его Алексей». Далее я указал мой прямой номер.

И она мне позвонила. Какая женщина устоит перед волшебным словом «подарок»! Кого не вдохновит тот факт, что письмо и сувенир, ей адресованные, – посмертные! Смерть возвышает любовь, облагораживает ее тривиальность.

Мы договорились встретиться в кафе на «Таганской» – она неподалеку работала. Мне Лидия сказала, что будет в черном платье – наверное, в честь скорби по Питу. Но когда я ее узрел, понял, что фишка в другом: дамы отчего-то считают, что черное скрадывает полноту. Маленькая хитрость, возможно, иногда срабатывает – но не в данном случае. Тут толщина была такая, что никакой черный цвет не поможет. И мне подумалось: вот почему гражданка столь старательно избегает встречи с Бариновым. Кому приятно демонстрировать, насколько ты переменился в худшую сторону! Да еще мужчине, который некогда в тебя был влюблен. Да, «девушка» весила теперь, наверное, килограммов сто пятьдесят. Просто глыба какая-то. Черный айсберг. Мы поздоровались, я сел. Она ела пирожное с капучино – видимо, никак не может остановиться, любит сладенькое, несмотря на свои размеры. И еще она сверкнула на меня оценивающим, очень женским взглядом. И тут же погасила его, видимо, подумав: «Мальчик, увы, слишком юн для меня». Однако главное, что я почувствовал в отношении ее, – то, что она, пожалуй, чиста и вряд ли имеет касательство к шести убийствам (если это, конечно, убийства). Но в то же время понял я и то, что Лидия может знать нечто, имеющее отношение к делу.

Настала пора предъявить подарок и послание от незнакомого мне Пети-Питера. Я достал из портфеля картонную коробочку и письмецо в конверте. Первым долгом она, как и всякая женщина, открыла коробку. Там лежали два малых газетных свертка. Разочарование отразилось на ее лице. Она стала разворачивать первый. Я тщательно соблюдал аутентичность, даже купил для обертки в переходе под Тверской «Нью-Йорк таймс». Лидия извлекла первый предмет: то было ярко-красное яблоко. Надеюсь, она не определит, что оно куплено в ближайшем к моему дому московском супермаркете. Второй сверток оказался полностью идентичным первому – наливное яблочко. Женщина явно расстроилась. Видно, ни я, ни покойный Питер не оправдали ее надежд. Она взялась за послание. Я надеялся, что она если и знала, то успела забыть его почерк. Судя по рассказу художника, кем-кем, а романтиком погибший в Нью-Йорке Питер не был. Однако я знал, что любую женщину, сколько бы ей ни было лет, возьмет за душу щепотка романтики!

«Дорогая Лидия, – написал я за Пита от руки, – мы не успели собрать плоды с того яблоневого сада в Сибири в восьмидесятом. Как память о нем, прими эти яблоки из моего сада в штате Коннектикут. Как жаль, что мы так с тобой тогда нехорошо расстались, я помнил о тебе всю жизнь».

Мое послание от имени Пита пробило женщину на слезы. Она достала платочек и начала по-настоящему реветь, а потом извинилась и умчалась в туалет. Честно сказать, примерно на что-то подобное я и рассчитывал. Катарсис. А за ним должно последовать желание поговорить. Поделиться воспоминаниями. Я не циничен, просто, когда мне приходится работать, я всегда и во всем отстаиваю интересы моего клиента. Можно сказать, сродняюсь с ним. Лидия для меня никто. И она в свое время поступила с Бариновым подловато. Встретив ее сейчас, я почувствовал, я провидел, что так оно и было. За это я ее не то что осуждал. Просто оставался к ней и ее чувствам равнодушным.

Она вернулась, умытая и заново накрашенная. Глаза ее были красными.

– Выпейте виски с содовой, – предложил я ей.

Я успел заказать спиртное, и стакан, зазывно искрясь мельчайшими ледяными капельками, ждал на ее месте.

– Откуда вы знаете, что я люблю именно это?

– А я волшебник.

– Я за рулем.

– Ничего, сейчас ГАИ к двадцати граммам не придирается.

Она жадно отпила виски через соломинку.

Алкоголь в сочетании с газировкой действует практически мгновенно, и надо было начинать ее расспрашивать.

– Вы так расстроились, – сказал я ей сочувственно.

– Да, забыла уже, считай, человека, а тут вдруг он – как чертик из табакерки.

– Вы любили его?

Она пожала плечами. Взгляд ее был устремлен вдаль – в собственную молодость.

– А почему вы с ним расстались?

– Знаете, Алеша, случаются порой такие вещи, которые не можешь простить даже самому любимому человеку.

* * *

Все, что вы прочтете дальше, записано со слов Лидии Полозовой. Однако только словами я не ограничиваюсь. Не знаю, как это происходит, но, установив контакт с человеком, зачастую я могу слышать не только то, что слышат все обычные люди. Я могу определить, что человек НЕдоговаривает, НЕдорассказывает. Это не чтение мыслей. Однако загадочным для меня образом я могу настроиться на волну собеседника. На какое-то время оказаться в его шкуре. Вплоть до того, что ощущаю оттенки эмоций или воспоминаний об эмоциях. Работа это не простая, и я избегаю ею заниматься без крайней необходимости. Теперь мне показалось, что необходимость пришла.

Итак, рассказ Лидии Полозовой о происшествии, имевшем место быть 3 ноября 1980 года. Реконструкция Алексея Данилова.

Когда человек уезжал из стройотряда, обычно он брал аванс – сколько конкретно, каждый решал сам. Я, к примеру, всегда просила немного, рублей сто – все равно они разлетались в каникулы и потом, ранней осенью. А выплату оставшейся суммы, заработанной в стройотряде, обычно производили довольно поздно, глубокой осенью. Не знаю, с чем это было связано. Наверно, начальники наши подсчитывали, химичили, отрезали самим себе, как положено, кусок пожирнее. Понять, почему ты получил, условно, пятьсот рублей, а не больше или меньше, было совершенно невозможно – мне, во всяком случае. Никто и не пытался понять. Тем более что в дальнем стройотряде всем платили по-настоящему хорошо. К примеру, я, как сейчас помню, в восьмидесятом году получила, уезжая из Зурбагана, сто рублей аванса, а осенью еще восемьсот пятьдесят. В сумме выходила почти тысяча – за два с небольшим месяца. Огромные по тем временам деньги, потому что моя мать, училка в школе, зарабатывала в месяц рублей сто семьдесят, со всеми надбавками и премиями. А я, когда работать после вуза пошла, устроилась на стандартные для молодого специалиста сто двадцать. Но о деньгах так, к слову.

Итак, в тот день, перед ноябрьскими, была в стройотряде выдача. В советские времена созывали собрания по случаю и без случая, и по поводу окончательного расчета тоже не преминули его устроить. Называлось это: подведение итогов работы стройотряда «Зурбаган-80» в свете решений какого-то там пленума или съезда. Сначала выступал командир, потом председатель ревизионной комиссии. Во славу, мол, завершающего года десятой пятилетки сданы такие-то объекты, столько-то залито кубов бетона, столько-то грунта вынуто, столько-то кирпичей уложено, столько-то рублей перечислено борющимся народам Афганистана и Никарагуа. Потом наступила кульминация, бойцы по очереди выходили к президиуму, расписывались и получали конвертики с деньгами, а кому-то еще выдавали вдобавок дипломы и памятные подарки в виде книг «Гвардейцы пятилетки» или барельефов Ильича – неликвид, мусор, что оставался на балансе стройотряда. Мне Ленина или почетной грамоты не досталось, однако сумма, которую я упомянула, с лихвой это искупала. Сидела я во время собрания не рядом со своими подружками с кухни (они мне и в отряде осточертели, я из-за них раньше из него смоталась), а подле Пита. Рядом с ним, с противоположной стороны, помещались парни из его бригады: Юрка и Сашка, игравшие в ансамбле, и два артиста, один Антон Марцевич, а второго я забыла. У него еще двое работали, только я не припомню, были ли они в тот день на собрании вообще. (Второй артист – это Виталий Селиверстов, а двое совсем неназванных – мой клиент Кирилл Баринов и Семен Харченко. – Примечание А. Данилова.)

Обычно день стройотрядной выдачи заканчивался мощной гулянкой. Часто даже специально под нее ресторан заказывали, но в тот раз, не знаю почему, традиция была нарушена. Возможно, руководители отряда в свете очередных указаний партии решили бороться с пьянством и алкоголизмом. В итоге с отмечанием в тот день устраивались каждый кто как мог. В зурбаганском отряде основная масса была общежитские, потому и обмывать громадную зарплату большинство собиралось в общаге. Я эту публику не любила и хотела тихо-мирно уехать домой, посидеть с матерью за бутылкой крымского портвейна. Но с толку сбил все тот же Петька и приятель его Марцевич. У Марцевича (он был москвичом) появился, по их тогдашней терминологии, «чистый флэт», или свободная квартира – короче говоря, родители его куда-то отъехали в преддверии праздников. Вот они и решили туда двинуть – все вместе: Марцевич, музыканты Пильгуй и Кутайсов и второй артист. Ну, и Петя со мной, конечно. А потом хватились: больше девочек-то, кроме меня, нет! Да и я – Петькой занята! Тут уж бросились артисты к нашей кухонной бригаде, уговаривать. Общежитских девчонок долго убеждать не пришлось, чтобы на гулянку склонить, к тому же не в обрыдлой общаге, а на квартире у парня-москвича. Да и собрались ребята видные, известные. Короче, двух девчонок парни убедили – кажется, их звали Галя и Юля, но их я плохо помню, потому что на встречи выпускников не хожу. Как фамилии их? А зачем вам? (Дальше я перестал расспрашивать, потому что понял, что слегка переборщил со своим любопытством, и решил, что, если эти две бывшие девочки мне понадобятся, постараюсь сам отыскать их в соцсетях. Раз уж такая, в принципе, нелюдимая, как Лидия, нашлась, может, и они где-то обнаружатся. – Примечание А. Данилова.) В итоге поехали мы ввосьмером: трое девчонок и пятеро парней. (Интересно, что ни Харченко, ни моего клиента Баринова они не пригласили. – Примечание А. Данилова.)

Дальше все, как обычно бывало на студенческих вечеринках: купили лучших продуктов, коньяку и вин, какие могли достать – мы в тот вечер были не просто богатыми, а супербогачами. Мальчики схватили такси – как раз в две машины восемь человек поместилось – и махнули, если не ошибаюсь, на Варшавку, где почти на краю города, у самой окружной, проживал Марцевич. Мы соорудили простенькую закуску: гренки со шпротами, вареные яйца с чесноком и майонезом, порезали вареную колбасу (олимпийское изобилие закончилось вместе с Олимпиадой, оставались только фирменные сигареты, вроде «Мальборо» и «Кента», которые в тот вечер, как символ богатства и свободы, мы курили). А дальше, как обычно в молодости: выпивали, закусывали, хохмили, танцевали под проигрыватель, у Марцевича даже фирменные диски обнаружились. Потом смотрю: мой Петька – которого я тогда, может, даже по-своему любила – начал уделять все больше внимания моим кухонным девчонкам. С одной потанцует, другой ручку пожмет, в шейку поцелует. А те и рады стараться: льнут к нему, хохочут, льстит им его внимание, да и меня им приятно позлить, унизить. Ах ты, думаю, засранец, решила я и начала назло Петьке с парнями кокетничать. Возможно, вино ударило мне в голову, и я, наверно, слегка перестаралась, когда стала изображать из себя женщину-вамп. (Тут я остро почувствовал, что Лидия чего-то недоговаривает – возможно, преуменьшает степень близости по отношению к парням. – Примечание А. Данилова.) В бутылочку мы начали играть…

А потом в какой-то «прекрасный» момент мой ухажер Петька зазвал меня в ванную и, не успела я слова сказать, как он засветил мне кулачищем под глаз! Я – в слезы! Реву, а он ушел в комнату и как ни в чем не бывало с другими развлекается. Стало мне ужасно противно и обидно – короче говоря, я потихонечку оделась и выбежала, а он вроде как и не заметил. Я еще полчаса внизу стояла, такси ловила, ночь была кромешная, холодная, никто ко мне из них не спустился, не остановил. Хотя, если честно, я Петьку ждала. Короче, приехала я домой в три часа ночи, вся в слезах и соплях, потом еще маме лапшу на уши вешала, что о косяк ударилась, в конце концов мозги ей запудрила, а про себя решила: все! С Петькой – конец. Какая уж там любовь, с ним должно быть покончено решительно и бесповоротно. Он потом и домой по телефону названивал мне, пытался извиниться, и в институте несколько раз подходил, и с цветами приезжал – я ему не открыла, а когда встречала в вузе, убегала и, когда звонил, трубку бросала. Так и не простила. А вскоре замуж вышла.

Что вы говорите? Они все мертвы? Про Харченко я знаю, что погиб, но все – это кто? Парни? Все четверо? И Марцевич, и второй артист – Селиверстов? И Кутайсов, и Пильгуй? А девчонки? Вы не знаете?

И она снова принялась плакать. И снова убежала в туалет. А под конец разговора я задал ей вопрос – мимоходом, совсем не обязательный, и понял, что методике опроса свидетелей мне еще надо учиться и учиться, не упускать подобных вещей. «Вы сказали, что вскорости вышли замуж? А за кого?» – словно бы праздно спросил я. И тогда она сказала:

– Как, вы не знали? За Харченко, он тоже был тогда в Зурбагане.

Кирилл Баринов

Я вышел на улицу после беседы с Даниловым. Практиковал юноша в самом что ни на есть центре – на Полянке. Я уселся в свою «Вольво» и послал эсэмэску о том, что моя парковка закончилась. После недавних дорожных реформ парковаться неподалеку от офиса экстрасенса стало просто – но накладно. Не говоря о конечном счете, который он, наверно, выставит мне. И я крепко задумался, а правильно ли поступил, что к Алексею обратился. Мы встречаемся и встречаемся, дни идут, а никаких результатов не видно. Уж не шарлатан ли он? По-прежнему пребывая в раздумьях, я отъехал от тротуара в сторону Садового, однако не прошло и минуты, как в зад моего джипа что-то ощутимо стукнуло. Я выругался про себя и глянул в зеркала заднего вида. Так и есть – на маленькой красненькой машине в задний бампер уперлась блондинка. Я выскочил из авто и подошел к ней. Девушка тоже вынырнула из-за руля и бросилась ко мне навстречу – была она небольшого роста, довольно хорошенькая и, на мой взгляд, совсем молоденькая: лет от двадцати трех до тридцати двух, а более точно я столь юный возраст не определяю. Не успел я начать свое уничижительное: «Что ж вы, девушка, куда вы смотрите…» – как она моляще прижала руки к груди и, не слушая меня, воскликнула:

– Пожалуйста, пожалуйста! Не надо вызывать ГАИ! Я вас очень прошу – я заплачу любые деньги, но пожалуйста! У меня нет прав, и я теперь точно попаду в каталажку! Пожалуйста, я вас прошу, в кошельке с собой всего две тыщи, но дома деньги есть, я вам отдам, сколько скажете, только полицию не вызывайте!

– Если прав нет, дома надо сидеть! – сказал я ворчливо-назидательно.

– Простите, простите! Ехать очень надо было! Давайте, хотите прямо сейчас проедем ко мне домой, я тут недалеко живу, деньги у меня есть, я вам заплачу.

Несмотря на то что в правилах дорожного движения и в инструкциях страховых компаний записано, что нельзя уезжать с места дорожно-транспортного происшествия, но майский московский вечер был столь хорош, а девушка молила так искренне, что я сказал:

– Черт с тобой! Куда ехать-то? Но учти, если сбежишь, я на тебя в полицию заявлю!

– Да, да, спасибо! – восторженно воскликнула она, и я велел ей сдать назад, чтобы оценить масштаб повреждений. Она отъехала, и я осмотрел бампер своей машины. Вмятина на нем красовалась изрядная, в сервисе наверняка приговорят менять – не знаю, сколько это будет стоить, но с девчушки я решил взять тысяч пять. Наверняка ремонт обойдется дороже, но я не вурдалак, ей наука будет, и довольно. Ее красная машинка оказалась «Маздой-два»: хоть и крохотный, но не самый дешевый автомобильчик, к тому же не рядовой по скорости и дизайну. У него практически ничего повреждено не было – так обычно бывает, когда в медленно едущий автомобиль врезается более быстрый – проявляется закон сохранения импульса. Я почти тридцать лет как завязал с физикой, но базовые вещи до сих пор помню. Хотя зачем мне они сейчас, эти праздные знания?

– Скажите мне сразу, куда ехать, и поезжайте вперед, я буду следовать за вами.

– Ой, я вам так благодарна, что вы незлобным оказались, поедемте, тут недалеко, Нагатинская набережная, в самом начале.

Нагатино от Полянки не ближний свет, но вечер воскресенья – время, когда автомашины стремятся из области, с дач, в противоположную сторону, в центр. Мы двинулись; девчонка оказалась честной – в том смысле, что не делала попыток сбежать.

Через двадцать минут мы оказались на месте. Безликий современный дом стоял фасадом к Москве-реке.

– Я обожаю вид на воду, – защебетала она, выскочив из «Мазды», – так хорошо, что у меня два окна на реку выходят.

– Одна живешь? – несколько нервно спросил я.

Она засмеялась.

– Испугались, что я вас в притон привезла? Что сейчас пара бугаев вам кости переломает, а потом машину и кредитки отберет? Нет-нет, я одна, совсем одна – ну, есть вроде парень, встречаемся, но вместе пока не живем. В соцсетях у меня статус: в активном поиске.

Мы поднялись в квартиру, которая оказалась на последнем, семнадцатом этаже.

– Проходите, – продолжала свое чириканье девушка, – только обувь не снимайте, не люблю эту русскую традицию, я несколько лет на Западе прожила, то-то они удивляются, когда в русских домах их заставляют туфли скидавать. Давайте я вам сразу отдам деньги, чтобы вы чувствовали себя спокойно. Сколько, вы говорите? Пять тысяч? – Хотя я не называл ей сумму, только подумал. Я кивнул, она метнулась в комнату и принесла мне красненькую бумажку. – А теперь проходите, я считаю необходимым, чтобы вы в порядке компенсации за то, что тащились вслед за мной, получили бы добрый кусок мазуриков.

– Ко-го?

– Моя бабушка так называла коржи с орехом и изюмом, американцы такие cakes очень любят, пойдемте-пойдемте, напою вас чаем или кофе, смотря что вы предпочитаете в данное время суток. Есть также вино и джин; ах да, вам ведь ехать…

Забыл сказать: с первого ее появления из недр яркой «Мазды» девушка показалась мне весьма, что называется, сексапильной – может, вдруг ударило меня, именно поэтому, даже не отдавая себе отчета в данном факте, я потащился за ней в Нагатино? Редко встретишь женщину, у которой от природы имеется столь сильный sex appeal. Такой был когда-то у Лидии – кстати, интересно будет поговорить с Даниловым по результатам его встречи с ней: какая она сейчас? Как выглядит? Ведет себя? И остался ли в ней столь мощный позыв, притягивающий мужиков?

Однако за девушкой из Нагатина при всей ее привлекательности я ухаживать не хотел. Она не в моем вкусе – слишком юна и, на мой взгляд, глупа. Но и уезжать назад в свою одинокую берлогу я не торопился. В итоге принял предложение хозяйки и согласился выпить чаю.

Но в конце концов – вы можете осуждать меня, или ее, или развратных стариков, или современную молодежь – я остался у нее до утра.

Да, кстати, девушку звали Леной.

Алексей Данилов

То, что Харченко, один из погибших, был мужем Лидии, я узнал в последний момент – за минуту до того, как хотел завершить разговор. Я и без того проявил слишком сильную осведомленность в Лидиных личных делах. Неловко, да и подозрительно было выспрашивать дальше. И я откланялся и ушел.

Пока ехал домой, два сильных чувства владели мной. Два ощущения явились ровно после беседы с бывшей возлюбленной моего клиента. Во-первых, в своем рассказе Лидия чего-то недоговаривала. Что-то оставила за кадром. Вероятно, нечто стыдное и табуированное, спрятанное под жесткой броней самоконтроля, раз даже мне не удалось это нащупать и из нее вытащить. Что это было? Гадать можно бесконечно. Мне не удалось увидеть в сознании Лидии даже хвостика, ухватившись за который можно вытащить тайну.

И второе, в чем я после разговора с ней совершенно уверился: лично она НЕ ИМЕЕТ отношения к гибели кого бы то ни было из несчастной шестерки. Ни своего бывшего мужа Харченко, ни былого любовника Петра, ни четверых прочих. Нет, нет и нет – она не желала им зла. И не причиняла вреда. Во всяком случае, столь сильного, чтобы умертвить одного за другим шестерых человек. Поэтому моему клиенту, бедняге Баринову, нечего ее опасаться.

А когда я подъезжал к дому, мне вдруг пришла в голову мысль: вряд ли кто-то смог наложить на всех шестерых умерших столь сильное проклятие, чтобы они погибли. Вряд ли их смерть является порождением тонкого мира. Не похоже, чтобы удар (каждому из них или всем вместе) был нанесен из призрачных пластов. Виделась за их гибелью сознательная человеческая воля. Осмысленные, очень реалистичные, земные действия. Да, я был уверен, что их произвела не Лидия (пусть она и знала всех шестерых). Однако есть ЧЕЛОВЕК – не она, другой! – который не просто желал им зла, молил дьявола об их гибели, втыкал иголки в восковые фигурки, разрезал фотографии или страстно воображал картины их смерти. Нет – я уверился в другом: каждого из шестерки кто-то сознательно подводил к гибели.

Целенаправленно и зловредно убивал своими действиями.

Но как это могло случиться, если один утонул в океане, другой погиб в автокатастрофе, третьего постиг инфаркт, четвертый умер от алкоголя, а еще двое скончались от рака? Да, человеку трудно организовать подобные смерти, однако я снова взвесил все возможности. И опять мне показалось: а почему нет? Почему за всеми фатальными случаями не может стоять человек – во плоти и крови?

И я переспросил себя: один ли то был человек? Или, может, группа людей? Нет, ответила моя интуиция, или дар, или мастерство: то был одиночка. И еще почему-то привиделось мне, что сей человек был женщина. Не Лидия – другая, но все равно женщина.

Я вернулся в свои пенаты. Моя любимая Варвара из своей командировки вернулась, однако дома ее опять не оказалось. Снова срочная работа, как она заверила меня в трех своих сегодняшних эсэмэсках. Я не сомневался в ней, потому что знал, как она мается от безделья, когда в ее департаменте ничего не происходит, она день напролет сидит, просматривает сводки и свежие сообщения из разных концов страны. И видел, как она вся горит и рвется, когда дело у нее есть. Как она готова заниматься им, невзирая, утро ли, день или вечер на дворе. Я и сам такой. Наконец, несмотря на то, что Варя девчонка красивая и видная, я знаю, что она не встречается ни с кем, кроме меня. И не потому знаю, что применял по отношению к ней магические свои способности. Нет, напротив, рядом с ней я, как мог, глушил в себе всяческое ясновидение, старательно превращал себя в обычного человека. Но просто невозможно, считал я, морочить голову человеку и в то же время присылать ему в день три торопливые эсэмэски – с полным игнорированием запятых и прочего синтаксиса:

я скучаю работаю так что даже забываю тебя но все равно скучаю;

Лешенька мчусь на службу появилась оказия может вечером вовремя попаду домой о как хорошо увидимся;

Черт ничего не получится я снова в город на задание люблю целую вечером увы увы не жди!

И я приехал в одинокий дом, в котором только брошенный в углу Варин неразобранный тревожный чемоданчик свидетельствовал о том, что она забегала сегодня утром после командировки. И вообще – что у меня есть жена. Пусть невенчанная и нерасписанная, но – жена.

И я заварил себе на кухне чаю, взял кружку и переместился к своему компьютеру.

Для начала захотелось просмотреть файлы, посвященные Петру-Питеру Горланину. Не потому, что он стал для меня первым звеном в цепочке. Первым, согласно хронологии, оказался утонувший пару лет назад на Мальдивах Харченко. «Американца» Петю я выбрал скорее потому, что в США серьезней нашего относятся к вопросам жизни и смерти собственных граждан. Непродажная полиция, а также независимые средства массовой информации позволяют надеяться, что они заподозрят в гибели Пита нечто неладное (если это неладное было).

Интернет снова оказался для меня прекрасным помощником. «Нью-Йорк таймс» и «Си-Эн-Эн» о гибели в автокатастрофе профессора Gorlanin, правда, не сообщали. Зато в таблоидном издании «Дэйли ньюс» за соответствующие дни заметка о смерти Питера нашлась. Ее затем повторила русскоязычная нью-йоркская газета «Русский репортер». Однако наибольшее внимание к несчастному случаю со смертельным исходом проявило электронное издание «Кингс ньюс», которое, как я понял, делали в порядке собственной практики студенты факультета журналистики нью-йоркского Королевского университета. На следующий день после гибели профессора Gorlanin они посвятили сему печальному факту большую статью. Сообщалось, что автокатастрофа произошла потому, что на пересечении Бродвея с Двадцать третьей стрит профессор, управлявший своей «Тойотой», вылетел на перекресток на красный сигнал светофора и столкнулся с двигавшимся на большой скорости желтым кэбом. Такси следовало порожняком, его водитель был доставлен в госпиталь с ушибами и сотрясением мозга.

Следующая статья на ту же тему извещала, что, по предварительным данным, профессор перед поездкой злоупотребил спиртным. Давалась ссылка на неназванного свидетеля, который говорил, что умиравший Питер Горланин издавал сильный алкогольный запах. В противовес приводилось несколько мнений преподавателей его университета, которые утверждали, что профессор являлся чрезвычайно социально ответственным человеком и никогда не садился за руль, перебрав. Третья заметка реконструировала вечер, предшествовавший катастрофе. Оказывается, Горланин провел его, как рассказали несколько человек, в «Гарлем-баре», расположенном неподалеку от университета на Сто шестнадцатой стрит. Затем он пешком добрался до университетской парковки, сел в свою машину – и отправился навстречу собственной гибели. А вот четвертая статья называлась: «Ищите женщину» – с подзаголовком: «…которая провела вечер с профессором Горланин в «Гарлем-баре». Оказалось – об этом свидетельствовали и официантки, и метрдотель, и посетители – в баре русский преподаватель физики сидел не один. Спустя некоторое время после его прихода в «Гарлем-бар» его спросила девушка, и ей показали столик, где сидит профессор. Девушке на вид лет двадцать пять – тридцать, одета она была просто – в бесформенную майку, которая казалась на пару размеров больше, и в джинсы. Волосы скрывала надвинутая на лоб бейсболка. Похожа она была на студентку-старшекурсницу университета, однако никогда раньше никто из персонала и завсегдатаев «Гарлем-бара» ее не видывал. По-английски она говорила правильно, однако с заметным русским акцентом. А когда села за стол к Горланину, они разговаривали только по-русски. Никто из официантов не понял, о чем идет речь, – но беседа, как подчеркнули все, протекала мирно. Ухаживал ли профессор за своей гостьей? – задавали вопрос журналисты. Единодушным ответом было «нет». Что они ели и пили? Еще до прихода спутницы Горланин заказал тарелку мидий и двойной бурбон. Девушка есть ничего не стала и тоже попросила бурбон и бутылку содовой. Потом они еще пару раз заказали по порции того же напитка, а затем профессор потребовал принести ему целую бутылку «Джека Дэниэлса» и лед. Разговор закончился мирно, Горланин и гостья обменялись, как принято у русских, троекратным поцелуем, и она ушла. Дело было около десяти вечера. Физик сидел в полной задумчивости, попивая свой алкоголь, еще около часа. Когда он уходил, бутылка бурбона оказалась почти пуста. Было очевидно, что профессор пьян – таким его никогда не видел никто из персонала или завсегдатаев «Гарлем-бара». «Смотрите, Пит, – еще предостерегла его метрдотель, – не садитесь сегодня за руль». – «Нет, нет, я поеду на поезде», – успокоил ее мистер Горланин. Что заставило его переменить решение, осталось неизвестным. В той же статье публиковались два фото, сделанных камерами наблюдения в баре. На обоих три четверти лица девушки закрывал козырек бейсболки – кто знает, почему так вышло: то ли случайно, то ли она была осведомлена о расположении видеоаппаратуры и специально прятала лицо. В газете меж тем содержался призыв откликнуться любого, кто может опознать спутницу профессора в тот роковой вечер. На всякий случай извещалось: несмотря на то, что погибший физик и окончил в свое время один из самых засекреченных советских вузов, никакого отношения к работам оборонного характера он не имел – ни в России, ни впоследствии в Америке. Поэтому версия, что причина его смерти – результат шпионских игр, должна быть полностью отметена.

Впоследствии хваткие репортеры «Кингс ньюс» еще дважды возвращалась к этой теме, но сообщили в итоге мало нового. Результаты вскрытия и впрямь показали, что мистер Горланин управлял машиной в состоянии сильного опьянения. На его похоронах, которые состоялись на кладбище городка Бриджстоун, где постоянно проживал профессор, было много гостей из Нью-Йорка: коллеги, студенты, ученики и аспиранты покойного. Никого, кто оказался бы похож на девушку в бейсболке из бара, на церемонии замечено не было. И никто из читателей газеты в дальнейшем так и не смог опознать ее.

Я еще раз задал в поиске фамилию Gorlanin – но больше ссылок не было, расследование университетской газеты окончилось ничем.

Однако не случайно мне показалось, что в гибели Пита и впрямь замешана женщина! Не было ли ее и рядом с остальными умершими?

* * *

Последней по хронологии была смерть Марцевича. Она случилась недавно в Москве, однако ее причина – «от пьянства» в изложении Баринова – показалась мне слишком похожей на кончину нью-йоркского профессора.

На первом этапе мне опять помог Интернет. Из аккаунта погибшего Марцевича в соцсети я узнал, что его последнее место работы – архитектурно-проектное бюро «Тяжпроект». А сайт «Тяжпроекта» поведал, что его офис находится неподалеку от моего на Ордынке и покойный Марцевич работал там заместителем директора. Выходит, моему заказчику он не соврал. Вообще алкоголики часто порядочные люди, честные и чистые – пока не пьют.

Я задумался, под какой личиной мне явиться в «Тяжпроект», а потом сообразил: картины. Марцевич обещал Баринову (по рассказу последнего), что устроит в офисе его выставку. Да, сам он скончался, но, может, идея об экспозиции успела внедриться в умы тамошнего руководства и зажила собственной жизнью? Прикрытие как прикрытие, не лучше, но и не хуже других.

Я позвонил туда, меня долго гоняли от коммутатора к секретаршам и обратно, пока я, наконец, не напал на личного секретаря Марцевича – ее звали Оксаной Николаевной. Я немедленно напросился на встречу с ней.

Идти от моего офиса до «Тяжпроекта» было всего ничего. Прекрасный особняк в старомосковском стиле охранялся ленивыми церберами, которые записали в книгу данные моего паспорта и указали, как найти Оксану Николаевну.

Она оказалась немолода и болтлива, и создавалось впечатление, что она не слишком занята. Незаметно (для нее) разговор с выставки картин, о которой она понятия не имела, соскочил на последние дни жизни Антона Борисовича. Глаза Оксаны влажнели, когда она поминала погибшего. В последний день, который Марцевич провел на работе, ничего экстраординарного не случилось, за исключением того, что боссу позвонила незнакомая девушка. Она представилась: Лиля сказала, что по важному вопросу, но личному, и цель звонка она объяснит Антону Борисовичу сама. Так как шеф оказался на месте и у него не было совещания или сверхсрочных дел, секретарь их соединила. О чем говорили, Оксана не слышала – она не из тех, кто подслушивает.

– Потом я зашла к нему не без умысла, вдруг я напортачила тем, что их соединила. Марцевич не работал, сидел в кресле сосредоточенный и какой-то мечтательный. «Все ли нормально?» – спросила я его. «Да, все в порядке», – ответил он. «А кто звонил?» – поинтересовалась я. «Это к тебе отношения не имеет», – отмахнулся он. А потом вдруг спохватился: сбегай, купи, говорит, мне сегодня к вечеру букет – для девушки, что-нибудь в спокойных тонах, ничего любовного, рублей за тысячу. И закажи мне столик на двоих в «Шароварах». «Шаровары», – пояснила мне Оксана, – это ресторанчик неподалеку от офиса, кормят там вкусно, кухня русская и восточная, у нас директора туда часто ходят обедать или даже на встречи с клиентами. Я все сделала, как он сказал. И букетом, и заказом он был доволен. Ушел в тот вечер – и больше я его никогда не видела, – секретарша шмыгнула носом и промокнула платочком слезу.

История повторялась. Опять мужчина за пятьдесят, кабак, свидание тет-а-тет с молодой девушкой. Мое чутье, похоже, мне не изменило. Однако надо было доигрывать до конца затеянную мной мистификацию с выставкой, и я напросился на разговор с директором «Тяжпроекта».

Директор оказался высоченным типом с лошадиным лицом. Довольно быстро мы выясняли, что Марцевич ничего ни про какие картины не говорил и устраивать выставку в своем особняке «Тяжпроект» не собирается. Мне и самому это было не нужно.

Я спросил задушевно:

– Марцевич – мой друг; скажите, как он погиб?

Директор сморщился:

– Ну, раз он ваш друг, вы должны знать о его несчастной слабости, – он выразительно щелкнул себя по горлу, – вот он держался-держался, а потом вдруг запил.

– А что конкретно стало причиной смерти? – настаивал я. – Сердце? Бытовая травма? Печень?

– Диагноз был сердечная недостаточность. Нашли его на четвертый день на лавочке в сквере. К нему долго никто не подходил – он был весь вонючий. А когда проверили, сердце уже не билось. В свидетельстве о смерти так и записали, если я не ошибаюсь: острая сердечная недостаточность.

Следующим пунктом моей программы стал ресторан «Шаровары». Его интерьер представлял собой чудовищное смешение русского и среднеазиатского стиля: стены под избу, циновки, керосиновые лампы и ширмы с узорами. Официантки, все как одна, были восточного вида, в тюбетейках и шальварах. Официанты, напротив, – русаки в красных косоворотках и смазных сапогах. Я попросил провести меня к администратору. Представился другом покойного Марцевича. Предъявил его фотку, скачанную из Интернета. Администраторша оказалась милой и теплой, как тетушка из провинциального городка.

– Да-да, я знаю, знаю, что он умер, такое горе! Если б я ведала, что он запойный, – сама бы первая распорядилась ему не подавать. Мы тут с ним намучились, он и засыпал за столом, и в одних носках по залу расхаживал, и официанток пытался за попы хватать. Самый прямой путь ему был, конечно, в полицию. Но жалко за таким наряд вызывать, и, сами понимаете, реклама для заведения не слишком хорошая. Ну, выяснили в конце концов его адрес, взяли наличные у него в портмоне, вызвали такси, оплатили три счетчика, чтобы домой его водитель довез да на этаж поднял. А он – я потом с таксистом разговаривала, душа все равно за таких болит, – как к дому подъехали, выскочил из машины и, не дожидаясь шофера, куда-то в ночь умчался. А потом дня через три я узнаю: умер…

– Он ведь с девушкой был? Не с этой ли? – я показал карточки, распечатанные с сайта «Кингс ньюс», на которых в двух ракурсах была изображена девчонка, сидевшая за столиком «Гарлем-бара» в последний вечер Пита Горланина.

– Да разве здесь кого узнаешь! – хмыкнула администраторша. – Но девушка точно была. Миленькая, лет тридцати, в шляпке с вуалью (что странно), но при этом в джинсах. Он ей букет подарил, вазу они еще для него просили.

– А с официантом, что столик обслуживал, можно поговорить?

Тетушка подозвала парня-официанта, но меня наедине с ним ни на секунду не оставила. И тот почти на все мои расспросы отвечал недоуменным пожатием плеч.

– Он как-то эту девушку называл? Имя ее вы слышали? Он за ней ухаживал? Какие темы они обсуждали? Он пил спиртное с самого начала? Или все понеслось после определенного события или тоста?

И только тут парень в атласных синих шароварах и красной косоворотке воскликнул:

– Да! Я им горячее сервировал, а он как воскликнет: «Это надо отметить! Неси, – говорит мне, – дорогой товарищ, нам бутылку шампанского, да французского, «Вдову Клико»!» Мы тут потом с ним намучились. Еще и тяжелый, гад.

– Юрий, ты о покойнике говоришь, – сухо сделала замечание администратор.

– Ой, извините.

– Ступай, Юрий, дальше я все рассказала.

В конце нашего разговора я решил, что администратор размякла настолько, что можно ее попросить:

– А вы могли бы показать мне записи с ваших камер видеонаблюдения за тот вечер? – Однако она решительно отрезала:

– Ни в коем случае. Это нарушает нашу приватность, поэтому – только по санкции прокуратуры или по решению суда.

– Боюсь, эта девушка замешана в серьезных преступлениях… – сделал еще одну попытку я.

– Об этом пусть у прокуратуры голова болит, полиции и следственного комитета, а не у нас с вами.

Да, тетушка из ресторана «Шаровары» оказалась милой, но с железным стержнем.

Я максимально вежливо распрощался с ней.

А пока ехал домой, думал: мое озарение о том, что в смертях пятидесятилетних мужчин замешана женщина, пока блестяще подтверждается. Но как мне действовать дальше? И как обезопасить моего клиента – художника Баринова?

Кирилл Баринов

Я не перестаю радоваться, что живу один. Я сам себе хозяин – это важно для художника. Делаю что хочу, когда хочу и как хочу. И никто мне не указ. К примеру, дома не ночевал, вернулся поздним утром – и никто мне дырку в голове не сверлит, ни перед кем извиняться не нужно, ни цветами заваливать, ни на коленях стоять. Да, случилось грехопадение с девчонкой на двадцать лет моложе меня – но исповедоваться мне ни перед кем не обязательно, достаточно залезть в ванну и как следует смыть под душем все запахи и прикосновения случайной знакомой.

А потом завалиться спать. Делить постель с кем-то – прямой путь к бессоннице и недосыпу. Моя новая знакомая Лена ночью постанывала во сне, всхрапывала, ворочалась, разбрасывала свои руки-ноги. Надо было еще вечером от нее удрать – правда, тогда не было бы утреннего прощального секса – да и бог бы с ним. И с этой Леной тоже. Надеюсь, больше мы с ней не увидимся. Не то чтобы она мне не понравилась – все произошло качественно. Но чувствовалось послевкусие – неловкость, будто волосы в парикмахерской за воротничок забились. Слишком мы разные: и по возрасту тоже.

Меня по жизни всегда привлекали женщины старше себя. Только раньше, когда я был молодым, это часто выглядело неловко. И они чувствовали себя неудобно, и я с ними был словно не в своей тарелке, многие отказывались со мной в люди выходить: еще бы, мне двадцать семь – двадцать восемь, а ей за сорок; тем более времена были пуританские. Если ты лет на десять-пятнадцать младше своей спутницы, косые взгляды и кривотолки обеспечены на полную катушку: «Позор! Да она ему в матери годится! Она купила его, как игрушку!» Не объяснять же каждому, что тебе просто нравятся женщины в возрасте! Сейчас общественное мнение более снисходительно к различным извращениям (каким у нас по-прежнему считается солидная в летах разница Ж по отношению к М). Но все-таки пример Мадонны или Деми Мур, которые имеют любовников в два раза моложе себя, многому отечественных ханжей научил. Да что там за три моря ходить! Достаточно на нашу певицу-приму посмотреть и мальчика-пародиста рядом с ней. И хотя в последнем случае меня не оставляет мысль о нарочитости и неискренности чувства, все равно – всегда есть на кого кивнуть: элита может – значит, и мне дозволено.

Хотя лично для меня вопрос женского превосходства в возрасте плавно разрешился сам собой – по мере нарастания моего. Я, признаться, боялся, что с ходом лет со мной случится обратный процесс и меня в один прекрасный день пробьет на молоденьких. Но нет! Вкусы мои остались прежними. Как мне нравились женщины бальзаковского возраста – так и продолжают (слава богу) нравиться. Нет, я, разумеется, пробовал налаживать тесные связи с молоденькими – порой чисто из спортивного интереса. Конечно, у них есть определенные преимущества по сравнению со зрелыми дамами. Главное из них (и, пожалуй, единственное) – упругость. По части эластичности всяких там частей тела (и кожи в целом) молодые козочки, конечно, выигрывают. Все-таки ни пластическая хирургия, ни массаж, ни физические упражнения не обеспечивают в полной мере той пружинистости, какую способна придать молодость. Впрочем, и здесь дело вкуса. Недаром в Германии огромной популярностью пользуется вино из чуть подвядшего винограда, слегка тронутого морозцем. Оно отменно сладкое, играет и сносит крышу так, что никакому божоле и не снилось. Поэтому и мне более по сердцу, честно говоря, чуть провисшие и слегка дряблые прелести женщин в самом соку. А чем еще, помимо тугих ляжек и груди, могут похвастаться юные особы? Какие у них преимущества перед созревшей и даже слегка перезрелой дамой? Малолетки (то есть девушки с восемнадцати до тридцати) глупее, капризнее, самонадеяннее, требовательнее, утомительнее, болтливее, алчнее, бескультурнее, вульгарнее, высокомернее, жестокосерднее, избалованнее, ленивее, лживее, несдержаннее, нахальнее, невоспитаннее, несговорчивее, норовистее, равнодушнее, разболтаннее, стервознее, самонадеяннее, тупее, фальшивее и холоднее, чем женщины за сорок.

Опять-таки с молодыми просто скучно. Перегреешься, пока с ней наладишь контакт. Скажешь ей, например, о законченной работе: Мы строили-строили и, наконец, построили» – она обязательно спросит: «Ты о чем это?» Бросишь: «Походка плавная, от бедра» – снова смотрит недоуменно.

Иное дело, девушки пожившие и созревшие. С ними всегда легче договориться. Ты с ними на одной волне. У них нет дурацких иллюзий. Они не с одним мужчиной имели в своей жизни дело (многие из встреченных ими мужиков оказывались, конечно, подлецами и стервецами), не одну слезинку пролили и не одно препятствие преодолели – вот они умеют ценить любовь. И надежного мужчину рядом. У них нет ложных иллюзий и завышенных притязаний, они не разводят тебя на дорогие подарки, не утомляют болтовней и не бравируют собственными недостатками. Они умны, чутки и способны тебя услышать, они могут приготовить ужин чуть не из топора и устроить романтическое свидание хоть на заброшенной поляне. К тому же современные достижения физкультуры и спорта, моды, косметологии, массажа и пластической хирургии делают из них и внешне настоящих конфеток. Взять вышеупомянутых Мадонну или Деми Мур. Или Шэрон Стоун. Или новую звезду Робин Райт из сериала «Карточный домик» – сорок семь лет, а сама, ах! Да хотя бы взять наших! (Я прошу меня правильно понять: я стольких женщин перечисляю не потому, что они лично мне нравятся – отнюдь! Просто это пример: как можно одновременно иметь богатую биографию и шикарно выглядеть.) Наши очень подтянулись и в прямом и переносном смысле, я сейчас называю фамилии почти наугад только тех, кто мелькает в телевизоре: Лолита, Навка, Заворотнюк, Орбакайте, Светлана Журова, Анжелика Варум… А ведь всем им, за малым исключением, хорошо за сорок. Или уж, в крайнем случае, сильно под сорок, как Навке. Да что там! До сих пор еще очень даже хороши, на мой вкус, бабушки Лариса Долина и София Ротару, а также политик Хакамада.

Да и общий уклад жизни поменялся. Евгению Онегину было двадцать с небольшим, а он на фоне Ленского, Ольги, Татьяны почти старик. Люди в девятнадцатом веке до тридцати могли многое успеть, а потом умирали. Сейчас предлагается тинейджерский возраст, то есть подростковый, распространить до двадцати пяти. И правильно! Бальзак дал определение одноименному возрасту в своем романе «Тридцатилетняя». Сейчас «бальзаковки» начинаются с сорока пяти и кончаются (наверное) в семьдесят.

Вдобавок никто, я надеюсь, не сомневается, что те, кому около сорока, а то и пятидесяти, в постели зажигают так, что никакой малолетке, топорной и замороженной, и не снилось! Женщины в летах получают от секса истинное удовольствие – и это очень приятно мужчине, которому посчастливилось оказаться рядом!

…Я проснулся в своей постели ближе к четырем дня и решил, раз пошла такая пьянка, объявить сегодняшний день выходным. Я не спеша пообедал. (Готовлю я себе сам, и, как говорят, довольно прилично. А если нет охоты кашеварить, хожу в кафе или рестораны.) Потом сделал себе тарелку сыров, открыл бутылочку бордо и пошел кайфовать на диван в гостиной перед своей полутораметровой плазмой. Любое супружество – искусство компромисса, а оба моих брака заключались в том, что постоянно приходилось уступать и отступать именно мне. И лежать в собственной квартире с бутылочкой красного перед зомбо-ящиком мне наотрез и напрочь запрещали обе супруги. Первая оттого, что художник должен работать, семью обеспечивать; вторая – потому что алкоголь вреден, а от сыра растет живот. Однако, я подозреваю, суть заключалась в том, что ни одна женщина просто не может терпеть расслабленно валяющегося на диване мужчину. Лежать ты должен только рядом с ней – или, в крайнем случае, во имя ее!

И вот я смотрю про тигров на «Нешнел Джеографик» и смакую «медок» и сыр бри, когда раздается телефонный звонок. Звонит Лена – а ведь я не оставлял ей никакого своего телефона, ни мобильного, ни домашнего. Однако это она, и я сразу узнал ее голос. Голос у нее очень кокетливый – с похожими интонациями некогда разговаривала Лидия.

– Приве-ет, – пропела девушка, – ты у меня ничего не забыл?

– А как ты мой номер узнала?

– Кто рано встает, тому бог подает.

– Ты что, мой мобильник ночью прошерстила, пока я спал?

– Бинго! – засмеялась она. – Кирилл Баринов получает первый балл.

– Ты и фамилию мою знаешь?

– А вот не надо разбрасывать по чужой квартире документы на машину. Как ты теперь без них, бедненький? ГИБДД не тормозит?

– О, черт! Я оставил их у тебя.

– Вот именно. Подъезжай, заберешь.

– Не могу, я выпил.

– Хочешь, я к тебе сейчас приеду?

– Нет!!

– А что ты так напрягся? – засмеялась она. – Ты мне наврал? Ты женат?

– Просто нет настроения сейчас ни с кем встречаться.

– Даже со мной? – промурлыкала она.

Я чуть не передумал, но твердо молвил:

– Даже с тобой.

– Тогда придумай сам, как заполучить назад свои документы. Если тебе нужна информация для размышлений, я люблю средиземноморскую кухню. А мой номер у тебя сейчас определился. Созреешь, звони!

Воистину человек предполагает, а бог располагает.

Я не собирался больше с Еленой видеться, но пришлось назавтра позвонить ей и назначить встречу в таверне «Венето» – что поделаешь, раз я оказался такой шляпой. А Лена в ходе встречи была столь милой, что вскоре мы переместились ко мне домой. Ей понравилась моя берлога, вся увешанная картинами – непроданными, либо теми, что мне жаль было продавать, либо подарками друзей. Она остановилась у самой первой, которую я сохранил, – были ведь очень неплохие предложения, невзирая даже на то, что работа юношеская, карандаш не слишком уверен, замечу, выполнен набросок с большим чувством. Запруженная площадь перед театром на Таганке, большая фотография Высоцкого, выставленная в окне, очередь, уходящая вдоль белорубашечных милиционеров вдаль, к Котельникам, – и перед входом, в центре седовласый Любимов, что-то втолковывающий милицейскому генералу. Мы видим сцену, словно воспарив над нею, и рядом, в вышине, плавает ангел с женским лицом.

– А это кто? – спросила Лена, указав на портрет Лидии.

– Одна моя знакомая тех времен.

– Это похороны Высоцкого?

– Да. А как ты догадалась?

– Мне мама рассказывала. Она тоже на них была.

И в этот самый момент – вы не поверите, но в жизни и впрямь бывают странные сближения! – у меня зазвонил мобильник. Номер был незнакомый, и я взял трубку.

– Добрый вечер, – сказал женский голос, – Кирилл? – Эту интонацию я узнал бы из миллиона, хотя не слышал ее тридцать с лишним лет. Мне, наконец, позвонила Лидия.

– Рад тебя слышать, – сказал я, отошел к окну и отвернулся от Лены. Мое подсознание тщательно отгораживало Лидию от нее.

– Как ты поживаешь? – спросил голос в трубке.

– Все неплохо.

– Ты хотел со мной встретиться.

– Да, хотел и хочу.

– Завтра в обед тебя устроит?

– Запросто.

Мы договорились с Лидией о рандеву. Я знал, что с ней виделся Данилов, но специально не расспрашивал его о ней, потому что не терял надежды с Лидой повстречаться и составить собственное впечатление. И вот шанс представился.

– Старая любовь? – понимающе мотнула головой Лена, когда я завершил свой разговор с Лидией.

– С чего ты взяла?

– По твоему лицу видно.

– Уж не знаю, насколько это любовь, – усмехнулся я, – но то, что старая, точно.

* * *

Лидия, как и намекал мне Данилов, и впрямь оказалась необъятных размеров. Ничто, как говорится, не предвещало в восьмидесятом олимпийском году, что она настолько распустится. Была ведь просто немного ширококостной, этакий грибок-боровичок, и вот на тебе. Правильно говорят: то, как человек выглядит в двадцать, заслуга природы и мамы с папой – но как он смотрится в пятьдесят, на девяносто пять процентов зависит от него самого. Тем более сейчас, когда полно спортивных залов, Интернет пухнет от диет и рецептов здорового питания, а в супермаркетах целые стеллажи полезных и малокалорийных продуктов. В Белокаменной, как в Нью-Йорке, слово «толстяк» постепенно превращается в синоним неудачника.

Поэтому все прежнее желание, что я тридцать лет испытывал в своей памяти к Лидии, исчезло, когда мы повстречались, без следа. И я впервые мог говорить с ней на равных – мне сейчас ничего от нее не было нужно: ни секса, ни любви.

Мы сделали заказ: я бизнес-ланч, она мороженое. И она меня с ходу ошарашила.

– Со мной встречался какой-то молодой человек. Это от тебя?

– Он разве сказал, что от меня? – сделал я лицо кирпичом.

– Он говорил, что приехал из Америки, рассказывал о Пите, но мне показалось, что больше всего интересовала его я сама и моя личная жизнь. – Она значительно, с чувством прежнего превосходства оглядела меня.

– И что из этого следует? – холодно поинтересовался я.

– Так как это совпало по времени с твоим звонком мне, я подумала, что на самом деле мной интересовался ты.

– Если два события совпадают по времени, это вовсе не значит, что они связаны.

– Ладно, проехали.

Она своими наездами на меня словно хотела восстановить сложившийся в восьмидесятом статус-кво: она в нашем дуэте лидер, а я проситель и оправдывающийся. Мне не хотелось ей возражать, пусть считает, как ей угодно, наверняка это наша с ней последняя встреча. Даже при всей моей любви к женщинам в летах.

– Я и впрямь хочу о тебе больше узнать, – широко улыбнулся я. – Как твоя жизнь сложилась?

– Тогда, в восьмидесятом, вы все меня бросили…

– Кто это «мы»?

– Ты. И Петька… И мне пришлось выйти замуж за Харченко. Сначала все шло хорошо, но потом что-то разладилось, и пошло все хуже и хуже… Он ведь из номенклатурной семьи, ты знал?

– Нет, – искренне ответил я и наконец-то, спустя тридцать лет, догадался, почему Харченко взяли тогда в нашу блатную бригаду – хотя он не отличался никакими талантами: ни музыкальными, ни художественными, ни артистическими. Видать, высокий родитель-покровитель замолвил за него словечко перед тогдашним командиром нашего отряда – а может, тот и сам знал, что у Харченко есть покровители, и решил от греха подальше оберечь дитятку.

– Мой свекор тогда в министерстве начальником главка был.

– Большая должность. Понимаю, почему ты выбрала в качестве мужа именно Харченко.

– Вот именно, – ощетинилась она. – Женщина, знаешь ли, в любом возрасте думает о своих будущих детях. И потому выходит не за нищих голодранцев, которые птенца выкормить не в силах, а за людей надежных.

Пикировка и выяснение отношений – спустя тридцать лет и три года – не входили в мои планы, и потому я поинтересовался довольно миролюбиво:

– И как ты с ним?

– Поначалу все шло прекрасно. Мой свекор тогда и Семена пристроил на работу, и меня. Его родители трехкомнатный кооператив нам купили. Ну, Харченко мой тут раздулся от гордости и посчитал, что я ему теперь по гроб жизни должна ноги мыть и воду пить. Я долго его терпела, в основном ради дочери…

– У вас дочка родилась?

– Да, в восемьдесят первом, назвали ее Лилей. Слава богу, больше с ним детей у меня не было… Словом, я терпела-мучилась, а потом настали новые времена, все советское стало рушиться, деньги обесценились, зарплату задерживали, кошмар! Все крутились, кто как мог, – но не мой Харченко. На любое предложение – извозом частным заняться, челноком в Турцию поехать – гордо отвечал: «Я дипломированный инженер-электрофизик и должен делать свою работу!» В общем, мы разошлись, он собрал свой чемоданчик и ушел, джентльмен… Лильку против меня настраивал…

– А как потом его судьба сложилась? – Конечную точку в судьбе Семы я знал: смерть в волнах на мальдивском острове, куда он отправился с любовницей втайне от новой жены. Но вот что в жизни Харченко происходило в промежутке между уходом от Лидии и кончиной? Каким путем он все-таки взошел на гору?

– Папаша его, конечно, не бросил, – скривила губы моя собеседница. – Такие не тонут. Пристроил свекор моего Харченко в концерн атомный, быстро вывел в начальники… Ты слышал, как он погиб?

– Да, мне рассказывали. А что твоя дочка?

– Лиля? Мы не общаемся.

Это поразило меня. Мне показалось, что я ослышался. Я никогда про такое не слышал: чтобы мать не поддерживала отношений с взрослой дочерью. Такое бывает?!

– Как это получилось? – я был искренне поражен.

– На Лилю очень сильно влиял мой Харченко. Я, к сожалению, слишком поздно это поняла. Он ей сумел внушить настоящую ненависть ко мне, представляешь? Постоянно я с ее стороны слышала недовольство. Вечно претензии, свары, укоры. А в один прекрасный день она хлопнула дверью и ушла от меня, стала жить отдельно. Я ее удерживать не стала – выросла девица, институт окончила, взрослая, считай.

– Может, мальчик на нее отрицательно влиял?

– Да какой там мальчик! Муж мой бывший на нее влиял, хотел, видать, таким образом мне отомстить. Представляешь, Лилька даже в суд на меня подавала, хотела квартиру отхапать. Я пошла на мировую, и мы с ней разменялись и разъехались, но я ей сказала: ноги твоей в моем доме больше не будет! С тех пор лет семь мы не общаемся.

– Да, неприятная история.

– А как ты поживаешь? – увела она разговор в сторону. – Женат? Разведен?

– Я тоже первый раз женился довольно быстро, в восемьдесят пятом. Помнишь, как в те времена парней спрашивали: ты женишься по любви, взаимности или как честный человек? Так вот, я женился как честный человек. Сын родился в восемьдесят шестом, он по моим стопам не пошел, ни по физике, ни по рисованию. Получил экономическое образование в Манчестере, хоть и трудно было, работу в Лондоне нашел. Но мы с ним отношения поддерживаем. Раз в неделю обязательно по скайпу переговариваемся.

– А что у тебя было дальше?

– Супруга номер два. Прожили восемь лет. Детей не было. А что у тебя после Харченко?

– Был и второй муж и сын. Супруг сильно старше меня – в общем, он… – Она хлюпнула носом. – …Умер. Теперь мы живем вместе с сыном.

Она протянула мне бумажник с фотографией: там здоровенный красивый парень обнимал за плечи постаревшую и потолстевшую Лидию, растроганную мамашку.

– А дочки снимка нет? – спросил я не без умысла. Почему-то вдруг закралось в голову, что она может быть похожа на мою новую знакомую по имени Лена. Я-то ее документов не видел.

Мою собеседницу аж передернуло. «Нет, – скривила она губы. – Дочкиного фото у меня нет». И опять переменила тему, ставшую ей, вероятно, неприятной.

– А ты знаешь, что случилось с нашими мальчиками? Теми, что были с тобой и Петькой в Зурбагане?

– Пильгуй, Кутайсов, Селиверстов? – переспросил я.

– Да, а теперь еще и Марцевич.

– Жалко их. А почему, как ты думаешь, – я в упор поглядел ей прямо в глаза, – все они погибли? Почти одновременно? Чуть не в один год?

Что-то в лице ее дрогнуло: мне показалось, что-то она знала или подозревала. Но сказала с убежденностью – пожалуй, даже излишней, с определенным перебором:

– Представления не имею, отчего так случилось.

– Почему именно сейчас? – продолжал настаивать я. – И почему – они?

– Откуда мне-то знать? – она вроде даже немного рассердилась.

– Скажи: а твой первый муж, Харченко – он ведь утонул? Там не было никакого криминала?

– Нет, – сказала она с чрезвычайной уверенностью. – Он тонул на виду у всего пляжа. И его тогдашней любовницы.

– А как же спасатели? Не в России ведь дело было, не на диком пляже?

– Они там, мальдивцы, еще меньше работать любят, чем наши. Спохватились, говорят, бросились, вытащили. Но было уже поздно. Откачивали – но не спасли.

– Но раз рядом с Семеном была тогда любовница – она ведь могла ему что-нибудь в коктейль подсыпать. Или попросту подпоить.

– Ты всегда был фантазером, Кирилл. Пятидесятилетнему мужику не надо с двадцатилетними трахаться – вот у него сердчишко и не выдержало.

– Он, наверное, богатое наследство оставил?

– Да, говорят, в последнее время получал Харченко много. И чиновник был не из последних. Наверняка откаты брал, я его как облупленного знаю. Дом, говорят, роскошный оставил, две или три квартиры.

– А тебе ничего не перепало?

– С какой стати? По закону разведенной жене никогда ничего не светит.

– А Лиле досталось? С дочерью ведь не разводятся.

И снова что-то передернулось в лице Лидии.

– А про нее-то мне откуда знать?! – с преувеличенным, как мне показалось, жаром опять ответила она. – Я ж говорю: мы не общаемся.

Мы поговорили еще минут десять про работу, про поездки за границу.

Ничего в моем сердце ни разу не дрогнуло: слишком уж нынешняя Лидия отличалась от той, прежней. Ничего общего, разве что тембр голоса, но все равно он звучал не кокетливо и не зазывно, как в молодости, а больше устало или раздраженно.

Алексей Данилов

Варя иногда помогала мне в работе. Но не в этот раз. Она страшно занята своим делом – не знаю каким. Пропадает целыми днями, а бывает – и полночи прихватывает. Я ее не ревную – но скучать скучаю. И жалею. И понимаю, что ей не до моих проблем.

И еще я думаю о Вариной попытке взять меня на слабо. Может, мне и впрямь следует потренироваться, чтобы научиться преодолевать разнообразные защиты и проникать в нутро любого человека даже помимо его желания? Может, она права? Я, как экстрасенс, далеко не совершенен? И мне надо доказать, что я умею действовать, когда мне сопротивляются? В любом случае, чтобы просить помощи у своей гражданской жены, время для меня сейчас не самое удачное.

Оставалось действовать соло, идти по списку – от простого к сложному. Последним погибшим из тех, кто жил в Москве, был актер Селиверстов.

Я залез на сайты отечественных желтых газет. Что они писали в дни, последовавшие за смертью артиста? На первый взгляд, никаким криминалом не пахло. На второй – тоже. Да, Селиверстов проживал последнее время в одиночестве – снимал однокомнатную квартиру на Юго-Западе. Но из семьи он формально не уходил, на развод не подавал. Жена в своих заплаканных интервью утверждала, что, будучи один, он – тонкая артистическая натура – лучше мог готовиться к спектаклям и съемкам.

И вот однажды он вдруг перестал отвечать на телефонные звонки. Не пришел в театр на репетицию – хотя прежде за ним прогулов никогда не замечалось. Сразу позвонили супруге – та немедленно бросилась в квартиру мужа, у нее был запасной ключ. Вошла – и обнаружила благоверного лежащим на ковре в гостиной/спальне. Он не дышал.

Коллеги по театру и по съемкам ничего не рассказывали о его любовных приключениях и походах налево. В том смысле, что, наверное, они были, но толком никто ничего не знал и утверждать не мог. А может, не считал нужным откровенничать. Выпивал ли Селиверстов? Случалось, рассказывали друзья, однако обычно вел себя спокойно, не дебоширил. Аналогично отзывались и новые соседи: никаких криков или скандалов из квартиры не доносилось. В оргиях и попойках замечен не был. Да, позвякивало, бывало, что-то в пакетах по вечерам, когда Селиверстов возвращался из театра домой. По утрянке видывали его красноватым и слегка опухшим. И в тапочках к ближайшему ларьку, случалось, он бегал. Но если Виталий и пил, то культурно, интеллигентно, без безобразий.

О возможных женщинах актера жильцы тоже высказывались осторожно – вроде и не было никого. А может, жена захаживала? Или все-таки посторонние приходили какие? Но, может, и не к нему вовсе, а к Нахальцеву с пятнадцатого этажа – вот там настоящий притон устроили. Во всяком случае, вдвоем с дамочкой несчастного Селиверстова никто не видел. Ни перед кем он дверцы машины или парадную не растворял. А кто к нему в дверь звонил, с каких сайтов девочки, из каких агентств и эскорт-услуг – о том история умалчивает. Кто их толком видывал?

Спустя пару дней появилось медицинское заключение. Газета «ХХХ-пресс» даже опубликовала его фотокопию. Согласно ему, актер погиб от острой сердечной недостаточности. В крови его обнаружено количество алкоголя, соответствующее паре стопок коньяка (или паре стаканов сухого). Смерть наступила среди ночи, около четырех утра. Артист хотел, видимо, вызвать «Скорую» (или жене позвонить), да трубка выпала из его рук.

Потом, примерно через полтора месяца, вышел и окончательный вердикт судмедэкспертов – он был более углубленный, однако в общих чертах повторял первый патологоанатомический эпикриз. Перевести на русский его можно было незатейливо: стало плохо с сердцем. Весьма распространенное явление среди мужчин за пятьдесят, особенно тех, кто рыпается: уходит из семьи, пьет и (возможно) встречается с молоденькими женщинами.

Печальная история.

Когда-то я говорил, что ни с какими изображениями, а тем паче интернет-сайтами работать не могу. И мошенник тот, кто берется по фотографии определить местонахождение пропавшего человека или причину его смерти. Однако не требовалось никакого третьего глаза, чтобы заключить, что история гибели Селиверстова попахивает враньем – слишком она была благостной. А может, наткнувшись на женские следы в делах о смерти Марцевича и Горланина, я стал чересчур подозрительным? В любом случае, я решил: надо поговорить с женой актера – то есть, виноват, уже с вдовой.

Из тех же бульварных изданий я узнал, что супруга Селиверстова была гримершей и работала в основном на телевидении в Останкине – хотя случались у нее, конечно, левые подработки: в рекламе и на кабельных телеканалах. Гримерша и актер – устойчивое сочетание в артистических кругах. Как артистка и режиссер (или, по новому времени, артистка и продюсер). Молодые девочки, труженицы гримуборных, охотно влюбляются в премьер-актеров в вальяжном возрасте. А те, в свою очередь, находят в их объятиях отдохновение от стервозных и взрывных партнерш по сцене и экрану (с которыми обычно начинают свою семейную биографию). Вот и у Селиверстова с гримершей длился третий брак. О нем отзывались как о довольно стабильном – он продолжался лет двенадцать. Хотя, похоже, Актер Актерыча догнал-таки бес, уязвил в ребро – а как иначе расценить его эскападу со сниманием однокомнатного убежища?

Звали молодую вдову Ксенией, и фамилию свою девичью она, конечно, двенадцать годков назад поменяла, стала Селиверстовой. Я поехал к ней в Останкино. Не знаю почему, но был я уверен, что найду ее именно там. И не упрекайте меня в излишнем рекламировании собственных сверхспособностей. Я убежден, что любой человек при небольшой тренировке, а главное, веря в себя, способен заранее оценить: насколько успешным будет его предприятие. А я опять-таки смогу потренироваться в том, в чем я, по мнению своей прекрасной сожительницы, не преуспеваю – в экстрасенсорике в условиях противодействия.

Первая преграда ждала меня на входе. Рамка металлоискателя, турникет, а рядом секьюрити с автоматом. Достаточно было полминуты, чтобы увидеть, что стоит он совсем не для проформы и проверяет пропуска весьма внимательно, у кого разовые, обязательно просматривает паспорт. Я подумал, что полицейских, даже сержантов, учат, как утверждает Варя, элементарным вещам – как ставить защиту и прочее, – и решил практиковаться на менее бдительных церберах. Подошел к окошку бюро пропусков. Широко улыбнулся, протянул паспорт девушке, устанавливая с ней контакт: «Я к Ксении Селиверстовой». – «Вам заказано?» Самое главное тут: самому быть уверенным, что да, заказано, меня ждут не дождутся и давным-давно выписали пропуск. Девица скользнула взглядом вдоль длинного ряда фамилий, а я представил, что там значится ровная строчка: Данилов Алексей Сергеевич.

Все удалось. (Получай, Варвара! Не премину рассказать тебе о своем успехе.) Девушка выбросила на конторку мой паспорт и квиток разового пропуска. Сержант на входе паспорт, вплоть до регистрации, старательно проверил и открыл турникет. По ходу дела я подумал, что если бы мне не удался трюк с сотрудницей бюро, я бы постарался записаться в Останкино на массовку. Или выловить Ксению возле ее дома. Или на левой, менее охраняемой съемке. Ищущий да обрящет.

Телевидение поразило меня размахом. В буфете у входа не было ни единого свободного столика – а ведь это явно не единственная пищевая точка в телецентре. Толпы массовки бродили по второму этажу, в них ужами ввинчивались и проскакивали важные аборигены. Кое-кого, примелькавшегося на экранах, неофиты отлавливали и заставляли фотографироваться. Я не узнавал никого. Найти нужного человека в таком муравейнике казалось делом невозможным – но я его все-таки отыскал (Варя, я заработал еще один балл!). Причем сделал всего две ошибки. Сунулся в дверь, там оказалась студия, и меня послали в гримерный цех. В цеху выяснилось, что Ксения Селиверстова здесь, но работает в другом помещении. Я проник туда – и сразу девушку узнал (по фотографиям в бульварной прессе). Она укладывала прическу какому-то важному краснорожему типу. Молодая леди оказалась примерно моей ровесницей, чуть за тридцать. И притом она была беременна – месяце на шестом. Не стоило спрашивать, от кого ребенок. У таких преданных он мог быть только от законного супруга. Бедняжка.

Подбежала заполошная женщина с рацией в руках, спросила меня: «Вы на грим?» – «Нет, просто жду подругу», – счел нужным осторожно ответствовать я. «Куда провалился этот мой герой?! – риторически воскликнула помощница. – Ни на минуту нельзя оставить!» Я бы смог, наверно, убедить и ее, и всех вокруг, что да, я герой, я участвую в съемках. Однако зачем такие сложности?

Краснорожий вышел, бросил на меня величественный взгляд и расстроился, что я его не узнал. Я вошел в комнату – Ксения как раз потушила многочисленные лампы у своего зеркала и складывала кисточки и тюбики в кофр. «Вы Селиверстова?» – спросил я. «Да, а вы кто?» – «Нам надо поговорить. О Виталии». Ее глаза мгновенно стали наливаться слезами, и я отправил Ксении мощный успокоительный посыл: «Нет, нет, Виталий не умер, он просто уехал и скоро вернется – в виде этого маленького комочка, что сейчас у тебя под сердцем, и тогда он будет принадлежать только одной тебе, ты будешь ухаживать за ним, прикладывать к груди, мыть, улыбаться ему и разговаривать». Мое сообщение-транквилизатор, видимо, достигло цели – потому что женщина вдруг просияла, хоть и сквозь слезы.

В гримерке, в стороне за другими креслами, другие женщины колдовали над клиентами, и все они стали метать на нас любопытствующие взоры той или иной интенсивности. «Пойдемте», – сказал я, и Ксения покорно отправилась со мной.

Казалось, в телецентре не найдется ни единого безлюдного места, однако Селиверстова была здесь старожилом, она отыскала кафе, где тусовалась рабочая косточка. О том свидетельствовали цены – весьма щадящие. Вдобавок тут напрочь отсутствовали люди, изображающие небожителей. За столиками сидели помрежи, осветители, младшие редактора. Ели растворимый суп или бифштексы. Пили трудовое пиво. Я заказал травяной чай беременной, а себе кофе. Потом, когда мы уселись, я без предисловий сказал в утвердительном тоне: «В смерти Виталия замешана женщина». Слезы хлынули из глаз юной леди водопадом, а потом она стала рассказывать.

11 февраля сего года

Реконструкция Алексея Данилова по рассказу Ксении Селиверстовой

Я на работе была, но, когда мне позвонили, конечно, сразу помчалась туда, к нему на квартиру. Попросила меня подменить, наплела с три короба. Я уже тогда от Виталика на третьем месяце была, но ему ничего не говорила, так он, бедненький, и не узнал… По пути я ему, конечно, звонила – и на мобильный, и на городской, однако оба номера не отвечали. Я примчалась, стала в дверь названивать – не открывает. Я сразу заподозрила неладное.

У меня был свой ключ, я им дверь отперла, захожу. А у него перестроенная квартира была: комната и кухня в одном помещении. Стол накрыт на две персоны, стоит початая бутылка вина, шампанское допито, фужеры. На бокале следы помады. Накурено, в пепельнице окурки от дамских тоненьких сигарет. А на диване он. Мертвый и уже холодный. А самое главное, на полу шприц израсходованный валяется, на руке следы укола. Но я ведь знала, уверена была: Виталик никогда, никогда не кололся! Он вообще наркотики даже не пробовал! Ну, пару раз, может, в юности ганжу покурил, и – все! Он и мне говорил: я слишком от всяких химических веществ зависимый, не хочу даже начинать, вдруг подсяду, хватит с меня и спиртного с куревом! И я уверена, просто уверена: ничего он не кололся! Кто-то его отравил, подставить хотел. Какая-то гадина, сволочь какая-то, мерзкая тварь.

Я, конечно, поревела, а потом решила: не бывать тому, чтобы имя моего мужа, отца моего сыночка, моего Виталика, газеты отвратные и телепередачи паскудные полоскали. Я ведь знаю, как это делается! Устроили бы вой на весь мир! Искричались бы! Виталий Селиверстов злоупотреблял наркотиками! Он умер от передоза! Он ширялся на квартире с неизвестной женщиной! Нет, не бывать этому, сказала я себе. Да, пусть он привел сюда какую-то девку, может, даже трахнуть ее хотел, ему можно, он творческий человек, Виталику необходимо расслабляться. А она его подставила, отравила, обокрала, наверное. Но не бывать тому, чтобы другие в его грязном белье копались, а потом надо мной смеялись и пальцами показывали! Все равно милиция-полиция никого не найдет, а даже если ту потаскуху обнаружит – надо будет еще доказать, что его она убила. А это значит, что они продолжат поливать меня, умершего Виталия и маленького моего Виталечку, еще не рожденного! Годы эта вакханалия будет длиться! И все будут писать, читать, обсуждать, отвратными своими пальцами в моей ране ковыряться.

Я сразу поняла, как надо все сделать. Я быстренько бутылки убрала, шприц выбросила, проветрила помещение, фужеры помыла. Уничтожила все следы, короче. И Селиверстова на пол стащила, чтобы правдоподобней было, будто ему плохо стало. И только потом вызвала полицейских.

Вы спрашиваете, как удалось составить благостное патологоанатомическое заключение? Догадайтесь с трех раз как. Да-да, вы правы, свет не без добрых людей, и коррупция, как говорят, проникла во все поры нашего государства – патологоанатомы не исключение. Да, мне это стоило денег, и очень немалых. Только я прошу вас! Никому ни слова! Я буду все отрицать! Вы никогда ни за что ничего не докажете, и никаких эксгумаций Виталика я не допущу! Хватит с меня того, что врачи, которым я платила, сами косо на меня смотрели. Они ведь думали, что это я моего несчастного Виталия отравила, а теперь от ответственности хочу уйти. Но, господи, неужели непонятно?! Зачем мне его травить?! Ведь у него же ничего не было, ничегошеньки. Все, что зарабатывал, он тратил на меня – ну, и на себя, конечно. У меня только московская квартира от него осталась, но я и без того в ней жила и прописана была! Она и так была – его, моя и еще мальчика нашего.

Еще я забыла сказать, у Виталия все наличные она, эта гадина, вытащила. В кошельке ни рубля не оказалось, ни доллара – а ведь Селиверстов всегда при себе изрядную сумму носил, все приговаривал: «Мужчина без денег не мужчина, а самец» – с грузинским таким акцентом, знаете? «Нэ мужчина, а самэц!»… Значит, она у него тысяч тридцать точно из портмоне вытащила и ящик в серванте распотрошила. Но кольцо его обручальное не взяла, и карточки кредитные, и мобильный телефон – сейчас все дюже умные, даже воришки. Понимала, что по вещам ее найти легче будет, вот и схватила только наличные. Гадина, сволочь, мерзость! Бог еще накажет ее, она в аду будет гореть, я уверена!

А сколько я экспертам заплатила, вам не скажу. И через кого на них вышла – тоже. Если вам интересно – попробуйте, поищите. Ах, вы не собираетесь ничего доказывать? Вам только моего слова достаточно? Пожалуйста. А вы-то сам кто? Почему смертью моего Виталия интересуетесь?

…Я сказал Ксении, что не все так просто и, возможно, ее супруга убила не банальная ночная бабочка, решившая поживиться на неосторожном клиенте – а некто гораздо более умный и умелый (если последнее слово применимо в отношении преступника). А про себя подумал, что не может это быть простым совпадением: Харченко отдыхал на Мальдивах в компании юницы из России, с Питом в Нью-Йорке в вечер автокатастрофы была девушка, Марцевич встречался с девицей перед тем, как столь несчастливо и трагически запить в последний раз. И теперь вот – Селиверстова убила явно женщина и явно молодая.

Если, конечно, верить вдове – однако я верил. Верил, потому что видел и чувствовал: она говорит правду.

Кирилл Баринов

С Даниловым мы больше не виделись и даже по телефону не разговаривали. У меня создалось впечатление – как оказалось впоследствии, ложное, – что он охладел к моему делу. Однако я все равно страстно хотел разгадать загадку смерти моих друзей – ведь они оставались моими друзьями, сколько бы мы с ними ни виделись. В моей памяти то и дело всплывали их лица из восьмидесятого года – красивые, загорелые. Невысокий, коренастый, жилистый Пильгуй. Знающий себе цену Саша Кутайсов с длинными пальцами гитариста. Селиверстов – балабол, шутник, весельчак. И даже к Питу теперь, после стольких лет, мое отношение поменяло свой знак: чего нам сейчас-то делить, когда он, бедняга, в могиле – похоронен в сырой земле далекого атлантического штата Коннектикут: красавец с ямочкой на подбородке, вечный скептик и циник. Только Семен Харченко не появлялся перед моим внутренним взором: очень блеклый был человечек, ничем не запомнился. А вот Марцевич, единственный из всех, теперь, после нашей встречи, рисовался взрослым – точнее, если не лукавить, старым: седые волосы, пузико, насмешливые морщинки в углах глаз. Трудно поверить, что никого из них нет на этом свете – где они пребывают сейчас, мои друзья, в каких невообразимых заоблачных высях?

Вдруг мне захотелось написать их – всех вместе такими, какими помню: первое желание работать, которое посетило меня за прошедшие три недели. (Все-таки эскизы для Данилова я набрасывал без любви, как из-под палки – но они, похоже, готовили почву для моего приступа вдохновения.) Чтобы не расплескать свое чувство (немолод, что ни говори, каждый визит музы следует ценить), я сделал эскиз: их шестеро, и они будто бы позируют перед объективом фотоаппарата – загорелые, мощные, молодые, опаленные солнцем. Почему-то вспомнилось: мы однажды позировали фотографу, отряд вывозили на экскурсию на Саяно-Шушенскую ГЭС, а гидростанция тогда была не то что сейчас – разрушена и восстановлена, – нет, еще не достроена. И я набросал ее контур на заднем плане. И огромный красный флаг, парящий над ней – не то чтобы он тогда над станцией и впрямь развевался, нет, его, насколько помню, не было, но очень уж наше старое алое советское знамя ложилось в стилистику будущей картины.

Меня не покидало чувство, что гибель друзей связана с прошлым – далеким и совместным нашим прошлым. И – с Лидией. Было вдобавок ощущение, что она, моя бывшая несостоявшаяся девушка, многого мне недоговорила. Что знает она гораздо больше, чем рассказала. Она врала мне – или сознательно оставляла за кадром ряд событий.

Но как, спрашивается, можно проверить одну женщину? Правильный ответ – расспросить другую. У Лиды ведь были тогда подруги не подруги, но коллеги: девчонки, которые работали вместе с ней на кухне. Как их звали? Как они выглядели? При попытке вспомнить рисовались лишь бледные размытые контуры – примерно как в случае с Харченко.

Еще лет пятнадцать назад я мог бы бесплодно потратить дни и месяцы, пытаясь вспомнить имена и лица шапочных знакомых прошлых лет. Теперь созданы прекрасные средства для освежения памяти – они зовутся Интернетом и соцсетями. Я зарегистрировался на соответствующем сайте под своим собственным именем и вошел в сообщество нашего вуза. А далее не больше получаса потребовалось мне, чтобы найти двух девчонок, которые тогда в стройотряде «Зурбаган-80» трудились вместе с Лидией на кухне. Я узнал их обеих в лицо.

Первая звалась Юлей Солнцевой – дальше у нее в скобках значились еще две фамилии, значит, она, как и я, прошла два брака. И фотографии имелись – прежняя, черно-белая, по которой я ее сразу идентифицировал, – и цветная, нынешних времен. И, знаете, сейчас она выглядела лучше, чем тридцать лет назад. Я, конечно, понимал, что девушка могла поместить фотку не сегодняшнюю, а десятилетней давности, и выбрать из сотен собственных карточек наиболее удачную, а потом поработать над ней фотошопом, – но все равно было ощущение, что Юля с той поры получшела. Для начала она ни на грамм не поправилась, а, скорее, наоборот. Вдобавок одежда, и выражение лица, и взгляд – все выдавало в ней женщину, довольную собой и своей жизнью. Так случается – не часто, но бывает: человек с годами не только не теряет юных кондиций, а, напротив, настаивается, как хороший коньяк. Правда, для этого в нем изначально должно быть нечто, что могло бы настояться: стержень, воля, любовь к жизни. Я по себе знал, каких усилий стоит, к примеру, не раскормить себя и хотя бы сохранить юношеский вес – а Солнцева даже похудела. Впрочем, рано радоваться за нее – надо посмотреть воочию и тогда судить.

Я вспомнил и другую повариху – она звалась, оказывается, Галей Ланских, – однако вторая как оставляла меня равнодушным тогда, так и продолжала оставлять, а, главное, местом ее жительства значился город Сиэтл, штат Вашингтон, США. Но чтобы узнать то, что я хотел, мне требовалась личная встреча, персональное присутствие – никакая служба коротких сообщений или даже видеосвязь не годились. Поэтому я сразу поставил крест на эмигрантке и, не теряя времени даром, написал личное послание Юле Солнцевой. Когда весточка улетела, я с чистым сердцем отошел от стола с компьютером и поднялся в мастерскую – захотелось поработать над картиной, сюжет которой столь неожиданно пришел ко мне. Может, холст откроет новый период в моей, так сказать, творческой биографии?

Я заработался и даже не расслышал, как звякали компьютер и телефон, извещая о новом послании. Только возвратившись в жилую часть квартиры, я обнаружил, что не прошло и пары часов, как Юля дала мне ответ. И, в отличие от вертевшей хвостом Лидии, от которой я бог знает сколько времени не мог добиться встречи, Солнцева отписала мне номер своего телефона. Я взял и сразу ей позвонил.

Голос ее звучал свежо и молодо, но меня на такой мякине теперь, после Лидии, не проведешь. «Хотелось бы с тобой встретиться», – просто сказал я.

– Что-нибудь случилось?

– Со мной ничего, но с моими друзьями да. И ты тоже знала этих людей, поэтому я хочу кое-что у тебя спросить.

– Время терпит?

– Не знаю, как время, я за него ответственности не несу, а вот лично мне хотелось бы увидеть тебя побыстрее.

– Сейчас обдумаю возможности, посмотрю свое расписание, – она и впрямь стала шуршать страницами, а потом вдруг спросила: – Ты, Кирилл, спорт любишь?

– Заниматься люблю, а так нет, – хмыкнул я, и она тоже усмехнулась. В том и прелесть иметь дело с ровесницами: мы существуем в одинаковом контексте, понимаем друг друга с полуслова, смеемся одним и тем же шуткам. Вот и сейчас оба вспомнили старый анекдот, который я перефразировал: «Гиви, ты помидоры любишь?» – «Кушать люблю, а так нет».

– А каким ты видом занимаешься? – поинтересовалась она. – Сразу предупреждаю, это не праздный вопрос.

– Велосипед люблю, йогу, лыжи. Плаваю в бассейне.

– О, это хорошо, – оживилась она. – Знаешь, у меня есть приглашение в один спортклуб – не самый центровой, зато чистенький. Бассейн двадцать пять метров. Хаммам, сауна. Тренажерка есть, конечно. Составишь мне компанию поплавать – скажем, м-м, послезавтра?

– А в какое время?

– Ты ведь, говорят, свободный художник?

– Говорят.

– Я в определенном смысле тоже. Поэтому давай днем – народу меньше.

– Давай.

Она продиктовала мне адрес, и мы договорились на два часа – у меня был умысел, если встреча с Юлей не заладится, сбежать от нее пораньше и в городе пообедать. Я подумал, что лет двадцать ни с кем не назначал пляжных свиданий, – в последний раз дело было в бассейне «Москва». Подумалось также, что даме пятидесяти с лишним лет надо обладать большой смелостью и уверенностью в себе, чтобы являться на встречу со старым приятелем в купальнике. Значит, она считает, что в ней все идеально? И фигура, и лицо, и кожа, и ноги?! Тогда это редчайший случай для женщины!

Юля и впрямь выглядела неплохо. Она встретила меня на ступеньках спорткомплекса. Я готов был повторить суждение, что тридцать прошедших лет пошли ей на пользу, – что и сделал вслух. Она польщенно засмеялась и молвила: «Ты тоже неплох». Девушки на рецепции встретили Юлю с пиететом – если не сказать подобострастно. Еще более раболепно приветствовала ее мывшая полы узбечка в униформе. Когда Солнцева провожала меня в раздевалку, я вскользь поинтересовался: «Ты что, здесь управляющая?» Она с достоинством улыбнулась: «Поднимай выше».

– Хозяйка?!

Довольная, она коротко кивнула:

– Да.

И добавила:

– У меня таких клубов три.

– Муж, что ли, подарил? – на правах старинного друга я позволил себе бестактность.

– Почему муж? Все сама, тяжким каждодневным трудом, – сказала она: не знаю, соврала ли.

– Вызывает восхищение.

– Так не скрывай его, – улыбнулась она. – Восхищайся.

– Подожди, дай осмотреться. Вдруг у тебя раздевалки грязные. И волосы в стоке душевой плавают.

– Тогда иди, инспектируй. Встретимся через десять минут в бассейне.

Когда я вышел из душевой, Юля в хорошем стиле кролем бороздила полупустой бассейн. Я влез в воду, и она подплыла ко мне.

– Ты права, – сказал я, – все почти стерильно.

– Если б ты знал, сколько времени, сил и нервов стоило мне, чтобы этого добиться. И сейчас нельзя расслабиться ни на секунду.

– Давай поплаваем, раз уж пригласила?

– Давай. Наперегонки.

– Пфф! Соревнование?

– А я знаю, что ты азартен. Помнишь, ты на спор собирался Енисей переплыть? Тебя еле отговорили. Вода там в июне холоднющая.

– Что, правда? – я напрочь забыл о том пари.

– Правда-правда! Я не выдумываю.

– Давай просто поплаваем. Пятнадцать бассейнов.

– Двадцать пять.

– Двадцать.

В юности я плавал не худо, да и форму поддерживаю, не курю, пью редко. Но и мне соревноваться с новой-старой знакомой было тяжеловато. На последней трети дистанции я почувствовал: все, конец, не могу, сейчас умру – но краем глаза видел из воды, как на соседней дорожке Юлия не снижает темпа. И я переборол себя, а потом пришло второе дыхание. Она проиграла мне полбассейна.

После того как я вылез и отдышался, резко улучшилось настроение: вечный столичный адреналин сжегся, в кровь впрыснулись эндорфины. Юля тоже раскраснелась, лицо разгладилось, она стащила шапочку и смеялась, встряхивая волосами.

– Самое время – в джакузи, в сауну или хаммам, – предложила она. Я выбрал хаммам.

Как римляне времен упадка империи или чета немецких бюргеров, мы устроились на каменных полках в клубах пара. Юля, конечно, была немолода (как и я сам), но к лицу, фигуре, ножкам и ручкам и впрямь не было никаких претензий. Особенно в пару и полутьме. Никакой сеточки вен и почти нет целлюлита, и педикюр идеальный, и эпиляция – приятно посмотреть. «Ну, расскажи, что случилось», – спросила она. Совместные занятия спортом сблизили нас даже больше, чем если б мы выпили, и я без стеснения поведал ей всю историю – только об участии экстрасенса Данилова и его роли умолчал. Сначала сообщил все, что мне рассказал Марцевич о смертях Харченко, Пита, Пильгуя, Кутайсова, Селиверстова. Потом вкратце передал историю гибели самого Антона. Глаза Юли увлажнились, по щеке сползла слеза. Когда она пришла в себя, я излил ей душу до донышка: сказал, что мне отчего-то показалось, что в истории замешана моя бывшая любовь Лидия.

Юля улыбнулась: «Я помню, как ты был в нее влюблен».

– Что, неужели так заметно было? – огорчился я.

– Не знаю, как остальным, но мне – да.

– А ты ко мне присматривалась?

– Разумеется. Я ведь к тебе неровно дышала тогда.

– Что ты говоришь?! И ты молчала?!

– Девушку украшает скромность.

– Дурак я, дурак. Мы с тобой потеряли тридцать лет.

– Вот именно, мой дорогой. А сейчас поздно, у меня дети взрослые.

– Какое совпадение – у меня тоже. У тебя – кто?

– Мальчик и мальчик.

– И у меня – парень.

Мы немного похвастались друг перед дружкой своими детьми.

Потом, завернувшись в полотенца, пили зеленый чай, сидя в шезлонгах у бортика бассейна, и официантка, и другие служители, что проходили мимо, с чрезвычайной вежливостью нас приветствовали – не скрою, мне это нравилось. Приятно иметь дело с состоявшейся женщиной. И Юля, наконец, сказала:

– А я знаю, что объединяет всех бывших твоих друзей.

– Что? – подался я вперед.

– У меня только версия. Но, боюсь, она тебе не понравится.

– Что за чушь – почему?

– Потому что ты влюблен в эту свою Лидию.

– Был влюблен. В прошедшем времени. Был!

– Хочешь сказать, что тебя никакие сведения о ней не взволнуют?

– Думаю, после того, как я повидал ее сегодняшнюю, – нет.

– Тогда вот: у Лидии с каждым из погибших были отношения.

– Ты думаешь?! – я вытаращил глаза.

– Почему «думаешь»? – усмехнулась моя собеседница в наряде патрицианки. – Я – знаю.

Юлия Солнцева

Мы в тот день, перед ноябрьскими праздниками восьмидесятого года, когда получили расчет за стройотряд, поехали все вместе на квартиру Марцевича куда-то на Варшавку – родителей его не было, и мы разгулялись: из девчонок была твоя Лидия и мы с Галкой Ланских. А парней – пятеро: кроме хозяина, Петька, Пильгуй, Кутайсов, Селиверстов. Тебя не пригласили. Харченко – тоже. Лида твоя потом всем, кто в ту ночь не присутствовал, рассказывала, что у нее на вечеринке конфликт с Питом вышел, он ее даже ударил, и она сбежала. Все было почти так – да не так. Начнем с того, что деньги парням жгли карман, и они накупили самых лучших коньяков и других крепких напитков. (Кстати, ты помнишь, Кирилл, что в советское время свободно, за рубли и недорого, продавались кубинский ром «Гавана-клаб» и чешская «Бехеровка»? Социалистическое разделение труда и братство стран народной демократии!) Поэтому мы все, не исключая нас, девочек, здорово тогда напились. Так как мы в ту пору были стреляные воробьи, на третьем-четвертом курсе учились, никто не перебрал, но все дошли до кондиции. Были, что называлось, хорошенькие. Мало того! Хозяин достал откуда-то два косяка. Можешь себе представить?! В советской столице, в восьмидесятом! Я тогда о наркотиках (как и ты, наверное) слышала, что они только в буржуазных странах бывают, ни разу никакой марихуаны в глаза не видела и даже не слышала, чтобы ее кто-нибудь курил. Не говоря уж о тяжелых наркотиках. И вот на тебе! Жутко стало, страшно, боязно всего на свете: что донесут, или друзья, или соседи, что это провокация, что немедленно приедет милиция или даже КГБ. Или вдруг с одного раза привыкну, стану наркоманкой, подсяду на дурь?! А одновременно появилось чувство своей отчаянной элитарности, крутости, продвинутости: мы, такие молодые и модные, неслыханный запрет нарушаем, страшнее наркотиков может быть только антисоветская демонстрация! Всем, конечно, а не только мне, было ужасно стремно, но парни старательно делали вид, что для них это занятие едва ли не привычное: ганжу раскурили, пустили по кругу. Потом – второй чинарик. Если честно, на меня марихуана особенно не подействовала – может, я только чуточку пьяней стала. Потом мы с Ланских делились – она тоже мало чего почувствовала. А парни – да: они стали смешливей и активней, даже настырней. Может, притворялись просто. Но вот твоя Лидуся… У нее совсем крышу снесло. Она стала на всех парнях наперебой виснуть – то на одном, то на другом, то на третьем. Пит – вроде бы считалось, что она его девушка, – смотрел, смотрел на это, ему надоело, он ее в ванную завел и конкретно дал в глаз. Потом она отплакалась, мы, девчонки, ее утешили, конечно, и она, как нам показалось, протрезвела. Однако от мужичков посторонних не отлипала, даже демонстративней стала с ними вести себя, чтобы Петьке досадить. Пит смотрел на нее, смотрел круглыми глазами, потом плюнул: «Да чтоб ты провалилась!» – хлопнул дверью и ушел. Уехал. Не она, подчеркиваю. Он. А она, Лидка, ему вслед: ну и катись ты! И с нами осталась. И совсем вразнос пошла. Схватила двоих парней – по-моему, Марцевича и Кутайсова, и в одной из комнат с ними уединилась. Причем все у них там было по-серьезному – я, конечно, свечку не держала, но они дверь к себе забаррикадировали креслами, а когда часа через два к нам в гостиную назад вышли, видок у всех троих был тот еще. Парни довольные, как коты, что сметаны объелись, да она тоже, вся раскрасневшаяся, чуть не облизывается. Вот именно, Кирилл! Согласна с тобой. Именно: фу! Какая-то немецкая порнуха (которую, к слову сказать, я тогда еще не видывала). Мы с Галкой наших оставшихся кавалеров ничем подобным обрадовать не могли. И тогда Лидуся ситуацию эту просекла и быстренько устроила чейндж: схватила двоих оставшихся парней и теперь с ними двумя, Селиверстовым и Пильгуем, в запертой комнате скрылась! Какая гадость, ты говоришь, Кирилл? Да, соглашусь: гадость. И лучше бы тебе ни о чем таком не знать – но ты ведь сам первый спросил.

А что потом было? К утру улеглись спать – к вечеру, наконец, разъехались, расползлись. И больше, как и следовало ожидать, никогда не встречались – в институте, если виделись случайно, кивали друг другу, и все. И я, когда сталкивалась с теми парнями, всегда жутко краснела. Боялась, что пойдут слухи, дойдут до других мальчишек и девчонок, а потом и до курсового бюро, факультетского, комитета комсомола… Однако, знаешь, твоя Лидуся после той ночи почему-то меня в свои наперсницы выбрала. И однажды шепнула по секрету, что – залетела. От кого конкретно, она не знает. Почти на сто процентов произошел залет после той ночи. А с Питом они после происшедшего разругались капитально. Она мечтала, конечно, к нему вернуться и попытку даже делала – да только он ее никак не принимал, категорически. Аборт делать она боялась, хотела рожать. А через пару недель я вдруг узнаю, причем даже не от нее: они подали заявление в загс с Харченко. А еще через семь месяцев у нее дочка родилась, назвали Лилечкой…

Кирилл Баринов

Тут и я вдруг вспомнил – ведь напрочь забыл, а после Юлиного рассказа все вдруг всплыло в памяти ярко-ярко. Дело было как раз под Новый год. Под восемьдесят первый. Да, в другое новогодье это просто не могло случиться – мы познакомились с Лидией только летом восьмидесятого, а в восемьдесят первом она совершенно исчезла с моего горизонта. А вот тогда, числа тридцатого декабря восьмидесятого года, мне вдруг позвонила Лидия – при том, что никогда раньше не телефонировала, но номерами мы успели обменяться в те две наши короткие летние, олимпийские встречи. Заговорила она о ерунде: что делаешь, как сессия, где Новый год справляешь, куда собираешься на зимние каникулы. А я после того нашего объяснения в разгар Олимпиады старательно выбрасывал ее из головы, вычеркивал из жизни. Потому, когда она вдруг появилась из ниоткуда, разговаривал с ней вежливо и сухо. Растекаться сантиментами не стал, никуда ее не позвал, сказал, что встречать восемьдесят первый собираюсь в другой, не в стройотрядной компании. Мы распрощались – навсегда, или, как в итоге получилось, на тридцать с лишком лет. И только теперь, благодаря рассказу Юли, я вспомнил о том звонке и понял его подспудное значение: значит, Лидия тогда рассматривала кандидатуры на роль отца своего будущего ребенка, и я, сосунок, тоже в ее топ-листе фигурировал – но, слава богу, не подошел. Она, значит, в итоге остановилась на Харченко. И это у него – а не, спасибо судьбе, у меня! – родилась летом восемьдесят первого года дочь Лиля.

Лиля Харченко

Сколько я себя помню, отец все время тиранил маму – нет, не бил, конечно, и не ругался по-матерному, однако она постоянно у него за все была виновата. За то, что меня неправильно воспитывает, за то, что толстеет, ест конфеты и бросает фантики, не убирает со стола, плохо готовит. Некачественно моет посуду, мало денег в дом приносит, а то, что приносит, транжирит – и прочее, прочее. Все время он бурчал на нее – никогда не повышая голоса, тихой сапой, на одной ноте, он, как гвозди или клинья, вбивал в мамулю постоянное чувство вины. Она была виновата во всем, за все на свете отвечала и все делала не так. Я очень остро чувствовала – наверное, лет с пяти, как она в присутствии отца скукоживается, линяет, блекнет и постоянно боится что-то неправильно сделать, не то сказать или не туда посмотреть. Впрочем, считать мою матушку овцой, которая не способна была дать отпор постоянному отцовскому капанью на мозги, тоже неправильно. В определенный момент, когда его зудеж достигал некой критической массы, она вдруг взрывалась и начинала на самых повышенных тонах чехвостить папашу за все. Ему попадало за его малую зарплату, за неуменье делать хоть что-то своими руками, за занудство, скопидомство. Так и слышу крик маменьки на высоких тонах: «Да ты бы вместо того, чтобы за дочерью следом ходить, свет за ней в комнатах выключать, копейки экономить, лучше бы делом занялся! Масла, видишь ли, дома нет – а ты пойди, достань то самое масло! Выстои в очереди полдня, я посмотрю на тебя! У деда паек цековский, а ни ты, ни я, ни, главное, Лиля, внучка его, ни крошки не видим! Да бог бы с этим маслом, лучше б ты делом занялся, фирму свою открыл, миллионы заработал, как все вокруг, а ты!.. Да ты – вялая поганка, бледный гриб, ничтожество, трутень!» Мне было тогда лет восемь, я слушала мамины рулады с ужасом и восторгом, и они, пусть не подкрепленные впоследствии никакими оргвыводами, оказывались (даже я понимала) действенными: папаша затихал на три, четыре дня, а то и на неделю или дней на десять. А потом все потихоньку начиналось по новой: ты почему, Лидия, не сделала это, а произвела то, да где были твои глаза – и так далее в том же духе. А мамашкино терпенье опять копилось и полнилось, словно заряжающийся конденсатор, чтобы в один прекрасный день снова разрядиться – разразиться мощной ругательной грозой!

Даже странно и удивительно, что не маменька папашу моего бросила (а я-то, когда маленькая была, думала, что случится именно так – в очередном приступе бешенства она просто вышвырнет его за дверь, а то и удушит собственными руками). Нет, батяня сам, по-тихому (как он все в своей жизни делал) свалил однажды из семьи. Был-был, нудил-нудил, а потом р-раз, и, бочком-бочком, взял и весь вышел. Однако от воспитания ребенка (то есть меня), которая к тому времени благополучно достигла подросткового возраста, он не отказался. Не знаю, почему папаня меня совсем, с концами, не бросил – ведь никакой особенной привязанности у него ко мне не было. Не любил он меня, короче – а может, у него любовь в такой занудной форме проявлялась? Или – что скорее – продолжал он общение со мной благодаря собственной правильности: положено с брошенной дочерью раз в неделю встречаться! Или – для того, чтобы мамашку лишний раз уесть. Каждую субботу он неизменно появлялся в нашем дворе ровно в одиннадцать ноль-ноль и забирал меня – для проведения одобренных им увеселительных мероприятий, кормления сытным и полезным обедом и езды по моим ушам воспитательными беседами. Сначала он появлялся от метро пешком, затем, довольно быстро, стал приезжать на автомашине «Мерседес» и угощать меня в лучших столичных ресторанах. Он вообще после ухода от нас с маменькой как-то очень быстро пошел в гору – словно, пока проживал внутри нашей семьи, мы с маманей (главным образом, конечно, она) сдерживали его деловую и творческую потенцию. Но от своей привычки бухтеть не отказался, только теперь объектом его бурчания вместо маменьки стала я. Когда я попыталась ехидненько спросить, есть ли у него новая жена, и изливает ли он на нее свое постоянное недовольство, батя чрезвычайно ледяным голосом проговорил: «Это не твое дело». А потом всю ту субботу, когда я задала этот вопрос, демонстрировал всем своим видом и поведением, насколько мой интерес и впрямь неуместен. Быть обиженным у него отменно получалось, как у английского лорда показывать каждым жестом и словом, насколько он недоволен тем человеком, который находится с ним рядом. И хоть была я оторвой, регулярно ощущала по отношению к нему себя виноватой: не то сказала, не туда посмотрела, оскорбила его, бедненького. Однако и после развода основным объектом его критики все равно оставалась моя мамаша. Возможно, он запоздало мстил ей или сознательно вбивал клинья в мои с ней отношения. Называл он ее всегда сухо-официально Лидией, и теперь основной лейтмотив его песни стал другим: за глаза он в моем присутствии поливал ее не за неумение вести хозяйство, держать себя или одеваться, как было в годы супружества. Сейчас на передний план выступило мамино так называемое распутство. Наверное, не на голом месте он все придумал. Сначала, пока я была, как он считал, маленькой, папаша свой яд вливал потихоньку, по капельке, без подробностей. А когда я достигла, в его понимании, зрелости и сама получила данную природой возможность, как он говорил, грешить, батяня начал не просто обвинять мать в разврате, но и приводить доказательства оного. Рассказывал, например: «Ездил я с твоей мамашкой в стройотряд. Она там поварихой была. А что такое повариха в стройотряде в Сибири? Все парни вокруг нее вьются, девчонок мало, любая красавицей покажется. А уж мамашка твоя умела кокетничать и завлекать! Еще не успели на месте устроиться, она с одним ходит, в яблоневом саду гуляет. Был у нее такой Петя Горланин. Потом этот надоел – она с другим по фамилии Марцевич пошла. Потом – с третьим».

Я думала тогда, что пропускаю мимо ушей папашкино нытье, потому что мамашу свою в ту пору любила – однако отец мой в итоге подтвердил на собственном примере главный принцип рекламы, пиара или пропаганды: если ты повторишь любой тезис раз сто (а лучше тысячу) – люди в него поверят. Даже если это – явная ложь. А если за утверждением скрывается хотя бы треть правды, а оставшиеся две трети притянуты за уши, нагромождены – его примет за чистую монету любой. И однажды – видимо, отец счел, что я, наконец, дозрела до самой подноготной правды, – он заявил, что не является мне родным папашей. Разумеется, с моей стороны прозвучал тогда ожидаемый (для него) вопрос: «А кто?» И он в ответ на него разразился желчным монологом: «Она, матерь твоя, и сама не знает, пойди, осведомись у нее – не скажет, да Лидия в пору, когда тебя зачинала, спала с пятерыми парнями – одновременно или последовательно, считай, как угодно!» И когда я крикнула: «Ты врешь!» – спокойно парировал: «А ты сама у нее спроси!» На мой выкрик: «А ты откуда знаешь?!» – спокойно ответил: «Она сама мне однажды рассказала – когда мы жили вместе и она хотела меня уязвить, уесть, ужалить побольнее». И когда я безнадежно переспросила: «Может, мать тебе соврала? Специально, чтоб помучить?» – он со вздохом ответствовал: «Так складно, увы, не врут».

Мать свою я так ни о чем не спросила – стыдно мне показалось ужасно, язык не поворачивался. Однако смотреть на нее стала другими глазами. И говорить с ней по-иному. Я бы сказала: не говорить, а огрызаться, да огрызаться слишком слабое слово, я, словно молодая волчица, цапнуть ее готова была по любому поводу. А маманя моя, женщина недалекая, в то время никак не могла понять, какая связь между моим ухудшившимся поведением (как она это называла) и встречами с папашкой. Не поняла, что это он отполировал мне мозг так, что моя прежняя любовь к ней постепенно сменилась раздражением, а затем непониманием и даже ненавистью. Я ведь информацию, полученную от папаши, ей не выдавала, сама в себе ее копила и лелеяла. Поэтому у нее не было ни малейшего шанса оправдаться передо мной или понять, что за яд вливает мне в уши батя. По мере моего взросления наши с ней раздоры и скандалы становились все крепче и повторялись все чаще. Я поступила в институт – по отцовской протекции, он большим человеком в профессиональной среде стал – в тот самый, что они с матерью окончили. Тогда наши отношения с ней совсем накалились, и я ей сказала: раз мы не понимаем друг друга, давай разъедемся и будем жить отдельно. А она мне: ну и уходи! А я: «Хватит того, что папаша в никуда ушел, квартиру тебе оставил, хотя ее получал он благодаря деду. А теперь ты и мне велишь отсюда валить. Не слишком ли жирно тебе будет? Мне, в отличие от отца, жить совсем негде, я учусь, на стипендию даже комнаты не снимешь. В этой фатере трехкомнатной по закону и по справедливости треть моя, треть отцовская и только треть твоя. Вот и давай разменяемся. Отец на свою жилплощадь не претендует, мы с ним говорили, он свою часть как бы мне оставляет. Значит, получается, что мне две трети этой квартиры приходится? Ладно, черт с тобой, мне они не нужны. Если я две трети возьму, как по Жилищному кодексу причитается, – а тебе одну отдам, фактически ты получишь комнату в коммуналке. Так и быть, давай равноценный размен сделаем: «однушка» – мне, «однушка» – тебе. А если ты не согласна, я пойду официальным путем, нас по суду разменяют». Что ей оставалось делать? Поскандалила она, конечно, по юрисконсультам побегала, а потом видит: выбора нет, и согласилась. Мы квартиру поделили, я разменом стала заниматься. Она причитающуюся ей жилплощадь даже не смотрела, гордая была. И получила: мне квартира досталась на Юго-Западе, ей – в Новогирееве. А когда разъезжались, она мне бросила: не дочь ты мне, знать тебя не хочу! Сначала я думала, чего не скажешь в запальчивости, плохой мир все-таки лучше доброй ссоры, и отношения с мамашей у нас постепенно наладятся. Но нет: она перестала мне звонить, словно и впрямь вычеркнула из жизни. А с папашей мы связь поддерживали, несмотря на то, что у него, конечно, вторая семья образовалась, братик мой сводный родился. Но у меня с мачехой – она на пару лет всего меня старше была – отношения сложились не то что с родной матерью. Я у них дома бывала, братишку нянчила, брал меня отец в их совместные путешествия: едут они, допустим, втроем с мачехой и братиком (или даже с мачехой вдвоем) на курорт – папаша и мне номер заказывает. Мачехе это, может, и не нравилось, но она никогда ни словечком, ни видом своим не показала, что против моих с ними путешествий. С тех пор, как я с Лидией разъехалась и отец знал, что мы с ней не видимся и не встречаемся, он насчет нее слегка успокоился. Рассказывал, конечно, против матери разное, но не всякий раз, что мы встречались, и словно по привычке. А потом – я как раз университет заканчивала (вузы все технические ведь в университеты переименовали), мне двадцать три исполнилось, Харченко меня в ресторан пригласил, подарил очень красивое кольцо с бриллиантом и рассказал главное. «Я, – говорит, – уже заявлял тебе: биологически я не твой отец. Хочешь, – сказал, – экспертизу ДНК проведем – но это и не нужно. Я ведь от тебя не отказываюсь, наоборот. По всем законам, божеским и человеческим, ты моя дочь. И я хочу это закрепить – навсегда при жизни и даже после моей смерти». И тут достал документ, а там, черным по белому, завещание: все свое имущество и сбережения он, в случае своей кончины, оставляет поровну троим: его нынешней жене, своему сыночку, моему братику, и мне. «Держи, – говорит, – копию этого документа, храни – и если вдруг после моей смерти кто-то скажет, что оставшееся от меня наследство делится не так, а по-иному, смело с той персоной судись, кто бы он (или она) ни был».

Я спросила: а кто мой родной отец? В ответ он целую папку вытащил и речь такую завел.

«Я, – говорит, – точно знаю, что мать твоя была (и, наверное, остается) проституткой первостатейной. И тут, – говорит, – по моему заданию, специально обученные люди, частные детективы, поработали, собрали информацию. Ты можешь быть дочерью любого из этих шести», – и передает мне досье, а в нем имена, места жительства, работы и фотографии шестерых: Горланин Петр (он же Питер), Баринов Кирилл, Марцевич Антон, Пильгуй Юрий, Селиверстов Виталий и Александр Кутайсов.

«Зачем мне это?» – спрашиваю. «Страховка тебе, на всякий случай. Ведь нынче информация правит миром, а у тебя теперь, благодаря моему досье, над всей этой шестеркой настоящая власть появилась. Хочешь, выбирай себе в отцы любого. Или можешь, если охота придет, отыскать настоящего – а потом у него, допустим, деньгу отжать. Или заставить наследством делиться. Да ты и безо всякой экспертизы сможешь любого из них шантажировать». Я ему тогда на это заметила: ты их, похоже, не очень любишь. А он: «За что же мне их любить, если они надо мной два месяца напролет в стройотряде подтрунивали и помыкали мной, а потом еще каждый девушку мою трахал! А ведь я ее любил тогда, матерь твою беспутную. Зато теперь ты знаешь – от любви до ненависти один шаг». И папаша мне эту папку оставил, а еще – новый подарочек: три тяжелых свинцовых футляра. «Что это?» – я у него спрашиваю. А он хохочет: «Смерть в ларце!» Прямо там, в ресторане, не рассказал, в чем дело, – потом поведал, когда подвозил меня на своей машине к дому, которым я в ту пору чрезвычайно гордилась: я только жить начинаю, а у меня квартира своя имеется! В тех свинцовых футлярах оказалась вещь нужная в неспокойные времена, чрезвычайно полезная. Как мне папаша объяснил: «Положишь каждую из этих штук недругу под подушку – ему одной ночи хватит, чтобы коньки отбросить. Положишь ему под кровать – за неделю скопытится. Заложишь в платяной шкаф в спальне – через месяц ему хана петровна придет. А если в сливном бачке замаскируешь – может, полгода будет мучиться или месяца три, смотря насколько часто в туалет ходить будет». – «Да что это?!» – воскликнула я в ужасе. А он смеется: «Замечательная вещь, радиоактивные разъемы твэлов – тепловыделяющих элементов. Я их прихватизировал на одной станции, когда у нас в девяностые бардак и хапок царили. В свинцовой рубашке они практически не опасны, я положу их в один гараж, расскажу тебе, где он, ключ дам. А ты в случае нужды три эти мины замедленного действия используешь. Цени! Совершенное оружие! Никто ни о чем не догадается». Так и остался у меня ключ от ларца (то есть гаража), где лежат яйца (свинцовые футляры), внутри каждого из которых смерть.

Потом у меня собственная семейная жизнь началась, я замуж сходила. Вот именно что сходила: сволочью мой мужик оказался (видимо, такой же, как все эти шестеро, о которых мне отец – не отец Харченко рассказывал). Изменять мне принялся едва ли не через три месяца после свадьбы, я его выследила, поймала, сказала: убирайся. Он и убрался. Смертельную радиацию на него не истратила. Много чести.

На работу меня отец пристроил в дочернюю по отношению к его концерну структуру. Удобно: мы с ним сидели в разных офисах, по работе не виделись, только на больших конференциях раз в год я его в президиуме наблюдала – однако все вокруг знали, кого я дочь, и, если особо по службе не продвигали, препятствий не чинили. Работа моя с заграницей была связана, я в поездках круглый год была – в основном, правда, в странах не самых развитых: Иран, Китай, Вьетнам, Бразилия – однако все равно много интересного увидела и опыта набралась.

С папашей мы по-прежнему регулярно встречались. Не каждую субботу, как в детстве, но в месяц раз наверняка. А если я вдруг в поездке оказывалась, переписывались или по видеосвязи разговаривали. Но с матерью – нет, как отрезало. Ни разу я ее не повидала после нашего с ней размена. Она никаких шагов навстречу мне не делала, а я-то что буду лезть?

Со временем отец стал и от новой своей жены, мачехи моей, погуливать. А что – он мужик в силе, богатый, властный. С таким любая готова лечь, особенно дурочки молоденькие, что думают: раз он при деньгах, то и на них золотой дождь непременно прольется.

И вот однажды, нежданно-негаданно, вдруг, бац, известие: папаша мой умер. Да при каких, выяснилось, пикантных обстоятельствах! Поехал на Мальдивы с молодой побрякушкой, там ее, видать, употреблял по-всякому, пил, на солнце жарился – вот сердечко и не выдержало: полез в океан и утонул. Короче, привезла эта проглядь его через две недели в цинковом гробу. Похоронили батю. (Кстати, мать моя, хоть я ей сообщила о кончине бывшего мужа, на похоронах не появилась.) Далее – надо наследство делить. И тут шалава мальдивская вдруг выступает – здрасьте, приехали! – с дарственной. Чуть не все имущество, деньги, акции мой папаня ей, оказывается, подарил. Дескать, за две недели до поездки. Вдова его, мачеха моя (она официально с отцом в браке состояла), ручки свои, овца, сложила: «Ах, дарственная есть дарственная, что я против нее могу поделать? Придется смириться и все отдать». Тогда я поддержкой ее заручилась и выступила с законным, нотариально заверенным завещанием: треть имущества – мне, по трети, так и быть, ей и моему сводному братику. Подали в суд: папашу в момент подписания дарственной требуем признать недееспособным. Дескать, опоила она его, охмурила, обольстила. Суд экспертизы назначил: почерковедческую, посмертную психиатрическую… Я стала про девку эту, с которой он на Мальдивы ездил, узнавать. Выведала: никто за ней не стоит, одна она, дешевка, из Тулы полтора года назад приехала в Москву счастья искать, теперь думает, что словила за хвост птицу удачи. Встретились с ней специально обученные люди (по моему заданию, не скрою). Предложили бельдюжке сделку: «Ты затыкаешься со своей дарственной, забываешь о ней, а мы тебе за это в качестве компенсации даем десять миллионов рублей наличными. А если нет: в рог бараний скрутим, докажем, что ты мужика специально на курорте умертвила, в тюрьму посадим! Эксгумацию тела проведем, найдем яд или докажем, что ты Харченко специально до инфаркта довела». Конечно, на восемьдесят процентов они ее на понт брали – но и доля правды в тех страшилках была, я бы в борьбе против нее ни перед чем не остановилась. Она пошла на попятную. Написала расписку, заверенную в обмен на десять миллионов деревянных, что никаких притязаний на имущество Харченко не имеет. А наличные я из доли вдовы-овцы вычла – раз не умеешь сражаться, придется платить.

Короче, вскоре вступила я в права наследства: две квартиры мне в центре столицы достались, деньги, акции. Можно с трудовой карьерой завязывать. Тем более после гибели отца в его конторе мне мало что светило. И, знаете, праздная жизнь пришлась мне по душе. Не работать оказалось приятней, чем работать. Денег мне хватало. Две квартиры отцовские я сдавала, плюс вклады на депозитах проценты приносили. Стала я жить, как рантье: собой занималась, на курорты ездила. Однако вскоре стало мне чего-то не хватать. Все-таки работа придавала, что ни говори, жизни драйв, привносила в нее интерес, изюминку, пикантность. Много, конечно, неприятного было в каждодневном труде: одни подъемы по будильнику в семь утра чего стоят, а вздорные претензии начальства, интриги коллег – с ума можно сойти! Но и прозябать овощем на московской грядке, кочевать из тренажерки в СПА и обратно мне вскоре надоело. Душа требовала дела – а если это дело сулило в перспективе не только развлечение, но и деньги – тем лучше! И тут я подумала про папанин список моих возможных отцов. У меня в голове стала помаленьку оформляться, завариваться идея, связанная с шестерыми этими мужиками.

Примерно тогда же у меня начались проблемы со здоровьем: бессонница – очень рано я вскакивала, еще до рассвета, полная сил и бодрости, а делать-то мне нечего было, и без того вся квартира отмыта, блестит, посуда расставлена и сверкает: жду не дождусь, когда бассейн откроется, чтобы поплавать. Появилась раздражительность – иногда такие вспышки гнева на ровном месте накатывали, что я готова была всех вокруг поубивать. Если одна дома была – не стеснялась, орала в голос, колотила в стенки и по столам. Соседи-идиоты даже полицию однажды вызвали, думали, я здесь кого-то мучаю. За год двух помощниц по хозяйству сменила – причем не потому, что они грязнули были, или вороватые, или дерзкие. Они сами уходили, так как я рано или поздно срывалась, орала на них, как бешеная, ругалась, обвиняла, даже вещами бросалась. Потом самой стыдно становилось. И на дорогах пару раз инциденты случались: одна овца меня подрезала – я ее на светофоре из авто выволокла, избивать стала – потом пришлось извиняться, брать адвоката, деньги платить, чтобы дело замяли.

Страховку медицинскую я аккуратно покупала каждый год: чтобы быть во всеоружии, мало ли что со мной может случиться, в последнее время рак и инсульт страшно помолодели. Чтоб страховка не пропадала, решила я к невропатологу сходить. А к эскулапам как в лапы попадешь – потом не отвяжешься. У них своя каста – как секта или мафия: стоит только коготку увязнуть, всей птичке недолго пропасть. Особенно если птичка наподобие меня – имеет регулярный доход или счет в банке. Придешь, как я, к невропатологу (пусть даже к самому распрекрасному и по рекомендации) – он тебе непременно выпишет анализы, да самые дорогие. Не просто энцефалограмму, к примеру, и кровь сдать – но на МРТ пошлет, на тесты разные. И обязательно направит к смежным специалистам: эндокринологу, психиатру. А уж если ты к мозгоправам попал, они тебя живым-здоровым не выпустят, обязательно диагноз влепят. Так и мне: мало того, что тесты давали самые разнообразные, томографом мою головушку бедную просвечивали, расспрашивали обо всех близких и дальних родственниках, об отношениях с маменькой и отцом просили поведать. И вот очередной мозгоклюй, в очередной раз выслушав о моих симптомах и расспросив о родственниках, направил меня на генетический тест. Зачем спрашиваю. Ответ: тест позволит исключить то-то и то-то и подтвердить то и се. И так складно говорит, разумно, логично. Что делать! Я шла на анализы покорно. Платила, и история моей болезни пухла.

И вот я после сдачи генетического анализа вернулась к душеведу, он долго-долго водил своим жалом по совершенно не понятным мне палочкам, тире и точкам, а потом обвел часть их красным карандашом и сказал: «Вы, мол, голубушка, страдаете биполярным расстройством, раньше это заболевание называли маниакально-депрессивный психоз. Болезнь сию вы получили по наследству, вот место в вашей ДНК, за него ответственное – кто-то из ваших близких родственников по материнской или отцовской линии передал его вам. Никто в родне психзаболеваниями не страдал? Чудачества, странности в поведении были? Алкоголизм?» – «По маминой линии, – говорю, – точно чудаков и алкоголиков нет, а про отца понятия не имею. Я о нем и не знаю толком». – «Ага! Стало быть, это папаша вам с генами подсуропил». – «Да вроде интеллигентный человек был, инженер-физик. И карьеру сделал». – «А это ничего не значит, у него самого заболевание может не проявляться – а у его родственников или пращуров прошло незамеченным. Знаете, диагностика болезней нашего профиля до сих пор находится на пещерном уровне, особенно в провинции и в бесплатной медицине, а уж в прошлые времена, когда психиатры были пугалом, и подавно». Я сижу, чуть не плачу, а мозговед меня утешает: «Ничего страшного, биполярное расстройство – высокая болезнь, и многие представители элиты, художнической, артистической и даже политической, благодаря ей достигают прекрасных результатов на избранном поприще. Если вы будете регулярно встречаться со своим лечащим врачом и аккуратно принимать предписанные им лекарства, прогноз – самый благоприятный. Вы сможете жить полноценной жизнью современного человека». Я не доверяла ему – его округлым жестам, коротким пальцам, хватким лапам, размеренной речи, и спросила: «А если я НЕ буду лечиться?» Он развел руками: «Это не самое разумное решение. Вы сейчас находитесь в маниакальной фазе. Притом вы ведь сами заметили, что, находясь в этом состоянии, вы имеете тенденцию совершать общественно опасные деяния. Чего стоит потасовка, что вы затеяли на дороге. А ну как и впрямь вы кого насмерть убьете? В тюрьму могут посадить – или, что еще хуже, в психушку тюремного типа. Кроме того, при биполярном расстройстве фаза подъема имеет тенденцию рано или поздно сменяться депрессией. А в фазе спада одолевают самые что ни на есть мрачные мысли. Так и до самоубийства недалеко».

Я ушла от этого психиатра. Отправилась к другому. Стала рассказывать ему все с самого начала: раздражительность, гневливость, перепады настроения, бессонница. Он мне всякие тесты подсовывает: и цвета различать, и кляксы объяснять, и картинки описывать – а потом говорит почти слово в слово то же, что и первый: аффективное расстройство, биполярный психоз, надо лечиться, надо наблюдаться. Но я не хотела лечиться. Я чувствовала себя прекрасно. Возможно, я и была в маниакальной стадии, о которой предупреждал меня врач, но, кроме приступов дикой раздражительности, накатывавшей временами, ничего плохого я в этом не видела, только одно хорошее. Настроение было бодрое, в голове роилось множество мыслей, идей, строились планы. Я продолжала просыпаться рано утром, однако теперь делала гимнастику с отягощением – знала, что должна держать себя в форме, а потом начинала размышлять, мечтать, планировать и делать выводы. Я не хотела жить, постоянно принимая лекарства, таскаться по врачам, быть убогой, неполноценной инвалидкой. Мне хотелось блеснуть, прочертить своей жизнью небосклон, как ракетой, – и если судьба, сгореть навсегда. Что мне делать для этого, я пока не знала, потому что не чувствовала за собой никаких особенных талантов или умений. Однако порой мне становилось страшно обидно за себя: почему именно мне достались несчастные порченые гены, которые теперь ограждают меня от полноценной, яркой, обычной жизни – жизни нормального человека?

А в один прекрасный день меня с рассветом как подбросило: ведь я не просто больна! Я не просто случайным образом вытянула черный шар в лотерее. Меня моей болезнью – наградили. Наградил кто-то один из моих возможных несчастных отцов.

И вот тут пазл сошелся! Все факты и устремления заняли положенные им позиции. Теперь я знала, что мне делать и чему посвятить свою жизнь. Я посвящу ее – мести.

Я внимательно изучила досье, которые мне предоставил мой неродной отец Харченко. Он как будто знал, предвидел, что я замыслю. Будто подталкивал меня действовать.

Самым красивым из всех моих возможных папочек показался мне Александр Кутайсов. И я подумала, что готова поверить, что моя маманя выбрала его: с фото смотрел харизматичный мужик с лицом поэта и пальцами музыканта. Согласно папиному архиву, он работал на Урале на Чернокопской атомной электростанции, проживал в городе Весенний (двадцать две тысячи жителей), был женат, имел двух дочек.

«Готовься, папаша, скоро к тебе приедет третья», – мысленно сказала я ему и отправилась на Урал.

В городке атомщиков Весеннем все про всех все знали и сказали мне, что информация, которой я владела о своем вероятном папочке, устарела. Кутайсов, да, продолжал трудиться на АЭС, но с семьей больше не жил – разводился и снимал квартирку. Мне дали адрес, я туда отправилась. С Кутайсовым, первым и последним, я решила действовать напрямик – больше я ни с кем из возможных отцов подобной глупости не повторила. Пришла к Александру Иванычу и сказала: «Здравствуй, папа! Помнишь, ты в конце восьмидесятого года в Москве, во времена беззаботного своего студенчества, имел связь с девушкой по имени Лидия, по фамилии Полозова? Так вот: я плод этой связи, появилась на свет в июне восемьдесят первого – проще сказать, я твоя дочь! Признаешь меня? Или прикажешь экспертизу ДНК по установлению отцовства заказывать?» Не знаю: возможно, мой потенциальный папаша в тот день с похмелья был – в доме амбре стояло, и пивко он потягивал. А может, он попросту по характеру говнистым оказался. Или свои собственные женщины – супруга и две законные дочки его допекли. Не знаю в точности, однако он на мои претензии ответил грубо и однозначно: «Никакой Лидии Полозовой я знать не знаю – может, конечно, и было у меня с ней спьяну чего, да только я не помню – а раз не помню, значит, никаких серьезных отношений или любви точно не было. Она должна была претензии свои вовремя предъявлять, непосредственно после наступления беременности, а теперь, через тридцать лет, все сроки прошли, и нечего ко мне подсылать моих якобы дочерей». – «Отлично, – сказала я, – тогда вы согласны на ДНК-анализ?» – «Да какой угодно, деточка, – сказал он, – только я знать тебя не знаю и не признаю никогда. Делай что хочешь: хошь, в суд подавай, но ты не моя дочь, мне двоих своих дочурок законных выше крыши хватит».

После такого обращения я поняла, что ловить мне с Кутайсовым нечего. Я могла, конечно, начинать с ним тяжбу, проводить ДНК-анализ, однако вероятность того, что меня и впрямь признают его дочерью, – один к шести, буду я с ним судиться, ха! Мужик явно не процветает, что с него взять, да еще после того, как его супружница с родными дочками по нему пройдется – табуретку в съемной квартире от него получишь. И тогда я от него отвалила – не то что была обескуражена, но все-таки рассчитывала на минимум понимания и на возможность слегка поживиться без помощи судейских крючкотворов.

«Вот тебе бог, деточка, – сказал Кутайсов, – а вот порог». И я ушла, но напоследок – очень допек он меня своим жлобством, мужицким высокомерием красавчика – зашла к нему в туалет: «Хотя бы в уборную мне позволите сходить?» Там, закрывшись, я вытащила из свинцовой оболочки и положила за дверцей на полку в самодельном стенном шкафу графитовый разъем для твэла. Элемент излучал радиацию с интенсивностью, достаточной, по крайней мере, для болезни.

Я была в восторге. Как я здорово придумала! Через какое-то время Кутайсов начнет болеть. Пойдет к врачам. Обнаружат они связь его заболевания (скорее, это будет рак крови) и радиоактивного излучения? Вероятней всего, нет – но если вдруг обнаружат, решат, что человек работает на атомной электростанции, там и облучился. Даже ежели отыщут разъем в стенном шкафу туалета – никто не свяжет его со мной. Решат – достал и принес хозяин квартиры или кто-то из бывших съемщиков.

А если вдруг его найдет он сам? Обилие пыли на полочках шкафа и на забытых предметах свидетельствовало, что туда никто не заглядывал несколько лет. На меня тот, кто вдруг найдет разъем, вряд ли станет думать. Скорее, на самого Кутайсова или хозяина квартиры.

Сама я, скажу, забегая вперед, продолжала следить с помощью различных открытых источников и моих информаторов в концерне за судьбой Александра Ивановича. И когда я узнала через полтора года, что он болен, а через два с половиной, что гражданин Кутайсов скончался от рака, я испытала сложные чувства. С одной стороны, довольство и удовлетворение: мой план удался. Я отомстила – за молодую глупую мать и за себя саму. С другой – злорадство: вот, папаша, ты не захотел меня признать – так получай! Опять-таки и пожалела я его – умер ведь человек ни за что ни про что, и никто не знает, что стало причиной его тяжелой, длительной и, наверное, мучительной болезни. А еще почувствовала гордость – я все умею, все могу, мне все подвластно, я королева мира!

Однако, если рассказывать в хронологическом порядке, нужного результата мне на Урале оставалось еще ждать и ждать. Только через полтора года я узнала, что Кутайсов заболел раком, – и лишь тогда уверилась, что моя схема работает! А пока я находилась в полном неведении. И хотела не просто мстить своим отцам, но и что-то получить от них.

Второй радиоактивный разъем я приберегла для Юрия Пильгуя. С ним действовать я решила иначе – осторожно, словно невзначай, тихой сапой. Я отправилась в город, где проживал он. Пискуново находилось на расстоянии километров двухсот от столицы, и я поехала туда на своей машине. В местной гостинице я подружилась с администраторшей, которая, как и положено жительнице небольшого городка, знала про своих земляков все или почти все. К счастью, Пильгуй оказался одним из тех, кто на виду – главный инженер, заметная должность. Мне рассказали, что он женат, внешне ведет себя благопристойно, однако втихаря от супружницы погуливает. Дети выросли, проживают в столице, куда Юрий Олегович с благоверной время от времени наведываются. Мальчик закончил университет, работает в министерстве, девочка учится на пятом курсе. Сейчас жена Пильгуя отдыхает и лечится в Карловых Варах, а тот проживает в своем частном доме на окраине городка один, совсем один.

Мой запасливый и аккуратный папаня снабдил меня не только фотографией своего старого знакомого, но и адресом, где тот нынче живет. Пискуново, улица Зеленая, дом один. Данные были двухлетней давности, но я подумала, что в пятидесятилетнем возрасте люди, проживающие в собственных особняках, редко меняют прописку. День клонился к вечеру, и я поехала на окраину на улицу Зеленую. Своей машиной я перегородила подъездную дорожку к искомому особняку и стала ждать. По собственному опыту я знала, что мужики, особенно в возрасте, любят помогать беззащитным автомобилисткам. Они полагают, видимо, что самодвижущиеся механизмы – их собственная территория, где даме легко потеряться и растеряться, а им следует всячески нам помогать и потакать (особенно молоденьким). Когда показался «Мерседес» Пильгуя, я очень удачно открыла капот и с беспомощным видом наклонилась над ним, демонстрируя идеальные ноги в обтягивающих брючках из псевдокожи. Он остановился и выкатился из-за руля: невысокий, с большими залысинами и отчетливым брюшком, точь-в-точь начинающий колобок. «Что тут у нас случилось?» – бархатисто спросил кандидат в отцы. «Вот, не заводится», – растерянно молвила я. «А ну-ка, садитесь за руль», – приказал колобок и принялся подергивать в моей машине разнообразные провода и шланги. Я уселась и без усилий запустила мотор. Пильгуй весь залучился гордостью. Поразительно, насколько мужчины самодовольные создания, как легко их провести на мякине! «Пойдемте, выпьем по чашечке кофе?» – совершенно ожиданно предложил Юрий Олегович («впрочем, для вас просто Юра»). Я согласилась и этаким манером до чрезвычайности легко проникла в дом Пильгуя. У меня было две задачи: собрать его биологический материал и разместить – желательно в месте, где часто бывает «просто Юра» (и редко остальные домочадцы, мне не нужны посторонние жертвы), – радиоактивный графитовый разъем. Биологическим материалом, если кто не знает, может быть не только кровь, но и слюна, частички кожи, волосы, сперма. Поэтому возможностей изъять образец у меня было много. Нет, я не собиралась с ним спать – одна только мысль об этом вызывала у меня тошноту, ведь он мог оказаться моим отцом! Не говоря о том, что седеющий колобок не тронул во мне ни единой струны, если не считать отвращения. Он и впрямь приготовил мне кофе – впрочем, для начала предложил виски: «Или чего-то другого? Джин, ром, вермут, коктейль? Вам надо ехать? ГАИ боитесь? А зачем вам ехать? Оставайтесь у меня до утра. Впрочем, шучу». Боже, эти мужчины настолько предсказуемы! В конце концов мы выпили свои напитки, и он загорелся желанием показать мне дом, он им гордился, он как бы намекал своим показом, что в состоянии содержать не только свою собственную престарелую самку, но и сколько хочешь других, молодых. Он не заметил, что в преддверии похода по этажам я изъяла и поместила в герметичный пластиковый контейнер бокал, из которого он хлебал виски, – сумочку я носила с собой объемистую, по последней моде. А потом, когда Пильгуй демонстрировал свою обитель и мы зашли в кабинет, у него как раз зазвонил телефон, и он поспешно вышел – мне показалось, что телефонировала с курорта его жена, и «просто Юра», разумеется, не хотел, чтобы я слышала, как он с ней воркует. А мне нашлось чем заняться в кабинете – я надела специальные резиновые перчатки, вытащила из свинцовой защитной оболочки радиоактивный разъем и положила его между бумаг в самый нижний ящик рабочего стола Пильгуя. Оставалось надеяться, что его кабинет носит не декоративные функции и Юрий Олегович будет проводить в нем достаточно времени.

Каким был мой план? Очень простым. Я собиралась сделать ДНК-анализ биологического материала, изъятого у главного инженера. Если вдруг окажется, что он мой отец, – бинго, значит, после его смерти я, наряду с супружницей и детьми, являюсь наследницей – а наследовать у него, как я успела заметить, было чего. Кстати, смерть Пильгуя (если только он не обнаружит в столе радиоактивный разъем) не заставит себя ждать. А если он НЕ мой настоящий папаня? Что же делать, значит, ему в моей русской рулетке не повезло, но он все равно умрет не зря: не надо было в свое время на мою мамашу охотиться, семя свое где ни попадя разбрасывать.

Замечу (забегая вперед), что его ДНК с моим ни разу не совпала, а скончался он от лейкемии через полтора года после моего к нему визита. (Об этом мне рассказала все та же администраторша пискуновской гостиницы, я ведь говорила, что подружилась с ней.) Получается, спросите вы, что его гибель ничего мне не дала, и зачем тогда она была нужна?.. А я вам отвечу: мне, может, его кончина и не принесла материальных дивидендов – но моральных целую гору. Разве так не бывает, что человек совершает один неблаговидный поступок, другой, третий – а потом, р-раз, и у него останавливается сердце, или он попадает в автокатастрофу, или заболевает саркомой? Сколько угодно бывает, и мы обычно говорим в подобных случаях: «Бог покарал» или «Его будто сглазил кто». Вот и я выступала в данном случае в роли руки бога или сглаза – и это, скажу вам, чертовски увлекательная и вдохновляющая роль! А уж за какие конкретные грехи я наказывала – пожалуйста, громадный выбор: за то, что соблазнил мою мать; за то, что надсмехался над отцом; за то, что пытался соблазнить меня (при наличии жены), – и это только те, что узнала я, коснувшись его жизни лишь краешком. А сколько его проступков остались мне неведомы?

Впрочем, до смерти как Пильгуя, так и Кутайсова оставалось еще время, и я поехала отдохнуть – а по дороге разобраться еще с одним потенциальным папашей. Визу в Америку мне дали (а почему бы нет?), но, конечно, и думать нельзя было о том, чтобы попытаться провезти туда радиоактивный материал. И я решила в случае с Петром Горланиным действовать по наитию. Как кривая выведет. Хотя, если разбираться, находиться в роли объекта желания (даже столь ничтожных старичков, как Пильгуй) мне нравилось больше, чем в унизительном амплуа вдруг нашедшейся дочери.

Я прилетела в Лос-Анджелес, попутешествовала по западу Штатов: Сан-Франциско, Лас-Вегас, а потом перебралась на восток. Побывала в Вашингтоне, Бостоне, затем переехала в Нью-Йорк. Америка мне понравилась. Как совершенно верно замечал персонаж одного из романов, здесь я могу поехать в любом направлении и найти все, что мне нужно. И впрямь: бери машину напрокат и отправляйся в любую сторону света – и к вечеру тебе, где бы ты ни оказался, отыщется мотель с чистым бельем, комплектом свежих полотенец и телевизором с сотней каналов. А в коридоре гостиницы – стиральная машина и автомат со льдом, шоколадными батончиками и колой. И никаких забот, если у тебя есть деньги. А гроши у меня имелись: пару миллионов рублей в год приносили папашкины средства на депозите и заложенные акции, еще столько же – сдача квартир. Я даже стала мечтать: хорошо бы мистер Горланин оказался моим батей, да вдобавок признал меня – я бы тогда отсюда не уезжала.

Подбираться к Петру-Питу я решила нахоженной (после встречи с Пильгуем) дорожкой. Быть в шкуре девицы с сомнительными моральными принципами (а-ля моя мамаша в юности) понравилось мне, как я говорила, больше, нежели в сиротском прикиде «девочка ищет отца», что я неразумно продемонстрировала с номером первым, Кутайсовым. И я опять «случайно» столкнулась с Горланиным, кандидатом на роль моего отца – на сей раз в вагоне тесной подземки (не дай бог повстречаться в универе – зашуганные американские преподы боятся обвинений в связи со студенткой сильнее увольнения). Потом вдруг оказалось, что ехать нам в одну сторону, и мы мило поболтали минут сорок в вагоне. Почему бы профессору из России не поговорить о том о сем с обеспеченной туристкой из Москвы? Я недалеко отошла от собственного образа. И мы договорились с ним повстречаться на следующий день – пообедать. Видит бог, я не планировала его убивать, тем более настолько быстро после знакомства. Я была мила, в меру весела и кокетлива. Но, возможно, от меня исходила убийственная волна, которая уничтожала потенциальных папашек вне зависимости от моих реальных действий? Так сказать, материализовывались мои подспудные намерения? Убийственные мечтания? Как бы то ни было, мы с Горланиным очень крепко выпили в «Гарлем-баре», и он всячески пытался проторить дорожку к моему сердцу – а точнее, к месту чуть ниже. Однако, разумеется, ничего у него не вышло. Мы договорились встретиться завтра, он все предлагал прокатить меня на своем «Форде», смешной человечек, а я отговаривала его садиться за руль вовсе. Но, как потом выяснилось, он все-таки решил ехать – беспечность истинно российская, – а затем столкнулся с желтым кэбом на одном из манхэттенских перекрестков. И – насмерть.

Я в ходе наших посиделок в «Гарлем-баре» успела взять от него биологический материал – опять в виде слюны и отпечатков на стенке стакана. И снова – отдала его на экспертизу, и три дня спустя мне объявили, что – нет, он не мой отец, ни единого совпадения не выявлено.

Итак, идея задержаться в Америке не прошла. Питера похоронили – я прочла об этом в Интернете со ссылкой на местную коннектикутскую газету. И я вернулась в Москву. У меня оставались трое кандидатов на роль отца: артист Селиверстов, много пьющий малый бизнесмен Марцевич и художник Баринов.

К тому моменту, как я подошла к своей четвертой жертве, я поняла несколько вещей. Во-первых, мне понравилось мое дело. Оно было увлекательным, захватывающим. Надо было сначала много готовиться, а потом безупречно проводить свою партию. Мое занятие не принесло мне покуда ни единой копейки прибыли – однако в деньгах я особо не нуждалась. Я верила, что хоть кто-то из списка Харченко моим отцом в итоге окажется, и это, возможно, окупит расходы. А даже если нет, мне требовалось весело проводить время. И мне доставляло удовольствие мое занятие.

И я больше не совершала ошибок, как с самым первым, Кутайсовым. Я не играла в сиротинушку, просительницу, детку. Гораздо больше по сердцу пришлась мне маска иного рода: разбитной, циничной и готовой на все девки – профи или любительницы постельных приключений. И еще я поняла, что мне не очень нравится отложенная смерть. Когда ты узнаешь через месяцы, а то и через годы, что твоя жертва скончалась, это не производит особого эффекта. Гораздо интересней, когда ты сама нажимаешь спусковой крючок. И хоть я не присутствовала при гибели Пети-Питера, но сообщение в газетах, опубликованное на следующий день, подействовало гораздо сильнее, и радость я испытала намного полнее, чем от известия, которое доходит до тебя годом позже. У меня оставался последний радиоактивный элемент, однако я его откладывала на самый крайний случай – если только не получится расправиться с мужичками иначе.

В случае с актером Селиверстовым я решила не только убить его (одновременно, разумеется, выяснив, является ли он в реале моим отцом), но и уничтожить его репутацию, создав иллюзию того, что он погиб в результате наркотического передоза. Я спланировала своего рода идеальное преступление: проследила за ним, выяснила, где он нынче проживает, какой образ жизни ведет. Подготовилась: отыскать героин в столице, к сожалению (для нормальных людей) и к счастью (для меня), не составило большого труда. Прикинулась совсем уж оторвой, познакомилась с Селиверстовым на улице, сделала вид, что опознала его как актерика и страшно очарована им, и немедленно согласилась подняться к нему в квартиру.

Я подсыпала герыча ему в шампанское, которым он попытался меня споить, а когда он уснул, вколола ему в вену чуть не пятерную дозу – и стала ждать. То ли героин оказался некачественным, то ли здоровье у актерыча было крепкое… Или, может, человека убить не так просто, и он изо всех сил цепляется за жизнь… Как бы то ни было, кончался Селиверстов долго, он не приходил в сознание, бредил. Отчаявшись, под утро я сделала ему новый укол, и только тогда он отдал концы.

Каковым же оказалось мое удивление, когда я день спустя открыла желтые газеты и узнала, что мой несостоявшийся папенька скончался, оказывается, тихо-мирно, чуть ли не в своей постели от сердечного приступа! Вот это номер! Почему?! Откуда?! Здраво поразмыслив, я решила, что свое слово сказала вдова: несмотря на следы, которые недвусмысленно свидетельствовали, что последнюю ночь актер провел в объятиях женщины в наркотическом бреду, она выставила его перед публикой белым-белым и пушистым-пушистым. Дура! Небось и денег за это заплатила! И второе разочарование, которое я испытала в связи с Селиверстовым, заключалось в том, что он тоже оказался не моим папашей. А было бы неплохо, честно говоря. Отец – герой сериалов, красиво звучит. Но нет так нет.

Зато с Марцевичем, не знаю почему, мне снова захотелось сыграть сиротинушку. Возможно, оттого, что он, несмотря на свои крупные габариты, выглядел – я понаблюдала за ним издалека – несчастненьким, беззащитным. Я знала, что он алкоголик в завязке, и подозревала, что все мужики со столь трудной судьбой именно так недоделанно и выглядят. (Ведь человек не станет пить как лошадь, если шкура у него дубленая, а жизнь – шоколадная.) И Антона Борисовича я обрадовала тем, что я его дочь, привела несколько тому свидетельств – и он, в отличие от Кутайсова, не стал отрекаться от меня или требовать доказательств. Сразу признал, и на первую нашу встречу пришел приподнято-взволнованным, и начал строить планы, как он будет заботиться обо мне, и куда мы с ним поедем в отпуск. Мне даже стало жалко его (первого из всех), но это не помешало мне подбить его выпить рюмочку за нашу встречу – и понеслось! Если честно, я не ожидала столь резвого старта – как и того, что выпивка со мной для него окажется, как и для Питера Горланина, роковой. Спустя три дня я прочла в московском выпуске «Комсомолки», что Марцевич скончался.

Итак, у меня оставался один: художник Баринов.

Кирилл Баринов

В моем общении с Леной закоперщицей всегда выступала она: звонила, предлагала, вытаскивала. Вот и сегодня сказала по телефону в утвердительном тоне: «Буду у тебя в четыре». Я не то чтобы впервые – нет, я задумывался и раньше, но в первый раз поразмыслил всерьез: а зачем я ей вообще нужен? Что она нашла в мужчине старше ее лет на двадцать? Откуда взялась такая тяга ко мне и напористость? Настойчивость Лены впервые насторожила меня. Я подумал, что не знаю, кто она и откуда, и у нас нет ни единого общего друга или хотя бы знакомого, а возникла она в моей жизни внезапно и случайно – и теперь, смотрите, она прямо-таки цепляется за меня. Я хоть и хотел ее видеть, стал отнекиваться почти инстинктивно: сегодня не могу, мол, с тобой встретиться. Однако она в ответ начала наступать вроде бы шутейно – но в каждой шутке, как известно, только доля шутки: «Что случилось, сударь? Как вы себя ведете? Манкируете прекрасной дамой? Я ведь могу и обидеться! Я и тортик купила, и вечер для тебя освободила!» Я слабый человек, поэтому в итоге согласился, чтобы она приехала. Единственное, назначил встречу не в четыре часа дня, а в семь вечера: нужно, дескать, работать. Но мысль: зачем я ей нужен – засела у меня в голове, и я решил задать ей этот вопрос напрямую сегодня же. Порой удивительных результатов можно достичь, спрашивая человека в лоб. Он, конечно, может и соврать – да только вранье все равно обычно бывает видно.

А буквально следом за Леной мне позвонил Данилов – я его даже в первый момент не узнал, потому что раньше с ним по телефону не разговаривал и не думал, что он станет беспокоить меня по мобильному. Все-таки не дружеские у меня с ним отношения, а, скорее, деловые: клиент и заказчик, какие тут внезапные звонки. И разговор у меня с ним пошел странный.

– Скажите, Кирилл, – спросил он осторожно, – в вашей жизни в последнее время не появлялось новой женщины?

– Появлялась, – брякнул я, пребывая в некотором смущении, – и не одна. Вас какая из них интересует?

– Та, что моложе. Точнее, в возрасте лет тридцати.

– А зачем вам?!

– Я должен с ней познакомиться.

– Зачем?

– Возможно, вам угрожает опасность. Довольно серьезная.

– От этой женщины?

– Повторяю: чтобы понять это, мне надо с ней повидаться и поговорить.

Данилов оказался весьма настойчив, и в итоге мы условились, что он приедет ко мне как бы внезапно часам к девяти. В итоге ко мне ввечеру набились в гости сразу два человека – практически супротив моего желания и воли. Я выругал сам себя за слабохарактерность – но что мне оставалось делать, какой есть.

Лиля Харченко

Весь сегодняшний день я пребывала в предвкушении: сегодня все решится. Моя миссия, наконец, завершается. Цель моего предприятия – можно сказать, цель всей моей жизни, тем паче ее, вероятно, не так много осталось – вот-вот будет достигнута. В последнее время я чувствовала себя нехорошо. Просыпалась по-прежнему рано, однако уже не в бодром состоянии, а ровно наоборот. У меня болело сердце, крутило руки. Я думала о тщете всего живого, и о собственной бесполезной жизни и усилиях, и о том, что я, вероятно, скоро умру.

Алексей Данилов

Я пока не знал, кто конкретно расправился с Петром Горланиным в Нью-Йорке, Антоном Марцевичем и Виталием Селиверстовым в Москве. И имеет ли этот человек отношение к смертям Харченко, Пильгуя и Кутайсова. Но довольно того, что в трех первых исследованных мной случаях фигурировала девушка лет тридцати. И особа того же возраста появилась теперь в жизни моего клиента. Я не очень-то верил, что такие совпадения происходят случайно.

Баринов объяснил мне, как его найти. Самый центр Москвы, дом кирпичный, брежневских времен, улучшенной планировки. Кирилл человек обеспеченный, а газеты немало сообщали о случаях, когда людей убивали, чтобы мошеннически завладеть их имуществом. Я обязан подстраховать своего клиента.

Кирилл встретил меня в прихожей. Один. Шепнул: «Она здесь. Я сказал ей, что вы – покупатель. Покажу вам свои картины». Мне подумалось: странно, зачем ему шифровать меня – я его о том не просил. Почему я должен притворяться перед этой девушкой? Я пожал плечами, но согласно кивнул: «Как вам будет угодно».

В кухне гостья мирно резала салатик. Нас представили. Она явно была не рада моему визиту, однако делано улыбнулась и протянула руку. Я пожал ее – и не почувствовал ничего. Я имею в виду, ничего угрожающего.

– Вы – модель? – улыбнулся я.

Она напряглась: «В смысле?»

– Извините, – мило улыбнулся я, – сработал стереотип: раз вы встречаетесь с художником – значит, вы модель и он вас пишет.

И тут она улыбнулась достаточно лучезарно: «Я бы хотела, чтобы мой портрет написал настоящий художник. Очень. Просто очень-преочень. Да Кирилл вот не предлагает». Баринов загудел: «Да что ты такое говоришь? Для тебя я всегда готов. Просто к слову не пришлось предложить». Чувствовалось, что он очарован молодайкой.

– Я бы обязательно использовал такой повод! – воскликнул я. – Почему вы, Кирилл Палыч, до сих пор не продемонстрировали Лене своего таланта художника?

– У меня много других талантов, которые я демонстрирую Лене, – с типичной мужской горделивостью недвусмысленно заявил Баринов. Девушка сделала вид, что слегка смутилась, и засмеялась. Я смотрел на нее, и на сердце становилось легче: это не она. То есть у нее, конечно, могут быть тайные мысли и далеко идущие в отношении художника планы, но она НЕ убийца. Это я видел и чувствовал всей своей шкурой. Однако никогда не мешает проверить и убедиться. Я всмотрелся в лицо девушки и бросил:

– Вы очень похожи на одну мою знакомую, Лилю Харченко. Вы ее не знаете?

Лицо Елены при звуке ключевого имени не дрогнуло ни единым мускулом.

– Первый раз слышу.

– А вы такого артиста, Селиверстова Виталия, знаете?

– Видела по телевизору, он, кажется, умер недавно?

– Да, было такое, недавно умер – как и Питер Горланин, и Антон Марцевич. Вы никогда с ними не встречались?

– Не понимаю, что за расспросы? – рассердилась девушка. – Я должна их знать?

– Вовсе нет. Они все – друзья Кирилла Павловича. Я думал, он вас с ними знакомил. Хорошие ребята были.

Или я ничего не понимаю в физиогномике и человеческих реакциях, или девушка и впрямь никогда раньше не слышала имен Селиверстова, Марцевича, Горланина.

Все время нашего разговора Баринов довольно индифферентно копался в кухонной стенке, доставал чашки, заваривал чай. Я извинился перед девушкой за чрезмерное любопытство и повернулся к художнику.

– У меня не так много времени, Кирилл Палыч, – сказал я, – пойдемте, покажете мне свои новые работы.

– Да, собственно, у меня практически ничего не осталось, все распродал или раздал… Разве что этюды, наброски, да остатки разные завалялись… – Однако я все равно утащил его наверх в мастерскую.

В двухсветном высоком чердаке и впрямь оказалось работ негусто. То ли товарищ работать ленился, то ли и впрямь был востребованным, и у него все покупалось на корню. «Пижон я, пижон, – бормотал Баринов, – зачем купил эту квартиру с мастерской? Имидж хотел поддержать, дескать, я художник настоящий. Зачем пыжился? А с другой стороны, в начале девяностых, когда молодой был, думал: как это художник – и не имеет мастерской? И денег в ту пору куры не клевали. Тогда русское искусство в большой моде на Западе пребывало. Все из-под кисти вырывали и за кордон вывозили. Вот и купил жилье с мастерской у коллеги, который насовсем в эмиграцию сваливал, а квартиры только разрешили продавать – в девяносто втором году, что ли. Стоила фатерка по сегодняшним ценам курам на смех – тысяч сорок в долларах. А сейчас, наверное, на миллион тянет». Странно было: я за язык Кирилла Павловича не тянул, художник вдруг сам разоткровенничался – непонятно почему.

Когда мы одни оказались в мастерской и девушка явно не могла нас слышать, я сказал Баринову:

– Насколько я понял, это не она. Дышите спокойно.

– Я и не сомневался, что Лена ни при чем, – сердито бросил Баринов. – Выдумываете бог знает что.

Мы обсудили результаты наших поисков. Я рассказал про то, что узнал из Сети про Питера Горланина, а потом о своих разысканиях по делу актера Виталия Селиверстова и Антона Марцевича. Он – про то, как встречался с подружкой своей прежней пассии и что та ему рассказала про связь Лидии со всеми действующими лицами этой истории: Питом, Марцевичем, Селиверстовым, Пильгуем, Кутайсовым.

– Я думаю, во всем замешана дочь Лидии, – безапелляционно заявил Баринов, – та самая Лиля Харченко.

Я не стал с ним спорить, достал телефон и набрал номер.

– Куда звоните? – спросил художник.

– Пытаюсь отыскать след девушки.

Я звонил Лидии. Внутренний голос прямо-таки кричал мне, что я должен это сделать, и немедленно.

– Да? – словно еле разлепляя губы, ответила в трубке Лидия Полозова. Слова ее звучали безжизненно.

– Это Данилов Алексей, – представился я. – Я должен увидеть вас немедленно.

– Приезжайте, – не раздумывая, сказала она и продиктовала адрес.

– Похоже, у Лидии что-то случилось, – пояснил я художнику, – она не против, чтоб я приехал прямо сейчас. У вас нет из мастерской черного хода? Хочу исчезнуть быстро и не прощаясь.

– Пожалуйста, – Баринов открыл мне неприметную дверь в стене. Улыбнулся: – Очень удобно, когда ты женат. Натурщицы исчезают незаметно для супруги.

И я подумал, что, наверное, Баринов недаром в молодости проблемы с женским полом имел. Да и с обеими женами счастья не добился. Очень уж он, этот художник, к прекрасным дамам относится, с одной стороны, потребительски, а с другой – опасливо. Короче, был бы я девушкой, вряд ли захотел иметь подобного партнера.

Лиля Харченко

Я явилась к матери как ни в чем не бывало – правда, в дверь позвонила, хотя могла бы открыть своим ключом. Еще со времен нашего размена и разъезда я заимела ключ от ее квартиры – она об этом не знала, не ведала. Всегда полезно иметь неожиданные опции, о существовании которых твои партнеры по игре даже не подозревают.

Мать не сильно удивилась моему появлению. «Проходи, – сказала она, – коли не шутишь». Она не то чтобы сильно переменилась с тех пор, как мы виделись с ней последний раз лет семь назад, – нет, общий абрис оставался прежним: толстая, немолодая, запущенная женщина. Вектор остался прежним, просто, двигаясь по однажды избранному направлению, мамашка проследовала даже дальше, чем я ожидала: она стала гораздо толще, достигнув прямо-таки болезненной рыхлости, запустение и увядание тоже сильно усугубились. Во всем: и в ее виде, и в одежде, и в убранстве квартиры – чувствовались черты упадка и гниения. Лист обоев в прихожей отстал и нависал над зеркалом, тапочки у нее на ногах, и без того грошовые, продрались, так что торчал голый палец, халат был нестираный и без средней пуговицы, из-под которого торчала ночная рубашка, тоже несвежая. Видать, маман сегодня на улицу не выходила, как утром проснулась, так и бродила целый день по квартире, только халат на ночнушку набросив – и никто к ней, похоже, не приходил.

– Хочешь чаю? – спросила мать обыденным тоном, как в былые времена, будто мы всей семьей только что отобедали и готовимся полакомиться чем-то вкусненьким. Будто и не было нашего раздора, и мы встречались каждодневно все эти семь лет.

– Хочу, – ответила я.

– У меня и шоколадные конфеты есть, и вареньице – правда, я сама теперь не варю, для кого мне его варить? – в магазине покупаю, не плохое, настоящее клубничное, и ягода крупная, цельная.

И вдруг мне вспомнилось – картинка эта не посещала меня множество лет и явилась только сейчас: мы с мамой на даче, которую снимали, когда было мне лет восемь, и она варит на электрической плитке, помешивая, клубничное варенье в тазу – а я ей «помогаю»: помощь заключается в основном в том, что я подъедаю из блюдечка вкуснейшие, сладчайшие пенки.

– Садись, Лиля, выбирай местечко, где тебе нравится, ты у меня ведь и не была, кажется, никогда? – Она повернулась ко мне, занимая едва ли не половину своей пятиметровой кухоньки, свет из окна упал на ее лицо, и я заметила: господи, какая же она старая! Кожа на лице, раньше натянутая от общей полноты, теперь пошла мелкими-мелкими морщинками, пожелтела, обвисла. И тут… Тут что-то случилось со мной. Я бросилась в ее объятия и – зарыдала.

– Прости! – заплакала я, захлебываясь, как когда-то в раннем-раннем детстве. – Прости меня, прости за все!

И она своими дрожащими, старческими руками стала гладить меня по голове и шептать:

– Да за что же? За что же, деточка? Да все хорошо. Я не сержусь на тебя. Ты ведь пришла ко мне, вот и хорошо… Все хорошо…

А потом, когда мы обе отплакались и сели друг напротив друга на жесткие кухонные табуретки, я рассказала ей все. Я сказала: «Мамуля, я за тебя отомстила», – а потом поведала, как расправилась со всеми ее обидчиками: сначала с Кутайсовым, потом с Пильгуем, Горланиным, Селиверстовым, Марцевичем.

– А ведь они меня тогда, – глядя куда-то в дальнюю даль, проговорила она, – можно сказать, изнасиловали. Пильгуй с Кутайсовым. Селиверстов с Марцевичем. Один держал, второй забавлялся. А потом наоборот.

– Бедная мама, – прошептала я.

– Поэтому ты все правильно сделала, – сказала она. – Они получили по заслугам.

– А знаешь, кто из них – мой настоящий отец?

– Зачем мне это знать?

– А я вот узнала. Мне было интересно.

– Мне совершенно все равно.

– Это последний из всех. Марцевич. Я узнала об этом вчера. Бедный толстяк. Алкоголик несчастный. Если б узнала раньше, я постаралась бы его спасти.

– Погубить бывает легко, – покивала мать. – Спасти сложно.

– Не скажи, – ответила я, вспоминая, как тяжело умирал на моих руках Селиверстов. – Убить человека тоже непросто.

И я опять заплакала – теперь по всем, пятерым мужчинам, – всем, кого я погубила.

И тут раздался звонок в дверь. Я аж дернулась от неожиданности.

– Это ко мне, – пояснила мать. – Видишь, как бывает: не было ни гроша, да вдруг алтын. То у меня месяцами никого не бывает, а теперь вас сразу двое.

– А кто еще?

– Симпатичный мальчик, Алеша Данилов, привозил мне из Америки привет от Пита. Опять о чем-то меня расспросить хочет.

Она пошла открывать дверь, а я в одно мгновение все поняла: и кто этот мальчик, и зачем он сюда пожаловал – по мою душу. И я вдруг поняла, что он, пожалуй, все знает. А не знает – все равно мама ему расскажет, не скроет, должна будет рассказать.

А еще – я порадовалась, что все-таки не нашла применение последнему графитовому стержню. Что он так и лежит, запакованный в свинцовую оболочку, в старом гараже моего формального отца Харченко. А ведь я хотела – чтобы покончить со всем разом – тайно пристроить этот источник радиации где-нибудь здесь, в мамашкиной квартире. Не случайно у меня был ключ от ее дома – я думала проникнуть к ней тайно, воспользовавшись ее отлучкой, и отомстить разом и ей тоже. За то, что она такая и позволила с собой так поступить. И за то, что родила меня.

В итоге на одну живую душу на моем губительном счету стало меньше. И – слава богу. Как я рада, что она, моя мать, все-таки осталась жива.

Но за этих шестерых загубленных мною мужчин мне придется отвечать. И с неопровержимой ясностью я поняла, что час моего ответа – пришел. Что отвечать я буду – здесь и сейчас. Прямо сейчас.

Слыша краем уха, как мамашка любезничает в коридоре с Даниловым, я рванула на себя фрамугу окна.

Прямо в лицо мне пахнул майский цветущий аромат, и я подумала: это хорошо, что мне самой предстоит умереть именно в такой яркий, весенний денек. Я вспрыгнула на подоконник, наклонилась вниз над расстилающимся подо мной далеким тротуаром – и услышала позади себя отчаянный крик Данилова: «Стой!!!»

Вне времени, вне игры

Все события повести вымышлены.

Любые совпадения с действительностью целиком случайны и лежат на совести читателя.

Нападение на центр

Душа Игоря Сырцова пела.

Вы скажете, что она поет у каждого девятнадцатилетнего, а мы вам ответим: не с такою силой! Начнем с того, что он ехал не в метро или, положим, троллейбусе, а в собственной машине. Во-вторых, авто было не какое попадя, а «Порше Кайен». В-третьих, Сырцов мог себе позволить (и с удовольствием позволял) не только «Порше», но и многие другие дорогие вещи, потому что его ежегодная зарплата составляла два миллиона, да не в рублях, а в евро. И, наконец, только что дон Орасио окончательно решил: Сырцов едет на чемпионат в Бразилию. Причем в основном составе, центром нападения. И это при том, что еще пару лет назад молодой футболист ютился с мамкой и двумя взрослыми сестрами в убогой двухкомнатной хрущобе в поселке Благодатный, за двести километров от областного центра!

А теперь прекрасная машина под пение хай-енд-колонок влекла Игоря по набережной Москвы-реки в пятизвездную гостиницу, где клуб снимал ему президентский сьют.

Вдруг благоприятное продвижение Сырцова по ночной столице прервали внешние обстоятельства в виде «мерса-гелендвагена», который вдруг обошел слева его «Порше» и резко тормознул перед самым капотом. Футболисту пришлось экстренно нажать на тормоз, вдобавок он выругался, мигнул дальним светом и нажал звуковой сигнал. Реакция у него была отменная. В ответ «мерс» остановился, а со стороны водителя в окно высунулась рука, воздетая в неприличном жесте.

Такого обращения центрфорвард стерпеть не мог. За кого его принимают? За столичного мажора, папиного сыночка? Да он в своем Благодатном один с тремя-четырьмя взрослыми мужиками справлялся за счет своей ловкости и силы!

Сырцов выпрыгнул из своего джипа и решительно направился к «Гелендвагену» с криком: «Ты че, оборзел там или че?» Однако из «мерса», в свою очередь, вылезли, одно за другим, четыре рыла. Огромные, здоровенные, бритые. И тут Игорь понял, что дело плохо, потому что двое из амбалов оказались вооружены битами. Еще один держал кусок арматуры. Четвертый – цепь.

Сырцов ни в футболе, ни в жизни не любил переть на рожон. И реакция у него, повторим, была отменная. Поэтому он решил, что надо спасаться бегством, и немедленно. Стартовая скорость у него была наивысшей и в клубе, и в сборной. Он развернулся и бросился назад к своей машине, которая в тот момент представлялась ему землей обетованной. И он ушел бы от бандюганов – когда б один из налетчиков не запустил под его ноги цепь. Игорь споткнулся и упал. Развернулся, чтобы встать, – однако было уже поздно. Четверо бритых сомкнулись вокруг него. Тяжелая бита обрушилась на голову. Он закрылся руками, закричал (оставалась последняя надежда): «Мужики! Я футболист! Центрфорвард сборной! Сырцов я!»

Ему показалось, что кто-то буркнул в ответ: «Да знаем мы!» – а дальше на него посыпались удары: бита, цепь, арматура… Потом в царстве боли вдруг на минуту возник островок облегчения, затем – новый, самый сильный удар. И слова: «Тебя по-хорошему просили – а ты?!» И сразу сознание померкло.

Она футбол не любила

Варя Кононова футбол не любила.

Не понимала, что мужики в нем находят. Скука разливанная. Двадцать два бугая бегают по полю полтора часа – и забивают в итоге один гол. Два максимум. А фанаты?! Орут, из штанов выпрыгивают, матерятся. Да и нормальные люди во время матчей выглядят, будто психозом заболели. То ли дело теннис! Сидят благородные люди в шляпках, кушают клубнику со сливками, а накачанные теннисисты в шортиках перебрасывают мяч друг другу – умно, хитро, благородно, и никакого насилия.

Однако случаются, ничего не скажешь, кривые усмешки судьбы! Жизнь Варю Кононову то и дело с нелюбимым спортом сводила. Началось все с того, что она, будучи еще стажером, расследовала убийство на базе сборной страны[3]. За одну ночь они тогда с опером Жорой Малютиным убийцу вычислили. Впоследствии злодея осудили. Правда, дали ему за преступление в состоянии аффекта всего восемь лет, а через четыре года выпустили условно-досрочно.

За другими участниками того дела Варя невольно следила. Всегда радовалась, когда слышала по радио или по ТВ фамилию лично знакомого ей игрока. Молодые голеадоры сделали карьеру, многие до сих пор играют в сборной страны. Старики сошли, и лучше всех устроился Карпов. Нашел свое место после того, как бутсы на гвоздь повесил, и был все время на виду.

Как ни странно, он Варю в покое не оставлял. Приглашал на разные торжественные мероприятия – например, когда команда «Гладиатор» (ею теперь Карпов руководит) выиграла чемпионат страны. Или на знаковые матчи билеты слал. Разумеется, в ложу ВИП. Например, когда «Гладиатор» с питерским «Всполохом» сражался. Или с «Гвардией». Или когда сборная с англичанами или немцами играла. Внимание футбольного босса к своей особе Варе казалось странным. Может, он к ней клеится? Но у него есть жена, двое детишек. Впрочем, когда это мужикам мешало! Однако никаких поползновений со стороны бывшего бомбардира ни разу не возникало. Когда встречались, вел себя исключительно корректно. И присылал ей всегда по ДВА билета. Варя порой на трибуну своего начальника, полковника Петренко, приглашала или опера Малютина, с которым они тогдашнее футбольное дело размотали. А ее подопечный, недавно ставший возлюбленным, экстрасенс Алексей Данилов на массовые мероприятия ходить не хотел. Он ей это так объяснил: слишком сильное эмоциональное поле образуется на стадионе в результате воздействия огромного количества людей, обуреваемых одной страстью, и от этого у него голова раскалывалась.

Варя и собственный билет готова была кому-нибудь отдать, однако неудобно было: заметит Карпов, что она его игнорирует, вовсе приглашать перестанет. А зачем терять мужчину-друга, да еще состоявшегося – с положением, с деньгами? Вот ей и приходилось время от времени выбираться на стадион. Скучала, скрывала зевки, попивала сухое винцо, принимала ухаживания мужчин (которых всегда на ВИП-трибуне избыток). Иногда и на поле посматривала: за каким-нибудь красавцем футболистом или за тем, как на своих лавочках тренеры нервничают. А иногда, очень нечасто, когда играла сборная, зрелище ее захватывало, и она вопила вместе с многотысячным стадионом: «Давай! Бей! Мочи! Навешивай!»

Однажды Варя потребовала объяснений у Карпова: зачем ты меня все приглашаешь и приглашаешь? (Они еще во времена убийства на базе перешли на «ты».) Тот ответил: «На меня тогда произвело сильное впечатление, как ты за моим «Порше» на милицейской «шестерке» помчалась. И ведь догнала». Варя возразила: «Не могу поверить, что мужикам нравится, когда их обыгрывают».

– А ты не меня, Варечка, ты тогда убийцу обыграла. Впечатлила. Мужики, чтоб ты знала, тоже сильных женщин любят.

И вот однажды Карпов ей позвонил в совершенно неурочное время, в два ночи:

– Варя, есть срочное дело. Ты можешь приехать прямо сейчас?

– А что случилось?

– Нашего футболиста Игоря Сырцова сильнейшим образом избили. Он в коме.

– Я-то при чем? Звони в полицию!

– Полиция уже на месте. Но все равно мне нужна именно ты.

«Гладиатор» просит огня

Варя работала не в полиции. Большинству знакомых она говорила, что у нее своя фирма по производству программного обеспечения. Очень немногие, в том числе Карпов, думали, что она служит в ФСБ. И только совсем единицы на всем белом свете, а именно начальники и коллеги, знали, что Кононова трудится в специальной комиссии, засекреченной настолько, что гостайной является сам факт ее существования.

…Несмотря на позднюю ночь, Карпов пребывал в крайнем возбуждении. Он не садился, метался по своему кабинету. Восклицал:

– В кои-то веки! Появился наш, доморощенный, гений! Русский Месси! Да что там Месси! Наш Марадона, Пеле! Ты Аршавина видела, как тот играл в молодости? Так вот, этот парень, Сырцов, десятерых Аршавиных стоил. Он пять человек финтами на газон укладывал, и удар – в уголок! Какой дриблер, а как поле видит! Поверь, Варвара, такие футболисты раз в десять лет рождаются. Да что там в десять – раз в пятьдесят! И они его!.. Сволочи, сволочи, мерзавцы, отморозки! Ногами били, битами, цепями! Как у них только рука поднялась?! Неужели они его не узнали?! А если узнали – почему били, подонки?! Да это все равно что Моцарта по рукам кувалдой бить!

– Зачем ты мне все это рассказываешь? Прибереги пафос для полиции.

– Полиция и без того за дело схватилась. И Следственный комитет. Случай резонансный. Размотать его для них дело чести. Лучшие следаки и опера работать будут. И мерзавцев они вычислят.

– Тогда зачем ты меня дернул?

– Мне нужно другое. Я хочу все знать про Сырцова. Про его личность. Откуда он взялся? Откуда такой выискался? Может, его происхождение с нападением на него связано, понимаешь?

– Нет, – честно ответила Варя.

– Видишь ли, Игорек возник будто ниоткуда. Еще год – да что там, полгода назад его никто не знал. Он играл за команду «Турбина» из Камышля, во второй лиге. Два года назад гонял мяч на пустыре в своем родном райцентре Благодатный. А теперь – главная надежда сборной. Как такое могло случиться?

– Самородок, – пожала плечами Варя.

– Да так не бывает! Не может быть, чтобы пацана никто не учил! Талантливых юниоров с детства все знают. А тут вдруг никому не известный парень, р-раз, и – центрфорвард, играет в «Гладиаторе» и первой сборной страны! Да классно играет! Забивает! Здесь есть какая-то тайна.

– И ты хочешь, чтобы я ее разгадала?

– Именно! Поверь мне, Варя, я чую: за этим что-то кроется.

– А что? Инопланетяне? ЦРУ? Моссад? Генетические эксперименты? Нечистая сила?

– Все шуткуешь? А я вот и впрямь готов даже в инопланетян поверить! Кого мне просить разобраться – чтоб человек был с полномочиями и я ему доверял? Такая на всем белом свете – одна ты только.

– Понимаешь, у нас в конторе не любят самодеятельности. Чтобы я за дело взялась, мне нужно сначала добро от начальства получить. А как иначе? Я ведь не частный детектив.

…Варя даже не надеялась, что ее руководитель полковник Петренко согласится с тем, что она станет заниматься делом Сырцова. Не говоря о том, чтобы он ей его поручил. И – просчиталась. Когда она доложила начальнику о просьбе Карпова, тот именно что велел срочно начать негласное расследование.

Варя здорово удивилась. Но спрашивать почему не стала. Не в традициях службы и их отношений с Петренко задавать подобные вопросы. Поэтому она лишь саму себя вопросила: а почему полковник отдал такой приказ? Потому что он – болельщик? И ему, как и всем мужикам в стране, личность центрфорварда интересна?

Но чувствовала она, что разгадка заключалась не только в этом. Все-таки комиссия, где служила Кононова, занималась необычными и загадочными явлениями, случавшимися на территории России. Не может быть, чтобы начальник этого не учитывал. Следовательно, история центрфорварда, по мнению полковника, попадает под юрисдикцию комиссии?

Варя взялась за расследование. И сразу стали выясняться удивительные детали.

Москва – Благодатный

Чтобы разобраться в суперзвезде Сырцове, откуда он такой взялся, придется ехать к нему на родину – в поселок Благодатный. Это Варвара сразу поняла. А для того чтобы поездка прошла успешно, ей предстояло заранее продумать и организовать и командировку, и легенду прикрытия.

В поселок Благодатный доехать можно было только поездом. Скорый шел из Москвы двенадцать часов, приходил в шесть пятнадцать утра и стоял на станции две минуты. А прикрытие капитан Кононова сочинила себе самое немудрящее, но действенное: она – журналистка. Хоть и перестали любить в народе это ремесло, но уважение осталось. А главное, кто другой, кроме репортера, может (и должен) встречаться с людьми и задавать миллион вопросов, в том числе бестактных и глупых.

Позвонила Варя и другу своему сердечному, экстрасенсу Данилову, доложилась, что убывает в срочную командировку. Алексей был увлечен работой, потому ответил с обидным даже равнодушием: «Да, хорошо, звони, когда до места доберешься».

За хлопотами – в том числе дурацкими, типа получить командировочные в бухгалтерии – Варя даже пообедать не успела и домой заскочить собраться. Так и отправилась в путь-дорогу с тревожным своим чемоданчиком (хранившимся на работе). Тревожный чемодан (единственное легкомысленное послабление полу) выглядел очевидно женским: в крупный белый горох. И первое, что сделала капитан Кононова после того, как расположилась в поезде в двухместном мягком купе, – отправилась в ресторан. Очень хотелось чего-нибудь заточить – наплевать, что восьмой час вечера, не будет она сегодня о лишних килограммах думать!

Вероятно, пообедать не успели и все те люди, что гнездились в вагоне-ресторане: Кононова последний свободный стол заняла. Через проход от нее сидел юный, нескладно высокий румяный мальчик в очках, попивал пивко. За столом впереди соседствовали трое мужиков – Варя видела только их спины да имела удовольствие слышать каждое слово разговора. Удовольствие оказалось сомнительным: от мужиков рекой лился бессмысленный мат. Водка за столиком шла на убыль, в равной пропорции возрастала громогласность брани.

Наконец Варвара, ожидавшая заказа, не выдержала, сделала мужчинам замечание – полушутливым неагрессивным тоном: «Вы бы, мальчики, ругались бы потише, а? А то тут женщины, дети». Она заметила, что при ее словах о «детях» молодой человек, сидевший через проход, стремительно покраснел. Однако мужики не приняли миролюбивого тона. Двое, сидевших спинами, обернулись и поднялись. «Кто это тут квакает?!» – начал один. А второй: «Ты че, Маруся? Тебя че, не гладили давно? Так я ща приласкаю!»

– Сядьте, мужчины, на место и придержите свои языки! – Кононова «включила начальницу». Однако и это не помогло. Оба вывалились в проход. Первый разразился бессмысленным потоком угрожающей брани. Второй потянул к ней руки: «Кисуля, дай я о тебе позабочусь». Кононова сделала третье предупреждение – очень не нравились ей скандалы, да и есть ужасно хотелось: «Здесь через три минуты будет полиция!» Но загребущие руки второго все-таки попытались схватить ее за волосы. Пришлось действовать.

Варя применила прием боевого самбо – великую все-таки борьбу изобрел Харлампиев! – и второй упал в проход без сознания, даже не поняв, что с ним случилось. На Варю полез первый, а третий ногами запрыгнул на ее столик и попытался копытом своим ей врезать. И тогда Кононова ударила его рукой точно ниже пояса. Амбал захрипел и согнулся. Однако невырубленный собрат успел схватить Варвару за шею и принялся, мерзавец, ее душить! Но вдруг – грохот, и захват двух вонючих лапищ ослабевает. Удивленная Кононова видит, как на голове душителя раскалывается бутылка с пивом. Оказывается, тот юнец, что попивал рядом пивасик, тоже вмешался в битву! На ее стороне!

Трое врагов были повержены, и последнему, получившему бутылкой, но единственному из троицы оставшемуся на ногах, Варя сказала даже сочувственно: «А сейчас забирай своих друганов и чеши отсюда, вот-вот полиция прибудет. Не забудьте только заплатить». И амбалы послушались.

Все трое позорно удалились из ресторана. А когда с намерением разобраться подскочили официантка и директор ресторана, со своим соло выступил юноша-сосед. Провозгласил с апломбом:

– Я корреспондент центральной газеты «Молодежные вести» Андрей Тверской! Будем вызывать полицию и оформлять происшествие?

Дела агентские

Если бы Варваре требовалось установить контакт с юнцом, она, разумеется, выбрала бы менее шоковый способ. Но раз сама судьба столкнула ее с объектом – не стоило от его разработки отказываться. Уровень контакта сугубо вспомогательный – однако все равно юный корреспондент может ей пригодиться. Потому что, как выяснилось, едет он в тот же поселок Благодатный, что и она. И по тому же делу!

Директор ресторана быстренько усадил обоих за освободившийся столик, официантка поползала с веником и убрала осколки. Затем им аккуратно накрыли на двоих, а директор прислал бутылку шампанского – что молодой корреспондент, разумеется, записал на счет уважения к его редакционным корочкам. А Варя подбавила жару неприкрытым комплиментом – тем более значимым, что одновременно прозвучал ее «антикомплимент» самой себе:

– А я-то, дура, куда все время лезу?! Как хорошо, что встречаются еще такие мужчины, как вы, способные и за девушку постоять, и хулиганов на место поставить!

Ничего удивительного в том, что они оба, занимающиеся делом Сырцова, случайно встретились в буфете, Кононова не нашла. Избиение центрфорварда российской команды и впрямь стало в последние дни для прессы темой номер один. Поэтому понятно, почему «Молодежные вести» послали мальчишку-практиканта в Благодатный: вдруг он там сенсацию нароет. А в поселок единственный разумный путь – этим поездом. Вот и повстречались.

Варвара сама раскрываться не спешила, но мальчишку на тему Сырцова навела. Известно, что мужчины охотнее всего говорят о своей работе (когда она их интересует). А к девушке, проявляющей интерес к их занятию, парни проникаются неизъяснимой симпатией. Заодно кое-что можно узнать о ее главном объекте – футболисте. Может, что-то ускользнуло от нее, когда она готовилась к поездке и Интернет штудировала?

Андрюша разорялся, распушал хвост – и в ресторане, и потом, в ее мягком вагоне. Юный журналистик в гости к себе ее звать не стал: он путешествовал в мужском купе на четверых. Набился Варю до купе провожать:

– Считается, что Игоря Сырцова футбольный агент по фамилии Кавун открыл. Я у него интервью брал. – Юноша прихвастнул, он лишь читал то интервью с агентом. – Короче, Кавун рассказывал, что увидел Сырцова совсем случайно. Приехал в Благодатный на свадьбу друга – а его на футбол затащили. Играла команда местного химкомбината, а в ней паренек семнадцатилетний. Кавун заинтересовался: как фамилия? – Сырцов. И Игорь сразу на себя его внимание обратил. То парочку защитников облапошит, то точный пас отдаст, то сам в «девятку» вколотит. Сложившийся мастер! Два мяча он забил, голевую передачу отдал, комбинатовская команда в итоге победила, четыре – два, и ясно было: на девяносто процентов это Игорька победа. А на следующий день Кавун Сырцова дома нашел и контракт подписал, что станет его агентом.

– То есть будет интересы Сырцова представлять?

– Ну да! Однако даже сам Кавун смог семнадцатилетнего парня только в камышленскую городскую команду пристроить. А та играла тогда во втором дивизионе. Зона Северо-Восток, поездки на автобусе в Архангельск, Мурманск, Петрозаводск, Кострому… Трудно в таких условиях пробиться. Игры на ужасных полях, второсортные гостиницы, питание в столовках. Вдобавок Сырцова, как с молодыми часто бывает, по первости тамошние звезды областного масштаба прессовали. Даже темную, говорят, устраивали и на поле мяч не давали. А футбол игра командная.

– И как он их переупрямил?

– Игрой, – пожал плечами журналист. – В их зоне молодежка из Питера играла. Раз они приезжают в город на Неве, выходят на поле. А на такие игры знатоки-болельщики ходят. И вот Игорек получает мяч в центре – это его первое касание было – и сам тянет снаряд к штрафной площадке: одного обходит, третьего, пятого… Потом бац в «девятку», и гол. А знатоки на стадионе, хоть за питерскую команду болели, после того как мяч у камышленцев оказывался, начинали скандировать: «Сырцову давай! Сырцову!» Ну, и послушались ветераны, начали на Игорька играть, мячом делиться. Выиграли тогда. Игорь еще две плюхи забил. Тебе интересно?

– Да. – Варе и впрямь интересно было: ведь сейчас Сырцов стал ее работой.

– В первый раз такую девушку встречаю, чтоб ей ненаигранно был футбол интересен! – восхитился парень. – Продолжаю о Сырцове. Долго ли, коротко ли, перестали старожилы Игорька игнорировать, стали мячами подпитывать. И команда сразу вознеслась, до того шла на двенадцатом месте, а с новым центрфорвардом едва в первую лигу не выползла, второй стала в зоне. А в следующем сезоне в одну четвертую кубка страны вышла – прямо на петербургский «Всполох». Игра должна была в Камышле проходить. Тогда Кавун опять подсуетился, развел бурную деятельность, всех заинтриговал – и вытащил на матч главного тренера нашей футбольной сборной, самого дона Орасио Оливейра. Чуть ли не билет сам ему оплатил и забронировал единственный президентский номер, который был в тамошней гостинице. Делать нечего – приехал дон Орасио в Камышль, пошел на игру. Сырцову, конечно, сказали, что сам тренер сборной на матче, и ради него. Он, вдохновленный высочайшим вниманием, на поле чудеса творил. Один мяч забил, два изумительных голевых паса отдал. Камышль тогда победил три – два, в следующий круг вышел. А Оливейра на следующие сборы Игорька позвал. Первый случай в истории, когда пригласили в сборную России игрока из второй лиги.

Тут Варвара зевнула: не потому, что и вправду сильно спать хотела – но пора бы и честь знать, завтра в полшестого вставать.

Юноша воспринял это как приглашение и немедленно полез целоваться.

– Руки быстро убрал! – скомандовала Кононова по-армейски.

Тот отдернулся.

Варя насмешливо спросила:

– Тебе сколько лет? Девятнадцать?

– Двадцать один, – приврал юнец.

– А мне двадцать девять, – тоже приврала Варвара, уменьшив себе возраст на те же самые два года, которые приписал себе журналистик.

– Мне всегда нравились женщины старше себя.

Андрюша Тверской парень был безобидный, вдобавок, глядишь, и дальше мог пригодиться. С такими надо расставаться лаской, нагромоздив медовые горы комплиментов и обещаний.

– Ты мне тоже очень понравился, ты такой смелый, сильный. Но не люблю я делать все на бегу, в купе, а завтра рано вставать… Давай из командировки вернемся, в Москве я тебе позвоню, приглашу в гости, угощу чем-нибудь вкусненьким…

Юнец развесил уши, вручил Варе визитную карточку – да и пошел восвояси в свой вагон.

Обещания озабоченным мужчинам, справедливо полагала Кононова, в качестве лжи перед Богом и людьми не рассматриваются.

…А на следующее утро в зыбком рассветном тумане на станции Благодатная, выгрузившись с подножки, юнец с удивлением увидел на перроне свеженькую, хорошо выспавшуюся Варю с чемоданом в крупный горох: «Ты здесь?!»

– А я разве тебе не говорила? – легко дернула плечиком Варвара. – Я в Благодатный еду в командировку.

Бандитский «мерс»

Чтобы достичь родины футболиста Сырцова – поселка Благодатный, – предстояло еще двадцать километров проехать на автобусе от одноименной железнодорожной станции.

– Меня встречают на машине, – небрежно похвастался Варваре ее юный спутник, журналист Андрюша. – Вас подбросить?

– А это удобно? – Она сделала вид, что колеблется.

– Еще бы!

Андрюшу принимали по деловому разряду на скромном «уазике». Варю определили на заднее тряское сиденье, где она сидела и помалкивала. А юный корреспондент немедленно завел толковище с кудлатым шофером – и, разумеется, на тему, что занимала лично его. «А что тут у вас говорят про московские события? – вопросил он небрежно. – Как какие? За что вашего земляка Сырцова чуть не убили?»

– А! Это ваши дела! – отмахнулся водила. – Москва, она бьет с мыска! Вон я читал в вашей же газете, «Молодежных вестях»: в каждой второй машине у вас там, в столице, или бита лежит, или пистолет. Или, на худой конец, монтировка под сиденьем. Один другого подрезал – и начинается смертоубийство. Вот Игоряша и попал под раздачу.

Кононова в мужской футбольный разговор не встревала, молчала себе в тряпочку на заднем сиденье. Но при этом свое собственное мнение имела. Скорее, даже не мнение, а твердое знание. А именно: Игоря Сырцова избили не в случайной схватке за приоритет на улице. Перед отъездом она, сидя в своем кабинете, изучила показания видеокамер с дороги, по которой мчался ночью на своем «Порше» футболист. Ни за какой санкцией ни к какой прокураторе она не обращалась. И если хакер-самоучка из Новороссийска смог однажды запустить на экране на Садовом кольце порноролик – неужели дипломированный выпускник факультета ВМК МГУ Варвара, сотрудник суперсекретной комиссии, не способна взломать базу с информацией, поступившей от дорожных видеокамер!

Для начала оказалось, что били Сырцова там, где как раз ни одна камера чьего бы то ни было ведомства не берет. Записи самого преступления не осталось. Одно это стало подозрительным: не специально ли это место в просматриваемой отовсюду столице подыскивали?

Потом Варвара проследила по камерам весь путь центрфорварда до рокового момента. Оказалось: ехал он спокойно, никому дорогу ни в прямом, ни в переносном смысле не пересекал. Однако позади «Кайена» Сырцова с разницей в пару минут через те же точки следовал черный «Гелендваген». Ехал он, в свою очередь, спокойно, неагрессивно, ни с кем не конфликтуя. Поэтому логично было бы увидеть его и дальше на ближайшем после места преступления видеорегистраторе. Однако камера его не зафиксировала. Внедорожник прямо-таки как будто испарился!

Варя внимательно изучила карту. «Гелендваген» на дистанции от места преступления и до следующей съемки мог свернуть с набережной лишь на одном перекрестке – или, на худой конец, съехать во дворы. Тогда Кононова пробила по базе данных ГИБДД номер черного «мерса». И оказалось, что такого транспортного средства в ней просто не значится! А номерной знак, красовавшийся на нем, когда-то принадлежал «Волге» гражданина Потапова В. И., списанной в утиль.

Затем Варя стала изучать записи всех фиксирующих устройств по предполагаемому маршруту отхода бандитского джипа. И через семь минут увидела черный «Гелендваген» на одной из камер, установленной на улице, параллельной набережной, где было совершено разбойное нападение. Однако номер у того «мерсюка» оказался другим! В то время как первый джип с прежним номером словно под землю провалился!

Подобные трюки для бандитов не новость: снять-поставить номера – дело двух минут. Они могли даже изготовить сменные регистрационные знаки, меняющиеся от того, что водитель попросту нажимает кнопочку. Варя, сидя в подвале, где располагалась комиссия, и этот второй номер по базам ГИБДД пробила (информационное обеспечение у комиссии было будь здоров!). И опять: регистрационный номер принадлежал якобы автомобилю «ВАЗ-21063», зарегистрированному семнадцать лет назад.

Все свидетельствовало о том, что нападение на беднягу Сырцова тщательно готовилось. Варя внесла оба засвеченных номера «мерса» в разыскную базу – но до момента ее отъезда из столицы ни один из них в поле зрения камер автоинспекции больше не попадал.

Нет! Что бы ни считали мальчик Андрюша и профессиональный шофер из благодатненского «уазика», на футболиста напали далеко не случайно. Избиение не стало следствием спонтанного конфликта на дороге. Варя – как и ее заказчик, руководитель команды «Гладиатор» Карпов – была уверена: разбойное нападение – хорошо подготовленная акция, исполненная профессиональными киллерами.

Тайна Игоря Сырцова

Однако и Карпов, и она сама полагали: возможные первопричины нападения кроются здесь, на родине героя, в тихом российском поселке Благодатный.

Поселок оказался похож на сотни малых городов российских: местные Черемушки из квартала панельных пятиэтажек, главная площадь с Лениным и Дворцом культуры. Рыночек, где торговали китайским ширпотребом и дарами местных садов и огородов. Гостиница «Благодать».

Варя попросила два отдельных полулюкса подальше друг от друга.

– Я понимаю, нам с тобой неудобно жить вместе, – интимно наклонился к ней юноша. После поездки на специально присланном за ним «уазике» он сильно приободрился. – Но отчего ты хочешь подальше отъехать?

– Чтобы не слышать, как ты храпишь, – усмехнулась Варя. На самом деле причина была иная: чтобы журналистик поменьше слышал звуки, доносящиеся из ее номера. Мало ли с кем она там будет беседовать по телефону или при личной встрече!

Пока шли по коридору, парнишка прогундел:

– Я давно представился, а вот ты – кто? И зачем здесь? Колись.

– А я ведь твоя коллега, – выдала Варя легенду прикрытия. – Не догадался? И ровно по тому же делу, что и ты. Ищу подноготную в деле Сырцова.

– А из какого ты СМИ?

– Боишься конкуренции? Я представляю интернет-сайт Дата. рф. – Варя и впрямь время от времени печатала на этом сайте через знакомого редактора заметки: по психологии, взаимоотношениям полов, о любви и дружбе. Взамен имела на всякий случай надежное журналистское прикрытие.

– А-а, интернет-сайт! – пренебрежительно махнул рукой юный корреспондент. – Откуда у вас только деньги на командировку взялись!

– Что поделать, – весело ответствовала Варя, – если ты мое место в «Молвестях» уже занял.

– Будем действовать сообща? Или у тебя есть свой план?

– А у тебя какой?

– Пойду к родным Сырцова, – вздохнул парнишка.

– Тогда нам по пути.

…А в это самое время несчастный центрфорвард лежал безмолвный, распростертый, накрытый до пояса простыней, с забинтованной головой (после трепанации черепа) и перевязанной грудной клеткой, подключенный к аппарату искусственного дыхания. И физраствор тихо капал ему в вену.

А мать его, Антонина Петровна, говорила с завотделением сочетанной травмы – отношение к молодому центрфорварду в госпитале было особенным.

– Надежды на лучшее всегда остаются, – утешительно говорил матери доктор медицинских наук.

– Но он сможет играть в футбол?

– О чем вы думаете, господь с вами! Надо верить, надеяться, молиться, чтобы он на ноги встал, в себя пришел. А вы – футбол!

«Уазик» покорно ждал Андрюшу и Варю у гостиницы, и спустя пять минут они уже остановились у панельной многоэтажки, где, по уверениям кудлатого шофера, проживали родственники Сырцова. Молодые люди вышли, и юный журналист властным жестом отослал шофера: «Не беспокойся, мы дальше сами».

У подъезда, совсем как в детстве, сидела на лавке бабуля в платочке.

– А что, гражданочка, Сырцовы здесь живут? – подступил к ней молодой корреспондент.

– А ты кто будешь? – вопросом ответила бабка.

– Мы с коллегой журналисты, – Андрюша широким жестом охватил их с Варей. – Очерк об их семье будем писать.

– Очерк? – передразнила старушонка. – Это о том, как Игорька в Москве вашей железными прутами отходили?

– Не только! – постарался отбиться от излишне информированной гражданки юнец. – И об его детстве, юности напишем, семье, матери его…

– Матери!.. А то ты не знаешь, что матерь его Антонина в тот же день, как сообщили, подхватилась и в Москву вашу понеслась – сыночка, значит, обихаживать.

Молодой писака слегка растерялся. Варя хранила молчание, наблюдая, как корреспондент пытается выкрутиться.

– Мы с отцом его поговорим, с другими родственниками…

– Отца у Игоряши сроду не было, – отмахнулась старушка. – Разве что сестры. Да только они обои на работе сейчас. Игорек-то, как футболом своим зарабатывать стал, две квартиры им купил! В нашем доме! Ксеньке одинокой – двухкомнатную, а Машке, замужней, – трех… Во деньжищ-то скока мячиком наколотить можно! На машину зятьку денег дал! Игорек мальчик-то хороший, добрый, ему Бог правильно эту способность дал, не зря. – Старушка цепко молодых людей оглядела и вдруг спросила, адресуясь к Варе: – А где камеры ваши?

– Да мы, бабушка, не с телевидения, – улыбнулась она. – Андрей в газете работает, я на сайте.

– Во как! – разочарованно протянула старушонка. – Да все равно, раз с Москвы к нам за тыщу верст приехали, денюжки у вас водятся.

– Как сказать, – прокомментировал Андрюша.

– Водятся, водятся! Потому – могу вам информацию одну продать. Интересную!

– Продать! Это вы хватили!

– А что ж так? Информация-то важнющая!

– А что за информация? – вопросил корреспондент. – И сколько вы денег хотите?

– Денег я хочу пятнадцать тысяч рублев, – твердо заявила бабулька. – А сведения любопытные!

– О чем данные-то? – наседал журналистик.

– Ты не волнуйся, тебя начальство похвалит и заголовок к статье даст. ТАЙНА ИГОРЯ СЫРЦОВА, напишут.

– Ну, и какая у него тайна?

– Э, нет, денюжки вперед давай.

– Нет у меня такой суммы, – развел руками корреспондент. – Да и не платим мы за информацию.

– А на нет и суда нет, – замкнулась старушка.

– Бросьте, уважаемая, – вступила решительно Варя. – Суд-то как раз есть. – Голос ее звучал диссонансом с ласковым Андрюшиным не в пример сурово. – Вы ведь что тут нам устроили? Воспрепятствование законной профессиональной деятельности журналистов, чистой воды. Статья УК РФ сто сорок четвертая, исправительные работы на срок до года. Ну, на исправработы вас, учитывая преклонный возраст, вряд ли возьмут, а вот штраф в размере до ста минимальных зарплат – запросто. У вас пятьсот тысяч лишних имеются?

– Ой, ой, испужала! – саркастически воскликнула бабка – хотя, конечно, тон Варвары и слова «статья» и «срок» ее устрашили.

– К тому же, – добавил юнец, – раз вы, обычная соседка, про тайну Сырцова знаете – то, значит, и другие слышали.

– Ну, и пусть вам другие брешут.

– Тысяча рублей! – воскликнул корреспондент и выхватил из кошелька купюру. – Немедленно и сейчас!

При виде денег глазки у бабули засверкали, однако она опасливо покосилась в сторону Вари.

– А она меня в кутузку потащит.

– Не потащу!

– Не потянет она вас никуда, говорите!

– Так вот: он, Игоряха Сырцов – нашей Антонине сынок-то неродной.

– А откуда вы знаете?

– А оттуда! Они к нам, семья ихняя, приехали, когда Игоряхе уже три или четыре года сполнилось. А до того они все в Нарочинске жили. Это от нас двести километров. Так вот, там у Антонины никакого сыночка и в помине не было! С детдома она его взяла, а потом сюда приехала, следы заметать!

– А вы-то откуда знаете?

– А у меня там кума живет и еще сестра двоюродная, они все-е-е про всех знают.

– Что ж, гражданочка, спасибо вам за содействие сотрудникам СМИ, – важно произнес Андрюша. – Где, вы говорите, проживают сестры Сырцова?

– Ксенька в квартире двадцать пятой, а Мария в тридцать шестой.

– Их и вправду дома нет или вы, голубушка, хитрили?

– Да кто знает, – отвела глаза старушенция, – я за ними не слежу, мобыть, и дома из них кто.

– Разделимся? – предложил Варе юный корреспондент. – Ты в двадцать пятую, я в тридцать шестую?

– Наоборот. Я в тридцать шестую.

– Почему?

– Обрати внимание на планировку.

– И что? – туповато уставился на нее журналист.

– А то, что здесь три квартиры на этаже, этажей – пять. Значит, тридцать шестая на втором, – быстро подсчитала в уме Варя, – а двадцать пятая – на четвертом. Зачем меня по лестницам зря гонять.

Юноша ухмыльнулся.

– Только не вздумай от меня ничего утаить из того, что сестра расскажет. А не то подведу под статью – как ее там? – за противодействие деятельности журналистов.

– Давай, юный прокурор, топай своей дорогой – в номер двадцать пять.

За дверью квартиры Марии Сырцовой слышался младенческий заливистый хохот и женские счастливые восклицания: «А-бух! А-бух!» «Увы, придется потревожить эту незамутненную радость материнства», – подумала Варя и нажала кнопку звонка. По какому-то наитию она решила сейчас не использовать обычное журналистское прикрытие, а выступить в более строгой роли. Интуиция подсказывала ей, что таким образом она быстрее достигнет успеха.

Хохот за дверью стих, прошлепали женские шаги, простучал ножонками малыш.

– Кто там? – раздалось из квартиры.

– По поводу вашего брата. Я из Следственного комитета из Москвы. – И Варя продемонстрировала в глазок удостоверение, которое было не липой, а впрямь настоящим удостоверением действующего сотрудника СК.

Дверь отворилась, и пред капитаном Кононовой предстала девушка лет двадцати семи, в халатике – скромная, нечесаная, светлоглазая, явно набравшая после родов пару десятков лишних килограммов. За подол ее халата цеплялся ясноглазый крутолобый малыш.

– Мария Сырцова? – вопросила Варя, и когда та кивнула: «Да, это я», – представилась в свою очередь: – Я старший следователь Кононова из Москвы. – Варя круто поменяла лексику и говорила теперь совсем не как журналист, а как настоящая законница. – Мне поручено расследование нападения на вашего брата Сырцова Игоря Евгеньевича. Дело возбуждено, – Кононова намеренно исказила ударение, – по статье сто шестьдесят два, пункт три, разбой, совершенный организованной группой, повлекший нанесение тяжкого вреда здоровью потерпевшего…

– Может, вы зайдете? – испуганно пролепетала Сырцова. – Володечке холодно.

За Варей захлопнулась дверь.

– Вы являетесь свидетелем по данному делу, – бесстрастно продолжала капитан, – и подлежите вызову повесткой в Следственный комитет, для опроса. Однако, чтобы сэкономить время – прежде всего наше и лично ваше, я решила опросить вас здесь и сейчас. Это не исключает и не отменяет впоследствии дачу официальных показаний, заверенных протоколом. Куда пройти?

– Сюда, сюда, пожалуйста, – засуетилась хозяйка, – извините, у меня не убрано.

Не снимая туфель – хороша будет следовательница в колготках на босу ногу или тем более в тапочках, – Варвара прошла, куда указывали.

Малыш, понявший, что веселому вниманию матери пришел конец, издал недовольный возглас. Мария подхватила его на руки и сунула бутылочку с соской. Малец зачмокал.

Расположились на кухне. Крошечное, как во всех советских пятиэтажках, помещение служило не только для приготовления пищи, но и своего рода малой гостиной. Вокруг стола размещались две табуретки и детский стульчик. Мария опустила в него маленького человечка и закрыла барьерчиком. Володечка принялся яростно наяривать подслащенный чаек.

– Меня интересует происхождение Игоря Сырцова, – немедленно взяла быка за рога Варвара. – Ведь это не родной ваш брат?

– С чего вы взяли? – пробормотала, отведя глаза, сестрица.

– Давайте не будем отнимать друг у друга ценное время. Причем вы, предупреждаю, можете этого времени потратить значительно больше. Вы чего хотите? Чтобы вас вызвали повесткой? Задержали? Любой прокурор запросто подпишет ордер. С кем Володечку тогда оставите? Будете сидеть в КПЗ и молить, чтобы вас на допрос вызвали, поскорее всю правду рассказать – но мои коллеги торопиться не станут. Могут и на тридцать суток продлить задержание.

Мария понурилась. Потом с вызовом вскинула подбородок:

– Да, да, Игорь у мамы приемный. И что?

– Ничего. Расскажите, откуда он взялся. Кто его настоящие родители?

– Я не знаю. Наверное, он детдомовский.

– Наверное? – подняла брови Варя.

– Я не знаю в точности, что произошло. Мне тогда семь лет было.

Сыночек Володечка, напившись, запустил бутылку в угол кухни и расхохотался.

– Я сейчас дам тебе – кидаться! – замахнулась на него мамаша. Этот жест дал понять Варваре, сколь она напряжена. Малыш отшатнулся и испуганно заныл.

– Я вам верю, – подбодрила Кононова Марию. – Расскажите, что помните: как дело было.

– Мы жили в Нарочинске. Папаша тогда уже ушел. Денег, как я понимаю, у матери было мало. Она бизнесом занималась. Ездила в Москву, там на ярмарке в Лужниках разные вещи скупала, а потом у нас в Нарочинске на базаре продавала. Тем мы и жили. А пока она в столицу вашу на рынок ездила, со мной и с сестрой бабушки сидели: то одна, которая с маминой стороны, то другая, по линии отца. И вот однажды мать уехала – и нет ее. Два дня, пять, неделю. Мы уж совсем с сестренкой изнылись, боялись, что мамочка не вернется никогда – тогда ведь, даже мы знали, коммерсантов убивали. Но потом нет, ура, возвращается, а с ней мальчонка лет трех. И говорит она: это ваш новый братик, звать Игорьком, прошу любить его и не обижать. Мы к ней приступили, начали выспрашивать, почему да откуда – но она ничего не рассказала. Только сказала, что теперь у нас есть деньги и мы должны переехать. Она продала нашу однушку в Нарочинске и здесь, в Благодатном, трешку купила. И переехала. Денег у нее действительно много было, потому что мы тогда всю мебель новую купили, и компьютер, и для нас с сестрой приставку «Денди». Мы потом, когда выросли, иногда маму пытались расспрашивать: откуда братик взялся? Кто его настоящие родители? Почему она вдруг решила его усыновить? Откуда деньги? Но она нам отвечала: Игорь – сын нормальных родителей, которые из-за кризиса не смогли его воспитывать, вот и отдали его маме на усыновление, и деньгами снабдили.

– А что за люди – родители Игоря? Как их зовут? Кто они такие?

– Ни-че-го, – помотала головой Мария. – Ничего я об этом ни крошки не знаю и сейчас. И, наверно, не узнаю никогда.

– Ладно, – хладнокровно заметила Варя, – мои коллеги в столице вашу матушку допросят. Глядишь, она и расскажет.

Малыш захныкал и опять потянулся к маме.

– Вы меня извините, – сказала Мария, – мне его как раз кормить надо. Может, позволите мне сделать перерыв?

– А зачем перерыв? – развела руками Кононова. – Мы, можно считать, закончили. Или вы желаете что-то добавить?

– Нет-нет, ничего, – не поверила в свое счастье свидетельница.

– И последний вопрос: а настоящие родственники Игоря? Они впоследствии на вашем горизонте не появлялись? Или какие-то другие люди из прошлого?

– Нет-нет, никого не было! Ни разу, верьте мне!

Судя по выражению лица, Мария не лгала.

Варя записала ее телефоны, домашний и мобильный, и была такова.

Она почему-то не сомневалась, что Андрюша будет ее ждать внизу у подъезда, и изрядно удивилась, когда молодой человек спустился с четвертого этажа лишь минут через десять, чрезвычайно довольный и легкомысленно подсвистывающий. От него слегка попахивало вином.

– Как успехи, коллега? – с оттенком превосходства вопросил он Варю.

– А у тебя? – буркнула она.

– Дамочка оказалась весьма откровенной, – не в силах скрыть удовольствие, промурлыкал журналист.

– Это я поняла, – хмыкнула она. – А по делу что-нибудь ты узнал?

Версия событий, изложенная второй сестрой, повторяла чуть не слово в слово историю, рассказанную первой. А именно: конец девяностых, поездка матери в Москву, появление в семье трехлетнего братика, переезд в Благодатный.

Гений в трусиках

– Есть хочу – невозможно, – пожаловался журналист. Варя откликнулась, что тоже не прочь перекусить.

В поселок Благодатный недавно добрались цивилизация и глобализация в лице международного производителя сэндвичей и бургеров. Судя по тому, что подле забегаловки толпились машины, в том числе иномарки, заведение пользовалось успехом у местных жителей. И впрямь почти все столики оказались заняты.

Андрюша, видать, пока не задумывался о фигуре и правильном питании, потому что взял бутерброд с огромным куском рубленого мяса и майонезом, картошку фри и бадью колы. Варя ограничилась креветками и эспрессо без сахара.

За обедом говорили о работе.

Андрей к своей поездке на родину центрфорварда Сырцова подготовился по-своему, не хуже Варвары. Скачал к себе на умный телефон целую библиотеку. Едва ли не все, что о Сырцове предлагал всезнающий Гугл – включая несколько заметок в иностранных изданиях, по-английски и по-французски. За ужином в знак доверия (и признательности за помощь) журналист дал почитать Варе свои святцы. Она просматривала материалы быстро – а если попадалось что-то важное или интересное, консультировалась у Андрюши.

– Кто был в детстве вашим кумиром среди футболистов? – спрашивал центрфорварда, к примеру, корреспондент газеты «Красный спорт».

– Был и остался Лионель Месси. А также другой великий аргентинец, Диего Марадона (правда, мне претит его нечестная игра и увлечение запретными химическими веществами).

– А из наших?

– Нравился молодой Аршавин. И, конечно, великий Эдуард Стрельцов. Я слишком молод – ни разу, конечно, не видел Стрельцова живьем на стадионе или по телевизору. Но даже по записям из Ютьюба можно судить, насколько он был умным и совершенным футболистом.

– А как вы научились играть? И кто был вашим учителем?

– Я самоучка, – гордо отвечал голеадор. – Учился в своем поселке сам. Сколько себя помню, лет с трех или четырех – вожусь с мячом. За игрой всегда следил по телевизору. Анализировал, как мастера действуют. Из Интернета видеоуроки скачивал. Ну, и гонял мяч целыми днями.

Так ли оно было на самом деле, теперь у Сырцова не спросишь. Лежит Игорек в состоянии комы в Центральном клиническом госпитале в Москве, избитый неизвестными мерзавцами. А Варваре – гадать: неужели Игоря никто не тренировал? Оставалось у юного журналиста спросить – благо он под боком: правда, нет?

– Вранье! – убежденно ответствовал Андрюша. – Не бывает, чтоб никто пацана не учил. Наверняка был у него наставник. Здесь, в Благодатном, мы должны его найти.

Поиск первого тренера Сырцова отложили на следующий день.

Узнать его имя труда не составило.

Секретный учитель

– Думаете, это один из них, полковник?

– Возможно, товарищ генерал.

– Возможно? А когда вы будете знать наверняка?

– Виноват, товарищ генерал, однако на все сто процентов мы вряд ли когда-либо сможем быть уверены…

– А что мешает убедиться на сто процентов?

– Не хотелось бы привлекать к делу внимание общественности и прессы.

– Так сделайте все тайно, черт подери! В закрытом режиме. Или вас учить надо?!

– Виноват, товарищ генерал, по объекту уже работает наш сотрудник. Как только он выйдет на связь, я доложу вам.

– Да, сообщайте немедленно, в любое время дня и ночи.

В Благодатном имелся довольно приличный спортивный комплекс. Не только большое футбольное поле, но и пара тренировочных. На них зеленел неплохой газон. Зимой для тренировок использовали крытый манеж.

Чуть ли не первый половозрелый встречный рассказал Варваре и Андрюше, кто на самом деле тренировал юного Сырцова. Оказалось, некий Иван Петров.

Имя это Варе не сказало ровным счетом ничего, однако ее молодой спутник округлил глаза:

– Тот самый?!

– Точно-точно, – засмеялся информатор, довольный произведенным эффектом. – Он, собственной персоной.

Когда они отошли, юный журналист пояснил Варе: Петров был известнейшим футболистом. Играл даже за сборную СССР, а потом России. Однако в девяносто третьем году (времена были смутные) он подписал петицию четырнадцати футболистов против тогдашнего тренера сборной. Его исключили из команды, и карьера быстро пошла на спад. Он куда-то исчез. Говорили, что стал пить. И вот, оказывается, нашелся – в провинциальном Благодатном!

Андрюша с Варварой обнаружили Петрова в спорткомплексе. Крепкий мужчина лет сорока пяти сидел в теснейшем кабинетике. Там ряды картонных папок соседствовали с дешевыми кубками, лежал манекен для отработки искусственного дыхания, а на столике для посетителей зачем-то помещался плиткорез.

Представились: мы, мол, журналисты из Москвы. Тренер приветствовал гостей сумрачно. От него явственно попахивало перегаром.

– Хотим написать о том, как вы здесь работаете, – лучезарно молвил молодой корреспондент.

– О Сырцове спрашивать будете? – с подозрительностью переспросил Петров. От Андрюшиной лучистости он стал только угрюмей.

– И о нем, конечно, тоже.

– До свидания.

– Как?! Подождите!

– Не о чем мне говорить с вами. И нечего вам у меня спрашивать. Раз этот га… Сырцов говорит, что он самоучка, значит, он таки самоучка. И я к нему никакого отношения не имею! И ничему его не учил! Все! Разговор окончен.

– Хотите коньяку? – вдруг задушевно спросила Варвара. Это на секунду сбило тренера с тона, он заколебался было, однако мизантропия взяла верх над искушением, и он от всей души проговорил:

– Идите вон!

– Последний только вопрос, – выпалил Андрюша. – Кто и почему, как вы думаете, напал на Сырцова?

– Я вам сказал: не знаю я! Никакого! Сырцова!! – приподнялся на стуле разгневанный экс-футболист.

Варе со спутником ничего не оставалось, кроме как выкатиться из кабинета.

Журналист только руками развел, пробормотал в адрес хозяина кабинета: «Вот ведь идиот какой, прошел мимо своих пятнадцати минут славы! Его забыли все, а мог бы на всю страну прозвучать!»

– Давай-ка ты, – оптимистично сказала ему Варя, – следуй дальше по своей программе, а я еще раз попытаю счастья у гражданина Петрова.

– Он ведь только что нас выгнал!

Не отвечая, Варя снова нырнула в кабинет тренера. Тот не успел в себя прийти от такой наглости, как она сунула ему под нос раскрытое удостоверение, которое аттестовало ее в качестве старшего следователя СКР. Дав тренеру вчитаться, Кононова небрежно молвила:

– Вы, конечно, и следователя можете выставить, как выгнали журналистов, – да только у меня полномочий больше, чтобы на мои вопросы отвечали. Можем вас на допрос вызвать. Не явитесь – доставим приводом. Будете отпираться – обратимся к прокуратуре с ходатайством об аресте. Охота вам время терять? Или на нарах париться? Не лучше ли здесь и сейчас на мои вопросы ответить?

Петров откинулся на стуле, скрестил руки перед собой и вдруг прохрипел внезапно пересохшим ртом:

– Спрашивайте.

– Вопрос на самом деле один. Вы лучше любого другого Игоря Сырцова знаете. Поэтому скажите мне только одно: кому и чем он мог помешать?

– Откуда мне знать! – с болью, почти со стоном выдохнул тренер.

– Но догадки вы какие-то имеете?

– Я говорил ему!.. Я убеждал его!.. Рано тебе, мальчик, в большой спорт кидаться. Подожди, говорил, оперись сначала. Но он не послушал. И вот – результат.

– Понятно. А конкретней?

– А что вам надо? Имена, фамилии тех, кто его избил? Конечно, я их не знаю. Но он мог из-за чего угодно пострадать. Мог из-за девчонки – легко! Ведь они на него вешались – отсюда ревность. Мог в другую историю влезть: например, пообещать, что его команда матч сдаст – а на деле, наоборот, взять и выиграть. За то и по башке получить. Много, слишком много, милая девушка, есть вариантов. Очень неопытным был Игоряша Сырцов. Я думаю, он по неискушенности с темными околофутбольными силами связался, вот и пострадал.

– Темные околофутбольные силы… – задумчиво протянула Варя. – А у них есть имена-фамилии-отчества?

– Есть, конечно, есть. Только они вам, милая девушка, будь вы хоть главой Следственного комитета, совершенно не по зубам.

– Не вам судить о моей зубастости.

– Но все равно: как я, будучи в поселке Благодатный, могу судить, что у вас в столице и других мировых центрах творится? Только предполагать.

– Разумеется. Я все понимаю. С интересом выслушаю любую вашу версию.

– Вы, я извиняюсь, загребетесь каждую из них проверять. Их по меньшей мере три, этих темных сил, и никто вам не скажет: сегодня кто они друг другу – конкуренты? Или партнеры? Или враги не на жизнь, а на смерть?

– Ну, для примера? – подстегнула Варвара.

– Ох… – Собеседник вздохнул с таким видом, будто хотел сказать: «Как тяжело объяснять дилетанту, что Земля вращается вокруг Солнца». – Еще когда я в большом футболе был, многие называли одну фамилию… И он, знаете ли, никуда не делся, только из страны уехал с концами. Но даже если б он на соседней улице жил, улик, конечно, против него не соберешь. И никто в здравом уме против него свидетельствовать не будет. Корюкин Николай Павлович. Мультимиллионер, причем долларовый. Живет постоянно за границей. Занимается теневым футбольным бизнесом и кормится с него много лет.

Варя сделала пометку в блокноте: «Корюкин», хотя и без того фамилию запомнила. А тренер Петров продолжал – чувствовалось, что в своем Благодатном он соскучился по заинтересованному интеллигентному собеседнику:

– Кроме того, есть всемирная спортивная мафия. Ею заправляют, говорят, дельцы черного тотализатора из Сингапура. Они, разумеется, и нашими внутренними играми интересуются, даже во второй лиге, потому что и на эти матчи – как на игры где-нибудь в Албании или Гондурасе – тоже принимаются ставки. И если «Турбина» из Камышля вдруг сенсационно победила команду «Молодая Гвардия» из Москвы, может быть, этот договорняк заказали где-то в Сингапуре.

– Неужели у нас своей доморощенной мафии нет? – еще одну косточку бросила Кононова собеседнику.

– Возможно, – согласился бывший футболист, – куски, которые в рот Корюкину или сингапурцам не влезли, кто-то в России подбирает. Но этих, новых, я совсем не знаю. Они тоже могли нашего юношу достать. Насолить кому-то Сырцов должен был крепко. А иначе то, что с ним стряслось, не объяснить. Потому что любой футболист – больших денег стоит. И он кому-то принадлежит. А когда игрок молодой, его цена в перспективе будет только расти. Поэтому голеадор – священная корова, лицо неприкосновенное. И тронуть его, наказать может только тот, кто им владеет, – самые сильные мира сего.

Момент откровения дался тренеру непросто. Он весь покраснел и тяжело дышал, а кончики пальцев у него подрагивали.

– А теперь вопрос из другой совсем оперы, – сказала Варя. Она как будто бы питалась смятением собеседника, сама себя чувствовала великолепно, уверенно, хозяйкой положения.

– Слушаю вас.

– Когда вы сюда, в Благодатный, переехали?

– В девяносто восьмом, после кризиса.

– А почему?

– Захотелось, – дернул плечом Петров.

– И никто вам не советовал: езжай туда? И подъемных не давал?

– Девушка! Шел девяносто восьмой год. Кризис! Разорение! Какие там подъемные?!

Несмотря на столь жаркое отрицание – а может, именно благодаря тому, что было оно настолько жарким, – Варя не поверила ему. Решила: были у тренера какие-то основания именно здесь продолжать свою карьеру.

– А с Сырцовым и его семейством вы до того, как появились в Благодатном, были знакомы?

– Господь с вами! Разумеется, нет.

– А почему они сюда переехали – вы знаете?

– Нет, конечно!

– А когда вы впервые с Игорьком Сырцовым встретились?

– Дай бог памяти… Ему лет семь было… Ну да, в две тысячи втором, как раз когда наши первенство в Японии проиграли.

– Благодарю вас, Иван Петрович. У меня нет больше вопросов. И если вас все-таки вызовут на официальный допрос – не взыщите.

Варя вышла из кабинета. Андрюша болтался в коридоре, делал вид, что подтягивается на турнике. Варвара подошла к нему.

– Подслушивал?

– Нет, мэм! Как можно, мэм! Ты скажи лучше, откуда у тебя коньяк?

Она вытащила из сумки фляжку.

– На случай простуды. Или разговорить застенчивого клиента.

– Теперь я понимаю, почему у девушек такие сумочки тяжелые.

Характер не сахар

Неподалеку от кабинета, где сидел Петров, располагался кабинет директора. Его хозяин, видно, откуда-то успел пронюхать об их визите и встретил Варвару с Андреем с распростертыми объятиями.

– О, пресса пожаловала! Не было бы счастья, да несчастье помогло.

– А в чем счастье? – остро спросила капитан Кононова.

– Как?! Вы к нам прибыли! И мы в лучах славы Сырцова погреемся. Кстати, как он там?

– В коме, – пожала плечами Варя. – В сознание не приходил.

– Вот ведь дурачок! Говорили мы ему: будь там, в Москве, осторожней! А он машину дорогущую купил, еще и кулаками, наверное, взялся махать…

– А он и в детстве был неспокойный? – Варвара взяла на себя инициативу в разговоре, Андрюша только посматривал то на нее, то на директора, словно зритель за теннисом, да диктофон украдкой включил.

– Был у нас Сырцов разным. Временами даже казалось, что он немного не от мира сего.

– В смысле?

– Какой-то он очень правильный был. Честный. Порой себе в убыток.

– Что вы имеете в виду?

– Даю эпизод. Лет ему двенадцать было. А он по юношам за городскую команду играл – нарушение, конечно, ведь юношеский разряд с четырнадцати только начинается. Но Игорек такой здоровый был, рослый, развитой. Мы его и ставили. И вот шла одна игра – весьма ответственная – с областной командой. И мяч после удара нашего полузащитника попал в ворота соперника. Но попал – хитро. Сбоку, через дырку в сетке! Судья был от ворот далеко, не рассмотрел как следует и плюху засчитал. Но к нему подходит Сырцов и говорит: не было гола. Я, грит, рядом с эпизодом оказался и все видел. Мяч забит не по правилам. И это – наш игрок про гол, что мы забили сопернику, вы себе представляете?! Судья ему поверил и мяч не засчитал. Так мы вничью и сыграли, один – один. А могли бы и победить! Сырцову после игры мужики из команды, что постарше, чуть темную не устроили. А он от них отбился – здоровенный все-таки был – и говорит: я хочу выигрывать честно! Потом рассказал, как капитан сборной СССР Игорь Нетто в шестьдесят втором году в матче с уругвайцами на чемпионате мира судье сказал по той же причине, что советский гол засчитывать нельзя. Представляете? Короче, идеалистом был парень, самым настоящим.

– Вы про дела юношеские рассказываете. Но дети сильно меняются. А каким Сырцов стал в семнадцать, когда от вас в Камышль уезжал?

– Дон Кихот Ламанчский, как и был, – махнул рукой директор. В его голосе звучали одновременно и восхищение и сожаление. – Однажды (я задним числом узнал), когда городская команда со «Спутником» из Нарочинска встречалась, у противников вратарь классный стоял. Все мячи брал. И вот наши мужики перед матчем договорились его сломать…

– Сломать? – переспросила Варя.

– Нанести ему травму, вывести из строя. Как бы нечаянно, в игровом столкновении.

– Так делают, – отстраненно пояснил Андрюша, и Кононова поразилась жестокости спорта – даже на нижайшем уездном уровне. Что говорить о спорте высших достижений!

– Самой подходящей фигурой, – продолжал директор, – чтобы срубить голкипера, оказался Игорек. Конечно: он фактурный, мощный, плюс центрфорвард. Столкновения с вратарем неизбежны. Ему предложили – Сырцов отказался наотрез. И болтать об этом стал. Весть разлетелась, и потому никто не посмел голкипера даже тронуть. Да, он такой, Сырцов – благородный. Интересно, Москва его испортила? Или не успела? Судя по всему, он опять на рожон полез.

– Сырцов пострадал в результате жестокого и тщательно спланированного преступления, – сказала Варя.

И директор спорткомплекса, и Андрей воззрились на нее с удивлением.

Кононова пояснила:

– Его избиение – не спонтанная драка, а спланированное преступление. И следователи к тому склоняются.

– А вы скажите, – перевел разговор на другую тему журналист, – Сырцова ведь Петров учил?

– Конечно! Тут все вокруг – и поля, и манеж – его, петровская, инициатива. Мы ему, конечно, – скромно потупился директор, – с деньгами, оборудованием и организацией помогали. Но Петров самый настоящий энтузиаст оказался. Когда приехал к нам в девяносто восьмом, у нас увлечение футболом началось. Знаете, он ведь каждому мальчишке, что в секции занимался, свой индивидуальный мяч дарил. С личной росписью! («Мы, конечно, это мероприятие финансировали», – не замедлил пояснить директор.) И пацаны с мячиками возились, играли, чеканили. Кое-кто даже спать в обнимку с ним укладывался.

– А что за кошка между Петровым и Сырцовым пробежала?

– В чужую голову, конечно, не залезешь, и мне Петров не докладывался, как дело было и почему. Но мне кажется, тренер не хотел, чтоб центрфорвард уезжал. Ни в областную команду играть, ни в Москву. Считал, что тому надо сперва игровые мускулы нарастить, опыту набраться и только потом на большие арены выходить. Полагал он, что Сырцов слишком молодой пока для большого спорта. Ну, тот и психанул и все равно против воли Петрова уехал. И стал в отместку своему тренеру всем говорить, что самоучка.

– Не очень благородно, – заметила Варвара, – для такого, как вы говорите, честного парня.

– А это в Сырцове сочеталось! – воскликнул хозяин кабинета. – Сильнейший идеализм и страшнейшее самолюбие. Впрочем, что это я о нем в прошедшем времени. И сейчас он таким остался. И будет, наверное. Если не поумнеет, конечно.

– А как вы думаете: за что Сырцова избили? Из-за денег? Футбола? Из-за девушки?

– Я думаю, что в конечном итоге из-за его характера – слишком честного – он пострадал.

…Когда капитан Кононова и журналист Андрюша вышли из кабинета, девушка задумчиво протянула:

– А тренер Петров и семья Сырцовых переехали в Благодатный почти одновременно. В девяносто восьмом, ты заметил? Будущему футболисту тогда три годика было. Петрову тридцать один.

– На что ты намекаешь? Что Петров – настоящий отец футболиста?

– Мне нравится ход твоей мысли, – усмехнулась Варя. – Точь-в-точь мексиканский сериал. Ну, может, не отец и сын – но все-таки не случайно они здесь сошлись. Может, между ними есть сильнее связь, чем обычная: игрок и тренер?

– А меня больше безбашенный характер Сырцова поразил. С таким идеализмом – и в большой футбол соваться? Наверно, и вправду он за свой характер пострадал.

– Совершенно центрально замечено, – кивнула Варя. – Будем это рассматривать как рабочую версию.

Месть за любовь

Дело шло к вечеру, и временные соратники решили перекусить. Благодатный предлагал только «Столовую № 12» очень советского вида, ресторан при гостинице «Благодать» с грохотом музыки и миганием огоньков и давешнюю американскую котлетную. Парочка решила, что от добра добра не ищут, и снова предпочла гамбургерную. За едой, чтобы не пропадало время даром, Кононова спросила своего спутника, а что такое «договорняк»?

– Ты не знаешь?? – чуть не поперхнулся тот картошкой фри.

– Только догадываюсь.

– Да это чаще, чем офсайд, бывает! – воскликнул юный журналист и прочел целую лекцию: о том, как игроки или судьи сдают в угоду турнирной ситуации или тотализатору отдельные игры и целые соревнования. Раньше, при советской власти, подобное случалось по указке партийных властей (например, было время, когда все украинские клубы проигрывали в Киеве местным динамовцам). Теперь, как и все негативное в нашей стране, «договорняки» случаются ради денег. Андрюша поведал вдобавок, как сражаются с договорными играми в Италии, Турции. Варя слушала и мотала на ус. Ей нравилось работать с Тверским. По крайней мере в теме, которой занимался, он разбирался.

– А фамилию Корюкин ты слышал?

Молодой корреспондент осклабился.

– Слыхал. Говорят, все зло футбольное в России из-за него. Очень может быть. Но не пойман, как известно, не вор. А Корюкина никто никогда ни на чем еще не ловил.

– А может такое быть, что этот злой гений нашего Сырцова заказал?

– Может. Только для этого более чем веские основания нужны. К примеру, чтобы бедный Игорек ОЧЕНЬ боссу черного тотализатора насолил. Настолько, что тот даже его талантов футбольных не пожалел. Короче, надо понять, что их связывает. Мне это пока не по силам.

– Рядом с тобой есть человек со свежим незамутненным взглядом на проблему, – весело откликнулась Варя.

– Это радует, – пробормотал задумчиво Тверской.

– А других воротил черного футбольного бизнеса ты знаешь?

– Лично – нет, – усмехнулся молодой человек, – а разговоры разные слышал.

Было видно, как новая идея вдруг целиком захватила его. Варя не стала парня тормошить, не сомневалась: как только мысль кристаллизуется – соратник с ней поделится.

Они вышли из закусочной в затихающий городок. Смеркалось. Майские цветы к вечеру пахли особенно остро.

И тут Варя заметила, что к ним весьма целеустремленно приближается группа парней, человек пять. Ничего хорошего от могучей кучки ожидать не приходилось. От нее отделился вожак и приблизился вплотную к Андрюше.

– Ты, что ли, журналист московский? – спросил он.

– Ну я.

Вместо продолжения парень коротко ударил корреспондента под дых. Тверской согнулся пополам.

– Это тебе за Ксю! – отчеканил молодчик. – Будешь теперь думать, прежде чем к чужим телкам лезть!

Варя сообразила, что речь идет о Ксении, сестре Сырцова, к которой ходил беседовать ее напарник. Видать, эта особа умело подогревала к себе интерес парней (и остроту собственной жизни) своими грешками, а затем хорошо дозированными покаяниями в них. Любопытный способ, сильно расцвечивающий жизнь девушки и всех, ее окружающих. Лишь бы только не в кровавые тона! Но дело к тому шло, потому как абориген, обманутый коварной Ксюхой, пришел мстить чужаку. Видать, подобные эпизоды сильно повышали самооценку провинциальной девицы.

Кононова в разборку решила до поры не вмешиваться. Интересно посмотреть, как очкастенький Андрюша сможет постоять за себя сам, без помощи боевого самбо в ее исполнении.

Журналист покорчился после удара, с гримасой разогнулся и отошел на один шаг.

– Что, сладко тебе было с моей Ксенькой вошкаться?! – возопил ревнивец. – А ты попробуй: сейчас – сладко будет?! – И он занес руку для нового удара.

Группа друзей-болельщиков мстителя, равно как и Варя, тоже не вмешивалась, индифферентно наблюдала за происходящим.

Однако журналист оказался совсем не овечкой (как ожидала противоборствующая сторона – да, признаться, и сама Варвара). Юноша запустил руку во внутренний карман куртки – и вытащил на свет божий пистолет! Навел его на обидчика – тот так и не решился ударить, опустил руку. Андрюша довольно спокойно пояснил:

– Оружие – травматика. Но в ближнем бою может убить. Хочешь попробовать?

Нападавший в буквальном смысле оскалился, словно волк на ускользающую из-под носа добычу, и сделал пару шагов в направлении корреспондента. Тверской отступил еще на шаг и выстрелил в землю прямо перед собой, в двадцати сантиметрах от ноги Ксениного дружка. Тот остановился. Андрюша перевел дуло ему прямо в лоб.

– Все-таки хочешь заполучить в глаз резиновую дулю?

Главарь снова ощерился, даже, кажется, зарычал. В каких-то своих проявлениях вечерний поселок Благодатный не отличался от африканских джунглей. Здесь так же ценились сила, храбрость, сплоченность и вооружение. Двое спутников ревнивца как по команде достали из карманов ножи-выкидушки.

Положение становилось угрожающим.

– Только попробуйте, – журналист перевел оружие в сторону парней с ножами.

Варя засунула руку в сумочку и нащупала мобильник. Он был запрограммирован так, что нажатием одной кнопки передавал тревожный сигнал в полицию. Интересно, сработает ли это в Благодатном?

Однако проверить не довелось.

– Ладно, пацаны, – сказал лидер, – пошли. – Он сплюнул. – Я до этого мозгляка потом доберусь.

И тут, похоже, даже безо всякого тревожного сигнала на краю площади появилась полицейская «раковая шейка». Видать, поселковые полисмены настолько хорошо изучили местные обычаи, что заранее знали, когда вмешаться. А может, им скрытые камеры видеонаблюдения советовали.

– Шухер, – коротко бросил лидер, и приспешники дружно, как вынимали, попрятали выкидушки по карманам. А еще через минуту их с площади будто ветром сдуло. Остались стоять лишь Варвара с журналистом. А куда прикажете им бежать и прятаться в незнакомом городке?

Вечер кончается коньяком

Разумеется, Варю и Андрея забрали в околоток. Там попросили предъявить имеющиеся при себе вещи для досмотра. К счастью, у журналиста оказалось в порядке разрешение на травматику – да и красная книжица корреспондента «Молодежных вестей» возымела свое действие. Варя попросила личной аудиенции у командира отдела – тот, к счастью, оказался на месте. Ему девушка представилась старшим следователем СКР – все равно она перед двоими здешними обывателями своим удостоверением козыряла. Городок маленький, слухи распространяются быстро. Пускай и местные полицейские относятся к ней с надлежащим уважением. Подполковник, начальник отдела, положенным пиететом проникся.

Когда Варвара и Андрей закончили формальности в полиции, стало совсем темно.

– Приказать подать машину?! – гаркнул, взяв под козырек, дежурный.

– Пожалуй, – согласилась Варя.

«Уазик» доставил спутников в гостиницу. Полицейские вышли из автомобиля и проводили гостей до стойки администратора. Дежурная тетка глядела во все глаза, как стражи порядка на прощание вежливо козыряют приезжим.

Девушка и молодой человек получили ключи – они были традиционными, с огромными бобышками, чтобы их в карманах не утаскивали. Пока ехали в лифте до своего этажа, журналист сказал в пространство:

– Кто-то хвастался, что коньяк есть.

– Думаешь, пришло время употребить?

– Момент более чем подходящий.

Варвара согласилась. Корреспондент пригласил ее в свой номер. Их встретила затхлая гостиничная бедность, телевизор «Рекорд» и байковым одеялом застеленная кровать.

– Зато вай-фай здесь работает, как из пушки, – похвастался компьютеризированный хозяин.

Варя похозяйничала: сполоснула стаканы, изъяла у запасливого Андрея шоколадку, поломала ее на дольки, положила в вазочку. Получился хоть и бивуачный, но стол. Выпили «за успех нашего предприятия». Потом разрумянившийся стажер предложил «за присутствующих дам – в твоем, Варя, лице». Сам выпил стоя, локоть поднял на высоту воображаемых погон. Варя немного напряглась – ожидала новой атаки. На сотрапезника коньяк подействовал, однако в другую сторону, и он стал рассказывать горячо и увлеченно. Тема оказалась наезженная: футбол. Андрей ни о чем другом за все время их знакомства и не заикался. (Не считая эпизода в купе, когда шептал о любви лживым голосом.)

– Знаешь, – распространялся журналист, – почему договорные матчи настолько трудно ловятся? Да потому что все люди, кто в них замешан, никогда не раскалываются. Даже десять, двадцать лет пройдет с тех пор, как сгоняли «договорняк», и все знают: тот матч был заказным – и игроки, и судьи, и тренеры, и федерация футбола, и пресса, и даже зрители. А заведешь с кем-то из действующих лиц о той игре разговор: нет, говорят, играли мы честно. Настоящая омерта, заговор молчания, как у сицилийской мафии.

– Но как тогда «договорняки» ловят? Ты рассказывал: в Италии, в Турции.

– Там мощная слежка и прослушка. В Турции, например, президента клуба полицейские пасли больше года, все разговоры его писали, прежде чем систему разоблачили и начали аресты.

– Ты думаешь, наш Сырцов, как Дон Кихот, омерту решил нарушить?

– Не исключено.

– Но как теперь об этом узнаешь? Парень в коме.

Андрюша не ответил и вдруг словно выпал из разговора: лицо стало отстраненным, глаза затуманились. А потом он, оставаясь по-прежнему недосягаемым, забарабанил пальцами по столу и начал приговаривать: «А все-таки есть метод… Есть, есть, есть метод… Плохенький, но есть… Да, да, есть способ…»

– Ну, ладно, – молвила Варя, – пожалуй, я пойду, спать пора.

Честно говоря, она думала: начнет опять, как вчера в купе, ее останавливать, за руки хватать. Но нет: наоборот, журналист вскочил и забормотал:

– Да-да, ты иди, а то ведь бог знает во сколько сегодня встали, полшестого, наверное, ты иди-иди, а я еще поработаю.

Варя предусмотрительно забрала фляжку с недопитым коньяком с собой: а то еще выглушит за работой ненароком. Пришла в свой номер, постояла критически у зеркала. Пристально оглядела себя, решила, что голову можно не мыть, на завтра сойдет. Только макияж сняла и душ быстренько приняла. И бу-бух в постельку – на продавленную чуть не до пола панцирную сетку. И сразу заснула.

Попытка номер два

Спала она глубоко и без сновидений, однако довольно скоро (как ей показалось) ее разбудили. Раздался тихий, но настойчивый стук в дверь. Варя с трудом разлепила очи: за шторами только-только светает, часики показывают начало шестого утра. Девушка набросила халат, сунула ноги в тапки, дошлепала по скрипучим половицам до двери.

– Кто здесь? – спросила насколько могла грозно. Отчего-то ей со сна примнилось, что вчерашние защитники чести Ксении Сырцовой явились, охальника журналиста теперь у нее в постели разыскивают. Однако из-за двери раздался горячий шепот:

– Это я, Андрей! Нам надо ехать! Срочно!

Варя изумилась:

– Ехать? Куда? Зачем?

– Поверь мне: сто пудов надо мчаться. Появились новые данные. Я тебе по дороге все объясню.

– О боже! Куда ты собрался?

– В областной центр! В Камышль! Автобус идет через час, в семь, в одиннадцать будем там. А следующий рейс только в пять вечера, целый день потеряем! Поверь мне, Варя, поверь: ехать надо! Прямо сейчас!

– Господи, – застонала Кононова, – что ты там еще надыбал!

Она не стала говорить, что и сама понимает: в областной центр все равно наведаться придется. Иначе толком не поймешь, как складывалась судьба Сырцова в провинциальной «Турбине». Однако ехать она предпочла бы с большим комфортом. К примеру, попросить машину у районной прокуратуры или райотдела ФСБ. Но назвалась груздем – полезай в кузов. Выбрала прикрытие журналиста, связалась с одержимым «коллегой» – придется терпеть!

– Расскажу, все расскажу тебе по дороге, – горячечным шепотом провещал из-за двери Андрей.

– Ладно, – решилась она. – Я буду готова через сорок минут. А ты пока смотайся в ночной магазин и притащи мне йогуртов и сыра нежирного купи. Позавтракать-то надо.

…Оказалось, что в семь утра на автостанции полно народу: ехали в пригороды и в область, ожидали прямой автобус до Москвы. Местные «пазики» и «бычки» штурмовали тетки с сумками с рассадой, дядьки со стопками обрезной древесины, перевязанной марлей. Те, кто направлялся в столицу, до сих пор использовали матрасные сумки челночников. На мини-базарчике на ступеньках автостанции продавали сирень, старые книги и соленые огурцы. Небольшая очередь стояла в палатку под вывеской «КУРА ГРИЛЬ».

Билеты в кассе до Камышля имелись. Наша парочка уселась в автобусе на задние места. Ни спереди, ни сзади не торчало ничьих любопытных ушей, и юноша заявил:

– Щас я тебе быстро, конспективно расскажу, в чем дело, – и отрублюсь. А то я сегодня ночью совсем не спал.

И он поведал своей спутнице следующее: вчера вечером, когда они сидели с Варей за коньяком, ему пришла в голову идея: отсмотреть все матчи камышленской «Турбины» за прошлый год, в которых участвовал «наш мальчик», то есть Сырцов. Исследовать их – в поисках странных, возможно, договорных матчей.

– Поединки одной лишь «Турбины» решил ревизовать? – переспросила Кононова. – Сырцов ведь недавно в «Гладиатор» перешел.

– Как ты не понимаешь! – рассердился Андрей. – «Гладиатор» весь на виду, за ним миллион глаз наблюдает! Там «договорняки» намного реже бывают! К тому же Сырцов в столичном клубе новичок, матчей десять всего сыграл, кто ему доверит сдать матч? Так что если и могли быть странные баталии с его участием, то только в «Турбине» камышленской.

И он взялся рассказывать дальше. Подключившись вчера к Интернету, молодой спецкор стал просматривать в ускоренном режиме все подряд игры, где за областную команду участвовал Игорь Сырцов.

– И я нашел! – обдал Андрей жарким дыханием ухо товарки. – Как минимум четыре подозрительных матча.

– Ну и что? Это не терпело до утра? Надо было меня будить? И нестись черт знает куда?

– Не в том дело!

– А в чем?

– А вот, – журналист протянул ей смартофон и зашептал: – Это заметка из областной камышленской газеты «Вперед!» от вчерашнего числа. Помещена на первой полосе.

Избили журналиста

Позавчера поздно вечером, когда наш сотрудник, корреспондент отдела спорта Валентин Марушин возвращался пешком из редакции домой, на него было совершено разбойное нападение. Трое неизвестных (все они были в надвинутых на глаза шапочках и с шарфами, закрывающими низ лица) принялись избивать журналиста. В ход пошли бита, велосипедная цепь, арматура. Валентин попытался защищаться, однако силы оказались неравны. Соседи, наблюдавшие из своих окон за схваткой, вызвали полицию. Однако злодеи не стали дожидаться полицейских и убежали, оставив на поле брани окровавленного Марушина. Полицейские вызвали для пострадавшего «Скорую помощь», и он был увезен в Центральную клиническую больницу. Как сообщили нам в травматологическом отделении, у пострадавшего сильный ушиб головного мозга, многочисленные гематомы по всему телу и сломаны три ребра. Однако состояние его средней тяжести, жизни ничто не угрожает. Валентина Марушина уже допросил дознаватель ОВД. К сожалению, журналист заявил, что не сможет опознать никого из нападавших. У следствия есть две основные версии случившегося: бытовая ссора и неприязнь, связанная с профессиональной деятельностью пострадавшего.

Напомню, что Валентин Марушин работает в нашей газете уже более восьми лет. Он специализируется на темах спорта, много пишет о футболистах родной «Турбины». В прошлом году опубликовал большое интервью со звездой всероссийского масштаба, прошедшей становление на камышленской земле, – Игорем Сырцовым.

– Поняла?! – жарко прошептал Андрюша. – В Камышле только что случилось преступление, один в один подобное тому, где пострадал Сырцов! К тому же знаком с ним журналист Марушин. Я уверен: два избиения связаны. Я думаю, дело было так: Сырцов пообещал дать этому парню из газеты подробное интервью, где собирался рассказать про договорные матчи! Кто-то об этом пронюхал, и их обоих решили остановить. Гадом буду, отсюда ноги растут!

– Может быть, – ворчливо откликнулась Варя, – а все равно будить меня не стоило. Поехали б позже, когда выспались. Никуда этот Марушин из больницы не сбежит, ведь верно?

Юный корреспондент только сморщился презрительно: мол, не понимаешь ты, баба, всей тяжкой прелести журналистской профессии. Типа, трое суток шагать, трое суток не спать ради нескольких строчек в газете. Однако его хватило только на высокомерную мину, а сил дискутировать не осталось. Андрюша надвинул на голову капюшон, свернулся на сиденье калачиком, насколько позволял его высокий рост, и отрубился. Варя тоже решила досмотреть сон, да заснуть в неудобной позе не удавалось. За окном тянулись леса, одевающиеся свежей листвой, и редкие деревни с избами. Близ поселков бабы, согнувшись, прочесывали картофельные поля. Ничто не менялось здесь, в камышленской области, за последние двадцать, пятьдесят, двести лет. Разве что церкви поломали да опять восстановили и коровники построили – а они потом сами развалились. И на стенах изб расцвели тарелки спутникового ТВ.

Омерта

В областном центре ям на улице оказалось меньше, а рекламы больше, чем в Благодатном. Андрюша в полусне вдруг пробормотал: «Если ты и впрямь из Следственного комитета, нам с тобой это пригодится». Варя решила списать его высказывание на ночной кошмар и тему дальше не развивала. Посвежевший со сна журналист, едва они сошли с подножки автобуса, потребовал немедленно мчаться в больницу, где лежит несчастный Марушин. Варя, невыспавшаяся, ратовала сперва найти гостиничку и там устроиться. В итоге решили разделиться. Кононова идет и заселяется, а спецкор может ехать, куда хочет. Встречаются они в три дня у памятника Ленину – до сих пор остающегося если не идейным, то географическим центром города Камышль.

…Даже издалека, с самой окраины площади Ленина, по виду Андрюши, маячившего около монумента, стало заметно, что вряд ли он в своей экспедиции чего-то достиг. Можно даже не спрашивать: унылые плечи, повисший нос.

– Не нашел Марушина? – осведомилась Варя.

– Найти-то нашел, – скривился молодой человек и добавил: – Только толку – чуть.

– Бывает, – посочувствовала Кононова.

– В полную несознанку ушел гражданин Марушин. В полнейшую! Ничего не знает, ничего не помнит. Я его спрашиваю: «Ты занимался темой «договорняков»?» – «Нет». – «Хотел по этому поводу у Сырцова интервью взять?» – «Нет». – «Есть у тебя факты, что ваша «Турбина» матчи сливала?» – «Нет». Я начал его к корпоративной солидарности призывать, говорить, что мы вместе выступим в «Молодежных вестях», в соавторстве! Наша газета не даст его в обиду! А он: «Нет, нет, нет! Ничего не знаю, ничего не скажу».

– Парня можно понять. Ему наверняка угрожали.

– Да, очень смело: одна угроза – и журналист уполз в кусты?!

– Ничего себе одна угроза! Марушина избили, ребра ему переломали! И ты хочешь, чтобы он продолжал на рожон лезть?! Ради чего?!

– Слушай, а может, теперь ты его допросишь? Вас ведь учат всяким штучкам. Психологическое давление на подозреваемого, допрос с пристрастием третьей степени…

– Кто меня учит? Каким штучкам?

– Ты ведь из Следственного комитета?

– С чего ты взял? А если даже и так: с какой стати мне подвергать твоего коллегу Марушина допросу с пристрастием? Он не обвиняемый, не подозреваемый, даже не свидетель. Факт, что он связан с избиением в Москве центрфорварда Сырцова, никем и ничем не доказан. Да эта мысль существует только в одной голове! Твоей! Даже если имел Марушин какую-либо информацию – его избили, он лежит в больнице, испугался – кто в него за это камень кинет?!

– Вот! – торжествующе воздел перст журналист. – Вот поэтому у нас вокруг бардак, вранье и коррупция! Потому что никто не хочет первым броситься на амбразуру! Сидят, отсиживаются по углам, на печках!

– Я очень хорошо понимаю человека, для которого собственная, единственная и неповторимая жизнь оказалась важнее договорных матчей.

– Ладно! – воскликнул молодой журналист. – Ладно! У меня есть план. Но только ты должна мне помочь. Обещай, что поможешь.

– Смотря чем.

– Ничего сверхъестественного или противозаконного я просить не буду.

– Тогда посмотрим.

– Нет, обещай.

– Ладно, по возможности постараюсь помочь.

– Хотя бы так. А теперь, – парень нацелил указательный палец прямо в грудь Кононовой, – помни: ты обещала!

Огонь на себя

Карпов, руководитель клуба «Гладиатор», промежуточных отчетов у Вари не просил, но вот полковник Петренко ждал от нее ежедневного доклада. Беседовали они, как правило, по открытой линии, капитан Кононова звонила по своему мобильнику. Однако в разговоре не забывала про легенду прикрытия: она – журналисточка, он – строгий и взыскательный редактор в интернет-портале. Как говаривал полковник, доклады подчиненных необходимы самим подчиненным: во-первых, для того, чтобы осмыслить полученную информацию, а во-вторых, чтобы намечать направление работы. На взгляд Кононовой, ничего, что пролило бы свет на преступление, она не обнаружила. Однако Варя скрупулезно перечислила в разговоре с начальником ставшие ей известными факты. Во-первых, Сырцов – не родной, а приемный ребенок. Кто был его биологической матерью, пока узнать не удалось, да и вряд ли удастся: тайна усыновления. В поселок Благодатный семья Сырцовой переехала в девяносто восьмом, тогда Игорю было три годика; футболу его учил бывший игрок сборной СССР и России Иван Петров. Но полковника происхождение футболиста и его раннее детство отчего-то заинтересовали больше всего. И он провещал: «Займись-ка ты, Варя, матерью футболиста. И выясни, откуда у нее взялся приемыш». Капитан Кононова возразила: «Но мать в Москве, у постели сына». – «Вот и хорошо – возвращайся в столицу».

Что ж делать! Приказ начальника – закон для подчиненного. Варя поймала такси, метнулась на вокзал. Из Камышля поездов до Москвы шло больше, чем из Благодатного, да и ехать оказалось быстрее: всего восемь-девять часов. Варя взяла билет на вечер в женское СВ-купе – чтобы не терять на дорогу светлое время суток. Лучше она остаток сегодняшнего дня посвятит близкому знакомству с Камышлем и с пребыванием в нем Сырцова – вдруг это в итоге пригодится.

Однако помешало ей неожиданное препятствие.

Когда Варвара возвращалась со станции, в коридоре гостиницы встретился ей журналист Андрюша, он был в приподнятом, даже восторженном настроении. По первости девушка заподозрила даже, что он слегка выпивши или принял иной допинг – однако нет, от юноши алкоголем не пахло, да и зрачки оказались не расширены.

– Пойдем, я тебе кое-что расскажу. – И он увлек Варю далее по коридору.

– Почему не здесь?

– Знаешь, если б я был губернатором Камышленской области, я бы обязательно распорядился прослушивать все номера местной гостиницы, куда селятся эмиссары из Москвы. Особенно – журналисты.

– В логике тебе не откажешь.

Погода стояла чудесная, майская, и они с Андрюшей отправились в близлежащий сквер, где устроились на лавочке.

– На, смотри! – с оттенком торжества воскликнул он и протянул Варваре свой смартфон.

– Что это?

– Ты читай, читай!

Варя пробежала написанное, взглянула на Андрея недоверчиво, а потом перечла еще раз.

Заметка гласила:

«АНОНС!

Специальный корреспондент нашей газеты раскрывает тайну двух преступлений! В результате напряженного расследования, которое предпринял наш спецкор Андрей Тверской, стали известны причины, исполнители, а также заказчики зверского избиения, которому подвергся центрфорвард «Гладиатора» и сборной страны Игорь Сырцов. Как оказалось, это злодейство связано с аналогичным криминалом в отношении другого пострадавшего – корреспондента областной газеты из города Камышля Валентина Марушина. Выяснилось, что разгадка обоих тяжелых правонарушений кроется в договорных матчах, в которых, по всей видимости, участвовал Сырцов и его соратники. Читайте в ближайших номерах газеты! Эксклюзивное расследование ведет наш спецкор Андрей Тверской».

– Что это? – поинтересовалась Варя холодно.

– Обиделась, что я тебя не упомянул? Но мы договаривались – у тебя свое расследование, у меня – свое. Дружба дружбой, а табачок врозь.

– Да при чем здесь табачок?! Я не тщеславна. Ты эти писания в свою редакцию собираешься направить?

– Почему собираюсь – направил. Больше того – они эту заметку опубликовали. Пока, правда, на нашем сайте, однако завтра утром она в бумажной форме выйдет.

Кононова не верила своим ушам.

– Ты что, идиот?! – Она не выбирала выражений, потому что в ее понимании поступить подобным образом мог либо человек с мозгами набекрень – либо с полным отсутствием оных.

Парень обиделся. Запетушился:

– А что тебе не нравится?

– Как можно совершенно не проверенные факты выставлять на всеобщее обозрение?! Да и самого себя подставлять?!

– Вот! В том-то все и дело! Наконец-то ты поняла!

– Что – поняла? Что ты – недоумок?

– Вместо того чтобы оскорблять меня, лучше б оценила всю красоту оперативной комбинации.

– Бред и глупость.

– Кстати, ты давеча обещала: сделаешь для меня все, от тебя зависящее.

– Извини, я иначе формулировала: если смогу – помогу.

– Все равно! Пришла пора, что называется, платить по векселям! Или, как говорят криминальные элементы, отвечать за базар. Я ведь не ради славы эту заметку опубликовал. Я исхожу из того, что преступники нынче умеют читать. Можно сказать, вызываю огонь на себя! Они прочтут, поймут, что я в курсе событий – все-таки здорово я туману напустил! – и начнут охотиться за мной.

– Прекрасно, – саркастически прокомментировала Варя.

– И тогда на сцену выйдешь ты. Я давно догадался, что ты совсем не журналистка. Заметь, я тебя не спрашиваю, кто на самом деле за тобой стоит: СКР, ФСБ или полиция. Главное – ты сможешь мне помочь, как обещала.

– Интересно, как?

– Будем охотиться на живца. В роли живца – я, собственной персоной. А силовики, которые за тобой стоят, возьмут меня под негласную охрану. И в решающий момент злодеев, которые соберутся на меня напасть, возьмут. Исполнители будут в ваших руках, и что с ними делать дальше, ваше дело, вы это умеете. Допустим, проводите активный допрос с пристрастием третьей степени, и в результате рядовые бандиты выдают твоим людям фамилию-имя-отчество заказчика. И мы все в шоколаде: ты находишь преступников, я публикую репортаж с продолжением!

Андрюша весь сиял, словно новенькая медаль за мужество и героизм.

Варя схватилась за голову:

– Ты и впрямь дефективный! Ты бы знал, как такие операции готовятся! Сколько на их организацию уходит сил и времени! Это филигранная работа! А ты как топором: бух!

– Я хотел вас подогнать, а то бы ты эту тему несколько месяцев согласовывала.

– Ты хотел нас подогнать?! Ты себя подогнал! Точнее: загнал в угол! Подвел, дурак, под пулю или под биту!

– Если что, – с апломбом заявил журналистик, – я и сам могу за себя постоять.

– Намекаешь на свой пугач? Но я тебя уверяю: он только против гопников помогает. Серьезные люди, которые охотились на Сырцова и журналиста Марушина, тебя вместе с твоей пукалкой съедят и не поперхнутся. Думаю, тебе чем скорей, тем лучше надо лечь на дно и поглубже. Ты хотел посвященную тебе спецоперацию? Сейчас ты у меня ее получишь. Я не шучу. Ты действительно с огнем играешь. Давай-ка возвращайся в гостиницу, выписывайся оттуда, забирай вещи. Телефон выключи, вытащи из него симку. Я организую тебе машину до Москвы.

– Машину? – капризно протянул корреспондент. – А почему не самолет?

– В аэропорту надо предъявлять паспорт.

– Нет, я имел в виду личный самолет – какие дают важным свидетелям в голливудских фильмах.

– Все шутишь?! А пока будешь ехать, давай думай: где и у кого ты сможешь найти убежище. Заляжешь и нос не высовывай. И никому – слышишь, никому – ни маме с папой, ни девушкам, ни коллегам по работе – не говори, где ты.

– А как вы организуете засаду?

– Тебя найдут, когда ты понадобишься. А сейчас немедленно брысь с глаз моих долой. В гостиницу иди и молись, чтобы бандюки прессу в режиме реального времени не читали.

Очень странный, как пришелец

Машину Варвара достала в областном управлении ФСБ. Хорошо: меньше шансов, что информация о корреспонденте и о том, куда его отвезли, наружу вытечет. Однако на всякий случай Андрюшу попросила с водителем не болтать. А сама задумалась: и впрямь, как она сможет обеспечить для него прикрытие? Никаких силовых подразделений у комиссии, где она служила, нет. Значит, надо идти на поклон к полковнику Петренко – чтобы тот, в свою очередь, просил помощи у смежников. И ради чего? Чтобы защитить одного недоделанного. И может быть, еще накрыть отморозков, покалечивших центрфорварда сборной страны.

Однако охрана гражданина Тверского – дело завтрашнее и послезавтрашнее. А до поезда у Вари еще оставалось время и было чем заняться. Она отправилась в городскую больницу с надеждой разговорить журналиста Марушина.

…Корреспондент местной газеты лежал в палате на шестерых. Несмотря на открытую форточку, воздух в комнате был спертый. Один больной оказался прикован забинтованной ногой к растяжке с грузом. Другой щеголял гипсовым панцирем от запястья до ключицы. Третий ковылял по проходу с костылем. Все заросшие и несвежие. Журналиста в компании довольно темных личностей можно было опознать по юной интеллигентной бородке, делавшей его похожим на молодого Чернышевского. Правда, с обритой и перебинтованной головой, он, скорее, тянул на Че Гевару. Эта ассоциация усугублялась тем, что Марушин пытался вчитаться в томик Ницше.

– Хорошее место, чтобы проникнуть в миры Заратустры, – сказала ему Варя, подойдя вплотную к койке. Молодой человек среагировал бодро:

– А вы что предлагаете? Газету анекдотов «Зятек»?

– Беседу тет-а-тет. Со мной.

– О, с такой красавицей?! Я завсегда.

– Идемте.

Старые, как мир, и столь действенные приемы соблазнения: ласковый низкий голос (клиенту чудится – интимный), вторжение в личное пространство, прикосновение к руке или плечу – и мужик твой. Они очень примитивны, эти двуногие волосатые самцы.

Постанывая явно громче, чем следовало из характера его ранений, и опираясь на руку и плечо Варвары, больной поднялся и поковылял за ней.

– Постойте! Крошка! Куда вы так летите!

Под жалобный аккомпанемент стонов Валентина они миновали длинный коридор, парадную лестницу и очутились в больничном парке.

– Вы немилосердны! – восклицал Марушин. – Разве можно так гонять раненого?!

– У нас мало времени. Сегодня я уезжаю обратно в Москву. И должна вам задать один вопрос.

– А кто вы?

– Варвара Кононова, старший следователь СКР. – Девушка показала больному развернутое удостоверение.

– И вы!.. – скуксился журналист.

– А кто еще?

– Достали меня тутошние камышленские дознаватели.

– Ваш случай очень похож на преступление в отношении футболиста Сырцова. Слышали о таком?

– Футболисте или преступлении?

– Футболиста вы знаете очень даже хорошо, меня другое интересует: почему нападения на него и на вас аналогичны?

– А я откуда знаю?

– Что вас с ним связывает?

– Встречались. Интервью я у него брал.

– Когда виделись в последний раз?

– С месяц назад. В Москву я к нему приезжал.

– Тогда он вам обо всем и проговорился?

Марушин вдруг густо покраснел.

– Не понимаю, о чем вы.

– Он рассказал вам, что разругался с Корюкиным. Не сошелся с ним в цене.

Журналист выглядел смятенным. Варя готова была поклясться, что, выстрелив практически наугад, попала в точку. Собеседник возмутился – тем самым подтверждая, что она права:

– Какая там цена! Неужели вы не понимаете?! Да слова «цена» и «Сырцов» просто не сочетаются между собой! Они – из совершенно различных синонимических рядов!

– Извините, не имела чести знать Сырцова. А сейчас он в коме.

– Я не знаю, откуда вы взяли, но мне Игоряша и впрямь рассказал в последний раз: Корюкин на встрече заявил на него все права. Хотел, чтоб Сырцов танцевал исключительно под его дудку. Делал только то, что ему Корюкин говорит.

– Что имеется в виду? Договорные матчи?

– В основном. Но не только. По жизни слушаться надо его во всем, как папочку родного. А Игорь олигарха послал.

– А мне говорили, что ваш любимый центр нападения все-таки в «договорняках» участвовал.

– Бред. Представить его играющим договорной матч невозможно. Как Льва Толстого, торгующего волосками из своей бороды.

– Значит, Сырцов – князь Мышкин? Дон Кихот?

Они разговаривали, стоя очень близко друг напротив друга, – и то, что для Валентина казалось проявлением вдруг вспыхнувшей мимолетной влюбленности и флирта, для Вари было лишь игрой, в которую она привычно играла для пользы дела: стоять поближе, стараться говорить низким голосом и при том негромко, почти шептать. Чтобы создавался эффект заговора, сговора, единомыслия. Чтобы субъект раскрылся, выдал больше информации.

– Знаешь, – Валентин тоже рефлекторно понизил голос и перешел на «ты», – Сырцов, он вообще странный, необычный, не от мира сего. Он какой-то… словно из другого мира… Как пришелец. Немножко не сегодняшний, неземной…

– Пример привести можешь, чтобы я лучше поняла?

– Я, к примеру, в интервью под диктофон спросил его, знает ли он, сколько стоит бутылка водки. И он не знал. «Рублей пятьдесят, – говорит неуверенно. – Или сто?»

– Но он, наверно, при этом знал, сколько один «дринк» в самом крутом клубе Камышля стоит?

– Нет! Он, мне показалось, вообще не пьет. И тогда я начал прикалываться и спрашивать его, а сколько стоит девочка. И он, знаешь, отреагировал так, как будто до того ни разу не слышал, что телочек (извини) можно покупать. Он временами был такой, как будто только вчера из джунглей выбрался. Или из Северной Кореи какой-нибудь. Очень далекий от бабла гражданин.

– Но в ведомости на зарплату ему это расписываться не мешало.

– Да, он играл за деньги! Конечно!.. Но! Вот представь, ты вдруг поняла, что умеешь – летать. И стала порхать по воздуху – временами не к месту и не ко времени. Это ж приятно! Классно! Взял и полетел! А потом тебе говорят: знаешь, а ты можешь вдобавок деньги своими полетами зарабатывать. Туристов, допустим, возить. Или пиццу доставлять. Наверняка ведь ты попробуешь бабла срубить? Так и Сырцов: жил-жил в своем Благодатном, а потом вдруг открыл в себе способность мяч гонять, как бог.

– Понятно.

В постоянной Вариной игре с мужским населением подходящего возраста – том легком флирте, который раскрепощает объекты и помогает выкачивать из них нужную информацию, имелась оборотная сторона. Мужики часто не выдерживали флирта на грани и перли в атаку. Так и сейчас Валентин схватил ее за талию – крепко, властно, не чета юному Андрюшке. Она следила за ним смеющимися глазами. Марушин наклонился к ней и поцеловал в губы. От него пахло больницей, а сам поцелуй был слишком жесткий, крепкий, она такие не любила. Что ж, этого хватит ему в качестве небольшой платы за информацию. Пусть возвращается в палату и утешается Ницше. Варя отстранила парня и сделала шаг назад. Он опять приблизился, протянув к ней руки. Она отвела сжатый кулачок:

– Сейчас получишь по ребрам. Ты уже знаешь, как будет больно.

– И не стыдно тебе! – он попытался обратить все в шутку. – Избивать несчастного инвалида!

– Целуешься ты не как инвалид. Ты знаешь, я не люблю отношений между делом, наспех, – завела она свою обычную песню. – Давай ты приедешь ко мне в Москву, погуляем, я приготовлю чего-нибудь вкусненького для тебя, а потом… – Она сделала паузу. Ее он мог заполнить чем угодно, по вкусу. Варя дала парню визитку, там было только ее имя и телефон. Номер существовал в природе, правда, отвечала на звонки по нему Варя весьма редко. А в этот раз ей почему-то показалось: если кому-то и надо организовывать охрану и защиту, то не юному дурачку Андрюше Тверскому, а ее нынешнему собеседнику – Валентину Марушину.

«Привет спортсменам из Венгерской Республики!»

На четвертую ночь Антонине Петровне Сырцовой показалось, что ее Игорьку становится лучше. Насколько можно применять это слово к человеку, неподвижно лежащему на спине, который не реагирует ни на какие раздражители, не говорит и даже не стонет. И дышит с помощью аппарата, а питается из капельницы. Однако Антонине Петровне показалось – ей поставили рядом с сыном раскладушку, но она не спала, полночи всматривалась в его заострившееся лицо, – что жизнь вроде бы возвращается к нему. Глазные яблоки иногда беспокойно дергались за смеженными веками, и вдруг рефлекторно подергивались пальцы левой руки, лежащие поверх простыни…

…Доносился постоянный довольно громкий шум, и он ни на что не был похож. Нет, так шумит не самолет, и не дорога, полная автомобилей, и не вечерний город. Но это и не вентилятор, и не механизм никакой, не дизель и не трансформатор. И тогда он спросил:

– Ребя, а что это шумит?

А они как заржут:

– Во дает Стрелец!

– Ну, хохмач!

– Выдал пенку!

– Отмочил!

А один из них обнял его за плечи, шутливо сжал:

– Что ты, Эдик? Это стадион шумит. Люди. Ты первый раз слышишь, что ли?!

Нет, он слышал, слышал, как шумят стадионы – людское море. Этот шум ни с чем не спутаешь. Особенно когда он из Камышля уехал и в «Гладиаторе» стал играть. И «Локомотив» московский гудит, и петербургский «Петровский». И даже стадиончик в Малаге, где они недавно со сборной гоняли «товарняк». Но чтобы стадион шумел с такой силой – нет, он никогда не слыхал. И он спросил:

– А что так громко-то?

– Ну ты, чудило! – опять взорвалась команда.

– Ты что, Стрелец, под банкой?

– Принял, что ли, перед матчем для храбрости?!

– Это «Лужники», чудило! Все билеты проданы. Сто две тысячи человек сегодня на матче! Вот они и гудят, представляешь?

– «Лужники»? А разве их не закрыли?

– Чудак-человек! Да их построили только что! Первая спартакиада только что прошла!

– Во, клоун!

Новый взрыв смеха прервал тренер, ворвавшийся в раздевалку:

– Выходим, парни, выходим, венгры готовы, нас ждут. Построились. Игорь Нетто, капитан, ты первый, Лева второй, и пошли!

Действительность в его голове рисовалась немного нечетко, будто после игрового столкновения, когда идешь на защитника и влетаешь в него головой. Будто бы туман висел над раздевалкой и в раздевалке, и слегка непропеченными вырисовывались из него лица друзей – которых он, конечно, всех знал, иначе и быть не могло, ведь они играют в одной команде, – но сейчас не мог припомнить ни имен, ни прозвищ, ни фамилий никого из них. А рядом главный тренер, врач, массажист, администратор, и каждый смотрит не только на него, но и на всех игроков немного вопросительно и тревожно. Типа: готовы ли вы, ребята, а будете ли биться, как надо, все ли сделаете для нас?

Они вышли из раздевалки. Ноги в бутсах зацокали по бетонному проходу, и шум стадиона стал громче, мощнее, он нарастал, как поток. Бутсы какие-то были странные: тяжелые и коричневого цвета. Сроду он не играл в коричневых бутсах. Он даже остановился и наклонился, всмотрелся в них пристальнее. Странно: они выглядели как кожаные! И пахли кожей! Сто лет уже никто не играет в кожаных бутсах. Взволнованный тренер остановился рядом. Не дон Орасио, а наш, русский, совсем незнакомый. Жилистый, сухой, со строгим волевым взглядом. Гавриил Дмитриевич зовут.

– Ты что? – спросил он. – Стрельцов, с формой что-то не так? Опять плавки в гостинице забыл?

«Стрельцов? Я – Стрельцов? Но ведь моя фамилия звучит не так, совсем не так!»

…С вокзала Варя заскочила домой. Бросила в машинку грязное белье. Приняла душ, уложилась, переоделась. Ее друга, экстрасенса Данилова Алеши, в квартире не оказалось. Видимо, в своем офисе сидит или по Москве по делам носится – работает, словом. А жаль. Кононова позвонила ему и почувствовала по голосу, как партнер обрадовался. Поболтали немного, и настроение поднялось.

А потом она поехала в Центральный госпиталь. Пропускной режим был там драконовский. Пришлось даже с замглавврача по телефону объясняться, прежде чем ей пропуск выписали и к больному Сырцову пропустили.

Тот лежал в своей койке неподвижный и строгий, а рядом, свернувшись калачиком на раскладушке, спала, одетая, его мать.

Как только Варя вошла, матушка, настроенная улавливать каждое дуновение, меняющееся вокруг сына, вдруг вскинулась. Недоумевающими глазами глянула на гостью. «Отдыхайте, отдыхайте, я посижу с ним», – успокаивающе проговорила Кононова. И мать ей поверила – приняла ее, возможно, за девушку сына. Или за специально присланную сиделку. Короче говоря, доверилась. Перепоручила своего сыночка ее надзору и снова уснула.

А про него нельзя было сказать – спит. Нет, он витал где-то в недостижимых далях, горних высях…

Им всем преподнесли цветы, и они побежали к центральному кругу с букетами. Букеты, все до единого, оказались осенние: в основном гладиолусы. А еще георгины, астры, хризантемы. Никаких тюльпанов или роз: не сезон. Когда две команды показались на поле, гул человеческих голосов стал громче и взорвался, то здесь, то там, аплодисментами. Он тоже бежал вместе со всеми, стараясь не смотреть по сторонам, потому что слишком уж много народу было вокруг. Просто море людское, ни одного свободного места. Но, что интересно, не виднелось ни одного плаката на трибунах. Никаких баннеров. Никто не размахивал флагами. Только где-то в вышине подвешена казенная растяжка, красным по белому на двух языках, в том числе: «Привет спортсменам Венгерской Народной Республики!» И еще странно было, что с трибун не доносилось никакого скандирования или песен. А стадиону, знакомому с детства по телерепортажам, чего-то не хватало. Он вдруг понял чего: над трибунами нет козырьков. Под звуки футбольного марша сборники с букетами выстроились в центре поля. Все одеты в тренировочные костюмы – смешные, синие. Их в команде, как и положено, одиннадцать, и рядом с ним высокий парень в свитере и кепке, с очень знакомым открытым лицом. И тут вспомнилось, как его зовут. Лева. Лева…

Яшин. Лев Иваныч. И сразу пронеслась мысль: не может быть, Яшин умер, умер давно, много лет назад, еще в начале девяностых – как он может быть рядом и живой?!

Соперники с другой стороны центрального круга смотрели на них хмуро, исподлобья. Как на врагов, фашистов. Или как будто они сами были фашистами.

– Какое – сегодня – число? – раздельно, как автомат, глядя прямо перед собой, спросил он.

– Все хохмишь, Эдик! – неодобрительно воскликнул Лева. – Выламываешься? Тоже время нашел!

Капитаны обменялись вымпелами, фотокорреспонденты и кинооператоры со смешными огромными камерами поснимали игроков. Судья произвел жеребьевку ворот и первого удара. Команды потрусили к своим скамеечкам. По пути Сырцов пристроился к нашему капитану, попросил: «Дай подержать». Тот, удивленный, протянул ему вымпел. Больше всего его поразила дата на нем: 23.09.1956. Пятьдесят шестой. Больше полувека назад.

И после этого открытия уже не казалось удивительным, что когда они все поснимали с себя тренировочные куртки, у каждого на груди засияли четыре буквы – СССР.

Откуда он взялся такой?

Варя долго, очень долго, просидела в кресле без движения, всматриваясь в лицо находящегося в коме футболиста, – пока не проснулась его мать.

Завязывать контакт, входить в доверие к Сырцовой, да еще находящейся у постели болеющего сына, – легче легкого. Не нужно ни полномочий, ни удостоверений. Знай задавай вопросы про ее любимого больного ребеночка. Высказывай различные предположения участливым голосом. Хотя Антонина Петровна, говорят, не родная мать – но, судя по всем реакциям, беспокоится за Игоря, как за родного.

– Что врачи говорят, Антонина Петровна?

– Операция, говорят, успешно прошла, но надо молиться. Медикаментозную терапию проводят. Говорят, кома третьей степени должна смениться второй, и это будет большой удачей.

Варе надо было о многом поговорить с матерью, расположить ее к себе, чтобы добраться до главного: происхождения ребенка, откуда он взялся и чей он сын.

Игра с самого начала пошла нервная. Венгры оказались жесткими, неуступчивыми. Били по ногам. Когда происходило столкновение и ты, по-товарищески, как положено советскому спортсмену, тянул венгру руку помочь встать – тот зло отмахивался. Мол, уйди, я сам.

Один партнер по нападению, когда бежал рядом к своим воротам после неудачной атаки, удивленно спросил:

– Как же так? Венгры ведь братья! Соратники по социалистическому лагерю!

– Ага, соратники! – зло сплюнул он. – Наши танки в Будапеште жгут!

Товарищ по команде – как его зовут-то? – ничего не сказал, только посмотрел удивленно.

А он подумал: «И правда год, куда я попал, пятьдесят шестой, и восстание в Венгрии против Советов вроде в пятьдесят шестом было, но когда точно, в каком месяце?[4] Нет, не надо мне на эти темы говорить, мое дело футбол, вот и будем играть. Тренер, кажется, сказал перед матчем (а может, я из прежней жизни помню?), что венгры хорошая команда, чуть чемпионами мира два года назад не стали. Второе место заняли. Надо показать им на глазах у сотен тысяч советских людей!»

Он в центре нападения играл. Сначала было трудно понимать соратников, и еще тяжко, что в атаку так мало своих игроков идет: три, четыре, не больше пяти. Он сказал одному нашему защитнику, крайку: почему, мол, в атаке не помогаете? Тот выпучил глаза, как пять копеек, и говорит: такова установка тренерская. Он говорит: установка установкой, а как же прессинг по всему полю? Тотальный футбол? Тот: какой-какой футбол? Тотальный, тотальный! Что, не слышали никогда, как сборная Голландии играет?! Как Лобановский тренировал?! Товарищ поглядел на него, как на ненормального, а он подумал: «Что я тут бисер мечу, идет пятьдесят шестой год, до тотального футбола и Лобановского им двадцать лет расти! Надо играть, как они умеют».

А тут венгры гол забили. Первыми. И стали время тянуть. На отбой играли. На травке подолгу валялись. А мы все время в атаке. И казалось – и нам, и стадиону: вот-вот мы забьем. А мяч как заколдовали. Не идет в ворота, хоть плачь. Венгры распоясались. По ногам лупят. Толкаются, подножки ставят. А судья, француз – хоть бы что. Ну, пришлось дать своему опекуну как следует. В наше время точно бы с поля удалили, а тут судья сделал вид, что не заметил.

Незадолго до финального свистка Сырцов все-таки забил. Получил мяч в штрафной площадке и ткнул в сетку. А рефери руки разводит: нету, мол, гола, офсайд был. Ладно, что делать, проиграли мы. Одна радость: на разборе после матча главный тренер Гавриил Дмитриевич поставил только две пятерки: ему и Леве Яшину.

К концу дня наконец в разговоре с Антониной Петровной на происхождение ее сына вышли. Варя ждала и терпела, чтобы та заговорила сама. Она и начала:

– Игорек ведь неродной мне мальчик-то…

– Не может быть! – делано удивилась Варвара.

– Да, усыновила я его. Ох, Господь меня покарал за грехи, за то, что я на деньги польстилася! Не надо было брать их, да очень мальчик хорошенький был – а как его вырастишь без финансов?

– Бог за доброту никогда не карает, – убежденно высказалась Кононова.

– У меня ведь до него две девочки родилось, обе хорошенькие, умненькие, Маша и Ксенечка, – продолжала Сырцова, – да только очень мне парня хотелось. А мужа нет, и денег нет. Откуда дитятке взяться? Ну, тут черт меня и попутал.

– А может, наоборот, бог дал? – подыграла Варя, подтолкнула своей лестью маховик воспоминаний.

И дальше Антонина Петровна нуждалась только в том, чтобы вовремя подкидывать ей нужные вопросы и следить, чтобы она не сбилась с темы.

– Мы тогда в Москву ездили за товаром, – сказала мать, и Кононова чуть не воскликнула: «Знаю!» – И была с нами одна женщина, добрая, но деловая. Елена Пална ее звали. Она раньше доцентом на кафедре марксизма-ленинизма преподавала, а потом, когда ленинизм с марксизмом отменили, в челноки, как и я, подалась. И вот однажды (мы тогда в Нарочинске жили) предлагает она мне: есть, грит, у меня дело одно на примете – заработать сможем очень хорошо, все свои жизненные проблемы решим. Я ей говорю: как это возможно? И раз денег много – значит, надо что-то против закона делать? Нет, говорит она. Все легально. Короче, в Москве можно усыновить ребяток. Они здесь, в столице, мало того, что документы все сами оформляют – еще и денег дают. И немало, на всю жизнь хватит, чуть не до совершеннолетия ребенка. А я говорю: не может быть, по стране тыщи беспризорников развелось. А чтобы из детдома взять, приходится самому заплатить, не считая справок! А эти деньгами снабжают?! Что они, детишки, тяжелые, с пороками врожденными? Инвалиды? Нет, отвечает, детишки совершенно нормальные. Такая благотворительность. Чудно мне тогда это показалось. И немного даже жутко. Какой-то, думала я, подвох в этом есть. Но уговорить себя дала, и мы с Востряковой (у Елены Палны фамилия была Вострякова) отправились в Москву по известному ей адресу.

Какое, милые, у нас тысячелетье на дворе?

Сразу после матча их не по домам распустили, по женам и девчонкам, а усадили в автобус и повезли куда-то за город, на базу. Москва была совсем непохожа на нынешнюю. Машин мало, и все они в стиле ретро: «Победы», «эмки» и разные трофейные. Зато много синих троллейбусов и автобусов. Люди толпами ждут их на остановках. Все одеты очень бедно. Как свернули с Ленинского проспекта, вообще – жесть. Сейчас так не то что в Благодатном или в Камышле – в деревнях так не одеваются. Многие, даже женщины, в ватниках или в телогрейках. И в сапогах. И полно народу в шинелях с погонами, и без – значит, демобилизованные, – но другой подходящей одежи нету.

В автобусе они сидели рядом с парнем, которого все звали Козьма, хотя имя его было Валентин, а фамилия Иванов. Козьма ему понравился. Во-первых, парень он был рассудительный и разумный, не балабол. Вдобавок заметно, что они дружат давно, и Козьма, несмотря на то что старше его лет на пять, относится к нему с уважением.

И тут сразу возник вопрос – а за кого он его принимает?

«Все меня здесь почему-то считают Стрельцовым. Никому и в голову не придет, что я – другой. Что я – человек из второго десятилетия двадцать первого века. Хотя тоже футболист. Однако если я сейчас хотя бы шепотом, на ушко, Козьме признаюсь, он в лучшем случае решит, что я прикалываюсь (или, как они говорят тут, в прошлом, хохмлю). В худшем – что у меня крыша поехала, – размышлял он. – Значит, надо сидеть и не дергаться. Стрельцов так Стрельцов. Центрфорвард сборной страны. Почти как в жизни. Далеко не худший вариант. Мог бы здесь очутиться каким-нибудь колхозником. Или вообще зэком. А раз они меня считают Стрельцовым, и я их не разочаровываю, значит, надо извлечь из своего положения максимум выгоды. А самая главная моя выгода: я в отличие от них всех, в автобусе сидящих, знаю о том, что будет происходить дальше. Что случится в будущем. Ну и что мне это дает? Например, я знаю, что пройдет тридцать пять лет – и их обществу настанет полный трындец. Не станет ни лозунгов, ни партии, ни комсомола, ни пионеров, ни октябрят. Скажут: эксперимент «социализм» завершен. Аттракцион «построение коммунизма» закрывается. Править балом станут карикатурные пончики-капиталисты, как из книжки «Незнайка на Луне». Россия будет воевать с Грузией и даже с Украиной.

И что мне сейчас дает это знание? Рассказать об этом точно никому нельзя. Скажут – злостный клеветник на социалистический строй. Как пить дать, посадят. Тем более на таких сведениях здесь ни карьеры не сделаешь, ни денег не получишь. Наоборот: они тут все, похоже, в социализм-коммунизм верят – а я-то нет.

Нет, надо настраиваться на позитив. К примеру, знаю я, что через год они тут, в Советском Союзе, первые в мире запустят спутник. А двенадцатого апреля шестьдесят первого года, то есть через пять лет, Гагарин полетит в космос. И – что? Если я вдруг просвещу их о двух удивительных фактах – выгод мне опять-таки явно никаких не обломится. Скорее, меня в КГБ сдадут.

Другое дело спорт. Вот я знаю, к примеру, что мы – то есть сборная СССР по футболу – на Олимпиаде в Мельбурне победим. Или мы уже победили? Что-то я не припомню. Сегодня двадцать третье сентября пятьдесят шестого года. Неужели Олимпиада уже прошла – она ведь летняя?»

– Слышь, Козьма, – спросил он у друга, сидевшего рядом в автобусном кресле. – Что-то у меня сегодня с памятью плохо. Когда мы на Олимпиаду поедем?

Слава богу, почти попал. Хотя Иванов и заворчал:

– Какой-то ты, Эдик, сегодня и правда странный. В ноябре мы в Мельбурн отправляемся.

«Ну и что теперь? Допустим, я знаю, что мы победим. А толку? Даже не заработаешь на этом. В СССР ведь никаких тотализаторов нет. И спортбаров тоже. А там, в Австралии, как ставку сделаешь? Ведь у них – доллары. А у нас тут, в СССР, «зеленых» денег нет. И даже наказывают тех, у кого их найдут, – мне Петрович рассказывал. Может, нам, конечно, как футболистам по паре долларов вручат – да только, похоже, в команде порядки, как в казарме. То ли еще будет, когда нас за границу в капитализм вывезут».

Иванов по-своему растолковал его молчание. Толкнул локтем в бок.

– Да ты не горюй, Эдик, что сборы, что запрут нас на базе. Ниче: раньше в самоволку утекали и сейчас утечем. Будет и винишко хлебное, и девчонки. Не пропадем. Ты же знаешь, Гаврила (наверное, тренер?) хоть и всыплет, если попадешься, но не сдаст. А потом во Францию поедем, в Грузии сборы будут, там солнце, вино, девчонки! Не дрейфь!

Клиника на Большом Петровском

Варя знала: всю возможную информацию от человека надо получать с первого раза. Неизвестно, как потом жизнь распорядится. Может, второго случая побеседовать с ним не представится. К примеру (не дай бог, конечно), помрет Сырцов, или мамашу его, страдалицу, инфаркт хватит. Поэтому, если что-то неясно, переспрашивать и уточнять надо немедленно, не оставляя на потом.

– Сначала нас с Востряковой, кандидаток на усыновление, проверили как следует.

– В смысле?

– Проверили наше здоровье. Мы приехали из Нарочинска, сказали там всем, что на ярмарку едем (да мы потом и вправду в Лужниках отоварились), а сами в больничку легли. Ну, та, конечно, клиника была нашим городским или камышленским не чета. Даже этот госпиталь бледнеет. Полы паркетные, цветы, приходит санитарка, спрашивает, чего на обед желаешь: мясо, курицу или рыбу. Словом, санаторий. Я бы там и месяцок не отказалась полежать. Но управились в три дня. Всех нас просветили досконально. УЗИ, МРТ, про анализы крови и не говорю. И все специалисты: лор, окулист, гастроэнтеролог, по женской части… А уж мозгоправов разных! И собеседования с ними, и тесты. А потом вызывают и говорят: вот вам за труды и беспокойство. И конверт – в зубы. А в конверте пятьсот долларов. «А что дальше-то?» – спрашиваю. А они: мы вам позвоним. И то же самое Лене Палне моей.

– И где ж это такая клиника? – поинтересовалась Варя как бы мимоходом – а на самом деле очень ей важно было ее местоположение. – Не ЦКБ, нет? Где Ельцина лечили?

– Не, это не там! В ЦКБ территория огромная, корпуса многоэтажные – я видела по телику. А это небольшой особняк, прямо где-то в центре… Троллейбус еще под окнами ходил…

– На Остоженке, что ли?

– Да я Москву-то плохо знаю…

– А как вы туда добирались с вокзала, на метро?

– Ну да.

– Я почему интересуюсь: у меня молодой человек мой – врач, интерн, – врала напропалую Варя, – хочу его пристроить в клинику хорошую, центровую. – Теперь Сырцова из женской солидарности должна будет вспомнить, где ее осматривали. А не оттуда ли, из того особняка в центре столицы, вся история с усыновлением тянется?

– Метро было на бульваре, – убежденно сказала Антонина.

Это уже кое-что.

– «Чистые пруды»? – подсказала Кононова. – «Тургеневская»?

– Нет, там еще храм большой строился.

– Храм Христа Спасителя? «Кропоткинская»?

– Во-во, точно! «Кропоткинская»!

– А улица какая, не помните?

– Не помню… Не улица, переулок… – Женщина наморщила лоб. – Что-то с Петром, кажется, связано.

«С Петром? – лихорадочно думала Варя. – Петропавловский? Не подходит, совсем не тот район. Петроверигский? Петровский? Тоже далеко от «Кропоткинской»… Да что я, как при царе Горохе, голову ломаю! Есть новые технологии!»

И она достала смартфон, вызвала карту района Москвы с «Кропоткинской» в центре и стала перечислять всевозможные: Пожарский, Обыденский, Колымажный… Так они и нашли Большой Петровский, совсем маленький в противовес названию, всего восемь домов по каждой стороне. Значит, можно выяснить, что за организация арендовала особняк в конце девяностых. Если только не окажется, что здание это случайное, положили женщин на обследование к знакомому в клинику, а тот и не ведает ничего.

– А что потом-то было? – спросила она у Антонины.

И в этот момент Сырцов, лежавший навзничь, вдруг дернулся всем телом.

Спасти Беби

Знание будущего – оно ведь и своей собственной судьбы касалось. А биография у него, он помнил, получалась стремная. Эх, жалко, вполуха слушал все, что Петрович в Благодатном о судьбе футболиста Стрельцова рассказывал! Совершенно не сохранились в памяти ни фамилии, ни даты. Но главное-то вспомнилось точно с неприкрытой наготой: пьянка, девки, и одна из них идет, стерва, наутро пишет на него заяву в ментовку! И заяве этой – дают ход! И устраивают суд! Показательный, блин, процесс за изнасилование! И впаивают Эдуарду двенадцать лет! Целых двенадцать! И он, футболист от Бога, валит лес, работает на заводе, задыхается в шахте… Ужас, ужас! Что за времена! Потом, правда, срок скостили, отсидел он лет пять или шесть. Сейчас подобное даже трудно представить. Если нашлась дурища, которая на центрфорварда сборной поклеп бы написала, – отмазали бы. По-любому! Сам пошел бы и себя отмазал. Спросил бы: сколько тебе, девочка, денег надо? Сто тысяч рублей? На! Триста? Получай. Миллион? Ты не ошиблась? Точно – миллион? Ну, ладно, фиг с тобой, бери, только чтоб я больше тебя никогда не видел! Нет, все-таки правильно говорят: бабло побеждает зло. Деньги – они, конечно, не самая лучшая вещь в мире, и очень много несправедливостей из-за них творится – но и справедливость благодаря им тоже можно установить.

Да что теперь сожалеть, что прошлые времена – не нынешние? Раз появилась тема, что он знает будущее, – надо принять меры. Сделать так, чтобы Стрельцова Эдуарда в тюрягу не посадили. Чтобы играл он в футбол без перерыва на лагерь, долго, счастливо и на радость нашей сборной и стране. А как это сделать? Как предупредить его?

(Или – самого себя? Голова кругом идет, как задумаешься!)

«А если я вдруг забуду, что знаю? – все думал он. – Или с его телом распрощаюсь? Назад в свой родной двадцать первый век вернусь? А он здесь останется! В пятьдесят шестом! И ничего знать не будет. И опять попадется на гнусной бабе, как кур в ощип! И сядет!

Хорошо бы вспомнить, когда неприятность случилась. Сейчас пятьдесят шестой, впереди Олимпиада в Мельбурне. В Олимпийских играх Стрельцов, стопудово, участие принимал. Был там случай интересный, мне запомнился по рассказам Петрова. Команда СССР вышла в финал. А перед финалом тренер, как водится, всех опрашивал: как самочувствие? Настрой? И Стрельцов сказал Качалину: я, мол, устал, слишком много сил в полуфинале и четвертьфинале отдал. И его на самый крайний матч заменили Никитой Симоняном. И наши выиграли. А тогда было правило: медали получают только участники финала. Симоняну «золото» вручили, а Эдику – нет. Потом, когда на теплоходе «Грузия» домой плыли, режим спортивный ослабили и выпивали, конечно, – Никита отдавал Стрельцову свою медаль. Мол, она твоя. Ты заслужил, не я. А тот ему: мне восемнадцать, впереди турниров много, добуду я еще себе золотишко. Эх, хорошие люди они здесь были в середине прошлого века. Одно слово – советские. В самом лучшем смысле.

Но я не из-за ностальгии стал прежние времена вспоминать, – думал он, – а чтобы узнать, когда та хрень со Стрельцовым случилась. Значит, на Олимпиаде он выступал. А потом? Следующий большой турнир на уровне сборных был – чемпионат мира пятьдесят восьмого года в Швеции. Там еще дебютировали Пеле и Гарринча. А Эдик? Не помню! И ведь спросить не у кого, и прочесть негде, и никакого Интернета тут у них в помине нет! Значит, остается одно: полагаться на собственную память. И на чутье. И оно мне почему-то говорит, что на первенстве в Швеции Стрельцова в сборной СССР не было. Значит, взяли его в промежуток между возвращением из Австралии и отъездом в Швецию. Или в пятьдесят седьмом году, или в первой половине пятьдесят восьмого. Значит, надо быть готовым и посадку эту предупредить! Но как это сделать? Как спасти Стрельцова (Беби, как его называют друзья)? Или – себя самого?»

Кто начальник, тот и прав

Как ни важен был для Варвары разговор с Антониной Сырцовой и показания, что та давала, пришлось ей прерваться для того, чтобы показаться на службе и доложить полковнику Петренко о проделанной работе.

Главное, она рассказала ему, что придумал и затеял журналист Андрей Тверской: выступить в роли приманки для боевиков, которые устраняли свидетелей договорных матчей. Поведала, что Андрей практически уже подставился – объявив через свою газету, что он якобы в курсе махинаций с играми и тотализатором. Когда полковник услышал это, он помрачнел и осудил: «Ну, ты, Варвара, артистка!..» То, что он даже не стал ее распекать, было для нее наихудшей укоризной. «Парня надо спасать, – начал рассуждать сам с собой Петренко. – А как? У нашей комиссии ведь никаких силовых подразделений нет. К кому на поклон идти? С кем объясняться, если мы с тобой настолько засекречены, что будто и не существуем вовсе. Ну, ладно, теперь у меня будет голова болеть». Так всегда у них было с полковником – за это Варвара его любила как начальника и как человека: самое трудное он без малейших причитаний, упреков или выговоров всегда брал на себя. И когда надо было свою сотрудницу защитить – делал это без каких-либо колебаний. А права она или нет и в чем конкретно ошибалась (а она, конечно, по ходу своей службы не раз ошибалась) – разбор Петренко оставлял на потом.

Когда начальник пообещал, по сути, помощь и защиту для журналиста, Варя повеселела и с гораздо более легким сердцем рассказала историю матери Сырцова. Футболист, дескать, ребенок у нее приемный, и взяла она его после медицинского обследования в каком-то особняке в центре Москвы в Большом Петровском переулке. И осеклась. «А дальше?» – страшным голосом вопросил Петренко. «А дальше я ее еще не опросила, потому что поехала вам докладывать». – «Что ж ты мне голову морочишь?! – закричал, но совершенно не страшно, полковник. – Разводишь турусы на колесах? Немедленно дуй к Сырцовой и выясни всю подноготную появления футбольного гения!» – «Разрешите исполнять?» – «Двигай, двигай и без подробной истории передо мной не появляйся. Разжалую!»

Чудо-ребенок

То, что Варвара снова приехала навещать Сырцова, его мать приняла как должное. Наверное, решила, что Кононова – девушка ее сына или по крайней мере его беззаветная поклонница. Варя, правда, была на тринадцать лет старше центрфорварда – но либо Антонина находила, что в столице такая разница в возрасте в порядке вещей, либо (льстила себя мыслью Кононова) выглядела она достаточно молодо, чтобы считаться пассией начинающего бомбардира.

Довольно быстро Варвара снова навела собеседницу на историю об усыновлении.

– Выписали нас, значит, из той клиники в Большом Петровском переулке и сказали, что позвонят. Что ж, мы вернулись в Нарочинск. Прошел месяц, два, три. Я, бывало, спрошу Елену Палну: «Ну что, звонили?» Она: «Нет». – «Ну, и мне нет». Стала потихоньку эта история забываться, деньги протратили, я на них партию кроссовок взяла, продала неплохо, с наваром… И вдруг мне звонят. Говорят: «Приезжайте срочно, прямо завтра. Вопрос с усыновлением решился. Только не говорите никому, ни подругам, ни родным, зачем вы едете. Поставите их в известность позже. Помните главное условие: строжайшая тайна, никому ни слова, а не то все сорвется». Я и бросилась в Белокаменную. И, как велели, никому ничегошеньки не сказала. Ни дочкам, ни Елене Палне. Приехала, пришла снова в тот самый особняк. Приглашают в кабинет…

– Кто приглашает? Что за кабинет? И кто в кабинете? – Варя осталась верна своему правилу сразу уточнять все интересующие вопросы.

– Приглашает – секретарша, в кабинете – сразу видно, начальник, и кабинет шикарный. Мужик этот приглашает меня сесть и говорит: я вас поздравляю, вы сможете усыновить, как вы и хотели, мальчика. Я – ему: вот здорово! Можно мне его увидеть? Он: нет, не спешите. Сначала нам надо уладить все формальности. При этом, говорит, все хлопоты по части оформления документов – разрешение на усыновление и прочее – мы берем на себя. Вы получите все бумаги готовыми, в полном порядке. Спасибо, говорю ему, прекрасно. Но сперва мы должны решить все с вами. Понимаете, говорит, мы вас потому и выбрали в качестве будущей мамаши, что ребеночек ваш – особенный. Да, я отвечаю, все детки – особенные. Для мамочки – тем более. Нет, говорит, тут не все так просто. Что, спрашиваю: ребенок – инвалид? Что-то со здоровьем?! Нет, с ним в смысле здоровья все в порядке, просто он необычен тем, что имеет от рождения потрясающие способности. А какие, спрашиваю я. А это, говорит, вам знать совсем не обязательно. Тем более – неизвестно: проявятся у него эти таланты или нет. И от вас и вашей семьи будет это зависеть в первую очередь. Если вы будете ждать достижений и специально подгонять к ним мальчика – это может кончиться плохо. Другое дело, говорит, что вам следует создать для своего сына наиболее подходящую обстановку для проявления его талантов, но КАКОЮ ей следует быть – это скажем вам МЫ. И какой, спрашиваю. А он: главное, вы должны уехать из города, где сейчас живете, и переехать в другой, какой мы скажем. Это ведь в ваших интересах, никто тогда не тыкнет носом мальчика, что он приемыш. Начнете с чистого листа. Денег на переезд и на обзаведение хозяйством, а также чтобы прожить первое время и найти себе работу, мы вам дадим, их должно хватить с лихвой. И выделим средства, чтобы вы смогли воспитывать и занимать мальчика тем, чем ему самому будет интересно.

– И они дали? – недоверчиво спросила Варя.

– Да! Причем наличными. И очень много. Я ничего подобного не ожидала.

– Сколько?

– Сорок тысяч долларов! Притом они сказали, чтобы на двадцать тысяч мы купили квартиру в поселке Благодатном нашей области. А еще двадцать – положили в банк и тратили их на мальчика, чтобы он ни в чем не нуждался. Мы все сделали, как они сказали: жилье в поселке купили, переехали, оставшиеся доллары в банк поместили. Правда, это как раз перед кризисом было, банк лопнул, мы потом еще три года деньги эти оттуда выручали и получили в итоге в рублях по старому курсу: один к шести… Поэтому прожить безбедно на чужие денежки нам не удалось, пришлось мне работать…

– А Игорек? Когда он-то появился?

– Когда они там в особняке все денежные и деловые вопросы порешали, принесли мне документы на усыновление, все оказалось в порядке, и потом только мальчика мне показали. Ой, такой красивенький, маленький, беленький, – очи Сырцовой наполнились слезами, – подошел ко мне и спрашивает так серьезно: «Ты теперь будешь моя мама?»

– А где он раньше жил? В этом особняке?

– Нет, что вы! Как они мне объяснили и Игорек потом обмолвился, жил он в интернате, они сказали, для одаренных детей, я запомнила, потому что подумала: как они могут понять, что детишки трехлетние – одаренные?

– Скажите, а ваша подружка, Лена Пална, она как? Ей-то ребеночка дали усыновить?

– Вы представляете – нет. Мы с ней встречались, когда из Нарочинска в Благодатный перебирались, устроили вроде как отвальную. Но она выглядела на меня обиженной – будто я виновата, что у меня получилось, а у нее нет. Разговаривала сквозь зубы. И больше мы с ней не виделись.

– Вот вы про людей, что усыновлением занимались, говорите: «Они». Но они, наверное, какую-то организацию представляли? Визитные карточки, может, вам давали? На особняке том название фирмы висело?

– Нет, ничего такого.

– А как вы с ними общались? Как называли их?

– Один, самый главный, был Владимир Петрович. Фамилию он сказал, но я не очень расслышала и не запомнила. То ли Ухин, то ли Ухов, то ли Летов. Секретарша была, Галочка, в возрасте дама. Другие товарищи, чином поменьше – их я совсем не запомнила, но все – мужчины.

– А потом? Они в вашей жизни появлялись? За Игорьком, за его успехами следили?

– В том-то и дело, что нет! Как мы с мальчиком из столицы уехали, больше – ничего. Ни звонка, ни письма, не приезжал от них никто. Больше того: когда у нас проблемы начались с деньгами, что в банке зависли, я по телефону, который они оставляли, позвонила. Мне автомат сказал, что номер не существует.

– А в столицу больше не ездили? Особняк тот снова найти не пытались?

И тут, видимо, Варя превысила лимит вопросов, которые одна случайная знакомая может задавать другой, потому что Сырцова всколыхнулась:

– А что это вы все выспрашиваете?!

У Кононовой ответ был готов:

– Я, знаете ли, следователь из СКР. Мы расследуем дело о разбойном нападении на вашего сына.

Следующий вопрос тоже предполагался:

– А вы думаете, оно связано с его детством?

– Кто знает, – развела руками Варя. – Говорят, все в этом мире одно с другим связано. Значит, вы не знаете, как найти людей, которые занимались тогда усыновлением вашего Игоря?

– Наверное, нет.

– И ничего у вас не осталось? Клочка бумаги с их телефоном?

– Боюсь, что нет.

– Тогда давайте мы с вами картинки посмотрим.

Кононова открыла на смартфоне панорамы Большого Петровского переулка. Стала одну за другой предлагать свидетельнице фотографии размещавшихся там домов. Среди них и старомосковские особняки в два и три этажа были, и реставрированная церковка, и доходный дом – шестиэтажный, прошлого века. Торчала и непонятно зачем вписанная сюда, в самое сердце Белокаменной, панельная двенадцатиэтажная башня брежневских времен и той же поры офисная пятиэтажка. На одну из фотографий Сырцова уверенно указала:

– Это было здесь.

Адрес значился: Большой Петровский переулок, шесть. Уже кое-что. Хоть какой-то след.

Тут Игорь, смирно лежавший на койке, простонал что-то – тихим, тонким голосом.

Усач в Мавзолее

Он был Стрельцовым. Хоть и удивительно, но никто вокруг не считал по-другому. Ни ближайший друг Козьма, ни тренер Качалин, ни другие парни из сборной СССР. Он с ними тренировался на базе, спал в пансионате, играл в настольный теннис и волейбол. И что с того, что он был самый молодой: ребята его уважали. Все-таки центр нападения. Когда недавно в Берлин на товарищеский матч ездили, он тамошней сборной три мяча влепил.

А сам он постоянно чувствовал утекающее время. Было ощущение, что надвигается нечто грозное. И он даже знал – что именно, но не помнил, когда оно случится. И, казалось, нет сил это предотвратить. Он отказался от любой выпивки. Слава богу, в сборной был сухой закон. Но кто хотел, лазейки находили. А он помнил, что ему еще в Благодатном рассказывал тренер Петров: многие руководители команд, особенно раньше, игроков за выпивку хоть и песочили, но никогда не отчисляли. Потому что если выгонишь выпивоху – кто играть будет, результат давать? И потом: многие (Стрельцов в том числе) после пьянки даже лучше играли, потому что чувствовали свою вину, заглаживали ее. А тут над ним парни, даже Козьма, посмеиваться стали: «Совсем ты, Эдик, монахом заделался! Ни рюмочку не выпить, ни к девчонкам сбегать! В монастырь, что ль, готовишься? Только знай: футбола там нет!» Он не обижался на подначки. Он твердо решил: изменить историю – и, главное, свою собственную судьбу.

Один раз только чуть не засыпался. На другом. И вот тут точно могли из команды выкинуть – дело суровей, чем пьянка, оказалось. Раз их должны были повезти (перед самой Олимпиадой дело было) на Красную площадь в Кремль. В том числе и в Мавзолей, говорили, поведут. И ребята все очень серьезно к мероприятию отнеслись, даже смешно было на их благоговейные лица смотреть. Обычно в Мавзолей очередь как минимум на четыре часа стоит, надо заранее занимать. А тут – сборная СССР все-таки! – обещали провести без очереди. И ближайший друг Козьма с придыханием даже говорит: «Ах, неужели я увижу наконец великих Ленина и Сталина? Говорят, они там как живые лежат». А он, которого все принимали за Стрельцова, расслабился да и брякнул: «Ой, а усатого таракана оттуда еще не выкинули?» Козьма, конечно, в лице переменился – но он бы его все равно не сдал. На беду, услышал реплику помощник администратора. Ох, он и взвился! Грозил на комсомольское собрание вынести, в бюро горкома написать! Еле-еле его они с Козьмой успокоили, обещали сувенир из Франции привезти. И то хорошо, что больше никого свидетелей не было, а верный друг сказал, что он будет утверждать, что ничего не слышал. И сам Эдик заявил: а я ничего и не говорил! Потом они с другом этот эпизод даже не обсуждали. Замяли, как говорится, для ясности. Но непонимание между ними осталось.

Смерть в Камышле

Прятаться журналист Андрей Тверской все-таки не стал. Мало ли что там Варвара навыдумывала! Она хоть и из Следственного комитета (или, может, даже из другой конторы – покруче), но все равно женщина. А значит, по сути по своей – перестраховщица. Клуша.

Сначала Андрюшу она напугала. Он сотовый отключил, батарейку вынул. Пока везли его на фээсбэшной машине из Камышля в столицу, даже посматривал (от нечего делать), нет ли «хвоста». А когда в Москву въехали и он увидел обычные столичные толпы, несущиеся по своим делам (и никому ни до кого нет дела – тем более до него!), журналист о личной безопасности стал меньше печься. А назавтра в редакции побывал, получил от главного редактора страшный нагоняй за то, что непроверенные материалы анонсирует. На сайте газеты анонс его дикий, обещавший раскрыть все тайны договорных матчей, провисел (как сказали ему добрые коллеги) не больше пары часов. Сняли с треском. И в печатную версию газеты, разумеется, не поставили.

Постепенно Андрюша совсем расслабился. И телефон свой мобильный включил, и проживал по месту регистрации. Правда, иногда вдруг накатывало. И начинало казаться: он и впрямь под колпаком! Какая-то машина с наглухо затонированными стеклами целый день стоит зачем-то под окнами… Женщина, которую он привык встречать возле дома с коляской, вдруг попадется ему в деловом костюме с другой прической и у работы… Лимузин один и тот же следует за его старой «Нексией» чуть не всю дорогу… Журналист списывал эти видения на легкую паранойю, связанную с усталостью и стремной, что ни говори, темой про избитого футболиста. Но потом… Однажды он вдруг нежданно-негаданно увидел в ленте сообщение – и чуть в обморок не грохнулся:

Вчера, в городе Камышль, у подъезда собственного дома тремя ударами ножа был убит корреспондент областной газеты «Вперед!» Валентин Марушин. Всего четыре дня назад он был выписан из областной горбольницы, куда попал после сильного избиения, учиненного неизвестными. В отношении первого нападения велось следствие, которое пока не выявило злоумышленников. Надо отметить, что Марушин никогда не касался традиционно острых тем, таких, как злоупотребления властью или проблемы с бизнесом. Сферой его интересов оставался в основном спорт. Наблюдатели отмечают, что журналист находился в приятельских отношениях с Игорем Сырцовым, центрфорвардом сборной страны и (в прошлом) камышленской «Турбины». Напомним, что Сырцов, в свою очередь, был неделю назад зверски избит в Москве и до сих пор находится в Центральном госпитале в состоянии комы. Следственным комитетом по Камышленской области по факту убийства журналиста возбуждено уголовное дело.

А через полчаса потрясенному Тверскому позвонила Варвара.

Джаз для центра нападения

Раз на дворе стоит пятьдесят шестой и его все считают Стрельцовым – значит, он и должен быть Стрельцовым. И вести себя так, как он. Пахать на тренировках. В матчах обманывать защитников и забивать голы. Ценить мужскую дружбу в команде и особенно не выделяться среди ребят. Жить среди них по тогдашним правилам.

Хотя привыкнуть было, конечно, сложно. Он и не думал, что середина пятидесятых настолько отличается от привычного двадцать первого века! То, что ни у кого нет мобильных телефонов, гаджетов и компьютеров, – понять можно. Но сколько несовершенство связи приносило неудобств! Чтобы позвонить домой маме, надо идти в кабинет начальника команды и просить воспользоваться аппаратом. И мог ведь еще не разрешить! Возьмет и отрежет: «Я занят! Позже приходи, Стрельцов!» Можно было прогуляться в пансионат, где стоял телефон-автомат, но только надо заранее запастись монетами по пятнадцать копеек.

С развлечениями вообще царил (как они там тогда говорили) сплошной мрак. Единственный на базе телевизор стоял в красном уголке (так они называли досуговую комнату) и диагональ экрана имел около тридцати – нет, не дюймов, а сантиметров. Не надо говорить, что изображение было черно-белым, временами мерцало, а то и вовсе пропадало. Демонстрировалась всего одна программа, по которой крутили оперы, балеты и торжественные заседания.

Нет худа без добра – народ читал книги. Хотя и с ними все было непросто. Захотел прочесть, к примеру, «Золотого теленка» – пожалуйста, в библиотеку, а там, натурально, очередь. Запишут во второй десяток – к концу пятьдесят седьмого года, может, подойдет. Детективов они при социализме практически не печатали. Появился очень смелый журнал «Юность», который все хвалили и передавали из рук в руки, и там, представьте, опубликовали с продолжением «Дело пестрых». И у кого роман (в четырех зачитанных журналах) имелся, считался богачом. А все остальное, что печаталось, – туфта (как они выражались) была страшная. Сплошные агитки про социализм и страшилки о том, как ужасно живется при капитализме. Так и хотелось на каком-нибудь комсомольском собрании встать и сказать: «Ребя, о чем вы тут гутарите! На пенсию вы пойдете (кто доживет) при проклятом капитализме, вас на московских улицах «Роллс-Ройсы» давить будут!» Но, конечно, после такого заявления (даже в кругу проверенных друзей) прямой путь ему был на лесоповал или в дурку, поэтому приходилось предусмотрительно молчать.

Из-за скуки он пристрастился читать. На русскую классику очередей в библиотеке не было. Подразумевалось, что все прочитали ее в школе. А он, когда был в двадцать первом веке, на нее не нажимал. Теперь попробовал – понравилось. «Герой нашего времени», «Война и мир», «Отцы и дети». Что за характеры! Что за люди! Прямо подражать им хотелось.

Да и современные вещи тоже оказались сильными. «Как закалялась сталь», к примеру. Или «Повесть о настоящем человеке». И ведь про реального мужика история, нашего современника – после войны всего одиннадцать лет прошло.

В кино тоже появлялись занятные вещи. На базу сборной приезжала передвижка, показывали фильмы, которые все называли «трофейными». Он долго не мог понять, почему трофейные, если ленты американские, а с Америкой СССР не воевал, а, наоборот, был во время Великой Отечественной ее союзником. Однажды Сырцов втихаря, чтоб никто не слышал, боясь снова попасть впросак, спросил о трофейном кино у Козьмы. Тот оказался парнем подкованным, а если сравнивать с уровнем игроков ХХI века, и вовсе эрудированным. Пояснил: фильмы американские, но наши их захватили у немцев, потому – трофеи. Эдику хотелось спросить, а как насчет авторского права, интеллектуальной собственности и прочего, но он понял, что лучше не умничать – наверное, даже для начитанного Иванова эти понятия покамест пустой звук.

Появились (из разговоров ребят стало понятно, что раньше, при Сталине, их вовсе не было) советские приключенческие фильмы: то же «Дело пестрых», например. И «Тайна двух океанов». С кино, кстати, был связан один случай, когда Сырцов-Стрельцов опять чуть не засыпался. На базу по второму разу по просьбе команды привезли «Карнавальную ночь». Все собрались идти, а он решил манкировать. Когда к нему пристали, почему, он возьми да брякни: «Вас еще этой комедией затрахают. Каждый Новый год по ящику показывать будут».

Странная тишина повисла в комнате (а он, дурак, брякнул при всех в столовой).

– Чего-чего ты сказал? – не понял Лева Яшин. – Какой ящик?

– У нас так в Перове телевизор называют.

Все вокруг одобрительно загудели: «Ну!..Телевизор – ящик! Во дает Стрельцов!.. Молодчага!.. Сказанул!»

– А еще как ты выразился? – вопросил неторопливый защитник Башашкин. – За-тра?..

– Затрахают. Ну, так в пригороде у нас выражаются, – попытался вывернуться он. – Имеется в виду… – И тут он понял, что не знает, каким был в тогдашней речи подходящий эквивалент для употребленного им слова. Говорить впрямую, по-матерному, хоть и гужевались вокруг одни мужики, показалось ему совершенно неприемлемым. Трудно поверить, но футболисты тогда до чрезвычайности редко ругались матом. Даже на поле. Даже в острой ситуации. Разве что заедут кому в кость – вырвется бранное словцо, как крик боли, и все. И вот Эдику в столовке приходилось лихорадочно припоминать подходящий синоним, чтобы им стало понятно: – Задрючат. Ну, забарают.

А на музыке он засыпался еще капитальней. С ней тоже ситуация в пятьдесят шестом была аховая. Никаких радиостанций эфэм-диапазона, разумеется, не существовало. Всюду висели репродукторы или тарелки, которые он раньше видел только в фильмах про войну. Оттуда звучала опера, другая классика и разные партийно-комсомольские гимны, типа: «Сталин и Мао слушают вас». На базе имелся, правда, современный проигрыватель. На нем крутили виниловые пластинки – но проблема состояла в том, что ничего на тех, с позволения сказать, дисках, кроме русского народного и классики, не записывали. Да еще – умереть, не встать! – речи вождей. Поэтому пришлось из Индии везти с собой на родину оригинальные пласты: и Армстронга, и Фицджеральд, и Чака Берри, и даже Пресли. Всю валюту, что дали, он на диски тогда просадил.

А погранец советский, как в чемоданчике иностранный «джаст» увидел, чуть в осадок не выпал. Его и начальника караула потом наш руководитель делегации битый час за закрытыми дверями уговаривал, даже свою собственную бутылку джина пожертвовал. И галстук с пальмами. А потом сказал в сердцах: «Чтоб я больше этого, Стрельцов, не видел! А то невыездным сделаю – или вообще в лагере сгною!»

Ладно, он принял, конечно, к сведению. И дисков больше из-за рубежа не возил. Тем более что инвалюту было на что и без пластов потратить. Нищета в СССР царила страшная. Любая западная вещичка выглядела на сером фоне настолько стильно! Ведь народ, в массе своей (если не футболист, не чекист и не академик), как одевался? Хорошо, если у мужика было две рубашки. Три – так вообще богач. А обычно одна. В баню в воскресенье сходил, заодно и рубаху постирал. Есть у тебя утюг (чугунный, на углях) – погладил. А чаще – неглаженую надевал. И опять – носил до следующей бани.

Дезодорантов не то что просто не было – о них и не слыхал никто. Поэтому запашок везде – в метро, в автобусах или на комсомольских, скажем, собраниях (да даже и на улицах!) – царил особенный. Да и места общего пользования, прямо скажем, пованивали. Потому что в большинстве своем представляли собой просто дырку в полу, обрамленную досками. И табак смердел – а курили очень многие – отвратительно. Притом курили в подавляющей массе папиросы – а многие козьи ножки, то есть самокрутки, из газет сворачивали.

Вот и составляли дрянной табак, сортир и пот мощную обонятельную завесу. К ней, если честно, ему труднее всего оказалось привыкнуть. Мог бы и сам, чтобы не выделяться, опуститься и перестать поддерживать личную гигиену. Но тут – шалишь! Эдик после каждой тренировки бежал в душ. И если тренировок в день случалось две (а то ведь и три бывало!) – дважды, трижды мылся.

Другое дело, что люди в двадцатом веке оказались намного лучше. Вот характерный пример. Он еще после того, самого первого, как в этом времени появился, матча с венграми обратил внимание. На следующий день все ребята-сборники по базе ходят, будто в воду опущенные. Он спросил у одного, другого: «Вы чего, ребя, такие расстроенные?» А они на него вскинулись, удивленные: «Как не расстраиваться?! Мы ж продули! А ты че, Стрелец, не переживаешь, что ли? Тебе все равно, что ль?» В порядке вещей было даже незнакомого, случайного человека за стол посадить, накормить-напоить, хоть картошкой да самогоном – зато от чистого сердца!

И пища, конечно, в те времена оказалась куда вкусней, чем в двадцать первом, капиталистическом веке кормят. Помидоров круглый год, положим, не было. Подавались они в пятьдесят шестом году к столу два месяца: в августе и сентябре. Зато это были настоящие помидоры: ароматные, мясистые, сочные! А картошку, к примеру, ели круглый год, и была она ровная, крупная, ароматная, хрустящая! А украинское сало! Астраханские арбузы! А молочная продукция! На базе сборной такую молочку вкуснющую подавали – он таких и названий раньше не слышал, в наше время все йогуртом называется. А тут: ацидофилин, ряженка, простокваша! Объеденье! Да и поварихи на базе – мастерицы, готовили лучше, чем дома: борщ подавали, солянку, шашлык, харчо, люля-кебаб!

А спиртные напитки! Водка, конечно, как была (в двадцать первом веке), так и осталась (в двадцатом) дрянь. Пиво в сравнении с водярой пилось получше. Но Стрельцов ведь был не рядовым гражданином Страны Советов. Являлся он – футболистом. А это значит – элита. И пил потому коньяк. А коньячок армянский, который в любом магазине и каждом кабаке тогда имелся, был лучше всякого, что он пивал, будучи в двадцать первом веке. Лучше «Хеннесси», «Камю» или «Реми Мартен», хоть ви-эс, хоть ви-эс-оу-пи. Коньяк был что надо, и можно было поверить, когда говорили, что Сталин специально Черчиллю его ящиками посылал, а тому очень нравилось.

И девчонки, конечно, в прошлом оказались золотые. Мировые, как в те годы говорили, девчонки. Одежонка, конечно, куцая; бельишко стремное; волосики кое-как уложены, маникюра нету вовсе (не говоря про педикюр). Зато сердцем – яхонтовые. Готовы (если решаются пойти с тобой) и накормить, и ублажить, и приголубить, и встать за тебя горой перед любым испытанием!

Он, правда, помнил, что не все так просто. Ох, не все.

Щедрые миллиардеры

Варя прекрасно знала: за все в жизни надо платить. Это правило и сейчас, в двадцать первом веке, действует неукоснительно, а в девяностые годы двадцатого (она помнила по собственному детству) оно работало в ста случаях из ста, даже с перехлестом. В те времена обстановка царила настолько суровая да напряженная, что даже тот, кого бескорыстно одаривали, напрягал все силы, часто хилые, но обязательно отдаривался в ответ или денег старался взамен всучить. А если судить по рассказу Антонины Сырцовой, в жизни ее семьи произошел случай совершенно безвозмездного и необъяснимого гуманизма. Мало того, что ей в девяносто восьмом помогли усыновить хорошего, не больного мальчика, выправили все документы – подарили огромную сумму в долларах! И ни сразу, ни после – ничего (опять-таки, если верить матери футболиста) не потребовали и даже не попросили взамен! Может, на какую-то отдачу неведомые благодетели и рассчитывали, да ситуация в итоге пошла не в ту сторону?

Для начала Варе следовало выяснить: кто оказался таким щедрым? Кто в 1998 году, аккурат накануне кризиса, давал усыновлять детишек, да с полным комплектом документов, да предлагал усыновителям десятки тысяч долларов в придачу?

По старым «Желтым страницам» (они в те времена начали выходить) капитан Кононова установила, что указанный матерью Сырцова особняк по адресу Большой Петровский переулок, шесть, занимало в девяносто восьмом никому ни тогда, ни тем более сейчас не ведомое ТОО «Гелиос-М». Кстати, еще в девяносто девятом (Варя ради любопытства заглянула в справочник следующего года) оно по данному адресу числилось. А в двухтысячном году – нет. Тогда Варвара решила проверить: существует ли эта фирма сейчас? И если нет, то когда развалилась? И кто стал ее правопреемником?

С Вариным хакерским мастерством узнать удалось довольно быстро: аккурат в девяносто девятом компания была ликвидирована. Ни одно ООО или ИП не взяло на себя ее обязательства.

Тогда Варвара стала изучать баланс фирмы за девяносто девятый. И оказалось, что компания очень и очень солидная – да что там говорить – богатейшая! За последний финансовый год, за который сохранились отчеты, на ее счет поступило в общей сложности девятьсот миллионов рублей! В первый момент Варя подумала, что ошиблась, что счет идет в старых «деревянных». Проверила: нет, деноминацию провели годом раньше – в девяносто восьмом. И сумма, поступившая на счета фирмы «Гелиос-М», равнялась по тогдашнему курсу ста пятидесяти миллионам долларов! Вот это размах был у конторы, которая занималась усыновлением будущего футболиста Сырцова. Знать бы, зачем!

Спасти самого себя

Тот, кого все считали Эдиком, старался сделать все возможное, чтобы уберечь себя (или его?) от ужасной судьбы, с ним приключившейся. Однажды ночью его вдруг посетила страшная мысль: а что, если ему, почему-то вдруг вселившемуся в тело легендарного футболиста, будет в дальнейшем в проживании в нем отказано? Вдруг в один прекрасный день он снова очнется в своем двадцать первом веке и Игорем Сырцовым? А Эдик снова превратится в Стрельцова – без знания своей будущей судьбы, которое оказалось ему столь чудесным образом даровано? Сейчас, в пятьдесят шестом, он еще может не остерегаться девчонок и вина. Потому что точно помнит: в конце ноября пятьдесят шестого года начнется Олимпиада. И он – то есть Эдуард Стрельцов – сто процентов примет в ней участие. И станет чемпионом. (Хотя золотой медали не получит.) А вот дальше рисковать нельзя. И его судьба теряется во мраке. Одно известно непреложно: выпивка и бабы его до добра не доведут. Но! Это знает он. Но как передать это знание Эдуарду? Как сообщить ему, Стрельцову (если у него вдруг отшибет память о будущем), чего надо бояться?

Что сотворить? Написать ему письмо? С пометкой: вскрыть тогда-то? Да, но когда вскрыть? Если б он, гость из двадцать первого века, помнил, когда с самым знаменитым центрфорвардом прошлого произойдет тот нелепый, несчастный, перечеркнувший всю его карьеру случай! Но он – нет, не помнил. Непонятно когда – между Олимпиадой в Мельбурне в пятьдесят шестом и чемпионатом мира в пятьдесят восьмом. И что оставалось делать? Писать письмо самому себе каждый месяц? Потом, когда время будет подходить, рвать его и писать новое – еще на месяц вперед? А кому его передавать? Маме? Но ведь Эдик дома далеко не каждый месяц бывает: сборы, выезды, матчи. Все время кочует! Пожалуй, не успеет вовремя прочесть? Может, Козьме каждый раз конвертик оставлять? Он парень надежный, ржать и предавать не будет. Но все равно: даже Козьма запросто может сказать: ты, мол, Стрелец, случайно, не того? И так после его разговоров (например, про «Карнавальную ночь» и про Сталина в Мавзолее) посматривает косо.

Наконец, ему пришла в голову колоссальная идея: татуировка! Надо написать что-то Эдику на теле, чтобы он навсегда и безоговорочно знал, чего ему делать ни в коем случае нельзя. Спросил у Козьмы: как тут у вас можно татушку набить? Тот воззрился, как на ненормального. Во-первых, спрашивает, у кого это «у вас»? Пришлось юлить, что имел в виду здесь, на сборах, вдали от дома. Но тот все равно за свое: ты что, шизанулся? Это совсем не стильно, зачем тебе это надо, одни только зэки наколки в зонах делают! Он послушал Иванова да подумал: и впрямь, зачем я буду Эдику тело его портить, если у них тут, в середине двадцатого века, это совсем не принято? Да и что писать: НЕ ПЕЙ – на груди? Или БОЙСЯ БАБ – на пальцах руки? Смешно будет, да и кто советам татуировок следует! Например, НЕ ЗАБУДУ МАТЬ РОДНУЮ. Многие зэки это на теле набивали – и многие из них матерей своих успешно забывали!

И тогда он все-таки решился: нужно передать самому себе письмо. И написал, конверт запечатал, отдал Козьме. Сказал: «Я здесь предсказал результаты Олимпиады. Вскроем вместе, когда из Мельбурна вернемся». А там и впрямь написал свой «прогноз», вернее, выказал свое знание. Это поможет, если конверт распечатывать настоящий Стрельцов будет. Конечно, подивится, как можно предсказать точные результаты полуфинала и финала. Да еще написал, что Эдик в самом последнем матче играть не будет, поэтому золотую медаль не получит. После такого начала, которое точь-в-точь совпадет с тем, что и впрямь случилось, любой прислушается к советам, которые последуют дальше. Сырцов в своей депеше в будущее нацарапал следующее: «Ты видишь, Эдик, как точно я угадал все, что случилось? Поэтому прими мой совет: держись подальше от бутылки и девчонок. По крайней мере, не пей вместе с девками и ни в коем случае не домогайся даже минимальной силой!» Будем надеяться, думал он, что Стрельцов воспримет его совет.

Секретный проект олигархов

Варя знала: в цифровую эпоху каждый человек и каждое дело оставляют следы. А усыновление будущего футболиста Сырцова произошло, слава богу, в цифровую эпоху – в девяносто восьмом. И девушка продолжила свои разыскания вокруг фирмы «Гелиос-М», которая в свое время нашла для будущего игрока приемную мать. Она уже знала, что компания оказалась неестественно богатой: около ста пятидесяти миллионов долларов поступило за кризисный год на ее счет!

Капитан Кононова стала копать электронные архивы налоговой инспекции дальше. Оказалось, что главными донорами фирмы являлись семь разных ТОО и ИЧП, названия которых Варваре ни о чем не говорили (как и не слыхивала она раньше о «Гелиосе»). Пришлось пройти всю цепочку учредителей, соучредителей, компаний в офшорах, продаж и уступок долей, прежде чем она пришла спустя двое суток после начала своих изысканий к поразительнейшему выводу: деньги в фирму, занятую усыновлением, вкачивали самые известные и богатые российские бизнесмены того времени! Их список практически повторял перечень тех господ, что двумя годами раньше финансировали победу на президентских выборах Бориса Ельцина. А именно: одним из пайщиков-концессионеров был Владимир В-ов, владелец Ин***банка. Другим – хозяин «Лог***За» Борис Б-ий. Третьим – руководитель «Ме***епа» Михаил Х-ий. Четвертым – владелец М***банка Владимир Г-ий. Пятым – хозяин банка «Ст***ный» Александр С-ий. Их пятерых объединяло не только огромное (в конце девяностых) богатство, которым они обладали. Роднило пятерых олигархов то, что дальнейшие их судьбы сложились впоследствии, в нулевые годы, не слишком счастливо. Один был выслан из страны, затем практически разорился и, как говорят, повесился. Другой – посажен и отсидел в лагерях почти десять лет. Третий – разорился, а впоследствии умер. Ничем особо выдающимся не одарила в дальнейшем судьба четвертого и пятого. Их имена и былое влияние постепенно забылись.

Для чего пять крупнейших бизнюков того времени финансировали довольно скромную (если судить по офису) контору «Гелиос-М»? Чем она занималась еще – помимо того, что однажды помогла Антонине Сырцовой усыновить Игоря, в будущем самородка-футболиста? Это Варе и предстояло узнать.

Однако у странной фирмы была еще одна компания-донор. За ней, как удалось выяснить Варе, стоял Николай Павлович Корюкин. Структуры, ему подвластные, перечислили «Гелиосу-М» не так много по сравнению с прочими олигархами, однако изрядно в абсолютных величинах: более двадцати миллионов рублей. А Варя хорошо помнила, кто такой Корюкин. Этой фамилией ей прожужжал все уши журналист Андрюша Тверской. По его версии, Корюкин сейчас пребывал за границей и был одним из крупнейших игроков на черном рынке футбольных тотализаторов. Что связывало его с Б-им, В-ым и прочими олигархами, понятно не очень. Зато можно предположить, что делец мирового тотализаторного рынка повлиял в прошлом на судьбу футболиста Игоря Сырцова. А вдруг сам Сырцов узнал об этой связи? Выяснил тайну своего происхождения? Начал шантажировать Корюкина?

И тогда Варя снова поехала к центрфорварду в больницу.

Проклятие «Гелиоса»

Мама игрока встретила ее радостно.

– Что, пришел в себя? – обрадовалась Кононова.

– Нет, но врачи говорят, состояние его улучшилось.

– Ну, слава богу.

– У меня к вам еще несколько вопросов появилось, – молвила Варя. – Во-первых, слышали вы когда-нибудь о неком Корюкине Николае Павловиче?

Сырцова задумалась, старательно припоминая, потом покачала головой:

– Никогда.

– Скажите, а Игорь знает о том, что вы ему – неродная мать?

– Да.

– А вы рассказывали ему когда-либо в подробностях, как его усыновили? Хотя бы столь же подробно, как мне? Про компанию «Гелиос-М»?..

– Какую-какую? – перебила ее Антонина.

– Ту, что находилась в девяносто восьмом в Большом Петровском переулке и занималась сначала вашим обследованием, а потом усыновлением Игорька.

– Нет, не говорила ничего. Рассказала без подробностей: мол, взяла тебя из детдома, твои настоящие мать и отец неизвестны. Я вообще вам, считайте, первой про ту историю (не знаю почему) рассказала!

– И сын вас никогда ни о чем больше не расспрашивал?

– Нет, никогда.

– А может, вы слышали, что он сам пытался что-то выяснить?

– Я об этом ничего не знаю.

Напоследок Варя заглянула в палату к Сырцову. Тот по-прежнему лежал в отключке на спине, однако, даже на беглый взгляд, ему и впрямь стало лучше. В чем это выражалось, сформулируешь не сразу – но раньше общее впечатление было: лежит живой труп, недвижимый, без малейшего проблеска сознания или намека на сновидения на челе. А теперь Игорь походил скорее на мирно и глубоко спящего человека: он порозовел, а глазные яблоки иногда начинали перемещаться под веками, что свидетельствовало, что игрок видит сны.

…Варя попрощалась с Антониной Сырцовой и снова бросилась в расположение комиссии. Когда работа завладевала ею целиком, она переставала думать о доме, о гражданском муже Леше Данилове и даже о том, какое нынче время суток. Для нее существовало только дело – и экран компьютера. В распоряжении комиссии, слава богу, имелись мощнейшие процессоры, огромные информационные базы, а также исключительные возможности по взлому любой, пусть даже самой изощренной компьютерной защиты.

В одном из архивов она обнаружила сведения, что в 1998 году компания «Гелиос-М» заключила с частным лицом договор информационного обслуживания на огромнейшую по тем временам сумму триста шестьдесят тысяч рублей (что составляло по тогдашнему курсу около шестидесяти тысяч долларов). Фамилия гражданина, получившего столь впечатляющий гонорар, была Варе неплохо (в связи с этим делом) знакома. Его имя было Иван Петрович Петров, и Кононова ни секунды не сомневалась в том, что вышеуказанную сумму гражданин Петров получил от «Гелиоса» в качестве подъемных для того, чтобы переехать в поселок Благодатный Камышленской области и впоследствии организовать там футбольную школу, в которой станет учиться юное дарование Игорь Сырцов.

Потихоньку пазл начал складываться. Варя решила покопать, а какими другими делами занималась в девяносто восьмом фирма «Гелиос-М», кроме того, что организовывала усыновление будущего футболиста Сырцова и обеспечивала его футбольное обучение. И только ли его одного передала она на руки приемным родителям? Судя по тому, что одновременно с Антониной обследование в компании проходила другая женщина, Игорь мог быть далеко не единственным ребенком, которого пристроили в новые семьи дельцы.

Варе удалось найти реестр крупных закупок гелиосовцев. Фирма приобретала много медицинского оборудования: очень дорогого, наиболее современного, импортного. В списке значились томографы, ультразвуковые сканеры, электронные микроскопы, центрифуги…

И еще один перечень Варе удалось достать. Он включал в себя людей, которые получали зарплату в компании «Гелиос-М» во времена усыновления футболиста Сырцова. В нем значилось двенадцать фамилий. Возглавлял список директор фирмы, доктор химических наук и кандидат медицинских наук Н. Н. Лихолетов. Еще был замдиректора по научной работе, член-корреспондент Академии меднаук С. Ф. Юзбашев – и так далее. Пользуясь своим практически не ограниченным доступом ко всем и всяческим информационным базам, в том числе совсекретным, Варя пробила всех бывших сотрудников «Гелиоса». И обнаружила загадочную и пренеприятную деталь: почти все они оказались к настоящему моменту мертвы. К примеру, директор Лихолетов погиб в 2001 году в автомобильной катастрофе. Замдиректора Юзбашев скончался в 2006 от рака. И так далее, не исключая юриста, главного бухгалтера и начальника отдела кадров.

Оставался в живых лишь один человек из списочного состава в двенадцать душ. Им оказалась некая Галина Яковлевна Бочарова, 1940 года рождения. В девяносто восьмом в «Гелиосе-М» она служила секретарем директора, вышеупомянутого доктора и кандидата Лихолетова. Однако она, по последним данным в ее досье, проживает в настоящий момент на территории Соединенных Штатов Америки.

Завербовали убийцу

Мы оставили двух героев нашей повести, коллег-журналистов Андрея Тверского из столичных «Молодежных вестей» и Валентина Марушина из областной камышленской газеты, в тот трагический момент, когда стало известно о жестоком убийстве второго. А первому – позвонила Варвара Кононова. Она больше Андрея не пугала, лишь сказала устало: «Ты знаешь, что случилось с Валентином? Поэтому еще раз прошу тебя: заляг на дно! Найди себе убежище и сиди, не рыпайся – если хочешь жить, конечно».

На самом деле за Тверским, по просьбе полковника Петренко, присматривали. Предчувствия молодого журналиста не обманули: он функционировал в плотном кольце наружного наблюдения. Но тем, кто его выпасал и защищал, он с некоторых пор перестал быть нужен. Достаточно оказалось одного убийства.

Исполнитель убийства Валентина Марушина после своей акции был захвачен ФСБ – именно к этим смежникам обратился за помощью полковник Петренко. После первого допроса, который длился восемнадцать часов, киллер согласился в дальнейшем работать под контролем спецслужб. Намечалась кульминация спецоперации: его встреча с заказчиком убийства Марушина. Предъявление ему фотографии тела. Получение от него денег. Окончательный расчет.

Обо всем этом Варя узнала от полковника Петренко. И напросилась, уговорила, умолила разрешить ей принять участие в операции. Конечно, оперативникам, собиравшимся захватывать заказчика, она была нужна, как собаке пятая нога. Но и отказать ей казалось неудобным. Все-таки именно Кононова стала инициатором этого дела, которое пока, тьфу-тьфу-тьфу, складывалось настолько удачно и перспективно, что сулило, как бы не сглазить, доклады на самый верх, благодарности, «звездочки» и премии. Пришлось «фобосам» взять с собой Варвару, посадить ее в штабную машину. Туда шла трансляция с мини-камеры, установленной на лацкане пиджака исполнителя. Из авто командовали тремя группами захвата.

Наступала развязка. Объявили режим радиомолчания. Руководители операции затаили дыхание. Исполнитель остановил свою машину, вылез из нее, запер и сделал несколько шагов к автомобилю заказчика. На одном из мониторов Варя его видела. Черно-белая камера на нем, передающая изображение в штаб, работала устойчиво, подрагивала в такт шагам.

Вот открывается дверца «Мерседеса». Убийца подсаживается к заказчику. Они здороваются. Держится агент уверенно, голос его не дрожит. Он предъявляет фото. На нем Валентин Марушин, залитый кровью. Лежит недвижимо, но узнать его можно.

– Второго щелкопера будем отоваривать? – спрашивает убийца. Заказчик машет рукой:

– Он ни хрена не знает. Блефует. Оставь его в покое.

– Тогда с тебя двадцать, – говорит исполнитель.

– Держи, – заказчик лезет в карман, передает киллеру плотный конверт. Тот берет его в руки, открывает и произносит условную фразу: «Пересчитывать не буду».

В тот же момент руководитель операции командует: «Захват!!!» И две машины откуда ни возьмись блокируют «Мерседес». Вылетают бравые парни в черном, в бронежилетах, с короткими автоматами. Не жалея, разбивают боковые стекла «мерса», распахивают дверцы, вытаскивают людей, ломают, бросают на асфальт. Исполнитель страдает не меньше заказчика – тому пока знать о предательстве не надобно. К согнутому заказчику бросается человек в штатском, сует пистолет ему под нос и орет: «Ты зачем журналиста убил? Пожизненное хочешь получить? Или ты – просто посредник? Пять лет общего режима? И настоящий заказчик – другой?»

– Другой, другой! – шепчет лежащий.

– Кто?!

– Я не знаю!

– Я тебя укатаю по полной!

– Это Корюкин, Николай Палыч.

– Громче!

– Заказчик убийства – Корюкин!

Рядом оператор снимает импровизированный допрос.

– Зафиксировал? – спрашивает оперативник в штатском. Тот кивает.

Варя, продолжающая сидеть в машине – она в этой операции на птичьих правах, – улыбается: кое-что мы все-таки умеем!

Очень черный список

Теперь Варваре самой придется доказать свое мастерство. Да, она установила местонахождение единственной оставшейся в живых работницы компании «Гелиос-М»: США, штат Невада, город Рино. Она пришла с этой информацией к полковнику Петренко. Тот посмотрел досье, фотографию, потом перевел взгляд на Варю, сказал ожидаемое:

– Никакая переписка или скайп не прокатят. Надо лететь – причем тебе. Опросить гражданку Бочарову лично. У тебя открытая виза в Америку есть?

Виза у Кононовой была – строгое американское посольство дало ей двухгодичную, уважило молодую российскую компьютерщицу с постоянным высоким заработком и собственным жильем в центре Москвы. Они ездили вдвоем с Лешей Даниловым в Штаты на новогодние каникулы, остались премного восхищены тамошним размахом, магазинами и дорогами. И вот мультивиза неожиданно пригодилась по работе. По Интернету Варя купила на завтра билет до Рино с пересадкой в Лос-Анджелесе, заказала гостиницу в центре невадского городка, какую-то «Силвер легаси» – «Серебряный вклад» – и автомобиль напрокат, чтобы арендовать его прямо в аэропорту. Загадывала: если встреча пройдет успешно и останется время, она поколесит по невадской пустыне, куда-нибудь в мегамолл съездит, купит себе и Данилову подарочки, побалует его и себя любимую. Самолет на Лос-Анджелес улетал не рано, но требовалось еще добраться до аэропорта и пройти таможню и все формальности, потому легла Варя раньше, не дожидаясь Леши. Данилов работал, он ведь, когда интересное дело подкатывало, тоже становился бешеным, вроде нее самой: не замечал ни времени суток, ни того, кто рядом с ним. Сквозь сон она слышала, как бойфренд пришел, как он бережно поправил одеяло, улегся рядом, обнял… А наутро встал первый, приготовил ей кофе, смотался в булочную за свежими круассанами – когда в жизни есть такой тыл, как Леша, никакая работа не в тягость и никакие неожиданности и приключения не страшны.

Полет до Лос-Анджелеса продолжался двенадцать часов – так далеко Варя еще никогда не путешествовала. Летели через север, так быстрее, и главным впечатлением от полета оказалось – какая Земля большая и крайне малонаселенная! Место она себе попросила возле иллюминатора и время от времени поглядывала в окно.

Где-то посреди Финляндии в районе Рованиеми следы людской деятельности кончились, и дальше потянулись снежная пустыня, заснеженные горы, ледяные фиорды, ледяные поля. И ни следа человеческого присутствия. Ни дороги, ни дома, ни стойбища, ни огонька. И так длилось почти девять часов, или семь-восемь тысяч километров. Лед. Снег. Темная вода. Замерзшая пустыня. Варя прикрывала глаза, засыпала, потом снова просыпалась, а за иллюминатором все тянулся ледяной хаос.

В спинку переднего кресла был вмонтирован монитор, время от времени капитан Кононова вызывала карту маршрута и смотрела: пролетели Северную Норвегию, Северную Атлантику, Гренландию и всю поперек Канаду. И только в южной Канаде, часа за полтора до посадки, стали появляться кое-где редкими оспинами городки и дороги.

Варе подумалось: какая же Земля большая и до сих пор враждебная нам сила! И как до сих пор ничтожно людское присутствие на ней! Мы, люди, пришли и уйдем – а она этого даже и не заметит. А мы еще что-то рыпаемся, соперничаем друг с другом, враждуем, меряемся силами и амбициями! А на самом деле мы – муравьишки, клопики, мелкая пыль!

Думала капитан Кононова и о грядущей встрече с гражданкой Г. Я. Бочаровой, 1940 года рождения: как подойти к ней, как разговорить. Ясно, что ни силовые методы, ни угрозы не прокатят. Объект находится на чужой территории, да еще и без пяти минут гражданин Америки, обладатель «грин-карты». Взять ее можно только добром, и тут следует включить все свое обаяние.

Она надеялась, что ей помогут данные из досье Бочаровой: по образованию инженер, тридцать лет проработала в столице в научно-исследовательском институте, и лишь когда начались реформы, а ее НИИ закрылся, пошла трудиться секретарем. Мужа нет, сын проживает в Сан-Франциско с невесткой и двумя внучками. Чем эти сведения могут помочь ей, Варе? Она не знала, разве что понять миссис Бочарову, настроить себя на ее волну. Еще в Белокаменной она проконсультировалась с тем, кто бывал в гостях у бывших соотечественников, и потому везла с собой бородинский хлеб, икру и водку.

Сверху тихоокеанский город ангелов показался огромным полем, раскинувшимся от гор до моря, сплошь засеянным одно-двухэтажными домиками. Под солнцем сверкали лужицы бассейнов. Словно утесы, возвышались в дымке небоскребы даунтауна. Меж домов были пробиты огромные просеки – дороги. Громоздились, змеились развязки. По хайвеям – пять рядов в одну сторону, пять в другую – чинно двигались потоки автомобилей, съезжали на мелкие автострады, столь же быстро и пристойно неслись по ним. Да, Америка снова поразила своим величием и организованностью. И подумалось: не глупо ли все время соревноваться с ней, тягаться, ссориться? Не лучше ли с ними дружить, на них равняться?

Мысли, разумеется, были несвоевременными для российского офицера, и капитан Кононова отогнала их.

На паспортном контроле ее допросил доброжелательный афроамериканец, шлепнул штамп в паспорт: «Велкам ин зе Ю-Эс-Эй!»

Варя переехала в другой терминал аэропорта и там слонялась два часа в ожидании борта до Рино. Перекусила в фастфуде: долой здоровое питание, нельзя прибыть в Америку и не съесть гамбургер. Затем последовал короткий (в сравнении с только что проделанным путешествием) перелет в конечный пункт. Теперь уже Варя действовала словно на автопилоте: оформляла машину, осваивала навигатор, рулила в свою гостиницу, вписывалась в нее. В Неваде заканчивался день, в Москве завершалась ночь, которую капитан Кононова провела без сна. Наконец она поднялась в свой номер и рухнула спать, даже не зашторив окна.

В гостинице она жила на тридцать пятом этаже, из окна поутру открылся вид на три-четыре столь же огромных небоскреба рядом. Внизу – у подножия – пустые тротуары и пустынные улицы. На горизонте горы, вплоть до них раскинулся городок из одно-двухэтажных домиков, прячущихся в листве.

Варя перекусила сушками, выпила кофе – номер оказался оснащен кофеваркой. Приняла душ, высушила волосы, подкрасилась. Ее машина отдыхала на шестом этаже многоэтажной стоянки. Внизу в лобби отеля раздавались звонки игровых автоматов и курили. Да-да, дымили в столь нетерпимой к никотину Америке! И Варя вспомнила строчку из путеводителя, что Невада самый игровой штат в Соединенных Штатах. Она поняла, что попала в гостиницу-казино, где ради игры дозволялся любой порок, и даже столь ужасный, как курение. Из гостиницы нельзя выйти, минуя зал казино. Туда с утра пораньше катились на колясочках инвалиды, ковыляли на ходунках пенсионеры и браво вышагивали на артритных ножках девяностолетние старухи, там мигал неон, заманивал сумасшедшим джекпотом и бесплатной выпивкой, которую разносили немолодые усталые официантки.

Но капитана Кононову ждала иная игра. Используя навигатор, она достигла одноэтажного домика на окраине, отделанного белым сайдингом и крытого красным ондулином. На подъездной дорожке стоял старый джип. Варя позвонила в дверь. Далеко в домике раздался звон гонга. Спустя минуту входная дверь распахнулась. На пороге стояла женщина, похожая на собственную фотографию двадцатилетней давности из досье – только старше на те самые двадцать годков, которые изрядно проехались по ее лицу, волосам и рукам.

– Я к вам из Москвы, – произнесла Варя, слегка даже укоризненно: мол, не стыдно заставлять столь далеко ехать казенного человека. – Вот привезла вам в качестве верительных грамот подарки. – Легкая прохлада невадского утра и аромат цветов не могли скрыть чудесный дух, источаемый бородинским хлебом. И хозяйка предложила, улыбнувшись:

– Что ж, заходите!

Поистине жизнь за кордоном если не лишает, то сильно ослабляет столь свойственную российским гражданам подозрительность. «Если б я встречалась с ней в Благодатном, Камышле или столице, – подумала Варвара, – вряд ли гражданка Бочарова так легко впустила бы меня в квартиру». А тут ее пригласили садиться и даже спросили, чего она выпьет с дороги. «Давайте мы вместе хлебнем по-нашенски – чаю», – предложила Кононова, и предложение было с удовлетворением принято. И только потом, когда в громадных глиняных чашках задымился напиток янтарного цвета и хозяйка подала кекс, она наконец спросила: «Чем я обязана? И кто вы?» Варя не стала скрывать – вернее, выдала разрешенную ей восьмидесятипроцентную дозу правды: она служит в Следственном комитете России, и они расследуют деятельность компании «Гелиос-М».

– Вы ведь там трудились в конце девяностых? А вы знаете, что все, кто работал в фирме, кроме вас, сейчас мертвы? Вы не боитесь?

Глаза Галины Яковлевны набухли слезами.

– Нет, я не знала… Неужели все? Я знала про Лихолетова, про Юзбашева, Кононыхина… Но – все?!

Варвара решила играть открытыми картами и протянула ей список из двенадцати фамилий – тех, кто числился в составе «Гелиос-М» в девяносто восьмом. Против каждой фамилии, кроме Бочаровой, стояла пометка «скончался», а также год и причина смерти. Притом трудно было даже предположить, что существовал некий заговор, направленный против бывших сотрудников «Гелиоса». Насильственной смертью погибли лишь трое. Еще один утонул на рыбалке, а некто Гутузов по неизвестной причине выпал из окна. Все остальные смерти имели естественный характер: рак, инсульт, инфаркт, прободение язвы, перитонит.

Галина Яковлевна всплакнула. Потом, отплакавшись, извинилась и убежала в ванную. По законам американского детектива она должна была вернуться со «смит-вессоном» и немедленно открыть огонь. Однако они, видимо, жили по правилам русского жанра, потому что Бочарова, возвратившись, сказала дрогнувшим, но уверенным голосом:

– Я не могу объяснить, почему они все умерли. Разве что на нас прогневался сам Господь за наши вызывающие опыты. Впрочем, эта гипотеза базируется на другой, тоже никем и никак не доказанной: о существовании Бога.

– Какие конкретно опыты вы проводили? – поинтересовалась Варя, понимая, что находится на пути к разгадке.

– Думаю, я не смогу вам объяснить толком. Я ведь не биолог, не генетик и не химик. Я по образованию инженер и почти сорок лет в этом качестве проработала.

– Мы с вами почти коллеги, – улыбнулась Кононова. Она с самого начала нащупала верный тон в разговоре с соотечественницей – доброжелательный. Хотя Галина Яковлевна другого тона и не заслуживала. – Я программист, закончила ВМК. Поэтому в биологии с химией тоже не сильна.

– Как и я. В общем, о наших исследованиях в «Гелиосе» могу рассказать только в силу своей компетенции. Теми словами, как мой босс тогдашний, Лихолетов, всяким денежным мешкам рассказывал, когда они у нас появлялись. Они ведь тоже не биологи, не химики. А олигархи у нас бывали нередко, и нашему руководителю как-то удавалось их убеждать. И они в итоге нам денег давали и средства вкладывали немаленькие. Я давала Лихолетову подписку о неразглашении, однако пятнадцать с лишним лет прошло, никакие подписки столько не действуют. Да и тем, о ком я рассказываю, думаю, давно все равно: замешаны они в наших исследованиях или нет. А я их всех помню: и Борис Б-ий у нас бывал, и Михаил Х-ий, и Александр С-ий, и Владимир В-в… Я переговоры обычно записывала – все, кроме научных и технических подробностей нашей работы. Выходили олигархи от Лихолетова очень воодушевленные, а потом нам от них платежки поступали, на сотни миллионов рублей…

– А Корюкина Николая Павловича помните?

– И его помню. О, этот самый мутный был из всех. Денег давал меньше других. Но если считать в абсолютных величинах, то жертвовал, конечно, изрядно. И по двадцать, тридцать миллионов перечислял. И часто привозил наличные – в буквальном смысле чемоданами. Он, помню, определенным образом со спортом был связан.

– Вы помните совершенно правильно. А сейчас, скажу вам по секрету, Корюкин проходит обвиняемым по делу об убийстве.

– Нисколько вы меня не удивили. Человек он был, повторяю, крайне неприятный. Я бы с таким работать не стала. Но мой шеф Лихолетов полагал, к сожалению, что деньги не пахнут.

– Чем ваша компания занималась, расскажете своими словами?

– Лихолетов создал «Гелиос-М» еще в конце восьмидесятых. Я с ним работала начиная с девяностого года. Первая «Ге-» в названии означала «генетику», второй слог, «ли-» – Лихолетов. Третий, «-ос» – еще один его друг, Остальский, талантливейший человек, с которым мой босс разругался в девяносто втором как раз по поводу этичности исследований. Когда я пришла в компанию, полным ходом велись эксперименты. Как положено у биологов-генетиков, сначала на дрозофилах, потом на собаках, затем на обезьянках. И к середине девяностых мои руководители накопили очень большой материал, а в некоторых направлениях оказались впереди всех в мире. Они были крайне талантливые, амбициозные и трудолюбивые люди. Могли из лаборатории сутками не выходить. У моего непосредственного начальника, Лихолетова, к тому же оказались прекрасные способности к саморекламе и, как тогда стали говорить, пиару. Он сумел выйти на самых богатых людей страны и получить от них прекрасное финансирование. Короче говоря, в середине девяностых они перешли к опытам на людях.

– На людях? Поразительно! Но ведь любые генетические эксперименты на людях, насколько я знаю, запрещены.

– А вы вспомните девяностые, – горько усмехнулась Бочарова. – Чего только запрещенного в те годы не творилось! Разумеется, все, что в «Гелиосе» происходило, держалось в строжайшей тайне. Может, вы помните те времена – пятнадцать лет назад как раз шумиха началась по поводу клонов. Овечка Долли и тому подобные генетические эксперименты. Потом оказалось, что клоны нежизнестойки – да и вообще их смысл и значение малопонятны. А Лихолетов предложил иное. В точности со всею строгостью я вам его идею не передам – все-таки годы прошли, да и образование у меня не то. Он объяснял свою работу просто и образно, однако прибегал к химико-биологической терминологии, которую я, к сожалению, успела позабыть. Поэтому расскажу суть своими словами, как помню. Лихолетов представлял процедуру как своего рода прививку. Дескать, берется ДНК-материал у одного из известнейших, талантливейших людей: живых ли, умерших. А затем этот генетический материал вживляется сразу после оплодотворения в материнский эмбрион. Наиболее сильные участки ДНК-донора как бы побеждают и вытесняют материнскую ДНК. В итоге суррогатная мать рожает ребеночка, который не является точной копией донора, однако его наследственный код в некоторых своих частях идентичен коду донора. Еще со времен опытов на обезьянах и собаках Лихолетов установил, что лучше всего закрепляются в наследнике ряды генов, отвечающие за самые простые, базовые свойства донора. Например, агрессивность, быстрота реакции, стартовая скорость. Где-то с девяносто четвертого начали эксперименты на людях. Причем в первой серии опытов в качестве доноров ДНК выступали сам Лихолетов и его друзья. Предлагали и мне – я отказалась наотрез. Привлекли также к сбору ДНК богатых и видных людей того времени – к примеру, высокого чиновника Ч-а, генерала Л-я. Опыты удались. Анализ генетического материала вновь родившихся младенцев показал: они не являются точными копиями доноров, но целый ряд свойств тех людей, что передали им свой код, они унаследовали. И тогда мой босс приступил к осуществлению новой программы. Он решил брать наследственный материал от умерших. У тех, кто совершенно очевидно зарекомендовал себя в самых различных направлениях человеческой деятельности.

– Брать у умерших! – воскликнула Варя. – Это как? Могилы вскрывать, что ли?

– Да, – безыскусно кивнула Галина Яковлевна. – Согласитесь, что в ряду противоправных действий, которые творил Лихолетов, надругательство над могилами – не самая тяжелая статья.

– А чем и как закончилась деятельность «Гелиоса» и Лихолетова?

– Увы, банально. Из-за элементарной нехватки денег. Сразу после того, как случился кризис девяносто восьмого года, едва ли не все олигархи под самыми разными предлогами стали избегать финансирования наших исследований. Пришлось уволить большинство сотрудников. Я держалась до последнего, вскоре Лихолетов объявил о ликвидации компании, пришлось распродать практически всю дорогую аппаратуру. А потом мой сын – он уехал в Америку еще в конце восьмидесятых – предложил мне переехать сюда к нему, внуков нянчить. Возраст у меня был пенсионный, и я приняла трудное решение оставить работу и уехать сюда. А вскоре я узнала, что не стало самого Лихолетова. Не знаю, продолжил ли кто-то его дело. Мой бывший босс принципиально не публиковал никаких результатов собственных исследований, свои главные идеи и ноу-хау держал в строжайшем секрете от всех.

– Понятно. А если вернуться в год девяносто восьмой? Вы помните такого мальчика – Игоря? Он был в итоге усыновлен мамой по фамилии Сырцова. Он участвовал в вашей программе по улучшению биологического кода?

– Мальчика этого помню прекрасно. Да, он участвовал в том эксперименте. Можно сказать, один из самых успешных плодов.

– Так от кого же из умерших, – нетерпеливо воскликнула Варя, – взяли для него генетический материал?

Приговорили

Картины, что видел Сырцов, переменились. Они по-прежнему относились к пятидесятым годам прошедшего века – однако теперь стали не только более ясными и яркими. Они как бы перестали транслироваться из головы одного лишь футболиста Стрельцова. Теперь он наблюдал самые разные события, происходившие в те времена, – притом не своими собственными глазами, а словно со стороны. Будто находился на борту самолета-разведчика, который, невидимый, мог зависнуть рядом с эпизодом и наблюдать и фиксировать все, что происходило.

И вот он видел двоих, слышал их разговор. И прислушивался к нему изо всех сил. Потому что знал, что беседа этих людей самым непосредственным образом относится к нему. И к его судьбе. Первого из собеседников он узнал. Его портреты были во всех газетах. Ими украшали главные площади советских городов. Их носили на демонстрациях. То был низенький, полненький, лысенький человечек в драповом пальто и шляпе: Никита Сергеевич Хрущев, советский лидер, который в ту пору повелевал страной и с которым считались повсюду в мире. Собеседника его Сырцов не узнал. Он был моложе и кругл лицом и говорил с Хрущевым подобострастно, но с чувством собственного достоинства – из чего футболист сделал вывод, что второй – один из ближайших сподвижников лидера. А может, даже – родственник. Оба прогуливались рука об руку по асфальтовым дорожкам обширной государственной дачи. Наступала весна. Деревья еще стояли голыми, однако голосили птицы, и снег лежал только в низинах. И солнце уже пригревало. «Весна 1958 года», – почему-то безошибочно определил Сырцов: словно бы титр вспыхнул на секунду в углу кадра.

– Что у тебя еще? – сиятельно и властно спросил Хрущев у собеседника.

– Футболист Стрельцов продолжает свои финты, – подобострастно проговорил тот. – Пьет, гуляет. Неоднократно засыпал на политинформациях и комсомольских собраниях. Пытался провезти через границу запрещенную музыку – джазовые пластинки.

– Опять этот джаз! – выкрикнул руководитель страны. – В бараний рог его! Что еще со Стрельцовым?

– Неуважительно высказывался о руководителях партии и правительства.

– Что конкретно?

– Спрашивал при свидетелях, я цитирую, когда вынесут из Мавзолея усатого таракана, как он выразился…

– Когда вынесут? Хм. Правильно, кстати говоря, спрашивал, – проворчал про себя Хрущев. – Хорошая идея. Но неуважительный тон и поведение – налицо. Однако ты ж про него фельетон в своей «Комсомолке» публиковал? – нахмурился вождь. – Про то, как Стрельцов на поезд опоздал и для него международный состав специально в Можайске останавливали?

– Да, Никита Сергеич, Нариньяни фельетон писал. Так ведь не подействовала газета на Стрельцова. Его вывели из сборной, потом опять вернули. Играет-то хорошо.

– Может, черт с ним, пусть играет, а? – Поистине, Никита Сергеевич пребывал сегодня в благодушнейшем настроении. – Нам победы в футболе нужны. Очень они повышают настроение нашего простого советского человека, верно, товарищ Аджубей?

– Но, товарищ Хрущев, по некоторым агентурным данным выходит, что Стрельцов имеет намерение после чемпионата мира в Швеции остаться за границей. Подписать контракт с богатым зарубежным клубом.

– Что?! – взревел Хрущев. – Это что еще за спортивный Пастернак выискался?!

– Да, – скорбно подтвердил Аджубей, – аналогичные случаи в социалистическом лагере имеются. В частности, венгерские предатели-футболисты Пушкаш и Кошич, которые после событий пятьдесят шестого года изменили родине и за испанские команды выступают.

– В Советском Союзе не бывать этому!! – вскричал Хрущев. Он покраснел, словно его любимый овощ, бурак. – Вывести Стрельцова из сборной! Не пускать в Швецию!

– Боюсь, Никита Сергеевич, – мягко-мягко, словно на кошачьих лапках, возразил его собеседник, – нас не поймут. Ни советская общественность, ни, тем паче, международная. Спросят: а по какой причине лучший футболист сборной не представляет свою страну, тем более на чемпионате мира?

– Значит, придумай что-нибудь! – властно прокричал Хрущев. – Скажи Серову[5] от моего имени, чтоб все организовал! Чтоб Стрельцов этот на чемпионат в Швецию не поехал! И чтоб я от тебя больше эту фамилию не слышал!

Поле ждет

Когда Варя поздно вечером выходила из домика бывшей секретарши Бочаровой в американском городе Рино, она получила ликующую эсэмэску от Антонины, матери футболиста Сырцова: ИГОРЬ ПРИШЕЛ В СЕБЯ.

Варя села в свой седан и задумалась: Галина Яковлевна рассказала ей все, что знала (она это чувствовала). Выдавить еще хоть что-то существенное из нее не удастся. Встречаться с ней снова – смысла нет. Обратный билет у Кононовой – на послепослезавтра. Можно просидеть еще три дня в Америке. Сходить в казино. Прошвырнуться по магазинам. Прикупить чего-нибудь себе и Алешке. Да и красот здесь наверняка полно всяческих. Озеро Тахо поблизости, ковбойский городок Виржиния-Сити. Тем более ей это ничего не будет стоить. Искушение остаться, конечно, было. Да девяносто девять человек из сотни на таких условиях остались бы! Но как она, спрашивается, будет убивать время здесь, когда ее дело сейчас разворачивается там? Мало ли что может в Москве случиться! Мало ли что очнувшийся Сырцов расскажет! Да и скучно ей тут совсем одной. Путешествовать интересно вдвоем, чтобы впечатлениями обмениваться, планировать, куда дальше отправиться, вместе ужинать, спать укладываться. И стало жалко, что нет Алешки, что он небоскребов здешних не видит, и накатило огромное желание обнять его, поговорить с ним. И Кононова, хоть и поругала себя за излишнее рвение, позвонила в Москву Петренко. Тот удивился, конечно, ее служебному рвению, однако сказал, что это – ее решение, если она считает, что больше бесед с объектом не понадобится, пусть обратно вылетает. Поругивая саму себя за бестолковость и чрезмерную трудовую доблесть, Варя выписалась тем не менее из отеля «Серебряный вклад», и сразу стало легче на душе. Она рванула на авто в аэропорт. Оказалось, что переменить билет – нет никаких проблем. Разве что придется ждать в аэропортах чуть дольше и лететь домой через Сан-Франциско и Нью-Йорк. Оттуда же, из аэропорта, позвонила Варя начальнику команды «Гладиатор» Карпову – все-таки он как-никак был вторым заказчиком ее расследования. Они договорились, что увидятся у постели больного.

В самолете, летевшем из Нью-Йорка в Москву, Варе повезло. Место ей досталось в середине, а ни один из соседей, ни справа, ни слева, на рейс не пришел. И она прекрасно улеглась поперек кресел, укрылась пледом – и замечательно выспалась, лучше, чем дома. А сразу из Шереметьево отправилась в госпиталь к Сырцову – Карпов подтвердил, что готов приехать на встречу в палате больного.

…С Карповым Варя повстречалась в холле госпиталя. Тренер команды «Гладиатор» вез своему игроку неизбежные апельсины и бутылку безалкогольного вина – чтоб не терял вкус к жизни. Варвара купила Сырцову в аэропорту Лос-Анджелеса шоколадного «Оскара». В палате было проветрено, но все равно попахивало больницей. Сырцов полусидел на высоко поднятой спинке. Варю поразило, насколько же молод центрфорвард. В те дни, когда он находился без сознания, расслабленные и истончившиеся черты прибавляли ему лет как минимум семь. Зато теперь он выглядел не то что восемнадцатилетним, как значилось в паспорте, а еще более юным. Розовенький и веселый, он походил на великовозрастного школьника-акселерата. И только антураж больницы, забинтованная голова центрфорварда и игла капельницы в его вене напоминали о том, что парень еще далеко не здоров.

Мама Антонина, неотступно дежурившая у постели, при виде дорогих гостей засуетилась, побежала за чаем, открыла коробку конфет. А Игорь при появлении тренера команды даже попытался встать.

– Лежи ты! – прикрикнул на него Карпов. И познакомил: – А это Варя Кононова, она по моей просьбе расследованием твоего дела занималась. Может тебе рассказать, коль пожелаешь, кто в нем замешан и кто виноват. А тебе я хочу передать привет от всех «гладиаторов» и тренеров и сказать, что мы тебя будем ждать – сколько бы времени на восстановление ни потребовалось. Все, что надо для излечения, сделаем и оплатим. И у нас на тебя большие планы. Не в этом сезоне, так в следующем мы должны чемпионами России стать. И до финала Лиги чемпионов дойти. Поэтому отдыхай пока спокойно, но впереди у нас большая работа. А сейчас – слово Варе Кононовой, я исчезаю.

Карпов и впрямь исчез – столь же стремительно, как появился, и увлек за собой Антонину Сырцову, его ровесницу, фамильярно приговаривая:

– Идем, идем, мамаша, вредно сутками напролет в больнице сидеть, от этого цвет лица портится. Пойдем с тобой прогуляемся, кофейку выпьем.

Антонина от неприкрытого мужского внимания разом расцвела и охотно двинулась с Карповым под ручку – не забыв, правда, наказать:

– Я на тебя, Варечка, нашего больного оставляю.

Итак, все устроилось наилучшим образом, и Кононова, которую Карпов представил Сырцову, осталась с ним наедине. Было немного странно разговаривать с человеком, который все последние недели занимал ее мысли и о котором она узнала столько, сколько не знала, может, и родная мать – однако при том это была их первая встреча и первая беседа.

– Я не буду ходить вокруг да около, – молвила она. – Главный подозреваемый в нападении на вас (и еще нескольких преступлениях), организатор вашего избиения – околофутбольный деятель, миллионер Корюкин Николай.

При упоминании этого имени лицо футболиста резко побелело.

– Вы знакомы?

Центрфорвард кивнул.

– Знакомы лично?

Еще один кивок.

– Вы встречались с ним? Разговаривали?

– Да, и это оставило самые неприятные впечатления. Может, после той нашей беседы он и решил меня проучить?

За два месяца до описываемых событий

Сборная прилетела в Испанию. Здесь, на Средиземноморском берегу, она проводила два контрольных матча на предпоследнем перед чемпионатом мира в Бразилии своем сборе. Как всегда, их поселили в лучшем отеле – заняли целый этаж, однако тренер, дон Орасио Оливейра, категорически запретил подопечным покидать расположение команды без своего личного разрешения. И находиться на этаже посторонним – тоже. Поэтому когда в номере Игоря Сырцова зазвонил телефон и бархатистый мужской голос на русском языке предложил ему встретиться в прибрежном ресторанчике, футболист ответил грубовато:

– С какой это стати? И кто вы вообще?

– Зовут меня Корюкин Николай Павлович. И если ты, Игорек, обо мне вдруг не слышал, спроси у любого русскоязычного члена команды. Хотя бы у второго тренера или, я не знаю, врача, массажиста…

– Я слышал, кто вы: вы – олигарх, миллионер и очень интересуетесь футболом.

– Вот видишь!

– Но все равно я не могу уйти: у нас запрет на самовольные хождения по городу.

– Считай, что с доном Орасио я договорился. Жду тебя через полчаса в кафе на набережной – ближайшем от отеля.

Когда через полчаса Игорь пришел в кафе – оно оказалось пустым, за исключением одного столика, который занимал невысокий лысый человек, раскуривающий сигару. У Сырцова мелькнула мысль, что олигарх выкупил на время встречи все кафе целиком, потому против всех правил и курит внутри (и футболист оказался прав).

К Игорю немедленно подскочил официант:

– Чего изволите?

– Свежевыжатый апельсиновый, пор фавор.

– Вот ты какой, – промолвил Корюкин с удовольствием, оглядев футболиста с головы до ног.

– Вы говорите таким тоном, словно вы мой папаша, – усмехнулся Сырцов. Он не любил лезть в карман за словом, и авторитетов для него, с тех пор как его взяли в «Гладиатор» и сборную, не существовало.

– А я в определенном смысле и есть твой папаша.

– С чего это вдруг?

– Тебя кто первым тренировал? В поселке, как его там, Благодатный?

– Петров, Иван Петрович.

– Точно! – Олигарх щелкнул пальцами. – А ведь Петрова, чтоб ты знал, отправил в Благодатный я. Квартиру ему купил, подъемные оплатил, денег на спортшколу дал. И ты, может быть, не поверишь, но все это – ради тебя. Ради того, чтобы ты с самых первых лет правильно развивал свои недюжинные футбольные способности.

– Интере-есно, – недоверчиво пропел Игорь. – Ну, положим, вы переезд Петрова в Благодатный оплатили. А откуда вы заранее знали-то, что на свете появлюсь я такой – с недюжинным футбольным талантом?

– Твоя мамка тебя усыновила, ты знаешь? – вопросом на вопрос ответил Корюкин.

– Ну, положим.

– А твоя родная мать написала отказ от тебя, потому что была матерью суррогатной. Просто – инкубатором для вынашивания ребенка. И то, что она от тебя откажется, было частью нашего с ней договора. Она за это деньги получила. Конечно, я ее знать не знаю и с ней ни о чем не договаривался, но мои люди все эти вопросы проработали. Твоя жизнь, Игорек, началась в пробирке. И в будущий плод – в тебя то есть! – генетики, по моему заданию, внедрили хромосомный набор одного из самых выдающихся футболистов двадцатого века. Оттого ты, Игорек, таким футбольным талантом и обладаешь. Поэтому, когда ты говоришь или думаешь, что я отношусь к тебе, как отец, в каком-то смысле так оно и есть. Отец не отец – но я тебя, Сырцов, создал. Ты – мое порождение.

– Вот спасибо, – иронически протянул футболист. – И что теперь?

– Теперь я буду продолжать формировать тебя как футболиста.

– Это как? – прищурился центрфорвард.

– Буду подсказывать верный путь.

– Например?

– Скажу тебе: играй в «Гладиаторе» – будешь играть в «Гладиаторе». А посоветую перейти, допустим, в «Барселону» – перейдешь в «Барселону».

– «Посоветую перейти», – передразнил футболист. – Я как-то не привык к подобному обращению. У нас теперь капитализм, верно? Не социализм и не крепостное право? Кто меня купит и лучшие условия предложит – там я и стану работать. И вы тут со своими советами совершенно ни при чем.

– Хорошо, – улыбнулся олигарх, – значит, тебе будут предлагать самые наилучшие условия. Такие, что ты не сможешь отказаться. А сейчас, позволь, я тебе другое предложение сделаю. После того как вы в Россию вернетесь, через неделю у «Гладиатора» встреча с питерским «Всполохом» будет. Ты ее должен сыграть плохо. Блекло, тускло, неинициативно, спотыкаясь, нога за ногу.

– С какой стати?

– А с такой, что, если ваш «Гладиатор» проиграет, ты станешь богаче на двести тысяч евро. Наличными, без всяких налогов.

– Вы хорошо подумали, папаша?!

– Что ты дергаешься, сынок? Если ты не согласишься, мы другим «гладиаторам» предложим. Они, даже все, вместе взятые, и за меньшую сумму матч сдадут.

– Другие пусть сами за себя отвечают. А ко мне прошу с подобными предложениями не обращаться!

– Ты, Игорек, книжки читать любишь? Или кино смотреть?

– Это вы к чему?

– Смотрел (или, может, читал) «Тараса Бульбу»? Помнишь, там Тарас говорит своему сыну: я тебя породил, я тебя и убью?

– На что вы намекаете? Что вы, типа, можете делать со мной что хотите? Захочу – куплю, захочу – убью?

– Может, и так. Не люблю непослушных.

– Вы говорите, что я генетически один в один футболист из прошлого. А он послушным был?

– Не совсем.

– А с ним тоже вы разбирались?

– Нет, другие. Но и он за свою строптивость пострадал изрядно.

– Кто таков? Говорите!

– Нет, Игорек, не скажу. Пока мы с тобой, я вижу, взаимопонимания не достигли. А коли так, то и тайны свои перед тобой я раскрывать не собираюсь.

– Ну, и пожалуйста! Считаете, что вы, типа, Франкенштейн, а я ваше создание. Кукла. Пожалуйста, думайте так, если вам легче. Тогда можете считать, что ваше исчадие взбунтовалось, ясно? Вы не Карабас, и я перед вами на ниточке танцевать не буду!

Последние слова Сырцов договаривал уже стоя. Он с шумом задвинул стул и бросился к выходу из кафе.

Кто я и откуда?

– А ты кому-нибудь до меня рассказывал об этом разговоре? – спросила Варвара.

– Только одному человеку.

– Я даже догадываюсь, кому. Камышленскому спортивному журналисту Валентину Марушину.

– Откуда вы знаете?

– Я с ним встречалась, а потом он отчасти благодаря знакомству с тобой и своему знанию твоих тайн попал в историю.

– Что с ним случилось?!

– Считается, что он умер. Погиб. Убит по приказу Корюкина. Но на самом деле оперативники захватили исполнителей убийства и предъявили заказчику фейк: фотографию окровавленного тела. Сам же Марушин жив-здоров и сейчас находится в надежном месте. А Корюкин до сих пор еще на свободе.

– Слава богу.

– Ты так и не узнал, у кого из мастеров двадцатого века Корюкин позаимствовал для тебя генетический код?

– Нет. Но я догадываюсь, у кого.

– Как ты понял?

– Мне снились сны про него. Много снов. А вы – знаете?

– Я – да. Знаю.

– И кто он?

– Стрельцов. Эдуард Анатольевич Стрельцов.

– Да! – выкрикнул футболист. – Поэтому у меня к вам просьба: Карпов намекал, что вы чуть ли не в ФСБ работаете. Пожалуйста, поднимите архивы. Выясните толком: почему такая несправедливость с ним случилась. И кто в этом виноват? Обещаете? Обещаете, а?

– Да – если только ты дашь показания о том, как встречался в Испании с Корюкиным и о чем вы с ним говорили.

– А что с ним, Корюкиным, будет?

– Станем добиваться его выдачи. Рано или поздно осудим, можешь мне поверить.

…Весь следующий день Варя провела в архиве ФСБ. Уровня ее допуска хватило для того, чтобы познакомиться с досье, имевшимися у органов на всех граждан, проживавших в СССР в середине прошлого века, кроме самых высокопоставленных. Во всяком случае, личные дела футболистов сборной СССР, и тренеров, и администраторов, и врачей, и даже массажистов – присутствовали. А вот на Эдуарда Стрельцова – не оказалось. И – никаких пометок, существовало ли досье, когда и кем было изъято.

Варя попробовала идти обходным путем: посмотрела дела на Огонькова и Татушина: игроков, что в ту ночь были на злосчастной даче вместе с главным обвиняемым и которых тоже отчислили из команды (правда, не посадили). Но и этих досье в архиве не сохранилось тоже. Тогда, цепляясь за последнюю ниточку, она запросила дело Караханова – хозяина дачи, на которой свершилось преступление. Однако нет, и такого человека для тогдашнего КГБ, как оказалось, не существовало.

Что это могло означать? Только одно, решила Варя: что уровень ее допуска к делам пока еще слишком низок. Придет время – она вырастет в чинах и доверии. И тогда предпримет новую попытку открыть истину.

…Варя наконец вернулась домой, и отоспалась за все свои переезды и перелеты, и сварганила суперужин своему Леше Данилову, и бросилась с ним в постель, и потом снова кайфовала и засыпала – на этот раз уже в его объятиях. А на следующий день поехала на доклад к полковнику Петренко.

Она изложила ему дело тщательно и подробно. Петренко она доверяла безоговорочно и была уверена, что тот по окончании устного доклада, как всегда, посоветует: как построить ее рапорт о расследовании, какие стороны и направления выделить, а какие, напротив, – затушевать. В конце она спросила:

– Вы, товарищ полковник, сразу сказали «да», когда я только рот открыла, чтоб предложить поработать над делом Сырцова. Почему?

– Да потому что я футбол люблю.

– Ответ правильный, но не исчерпывающий.

– Ладно, Варвара, тебя на хромой козе не объедешь. Еще в конце девяностых эта структура – «Гелиос-М» попала к нам в разработку. И мы в принципе знали, чем она занимается. Потом контору эту прикрыли, исследования свернули, завершили разработку и мы. Но о Сырцове мы знали: он – оттуда. Можно сказать, порождение «Гелиоса». Ты удовлетворена?

– Да, вполне.

– Тогда скажи – ты узнала у Бочаровой Галины Яковлевны: кого еще из выдающихся деятелей прошлого, кроме футболиста Стрельцова, генетики из «Гелиоса» попытались повторить?

– Да. Их пятнадцать человек. Семь попыток оказались успешными. Я их всех установила. Все дети выросли, сейчас им по семнадцать-девятнадцать лет. Никто из них выдающихся способностей в чем бы то ни было пока не проявил.

– Кто стал их прототипами?

– Полный список я приложу к своему рапорту. Сейчас назову только одно имя: Иосиф Виссарионович Джугашвили, партийная кличка Сталин.

Сноски

1

Делай, что нравится (англ.).

2

Об отношениях Алексея Данилова и Наташи Нарышкиной повествует книга Анны и Сергея Литвиновых «Пока ангелы спят».

3

Подробнее об этом деле читайте в повести Анны и Сергея Литвиновых «Трансфер на небо».

4

Восстание в Венгрии против просоветского правительства началось ровно через месяц после матча, 23 октября 1956 года.

5

И. А. Серов – в то время председатель КГБ при Совете министров СССР.

Content

Анна и Сергей Литвиновы
Многие знания – многие печали. Вне времени, вне игры (сборник)

Многие знания – многие печали

Алексей Данилов

Кирилл Баринов Месяцем ранее

Алексей Данилов

Кирилл Баринов

Алексей Данилов

Кирилл Баринов

Алексей Данилов

Кирилл Баринов

Алексей Данилов

Кирилл Баринов

Алексей Данилов

Кирилл Баринов

Алексей Данилов

11 февраля сего года Реконструкция Алексея Данилова по рассказу Ксении Селиверстовой

Кирилл Баринов

Юлия Солнцева

Кирилл Баринов

Лиля Харченко

Кирилл Баринов

Лиля Харченко

Алексей Данилов

Лиля Харченко

Вне времени, вне игры

Нападение на центр

Она футбол не любила

«Гладиатор» просит огня

Москва – Благодатный

Дела агентские

Бандитский «мерс»

Тайна Игоря Сырцова

Гений в трусиках

Секретный учитель

Характер не сахар

Месть за любовь

Вечер кончается коньяком

Попытка номер два

Омерта

Огонь на себя

Очень странный, как пришелец

«Привет спортсменам из Венгерской Республики!»

Откуда он взялся такой?

Какое, милые, у нас тысячелетье на дворе?

Клиника на Большом Петровском

Спасти Беби

Кто начальник, тот и прав

Чудо-ребенок

Усач в Мавзолее

Смерть в Камышле

Джаз для центра нападения

Щедрые миллиардеры

Спасти самого себя

Секретный проект олигархов

Проклятие «Гелиоса»

Завербовали убийцу

Очень черный список

Приговорили

Поле ждет

За два месяца до описываемых событий

Кто я и откуда?

Сноски