Джордж Р. Р. Мартин

Гарднер Дозуа

Дэниел Абрахам

БЕГСТВО ОХОТНИКА

Посвящается Конни Уиллис, которая научилась всему, что она знает, от Гарднера и Джорджа, а потом сама обучила Дэниела.

УВЕРТЮРА

Рамон Эспехо проснулся, плавая в море черноты. Еще секунду он расслабленно не думал ни о чем, мирно паря, потом лениво, неспешно, словно мысль, которую гонишь от себя, вернулось сознание.

После глубокого, теплого небытия осознание себя не доставило ему удовольствия. Еще не до конца проснувшись, он ощутил тяжесть всего, что составляло его личность, навалившуюся ему на сердце. Отчаяние, и злость, и беспрестанно глодавшая его тревога звучали у него в мозгу негромким треском — словно кто-то прокашливался в соседней комнате. Некоторое время он пребывал в состоянии блаженного «никто», и вот он снова стал самим собой. Его первой по-настоящему осознанной мыслью стала попытка усомниться в испытанном от этого разочаровании.

Он — Рамон Эспехо. Он улетел из Нуэво-Жанейро для работы на перспективных территориях. Он… он… Рамон Эспехо.

Там, где он рассчитывал найти подробности своей жизни: что он делал вчера ночью, что ему предстоит делать сегодня, что за обиды он лелеет, что за огорчения язвят его, — там ничего этого не было. Он знал, что он — Рамон Эспехо, но он не знал ни где он, ни как он сюда попал.

Немного встревожившись, он попытался открыть глаза и обнаружил, что они уже открыты. Где бы он ни был, в этом месте царила абсолютная темнота, темнее ночи в джунглях, темнее даже самых темных пещер в утесах у Лебединой Отрыжки.

Или он ослеп.

Эта мысль пронзила его тоненькой нитью паники. Он слышал рассказы о тех, кто напивался дешевым синтетическим мускатом или «Сладкой Марией» и просыпался слепым. Может, он тоже так? Мог ли он настолько утратить контроль за собой? Страх холодной липкой струйкой обжег ему позвоночник. Однако же голова у него не болела, и жжения в желудке он тоже не ощущал. Он зажмурился, потом поморгал, неосознанно надеясь, что зрение вернется само собой; добился он этим только того, что по сетчатке поплыли разноцветные пятна — еще более раздражающие в окружающей темноте.

Обволакивавшее его поначалу ощущение сонной летаргии ушло, и он попробовал подать голос. Он чувствовал, как медленно открывается и закрывается рот, но не услышал ничего. Может, он еще и оглох? Он попытался повернуться и сесть, но не смог. Он лежал на спине, ни на что не опираясь, словно плавал в чем-то. Он не трепыхался, но мысли в голове лихорадочно теснили одна другую. Он уже окончательно проснулся, но так и не мог вспомнить ни того, где он, ни того, как он сюда попал. Возможно, ему грозила опасность: его внезапная неподвижность не наводила на особо радужные мысли. Может, он где-то глубоко в шахте, и его завалило? Он попробовал сосредоточиться на ощущениях своего тела и после нескольких попыток был вынужден признать, что не чувствует ни своего веса, ни давления окружающей среды. Вообще ничего. Ты можешь ничего не чувствовать, если у тебя перебит позвоночник, подумал он, похолодев от ужаса. Однако следующие несколько секунд убедили его, что это не так: он мог шевелиться, хотя совсем чуть-чуть — когда он сделал еще одну попытку сесть, что-то ему воспрепятствовало, разогнув спину, толкнув руки и плечи назад. Как если бы он двигался в густом сиропе — только этот сироп сопротивлялся его движениям, мягко, но неодолимо удерживая на месте.

Он не ощущал на коже ни влаги, ни воздуха, ни холода, ни тепла. Похоже, первое его впечатление оказалось верным: он плавал, заключенный в темноту, не в силах двинуться с места. Он представил себе образ насекомого в янтаре, только янтарь этот не затвердел еще окончательно. Но как тогда он дышит?

Я не дышу, сообразил он. Я вообще не дышу.

На него накатила волна паники, и он рассыпался как хрупкое стекло. Страх лишил его способности мыслить — теперь он просто бился за жизнь со звериным отчаянием. Он царапал обволакивающую его пустоту ногтями, он пытался прорваться сквозь нее к воображаемому воздуху. Он пытался визжать. Время утратило для него всякий смысл, борьба завладела им без остатка, так что он не знал, много ли времени прошло, прежде чем он сдался, выбившись из сил. Чертов сироп мягко отталкивал его в прежнее положение. По логике вещей ему полагалось бы вспотеть и задыхаться, он ожидал слышать в ушах пульсацию крови, а в груди — биение сердца, но на деле ничего такого не происходило. Ни дыхания, ни сердцебиения. Ни желания глотнуть воздуха.

Он умер.

Он умер и плавает в каком-то безводном море, простирающемся во все стороны до бесконечности. Даже ослепнув и оглохнув, он каким-то образом ощущал необъятность этого безмерного полуночного океана.

Он умер и попал в чистилище — то самое чистилище, которым постоянно пугал всех Папа в Сан-Эстебане. Он ждет здесь, в темноте, Страшного суда.

При мысли об этом он чуть не рассмеялся — священник в крошечной деревенской церквушке на севере Мексики сулил ему совсем другое. Отец Ортега частенько повторял, что судьба ему, Рамону, отправиться прямиком в геенну огненную — тотчас же, как он умрет без последнего причастия. Однако отделаться от этой мысли Рамону не удавалось. Он умер, и эта пустота — бесконечная чернота, бесконечная неподвижность, запершие его наедине с собственным рассудком, — судя по всему, поджидала его всю жизнь, что бы там ни обещала церковь. Ни грехи его, ни почти искренние раскаяния не значили ровным счетом ничего. Похоже, теперь ему остались лишь бесконечные годы размышлений о собственных грехах и провалах. Он умер, и кара его — бесконечно глодать себя под незримым и неотступным взглядом Господа.

Но как это произошло? Как он умер? Память откликалась нехотя, лениво — словно застывший за ночь движок фургона, заводящийся с десятой попытки, да и работающий неровно, с перебоями.

Он принялся методично перебирать все, что вспомнилось, самые знакомые образы. Комнату Елены в Диеготауне с маленьким окошком над кроватью, массивные землебитные стены. Трещины в раковине, уже проржавевшей почти насквозь, несмотря на то, что колония землян еще и сорока лет не прожила на этой планете. Крошечных алых скользунов, которые снуют по потолку, шевеля бахромой из нескольких рядов ножек — ни дать ни взять многовесельные галеры. Резкие запахи лакрицы и ганджи, пролитой текилы и жареного перца. Гул разгоняющихся к орбите транспортников над городом.

Постепенно в голове стала складываться картина событий последних дней — клочками, туманными, плохо стыкующимися друг с другом отрывками. Он приехал в Диеготаун на празднование Благословения Флота. Был парад. Он ел жареную рыбу и шафрановый рис — купил у уличного торговца. Смотрел фейерверки. Воняло как в шахте при взрывных работах, и прогоревшие ракеты, падая в море, шипели словно змеи. Огненный великан размахивал руками, как от чудовищной боли. Это было, или ему только привиделось? Старый Мануэль Гриэго распинался насчет того, как у него все будет, когда конвой энианских кораблей наконец выйдет из прыжка у планеты Сан-Паулу. Он весь вспыхнул — так отчетливо вспомнился вдруг запах тела Елены. Но это ведь было еще раньше…

Кажется, вышла потасовка. Да, он подрался с Еленой. Он вспомнил ее голос: высокий, обиженный и злобный, как у питбуля. Он ее ударил. Это он вспомнил точно. Она визжала, пыталась выцарапать ему глаза и лягнуть в яйца. Ну и потом они помирились, как всегда. Позже она гладила пальцами шрамы от мачете у него на руке, а он удовлетворенно, сыто заснул. Или это было в другой вечер? Слишком много вечеров у них заканчивалось вот так…

Но ведь была и другая драка — не в тот вечер, раньше, с кем-то еще… Однако его мысли упрямо не желали возвращаться к этой теме, пятясь от нее, как мул от змеи на узкой тропе.

Он ушел от нее до зари, выскользнув из комнаты, в которой стоял густой запах пота и секса. Она еще спала, так что ему не пришлось с ней объясняться. Утренний ветерок приятно холодил кожу. Плоскомехи разбегались у него из-под ног по грязной мостовой, и их тревожные вопли звучали хором потревоженных гобоев. Он залетел со своим фургоном на сервис, потому что собирался… пока его не поймали…

Память снова провалилась. Теперь это уже не походило на ту тошнотворную забывчивость, которая поглотила весь его мир. Теперь его сознание просто отказывалось вспоминать конкретный момент. Медленно, стиснув зубы, он заставил память подчиниться своей воле.

Весь день он регулировал в фургоне две подъемные тубы. С ним кто-то был. Ну да, Гриэго, и он собачился насчет запчастей. А потом он полетел куда-то в глушь, в дикие места, terreno cimarron…[1]

Но его фургон взорвался! Ведь правда? Он вдруг вспомнил, как взрывался фургон, но почему-то ему запомнилось, как он смотрит на это с расстояния. Взрыв его не задел; тем не менее вспоминать ему об этом было больно. Значит, гибель фургона стала частью этого, чем бы оно ни было. Он попытался сосредоточиться на этом мгновении — яркой вспышке, горячей ударной волне…

Если бы сердце его еще билось, оно бы наверняка остановилось от ужаса, когда память вернулась к нему.

Он вспомнил. И возможно, ему лучше было бы умереть и попасть в ад.

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

Глава 1

Рамон Эспехо вздернул подбородок, провоцируя соперника напасть первым. Толпа, заполнившая переулок у занюханного бара под названием «Эль рей», раздвинулась, образовав кольцо; люди теснились, толкая друг друга, разрываемые противоречивыми побуждениями разглядеть получше происходящее или убраться на безопасное расстояние. Возгласы их тоже были противоречивы: одни подзадоривали драчунов, другие (правда, менее настойчиво) советовали помириться. Напротив него подпрыгивал и размахивал руками светловолосый здоровяк, европеец. Щеки его раскраснелись от спиртного, холеные руки сжались в кулаки. Ростом он был выше Рамона, да и руки длиннее. Рамон видел, как бегают у противника глаза, настороженно шаря по толпе. Похоже, толпа пугала европейца не меньше, чем сам Рамон.

— Ну, давай, pendejo[2] — с ухмылкой произнес Рамон. Он поднял руки, широко разведя их в стороны, словно собираясь обнять забияку. — Ты хотел власти. Так поди попробуй получи.

Вспыхивавшие диоды вывески бара попеременно окрашивали ночь синим и красным. А высоко над ними сияли в небе звезды, едва ли не более яркие, чем огни Диеготауна.

Созвездие Каменного Великана смотрело на окруженных толпой мужчин, и еще одна звезда чуть в стороне косила на них недобрым красным глазом, словно подталкивая к драке.

— А вот и сделаю, урод мелкий, — огрызнулся европеец. — Вот сейчас надеру твою костлявую задницу!

Рамон только оскалил зубы и сделал рукой жест, приглашающий противника подойти ближе. Европеец явно хотел перевести это обратно в словесную перепалку, но было уже поздно. Голоса в толпе слились в один возбужденный рев. Европеец напал первым. Движения его по изяществу мало отличались от падающего дерева: здоровенный левый кулак медленно, словно вязкую патоку рассекал воздух. Рамон поднырнул под удар, и нож словно сам собой скользнул из рукава ему в руку. Одним движением он выкинул лезвие из рукояти и всадил здоровяку в живот.

На лице у европейца застыло выражение почти потешного удивления, и он негромко охнул.

Рамон нанес еще два резких, сильных удара, для верности повернув лезвие в теле. Он стоял, почти прижавшись к европейцу, и в нос ему бил цветочный запах одеколона, которым тот пользовался, а на лице ощущался его лакричный выдох. Толпа разом притихла: европеец опустился на колени, потом откинулся назад и сел, широко раздвинув ноги, в грязь на мостовой. Длинные холеные пальцы бестолково сжимались и разжимались; заливавшая их кровь то бледнела, когда светодиодная вывеска вспыхивала красным, то чернела, когда красный сменялся синим.

Рот у европейца приоткрылся, и оттуда тоже хлынула кровь. Медленно, очень медленно, словно в замедленной съемке он повалился на бок. Несколько раз дернул ногами, выбив пятками дробь по земле. Затих.

Кто-то в толпе потрясенно выругался.

Пронзительная, самодовольная радость, охватившая Рамона, померкла. Он оглядывался по сторонам: со всех сторон его окружали широко раскрытые глаза, разинутые удивленными буквами «О» рты. Алкоголь в крови перегорел, и на поверхность рассудка всплыли трезвые мысли. Им овладело тошнотворное ощущение того, что его предали: кто, как не эти люди подталкивали его, науськивали на драку. А теперь они же от него отворачивались за то, что он победил!

— Ну? — крикнул Рамон остальным завсегдатаям «Эль рей». — Вы же слышали, что он говорил! Видели, что он сделал!

Но переулок пустел. Даже женщина, что была с европейцем, из-за которой все и началось — и та исчезла. Только Микель Ибраим, управляющий «Эль рей», шел в его сторону, и на его медвежьем лице застыло выражение прямо-таки библейского терпеливого страдания. Он протянул свою лапищу, и Рамон снова задрал подбородок и выпятил грудь, словно жест Микеля был для него оскорбителен. Управляющий только вздохнул, медленно покачал головой и требовательно щелкнул пальцами. Рамон скривил губу, отвернулся и сунул рукоять ножа в протянутую ладонь.

— Полиция выехала, — предупредил его управляющий. — Шел бы ты домой, Рамон.

— Ты же видел, что произошло, — сказал Рамон.

— Нет, меня здесь не было, когда это случилось, — возразил Микель. — И тебя тоже, понял? А теперь ступай домой. И помалкивай.

Рамон сплюнул на землю и побрел в ночь. Только тронувшись с места, он понял, насколько пьян. Выйдя к каналу у Плазы, Рамон задержался, прислонился спиной к дереву и выждал некоторое время, пока не смог идти не шатаясь. Вокруг него ночной Диеготаун добирал недельную норму спиртного, листьев кафа и секса. Из цыганских плавучих домиков на канале доносилась музыка — быстрый, веселый аккордеон, на который накладывались трубы, барабаны и крики танцующих.

Где-то в темноте печально закричал тенфин — «птица», хотя на самом деле это была летающая ящерица. Крик этот жутковато напоминал безутешный женский плач, и это давало повод мексиканским крестьянам, составлявшим большинство в этой колонии землян, говорить, что La Llorona — Плачущая Женщина — прилетела вместе с ними сквозь звезды на эту новую планету и плачет теперь не только по тем детям, что навсегда остались на Земле, но и по тем, что умрут в этом новом жестоком мире.

Рамон, конечно, не верил в подобную ерунду. Но когда призрачный плач возвысился до душераздирающего крещендо, он не удержался от невольной дрожи.

Наедине с собой Рамон даже жалел этого дурацкого европейца. Уж наверное, достаточно было бы повозить его мордой по грязи, как следует унизить, ну там, взгреть по первое число… Но когда Рамон напивался и начинал злиться, у него всегда отказывали тормоза. Он понимал, что не стоит пить слишком много и что, когда он попадает на люди, это, похоже, всегда заканчивается подобным образом. Почти весь вечер он ощущал в животе противный болезненный узел, какой, казалось, всегда появлялся с каждым его приездом в этот город, а когда он достаточно набрался для того чтобы забыть об узле в желудке, кто-нибудь да говорил или делал что-нибудь, приводящее его в ярость. Не всегда это завершалось поножовщиной, но добром не заканчивалось никогда. Рамону это не нравилось, но и стыдиться он не собирался. В конце концов он мужчина — независимый изыскатель дальнего земного пограничья, где не успело еще смениться даже одно поколение колонистов. Видит Бог, он мужчина! Он крепко пьет, он дерется насмерть, и всякий, кому это не по душе, может держать свое мнение при себе!

Семейство tapanos — мелких, похожих на енота амфибий с напоминавшей ежовые иглы чешуей, выбралось из воды, смерило Рамона взглядами своих блестящих черных глазок и потопало в сторону площади в надежде поживиться объедками. Некоторое время Рамон смотрел им вслед, потом покосился на оставленные ими мокрые следы, вздохнул и заставил себя оторваться от дерева и встать.

Дом Елены находился в лабиринте узких улочек за губернаторским дворцом. Она жила над мясной лавкой, и в окошко со стороны двора частенько несло тухлятиной. Он подумал, не переночевать ли в фургоне, но слишком устал, да и тело ломило. Хотелось под душ, и пива, и тарелку чего-нибудь горячего, чтобы перестало бурчать в желудке. Он медленно, стараясь не шуметь, поднялся по лестнице; впрочем, в окнах Елены все равно горел свет. Из расположенного к северу от города космопорта поднимался на орбиту челнок: синие и красные бортовые огни скользили по небосклону среди звезд. Рамон постарался отворить дверь так, чтобы лязг и шипение потонули в рокоте маршевых движков.

Но это не помогло.

— Где ты, мать твою, шлялся? — взвизгнула Елена, стоило ему шагнуть в комнату. На ней было тонкое хлопчатобумажное платье с пятном на рукаве, и волосы она забрала в пучок темнее ночного неба. Елена гневно скалила зубы, и рот ее казался почти квадратным.

Рамон закрыл за собой дверь и услышал, как она охнула. Вся злость ее разом испарилась. Он ощутил ее взгляд на перепачканных кровью европейца рукаве и штанине. Он пожал плечами.

— Придется это сжечь, — сказал он.

— Ты цел, mi hijo?[3] Что случилось?

Он терпеть не мог, когда она называла его так. Никакой он не сынок, он взрослый мужчина. Впрочем, это было все же лучше, чем драка, а потому он улыбнулся и потянул за пояс, расстегивая пряжку.

— Я в норме, — сказал он. — Досталось другому ублюдку.

— Полиция… что полиция?..

— Может, и ничего, — отозвался Рамон, спуская штаны до колен. Потом потянул через голову рубаху. — Но это все равно лучше сжечь.

Она ни о чем его больше не спрашивала, только отнесла окровавленную одежду в печь для сжигания мусора, общую на весь квартал, а Рамон тем временем принял душ. Судя по дисплею-таймеру на зеркале, до рассвета оставалось еще часа три-четыре. Он стоял под струями теплой воды и смотрел на украшавшие его тело шрамы: широкую светлую полосу на животе там, где его полоснул стальным крюком Мартин Касаус, и уродливый бугор чуть ниже локтя — след от мачете, которым какой-то пьяный ублюдок едва не отсек ему руку. Старые шрамы. Одни старее других. Ему они не мешали; скорее он ими даже гордился. Они добавляли ему мужественности.

Когда он вышел, Елена, скрестив руки под грудью, стояла у выходящего во двор окна. Когда она повернулась к нему, Рамон приготовился к взрыву, к вспышке ее гнева. Но она лишь смотрела на него, сложив губы бутончиком, широко раскрыв глаза. Голос ее, когда она заговорила, звучал совсем по-детски… нет, хуже: как у женщины, пытающейся говорить по-детски.

— Я боялась за тебя, — произнесла она.

— Вот уж незачем, — возразил он. — Я крепок, как старая кожа.

— Но ты один, — настаивала она. — Когда убили Томаса Мартинеса, их было восемь. Она навалились на него, когда он выходил из дома своей подружки, и…

— Томас был мелкий ублюдок, — отмахнулся Рамон, словно настоящему мужику и положено в одиночку драться с восьмерыми.

Губы Елены сложились в улыбку, и она двинулась к нему, поводя бедрами так, словно это ее лоно тянулось к нему, а все остальные части тела неохотно тащились вдогонку. Конечно, понимал он, все могло выйти и совсем по-другому. Они запросто могли бы провести эту ночь, как множество других — крича друг на друга, швыряясь посудой, переходя на мордобой. Но даже так все могло бы закончиться сексом, а он достаточно устал и был рад тому, что они могут просто потрахаться, и уснуть, и забыть этот дурацкий, бездарный день. Елена стащила через голову платье. Рамон привычно принял ее в объятия. Из мясной лавки на первом этаже доносился запах несвежей крови — жутковатый земной дух, прилетевший сквозь пустоту вместе с колонистами.

Потом Рамон лежал, ощущая себя выжатым, на кровати. Над крышей прогрохотал еще один стартовавший челнок. Обычно они летали раз в месяц, если не реже. Однако на носу было прибытие эний — раньше, чем их ожидали, — и для приема кораблей и их груза требовалось достроить стационарную платформу над Диеготауном.

Несколько поколений назад цивилизация вырвалась из оков гравитации Земли, Марса и Европы и отправилась покорять звезды. Человечество рассчитывало разбрасывать семя по вселенной с щедростью отпрыска аристократического рода в дешевом борделе, но вышло, конечно, не так. Вселенная оказалась уже занята. Другие расы, освоившие межзвездное перемещение, заселили ее гораздо раньше.

Мечты об империи съежились, превратившись в мечты о богатстве, да и последние со временем сменились лишь пристыженным удивлением. Несовершенные, загадочные технологии серебряных эний или туру — скорее землян победила сама природа космоса. Точно так же, как победила она и остальные бороздящие межзвездное пространство расы. Эта чернота оказалась огромной. Необъятной. Сообщение со скоростью света было для нее слишком медленным. Собственно, на таких расстояниях его и сообщением-то трудно было назвать. Управление сделалось невозможным. Местные законы превратились в фарс. Наиболее удаленные поселения Торгового Альянса, присоединиться к которому землян «убедили» серебряные энии (примерно так же, как в свое время линкоры адмирала Перри «убедили» японцев открыть свои острова для торговли), выпадали из контакта на протяжении нескольких поколений, или про них просто забывали, или же решение их проблем откладывали для не родившихся еще бюрократов.

Мечтать о власти над космосом — ну или хотя бы о том, чтобы держаться с ним на равных — может только отсталый провинциал, сидящий на дне гравитационного колодца. Стоит оказаться среди звезд, как все начинает выглядеть совершенно иначе.

Преодолеть столь огромные расстояния не смогла ни одна раса — пришлось преодолевать время. И в итоге именно это помогло землянам найти наконец свою нишу в переполненной, хаотической черноте вселенной. Энии и туру, увидев весь ущерб, нанесенный землянами собственной природе, увидев исконно людское стремление к переменам и власти, их неспособность заботиться о последствиях своих действий, расценили эти качества скорее как достоинства. В результате руководящие умники — и земные, и внеземные — медленно, но верно пришли к соглашению. Везде, где условия жизни отличались от комфортных или были просто опасны, везде, где флора и фауна были особенно дикими — там селили землян. На десятки лет или столетия, необходимые для приручения или покорения этих планет, серебряные энии, сьяны, туру или другие обретающиеся в тех краях расы брали на себя ту роль, какую выполняли торговые суда в древние времена географических открытий на Земле.

На колонии Сан-Паулу не сменилось еще и одного поколения поселенцев. До сих пор еще живы были несколько женщин, помнивших первую посадку в этом девственном мире. Диеготаун, Нуэво-Жанейро, Сан-Эстебан. Амадора. Собачка. Прыжок Скрипача. Все эти южные города разрастались, как плесень в чашке Петри. Люди умирали от почти незаметных токсинов в местной пище. Люди обнаружили в лесах крупных, похожих на кошку ящериц, к которым скоро прилипло название чупакабра в честь мифических овцерезов Старой Земли. Эти твари гордо занимали верхнюю ступеньку местной трофической цепи, и открытие их тоже стоило человеческих жизней. Серебряные энии с глазами как у устриц не погибали. Похожие на стеклянных насекомых туру не погибали. Загадочные сьяны, предпочитающие жить в невесомости, не погибали.

А теперь — с опережением графика — ожидалось прибытие огромных кораблей, наполовину живых существ, доверху забитых оборудованием и людьми с других поселений, надеющимися обосноваться здесь, на Сан-Паулу. Ну, и это же давало возможность улететь отсюда тем, для кого колония сделалась тюрьмой. Не один и не два человека спрашивали уже у Рамона, не подумывает ли он улететь туда, в черноту, но спрашивавшие явно плохо себе представляли его душу. Он уже бывал в космосе, и он прилетел сюда. Единственное, что могло бы привлечь его — это возможность найти место, где людей было бы еще меньше, чем здесь, — во что он не верил. Как бы хреново ему ни бывало на Сан-Паулу, представить себе окружение, уступающее этому по части мерзости, он не мог.

Он не помнил, как заснул, но когда проснулся, позднее утреннее солнце светило сквозь Еленино окно прямо ему в лицо. Он слышал, как Елена мурлычет что-то себе под нос в соседней комнате, собираясь по утренним делам. Заткнись, сука чертова, подумал он, морщась от похмельной головной боли. Музыкальным слухом она не отличалась; почти каждая нота была у нее невпопад. Рамон лежал молча, мечтая о том, чтобы снова заснуть или оказаться подальше от этого города, от этого надоедливого шума, от этой женщины, от этого мгновения. Потом пение Елены перекрыл сердитый шипящий звук, а мгновение спустя до него донесся запах чесночных колбасок и жареного лука. Рамон вдруг ощутил в желудке зияющую пустоту. Вздохнув, он приподнялся на локтях, спустил с кровати ватные со сна ноги и, пошатываясь, доплелся до двери.

— Вид у тебя дерьмовый, — сообщила Елена. — Не знаю, чего это я вообще пустила тебя к себе. И не тяни руки! Это мой завтрак! Поди заработай на свой!

Рамон перебрасывал горячую колбаску из ладони в ладонь, пока она не остыла немного, и только тогда откусил кусок.

— Я пятьдесят часов в неделю горбачусь ради куска хлеба. А что ты? — не унималась Елена. — Шатаешься по terreno cimarron, а в город возвращаешься, только чтобы пропить все, что заработал. Да у тебя даже койки собственной нет!

— Кофе есть? — коротко спросил Рамон. Елена мотнула подбородком в сторону старого термоса на столе. Рамон сполоснул под краном железную кружку и налил себе вчерашнего кофе. — Я найду свою золотую жилу, — сказал он. — Уран или тантал. Я загребу достаточно денег, чтобы до конца жизни больше не работать.

— А тогда выкинешь меня и найдешь себе какую-нибудь молоденькую портовую шлюшку, чтобы она таскалась за тобой. Знаю я вас, мужиков, вы все одинаковы.

Рамон стянул с ее тарелки еще одну колбаску, и Елена шлепнула его по руке. Больно шлепнула.

— Сегодня у нас парад, — сообщила она. — В честь прилета. Губернатор устраивает показуху для эний. Пусть их думают, что мы тут радуемся как дети тому, что они раньше приперлись. Обещал танцы и дармовой ром.

— Энии и считают нас дрессированными собачками, — отозвался Рамон с набитым ртом.

Губы у Елены сжались в жесткую линию; взгляд похолодел.

— Мне кажется, там будет весело, — произнесла она с чуть заметной угрозой в голосе. Рамон пожал плечами. В конце концов, он спал в ее постели. Он всегда понимал, что за все приходится платить.

— Пойду оденусь, — сказал он и допил кофе. — У меня еще немного денег осталось. Сегодня плачу я.

Саму церемонию Благословения Флота они пропустили: Рамон не испытывал ни малейшего интереса к попам, бормотавшим какую-то белиберду, поливая галлонами святой воды дряхлые рыбацкие лодки. Однако они успели к началу последовавшего за этим парада. Ширины главной улицы, тянувшейся вдоль губернаторского дворца, хватало, чтобы по ней прошло в ряд пять тягачей, пусть при этом и блокировалось встречное движение. Огромные надувные фигуры медленно, останавливаясь порой на минуту-другую, плыли над толпой. Новомодные объекты — утыканные светящимися точками «иллюминаторов» космические корабли туру, каждый из которых тянула конская упряжка, пластиковая чупакабра со светящимися красными глазами, щелкавшая зубами из старых пластиковых труб, — чередовались с традиционными: огромными изображениями Иисуса, Боба Марли и Деспегандской Девы. Имелась также явная карикатура на губернатора в два человеческих роста, узнаваемая и не слишком чтобы почтительная: надутые губы вытянулись в трубочку, словно готовились целовать задницу серебряных эний. Эту фигуру толпа встречала хохотом и улюлюканьем. Первая волна колонистов прибыла сюда из Бразилии — они и дали планете имя Сан-Паулу. Хотя почти никто из них не бывал в Португалии, испаноязычные колонисты, по большей части мексиканцы, прибывшие со второй и третьей волной переселенцев, звали их «португальцами». «Португальцы» до сих пор занимали ключевые позиции в местном правительстве и самые доходные рабочие места, так что представители испаноязычного большинства, оказавшись и в новом доме людьми второго сорта, не испытывали к ним особой симпатии.

Следом за надувными куклами шли музыканты: оркестры барабанщиков, струнные оркестры, уличные музыканты-марьячи, марширующие отряды зуавов, марширующие гитаристы, исполняющие фадо. Акробаты на ходулях и жонглеры. Порхающие словно птицы девушки-танцовщицы в недошитых карнавальных костюмах. Поскольку рядом была Елена, Рамон старательно избегал пялиться на их сиськи… ну, или по крайней мере делал это так, чтобы она не замечала.

Прилегающие к главной улице переулки тоже были забиты до отказа. Кофейные киоски и торговцы ромом; пекари, предлагавшие печенье в форме чупакабр или красножилеток; тележки, с которых торговали жареной рыбой, лепешками и плодами местных деревьев; уличные артисты, музыканты, фокусники и карточные шулера — все старались извлечь из импровизированного фестиваля максимум прибыли. Первый час Рамон почти получал от этого удовольствие. Потом непрерывный гам, толкотня и запах пота начали действовать ему на нервы. Елена полностью впала в детство — восторженно визжала как маленькая, таская его за руку от одного места к другому и тратя его деньги на сладкую вату и сахарные черепа. Ему удалось сбавить ее темп, купив немного настоящей еды — вощеный бумажный пакет шафранного риса, острого перца и жареного маслокрыла, а еще высокий, узкий стакан ароматизированного рома, — и они, выбрав подходящий холмик в ближайшем парке, посидели на траве, глядя на медленно текущую мимо них людскую реку.

Елена как раз облизала жирные от еды пальцы и прижалась к нему, будто цепью обвив его плечо рукой, когда Патрисио Галлегос увидел их и медленно направился по склону в их сторону. Походка у него была неровная: сказывался перелом бедра, полученный им во время оползня. Геологическая разведка — работа небезопасная. Рамон наблюдал за его приближением.

— Привет, — произнес Патрисио. — Как дела?

Рамон пожал плечами — вернее, попытался, поскольку Елена продолжала цепляться к нему как плющ.

— А у тебя? — поинтересовался Рамон.

Патрисио помахал рукой — типа ни шатко ни валко.

— Обследую солевые залежи на южном побережье для одной корпорации. Работа нудная, но платят регулярно. Не то что на вольных хлебах.

— В наше время не до выбора, — заметил Рамон, и Патрисио кивнул, будто тот сказал что-то особо мудрое. На улице под ними медленно разворачивалась, щелкая своими дурацкими челюстями, надувная чупакабра.

Патрисио не уходил. Рамон прикрыл глаза рукой от солнца и внимательно посмотрел на него.

— Что? — спросил он.

— Слышал про посла с Европы? — спросил Патрисио. — Ввязался в драку в «Эль рей». Какой-то псих пырнул его то ли бутылочным горлышком, то ли еще чем таким.

— Правда?

— Правда. Он умер прежде, чем его успели привезти в больницу. Губернатор кипятком писает от ярости.

— А мне-то ты чего об этом рассказываешь? — спросил Рамон. — Я не губернатор.

Елена так и сидела рядом с ним, неподвижная как изваяние, глаза ее сощурились от внезапного осознания того, что произошло накануне. Рамон взглядом пытался заставить Патрисио уйти или хотя бы заткнуться, но тот не замечал — или не хотел замечать.

— У губернатора и так полно хлопот с прилетом эний. Теперь ему еще придется выслеживать того парня, что пришил посла — надо же ему показать, что в колонии поддерживается законный порядок и все такое. У меня двоюродный брат у старшего констебля работает, так они там с ног сбились.

— Угу, — кивнул Рамон.

— Я просто подумал… ну… Ты ведь ошиваешься иногда в «Эль рей».

— Не вчера, — насупившись, буркнул Рамон. — Можешь сам у Микеля спросить. Я там не весь вечер провел.

Патрисио улыбнулся и осторожно шагнул назад. Чупакабра испустила негромкий электронный рык, и окружавшая ее толпа разразилась хохотом и аплодисментами.

— Ну ладно… — протянул Патрисио. — Я просто думал. Ты же понимаешь…

Разговор как-то скис. Патрисио улыбнулся, кивнул и захромал вниз по склону.

— Это ведь не ты, правда? — наполовину прошептала, наполовину прошипела Елена. — Не ты убил этого гребаного посла?

— Никого я не убивал, тем более европейца. Что я, дурак, по-твоему? — отозвался Рамон. — Почему бы тебе не посмотреть этот твой гребаный парад, а?

Когда веселье начало выдыхаться, уже сгустилась ночь. У подножия холма, на поле у дворца подожгли огромную кучу дров, которыми была обложена фигура Горе-Старца — мистера Хардинга, как называли его колонисты с Барбадоса — наспех сколоченное изваяние, гротескная карикатура на европейца или norteamericano,[4] с выкрашенными зеленым щеками и длиннющим как у Пиноккио носом. Костер разгорелся, и исполинская кукла начала размахивать руками, крича, будто от боли, и Рамона вдруг пробрал озноб, словно ему предоставили сомнительную возможность созерцать мучения души, обреченной на геенну огненную.

Подразумевалось, что Горе-Старца испепеляли все людские невзгоды минувшего года, но, глядя на то, как извивается в огне кукла, слушая ее усиленные электроникой стоны, Рамон не мог отделаться от мысли, что это сгорает его удача и что с этой минуты его не ждет ничего, кроме невзгод и лишений.

И одного взгляда на Елену — продолжавшую молча сидеть с накрепко сжатыми, побелевшими губами с того самого момента, когда он нарычал на нее — хватило, чтобы подсказать: пророчество это начнет сбываться очень и очень скоро.

Глава 2

Он не имел намерений возвращаться раньше, чем через месяц. Даже при том, что они натрахались накануне ночью после одной из обычных своих ожесточенных ссор, терзая друг друга, как два обезумевших от желания зверя, он решил уйти прежде, чем она проснется. Задержись он — и они поссорились бы снова, и она, возможно, все равно выставила бы его взашей; помнится, он засветил ей вчера бутылкой, и она наверняка припомнила бы ему это, протрезвев. Правда, не будь того убийства в «Эль рей», он мог бы и задержаться еще в городе. Елена скорее всего остыла бы через денек-другой — по крайней мере настолько, чтобы они могли разговаривать, не срываясь на крик, вот только новости о смерти европейца и губернаторском гневе заставляли его испытывать в Диеготауне острую клаустрофобию. На портовом складе, куда он зашел за припасами и фильтрами для воды, ему все время казалось, будто за ним следят. Сколько народу было в той толпе? Сколько из них знали его в лицо… или по имени? Всего, что он хотел, на складе не оказалось, но он купил то, что имелось в наличии, а потом перегнал фургон на свалку техники у Гриэго в Нуэво-Жанейро. Для серьезной работы фургон нуждался в кое-какой починке, и Рамон хотел, чтобы это сделали безотлагательно.

Свалка Гриэго располагалась на городской окраине. Громоздкие остовы старых фургонов, прогулочных флаеров и небольших частных челноков усеивали площадь в несколько акров. Половину ангара занимали бэушные запчасти, половина оставалась свободной. С антигравитационных подвесов свисали элементы питания, от которых — как, похоже, от всей турианской техники — исходило причудливое сияние. У одной из стен примостился негромко гудящий ядерный генератор размером с небольшую квартирку. Стеллажи с разным барахлом громоздились до потолка; баллоны с редкими видами топлива и канистры нанокрасок соседствовали на них с лысыми покрышками и замасленными приводами. Половина из хранившихся здесь деталей потребовали бы полугодового заработка только для того, чтобы заставить их работать; вторая половина не стоила даже усилий на то, чтобы их выбросить. Старик Гриэго колотил молотком древнюю подъемную тубу, паря на платформе, когда Рамон опустил свой фургон на стоянке.

— Эй, парень, — окликнул его Гриэго, стоило Рамону хлопнуть дверцей. — Давненько не показывался. И где тебя носило?

Рамон пожал плечами.

— У меня утечка где-то в задних тубах, — сообщил он.

Гриэго нахмурился, отложил кувалду и вытер замасленные руки о штанины.

— Загоняй на пост диагностики, — сказал он. — Посмотрим, что там у тебя.

Из всех жителей Диеготауна и Нуэво-Жанейро, а может, и всей этой планеты старый Гриэго нравился Рамону больше других… точнее говоря, его он ненавидел совсем немного. Гриэго был отменным специалистом во всем, что касалось самодвижущихся механизмов, марксистом постконтактной эпохи, а еще — насколько мог судить Рамон — человеком, совершенно свободным от каких-либо моральных суждений. У них ушло чуть больше часа на то, чтобы найти причину неразумного поведения тубы, заменить карту и запустить программу проверки. Пока фургон, вибрируя, бурчал что-то сам себе, Гриэго прохромал к одному из серых складских контейнеров, набрал на панели код и, открыв створку охлаждаемого отсека, извлек оттуда упаковку местного темного пива. Выудив из коробки пару бутылок, он заскорузлым пальцем сорвал с них крышки и протянул одну Рамону. Рамон прислонился спиной к пустой бочке из-под машинного масла и сделал глоток. Пиво было густым, сильно отдавало дрожжами, и на дне бутылки остался толстый слой осадка.

— Ничего, а? — спросил Гриэго, осушив одним глотком полбутылки.

— Неплохо, — кивнул Рамон.

— Значит, опять в глушь намылился?

— На этот раз серьезно, — ответил Рамон. — Вернусь богачом. Погоди. Сам увидишь.

— На твоем месте я бы об этом не мечтал, — заметил Гриэго. — Лишние деньги губят таких, как ты и я. Господу угодно, чтобы мы оставались бедняками, иначе он не создал бы нас такими поганцами.

Рамон ухмыльнулся в ответ.

— Тебя, Мануэль, может, и поганцем. Он просто не хочет, чтобы я отнимал всякое дерьмо у других. — На мгновение перед глазами его мелькнул образ европейца, из раскрытого рта которого стекала струйка крови, и он нахмурился.

Гриэго покачал головой.

— Снова за старое, а? «На этот раз»… Сколько раз ты мне это говорил? — Он ухмыльнулся. — В точности, как перед каждым твоим отъездом.

— Угу, — кивнул Рамон. — На этот раз все по-другому. Как всегда.

— Ну, тогда ступай с Богом, — вздохнул Гриэго, и улыбка его померкла. — Все суетятся. Пытаются доделать все начатое. Со своим ранним прилетом эти чужие нас со спущенными штанами застанут. Хотя забавно: мало кто сейчас из города улетает. Скорее наоборот: почти все собираются со всех сторон, ждут корабли. Все, кроме тебя.

Я кажусь подозрительным, подумал Рамон. Словно бегу от чего-то. Он настучит в полицию, и мне кранты. Он сжал бутылку с такой силой, что заболели пальцы.

— Это все Елена, — объяснил Рамон, надеясь, что его полуложь покажется достаточно убедительной.

— А-а, — рассудительно кивнул Гриэго. — Так я и думал, что дело в чем-нибудь таком.

— Она снова меня выставила, — добавил Рамон, стараясь казаться несчастным беспризорником, несмотря на переполнившее его облегчение. — Поругались из-за этого парада. Ну, горячились чуть больше обычного, вот и все.

— Она знает, что ты уматываешь?

— Думаю, ей наплевать, — сказал Рамон.

— Ну, пока, может, и наплевать. Но ты улетишь, а она недели через три решит, что все прощено и явится с расспросами ко мне.

Рамон хихикнул, припомнив случай, на который намекал Гриэго. Впрочем, тот ошибался. О примирении тогда речи не шло. Елена уверовала в то, что Рамон, улетая в поле, захватил с собой женщину. Она продолжала беситься до тех пор, пока не обнаружила, что девица, в которой она заподозрила соперницу, никуда не делась из города и, более того, спуталась с одним из магистратов — впрочем, даже после этого она продолжала дуться. Рамону пришлось ухлопать почти половину заработанных в той вылазке денег, покупая пиво и каф всем своим деловым партнерам, которых она достала за время его отсутствия.

Гриэго даже не улыбнулся в ответ.

— Ты хоть понимаешь, что она психопатка? — спросил старик.

— Бывает, бесится, — отозвался Рамон с легкой улыбкой, пробуя ее на лице, как примеряют новую рубашку.

— Нет, которых просто бесятся, я знаю. Елена, так ее маму, loca.[5] Помнишь, тебе нравилась совсем другая девица? Как, бишь, ее звали?

— Лианна? — с сомнением в голосе спросил Рамон.

— Ага, она самая. Ну, с северной окраины. У тебя ведь с ней что-то было, так ведь?

Рамон вспомнил те дни — он тогда был моложе и только-только прилетел в колонию. Да, была такая женщина с кожей цвета кофе с молоком и смехом, одних звуков которого хватало, чтобы стать счастливее. Может, он даже скучал по ней с тех пор раз или два. Но и это имело свою адскую сторону. Рамон почесал шрам, перечеркивавший его живот. Гриэго повел бровью, и Рамон хохотнул.

— Она… Нет. Нет, она не такая. Между такими, как она, и такими, как я, ничего и быть не может. И не дай бог, чтобы Елена услышала от тебя, что это не так.

Гриэго огорченно помахал в воздухе бутылкой. Рамон сделал еще глоток. Насыщенный, грубоватый вкус пива отвлекал его от других мыслей. «Интересно, — подумал он, — насколько оно хмельное, это пиво?»

— Лианна была хорошая женщина, — сказал Рамон. — Зато Елена вроде меня. Мы с ней друг друга понимаем, ясно? — Он даже сам удивился тому, сколько горечи прозвучало в его голосе. — Мы с ней друг друга стоим.

— Как скажешь, — согласился Гриэго, и тут как раз тренькнул сигнал: фургон закончил проверку систем. Рамон выпрямился и следом за Гриэго подошел туда, где светились в воздухе результаты проверки. Показания энергосистемы были чуть ниже допустимых, и Гриэго ткнул в цифры корявым пальцем.

— Не важно, — заметил он. — Может, еще раз проверим…

— Это силовой кабель, — уверенно заявил Рамон. — Предыдущий соляные крысы перегрызли. Надо, надо было поставить на замену золотой. От углепластовой фигни никакого толку.

— Эх, — вздохнул Гриэго и поцокал языком, то ли сочувственно, то ли огорченно. — Угу, должно быть, так оно и есть. Чтоб их, крыс этих. Вот ведь проблема: мы распугали всех хищников, так? Выходит, защитили от них всех тех, кого они жрали раньше — ну, соляных крыс там или плоскомехов… вот они теперь все и заполонили.

— Нескольких крыс я уж как-нибудь переживу, только бы мне не остерегаться чупакабр или красножилеток всякий раз, как до ветра выйду, — возразил Рамон. — И потом, если бы не грызуны, какой бы это, к чертовой матери, был город?

Гриэго пожал плечами и вырубил дисплей. Они договорились о цене: половину с банковского счета Рамона, половину с ожидаемой прибыли — с автоматическим перечислением ее на счет Гриэго. Солнце близилось к горизонту, окрашивая небо розовым, золотым и лазурно-голубым. Под ними раскинулся мерцающий словно прогоревший костер Диеготаун. Рамон допил пиво и сплюнул липнувший к зубам осадок.

— Последний глоток, конечно, не самый приятный, — согласился Гриэго. — Все равно лучше, чем вода.

— Аминь, — кивнул Рамон.

— Ты надолго собрался?

— Месяц, — ответил Рамон. — Может, два.

— Весь праздник пропустишь.

— В том и смысл.

— Еды-то у тебя хватит на такой срок?

— Взял с собой охотничье снаряжение, — заверил его Рамон. — Хоть насовсем там останусь и проживу, если захочу. — Он снова удивился своему голосу, который звучал теперь почти мечтательно.

Оба помолчали с минуту, а когда Гриэго заговорил, слова его ударили по нервам Рамона, наполнив его внезапным страхом:

— Слыхал про убитого европейца?

Рамон, вздрогнув, поднял взгляд, но Гриэго с отсутствующим видом вычищал из зубов пивной осадок.

— А что с ним? — осторожно поинтересовался Рамон.

— Губернатор, сколько я слышал, рвет и мечет.

— Если так, похоже, он в изрядной заднице.

— Ко мне полиция заглядывала. Двое констеблей, серьезнее некуда. Спрашивали, не приходил ли ко мне кто срочно ремонтировать фургон. Ну, если вдруг кому не хочется, чтоб его нашли.

Рамон кивнул и покосился на свой фургон. Густое пиво в желудке, казалось, превратилось в камень.

— И что ты им сказал?

— Сказал, нет, не было никого, — пожал плечами Гриэго.

— А что, правда никого не было?

— Двое, — отозвался Гриэго. — Парень Орландо Вассермана. И этот псих, гринго из Лебединой Отрыжки. Но я подумал, какого черта? Понимаешь? Мне полиция не платит в отличие от остальных. Так что ничего я им не должен.

— Ну, человека все-таки убили, — сказал Рамон.

— Угу, — с довольным видом кивнул Гриэго. — Гринго. — Он сплюнул и пожал плечами, будто смерть гринго или любого другого типа с Европы не имела особого значения. — Я и тебе-то рассказываю только потому, что они спрашивали. Ты улетаешь, они могут это неправильно понять и здорово попортить тебе кровь. Ты просто имей это в виду, когда будешь запасы пополнять.

Рамон кивнул.

— Как думаешь, его поймают? — спросил он.

— Еще бы, — убежденно ответил Гриэго. — Придется. Хотя и попотеть придется хорошо. Им же надо показать эниям, что мы народ законопослушный. И пусть им на это наплевать. Блин, да ведь эти энии лижутся — друг друга лижут и, возможно, губернатора тоже оближут, а потом его же с дерьмом съедят, если он в ответ не оближет их. Но в любом случае он устроит показушный суд на всю катушку — все сделает для того, чтобы показать им, что они нужного человека выбрали. Осудят и повесят, как гребаного пса. Даже если настоящего не найдут. Ты ведь знаешь, Джонни Джо Карденас всегда под рукой. Они сто лет уже как мечтают пришить ему что-нибудь.

— Может, даже хорошо, что я улетаю из города, если так, — заметил Рамон. Он попытался изобразить на лице подобие улыбки и тут же решил, что уж она-то выдает его с головой. — Ну, сам понимаешь. Во избежание недоразумений.

— Угу, — кивнул Гриэго. — И потом у тебя ведь серьезное дело, да?

— Надеюсь, — согласился Рамон.

Едва оторвав фургон от земли, он почувствовал разницу. Подъемные тубы буквально пели, уводя машину в небо, прочь от раскинувшегося под ним хаотического лабиринта узких улочек и красных черепичных крыш Диеготауна. Где-то там, внизу, осталась Елена. И полиция. И труп европейца. И Микель Ибраим вместе с гравиножом, который Рамон сам отдал ему в руки. Орудие убийства! А где-то в баре или подпольном приюте курильщиков опиума — а может, и в чужом доме, в который он вломился, чтобы ограбить, — Джонни Джо Карденас в ожидании виселицы.

А в одном из благополучных кварталов у порта, возможно, Лианна, не вспоминающая больше Рамона.

Мысли Рамона прервал пульсирующий рев уходящего на орбиту челнока с очередным грузом металла, или пластика, или топлива, или хитина для готовящейся ко встрече платформы. Рамон отвернул фургон к северу, включил автопилот и систему предупреждения столкновений и полетел дальше один, оставив за спиной ад, грязь и скорби Диеготауна.

Глава 3

Стоял теплый июньский день. Шел уже второй июнь — год на Сан-Паулу продолжается заметно дольше земного, так что там целых два июня. Рамон вел свой потрепанный фургон на север — через Пальцеземье, через страну Зеленых Трав, через реки и болота, через Четвертый океан, в глубь неизведанных территорий. Севернее Прыжка Скрипача, самого удаленного поселения расползавшейся по планете людской колонии, лежали тысячи гектаров земель, на которые не ступала, да и не думала даже ступать нога человека. Все, что про них знали, основывалось на орбитальных съемках, сделанных еще первыми разведчиками планеты.

Колонии землян на планете Сан-Паулу едва исполнилось сорок лет, и большинство ее городов располагалось в субтропической зоне восточного континента, длинной змеей вытянувшегося почти от полюса до полюса. Колонисты прибыли большей частью из Бразилии и Мексики, с вкраплениями уроженцев Ямайки, Барбадоса, Пуэрто-Рико и прочих карибских наций, так что для них вполне естественно было селиться во влажных краях у самого экватора. В конце концов в отличие от хилых nortamericanos они привыкли к такому климату, они умели уживаться с жарой, возделывать джунгли, и кожа их не обгорала на солнце. Поэтому они стремились на юг, не обращая внимания на холодные северные земли — возможно, по невысказанному, но всеобщему, сложившемуся задолго до того, как нога первого испанца ступила на землю Нового Света, убеждению в том, что не стоит и пытаться жить там, где хоть изредка выпадает снег.

В жилах Рамона текла кровь индейцев яки, и вырос он на плоскогорьях Северной Мексики. Он любил холмы, и горные реки, и холода он тоже не боялся. Еще он хорошо понимал, что шансов найти богатое рудное месторождение в горной цепи Сьерра-Хуэсо гораздо больше, чем на равнинах близ Руки, или Нуэво-Жанейро, или Собачки. Горные пики Сьерра-Хуэсо выросли за миллионы лет до того, как столкновение континентальных плит вытеснило плескавшийся между ними океан. Выдавленное на поверхность морское дно, как правило, богато медью и другими металлами. Мало кто из геологов-одиночек вроде него интересовался северными землями; ископаемых пока хватало и на юге, так что дальние путешествия казались большинству пустой тратой времени. Сьерра-Хуэсо отсняли с орбиты, но Рамон не знал никого, кто побывал бы там лично, и земли эти оставались настолько неразведанными, что никто даже не позаботился дать названия горным вершинам. Из этого следовало, разумеется, что в радиусе нескольких сотен миль не будет ни одного людского поселения, да и спутников, способных передать сигналы, тоже не будет, так что в случае чего ему придется полагаться только на себя. Конечно, у него есть шанс одним из первых разбогатеть в этих краях, но пройдут годы, экономическая ситуация на юге осложнится, и люди устремятся сюда — по картам, которые изготовит и продаст им Рамон. Они последуют за ним, как муравьи — сначала один, потом десяток-другой, а потом река из тысяч и тысяч мелких насекомых. Рамон ощущал себя тем самым первым муравьем, рискнувшим исследовать новые территории. Не потому, что ему так уж хотелось быть первооткрывателем, но потому, что он по природе своей стремился держаться в стороне от других. Ему нравилось быть первым муравьем. Не сразу, но он все же признался себе в том, что ему комфортнее работать одному. Подальше от людей. Возможно, крупным изыскательским кооперативам достаются более выгодные контракты, более современное оборудование, но там всегда больше рома и больше женщин. А значит, понимал Рамон, и больше поводов для драки. Он не умел обуздывать свой вспыльчивый нрав — никогда не умел. Это здорово портило ему жизнь — вспыльчивость, и драки, и связанные с этим неприятности. Теперь это могло стоить ему жизни — если его поймают, конечно. Нет, лучше уж так, в одиночку. Он да его фургон, больше никого.

Ну и потом, он понял, что ему просто нравится вот так вести фургон в одиночку, и чтобы день стоял вот такой, ясный, чтобы большое, не слишком яркое солнце Сан-Паулу отсвечивало от рек, озер и влажной листвы. Он поймал себя на том, что насвистывает что-то, глядя на то, как леса темносусел и дубов-божеруков под ним постепенно сменяются местным аналогом земной тайги. Наконец-то рядом не было никого, кто действовал бы ему на нервы. И в первый раз с самого утра у него перестал болеть живот.

Ну, почти перестал.

С каждым прошедшим часом, с каждым лесом и озером, оставшимся за кормой, образ убитого европейца все отчетливее вставал у него перед глазами, кристаллизуясь пиксель за пикселем до тех пор, пока Рамону не начало казаться, что тот сидит в кресле водителя-сменщика — с тем дурацким выражением на большом белом лице, какое было у него в момент, когда до него дошло вдруг, что и он смертен. И чем реальнее становилось его призрачное присутствие, тем сильнее разгоралась Рамонова ненависть к нему.

Там, в «Эль рей», он ведь не ненавидел европейца; этот тип был для него всего лишь очередным ублюдком, который искал приключений на свою задницу, а нашел Рамона. Такое случалось и прежде — и не упомнишь, сколько раз. Это было, можно сказать, в порядке вещей. Он приезжал в город, напивался, он и еще какой-нибудь похожий на него псих находили друг друга, а потом один из двоих уходил. Иногда Рамон, иногда тот, второй. Злость — да, злость имела к этому некоторое отношение, но не ненависть. Ненависть подразумевает, что тебе известно что-то об этом человеке, что он тебе небезразличен. Злость просто поднимает тебя над всем: моралью, страхом, самим собой. Ненависть означает, что кто-то обладает над тобой некоторой властью.

Эти места всегда действовали на Рамона умиротворяюще: глушь, далекие края, безлюдье. Напряжение, охватывавшее его в присутствии других людей, отпускало. В городе — будь то Диеготаун, Нуэво-Жанейро или любое другое место, где собралось на ограниченной площади слишком много народа, — Рамон всегда ощущал на себе давление. Неразборчивые голоса, смех, объектом которого мог быть, а мог и не быть он, безразличные взгляды мужчин и женщин, похотливое тело Елены и ее переменчивое настроение — именно из-за этого Рамон пил, попадая в город, и оставался трезвым в поле. В поле у него просто не имелось повода напиваться.

Но теперь здесь, где ему полагалось бы расслабиться и успокоиться, с ним был европеец. Рамон смотрел в бездонный купол неба, а мысли его возвращались к тому вечеру в «Эль рей». Ко внезапно стихшей толпе. К крови, стекавшей из приоткрытого рта европейца. К ногам, выбившим дробь по земле. Он сверялся с картами, но вместо того, чтобы прикидывать, какая складка или расселина более перспективна для изысканий, думал о том, где его может искать полиция. Он не мог отделаться от мыслей о случившемся, и это бесило его почти так же, как чувство вины. Но чувство вины — для слабаков и недоумков. Все будет хорошо. Он славно проведет время в поле, общаясь с небом и камнями, а когда вернется, европейца уже забудут. Все, что останется — это тысяча слухов и домыслов, и ни один из них не будет до конца верным. В конце концов это всего лишь одна смерть из тысяч и тысяч других, случающихся ежегодно по естественным и прочим причинам по всей известной вселенной. Человеку исчезнуть — все равно что палец из воды вынуть. Следа не останется.

Мир впереди по курсу перечеркнула рваная линия гор: лед и железо, железо и лед. Должно быть, это Зубья Пилы — значит, он уже миновал Прыжок Скрипача. Рамон сверился с радиомаяками: сигнал отсутствовал. Он вышел за пределы обитаемой зоны, из радиуса досягаемости несовершенной еще системы коммуникаций колонистов. Он снова сам по себе. Он выполнил кое-какие загодя продуманные маневры с целью сбить со следа возможную погоню, но проделал это чисто механически, прекрасно понимая бессмысленность подобных действий. Погони не будет. До него никому не будет дела.

Включив автопилот, Рамон откинул спинку сиденья почти вровень с лежанкой и назло незримо присутствовавшему в кабине немым укором европейцу позволил плывущей под фургоном земле убаюкать себя.

Когда он проснулся, над горизонтом вставали исполинские пики Сьерра-Хуэсо, а солнце клонилось к западу, из-за чего от горных вершин тянулись длинные непроглядные тени. Он выключил автопилот и приземлил фургон на небольшой неровный луг у южного подножия гор. Надув палатку, выставив цепочку датчиков системы предупреждения, вырыв яму для костра и наполнив ее сухими корягами, Рамон вышел на берег озерца. Вода здесь, так далеко на севере, оставалась ледяной даже летом, зато прозрачностью не уступала хрусталю; биочип кухонного блока не обнаружил в ней ничего опасного, если не считать ничтожной концентрации мышьяка. Рамон набрал пару десятков сахарных жуков и отнес их в лагерь. В вареном виде они напоминали то ли крабов, то ли омаров, а серые как камень панцири, освобожденные от содержимого, принимали самую неожиданную яркую окраску. Жить в этих краях несложно, надо только знать как. Помимо сахарных жуков и прочих годных в пищу существ, здесь в достатке воды, да и с крупной дичью проблем нет, если придется задержаться дольше, чем позволяют припасы. Он мог бы задержаться и до равноденствия, если погода не подведет. Рамон подумал даже, не зазимовать ли здесь, на севере. Ну, конечно, придется летать на юг за дровами, а спать в самое холодное время в фургоне…

Поев, он закурил и улегся, глядя, как темнеют на глазах силуэты гор. Высоко, почти под самыми облаками пролетел хлопыш, и Рамон приподнялся на локте, чтобы лучше видеть. Большое плоское кожистое тело чуть шевелило кончиками крыльев в поисках восходящего воздушного потока. До Рамона донесся причудливый писклявый крик, чуть искаженный расстоянием. Размером хлопыш почти не уступал человеку; должно быть, он прикидывал сейчас, годится ли Рамон в пищу, но решил, что тот все-таки слишком велик. Хлопыш заложил вираж и полетел вниз, словно скатываясь по невидимому воздушному склону — охотиться на равнинных пискунов и кузнечиков. Рамон провожал его взглядом, пока тот не превратился в небольшую точку, отсвечивавшую в лучах заходящего солнца как бронзовая монета.

— Удачной охоты! — крикнул он вслед хлопышу и улыбнулся. Удачной охоты им обоим?

Когда последние закатные лучи коснулись вершин хребта на востоке, взгляд Рамона зацепился за что-то. За какую-то неправильность каменных глыб. И дело не в цвете или взаимном положении геологических слоев — нет, Рамон даже не мог определить, что именно насторожило его. Что-то в строении склона — но что? Это не столько встревожило его, сколько заинтересовало. Рамон воткнул в это место воображаемый флажок: сюда стоит наведаться поутру.

Он посидел у огня еще несколько минут, пока ночь окончательно не сгустилась вокруг него, а на небо не высыпали армады сиявших ледяным светом чужих звезд. Жители Сан-Паулу дали новым, странным созвездиям имена по образу земных: Мул, Каменный Великан, Цветок Кактуса, Больной Гринго — и все спорили (Рамон даже узнал раз точно, но потом забыл), которая из этих мерцающих точек — земное Солнце. Потом он отправился спать и увидел во сне себя мальчишкой в горном пуэбло — он сидел на крыше отцовского дома, завернувшись в колючее шерстяное одеяло, и, стараясь не обращать внимания на громкие сердитые родительские голоса в комнате внизу, вглядывался в зимнее небо в поисках звезды Сан-Паулу.

Глава 4

Утром Рамон залил костер водой и для надежности помочился на головешки. Он легко позавтракал холодными лепешками и фасолью, потом снял пистолет с подзарядки и сунул его в кобуру на поясе; тяжесть оружия на бедре приятно грела душу и вселяла спокойствие. В конце концов никогда не знаешь, когда напорешься на чупакабру или когтехвата. Он сменил мягкие шлепанцы из шкуры плоскомеха, в которых ходил в фургоне, на старые походные башмаки и отправился к тому странному месту, что заметил накануне вечером. Как всегда, башмаки словно бы приходились ему более впору здесь, на пересеченной местности, чем на ровных городских мостовых. На траве и кустах серебрилась роса. Маленькие, похожие на обезьян ящерки прыгали с ветки на ветку, перекликаясь пронзительными перепуганными голосами. На Сан-Паулу обитали миллионы неизученных видов. За те двадцать минут, что потребовались на то, чтобы дойти от лагеря до необычного на вид участка у подножия утеса, Рамон миновал, должно быть, сотню растений и животных, не попадавшихся прежде на глаза человеку.

Очень скоро он нашел то странное место на склоне и почти с сожалением приступил к его обследованию: отдых кончился, пора за работу. Но даже так он делал время от времени перерывы, чтобы полюбоваться пейзажем или утренним солнцем.

Мох, цеплявшийся за камни на склоне, был в этом месте темнее и рос замысловатыми спиралями, напоминавшими Рамону наскальные рисунки в земных пещерах. Правда, здесь, вблизи, отличия казались менее заметными. Геологические слои перетекали с одного склона на другой, как им полагалось, без мало-мальских нарушений структуры. И уж во всяком случае, то, за что зацепился взгляд Рамона накануне вечером, сделалось вообще невидимым.

Он сбросил с плеч рюкзак, закурил и внимательнее всмотрелся в возвышавшийся перед ним склон. Камни имели, похоже, вулканическое происхождение, что говорило о том, какие чудовищные давление и жар царят в этом месте совсем недалеко от поверхности планеты. Конечно, часть камней могла быть принесена сюда ледниками, и все же этот участок склона явно складывался из вулканических пород. Значит, и осадочные геологические слои, если они здесь вообще имеются, расположены ближе к поверхности. Как раз из тех мест, где вероятнее всего найти месторождение, на что и надеялся Рамон. Возможно, урановую руду. Вольфрам или тантал, если повезет. Но даже если все ограничится золотом, или серебром, или медью, он все равно сможет продать информацию об этом участке с прибылью для себя. Иногда информация стоит даже дороже самих металлов. Рамон прекрасно осознавал горькую иронию своей профессии. По собственной воле он ни за что не покинет Сан-Паулу. Пустота этого мира превращала его для Рамона в надежное пристанище. В более развитой колонии одиночество невозможно: этого не позволят ни спутники-ретрансляторы, ни разветвленная сеть наземной связи. Сан-Паулу оставалась пограничным миром, на большую часть которого не ступала еще нога человека. Он, Рамон, и ему подобные — глаза и руки промышленности поселенцев; его любовь к неизведанным углам нового мира сама по себе никого не интересовала. Ценились его полевой опыт, точность и содержательность отчетов, его знания. Выходит, он зарабатывал на жизнь, уничтожая те места, что дарили ему комфортное одиночество. «Ситуация дурацкая, но нельзя сказать, чтобы редкая», — подумал Рамон. Человечество вообще генетически обречено на противоречивость. Он раздавил бычок о камень, вынул из рюкзака геологический молоток и занялся долгим, ответственным процессом выбора места для пробного шурфа.

Солнце уже немилосердно жгло землю своими лучами, а потому Рамон скинул рубаху и заткнул ее за пояс рядом с кобурой. Чередуя молоток и лопатку, он расчистил слой наносных пород, под которым на глубине полутора футов обнаружилось скальное основание. Окажись оно глубже, пришлось бы возвращаться к фургону за дополнительным оборудованием и делать это решительнее, мощнее и громче, как обычно и поступает цивилизация. Однако это вышло бы дороже. Окинув взглядом склон горы, он решил, что в других точках, возможно, придется и повозиться немного. Что ж, тем лучше, что для начала попалось несложное место. Кумулятивный заряд был рассчитан на дробление твердых пород на глубину руки — достаточно, чтобы взять образцы. Ну, в случае хрупкого камня лунка могла получиться и глубже. За неделю Рамон взорвет с дюжину таких зарядов по всей этой долине. Еще дня три или четыре уйдет на то, чтобы оборудование у него в фургоне проанализировало пробы на предмет минералов, наличие которых трудно заметить на глаз. Располагая этими данными, Рамон сможет определить наиболее простой и дешевый способ сбора остальной необходимой ему информации. Еще устанавливая первый заряд, он вдруг понял, что мечтает о нескольких днях блаженного безделья, пока автоматы будут заняты анализом. Он сможет поохотиться. Или поплавать по озерам. Или найти солнечную поляну и дрыхнуть на ней под пение трав на ветру. Его пальцы привычно пробежались по взрывчатке, детонаторам и шнуру. Не один и не два разведчика поплатились карьерой и руками — а некоторые и жизнью — за небрежность в обращении со взрывчаткой. Рамон не забывал об осторожности, но и опыта у него хватало. На установку заряда в готовый шурф ушло меньше часа.

Странное дело: Рамон поймал себя на том, что ему не хочется приводить заряд в действие. Здесь было так тихо, так мирно! Поросшие лесом склоны, окрашенные в черный, синий и желтый цвета; ветер раскачивал кроны, и на расстоянии леса казались моховым покровом. Если не считать белого, похожего на яйцо купола палатки, пейзаж этот, возможно, не менялся от начала времен. На какое-то мгновение Рамон даже испытал соблазн плюнуть на мечты о богатстве и просто отдохнуть в эту поездку — раз уж ему так и так приходится прятаться в горах. Однако он отогнал соблазн: стоит ему вернуться после того, как утихнет вся эта шумиха с европейцем, и снова нужны будут деньги, фургон не сможет вечно летать без ремонта, и уж меньше всего Рамону хотелось бы видеть недовольство Елены, если он снова вернется с пустыми руками. Возможно, здесь и не окажется вовсе руды, сказал он себе, почти надеясь на это, и сам удивился своим мыслям. Ведь правда же, вовсе не так плохо было бы разбогатеть? У него снова разболелся живот. Рамон поднял взгляд на склон. Когда он поработает здесь, горе уже не остаться такой, как сейчас — прекрасной, нетронутой.

— Мои извинения, — сказал он, обращаясь к пейзажу, который собирался осквернить. — Но надо же человеку как-то на хлеб зарабатывать. Горы, поди, есть не просят. — Рамон достал из серебряного портсигара последнюю сигарету и закурил, подражая приговоренному к смерти. Потом спустился к груде камней, которую высмотрел в качестве укрытия, разматывая по дороге бикфордов шнур, пригнулся и, затянувшись последний раз, прижал тлеющий бычок к косому срезу шнура.

Взрыв громыхнул ровно в тот момент, когда он его ожидал, но вместо того, чтобы прокатиться эхом по склонам и смолкнуть, грохот продолжался, нарастая с каждой долей секунды. Земля под ногами у Рамона шевельнулась, словно пробуждающийся от долгого сна великан, и он услышал нарастающий, как шум скорого поезда, рокот оползня. Одного этого звука хватило, чтобы он понял: что-то пошло совсем не так.

Его разом окутало облако белой как туман пыли, от которой пахло гипсом и камнем. Оползень. Слабенький кумулятивный заряд Рамона каким-то образом ухитрился вызвать оползень. Чихая от пыли, он прокручивал в голове все, что видел. Как мог он не заметить, что склон неустойчив? Черт, вот из-за таких ошибок и гибнут геологи. Выбери он укрытие чуть ближе к шурфу, и его бы уже расплющило к чертовой матери. Или еще хуже, покалечило бы и засыпало в краях, где никто не придет на помощь — так бы и остался лежать до тех пор, пока красножилетки не обгрызли его кости добела.

Злобный рокочущий рев стих. Рамон встал из-за камней и помахал рукой перед лицом, словно от перемешивания висевшей в воздухе пыли доля кислорода могла увеличиться. В носу и горле наверняка застывала толстая корка каменной пыли. Он медленно, неуверенно двинулся вперед по едва улегшимся камням. От камней странно пахло жаром.

Там, где только что находился каменный склон, возвышалась металлическая стена высотой в полгоры и шириной футов двадцать — двадцать пять.

«Разумеется, это невозможно. Это наверняка какое-то естественное образование», — подумал Рамон. Он шагнул вперед, и его отражение, бледнее призрака, сделало шаг навстречу. Он вытянул руку перед собой — чуть размытый двойник повторил это движение, остановившись одновременно с ним. Их руки замерли, почти касаясь друг друга, и Рамон еще обратил внимание на потрясенное лицо отразившегося в металле двойника. А потом он очень осторожно коснулся стены.

Прикосновение холодило подушечки пальцев. Взрыв даже не оцарапал металла. И хотя разум Рамона сопротивлялся этой мысли, никаким естественным происхождением тут и не пахло. Эту штуку кто-то изготовил. Изготовил и спрятал под камнями, хотя Рамон и представить себе не мог, кому такое могло понадобиться.

Еще секунда ушла у него на то, чтобы осознать происходящее более полно. Что-то оказалось погребенным под этой горой, что-то очень большое — возможно, что-то вроде здания… или бункера. Возможно, вся эта гора была полой изнутри.

Да, находка что надо — как он и обещал Мануэлю. Только не руда, а огромный артефакт. Явно не человеческий: земная колония обосновалась на планете совсем недавно, так что не успела еще оставить за собой руин. Значит, кто-то из инопланетян. Возможно, этому артефакту миллионы лет. Ученые, всякие археологи с ума сойдут от такой находки; может, она заинтересует даже эний. И если Рамон не сможет выторговать себе за нее хорошенького состояния, значит, он и вполовину не так ловок, каким себя считал…

Он приложил к металлу ладонь, и холодная поверхность отозвалась вибрацией… нет, не отозвалась — вибрация шла откуда-то изнутри. Бум, бум, бум… негромко, ритмично, словно билось огромное сердце. Сердце горы, огромное, каменное и древнее.

Где-то в мозгу у Рамона затрезвонил сигнал тревоги, и он настороженно огляделся по сторонам. Кто иной, возможно, не заподозрил бы в этой находке ничего угрожающего, но соотечественников Рамона травили не одну сотню лет, и сам он хорошо помнил жизнь в глухой мексиканской деревушке, которую в любой день могли стереть с лица земли. Что бы ни представляла собой эта стена, кто бы ни воздвиг ее в трижды проклятой глуши этой неосвоенной планеты, стена не была мертвой руиной: что-то творилось там, в глубине горы. И если ее спрятали, так наверняка потому, что кому-то очень не хотелось, чтобы ее нашли. И вряд ли этот «кто-то» обрадуется тому, что такое все-таки случилось. Кто-то, судя по размерам артефакта, невообразимо могущественный — и, возможно, опасный.

Солнечные лучи на голых плечах вдруг показались Рамону ужасно холодными. Он еще раз беспокойно огляделся по сторонам, ощущая себя страшно незащищенным на этом чертовом склоне. Вдали снова закричал хлопыш, и теперь крик этот показался Рамону пронзительным, зловещим проклятием.

Самое время уносить ноги. Вернуться в фургон — ну, может, снять эту стену на видео — и смыться куда-нибудь подальше отсюда. Куда угодно. Даже в Диеготаун, где все угрозы по крайней мере хорошо знакомы. Спускаться в лагерь бегом он не мог: слишком неровным сделался склон после оползня. Однако он все же бросился вниз, рискуя сломать себе ногу или шею — где-то скользя на пятой точке, где-то прыгая с камня на камень, продираясь сквозь кусты и заросли местного аналога ивняка, распугивая во все стороны кузнечиков и шаркунов. Он спускался так быстро, что уже одолел треть расстояния до лагеря, когда земля за его спиной разверзлась, и на поверхность вышел инопланетянин.

Высоко над ним в склоне отворилось отверстие, металлическая пещера — мгновение назад ее не было, и вот она. Послышался пронзительный свист, напоминающий набирающую обороты центрифугу, а еще спустя мгновение из отверстия вылетело нечто. Прямоугольной формы, эта штука мало напоминала летающий объект; скорее ее создавали для полетов в вакууме. Белая как кость, беззвучная, она напоминала Рамону призрака или огромный летающий череп. На фоне небесной синевы — атмосфера на этой высоте была уже столь разрежена, что звезды сияли в дневной час почти так же ярко, как ночью, — ни размеры ее, ни отделявшее ее от Рамона расстояние не поддавались оценке. Странная коробчатая штука висела в небе, медленно поворачиваясь вокруг вертикальной оси. Оглядывается, подумал Рамон. Оглядывается в поисках меня.

Тошнотворный ужас захлестнул его с головой. Лагерь. Эта штука явно чего-то искала, а он даже и в голову не брал прятать палатку или фургон. Да у него и повода не было что-то прятать. Может, эта штука и не разглядит его в кустах, но уж лагерь заметит точно. Ему необходимо попасть туда — каким-то образом забраться в фургон и взлететь, — прежде чем эта штука из горы обнаружит его. Мысли лихорадочно роились в голове, перебирая возможности: сумеет ли его фургон уйти от этой летающей белой коробки? Ему бы только взлететь… Он смог бы петлять на бреющем отсюда и до Прыжка Скрипача, если потребуется…

Вот только сначала надо туда добраться.

И Рамон бросился бежать; животный страх вытеснил последние остатки осторожности. Демоническая белая коробка пропала из виду, стоило ему добежать до зарослей и нырнуть в кусты. Редкий подлесок, не доставивший проблем по дороге сюда, превратился теперь в полосу препятствий. Ветви цеплялись за одежду, царапали лицо. И все время казалось, будто эта летучая штука из горы висит у него прямо за спиной, готовая нанести удар. В груди горело, ноги сводило от напряжения, но он продолжал свой бег к фургону.

— Я ничего не видел! — прохрипел он. — Пожалуйста! Я же ничего не сделал! Я ничего не знаю! Ну пожалуйста, все это мне только снится!

Когда на полпути к фургону он, привалившись спиной к дереву, чтобы перевести дух, запрокинул голову вверх, небо оказалось пустым. Никакой призрачной белой коробки. Он даже удивился, сообразив, что рука его продолжает сжимать пистолет — не помнил, как выхватывал оружие из кобуры. Что ж, если подумать, тяжесть и материальность пистолета в руке немного ободрили его. По крайней мере он не безоружен. Чем бы ни была эта гребаная штуковина, он мог ее расстрелять. Рамон сплюнул: страх уступал место злости. Может, он и не знал, с чем столкнулся, но ведь и эта штука тоже ничего про него не знала. Он — Рамон Эспехо! Пусть эта инопланетная тварь попробует с ним связаться, и он ей вторую дырку в заднице проделает.

Распаленный злостью и собственной дерзостью, Рамон снова двинулся к фургону, не забывая поглядывать на небо. Он одолел больше, чем ему казалось; от лагеря его отделяло всего несколько минут ходьбы. Только бы взлететь! Рамон не собирался задерживаться для видеосъемки — какая там съемка, когда эта штука охотится за ним. Но он притащит сюда подкрепления из Диеготауна — может, даже губернаторскую гвардию. Полицию. Войска. Что бы ни таилось в этой горе, он вытащит это что-то за ушко на солнышко и как следует попортит ему панцирь. Он не боялся ни инопланетян, ни кого другого. Черт, да он самого Бога не боялся. Он уже забыл свою недавнюю молитву: «Пожалуйста! Я ничего не видел!»

Он как раз добежал до поляны, на которой разбил свой лагерь, когда над головой снова возник инопланетянин. Рамон застыл, колеблясь: попытаться добежать до фургона или броситься обратно в заросли? Коробка висела теперь так близко, что он сумел прикинуть ее размер. Она была меньше, чем показалось сначала — возможно, вполовину меньше его фургона. И не сплошная, а плетеная; грани ее состояли из длинных белых прядей, напоминавших потеки воска на свече. А может, не грани, а лицо. Когда коробка подлетела ближе, у Рамона перехватило дух. Слишком близко. Он не успеет добежать до фургона быстрее этой штуки.

Может, она настроена дружелюбно, подумал Рамон. Madre de Dios,[6] пусть она будет настроена дружелюбно!

Фургон взорвался. Огненный гейзер и клубы дыма взметнулись в небо с ревом тысячи водопадов, переполошив птиц по всем окрестным склонам. Ударная волна тряхнула Рамона, осыпав его пылью, галькой и листвой. Он пошатнулся, с трудом удержавшись на ногах. На землю рядом с ним падали куски оплавленного металла, и мох вокруг них темнел и съеживался от невыносимого жара. Эта штука стреляла в него! Сквозь завесу дыма Рамон увидел, как она повернулась и, держась в пяти метрах над землей, снова устремилась к нему. На месте, где только что была палатка, вспух огненный шар раскаленного газа; клочки белого пластика потревоженными птицами разлетелись во все стороны. Рамон видел все это краем глаза. Он уже бежал прочь — виляя из стороны в сторону, продираясь сквозь кусты. Он жадно глотал воздух, сердце кузнечным молотом колотилось о ребра. Быстрее! Еще быстрее!

Он не столько слышал, сколько кожей чувствовал, как машина инопланетянина догоняет его. Отчаянно вскрикнув, Рамон повернулся и трижды выстрелил в нее, потом бросился дальше. Дерево, мимо которого он бежал, взорвалось, осыпав его острыми щепками. Высокий свист усилился, приближаясь, и сменил тональность. Новая взрывная волна сбила его с ног. Падая, он снова разрядил пистолет — наугад, не зная, попал или нет.

Что-то ударило его. Сильно. Сознание погасло сразу, как задутая свеча.

Когда он очнулся, вокруг была темнота.

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

Глава 5

В темноте — неподвижный, бездыханный — Рамон продолжал вспоминать, все больше, все яснее. То, как пожал тогда плечами Гриэго. Лязгающий механический рык надувной чупакабры. Кровь европейца; бледная в красном свете и черная в синем. Привкус каменной пыли во рту. Вкус Елениных губ. Детали, только что мелкие и неразличимые, делались все отчетливее до тех пор, пока он, сосредоточившись, не начал слышать голоса, осязать ткань надетой на него рубахи. Абсолютно все. Эта тварь из горы поймала его и сделала с ним что-то. Заключила его в эту бесконечную, черную пустоту — неизвестно каким образом, неизвестно для чего. Безмолвие и пустота изменили саму природу времени. По крайней мере Рамон не ощущал его течения. Он не мог сказать, как долго находился здесь и проспал ли часть этого времени. Он и здравости рассудка своего не мог уже оценить: вне контекста такие понятия, как безумие или хотя бы направление, просто лишались смысла.

Первое движение, когда оно наконец случилось, оказалось столь незначительным, что Рамон засомневался, не показалось ли ему. Что-то коснулось его. Какое-то движение скользнуло по его коже: невидимое течение невидимого моря. Ему показалось, что он медленно вращается. Что-то твердое толкнуло его в плечо, потом прижалось к спине — а может, это он просто погрузился на дно. Густая жидкость текла куда-то мимо него, струясь по лицу и телу. Ему казалось, она стекает куда-то вниз, хотя с таким же успехом это он мог подниматься вверх. Поток все ускорялся и начал бурлить. Он содрогнулся от тяжелого удара: бумм. Удар повторился, и еще раз, отдаваясь в костях: бумм, бумм! Неясный, размытый свет забрезжил где-то наверху — едва видимый, невообразимо далекий, как звезда из созвездия с окраин галактики. Свет делался ярче. Жидкость, в которой он плавал, стекала куда-то, и поверхность ее приближалась, словно он всплывал со дна озера, пока не вырвался на поверхность… точнее, пока остаток жидкости не ушел в невидимую воронку.

Свет, и воздух, и звук ударили его как кулак.

Тело его забилось живой рыбой на раскаленной сковородке; все до единого мускулы свело судорогой. Он выгнулся дугой так, что вся тяжесть приходилась теперь на затылок и пятки, а позвоночник выгнулся словно натянутый лук. Что-то, чего он не видел, шлепнуло его по животу, и он ощутил укол в поясницу. Его с силой вырвало — почти вывернуло наизнанку — густым сиропом янтарного цвета. Тело его продолжало содрогаться в спазмах, и он выдавливал из себя эту жижу; ее оказалось так много, словно она заполняла не только желудок, но и легкие.

Буду жить, сказал себе Рамон. Уж не хуже, чем потравиться здешним мускатом. Переживу как-нибудь…

Еще одна длинная игла впилась ему в шею. Холодный огонь разлился от укола по всему его телу; он ощутил, как по коже его стекает похожая на слюну жидкость, а в тело, напротив, словно кипяток вливается.

«Что вы со мной делаете? — пытался взвизгнуть Рамон. — Чем вы меня накачиваете?»

Внезапно беспощадно ожило сердце — и он, содрогнувшись еще раз всем телом, начал дышать.

Воздух резанул по легким как битое стекло, и сердце больно ударило по ребрам. Мир покраснел. Боль разом лишила его способности думать, но тут же начала стихать.

Накатила новая волна тошноты. Рамон выворачивался наизнанку, плача от боли и стыда, то и дело закашливаясь. Казалось, это продолжалось несколько часов, но затишья между приступами становились все дольше, да и силы потихоньку начинали возвращаться к его рукам и ногам. Сердце больше не колотилось пойманной птицей. Наконец он сумел сесть.

Он сидел нагишом на дне металлического резервуара не больше десяти футов в поперечнике. Вот тебе и бескрайний полуночный океан! Заглянуть поверх высоких стен он не мог, и яркие, ослепительно-яркие иссиня-белые огни не позволяли ему разглядеть потолка. Он сделал попытку встать, но ватные мышцы слушались плохо. Было до боли холодно. Дрожа, он съежился на металлическом полу, ощущая, как начинают лязгать от холода его зубы. Он попытался поднять хотя бы руку, но даже нервы передавали команды мозга как-то вяло, и рука, чуть дернувшись вверх, снова бессильно повисла. В нос били резкие, совершенно незнакомые ему запахи.

Что-то похожее на змею высунулось из-за края резервуара. Толщиной с сильную мужскую руку, эта штука имела серый — как у вареной говядины — цвет и строение дождевого червя — сегментами. По штуке пробегала едва заметная дрожь. На глазах у Рамона она помедлила, словно оценивала его, потом потянулась к нему. Из места, где у змеи полагалось бы находиться голове, выросли три длинных тонких усика. Не обращая внимания на вялую попытку Рамона отмахнуться, серая змея схватила его за плечо. Рамон продолжал сопротивляться, но сил у него явно не хватало, а хватка у этой змеи оказалась крепкая, ледяная, безжалостная как смерть. Еще одна змея вынырнула из-за края резервуара и обвилась вокруг его талии.

Змеи без видимого усилия оторвали его от дна резервуара. Рамон попытался вскрикнуть, но вырвавшийся у него звук походил скорее на кашель. Он взмыл высоко в воздух, над полом того, что больше всего напоминало высокую сводчатую пещеру, полную звуков, движения и причудливых фигур. В пещере происходило что-то, чему Рамон не мог подобрать определения. В нос бил едкий запах, напоминавший формальдегид.

Две змеи опустили его на платформу у стены пещеры. Поверхность ее оказалась твердой, но пористой, словно у огромного темного языка. Он повалился, стоило им отпустить его: ноги недостаточно окрепли, чтобы удерживать его вес. Он так и ждал, стоя на четвереньках, щурясь на яркие огни, задыхаясь, как загнанный зверь. Лишенная времени и пространства чернота, из которой его выдернули, вдруг показалась Рамону даже привлекательной.

Здесь, у самой стены, было чуть темнее. В тенях зловеще шевельнулись какие-то неясные фигуры. По мере их приближения свет обрисовывал их все четче, но Рамону все не удавалось разобрать их очертания. Его рассудок пытался оценивать их, отталкиваясь от человеческих понятий, и — к ужасу своему — не мог. Слишком они были большие, слишком неправильной формы, и глаза их сияли ярким оранжевым светом.

Из конца парившего над ним серого щупальца выскользнула игла и стремительно вонзилась в предплечье Рамона — слишком быстро, чтобы он успел пошевелиться или хотя бы возмутиться. Новая волна покалывающего жара прокатилась по его телу, и он вдруг почувствовал себя заметно сильнее. Что за дрянь они ему вкатили? Глюкозу? Витамины? Возможно, инъекция содержала еще и транквилизатор: в голове прояснилось, и он немного успокоился, страх поутих. Он приподнялся на колени, держась рукой за живот.

Тени остановились, не доходя до него несколько футов. Их было трое, они передвигались на двух ногах, и одна тень была заметно крупнее других. Теперь Рамон мог разглядеть их получше. Рассудок наконец согласился воспринять их при условии, если считать их уродами; теперь Рамон думал о них как о людях в причудливых костюмах и невольно выглядывал в их облике какую-нибудь деталь, которая выдала бы обман. Умом-то он понимал, что это не так. Никакие это не люди в костюмах — это вообще не люди. Это инопланетяне, притом не принадлежавшие ни к одной из известных ему рас. Рамон прилетел сюда с Земли на огромном корабле-галере серебряных эний, а в Акапулько ему довелось раз видеть мохнатых шестиногих г'жеев, экзотических созданий, казавшихся помесью гусеницы с кошкой. Туру он вообще наблюдал только на видео, но даже так от них мурашки по коже бегали. Эти типы не принадлежали ни к туру, ни к эниям, ни к сьянам — ни к кому из сообщества Великих Рас. Вряд ли они пришли из известных районов Вселенной. Во всяком случае, он о таких не слыхал. Сотни вопросов, подозрений и просьб роились у него в голове. Кто вы? Что вам нужно? Пожалуйста, не убивайте меня.

По крайней мере это были двуногие гуманоиды, а не пауки, не осьминоги и не глазастые пузыри, хотя что-то в движениях их конечностей казалось ему до тревожного странным. Те, что поменьше, имели футов шесть с половиной роста; тот, что побольше — футов семь. Выходило, даже самые низкорослые из них на порядок выше Рамона. Торсы у них были цилиндрические, равного диаметра в бедрах, талии и плечах, и весил самый мелкий никак не меньше трех сотен фунтов, хотя двигались они при этом достаточно грациозно. Кожа у всех троих была блестящая, но различной расцветки: у одного голубая с золотыми прожилками, у другого бледно-янтарного цвета, а у самого большого — желтоватая, покрытая странным, вьющимся серебряно-черным орнаментом.

Все трое щеголяли в широких поясах, увешанных непонятными предметами из металла, стекла и еще какого-то матово-серого материала. Непропорционально длинные руки заканчивались тяжелыми кистями — пятипалыми, но с двумя пальцами, противопоставленными трем остальным. Низко, сутуло посаженные головы на толстых, коротких шеях придавали им агрессивный, раздраженный вид злобных черепах. На головах торчали под произвольными углами пучки волос, а может, перьев. Из плеч, основания шеи и верхней части позвоночника выступали иглы, напоминавшие неряшливые воротники. Головы имели треугольную форму — плоскую сверху, если не считать выпуклости на самом затылке, и с заостренными лицами. Эти лица словно пришли из кошмарного сна: огромные, кожистые, черные с синими и оранжевыми прожилками носы трепетали и шмыгали, как будто принюхиваясь; безгубые рты напоминали незажившие раны; крошечные глазки, сидевшие по сторонам от носа, горели оранжевым огнем и, не мигая, глядели на него.

Они глядели на него так, словно он был какой-то букашкой, и от этого в нем разгорелась старая, добрая злость. Он поднялся на ноги и упрямо встретил их взгляд — все еще пошатываясь, но не желая показывать свою слабость. Рамон Эспехо ни перед кем не стоит на коленях! Особенно перед уродливыми, неправдоподобными чудищами вроде этих!

— Который, — прохрипел он, закашлялся и начал снова: — Который из вас, мазафаки, заплатит мне за фургон?

Инопланетяне не обратили на его слова ни малейшего внимания. Тот, что побольше, протянул свою причудливую руку — движение это напомнило Рамону шевеление водоросли в завихрениях морской воды. Рамон нахмурился, а инопланетянин сделал пальцами знак в направлении к себе — раз, два, три. Существо помедлило и повторило знак еще раз. Делало оно это как-то неуверенно, словно не знало, означает ли это что-нибудь для людей. Откуда-то из недр земли донесся низкий, гулкий удар, повторился еще раз и стих. Рамон огляделся по сторонам. Инопланетянин повторил жест.

— Хочешь, чтобы я подошел к тебе? — спросил Рамон. Огромный нос инопланетянина дернулся, перья на голове поднялись и опали. Странное движение повторилось еще раз. Рамону вдруг вспомнился журналист, прилетевший на Сан-Паулу с Кийяке, — тот не знал по-испански ни одного слова кроме «gracias».[7] Вот и инопланетянин — на все случаи жизни у него имелся всего один жест.

Инопланетянин отвернулся, сделал несколько неестественно грациозных шагов, потом оглянулся на Рамона и повторил жест. «Иди за мной». Остальные двое продолжали стоять неподвижно, только носы их беспокойно шевелились.

— Меня захватили в плен инопланетяне, слишком глупые, чтобы говорить по-человечески, — заявил Рамон, переполняясь бравадой и злостью. — Эй ты, pendejo! Какого хрена я должен идти с тобой, а? Назови хоть один повод!

Инопланетянин застыл. Рамон сплюнул на пол, и слюна исчезла, стоило ей коснуться черной, похожей на язык платформы. Рамон брезгливо поморщился: вообще-то ему ничего не оставалось, кроме как идти за инопланетянином. Он медленно двинулся вперед, неуверенно ступая по неожиданно влажной, мягкой поверхности, подававшейся под ногами, настороженно оглядываясь по сторонам, пытаясь определить, бежать ему или нет. Бежать? Куда? Тем более что хотя бы часть предметов, висевших на поясах у инопланетян, наверняка представляла собой оружие…

В каменной стене перед ними обнаружился проем; инопланетянин оглянулся, повторил свой жест и скрылся в этом проеме.

Пытаясь держаться нагишом словно в одежде с царского плеча, Рамон следом за инопланетянином шагнул в темноту. Остальные двое не отставали от них ни на шаг.

Глава 6

Подробности того, как его вели, Рамону запомнились смутно. Они шли по туннелям, ширины и высоты которых едва хватало, чтобы пропускать инопланетян. Пол туннелей то повышался, то понижался, и они поворачивали то вправо, то влево; временами казалось, что они двигаются в обратном направлении. От каменных стен исходил слабый свет, которого хватало ровно на то, чтобы видеть, куда ступаешь. На своих провожатых Рамон не оглядывался, но нервы его были натянуты как струна.

Здесь, в самом чреве горы, царила гнетущая тишина, хотя время от времени сквозь каменную толщу доносилось какое-то уханье. Рамону казалось, так могут звучать голоса проклятых душ, взывающих к далекому бесстрастному божеству. Порой они проходили мимо коридоров, в которых виднелся свет и наблюдалась какая-то активность, или помещений, полных стрекота и запахов гнили. Одни освещались злобным красным светом, другие синим или зеленым, некоторые и вовсе оставались черными, и только дорога, по которой они шли, светилась неярким серебром. В одном помещении они задержались на несколько долгих мгновений; судя по тому, как дернулся у Рамона желудок, это был лифт.

Каждое помещение казалось причудливее предыдущего. В одном, в центре колыхавшейся как медуза лужи светящейся голубой слизи лежали существа, напоминавшие пауков-переростков. Другое помещение с высоким сводчатым потолком буквально кишело инопланетянами, хлопотавшими над какими-то непонятными предметами. Какие-то из объектов скорее всего были компьютерами, какие-то — другими машинами, хотя большая часть их имела настолько причудливые очертания, что они фиксировались в мозгу бесформенными пятнами, дикими сплавами цвета, вспышек и теней. В дальнем углу пещеры работали два пришельца — похожие на троих его спутников, но огромные, ростом футов пятнадцать, если не двадцать. В том углу царил полумрак, но Рамон разглядел, что они укладывают в штабель нечто, похожее на секции огромных сот. Двигались они с наводящей ужас, какой-то замедленной грацией — так двигаются в старых фильмах ужасов динозавры. В стороне от них инопланетянин поменьше гнал вниз по напоминающей лестницу осыпи камней стаю существ, более всего походивших на губчатых тянучек. Сходство с пастухом усугублялось длинным черным стержнем, которым тот время от времени подгонял свое стадо.

Это уже был перебор. Рассудок Рамона просто не успевал переваривать всего, что он видел. Кошмарная прогулка превратилась в последовательность одинаково лишенных объяснения картин. Из стены высовывалось вдруг длинное серое щупальце, как бы невзначай гладило идущего перед ним инопланетянина и, бессильно упав на пол, втягивалось обратно. В ноздри вдруг ударял запах кардамона, жареного лука и спиртного, а потом исчезал, словно его и не было. Гулкие удары, которые он слышал едва ли не с самого начала, повторялись с неправильными интервалами, но каким-то образом Рамон мог предугадывать начало очередной серии.

В связывавших пещеры туннелях царили темнота и тишина. Спина возглавлявшего процессию инопланетянина неясно белела в исходившем от камней свечении, и на мгновение Рамону показалось, что отметины на его теле шевелятся, меняя очертания — так, словно это были живые существа. Он оступился и в попытке удержаться на ногах инстинктивно схватился за руку инопланетянина. Кожа у того оказалась теплой и сухой, на ощупь она напоминала змеиную. В тесном пространстве туннеля Рамон чувствовал запах инопланетянина: тяжелый, мускусный, вроде оливкового масла, скорее странный, нежели неприятный. Тот не оглянулся, не задержался и не издал ни звука. Все трое продолжали идти вперед, не сбавляя шага, и Рамону оставалось только следовать за ними — если он, конечно, не хотел остаться один в этой морозной черноте нечеловеческого лабиринта.

Наконец они остановились в еще одном причудливо освещенном помещении — так неожиданно, что Рамон едва не налетел на спину шедшего перед ним инопланетянина. Что-то неуловимое человеческому взгляду, но все-таки неправильное ощущалось в размерах и пропорциях помещения: в плане оно представляло собой скорее ромб, а не прямоугольник, пол чуть отклонялся от горизонтали, потолок — тоже, только под другим углом, высота отличалась от других помещений, и все здесь было какое-то не такое, от чего Рамон испытал приступ тошнотворного головокружения. Освещение показалось ему слишком ярким и слишком холодным, и все помещение наполнял шепчущий шелест тональности, едва воспринимаемой человеческим ухом.

Совершенно очевидно, что это место создавалось не людьми и не для людей. Едва оказавшись здесь, он обратил внимание, что стены кишели движущимися картинками — словно тонкая масляная пленка стекала с потолка на пол, неся с собой поток непрестанно менявшихся изображений: деревьев, гор, звезд, крошечных неземных лиц, которые, казалось, недобро смотрели на Рамона из этого сползавшего по стене хаоса.

Возглавлявший процессию инопланетянин жестом приказал ему пройти вперед. Рамон неловко, чуть наклонившись набок, чтобы компенсировать уклон пола, пересек помещение; каждый шаг он делал осторожно, словно ожидая, что пол провалится под его ногами или, наоборот, встанет дыбом.

В центре помещения обнаружилась глубокая, абсолютно круглая яма… нет, скорее ниша, облицованная металлом, и в ней сидел еще один инопланетянин.

Он оказался даже выше Рамоновых провожатых и на порядок толще их: в диаметре нижняя часть его торса была в четыре, если не в пять раз больше остальных. Размерами торса и перьев он тоже превосходил остальных. Кожа его показалась Рамону абсолютно белой, напрочь лишенной каких-либо отметин. Белая от возраста? Или выкрашенная как знак какого-то неведомого отличия? А может, он принадлежал к другой расе? Трудно сказать, но когда взгляд его глаз обратился вверх, на Рамона, того буквально встряхнуло, столько силы и непререкаемой власти оказалось в этом взгляде. Еще одно потрясение Рамон испытал, заметив, что это существо физически связано со своей нишей — что-то вроде тросов или кабелей тянулось из его тела и исчезало в гладких металлических стенках ямы, образуя причудливую паутину. Некоторые из этих кабелей были черными, матовыми, другие — блестящими, красными, серыми или коричневыми, и они медленно, ритмично пульсировали, словно жили своей жизнью.

Жаркие оранжевые глаза всматривались в него. Рамон остро ощущал свою наготу, но не мог позволить себе выказать смущения перед этим инопланетянином. Огромная серая голова пошевелилась.

— Существительное, — произнес инопланетянин. — Форма глагола. Прилагательное. Местоимение. Самоидентификация.

Рамон уставился на инопланетянина, надеясь, что удивление не слишком уж отражается на его лице. Тот говорил по-испански (Рамон мог еще изъясняться немного по-английски, по-португальски и по-французски, не говоря уже о португлийском, ублюдочном наречии, на котором изъяснялись большинство жителей колонии) и довольно чисто, хотя голос звучал как-то ржаво, железно, словно говорила машина. Как, черт подери, он научился говорить по-человечески?

— Что за херню ты несешь? — поинтересовался Рамон. — Господи Иисусе, да что вам от меня нужно?

— Идиоматическая вульгарность. Религиозный страх, — произнес инопланетянин. — Не продолжаемо, — добавил он с чем-то, похожим на разочарование. Огромное существо поерзало, потревожив паутину проводов и тросов. Распухший живот его, казалось, жил собственной жизнью.

Рамон почувствовал, что закипает.

— Что вам от меня нужно?

— Ты человек, — сообщило чудище.

— Ну да, мать твою. Человек. А ты думал что?

— У тебя отсутствует таткройд. Ты текучее существо. Твоя природа опасна и имеет склонность к ойбр!

Рамон сплюнул на пол. Надменность этого резкого, не привыкшего к человеческой речи голоса, ровный взгляд оранжевых, немигающих глаз взбесили его. В минуты стресса — когда он по пьяни проспорил свой первый фургон, или когда Лианна окончательно его бросила, или когда Елена угрожала выставить его на улицу — его вспыльчивый характер ни разу не подводил его. Вот и теперь гнев разгорелся в нем, добавив уверенности.

— Да что вы за твари такие? — поинтересовался он. — Откуда взялись? С этой планеты? Еще откуда-то? И что вы, по-вашему, делаете, удерживая меня здесь против моей воли? И кстати, как насчет моего фургона, а? Кто мне новый достанет?

Внезапно до него самого дошла вся абсурдность ситуации. Вот он стоит в улье этих инопланетян, в самом сердце горы, окруженный демонами… и собачится с ними насчет своего фургона! Ему пришлось сделать над собой усилие, чтобы не расхохотаться: он боялся, что стоит только начать, и он уже не остановится.

Инопланетянин продолжал молча смотреть на него.

— Хочешь говорить со мной, говори по делу! — рявкнул Рамон. Злость придала ему ощущения силы и властности, хотя он сам понимал, что это не совсем так. Впрочем, любая мелочь, способная удержать его рассудок, была сейчас на вес золота. — Не нравится, кто я такой — покажите мне дорогу прочь из этой вашей сраной задницы!

Похоже, огромному бледному инопланетянину потребовалось некоторое время, чтобы вникнуть в его слова. Хобот его приподнялся, словно принюхиваясь к далеким запахам.

— Это звуки, не слова, — произнес инопланетянин после долгой паузы. — Диссонанс, не укладывающийся в правильное течение. Ты не должен говорить бессмысленными звуками, если не хочешь, чтобы тебя исправили.

Рамон поежился и отвернулся; гнев его погас так же быстро, как разгорелся, и теперь он ощущал себя только уставшим, замерзшим, униженным непрошибаемостью инопланетянина.

— Что вы от меня хотите? — устало спросил он.

— Мы не «хотим» ничего, — произнес инопланетянин. — Твои слова вновь лежат вне путей реальности. У тебя имеется функция, следовательно, ты существуешь. Ты осуществляешь эту функцию, поскольку это есть твое предназначение, твой таткройд. «Желания» не имеют к этому никакого отношения: все это поток неизбежности. Ты человек. Тебе положено течь по руслам, по которым течет человек. Поскольку он един с тобой, наш путь к нему будет чист. Ты осуществишь свою функцию.

По мере того, как это существо говорило, речь его делалась все чище, словно каждое слово продвигало его в изучении человеческого языка. «Интересно, — подумал Рамон, — долго мне еще придется говорить с ним, прежде чем он обучится мексиканскому акценту и начнет сквернословить?»

— А если я не буду функционировать так, как вам хочется? — поинтересовался Рамон.

Инопланетянин снова помолчал, словно вопрос этот его озадачил.

— Ты живешь, — произнес он наконец. — Следовательно, ты осуществляешь свою функцию. Не функционируя, ты не можешь существовать. Существуя и не существуя одновременно, ты сделался бы парадоксом, ойбр, нарушением потока. Ойбр недопустим. Для восстановления сбалансированного потока будет необходимо отменить иллюзию твоего существования.

Что ж, по крайней мере это прояснилось в достаточной степени, подумал Рамон, чувствуя, как покрывается гусиной кожей.

— И какую функцию я должен осуществить? — спросил он, тщательно выбирая слова.

Оранжевые глаза снова обожгли его взглядом.

— Имей в виду, — предостерег инопланетянин, — мы не можем не интерпретировать твой таткройд к тебе как знак того, что ты склоняешься к ойбр. Но мы даруем тебе разрешение, ибо ты не совсем правильное существо. Слушай: от нас бежал человек. Три дня назад он бежал от нас, и мы не в состоянии отыскать его. Своим поступком он продемонстрировал, что он ойбр, а следовательно, доказал, что он не существует. Иллюзию его существования необходимо упразднить. Этому человеку нельзя позволить достичь человеческого поселения, рассказать другим людям о нашем существовании. Если ему удастся это сделать, это войдет в противоречие с нашим таткройд. Подобное противоречие есть гэссу, откровенный парадокс. Поэтому ты отыщешь его и упразднишь его с целью восстановления сбалансированного потока.

— Как это мне отыскать его, если этого не удалось вам?

— Ты человек. Ты тот же человек. Ты его найдешь.

— Но он может уже быть где угодно! — возмутился Рамон.

— Тот путь, которым пошел бы ты и которым пошел бы он, — один путь. Ты пойдешь так, как пошел он, и ты найдешь его.

Рамон обдумал эти слова.

— Значит, вы хотите сказать, кто-то там обнаружил вас и удрал, а вы теперь хотите, чтобы я помог вам поймать его прежде, чем он вернется к цивилизации? Вы хотите, чтобы я выследил его для вас? Вы это хотите сказать?

Существо в паутине немного подумало.

— Да, — произнесло оно.

— И какого хрена мне это делать?

Гулкий, наводящий ужас, громовой удар снова донесся откуда-то из недр планеты. Рамону напомнили, где он находится и с какого рода существом разговаривает. Голова на мгновение закружилась, но огромный инопланетянин, похоже, не заметил его смятения.

— Ты насыщен предназначением, — терпеливо произнес тот. — Твое сердце бьется. Ты обмениваешься газами с окружением. Ты осуществляешь это ради цели. Существовать, но существовать без предназначения — парадокс. Твой язык способен отображать иллюзорные состояния. Твое предназначение — помочь в определении местонахождения человека. Если ты существуешь без предназначения, иллюзию твоего существования придется прекратить.

Ну, подумал Рамон, это достаточно ясно. Выследить или умереть. Ответ напрашивался сам собой. Он будет лгать. У него нет ни малейшего намерения играть барашка-подманка для этих демонов, но, похоже, иного пути выбраться из этой расположенной в недрах горы задницы у него нет. Если он сможет выбраться отсюда на воздух, у него появится по крайней мере надежда. Тут в голову ему пришла еще одна мысль, и он похолодел.

— Как долго вы меня здесь продержали? — спросил он. — Там, снаружи, хоть лето еще? Потому как выслеживать какого-то гребаного психа зимой — дело бесполезное.

Существо молчало. Рамон нетерпеливо переминался с ноги на ногу. Если за то время, что он провел в темноте, сменилось время года, побег от инопланетян будет равносилен самоубийству. Непогода убьет его не менее успешно, чем нож под ребро.

— Так сколько я лежал в этой вашей гребаной ванне?

— Три дня, — невозмутимо ответило существо.

Рамон испытал смешанное чувство облегчения и страха — сильнее, чем он ожидал.

— Этот человек, которого вы хотите выследить. Он все это время в бегах? Все время, что я находился здесь?

Инопланетянин помедлил, прежде чем ответить.

— Да, — отозвался он наконец своим низким, хриплым голосом.

В этой северной глуши такое никак не могло быть случайным совпадением. Рамона преследовали. Какой-то чертов бедолага из полиции забрался так далеко на север в поисках убийцы европейца, а вместо этого наткнулся на адское гнездо. Рамон невольно представил себе эту картину: коп из Диеготауна, а может, один из агентов губернаторской охранки высмотрел с воздуха лагерь Рамона, а приблизившись, обнаружил там только выгоревшую землю, искореженный пластик и этих монстров, вылетающих из обнаженной им металлической стены. Успел ли он передать сигнал бедствия? Спутники не принимают сигналов с этой широты, но у полиции наверняка есть коротковолновые передатчики. Интересно, а полицейский фургон эти монстры тоже уничтожили, как в свое время Рамонов?

Всю свою жизнь Рамон провел в бедности, поэтому присущий всем беднякам страх перед полицией въелся в него накрепко. Одной мысли о том, что копы подобрались к нему так близко, что напоролись на тех же пришельцев, хватило, чтобы во рту появился неприятный медный привкус страха. Однако умом он понимал, что полиция — лучшая для него надежда. В безнадежных ситуациях вроде той, в которой он оказался, обрадуешься помощи даже тех, кого обыкновенно чураешься как огня. Если сигнал дошел хотя бы до Прыжка Скрипача, можно рассчитывать на помощь. И полиции, и вооруженных сил колонии. Рамону оставалось надеяться только на то, что скрываться от погони его преследователь умеет не хуже, чем догонять.

Но допустим, кавалерия подоспеет вовремя и освободит Рамона. Что дальше? Он убил европейца. Остыл ли с тех пор губернатор, или все еще жаждет видеть Рамона повешенным? Может, обнаружение вражьего гнезда подарит Рамону надежду на амнистию? Черт, ну и положеньице: между самим дьяволом и морской пучиной…

— Ладно, — сказал Рамон. — Если вам нужно найти этого парня, я вам его найду. Он мне не друг. — Он задумчиво потер подбородок. Пожалуй, не стоит идти на попятный с такой легкостью. Даже такие дикие чудики, как эти, могут заподозрить неладное. — Но если я сделаю это для вас, — продолжал он, хитро прищурившись, — что я с этого буду иметь?

Инопланетянин смотрел на него так долго, что Рамон начал беспокоиться, не переиграл ли.

— Ты ненадежное и противоречивое создание. В тебе может проявиться ойбр. Мы проследим, чтобы этого не случилось, сопровождая тебя.

— Вы? Вы все?

— Мы. Не мы. Твой язык текуч, он допускает несуществующие понятия. Мы выделим часть целого. Маннек пожертвует собой, чтобы поддержать течение. Маннек — это мы, но не мы. Маннек будет сопровождать тебя и следить за тобой. С его помощью твой таткройд будет сохранен.

Что ж, мысль о том, что инопланетяне отпустят его в леса одного, была слишком хороша, чтобы оказаться верной. Но и то, что охранять его будет один-единственный инопланетянин, уже везение. Убежать от двух или трех таких тварей почти нереально. То есть совсем нереально. А вот от одного…

Инопланетянин, возглавлявший их шествие сюда, бесшумно придвинулся вплотную к Рамону. Это выглядело зловеще — не может такая туша перемещаться так бесшумно.

— Маннек, да? — обратился к нему Рамон. — Тебя зовут Маннек? А меня — Рамон Эспехо.

Рамон еще размышлял, не предложить ли Маннеку рукопожатие, когда тот взял его за плечи, с легкостью, как куклу, поднял в воздух и продолжал держать на уровне своего лица. Рамон инстинктивно сопротивлялся — опыт бесчисленных уличных потасовок разом вернулся к нему, — однако с таким же успехом он мог бы сопротивляться океанскому приливу. Маннек даже не шелохнулся.

Из ямы высунулась белая змея.

Рамон смотрел на нее с зачарованным ужасом. Умом он понимал, что это какой-то кабель: на конце его виднелись два оголенных провода. Однако двигался тот с таким изяществом, что Рамон не мог думать о нем иначе, чем о бледной, зловещей кобре. Кабель высунулся настолько, что конец его находился на уровне глаз Рамона, и медленно покачивался из стороны в сторону, нацелившись на него. Казалось, змея принюхивается в поисках добычи. Потом она дернулась в его сторону.

Рамон совершил еще одну отчаянную попытку вырваться, но Маннек без видимого усилия вернул его в прежнее положение. Когда кабель-змея приблизился вплотную, Рамон увидел, что она ритмично пульсирует, а два оголенных проводка на ее конце вибрируют наподобие раздвоенного змеиного языка. По коже побежали мурашки, все внутри болезненно сжалось. Он с особенной остротой ощутил свою наготу — он висел в воздухе беззащитный, выставив врагу все уязвимые места своего тела.

— Я все сделаю! — взвизгнул он. — Я же сказал, что сделаю! Вам не надо меня принуждать! Я вам помогу!

Конец кабеля коснулся его шеи у самого основания, между ключиц.

Словно чьи-то мертвые губы коснулись кожи Рамона. Он ощутил двойной болезненный укол, и его пронзило насквозь ледяным холодом. Странная волна пробежала по телу в одну, потом в другую сторону: как будто кто-то проводил по его нервам кончиком пера. Зрение на мгновение померкло, потом вернулось. Маннек опустил его на землю.

Конец кабеля уходил теперь в его шею. Борясь с тошнотой, Рамон поднял руку и осторожно ощупал его. Кабель оказался теплым на ощупь, напоминающим человеческую плоть, и дернулся в его руках. Он нерешительно потянул кабель, потом дернул сильнее. Кожа на шее болезненно напряглась. Кабель прирос к Рамоновой плоти, и оторвать его было бы не легче, чем, скажем, собственный нос. Кабель дернулся еще раз, и Рамон сообразил, что тот пульсирует в ритм биению его сердца. На глазах у Рамона кабель медленно темнел, словно наполняясь кровью.

И еще он с ужасом увидел, что второй конец кабеля каким-то образом прирос к инопланетянину, продолжавшему его удерживать, уходя тому в правое запястье. К Маннеку. Он оказался на поводке. Охотничий пес демонов.

— Сахаил не причинит тебе боли, — заявило существо в яме, словно ощущая его тревогу, но даже не пытаясь понять ее до конца, — он только поможет разрешить твои противоречия. Тебе стоило бы радоваться этому. Он защитит тебя от ойбр. Стоит тебе проявить ойбр, и тебя поправят. Вот так.

Рамон вдруг обнаружил, что лежит на полу, хотя не помнил, как падал. Теперь, когда боль схлынула, он мог осознать: боли сильнее этой он не испытывал еще ни разу в жизни. Так пловец оглядывается на волну, только что прокатившуюся у него над головой. Он не помнил, как кричал, но горло саднило, и эхо его воплей, казалось, еще гуляло между каменных стен. Рамон перевел дух, а потом его вырвало. Он понимал, что сделает все, что от него потребуют, только бы это не повторилось — почти все, что угодно. В первый раз с момента как он проснулся в темноте, Рамон Эспехо испытал настоящий стыд.

Я убью вас всех, подумал Рамон. Найду способ выдернуть эту штуковину из моей шеи, а потом вернусь и убью вас всех.

— Учись, — произнес бледный инопланетянин. — Исправляй свой ойбр, и даже такое текучее создание, как ты, сумеет достичь понятия или даже осознанного сотрудничества.

До Рамона не сразу дошло, что эта тарабарщина отпускает его. Жесткое, но не лишенное благих целей наставление, угрозы адского огня, обещание блаженного упокоения, а потом иди и не греши. Этот сукин сын оказался миссионером!

Маннек поднял Рамона на ноги и подтолкнул его к выходу из помещения. Пульсирующий поводок — сахаил — сделался короче, прилаживаясь к расстоянию между ними. Маннек издал звук, которого Рамон не сумел понять, и быстро пошел вперед. Сахаил тянул Рамона за горло, и ему ничего не оставалось, как поспешить следом — ни дать ни взять поспевающая за хозяином собачка.

И ты, mi amigo,[8] подумал Рамон, глядя на бесстрастную спину Маннека, ты умрешь самым первым.

Глава 7

Они возвращались теми же, а может, другими туннелями, проходя пещеру за пещерой сквозь ритмичные шумы, глубокие тени и ослепительный голубой свет. Рамон переставлял ноги механически, словно ноги принадлежали не ему, а кому-то другому или вообще какой-то машине. Маннек тянул его вперед за приросший к шее поводок. Холодный пещерный воздух высасывал из тела остатки тепла, и даже ходьбы недоставало, чтобы согреть его.

Зато никто не мешал ему думать, искать хоть какую-то надежду.

Сколько времени пройдет, прежде чем Елена обнаружит его отсутствие? Несколько месяцев, не меньше. А может, она решит, что он снова бросил ее, улетел без нее в Нуэво-Жанейро, чтобы не делиться прибылью. Или что по пьяни спутался с другой женщиной. В общем, вместо того чтобы искать его, она скорее ударится в ярость и в отместку будет трахаться с каким-нибудь волосатым старателем из бара. Мануэль Гриэго тоже ожидает, что он проведет в поле не меньше трех недель или месяца. Рамон мысленно обматерил себя за свои разглагольствования насчет охоты и рыбалки в Сьерра-Хуэсо. Мануэль запросто может решить, что он вообще не собирается возвращаться, особенно если заподозрил (а он обыкновенно склонен к подозрительности), что Рамон знал о том, что его ищет полиция.

Единственные, кто будет искать его — это копы, да и то лишь затем, чтобы повесить.

Никто не придет. Вот она, правда. Всю свою жизнь он жил по собственным законам — только по собственным законам — и теперь расплачивается за это. Он предоставлен самому себе в сотнях миль от ближайшего людского поселения, плененный, взятый в рабство.

Если он хочет выбраться из этого положения живым, придется полагаться только на себя.

Маннек дернул за сахаил, и Рамон поднял взгляд, только сейчас заметив, что они остановились. Инопланетное существо сунуло ему в руки сверток. Одежду.

Одежда состояла из накидки, напоминавшей скорее домашний халат или широкий плащ, и шлепанцев на толстой подошве; все было выполнено из странного неяркого материала. Рамон натянул ее непослушными от холода пальцами. Инопланетяне явно не привыкли шить для землян: одежда сидела неряшливо, но по крайней мере давала хоть какую-то защиту от холода. Только прикрыв наготу и начав понемногу согреваться, Рамон сообразил, что лязгает зубами от холода.

По ярко освещенному коридору Маннек провел его в еще одно большое сводчатое помещение. Весь пол здесь был покрыт существами, размером и цветом напоминавшими тлей; они сталкивались друг с другом и натыкались на его ноги, и высокие мелодичные голоса их напоминали тарабарский хор. В центре помещения стоял белый как кость ящик вроде того, что уничтожил его фургон. Подойдя ближе, Рамон увидел, что ящик не сплошной. Поверхности его состояли из паутины тончайших нитей с белыми и кремовыми чешуйками — нити раздвинулись, пропуская их внутрь, и сомкнулись за их спиной.

Интерьер ящика тоже не отличался замысловатостью: широкая низкая скамья, явно рассчитанная на бочкообразное тело Маннека, и еще небольшая приступочка у стенки, на которой и разместился, поджав колени к груди, Рамон.

В усталом оцепенении Рамон смотрел на то, как Маннек готовит ящик к работе, перебирая длинными, тонкими пальцами по подобию пульта. Какое-то болезненное безразличие охватило его — наверное, начинали сказываться усталость и потрясение, а может, это кончалось действие инъекций — глюкозы, адреналина, или чего там еще ему вкололи. Он устал — так устал, как не уставал еще никогда прежде. Он едва не упал, но Маннек успел подхватить его, как младенца, поднял и положил на место у стенки ящика. Рамон попытался встать — Маннек схватил его за руки, завел за спину и связал чем-то вроде веревки. Потом проделал то же самое с ногами Рамона, отвернулся и уселся обратно. Нажал пальцем на какую-то пластину, и ящик плавно взмыл в воздух.

От ускорения голова Рамона неудобно запрокинулась. Несмотря на весь ужас происходящего, он понял, что не в силах больше бодрствовать. Ящик поднимался к сводчатому потолку пещеры, а глаза его слипались, словно перегрузка давила на веки, заставляя их сомкнуться. Скала над головой отворилась.

Уже проваливаясь в мельтешащее белым снегом беспамятство, Рамон успел увидеть в открывшееся отверстие одинокую бледную звезду.

Его разбудил морозный ветер. Он с трудом сел. Ящик дернулся влево, и он понял, что смотрит в щели между нитями паутины. По сторонам раскинулся воздушный океан; внизу мелькали верхушки деревьев. Ящик резко швырнуло в другую сторону, и темнеющее вечернее небо пошло кругом, превратив бледные, только-только прорезавшиеся звезды в черточки света.

Они выровнялись. Маннек сидел за пультом управления, неколебимый как изваяние, только перья на голове трепыхались под напором ветра. Вряд ли он потерял сознание дольше, чем на пару секунд, сообразил Рамон: за спиной у них темнела громада горы, в которой обитали инопланетяне, хотя отверстие выхода уже затянулось; внизу под ними виднелся тот самый склон, на котором его поймали. Пока они скользили вдоль склона, небо темнело на глазах. Солнце ушло за горизонт всего пару минут назад, оставив за собой слабый красный отсвет там, где земля сходилась с воздухом. Остальная часть небосклона окрасилась в темно-синий, серый и чернильно-черный цвета. Ощетинившись древесными кронами, горный склон стремительно надвигался на них. Слишком быстро! Сейчас они разо…

Они мягко, как перышко, бесшумно коснулись земли в самом центре горной долины. Маннек выключил аппарат. Темнота поглотила их, окружив недобрыми, хищными вечерними шумами. Маннек подхватил Рамона, будто тряпичную куклу, вынес из ящика и опустил на землю в нескольких футах от аппарата.

Рамон невольно застонал, и ему самому сделалось неловко, так громко это вышло. Руки его оставались связаны за спиной, и лежать на них было исключительно больно. Он перекатился на живот. Земля обожгла его таким холодом, что это казалось почти приятно, и даже в полубессознательном состоянии Рамон понял: это означает смерть. Он извивался и крутился, и в конце концов ему удалось завернуться в длинный плащ, который ему дали, и тот оказался неожиданно теплым. Он уснул бы сейчас, несмотря на боль и неудобства, но в глаза ему ударил свет, которого в это время суток не полагалось, и он снова открыл веки.

Поначалу свет показался ему ослепительным, но то ли глаза быстро привыкли к нему, то ли свет сам померк. Маннек вынес что-то из своего ящика — небольшой шар на длинном металлическом стержне, который воткнул острым концом в землю, и шар этот сиял голубоватым светом, ритмично испуская волны тепла. Маннек обошел шар — сахаил заметно укорачивался с каждым шагом — и медленно направился в его сторону. Только теперь, глядя на приближавшегося Маннека, на влажный блеск его оранжевых глаз, на шевеления его длинного носа, на беспокойно поворачивавшуюся из стороны в сторону голову на короткой шее, на сутулившиеся при ходьбе плечи, слыша его хриплое дыхание, — только теперь Рамон окончательно осознал тот факт, что он пленник этого чудища и что в этой глуши он целиком и полностью зависит от его милосердия.

Эта нехитрая мысль поразила Рамона с такой силой, что он почувствовал, как кровь отхлынула от лица, и пока он отчаянно, тщетно пытался отползти, укрыться от своего конвоира, сознание вновь стало ускользать от него, и он чувствовал, как проваливается во тьму.

Инопланетянин стоял над ним огромным изваянием, а может, чудовищным бобовым стеблем из сказки, и даже сквозь застилавшую глаза снежную пелену Рамон видел, как пылают оранжевыми солнцами его глаза. Это было последнее, что Рамон увидел, прежде чем снег окончательно заволок его зрение, завалил лицо и скрыл весь остальной мир.

Утро превратилось в сплошную боль. Он уснул на спине и рук не чувствовал совсем. Все тело болело так, словно его молотили дубинками. Инопланетянин снова стоял над ним… а может, он так и простоял всю ночь, жуткий, неутомимый, бессонный. Первым, что увидел Рамон поутру сквозь багровую пелену боли, было лицо инопланетянина: длинный, беспрестанно дергающийся черный нос с синими и оранжевыми отметинами, шевелящиеся на ветру перья, напомнившие усики какого-то огромного насекомого.

Я убью тебя, снова подумал Рамон. Особой злобы он не ощущал. Это была всего лишь спокойная констатация. Рано или поздно убью.

Маннек поднял Рамона на ноги и отпустил, но ноги отказывались повиноваться, и он тут же повалился обратно на землю. Маннек снова поднял его, и Рамон снова упал.

Когда Маннек потянулся поднять его в третий раз, Рамон не выдержал.

— Убей меня! — взвизгнул он. — Почему ты меня просто не убьешь? — Извиваясь как червяк, он отполз от руки Маннека. — Возьми да убей прямо сейчас!

Маннек остановился. Голова его склонилась набок, и он забавно, по-птичьи уставился на Рамона. Горящие оранжевые глаза, не моргая, буравили его взглядом.

— Мне нужно поесть, — продолжал Рамон уже более рассудительным тоном. — Мне нужна вода. Мне нужен отдых. Я не могу пользоваться ни руками, ни ногами, пока они связаны вот так. Я и стоять-то не могу, не то чтобы идти! — Он начал снова повышать тон, но ничего не мог с собой поделать. — Слушай, puto,[9] мне отлить надо, понимаешь? Я человек, не машина какая-нибудь! — Отчаянным усилием он ухитрился встать на колени и стоял так в грязи, покачиваясь. — Это что, тоже ойбр? А? Отлично! Вот и убей меня за это! Я так не могу!

Долгое мгновение человек и инопланетянин молча взирали друг на друга. Рамон, утомленный вспышкой гнева, жадно глотал воздух. Маннек внимательно смотрел на него, подергивая хоботом.

— Ты обладаешь ретехуу?

— Откуда мне, черт подери, знать? — прохрипел Рамон пересохшим горлом. — Что это, твою мать, такое? — Он как мог выпрямился и свирепо уставился на инопланетянина.

— Ты обладаешь ретехуу, — повторил инопланетянин, только на сей раз это прозвучало не вопросом, а утверждением. Он сделал быстрый шаг вперед, и Рамон дернулся, вдруг испугавшись того, что его мольбы о смерти сейчас и удовлетворят. Однако вместо этого Маннек освободил его.

Поначалу он совершенно не чувствовал ни рук, ни ног, словно вместо них торчали сухие деревяшки. Чувства возвращались постепенно, и не самые приятные: руки и ноги жгло как от мороза. Рамон стоически терпел боль, не издавая ни звука, но Маннек, должно быть, заметил и правильно интерпретировал внезапную бледность его кожи, поскольку наклонился и принялся массировать Рамону конечности. Рамон поежился от его прикосновений: снова припомнилась змеиная кожа, сухая, жесткая, теплая. Однако пальцы инопланетянина оказались неожиданно осторожными и ловкими; к затекшим мышцам постепенно возвращалась жизнь, и Рамон обнаружил, что физический контакт с инопланетянином вызывает у него меньше отвращения, чем он предполагал. В конце концов, это унимало боль — спасибо и на том.

— У твоих конечностей неэффективно расположенные сочленения, — заметил Маннек. — Мне бы такая поза не доставила неудобства. — Он завернул руки за спину, потом — под неестественным углом вперед, наглядно иллюстрируя свои слова. Закрыв глаза, Рамон почти мог бы поверить в то, что слушает обычного человека. Маннек говорил по-испански гораздо свободнее того инопланетянина в яме, да и голос его куда меньше напоминал машинную речь. Впрочем, открой Рамон после этого глаза — он снова увидел бы в нескольких дюймах от себя это жуткое неземное лицо, и его, возможно, снова стошнило бы, и уж в любом случае ему пришлось бы заново свыкаться с тем фактом, что он беседует с чудищем.

— Теперь вставай, — сказал Маннек. Он помог Рамону подняться и придерживал его, пока тот, морщась и хромая, прошелся полукругом по поляне, разминая ноги — со стороны это, должно быть, напоминало какой-то дикий ритуальный танец. В конце концов он смог-таки стоять без посторонней помощи, хотя ноги ныли и подкашивались от напряжения.

— Мы потеряли много времени, — произнес Маннек. — Все это время мы могли бы посвятить осуществлению нашего предназначения. — Рамону почти послышался вздох. — Мне не приходилось прежде исполнять подобных функций. Я не догадывался, что ты обладаешь ретехуу, поэтому не принимал в расчет этого фактора. Теперь нам придется из-за этого задерживаться.

До Рамона вдруг дошло, что такое это «ретехуу». Пожалуй, он больше удивился, чем разозлился.

— Ты что, не понял, что я разумен? Ты же видел, как я говорил с той белой тварью в яме!

— Мы присутствовали, но я не был еще интегрирован, — просто ответил Маннек. Больше он ничего объяснять не стал, и Рамону пришлось удовлетвориться этим. — Теперь, когда это произошло, я буду наблюдать за тобой внимательнее. Ты можешь демонстрировать ограничения человеческого течения. Чем больше информации мы получим, тем легче будет предсказать путь человека. — Маннек махнул рукой в сторону долины. — В последний раз его замечали здесь, — произнес он. Голос у него был низкий, гулкий. Рамону послышалось в нем нечто, похожее на сожаление. — Мы начнем здесь.

Рамон огляделся по сторонам. Ну да, совсем рядом виднелись свидетельства того, что кто-то здесь ночевал. Крошечный, едва способный вместить человека шалаш из связанных полосками коры веток. Обложенное камнями кострище с заостренной палкой, на конце которой наверняка что-то обжаривали. Тот, за кем послали в погоню Рамона, явно обладал навыками выживания с минимумом подручных средств. Что ж, тем лучше для него.

Маннек молча стоял у своего летающего ящика; толстый, мясистый шнур сахаила вырастал из его запястья. Рамон выжидающе смотрел на него, не зная, какую стратегию тот выберет. Однако инопланетянин не предпринимал ничего. Последовало несколько минут неловкого молчания, потом Рамон прокашлялся.

— Эй, чудище. Ну вот мы здесь, и чего ты от меня ожидаешь, а?

— Ты человек, — отозвался Маннек. — Веди себя так, как вел бы себя он.

— У него с собой одежда и снаряжение, и он не посажен на поводок, — возразил Рамон.

— Поначалу совпадение будет относительным, — согласился Маннек. — Это ожидаемо. Ты не будешь наказан за это. Твои потребности приведут тебя в соответствующую струю. Этого достаточно.

— Кстати о потребностях… и струе, — хмыкнул Рамон, — мне нужно отлить.

— Можно и так, — сказал Маннек. — Начни с осуществления отлива.

Рамон невольно улыбнулся.

— Тогда постой здесь, пока я буду осуществлять отлив.

— Я буду наблюдать, — возразил Маннек.

— Ты хочешь смотреть, как я буду отливать?

— Мы собираемся изучать лимиты, определяющие возможные пути течения человека. Если этот процесс является неотъемлемой потребностью его существа, я пойму это.

Рамон пожал плечами.

— Тебе повезло, что я не слишком застенчив в таких делах, — буркнул он, направляясь к ближайшему дереву. — Есть люди, которые и капли из себя не выдавят, если на них кто-то смотрит.

Земля под ногами оказалась каменистой, а ноги у Рамона вдруг сделались нежными. Похоже, долгое пребывание в этом инопланетном желе каким-то образом размягчило все его мозоли. Облегчаясь на древесный ствол, он пытался составить представление о поведении инопланетянина. «Лимиты, определяющие пути течения», — говорил тот. Для существа, настолько сосредоточенного на достижении практических результатов, Маннек выказывал прямо-таки странный интерес к физиологическим потребностям Рамона, тем более что процесс мочеиспускания вряд ли представлял практическую ценность с точки зрения поимки беглеца. Впрочем, инопланетянин не догадывался ведь, что связанные за спиной руки причинят Рамону неудобство. Возможно, он нужен этим чудищам для того, чтобы они изучили на его примере людские привычки. То есть он не столько охотничий пес, сколько модель-аналог. Им поможет и то, что он просто человек.

Освободив мочевой пузырь, Рамон постоял еще немного просто так, пользуясь возможностью обдумать стратегию поведения. Отказать инопланетянам он не мог. Одной демонстрации боли, которую может причинить ему поводок, более чем хватило, чтобы убедить его в этом. Впрочем, долгая история человеческого сопротивления имела немало примеров, когда достижение цели требовало всего лишь большего времени и средств.

Не саботаж. Достаточно просто не спешить. Может, Рамон и работает на этих дьяволов, но это не значит, что ему необходимо быть хорошим работником. Ему стоит делать все неторопливо, объясняя все прелести отправления большой и малой нужды, охоты и выслеживания — настолько медленно, насколько допустит это Маннек. Каждый час, потраченный Рамоном впустую, приблизит того полицейского, или кто он там, к цивилизации, а значит, и к помощи ему, Рамону. Как все сложится, когда это наконец произойдет, Рамон не знал.

Он стряхивал пенис вдвое дольше, чем этого требовалось на деле, потом оправил одежду. Маннек двинул своей тяжелой головой, но что это означало, одобрение или брезгливость, Рамон не определил.

— Ты завершил? — спросил Маннек.

— Угу, — кивнул Рамон. — На пока завершил.

— У тебя имеются еще потребности?

— Мне необходимо найти свежей воды для питья, — ответил Рамон. — И чего-нибудь поесть.

— Сложные химические составы, которые можно поглощать с целью поддержания течения и предотвращения остановки функционирования, — кивнул Маннек. — Это меибан. Как ты произведешь это?

— Произведу? Я не собираюсь делать этого. Я это просто поймаю. В процессе охоты. А вы, дьяволы, как это делаете?

— Мы потребляем сложные химические составы. Это э-юфилои. Их производят. Но ойх, который у меня с собой, не способен напитать тебя. Как добываете пищу вы? Я позволю тебе заняться этим для своего обеспечения.

Рамон почесал запястье и пожал плечами.

— Ну, мне нужно убить для этого кого-нибудь. Попробую изготовить пращу, может, удастся убить плоскомеха или дракосойку… только у меня в шее эта гребаная штуковина. Ты не хочешь выдернуть ее из меня — ненадолго, ровно настолько, чтобы я мог показать тебе, как это делается?

Маннек стоял, безответный как дерево.

— По тебе непохоже. Что ж, чудище, тогда придется делать силки. Это займет немного больше времени, но пусть будет так. Пошли.

На самом деле быстрее всего было бы набрать сахарных жуков, как он сделал тогда, вечером. Он видел несколько даже здесь, в лесной тени. Или он мог бы за полчаса насобирать ягод на завтрак; в этих северных краях их можно рвать с деревьев пригоршнями. Прокормиться здесь нетрудно. Аминокислоты, определявшие биосферу Сан-Паулу, почти не отличались от земных. Но это вышло бы слишком просто и позволило бы им раньше перейти к следующей стадии охоты, в чем бы она ни заключалась. Поэтому Рамон не спеша, подробно обучал инопланетянина охоте с помощью силков.

Его снасти, разумеется, погибли вместе с фургоном. Если бы он рассчитывал добыть свой обед с легкостью, мысль об этом разозлила бы его. Однако поскольку в его намерения входило теперь не торопиться, она всего лишь слегка раздражала. В конце концов эти ублюдки лишили его фургона — пусть теперь терпят.

Рамон порылся в подлеске в поисках необходимого материала — гибкой лозы; нескольких длинных палок, достаточно высохших, чтобы ломаться, но не слишком, чтобы они прежде прогнулись немного; местного эквивалента орехов, клейких стеблей, пахших медом и изюмом для наживки. К раздражению своему, он обнаружил, что в кровь изодрал пальцы; этот чертов сироп, в котором его искупали инопланетяне, растворил мозоли и на руках, и теперь пальцы ни черта не годились для настоящей работы. Все это время Маннек молча наблюдал за ним. Рамон обнаружил, что подробно объясняет все свои действия. Надо признаться, безмолвное внимание чудища изрядно действовало ему на нервы. Изготовив силки, Рамон отвел Маннека в сторону, в кусты подождать, пока какой-нибудь ничего не подозревающий зверек угодит в расставленную на него ловушку. Вряд ли это заняло бы много времени: животные в этой глуши наивны, ловушки им незнакомы, поскольку до сих пор люди здесь на них не охотились. Тем не менее Рамон решил тянуть время по возможности дольше, прежде чем проверять силки.

Они спрятались в ветвях. Маннек наблюдал за ним с тем, что больше всего напоминало любопытство, иногда переходившим в нетерпение; впрочем, вполне возможно, это было проявлением эмоций, о которых Рамон не имел ни малейшего представления, равно как не знал их названий.

— Существо-пища придет к тебе, чтобы прекратить существовать? — поинтересовался Маннек с чем-то, похожим на сожаление.

— Не придет, если ты, мать твою, будешь шуметь, — прошипел в ответ Рамон. — Нужно, чтобы он не знал о том, что мы здесь.

— Он не знает? Это нитудои?

— Я не знаю, что это значит, — сказал Рамон.

— Интересно, — произнес Маннек. — Ты понимаешь предназначение и убийство, но не нитудои. Ты раздражающее существо.

— Мне это уже говорили, — хмыкнул Рамон.

— При каких обстоятельствах ты убиваешь?

— Я?

Маннек молчал. Рамон испытал приступ раздражения к существу, мешающему охоте, но тут же напомнил себе, что сам собирался тянуть время. Он вздохнул. Люди убивают по самым разными причинам. Если кто-то собирается убить тебя, ты убиваешь их первым. Или если кто-то трахает твою жену. Или иногда люди настолько бедны, что им приходится грабить других, отнимать деньги силой. Это довольно далеко может зайти. Или кто-то объявляет войну, тогда солдаты идут и убивают друг друга. Или иногда… Иногда ты просто попадаешь не в тот бар и ведешь себя там как cabron,[10] а какой-нибудь ублюдок, услышав это, убивает тебя.

На мгновение он снова оказался в «Эль рей». Он не помнил точно, что именно сказал тогда европеец, с чего все началось. Подробности представлялись ему как сквозь туман, словно это происходило в полузабытом сне. Играл музыкальный автомат, его стальные шарики колотились о шпеньки барабана. И там была женщина с прямыми черными волосами. Значит, дело не в том, сказал тот тип что-нибудь Рамону или не сказал. Этот pendejo не нравился никому. Все с радостью надрали бы ему задницу, просто так вышло, что это сделал Рамон.

Почему ты его убил?

Рамон вздрогнул. Немигающий взгляд Маннека, казалось, смотрит прямо ему в душу, словно вся истина и вся ложь долгой, безрадостной жизни Рамона были написаны у него на лице. Он испытал внезапный приступ стыда.

— Ты объявил войну существу-пище, — пояснил Маннек, и внезапное чувство вины разом прошло. Маннек понимал его не лучше, чем собака — выпуск новостей. Ему стоило значительных усилий удержаться от смеха.

— Нет, — сказал Рамон. — Это просто животное. Мне необходима пища. Оно и есть пища. Это не убийство, это всего лишь охота.

— Существо-пища не убивается?

— Ну ладно. Слушай. Ты убиваешь животных, чтобы съесть их, когда тебе нужна пища, — объяснил Рамон. — И еще, если они трахают твою жену, — добавил он, не удержавшись.

— Я понимаю, — произнес инопланетянин и погрузился в молчание.

Они подождали, пока солнце не поднялось в идеально чистом голубом небе совсем уже высоко. Маннек съел немного своего ойха, который оказался коричневой пастой консистенции патоки с резким уксусным запахом. Рамон чесал шею в том месте, где в его плоть входил сахаил, и старался не обращать внимания на пустоту в желудке. Голод, однако, давал о себе знать все сильнее, так что, несмотря на благие намерения затягивать все насколько возможно, не прошло и двух часов, как он встал и пошел проверить добычу. В силки попались два кузнечика — очень похожие на своих земных аналогов, только теплокровные и вскармливающие потомство из сосков в швах панциря, и одна гордита — пушистое пухлое земноводное, называемое колонистами «маленьким жирным спутником Богородицы». Гордита погибла в мучениях, искусав себя до крови так, что ее шерсть почти сплошь потемнела. Маннек с интересом наблюдал за тем, как Рамон вынимает зверьков из петель.

— Трудно представить, что это имеет отношение к пище, — заметил он. — Почему эти существа задушились ради тебя? Это их таткройд?

— Нет, — отозвался Рамон, увязывая добычу лозой, чтобы ее легче было нести. — Это не их таткройд. Это просто нечто, что с ними случилось. — Он вдруг понял, что смотрит на собственные руки и почему-то вид их беспокоит его. Он тряхнул головой, отбрасывая это ощущение. — А ваш народ не охотится ради пропитания?

— Охота не ради пищи, — бесстрастно ответил Маннек. — Охота на существ вроде этих лишена смысла. Как могут они получить от нее удовольствие? Их мозги слишком малы.

— Мой желудок тоже невелик, но получит удовольствие от них. — Он встал и перекинул связанные тушки через плечо.

— Ты поглотишь этих существ прямо сейчас? — поинтересовался Маннек.

— Сначала их надо приготовить.

— Приготовить?

— Обжечь на огне. Знаешь, что такое огонь?

— Огонь, — повторил Маннек. — Неконтролируемая тепловая реакция. Правильная пища не требует такой подготовки. Ты примитивное существо. Эти этапы требуют времени, которое гораздо целесообразнее потратить на исполнение твоего таткройда. Э-юфилои не взаимодействует с течением.

Рамон пожал плечами.

— Я не могу есть твою пищу, чудище, и этих сырыми тоже не могу есть. — Он осмотрел тушки. — Если ты хочешь, чтобы я исполнял свою функцию, мне нужно разжечь огонь. Помоги мне хвороста набрать.

Вернувшись на поляну, Рамон развел трением огонь и соорудил небольшой костерок. Когда дрова весело затрещали, инопланетянин повернулся к Рамону.

— Тепловая реакция началась, — произнес он. — Что ты будешь делать теперь? Я желаю наблюдать эту функцию — «готовка».

Действительно ли в голосе инопланетянина прозвучала нотка брезгливости? Ему внезапно подумалось, какими странными, должно быть, кажутся его действия Маннеку: поймать и убить животное, содрать его защитную оболочку, удалить внутренние органы, расчленить на куски, изжарить мертвую плоть над огнем, и только потом съесть ее. На мгновение это и ему самому показалось чем-то гротескным, варварским, каким не представлялось никогда прежде. Он уставился на тушку гордиты у себя в руке, потом на саму руку, липкую от темной крови, и слабое ощущение неправильности происходящего, которое он гнал от себя с самого утра, снова усилилось.

— Сначала я должен освежевать их, — решительно произнес он, стряхивая неуютное ощущение. — Потом изжарю.

— Они ведь совсем свежие, разве не так? — спросил Маннек.

Рамон сам удивился собственной улыбке.

— Я должен снять их кожу. И мех. Срезать ножом, понимаешь? Если уж на то пошло, я их шкурки просто выброшу, ясно? Потеря денег, конечно, но кузнечиковым шкуркам все равно грош цена.

Маннек дернул хоботом и потыкал кузнечиков ногой.

— Это представляется неэффективным. Почему ты отрезаешь и выбрасываешь значительную часть пищи?

— Я не питаюсь шерстью.

— А, — протянул Маннек. Он подошел к Рамону и опустился на землю, гротескно согнув ноги задом наперед. — Будет интересно понаблюдать за этой функцией. Продолжай.

— Мне нужен нож, — заявил Рамон. Маннек не сказал ничего. — У того человека наверняка с собой нож.

— Тебе тоже нужен?

— Ну, не могу же я сделать это зубами? — буркнул Рамон. Инопланетянин молча снял с пояса какой-то цилиндр и протянул Рамону. Рамон озадаченно повертел его в руках, Маннек коснулся цилиндра, и тот распрямился в тонкое серебристое лезвие дюймов шести в длину. Рамон взял этот странный нож и начал потрошить гордиту. Узкое, похожее на проволоку лезвие резало плоть как масло. Должно быть, голод заставил Рамона всецело сосредоточиться на этой задаче, поскольку лишь разделавшись с гордитой и взявшись за кузнечика, он сообразил, что такого сделал инопланетянин. Он сам дал ему в руки оружие.

Чудище совершило ошибку. Теперь оно умрет. Адреналин ударил ему в кровь, и Рамону пришлось сделать над собой усилие, чтобы его руки не дрожали от возбуждения. Низко склонившись над тушкой кузнечика, он покосился на Маннека. Похоже, инопланетянин ничего не заметил. Следующий вопрос: куда наносить удар? В туловище — рискованно: он не знал, где у инопланетянина расположены жизненно важные органы, так что разить наверняка не получится. Маннек больше и сильнее его. Стоит поединку затянуться, понимал Рамон, и у него не будет ни малейшего шанса на победу. Все надо проделать быстро. Горло, подумал он, и мысль эта принесла ему такое облегчение, что он разве что не воспарил. Он полоснет ножом по горлу как сможет сильнее, глубже. У этой твари есть рот, и она дышит — значит, там наверняка проходит что-то вроде трахеи. Если удастся перерезать ее, дальше ему останется всего лишь остаться живым на время, достаточное, чтобы инопланетянин захлебнулся собственной кровью. Не слишком верный шанс, но он попробует.

— Посмотри-ка, — произнес он, поднимая тушку гордиты. Лишенная шкурки, плоть ее была нежной, розовой, как сырой тунец. Маннек придвинулся ближе — как и надеялся Рамон, взгляд его сосредоточился на куске мяса в левой руке Рамона, оставив без внимания нож в правой. Головокружительная жажда насилия захлестнула его — как тогда, в переулке за баром в Диеготауне. Чудища не знали, что это существо, которого они поймали, тоже умеет быть монстром! Он выждал, пока Маннек чуть повернет голову набок, чтобы лучше разглядеть гордиту, выставив желтую, покрытую черными пятнами кожу на горле, и тогда он ударил…

Он лежал на спине, глядя в фиолетовое небо. Мышцы живота свело мучительной болью, и он глотал воздух жадно, маленькими глотками. Боль ударила его с силой каменного великанского кулака, расплющила и отшвырнула в сторону. Все произошло слишком быстро, он даже не помнил, что, собственно, произошло, но тело до сих пор болело и дергалось от потрясения. Нож он уронил. Вот дурак, подумал он.

— Интересно, — произнес Маннек. — Зачем ты сделал это. Я не представляю для тебя опасности, поэтому тебе нет необходимости защищаться. Я не гожусь тебе в пищу, поэтому тебе не нужно убивать меня для пропитания. Ты не объявлял мне войны. Я не ходил в этот ваш бар, и денег у меня нет. Я не трахал твоей жены. И тем не менее ты выказываешь побуждение убивать. Какова природа этого побуждения?

Рамон рассмеялся бы, если б мог; все это было слишком смешно, слишком трагично, хоть и достойно его отчаянной вспышки. Он заставил себя сесть. Руки и грудь его перепачкались в крови — оказывается, он катался по освежеванной тушке гордиты.

— Ты… — выдавил из себя Рамон. — Ты знал.

Перья на голове у Маннека вздыбились и снова опали. Непроницаемый оранжевый огонь его глаз чуть померк в мягком свете, просачивавшемся сквозь купол леса.

— Сахаил участвует в твоем течении, — ответил тот. — Он не позволяет твоих действий, вмешивающихся в твой таткройд. Ты не можешь причинить мне вреда никаким образом.

— Получается, ты можешь читать мои мысли.

— Сахаил способен предотвращать действия, представляющие собой ойбр прежде, чем эти действия случатся. Я не понимаю, что значит «читать мысли».

— Ты знаешь, о чем я думаю! Ты знаешь, что я собираюсь делать, прежде, чем я сделаю это.

— Нет. Пить из первых побуждений означает нарушить течение и воздействовать на твою функцию. Только когда твои намерения выражают ойбр, тебя поправляют.

Рамон вытер глаза тыльной стороной руки.

— Значит, ты не можешь сказать, что я думаю, но можешь сказать, что я собираюсь делать?

Маннек молча смотрел на него.

— Каждое движение есть каскад от намерения до действия. Сахаил пьет из верхней части каскада. Намерение действовать предшествует действию, поэтому ты не способен действовать прежде, чем я узнаю о действии, которое ты намерен совершить. Попытки причинить мне вред не могут быть завершены и будут наказываться. Ты действительно примитивен, если не знаешь этого. — Маннек склонил голову набок и всмотрелся в него еще более пристально. — Прошу тебя, вернемся к моему вопросу. Какова природа этого твоего побуждения? Почему ты желал убить меня?

— Потому что человеку положено быть свободным, — прохрипел Рамон, вяло пытаясь оторвать от горла толстый мясистый поводок. — Ты удерживаешь меня в плену!

Инопланетянин склонил голову на другую сторону, словно слова эти ничего для него не значили и буквально прошли мимо его ушей. Маннек легко поднял его и поставил на ноги. К стыду и унижению Рамона, инопланетянин поднял нож и осторожно вложил его ему в руку.

— Продолжай функцию, — сказал Маннек. — Ты резал труп маленького животного.

Рамон медленно поворачивал серебряный цилиндр, качая головой. Его унизили, выбили почву из-под ног. Шансов одолеть эту тварь у него было не больше, чем у новорожденного ребенка в поединке с отцом. Он представлял собой для инопланетянина столь ничтожную угрозу, что тот совершенно беззаботно вручал ему в руки оружие. Рамон испытывал острое желание вонзить этот чертов нож себе в грудь и покончить с унижением, но подавил эту мысль прежде, чем сахаил отреагировал на нее наказанием.

С помощью ножа он заострил еще одну палку, нанизал на нее маленькие тушки и принялся жарить их на костре. Поначалу Рамон держал гордиту и кузнечиков довольно далеко от огня, чтобы они жарились как можно медленнее, но по мере того, как запах мяса щекотал ему ноздри, заставляя рот наполняться слюной, он опускал их все ниже.

Сухое жилистое мясо оказалось вкуснее, чем ему запомнилось — солоноватое, чуть пряное. Обглодав маленькие тушки до тонких желтых костей, он вытер руки о плащ и встал.

— Пошли. Мне нужно найти воду.

— Обожженной плоти недостаточно?

Рамон сплюнул.

— Без еды я могу прожить больше недели, — ответил он. — Оставь меня без воды, и я умру через пару дней.

Маннек встал и позволил Рамону отвести себя через лес к холодному горному ручью, вода которого была белой от пены. Собственно, здесь, на севере, все реки и ручьи питались из ледников, равно как и Рио-Эмбудо, большая река, протекавшая через Прыжок Скрипача. Черпая ледяную воду пригоршней и поднося ее к губам, он представил себе, как отправляет письмо в бутылке, чтобы поток нес ее к цивилизации. В плену у монстров! Спасите! Помогите! С таким же успехом он мог бы рассчитывать на то, чтобы стая хлопышей отнесла его по воздуху прямо в Диеготаун. Что ж, мечтать не запрещается. Он вытер рот рукой и сел на берег.

— Теперь все? — поинтересовался Маннек. — Поглощать мертвую плоть и воду. Исторгать мочу. Это каналы, ограничивающие течение человека?

— Ну, ему необходимо время от времени сбрасывать отходы. Вроде как мочиться, ну типа того. И еще он будет спать.

— Ты тоже сделаешь это, — сказал Маннек.

Рамон поднялся и побрел в направлении лагеря и летающего ящика. Инопланетянин не отставал от него.

— Такими делами управлять нельзя, — объяснил Рамон. — Я не машина какая гребаная, которой нажми кнопку — и она уснет. Такие дела приходят сами по себе. Со временем.

— А сброс отходов?

Рамон испытал приступ злости. Эта тварь — идиот; он порабощен расой тупиц.

— Это тоже случится со временем, — ответил Рамон.

— Тогда мы будем наблюдать со временем, — согласился Маннек.

— Хорошо.

— Пока мы наблюдаем, ты объяснишь, что такое «свободный», — заявил Маннек. Рамон остановился и оглянулся через плечо. Свет падал на кожу инопланетянина пятнами и казалось, будто тот нарядился в камуфляж.

— Ты будешь убивать, чтобы быть свободным, — продолжал Маннек. — Что значит «свободный»?

— Свободный — это тот, у кого из шеи не торчит никаких гребаных штуковин, — буркнул Рамон. — Быть свободным — это делать то, что я хочу, когда я хочу… и не плясать под чью-то гребаную дудку.

— Это такой специальный танец?

— Господи! — взвыл Рамон, поворачиваясь к своему конвоиру. — Свобода — это когда ты живешь, черт подери, сам по себе! Свобода — это когда ты ни перед кем ни за что не отвечаешь! Ни перед боссом, ни перед женщиной, ни перед гребаным губернатором, ни перед его гребаной маленькой армией! Свободный человек сам выбирает себе путь там, где ему угодно, и никто не может встать у него на пути. Никто! Или ты, мать твою, слишком туп, чтобы понять это?

Рамон задыхался словно от бега, щеки горели от притока крови. Обжигающий оранжевый взгляд буравил его. Сахаил дернулся, и на мгновение Рамона охватил страх — предчувствие боли, которая так и не последовала.

— Свободный — это существующий без ограничений?

— Да, — подтвердил Рамон, выбирая слова так, словно он разговаривал с несносным ребенком. — Свободный — это существующий без ограничений.

— И такое возможно? — спросил Маннек.

Мысли и воспоминания мелькнули у Рамона в мозгу. Елена. Те времена, когда ему приходилось перебиваться без спиртного, чтобы заплатить за фургон. Полиция. Европеец.

— Нет, — признался Рамон. — Невозможно. Но ты не человек, если не пытаешься. Пошли. Ты меня не пускаешь. Если ты собираешься и дальше держать меня на этой гребаной штуковине, то хоть не отставай, когда я иду.

Вернувшись в лагерь, Рамон погрузился в молчание, и инопланетянин не возражал против этого. Он и сам казался задумчивым, погруженным в себя — по крайней мере настолько, насколько можно судить по существу с его внешностью. По мере того как день клонился к вечеру, Рамону и в самом деле потребовалось опорожнить кишечник, и то, что это пришлось делать под пристальным наблюдением инопланетянина, показалось ему унизительнее, чем он ожидал.

— Как насчет обеда, а? — поинтересовался он чуть позднее, пытаясь стряхнуть чувство стыда. — Еще пищи? Все равно поздно уже идти куда-нибудь сегодня.

— Ты только что опорожнил свои внутренности, — заметил Маннек. — И хочешь сразу же наполнить их?

— Это и означает жить, — отозвался Рамон. — Жрать и срать, то одно, то другое, и так до самой смерти. Мертвые люди не жрут и не срут, но живым приходится, иначе они скоро станут мертвыми. — Тут в голову ему пришла одна мысль, и он хитро покосился на инопланетянина. — Человеку тоже необходимо есть. Тому человеку, которого вы преследуете. Кстати, заодно узнаешь, как он это будет делать. Покажу тебе, как ловить рыбу.

— Он не будет ставить силков? Как ты раньше?

— Будет, — ответил Рамон. — Только он будет ставить их в воде. Сейчас покажу как.

Стоило инопланетянину понять, что требовалось Рамону, как он охотно помог ему. Они вырезали немного корявое удилище из длинного высохшего побега и привязали к нему — после довольно долгого объяснения, поскольку до Маннека никак не доходило, что именно нужно для этой процедуры — длинный отрезок светлой гибкой проволоки из запасов инопланетянина. Короткий кусок другой, более жесткой проволоки пошел на крючок, а потом Рамон прогулялся вдоль берега, переворачивая камни, пока не нашел жирного оранжевого жука, годного для наживки. Хобот Маннека дернулся с неожиданным интересом, когда Рамон насадил насекомое на крючок.

Рамон выбрал подходящее на вид место на берегу и забросил удочку. Удя рыбу, Рамон время от времени поглядывал на Маннека. Инопланетянин стоял и смотрел на воду. При всем нетерпении, которое тот проявлял время от времени насчет их основной задачи, он, похоже, готов был терпеливо стоять там, недвижно, неутомимо — столько, сколько потребуется. Где-то выше по течению плеснула, мелькнув на мгновение в воздухе голубым хвостом, рыба, но на наживку никто не клевал. Рамон, никогда не отличавшийся терпением, напрягся. Чтобы занять время, он принялся насвистывать дурацкую песенку, которой научила его Елена на заре их знакомства, еще до того, как они начали без конца ссориться. Слова он, правда, давным-давно забыл, но это ему не мешало. При этом, разумеется, ему вспомнилась Елена, ее длинные, темные волосы и ловкие руки, огрубевшие от бесконечных часов возни в огороде. Роста она была небольшого, но хорошенькая, хотя лицо ее чуть портили оспины, оставшиеся от какой-то из детских болезней. Иногда Рамон непроизвольно касался этих отметин пальцем, и тогда она сразу же отворачивала лицо.

— Не надо, — говорила она обычно. — Хватит, ты напоминаешь мне, какая я уродина. — А он, если только не был слишком пьян, уверял ее в том, что нет, она вовсе даже очень красива. Елена, правда, все равно ему не верила.

— Что это за звук, который ты производишь? — поинтересовался Маннек, оборвав его воспоминания.

Рамон нахмурился.

— Я просто свистел, чудище. Так, песенка.

— Свистел, — повторил инопланетянин. — Это еще один язык? Я не понимаю его, хотя разбираю в нем структуру, упорядоченность. Объясни смысл того, что ты говоришь.

— Я не говорил ничего, — возразил Рамон. — Это музыка. У вас нет музыки?

— Музыка, — произнес Маннек. — А. Упорядоченный звук. Я понял. Ты получаешь удовольствие от выстраивания звуковых последовательностей. У нас нет музыки, но эта функция представляет математический интерес. В некотором роде она является отображением течения. Ты можешь продолжать свистеть музыку, человек.

Рамон не последовал предложению инопланетянина. Вместо этого он забросил наживку еще раз. Первой на удочку попалась тварь, какой Рамон еще ни разу не видел. Ничего странного: в сети Диеготауна и Лебединой Отрыжки до сих пор то и дело попадались неизвестные виды, так мало еще знали земляне о Сан-Паулу. Это оказался похожий на серый пузырь обитатель речного дна, на чешуе которого там и здесь виднелись белые, похожие на нарывы припухлости. Он злобно шипел, когда Рамон снимал его с крючка, и тот с отвращением бросил его обратно в воду. Пузырь исчез с громким всплеском.

— Почему ты выбросил пищу? — спросил Маннек.

— Это не рыба, это чудовище какое-то, — ответил Рамон. — Как ты.

Он нашел еще жука, и они продолжили свое бдение у реки, а ночь медленно сгущалась вокруг них. Небо над лесным куполом приобретало ярко-фиолетовую окраску местного заката. В небе плясали сполохи северного сияния — зеленые, голубые, золотые. Глядя на них, Рамон испытал вдруг чувство покоя, какой всегда сообщала ему дикая природа. Даже в плену, в рабстве, с торчащим из шеи сахаилом, он не мог не восхищаться необъятным, полным красок и танца небосклоном.

Спустя несколько минут Рамон поймал наконец жирную, белую с алыми плавниками рыбу-нож. Выдернув ее из воды, он оглянулся на Маннека и при виде его склоненной набок от любопытства физиономии покачал головой.

— Музыки у вас нет, настоящую еду вы не едите, — задумчиво пробормотал он. — Мне кажется, вы все-таки ужасные зануды. А как насчет секса? Хоть это у вас есть? Ну, трахаетесь вы вообще или нет? И кстати, ты парень или девица?

— Парень, — повторил инопланетянин. — Девица. Эти понятия к нам неприменимы. Половое воспроизводство примитивно и неэффективно. Мы давно миновали эту стадию.

— Вот и жаль, — заметил Рамон. — Вот что значит — зайти в развитии слишком далеко! Что ж, зато, пожалуй, мне не стоит бояться того, что ты залезешь ночью ко мне в шалаш, ведь нет? — Он ухмыльнулся, глядя на полное непонимания лицо инопланетянина, и побрел обратно в лагерь. Маннек молча шагал следом.

В лагере он быстро раздул не до конца прогоревший костер и изжарил рыбу, жалея при этом, что у него нет ни чеснока, ни перца натереть тушку. Тем не менее рыба была теплой и сочной, и съев половину, Рамон завернул остаток в листья про запас. Потом он сидел на корточках у костра и сонно зевал, чувствуя себя сытым и даже до странного удовлетворенным, несмотря на свое незавидное положение и жуткого спутника.

Тот не задавал новых вопросов и не требовал от него никакой ерунды. Окончательно отяжелев, Рамон забрался в сооруженный полицейским шалаш и, положив голову на руки, позволил себе забыться сном, почти не думая о том, что чудище никуда не делось и наблюдает за ним.

Пусть его наблюдает. Каждый час, что инопланетянин проводит здесь, с ним, повышает шансы того, что преследовал Рамона, а сейчас сам сделался преследуемым. Того, кого инопланетяне не превратили в свою куклу. Того, кто не убивал европейца. Того, кто до сих пор свободен.

Глава 8

Утро следующего дня выдалось холодным, но ясным. Рамон просыпался медленно, сознание включалось настолько постепенно, что грань, отделяющая сон от бодрствования, даже как-то не запечатлелась. Но и проснувшись окончательно, он оставался лежать неподвижно, завернувшись в халат, наслаждаясь звуками и запахами утра. В этом странном инопланетном халате было тепло и уютно, однако морозный уличный воздух щипал лицо, принося с собой отчетливый аромат корицы — так пахнут местные ледокорневые леса. До Рамона доносились журчание ручья, птичий щебет и далекий, гулкий крик дескасисадо, возвращавшегося к себе в логово после долгой ночной охоты.

Шевелиться Рамону не хотелось, даже несмотря на то, что тело затекло от сна на твердой каменистой земле, а мочевой пузырь почти болезненно требовал опорожнения. Очень уж мирно лежалось ему здесь — мирно и как-то привычно. Неудобства казались ему привычными, почти родными. Сколько раз просыпался он вот так в лесу после тяжелой работы? «Много, — подумал он. — Слишком много, точно и не упомнишь».

Можно было даже притвориться, будто это утро ничем не отличается от тех, предыдущих, что ничего не изменилось, что вчерашние события — всего лишь дурной сон. Он потешил себя этой мыслью еще пару минут. Это была, конечно, ложь, но ложь утешительная, поэтому он не спешил с пробуждением. Потом он открыл глаза и обнаружил, что смотрит сквозь щель в шалаше на запад. Высокие ледокорни, тронутые рассветными лучами, казалось, переливаются лазурным сиянием. А дальше, за ними, далеко на юго-западе еще висело на небосклоне несколько звезд, быстро тускневших по мере того, как вставало солнце: Поклон Скрипача, самое яркое из северных созвездий, давшее название Прыжку Скрипача — самому южному месту, с которого можно его разглядеть. Рамон смотрел на них до тех пор, пока последняя звезда не растворилась в небе; потом он пошевелился, и от иллюзии покоя и обыденности не осталось и следа, потому что натянувшийся сахаил дернул его за шею. Рамон неохотно принял сидячее положение. Маннек стоял у шалаша; на его покрытой отметинами коже поблескивали потеки росы, перья на голове колыхались на утреннем ветру. Похоже, с момента, когда Рамон лег спать, тот так и не пошевелился, каменным изваянием наблюдая за своим пленником. При мысли об этом Рамона пробрала легкая дрожь.

Когда Рамон со стоном поднялся на ноги, он увидел, что глаза у инопланетянина широко открыты.

— Ну что, чудище? — спросил он. — Ждешь чего-нибудь?

— Да, — ответил тот. — Ты вернулся в функционирующее состояние. Сон завершен?

Рамон почесал живот под плащом и широко, с риском вывихнуть челюсть зевнул. Мелкая древесная труха и листья просыпались сквозь шалаш и набились ему в волосы. Он как мог вычесал их пятерней. Во всех остальных отношениях укрытие оказалось вполне надежным — крепким, сухим и аккурат нужного размера. Этот парень-полицейский даже постелил на пол веток ледокорня, чтобы было теплее лежать. Ему явно приходилось бывать на природе.

— Сон завершен? — повторил инопланетянин.

— Я расслышал, — огрызнулся Рамон. — Да, сон, мать его, завершен. А ваша братия, вы что, вообще не спите?

— Сон — опасное состояние. Он выводит за пределы течения. Это необязательная функция. Потребность в сне есть слабость вашей природы. Только неэффективные создания могут половину жизни проводить в бессознательном состоянии.

— Правда? — удивился Рамон, зевая. — Что ж, тебе стоило бы попробовать это как-нибудь.

— Сон завершен, — заявил Маннек. — Пора осуществлять твою функцию.

— Не так сразу. Мне еще отлить надо.

— Ты уже отливал.

— Ну, я весь непрекращающийся гребаный процесс, — хмыкнул Рамон, чуть передернув слова священника, читавшего как-то проповедь на площади в Диеготауне. Проповедь посвящалась изменчивой натуре человеческой души, священник весь вспотел и раскраснелся. Рамон и Пауэль Домингес швырялись в него сладким миндалем. Он не вспоминал этого много лет, но теперь видел это перед глазами так отчетливо, словно оно произошло всего несколько минут назад. Он подумал даже, не сделала ли эта инопланетная жижа, в которой его искупали, что-нибудь с его памятью. Он слышал, что люди, выходя из комы, страдают порой от амнезии или от смещений в памяти.

Рамон стоял перед псевдососной с волосатой корой и мочился на ее ствол, а в памяти его всплывали все новые эпизоды. Мартин Касаус, первый, с кем он подружился по прилете в Диеготаун, жил недалеко от порта в двухкомнатной квартирке с желтым как масло, облезлым по краям бамбуковым полом. На протяжении месяца они напивались в хлам каждый вечер, а потом распевали песни или потягивали пиво. Мартин рассказывал ему всякие истории из своей охотничьей практики — например, как он заманивал на свежее мясо в западню чупакабру. Рамон делился с ним воспоминаниями о своих амурных похождениях в Мехико, и каждое следующее было ярче и неправдоподобнее предыдущего. Как-то к ним нагрянула Мартинова хозяйка, угрожая вызвать полицию, и Рамон тогда спустил штаны. Ему с неожиданной яркостью вспомнилось потрясенное выражение на ее лице, и то, как тряслись у нее руки, когда она силилась понять, был ли его пенис угрозой для нее или просто оскорблением. Он словно видел это в записи: образ, ненамного уступающий отчетливостью реальному событию, а потом запись кончалась, и он снова становился всего лишь воспоминанием.

Рамон бездумно почесал живот, проведя пальцами по гладкой коже. Бедный старина Мартин. Интересно, что сталось с ублюдком? Но уж вряд ли что-нибудь хуже того, что происходит сейчас с ним самим, правда?

— Вам и отливать не нужно, нет? — поинтересовался Рамон, стряхивая с конца последние капли.

— Избавление от ненужных веществ необходимо только потому, что ты поглощаешь неправильную пищу, — ответил Маннек. — Ойх обеспечивает питание организма без отходов. Он специально создан с таким расчетом — с целью повышения эффективности. Твоя пища полна ядов и инертных веществ, поглотить которые твое тело не в состоянии. Потому тебе и приходится отливать и опорожнять кишечник. Это примитивно и неестественно.

Рамон усмехнулся.

— Может, и примитивно, ага, — согласился он. — Но насчет естественности — это уж дудки. Кто, как не вы, идет против природы? Мы животные — и вы, и мы. Животные спят, и едят других животных, и срут, и трахаются. Вы ничего такого не делаете. Так кто из нас менее естественный, а?

Маннек смотрел на него сверху вниз.

— Существо, обладающее ретехуу, способно перестать быть просто животным, — сказал он. — Если способность имеется, ее надо использовать. Следовательно, неестественны вы, поскольку цепляетесь за примитивные процессы, хотя способны уйти от них.

— В цеплянии за примитивное много приятного, — начал было Рамон, однако Маннек, терпение которого, похоже, стало иссякать, оборвал его.

— Мы начали с отлива, — заявил он, — и мы вернулись к этому элементу цикла. Теперь мы готовы. Иди в юйнеа. Мы продолжим.

— Юйнеа?

Маннек задержался.

— Летающий ящик, — объяснил он.

— А-а. Но мне надо еще поесть. Нельзя же заставлять человека отправляться без завтрака.

— Ты можешь неделями обходиться без пищи. Ты сам вчера сообщил об этом.

— Это не значит, что я хочу так, — возразил Рамон. — Если хочешь, чтобы я работал во всю силу, мне нужно поесть. Даже машины заправляют перед работой.

— Никаких задержек, — сказал Маннек, угрожающе теребя пальцем сахаил. — Мы отправляемся.

Рамон обдумал, не сослаться ли ему на еще одну потребную человечеству физиологическую функцию: плеваться он мог бы час или два почти без перерыва. Однако Маннек, похоже, был настроен решительно, и Рамону очень не хотелось, чтобы тот использовал в качестве средства к принуждению сахаил.

— Ладно, ладно, иду. Подожди еще секунду.

Что ж, для полицейского Рамон сделал все, что мог. И вообще ублюдок, припершийся сюда для того, чтобы арестовать его, должен быть ему благодарен и за это! Рамон подобрал завернутые в листья остатки вчерашней рыбы и следом за инопланетянином залез в его белый как кости ящик. На худой конец сойдет и холодный завтрак в пути.

В желудке сжалось, когда их странный аппарат взмыл в воздух. Они летели на юго-запад. За спиной, на севере высились высокие пики Сьерра-Хуэсо, нижнюю часть склонов заволокли влажные серые тучи — там сейчас шел снег. На юге мир делался площе, перетекая в леса, наклоняясь в сторону южного горизонта, клубясь испарениями, как суповая тарелка. Где-то у самой границы видимости поблескивали пятнами воды болота. И там же, у самой границы видимости серебрилась, прорезая мир синих, оранжевых деревьев и черного камня, Рио-Эмбудо, основной рукав разветвленной речной системы, стекающей со Сьерра-Хуэсо и северных земель. А еще дальше, в нескольких сотнях километров к юго-западу стоял на серых с красными прожилками скалах над этой же рекой Прыжок Скрипача с наскоро сколоченными домами и гостиницами, полными шахтеров, и охотников-трапперов, и лесорубов, у причалов которого покачивались баржи с рудой и плоты из леса, приготовленного к сплаву до самой Лебединой Отрыжки. Именно туда, к обещавшим безопасность огням и толпам Прыжка Скрипача почти наверняка и направлялся полицейский.

Как он туда доберется? Всякий, кто мастерит шалаш так же ловко, как сделал это полицейский, без особого труда смастерит из подручных материалов и плот. Стоит ему дойти до Рио-Эмбудо и построить плот — и он поплывет вниз по течению до самого Прыжка Скрипача, — это куда проще и быстрее, чем пробираться сквозь густые леса. Именно так поступил бы он, окажись здесь без фургона, припасов и помощи. И он не сомневался: полицейский поступит именно так. Инопланетяне, похоже, не совсем уж сглупили, используя его в качестве своего охотничьего пса, — он знал, что будет делать полицейский, куда направится. Он мог бы отыскать его.

Сколько ему еще тянуть время, чтобы полицейский успел сбежать? Добрался ли тот уже до реки? Путь от отрогов Сьерра-Хуэсо по сильно пересеченной местности на своих двоих неблизкий. С другой стороны, все-таки несколько дней прошло… наверняка если тот не вышел еще к реке, то уже сейчас на подходе.

Они пролетали над очередным густым лесом ледокорней — высоких стройных деревьев, прозрачные бело-голубые то ли узкие листья, то ли широкие хвоинки которых напоминали миллионы крошечных сосулек. Из деревьев взмыла в их направлении вавилонская башня — рой странных, словно металлических насекомых почуял в них угрозу своей королеве-матке, но они уже летели дальше. Мелькнула прогалина, пустая, если не считать обглоданного чупакаброй остова вакеро — похожего на шестиногого коня существа. Снова ледокорни. Они летели кругами. Как, интересно, собирается Маннек отыскать полицейского?

— Что мы ищем? — поинтересовался Рамон, перекрикивая шум встречного ветра. — Отсюда же ничего не разглядишь! У тебя на этой штуковине есть датчики?

— Мы ощущаем многое, — ответил Маннек.

— Мы? Я, блин, ничего такого не ощущаю.

— Юйнеа принимает участие в моем течении, сахаил принимает участие. Твоя природа такова, что ты участия не принимаешь. Вот почему ты являешься причиной глубокого сожаления. Но таков твой таткройд, и потому с этим приходится мириться.

— Я не хочу принимать участия в твоем гребаном течении, — заявил Рамон. — Я только спросил, имеются ли на этой штуке какие-нибудь сенсоры. Я не спрашивал, готов ли ты отдаться при первом же свидании.

— Все эти звуки действительно необходимы? — спросил Маннек. Если бы Рамон верил в то, что инопланетяне испытывают схожие с людскими эмоции, он сказал бы, что голос у того звучал раздраженно. — Поиск есть выражение…

— Твоего таткройда, что бы эта гребаная абракадабра ни означала, — перебил его Рамон. — Как скажешь. Поскольку на твою фигню с течением я не способен, может, мне лучше заниматься именно этим? Я имею в виду, дружеской болтовней, а?

Перья на голове у Маннека вздыбились и тут же снова опали. Тяжелая голова его повернулась из стороны в сторону и снова уставилась на Рамона. Чешуйки, составляющие обшивку ящика, немного вспухли, и шум ветра разом сделался тише.

— Ты прав, — сказал Маннек. — Эти плевки воздухом — единственный доступный тебе способ коммуникации. Верно, что мне стоило бы попытаться задействовать высшие твои функции, чтобы помочь тебе избежать ойбр. И если бы я лучше понимал механизм нескоординированной личности, природа человека тоже сделалась бы яснее.

— Знаешь, чудище, это звучит почти как извинение, — заметил Рамон.

— Это странное понятие. Я не впадал в ойбр. У меня нет причины сожалеть о чем-либо.

— Что ж, отлично. Пусть будет так.

— Однако если ты желаешь говорить, я буду участвовать в этом аналогичным образом. Разумеется, у меня имеются сенсоры. Они так же присущи юйнеа, как черпание из твоего течения присуще сахаилу, или как соответствует моя функция этой, — инопланетянин махнул рукой, показывая на свое тело, — форме. Однако человек во многом подобен другим созданиям, поэтому выявить каналы, к которым привязано его течение, непросто.

Рамон только пожал плечами.

Наиболее логичным путем поисков полицейского было бы для них направиться на запад, к Рио-Эмбудо, выйдя к ней южнее того места, куда тот вышел бы пешком, а потом ждать на берегу, пока этот ублюдок не покажется на своем плоту. Однако на случай, если инопланетянин не додумался до этого, Рамон не собирался облегчать ему задачу. Если инопланетянин намерен весь день бесцельно болтаться туда-сюда, как причиндалы у миссионера, Рамона это вполне устраивало.

— Что вы сделаете с этим гребаным бедолагой, когда поймаете?

— Исправим иллюзию его существования, — ответил Маннек. — То, что нас обнаружили, не может произойти. Иллюзия того, что это произошло, является прямым противоречием, гэссу, отрицанием реальности. Если бы нас увидели, мы оказались бы не теми, кем мы являемся, и никогда больше не смогли бы стать теми, кем мы являемся. То, чего нельзя обнаруживать, не может быть обнаружено. Это противоречие. Оно должно быть разрешено.

— Бессмыслица какая-то. Этот тип, он же вас уже увидел.

— Пока что он является частью иллюзии. Если ему не будет позволено встретиться с ему подобными, информация не просочится. Его можно будет исправить. Иллюзия его существования будет опровергнута. Однако если он реален, существовать не можем мы.

Рамон развернул лист с остатками вчерашней рыбы, доел ее и бросил обсосанные кости на пол у своих ног.

— Знаешь, чудище, такую ерунду, как ты, я мог бы нести, только если бы пил беспробудно с вечера до утра.

— Я не понимаю.

— В этом-то все и дело, cabron.

— Ты хочешь сказать, потребление тобой жидкости оказывает воздействие на твои коммуникативные способности? Почему тогда этого не проявилось за то время, что мы провели в лагере?

— Это была речная вода, — не без раздражения объяснил Рамон. — Спиртное. Я имел в виду — пить спиртное. Я думал, только дьявол в своей преисподней не слыхал о крепких напитках.

— Объясни мне, что означает «крепкие напитки».

Рамон почесал живот. Как-то непривычно было ощущать под пальцами гладкую кожу. Как может он объяснить, что такое «пьянство» — настоящее, не легкие какие-нибудь там возлияния — существу с ненормальным, дьявольским разумом?

— Ну, есть такая штука. Жидкость, — сказал Рамон. — Называется «алкоголь». Ее получают путем ферментации. Разложения веществ. Из картофеля получается водка, из винограда — вино, из зерна — пиво. И когда пьешь это… ну, когда человек пьет это, это… как бы сказать… приподнимает его над собой, что ли? Понимаешь? Все, что ему полагалось делать, его больше не заботит. Все гребаное дерьмо, что связывало его по рукам и ногам, немного отпускает. Вот блин. Ну, не знаю. Это все равно что объяснять девственнице, что значит «трахаться».

— Это освобождает узы, — произнес Маннек. — Делает тебя свободным.

На Рамона снова нахлынули воспоминания; мир вокруг исчез.

Ему только-только исполнилось четырнадцать — два долгих года оставались еще до того момента, когда он нанялся в рабочую бригаду и улетел с Земли. Август в горной Мексике всегда богат на грозы, и небо затягивает тучами, белыми сверху, свинцово-серыми у основания. Удрав из родной горной деревушки, Рамон поселился с парнем чуть старше его в скваттерском поселке в пригородах Мехико.

В тот день он сидел на бесформенной груде прогнивших деревяшек и дырявого пластика, который они с парнем постарше в шутку именовали своим парадным крыльцом, и глазели на клубившиеся в небе облака. Гроза подойдет к вечеру, решил Рамон. Он попытался определить, выдержит ли их хибара еще одну грозу или обрушится под натиском воды и ветра, когда на улице — точнее, на узкой полоске камней и грязи, отделявшей один ряд хибар от другого, — показался его сосед, тот самый парень постарше. Одной рукой он обнимал за талию незнакомую девицу. В другой держал бутылку.

Рамон не стал спрашивать, откуда взялось и то, и другое. Ему запомнилось, как джин обжег ему горло, и то смешанное чувство восторженного любопытства и отвращения, с которым он прислушивался к доносившимся из хибары звукам. Парень постарше трахался с девицей, а Рамон сидел на крыльце, пил из горлышка и считал секунды, отделявшие вспышки молний от ударов грома. К моменту, когда начался дождь, парень постарше вырубился, а пьяный Рамон поделился остатками джина с девицей, которая дала и ему. Ветер сотрясал стены, дождь заливал окна, а он прижимался к девице, которая все отворачивала от него лицо.

Это была самая лучшая ночь из всех, что запомнились ему на Земле. Да и, возможно, лучшая в жизни. Он уже не помнил, как звали парня, но отчетливо видел перед собой родинку на шее у девицы, у самой ключицы, и шрам на ее рассеченной когда-то губе. Он вспоминал ее только тогда, когда пил джин, а обычно он предпочитал виски.

Рука Маннека коснулась его плеча, удерживая его на месте. Рамон бездумно стряхнул ее.

— Это турбуленция, — сказал Маннек. — Ты начинаешь фокусироваться, но рывки юйнеа тебе мешают.

— Я просто вспомнил кое-что, — отозвался Рамон. — Только и всего. Один раз, когда я напился. Когда это освободило меня.

— А. Соответствие продолжает усиливаться. Это отлично. Твой таткройд фокусируется. Но ты все еще не текуч.

— Угу. Ну да, а ты все еще охренительно гадок. Так ты хочешь узнать больше о том, как пить крепкие спиртные напитки? Пожалуйста. Крепкие напитки помогают человеку выдерживать такое, что он не мог бы выдержать. Это освобождает его, как ничто другое. Когда человек пьян, он все равно что один на свете. Все возможно. Все хорошо. Это как если держать в руках молнию. Нет ничего другого, что делало бы человека таким полноценным.

— Значит, крепкие напитки полезны. Они увеличивают скорость течения и фокусируют намерения. Они производят свободу, а это одно из главных человеческих желаний. Пить — это усиливать самоценность.

На мостовой в переулке сидел, прижимая руки к животу, европеец. Толпа отодвигалась подальше. Рамон снова испытал холодное ощущение того, что все они его предали.

— У пьянства есть свои положительные стороны, — сказал он. — Кой черт ты задаешь мне эти гребаные вопросы? Разве тебе не положено выслеживать кого-то?

— Я желаю принять в тебе участие, — ответил инопланетянин. — Ты не можешь ощущать течения. Эти слова — твой единственный канал. — Этот тип говорил точь-в-точь как психиатр с корабля, на котором Рамон летел с Земли. Рамон поднял руки ладонями вверх, пытаясь отвлечь его.

— Я устал, — заявил Рамон. — Оставь меня, мать твою, в покое.

— Тебе может потребоваться период ассимиляции, — согласился Маннек, словно они разговаривали о подъемной тубе, которая требовала настройки.

Инопланетянин отвернулся. Рамон прислонился к тонкой чешуйчатой обшивке ящика, глядя на мелькавшее внизу черно-оранжевое море листвы. Если бы он не напился, он, возможно, не убил бы европейца. И не забрался бы в такую северную глушь, и не затащил бы сюда преследовавшего его полицейского.

Однако находиться в Диеготауне и не пить — дело немыслимое. Это все равно что летать на фургоне без топлива или рыть шахту вручную. Только так он вообще мог переносить человеческое общество. Рамон пил, и пил крепко, хотя бутылка никогда не обладала властью над ним. Когда он оказывался здесь, вдали от людей, от давления общества, он вполне обходился без виски. Одной бутылки хватало ему здесь на месяц, а в городе — разве что на полночи. Он не был алкоголиком. В этом он не сомневался.

* * *

Первым признаком того, что что-то изменилось, стало то, что ящик вдруг застыл в воздухе, бесшумно паря на месте, как будто его удерживал свешивающийся с неба канат. Щурясь на начинавшее клониться к закату солнце, Рамон вглядывался в землю, но деревья внизу, казалось, ничем не отличались от тысяч таких же, которых они миновали.

— Есть что-то? — поинтересовался Рамон.

— Да, — ответил Маннек, но ничего больше не сказал. Летающий ящик снизился.

Новый лагерь оказался больше, чем тот, из которого они вылетели. Шалаш был выше — Рамон мог бы в нем даже сидеть, — а выложенное камнями кострище хранило следы нескольких костров. Должно быть, беглец устроил здесь дневку и постоянно поддерживал огонь, а может, разжигал его несколько раз для готовки. Маннек шел первым, медленно пересекая небольшую поляну; голова его покачивалась взад-вперед, словно в такт какой-то внутренней музыке. Рамон плелся следом, стараясь не отставать, чтобы сахаил не дергал его за шею. Груда панцирей из-под сахарных жуков блестела в лучах закатного солнца. Рядом высилась стопка шкурок плоскомехов — верхнюю поглодал, но бросил какой-то мелкий, острозубый хищник. Около шалаша синел в траве фильтр недокуренной сигареты.

«Как далеко, — подумал Рамон, — успел уйти полицейский? Три дня, прежде чем Маннек вытащил Рамона на охоту. Еще один день с этого момента. Если этот тип провел одну ночь в первом лагере и еще две здесь, значит, он опережает их всего на день». Рамон мысленно обматерил копа за медлительность. Все зависело от того, успеет ли этот ублюдок добраться до реки, сплавиться по ней на юг и вернуться с подкреплениями. Губернатор, полиция, может, даже энии и их служба безопасности с кораблей, которые должны прилететь со дня на день. Это было бы лучше всего — если бы звездные покровители человечества зализали Маннека до смерти…

Рамон хихикнул, но инопланетянин не обращал на него внимания, продолжая свои поиски.

Теперь Рамон заметил, что имелось несколько точек, где полицейский входил в лес, и несколько, где он выходил обратно на поляну. Сломанные ветки и перевернутая лесная подстилка показывали это так же ясно, как если бы беглец специально оставлял сигнальные знаки. Значит, это не просто лагерь, а база каких-то операций. У чувака имелся план; во всяком случае, он задумал что-то посложнее простого бегства. Может, он искал что-нибудь. Мог он, скажем, припрятать где-то неподалеку сигнальный маяк? Это казалось слишком уж невероятным, но при одной мысли об этом сердце у Рамона забилось быстрее. А может, тот тип просто идиот и до сих пор полагает себя охотником, а Рамона — дичью. В таком случае Маннек гарантированно отыщет его, убьет, а Рамона вернет в тошнотворную тьму и шумы этой их пещеры, и никто никогда о нем больше не услышит.

Маннек остановился у входа в шалаш и, наклонившись, принялся шарить в листьях, которые тот тип навалил в качестве подстилки для сна. Что-то мелькнуло в сине-зеленой листве — грязная белая тряпка, заляпанная почерневшей кровью. Маннек подался вперед и издал тикающий звук, который Рамон интерпретировал как знак удовольствия. Рамон почесал локоть, не в силах отделаться от ощущения, что что-то пошло совсем не так, как хотелось бы.

— Que es?[11] — спросил он.

Инопланетянин поднял клочок материи — короткий рукав, пропитанный кровью. Ткань сморщилась и пошла складками, словно из нее делали повязку или жгут, а потом она затвердела вместе с высохшей кровью.

— Похоже, вы здорово зацепили этого бедного pendejo, — заметил Рамон, стараясь изобразить удовлетворение.

Маннек не ответил, только бросил повязку обратно на разворошенную подстилку. Он устремился к кострищу — сахаил натянулся и заставил Рамона следовать за ним. Что-то блеснуло в грязи у выложенного булыжниками кострища. Что-то серебряное с синим. Рамон остановился рядом с Маннеком, потом, задыхаясь от любопытства напополам с ужасом, опустился на колени и ощупал портсигар, подаренный ему Еленой.

— Это мой, — мягко произнес он.

— Это человеческий артефакт, — согласился Маннек.

— Нет, — поправил его Рамон. — Нет, это мой. Он принадлежит мне. Полиция… они не могли заполучить его, если только не нашли…

Он осекся, почти на четвереньках бросился к шалашу и подобрал окровавленный рукав. Ткань представляла собой некогда белый брезент, рассчитанный на ношение в поле. Пуговица на конце рукава была обломана.

— Это моя рубаха. Этот pendejo носил мою рубаху!

Рамон повернулся к Маннеку, и от приступа внезапного гнева у него загудело в ушах. Он взмахнул зажатой в кулаке окровавленной тряпкой.

— Откуда у гребаного сукина сына моя рубаха?

Перья на затылке инопланетянина поднялись и опали, узоры на маслянистой коже шевельнулись. Только угроза исходящей от сахаила невообразимой боли удержала Рамона от того, чтобы броситься на него.

— Отвечай!

— Я не понимаю. Одеяния, которыми тебя снабдили…

— Это — твоя рубаха, — крикнул Рамон, дергая за отворот инопланетного плаща. — Ее вы, гребаные дьяволы, сделали. И заставили меня ее носить. А это — моя рубаха. Я носил ее в Диеготауне. Я купил ее. Я носил ее. Она моя, а какой-то… какой-то…

Мартин Касаус вдруг возник перед его мысленным взором — воспоминание, мощное и яркое, как наркотическая галлюцинация. Ее звали Лианна — ту, о которой они говорили с Гриэго. Она работала на кухне в гриль-баре «Лос ранчерос» у реки. Мартин считал, что влюблен в нее, и целую неделю писал стихи — процесс этот начинался со сравнения ее глаз со звездами, а заканчивался ближе к рассвету, после бутылки дешевого виски, разговорами о том, как будет здорово трахнуть ее. Рамон познакомился с ней в занюханном круглосуточном баре, который они называли американским кафе Рика, хотя на лицензии у них значилось совсем другое название.

Рамон был пьян. Он видел ее сейчас так же ясно, как тогда. Черные волосы, откинутые с овального лица. Черточки в уголках рта. Густо-красный цвет обоев за ее спиной. Он увидел ее и разом припомнил все образы, что мучили его, все фантазии, на которые подвигло Мартина ее тело. Когда она подняла лицо и встретилась с ним взглядом, это напомнило ему водопад. У него не оставалось выбора. Он просто подошел к ней.

Стоявший перед ним сейчас Мартин держал в руке острый металлический крюк. Рамон уронил окровавленную тряпку к ногам Маннека, и рука его непроизвольно дернулась к животу. Рука Мартина казалась ободранной до мяса, но кровь была Рамонова. Чудовищная боль слепила, а кровь шла так сильно, что натекла Рамону в штаны, и ему казалось, будто он обделался. Он распахнул инопланетный халат, почти ожидая, что Мартин из его воспоминаний нанесет ему еще удар, вспорет ему живот еще глубже, хотя когда это происходило на самом деле, тот бросил крюк и съежился, содрогаясь от рыданий.

Пальцы Рамона коснулись гладкой, неповрежденной кожи. Грубый, корявый шрам исчез, оставив лишь чуть заметный белый след. Теперь, продолжая осторожно ощупывать пальцами отсутствующий шрам, он вспомнил и другие странности. То, какой грубой показалась инопланетная одежда его коже, исчезнувшие мозоли на руках и ногах. Он медленно закатал рукав. Шрам, заработанный им в драке на мачете с Чуло Лопесом в том баре в Собачке, та побелевшая плоть, которую то и дело бередили пальцы Елены, когда они занимались своим безумным, звериным сексом, тоже исчез. И желтых следов никотина на пальцах он тоже не обнаружил. Ничего из тех мелких отметин, белесых пятен на коже и мозолей, которые отличают занимающегося физическим трудом человека. За долгие годы на солнце руки его загорели почти дочерна, но теперь кожа его сделалась гладкой, светлой как яичная скорлупа. Подозрения, которые он подсознательно гнал от себя, разом проснулись, и он похолодел.

Он ведь не дышал в этой их ванне. И сердце его не билось.

— Что вы со мной сделали? — перехваченным от ужаса голосом прошептал Рамон. — Что вы, мать вашу, со мной сделали? С моим телом?

— А! Любопытно, — произнес Маннек. — Ты способен на каатенаи. Это может нам помешать. Я сомневаюсь, чтобы человек был способен на множественную интеграцию, но даже если бы это оказалось и так, это не произвело такой дезориентации. Ты должен следить за тем, чтобы не отвлекаться. Если ты сделаешься слишком отличным от того человека, это не будет фокусировать твой таткройд.

— О чем таком ты толкуешь, чудище?

— О твоем беспокойстве, — ответил Маннек. — Ты начинаешь догадываться, кто ты.

— Я — Рамон Эспехо!

— Нет, — сказал инопланетянин. — Ты не он.

Глава 9

Рамон — если это был Рамон — съежился, упершись локтями в колени, охватив руками вжатую в плечи голову. Маннек, столбом возвышавшийся рядом с ним, продолжал объяснять своим гулким, чуть печальным голосом. Рамоном Эспехо был на деле тот человек, который обнаружил убежище инопланетян. Его никто не преследовал: ни полицейский, ни какой другой фургон с юга. Обнаружение гнезда создало противоречие, и с целью устранения иллюзии существования человека тот подвергся атаке. Ему удалось бежать, но не невредимым. В процессе атаки тот лишился отростка — пальца. Эта плоть послужила основой для воссоздания целого существа — э-юфилои, — которое принимало участие в течении изначального существа и очнулось с памятью и знаниями Рамона. Маннеку пришлось объяснить это дважды, прежде чем до Рамона по-настоящему дошло, что тот имеет в виду его.

— Ты принимаешь участие в его течении, — говорил Маннек. — Все целое присутствует во фрагменте, а фрагмент может отображать целое. Имела место некоторая потеря соответствия, поэтому было принято решение сделать акцент на функциональных познаниях и мгновенном включении памяти в ущерб физическому соответствию. По мере твоего прогрессирования ты уподобляешься форме, определившей характер фрагмента.

— Я — Рамон Эспехо, — произнес Рамон. — А ты — лживая шлюха с дыханием, как из жопы.

— Оба предположения не соответствуют истине, — терпеливо возразил Маннек.

— Ты врешь!

— Используемый тобой язык не совсем точен. Функцией коммуникации является передача знаний. Ложь не способна передавать знания. Этого не может быть.

Лицо Рамона вспыхнуло, потом похолодело.

— Ты врешь, — прошептал он.

— Нет, — с чем-то похожим на досаду возразил инопланетянин. — Ты создан искусственно.

Рамон вскочил, но Маннек не отступил. Огромные оранжевые глаза мигнули.

— Я Рамон Эспехо! — крикнул Рамон. — Я прилетел сюда в том фургоне. Я подорвал заряды! Я! Это я все это сделал! Я не какой-то там гребаный палец, выращенный в гребаной бочке!

— Ты начинаешь возбуждаться, — заметил Маннек. — Сдерживай свою злость, иначе мне придется прибегнуть к боли.

— Так прибегни! — выкрикнул Рамон. — Ну, давай, трус! Или ты меня боишься? — Он набрал в рот побольше слюны и плюнул Маннеку в лицо.

Комок слюны угодил инопланетянину чуть ниже глаза и медленно стек по щеке. Похоже, это больше озадачило Маннека, нежели оскорбило — по крайней мере тот не выказал никакого естественного для человека отвращения. Он осторожно вытер слюну с лица и удивленно уставился на мокрые пальцы.

— Каков смысл этого действия? — спросил он. — Мои органы чувств говорят мне, что эта субстанция не ядовита. У нее имеется какая-либо функция?

Весь боевой дух разом вылетел из Рамона — так вырывается воздух из проколотого шарика.

— Утри лицо, pendejo, — прошептал он и снова съежился, охватив руками колени.

Ему сказали правду. Он не человек, всего лишь гадость искусственная. Холодный пот выступил у него на лбу, под мышками, под коленками. Приходилось поверить в то, что говорил Маннек: он не настоящий Рамон Эспехо, он даже не настоящий человек — он монстр, рожденный в ванне, искусственное существо трех дней от роду. Все, что он помнил, — обман, потому что произошло это с каким-то другим человеком, а не с ним. Он никогда прежде не бывал в горах, не проламывал головы в пьяных драках, не трахал женщины. Он даже никогда еще не встречался с настоящими людьми, чего бы там ему ни помнилось.

Как он жалел о том, что забрался в эту чертову глушь, взорвал этот проклятый заряд! И тут он сообразил, что сам он ничего этого не делал. Это сделал совсем другой. Все прошлое принадлежало другому. У него не имелось ничего, кроме настоящего, кроме Маннека и окружавшего их леса. Он — ничто. Чужак в этом мире.

Мысль эта показалась ему такой до тошноты невозможной, что он старательно, отчаянным усилием воли отодвинул ее в сторону. Он просто испугался, что, если поразмыслит над этим еще хоть немного, непременно рехнется. Вместо этого он сосредоточился на окружавшем его физическом мире, на задувавшем в лицо холодном ветре, на несущихся по зловеще синему небу облаках. Кем бы или чем бы он ни был, он жил, он воспринимал свое окружение, он реагировал на все со звериной почти интенсивностью. Ледокорни пахли именно так, как им полагалось в соответствии с его ложной памятью, и ветер приятно холодил лицо, и исполинская гряда Сьерра-Хуэсо у самого далекого горизонта, на снежных шапках самых высоких вершин которой играло еще солнце, казалась все такой же до сердцебиения прекрасной, как всегда. Тело продолжает жить, подумал он с горечью, даже если мы не хотим, чтобы оно это делало.

Он снова заставил себя выкинуть эту мысль из головы. Он не может позволить себе отчаиваться, если хочет выжить. Ничего не изменилось — вне зависимости от его происхождения, вырос ли он в горшке как жгучий перчик или вылетел, плачущий и окровавленный, из материнской утробы. Он — Рамон Эспехо, что бы там ни говорил инопланетянин, на что бы ни были похожи его руки. Он просто обязан существовать, потому что кто это сделает, если не он? И что разницы, если где-то там еще один человек считает, что это он? Да пусть хоть сотня! Он жил, здесь и сейчас, будь ему три дня или тридцать лет от роду — какая разница? Он жил — и твердо решил продолжать в том же духе.

Он поднял взгляд на инопланетянина, который неожиданно терпеливо стоял рядом и ждал его.

— Как может то, что ты говоришь, быть правдой? — сквозь зубы буркнул Рамон. — Я не совсем невежественная деревенщина — я знаю, что такое клонирование. Клонированный ребенок растет как обычный. У него не было бы моих воспоминаний. Не сходится у тебя что-то.

— Тебе ничего не известно о том, что мы умеем и чего не умеем, — монотонно ответил Маннек. — И тем не менее ты пытаешься делать выводы. Ты имел в виду сотворение нового индивидуума на основе существующей молекулярной матрицы. Этот же процесс является дальнейшим развитием этой технологии. Ты отображаешь состояние изначального организма в момент взятия пробы генетического материала. Две этих технологии не идентичны. — Маннек помолчал. — Эта концепция плохо передается вашим языком, однако если тебе хватило бы атекка, чтобы осознать ее более полно, ты отличался бы от модели сильнее. Разве это взаимодействует с нашим таткройдом?

— Мой живот. Моя рука. Шрамы на моем теле…

— Абсолютным соответствием пожертвовали. Со временем оно будет видоизменяться в направлении форм, отображающих целое.

— Я что, заполучу свои шрамы обратно?

— Все твои физические системы продолжают приближаться к форме оригинала. Аналогичным образом продолжается перенос информации.

— А моя память? Ты сказал, вся эта гребаная фигня действует и на мою память?

— Чем полнее приближение, тем лучше, — ответил Маннек. — Это очевидно.

Рамон уставился на Маннека. До него вдруг дошло, почему у инопланетян нет секса. Они тоже выращивались в ваннах — как вырастили его. Возможно, в той же самой ванне! Выходит, он и этот уродливый сукин сын — братья, в чем-то более подобные друг другу, чем он и настоящий Рамон Эспехо.

— Вы и из меня сделали монстра, такого же, как ты, — произнес он с горечью, чувствуя, что его снова начинает трясти. — Я даже не человек больше!

Сахаил коротко дернулся, словно предостерегая, и он похолодел и сжался от страха. Однако боли не последовало. Вместо этого, к огромному удивлению Рамона, Маннек протянул свою странную, многосуставчатую руку и осторожно положил ее Рамону на плечо — неловко, словно этот успокаивающий жест он знал только по не очень удачному описанию.

— Ты живое существо, обладающее ретехуу, — произнес он. — Твое происхождение не имеет значения, и ты не должен беспокоиться по этому поводу. Ты все еще можешь исполнить свой таткройд, осуществляя свою функцию. Ни одно живое существо не способно достичь большего.

Это было достаточно близко к тому, о чем он думал прежде, чтобы дать ему передышку. Он стряхнул с плеча руку чудища и встал. Сахаил растянулся, сделавшись при этом тоньше; это позволило ему отойти на несколько шагов. К его удивлению, Маннек не последовал за ним. Подойдя к кострищу, Рамон сел, подобрал с земли портсигар и открыл его. С самого момента, когда его вынули из ванны, он не держал в руках ничего более похожего на зеркало, чем эта штука. Лицо его оказалось глаже, чем то, к которому он привык: меньше морщин сбегалось к глазам. Родинки и шрамы исчезли без следа. Волосы сделались глаже и легче. Он производил впечатление другого, не сформировавшегося еще человека. Он казался моложе. Он был похож и не похож на себя.

Мир снова начал вращаться вокруг него, и он заставил себя успокоиться, опершись руками о надежную твердь Сан-Паулу, словно якорем цепляясь за реальность, за настоящее время. Если то, что говорил Маннек, — правда, если где-то там находился еще один Рамон Эспехо, это меняло все. Ему не было смысла тянуть резину. Если тот, другой Рамон вернулся бы в Прыжок Скрипача, его рассказ о тайной базе инопланетян мог, конечно, вызвать реакцию, однако ни тот Рамон, ни кто-либо другой даже не догадывался бы о его существовании. Сюда могли бы прислать вооруженный отряд, может, они даже вступили бы в бой с инопланетянами, но его бы никто не искал. Вот если бы ему удалось найти того, другого Рамона, вдвоем они, возможно, и сумели бы устроить инопланетянину какую-нибудь бучу. Он знал, что сделал бы сам, если бы знал, что за ним гонятся. Он нашел бы способ убить преследователей. А это теперь оставалось последней Рамоновой надеждой. Если бы ему удалось предупредить другого Рамона о погоне, а потом положиться на то, что тот изберет правильный путь действий, вдвоем они могли бы и уничтожить инопланетянина, державшего Рамона на поводке. Какое-то мгновение он даже искренне надеялся на то, что сказанное Маннеком — правда, что где-то там, в лесах прячется еще один разум, такой же, как его собственный. Он вдруг ощутил странную гордость за того, другого Рамона: при всех возможностях этих монстров, при их силе и технологиях он сумел удрать от них, оставить их с носом, показать им, на что способен человек.

Но станет ли тот Рамон помогать ему? Или будет бояться его так же, как сам он — этих инопланетян? Конечно, если бы он помог другому Рамону уйти от преследователей, тот наверняка был бы ему благодарен. Рамон попытался представить себя самого, отклоняющего постороннюю помощь в момент, когда она ему нужнее всего. Ему не верилось, что он мог бы поступить так. Уж наверное, он обнял бы этого незнакомца как родного брата, укрыл бы его, помог бы. Посвятил бы его в дела, может, вел бы дела вместе с ним…

Рамон сплюнул.

Вздор, говно совершенное. Он бы сунул второму Рамону — ему — нож под ребро, а потом смеялся бы, глядя на то, как подыхает это порождение инопланетян. С другой стороны, можно подумать, у него имеется какой-то выбор. Тот, второй Рамон — тоже враг Маннека. На первое время хватит и этого объединяющего их момента, и если есть способ убить Маннека и освободиться от сахаила, со всем остальным можно разобраться позже. Вопросы вроде того, кем и чем он является, или какое место найдется ему в одном мире с другим Рамоном, могут и подождать. В первую очередь нужно выжить. И освободиться из рабства — тоже в первую очередь. Но прежде всего ему необходимо завоевать доверие Маннека, убедить его в том, что он, Рамон, готов к чистосердечному сотрудничеству — и пусть инопланетянин не подозревает подвоха до самого момента, когда Рамону представится возможность перерезать ему глотку.

Этот план, каким бы расплывчатым он ни казался, успокоил его. Главное — иметь схему действий, а там можно и двигаться понемногу вперед.

— Ты перестал нервничать, — заметил Маннек.

Рамон даже не слышал, как тот приблизился.

— Да, демон, — кивнул Рамон. — Полагаю, перестал.

Он снова раскрыл портсигар. Тот был пуст, если не считать надписи «Mi Corazon», которую выгравировала на серебре Елена. «Сердце мое». На вот, сердце мое, накурись до смерти. Рамон хихикнул.

— Я не понимаю твоей реакции, — произнес инопланетянин. — Ты объяснишь ее.

— Я просто хотел сигарету, — объяснил Рамон, стараясь говорить как можно дружелюбнее. Видишь, какой я безобидный? Видишь, как готов сотрудничать с тобой? — Только, похоже, этот жадный засранец выкурил их все. Жаль, правда? Эх! Покурить я бы сейчас не отказался. — Он с завистью вспомнил свою последнюю сигарету — ту, которой поджег бикфордов шнур. Ну, конечно, не он, а тот, другой. Сигарету, которой он травил другие легкие, в другой жизни.

— Что значит «курить»? — поинтересовался Маннек.

Рамон вздохнул. Если ему не казалось, что он разговаривает с иностранцем, так только потому, что это больше напоминало разговор с безмозглым дитятей.

Он попытался объяснить инопланетянину, что такое сигарета. Маннек брезгливо сморщил хобот еще прежде, чем Рамон договорил.

— Я не постигаю функции курения, — заявил Маннек. — Функция легких состоит в насыщении тела окислителем. Разве заполнение продуктами сгорания растительных материалов не мешает этой функции? Каково вообще назначение курения?

— Курение дарит нам рак, — ответил Рамон, изо всех сил сдерживая ухмылку. Очень уж серьезным казался инопланетянин, очень озадаченным — просто грех было не позабавиться немного.

— А! А что такое «рак»?

Рамон объяснил.

— Но это ойбр! — с тревогой заявил Маннек. — Твоя функция — найти человека, и тебе не разрешается делать ничего, что способно помешать этому назначению. Не пытайся помешать мне, приобретая рак!

Рамон хихикнул, а потом, не в силах больше сдерживаться, расхохотался. Одна волна безудержного веселья накатывала на другую, и очень скоро он стоял, согнувшись, держась за бок, но продолжая содрогаться от смеха. Маннек шагнул ближе, и хохолок из перьев его топорщился так, будто он — на взгляд Рамона, во всяком случае, — собирался спросить еще что-то — ни дать ни взять ребенок, пытающийся дознаться у родителей, что такого он сказал, заставив их потешаться.

— У тебя припадок? — поинтересовался Маннек.

Это было уже слишком. Рамон взвыл и согнулся вдвое, притаптывая и восхищенно тыча пальцем в инопланетянина. Он не мог выдавить из себя ни слова. Совершеннейшая абсурдность ситуации и чудовищное напряжение, сковывавшее его последние два дня, только усиливали комический эффект от замешательства этого чудища. Рамон ничего не мог с собой поделать. Инопланетянин неуверенно топтался на месте. Понемногу приступ смеха слабел, и в конце концов отпустил; Рамон, вконец обессиленный, вытянулся на земле.

— Тебе нехорошо? — спросил Маннек.

— Со мной все в порядке, — прохрипел Рамон. — В полном порядке. Это ты смешон, как не знаю что.

— Я не понимаю.

— Нет, нет! Конечно, не понимаешь! Это-то и смешно! Ты смешной, как не знаю что, унылый мелкий бес.

Маннек смотрел на него без малейшего намека на улыбку.

— Тебе повезло, что я не в подключении, — заявил он. — Будь так, мы бы немедленно уничтожили тебя и запустили бы дупликацию заново, поскольку подобные припадки являются проявлением дефектности организма. Почему ты подвергся этому припадку? Это симптом рака?

— Идиот, — прохрипел Рамон. — Cabron. Я просто смеялся.

— Объясни мне, что значит «смеяться». Я не постигаю этой функции.

Рамон попытался найти объяснение, которое инопланетянин мог бы понять.

— Смех — хорошая вещь, — слабым голосом произнес он. — Приятная. Человек, не умеющий смеяться, — ничто. Это часть нашей функции.

— Это не так, — возразил Маннек. — Смех останавливает течение. Он мешает верной функции, воздействуя на нее.

— От смеха я чувствую себя лучше, — настаивал Рамон. — А когда я чувствую себя хорошо, я лучше функционирую. Это вроде пищи, понимаешь?

— Это неверная информация. Пища обеспечивает тело энергией. Смех не делает этого.

— Это энергия другого типа. Когда что-то смешно, я смеюсь.

— Объясни, что значит «смешно».

Он подумал немного, потом вспомнил анекдот, который слышал, когда в последний раз летал в Собачку. Его рассказал Элой Чавес, когда они выпивали там вдвоем.

— Ладно, слушай, чудище, — сказал он. — Я расскажу тебе смешную историю.

Рассказ получился так себе. Маннек то и дело перебивал его вопросами, требовал объяснения то одного, то другого понятия — до тех пор, пока Рамон не выдержал.

— Сукин ты сын, — раздраженно буркнул он. — В рассказе не останется ничего смешного, если ты не заткнешься и не дашь мне рассказать его до конца! Ты своими вопросами все портишь.

— Почему инцидент становится от этого менее смешным? — не понял Маннек.

— Не бери в голову, — сказал Рамон. — Просто слушай.

Инопланетянин не говорил больше ничего, и на этот раз Рамону удалось рассказать анекдот с начала до конца, но когда он закончил, Маннек подергал хоботом и уставился на него своими лишенными выражения оранжевыми глазами.

— Теперь тебе положено смеяться, — сказал ему Рамон. — Это очень смешная история.

— Почему этот инцидент смешной? — спросил тот. — Человек, о котором ты говорил, получил инструкции спариться с самкой своего вида и убить крупного хищника. Если его таткройд состоял в этом, он его не исполнил. Почему он вместо этого спарился с хищником? Или он был ойбр? Хищник ранил его, а мог убить. Разве он не понимал, что его действия могли привести к такому результату? Он вел себя весьма противоречиво.

— Но именно поэтому история и смешна! Ты что, не понял? Он же трахнул чупакабру!

— Да, это я постиг, — кивнул Маннек. — Разве эта история не была бы более «смешная», если бы человек выполнил свою функцию так, как его инструктировали?

— Нет, нет, да нет же! Это было бы вовсе не смешно! — Рамон покосился на сидевшего огромным унылым пнем инопланетянина, на его непроницаемо-серьезное лицо — и не смог удержаться от нового приступа смеха.

И тут его пронзила боль — всепоглощающая, парализующая, унизительная боль. Она продолжалась дольше, чем в прошлый раз — по крайней мере так ему показалось. Когда она наконец прекратилась, Рамон лежал, свернувшись калачиком, вцепившись обеими руками в сахаил, пульсировавший в такт его сердцебиению. К стыду своему он обнаружил, что плачет — как собака, которую ударили ни за что ни про что. Маннек, безмолвный, непроницаемый возвышался над ним, и в это мгновение он казался Рамону воплощением абсолютного зла.

— За что? — выкрикнул Рамон и сам устыдился того, как дрогнул его голос. — За что? Я же ничего не сделал?

— Ты угрожаешь приобрести рак, чтобы избежать осуществления нашего назначения. Ты впадаешь в припадки, которые нарушают твое функционирование. Ты получаешь удовольствие от противоречий. Ты получаешь удовольствие от неудач в процессе интеграции. Это ойбр. Любые признаки ойбр будут караться подобным образом.

— Я смеялся, — прошептал Рамон. — Я всего лишь смеялся!

— Всякий смех будет караться подобным образом.

Рамон испытал приступ дурноты. Он забыл. Он снова забыл, что эта тварь на другом конце поводка — не просто человек причудливой внешности. Что разум за этими оранжевыми глазами — вовсе не человеческий разум. Как-то очень легко это забывалось — и это было опасно.

Если он собирался жить — то есть если он собирался бежать от этого типа и вернуться в общество человеческих существ, — ему необходимо было запомнить, что это существо не похоже на него. Он все-таки человек, каким бы образом его ни создали. А Маннек — монстр. С его стороны просто глупо относиться к нему иначе.

— Я не буду больше смеяться, — сказал Рамон. — Или приобретать рак.

Маннек не сказал ничего, но сел рядом с ним. Между ними воцарилось молчание — пустота, странная и темная, как межзвездный вакуум. Рамона не раз ставили в тупик люди, с которыми ему приходилось иметь дело: norteamericanos, бразильцы или даже чистокровные mejicanos,[12] приходившиеся ему почти что родней. Они думали совсем иначе, эти чужаки, они по-другому ощущали мир, и он не мог доверять им, потому что не мог понять их полностью, до конца. Женщины, даже Елена, тоже часто заставляли его чувствовать себя так. Возможно, поэтому он провел большую часть своей жизни сам по себе, поэтому он ощущал себя дома в глуши, а не в обществе других себе подобных. Но все они имели больше общего с ним, чем Маннек. С norteamericanos его разделяли история, культура и язык — но даже гринго умели смеяться и зверели, если им плюнуть в лицо. С Маннеком его не объединяло даже это, между ними лежали световые годы и миллионы веков эволюции. Он не мог быть уверенным ни в чем, что касалось существа на другом конце сахаила. Эта мысль морозила его сильнее, чем ветер с горных ледников.

Это было, наверное, то самое, что любил говаривать Микель Ибраим из «Эль рей»: если бы львы умели говорить, мы бы все равно их не понимали. Его единственный шанс — ни на минуту не позволять себе забыть, что он привязан поводком ко льву.

Маннек коснулся его плеча.

— Время вернуться к осуществлению нашей функции.

— Дай мне минуту, — отозвался Рамон. — Я не уверен, что смогу идти.

Маннек помолчал еще немного, потом повернулся и принялся бродить между брошенным шалашом и деревьями. Сахаил натягивался и дергал его за шею. Рамон старался не обращать на это внимания. Где-то в момент агонии Рамон прикусил себе язык, и во рту стоял теперь вкус крови. Не инопланетной жижицы: настоящей, с медным вкусом человеческой крови. Когда он сплюнул, кровь оказалась красная. Если он и продолжал еще в глубине души бояться того, что он не совсем человек после того, что с ним сделали Маннек и его приятели-демоны, теперь это прошло окончательно. Маннек наглядно показал, насколько далек он сам от человечества, но это же показало и то, что Рамон на самом деле человек — с той же наглядностью.

— Есть еще кое-что, — произнес наконец Рамон. — Этот твой план — наблюдать за мной, а потом искать. Если я действительно такой же, как тот pendejo сейчас, я могу назвать кое-какие штуки, которые он должен делать. Специфические штуки. До таких не всякий человек додумается.

Маннек вернулся к Рамону и остановился рядом с ним. Тот встал, стряхивая с инопланетной одежды золу и прочий мусор.

— У тебя имеется прозрение в вероятное течение человека, — сказал Маннек. — Ты отобразишь это прозрение.

— Река, — объявил Рамон. — Он направится к реке. Если ему удастся добраться до нее и сделать плот, он сможет доплыть до Прыжка Скрипача. Там много рыбы в пищу, и вода достаточно чистая, чтобы ее пить. Он сможет передвигаться и днем, и ночью, и ему не придется останавливаться, чтобы отдохнуть. Это для него было бы лучшим путем действий.

Маннек молчал, только хобот его шевелился, словно обнюхивая эту мысль. А почему бы и нет, подумал Рамон. Нюхать идеи не более странно, чем все остальное в твари, которая контролировала его.

— Человек был здесь, — произнес, наконец, Маннек. — Если его функция заключается в том, чтобы добраться до реки, это становится лучшим отображением нашего таткройда. Ты функционировал хорошо. Избежать ойбр лучше, чем смешно.

— Ну, если ты так говоришь…

— Мы будем продолжать, — сказал Маннек и повел Рамона обратно к летающему ящику.

Пока они взмывали над лесом, он задумался над тем, что видел в оставленном ими за спиной лагере. О мелочах, которые привлекли его внимание. Зачем тот, другой Рамон столько раз покидал лагерь и возвращался в него? Зачем возился с поимкой и свежеванием зверьков, когда для еды более чем хватало и сахарных жуков? И где палка-шампур, на которой тот жарил их тушки? До Рамона медленно доходило, что его двойник в лесу что-то задумал. У того явно имелся свой план, не обязательно совпадавший с тем, что задумал он, и он не мог уловить его очертаний.

И если он — Рамон Эспехо, возрожденный какой-то невообразимой чужой технологией из куска плоти, если он действительно идентичен тому человеку, разве ему не полагалось бы уже знать, что тот задумал? Возможно, их идентичность не настолько прямолинейна, как ему казалось. Он вдруг поймал себя на мысли о том, не способен ли сахаил на большее, нежели просто унижать его с помощью боли. Возможно, эта штука впрыскивает в его кровь какую-нибудь дрянь, которая делает его спокойнее, покладистее, более равнодушным к вопросам, возникающим в его занятной ситуации. Подумать об этом, так он ожидал бы от себя какой-нибудь другой реакции.

Инопланетянин приказал ему думать как Рамон Эспехо, и он следовал этому приказу. Так ли реагировал бы на это тот человек? Да и он сам — так ли он реагировал бы на это, если бы путь его до этого момента не пролегал бы через инопланетную ванну?

Ответа на этот вопрос он не знал. Все, что он пока мог сделать, — это выкинуть все сомнения из головы и положиться на того, другого Рамона Эспехо, скрывавшегося где-то в лесу. Возможно, тот совсем близко. Три дня, сказал Маннек, с момента, как тот пустился в бега. Значит, теперь уже почти пять. Он прикинул, что в день мог бы покрывать километров тридцать — особенно зная, что все демоны ада гонятся за ним по пятам. Получалось, его двойник до конца дня может оказаться почти у самой реки. Если только раны не замедлят его продвижения. Если только он не получил заражения и не помер в лесу, вдали от помощи. При этой мысли Рамон поежился, но тут же отбросил ее. Там ведь Рамон Эспехо, не кто-нибудь. Такой тугозадый ублюдок не помрет ни за что ни про что!

Господи Иисусе, только бы так!

Глава 10

В общем-то Рамон и не собирался улетать с Земли. Просто так уж сложились обстоятельства, только и всего. В пятнадцать он устроился на работу в карьерах на юге Мексики. Один из операторов заболел — легочные заболевания обычное дело при таком количестве пыли, — и Рамон занял его место. Бригадир научил его управлять древним погрузчиком, предупредил, что карьерные самосвалы высотой в три этажа не затормозят, если он вдруг окажется у них на пути, — и его трудовая карьера началась. Шестнадцатичасовой рабочий день на солнце, от жара которого плавились и трескались пластиковые штапики мутного ветрового стекла, выравнивание площадки согласно подаваемым криком командам… Яркие с утра тряпки, которые он повязывал на лицо вместо респиратора, к вечеру становились ровного серого цвета. После того как один из рабочих избил его до полусмерти, он прибился к бригаде Паленки — старого Паленки, злобного, почти выжившего из ума, опасного как крыса и неодолимого как рак, который в конце концов его и прикончил. Зато члены его бригады могли не бояться, что их кто-то будет задевать или ущемлять. Именно он научил Рамона использовать женские прокладки — чтобы пот из-под шапки не стекал на глаза.

Жуткие это были дни — работа в карьере. Рамон спал на нарах в бараке, мало чем отличавшемся от сколоченных на скорую руку скваттерских хибар, в которых он вырос. Вся еда имела привкус дробленой породы. Вся жизнь состояла из работы, бесконечной усталости, а заработанных денег как раз хватало на субботнюю пьянку. И все-таки это была работа.

Паленки стал его счастливой картой. Старый ублюдок заставлял своих людей учиться. Вечерами, когда никто не хотел ничего, кроме как заснуть и забыть прошедший день, Паленки заставлял их штудировать учебники по горным разработкам и прикладной геологии. Рамон терпеть не мог этого, но еще больше боялся, что его выгонят из бригады. Поэтому он учился — против воли, но учился. И хотя он не признавался в этом даже самому себе, это начинало ему нравиться. Камни раскрывали ему свои секреты: как складывалась земля, как зарождались минералы. Тайны словно ждали, пока кто-нибудь вроде него не придет и не раскроет их. Полчаса занятий сделались для Рамона лучшей частью дня, и он почти не жалел времени, которое мог бы использовать на сон.

И, возможно, Паленки тоже разглядел это в нем. Потому что настал день, когда у парящих над Мехико платформ ошвартовались корабли серебряных эний. Неописуемо огромные, они висели в небе подобно парящим на восходящих потоках ястребам. Им предложили контракт. На планету-колонию. Первая волна поселенцев отправилась на нее тридцать лет назад, а теперь энии хотели переправить туда промышленную инфраструктуру, которой так недоставало колонистам. Ну, точнее говоря, по земному исчислению времени первым поселенцам еще не полагалось достигнуть планеты назначения — до этого оставалось еще несколько столетий. Однако с учетом релятивистских эффектов и мощи энианских кораблей Рамон мог попасть туда всего за год корабельного времени. Получалось, что всякий, кто заключил контракт на работу в другом конце галактики, переживет всех, оставшихся на Земле. Одного этого хватило, чтобы убедить старого Паленки. Он подписал контракт на себя и всю свою бригаду.

Рамону запомнилось, как рейсовый челнок, перевозивший их на платформу, дважды обогнул Землю и в результате оказался практически над тем же местом, откуда они стартовали. Ему только-только исполнилось шестнадцать, и он навсегда покидал родной мир. Только раз он испытал сожаление на этот счет — глядя вниз из иллюминатора энианского корабля. Синь океана, белизна облаков, сияние городов на изогнувшейся полумесяцем ночной зоне — на расстоянии Земля оказалась гораздо симпатичнее, чем вблизи. Отойди от нее подальше — так и просто красивой.

Паленки умер во время перелета. Он давно уже жаловался на сердце. Рамон и остальные из его бригады пытались как-то сорганизоваться, опасаясь, что в отсутствие бригадира энии не станут выполнять условий контракта, и они оказались правы. Соглашение расторгли, и когда огромные корабли прибыли на колонию Сан-Паулу, их вытурили на планету в качестве неквалифицированной рабочей силы. Рамон улетел с Земли, потому что не хотел быть там ничем, а в результате стал ничем в колонии. Возвращаться на Землю не имело смысла: все, кого он там знал, умерли много столетий назад. Однако он помнил все, чему его обучил Паленки, он нашел еще учебники и справочники и устроился в геологоразведочную фирму, которая через пару лет обанкротилась. Незадолго до этого он купил старый фургон и начал работать самостоятельно.

Первый маршрут по неизведанным землям стал для Рамона подобием лотерейного выигрыша — он словно вернулся в давным-давно забытые места. Огромное пустое небо, леса и океан, глубокие расселины на юге, горные пики на севере. И пустота. В первый раз, сколько он себя помнил, он оказался совершенно один. Он даже плакал от счастья. Ему запомнилось, как он сидел в водительском кресле, поставив фургон на автопилот, и плакал, словно увидел Господа Бога.

— Ты страдаешь от эффектов рекапитуляции, — заметил Маннек. — По мере того как структуры твоего мозга будут завершать свое формирование, воспоминания сделаются менее назойливыми.

Рамон оглянулся на своего конвоира, пытаясь понять, желает ли тот его ободрить или, напротив, припугнуть, или же просто пытается передать свою тарабарскую информацию человеческой терминологией.

— О чем это, мать твою, ты толкуешь?

— Поскольку твои нейтральные каналы перестраиваются соответственно правильному течению, старые матрицы могут временно диктовать неподобающие преобладания.

— Вот спасибо, — хмыкнул Рамон. — А я-то боялся… — Он подумал немного и снова повернулся к Маннеку. — Значит, если постараться, я могу вернуть себе все-все забытые воспоминания?

— Нет, — ответил инопланетянин. — Усилием воли этот процесс можно сдерживать. Ты не должен пытаться вспоминать конкретные события. Делая так, ты отвлекаешься от функции. Ты воздержишься от этого.

— Типа как если чесать прыщ, он дольше заживать будет, — хмыкнул Рамон, пожал плечами и сменил тему разговора: — Кстати. Как вы вообще сюда попали?

— Мы участвуем в течении. Наше присутствие неизбежно.

— Ладно, пусть так. Но ведь вы, чудища, — вы ведь не здешние, правда? Наверняка не здешние. Здесь у вас нет ни городов, ни предприятий, ни этих похожих на термитники штук, что используют туру. Вы не едите ни растений, ни животных, как было бы, развивайся вы здесь вместе с ними. Это не ваша планета. Так как вас сюда занесло?

— Наше присутствие было неизбежно, — повторил Маннек. — С учетом ограничений, накладываемых на течение того, что твой несовершенный язык называет моей расой, подобный исход требовался.

— Вы прячетесь в горе, — сказал Рамон, глядя сквозь щели между чешуйками обшивки на зеленые и оранжевые мазки древесных верхушек, мелькавших в трех метрах под ними. — Вы все такие крутые и готовы любой ценой остановить ту, другую версию меня, только бы никто не узнал о вас. Знаешь, что мне кажется?

Маннек не ответил. Тонкая полупрозрачная мембрана скользнула на его глаза, приглушив их оранжевое свечение. «Кажется, есть такие птицы, — подумал Рамон, — которые делают что-то вроде этого… у них веки прозрачные, сквозь которые можно глядеть. А может, это не птицы вовсе, а рыбы». Рамон ухмыльнулся и откинулся назад, устроившись поудобнее.

— Мне кажется, вы оказались здесь по той же причине, что и я. Мне кажется, вы от чего-то скрывались.

— От чего скрывался человек? — поинтересовался Маннек. Рамон вдруг ощутил себя немного неуютно — он не собирался рассказывать этой твари про европейца. Впрочем, какая теперь разница?

— Я убил кое-кого. Он был с женщиной и вел себя по отношению к ней плохо. Я был пьян, а он вел себя глупо и поднял шум. Он сказал какую-то гадость, я сказал какую-то гадость. Слово за слово… в общем, вышли в переулок, понимаешь? Потом оказалось, что он посол с Европы, а я сунул ему нож под ребро. Короче, я собирался смотаться оттуда на хрен. Найти какое-нибудь место, где бы меня никто не нашел, и отсидеться, пока шум не поутихнет. А вместо этого вас, pendejos, нашел.

— Ты убил человека одной с тобой расы?

— Типа того, — согласился Рамон. — Ну, хотя он был с Европы.

— Он ограничивал твою свободу?

— Нет. И жены моей не трахал, ничего такого. Дело не в этом.

— Тогда почему ты его убил?

— Так случилось, — сказал Рамон. — Ну, бывает. Вроде как несчастный случай. Мы оба были пьяны.

— Крепкие напитки, — кивнул инопланетянин. — Они снимают ограничения.

— Да.

— Ты убиваешь, чтобы быть свободным, и свобода приводит тебя к тому, что ты убиваешь, — заметил Маннек. — Этот цикл — ойбр.

— У него имеются свои отрицательные стороны, — согласился Рамон.

Что сказал тот cabron? Рамон попробовал вспомнить, как все это вышло. Должно быть, европеец сказал или сделал что-нибудь… или шутку отпустил неудачную. Все одно, они оказались в переулке. Это все вышло из-за женщины? Возможно, именно так. Он помнил переулок, нож, кровь, которая меняла цвет в свете вывески, но все остальное как-то выпало из памяти или расплывалось. Он не знал, что было тому причиной, тогдашнее его пьяное состояние или не до конца сформировавшийся, созданный инопланетянами мозг.

Почему ты его убил?

Хороший вопрос. Чем дальше, тем лучше этот вопрос ему казался.

На северном небосклоне сгущались тучи — белые, серые, желтые. На их фоне зелеными крапинами темнели зеленые шары — наполненные водородными выделениями растения, прозванные небесными лилиями. Они медленно, вальяжно поднимались на высоту, где их подхватывал ветер и начинал трепать как морские волны — медуз. Уже одно это служило безошибочной приметой наступающей погоды. В подбрюшье грозовой гряды Рамон уже видел вспышки молний, слишком далеких, чтобы слышать гром. Дождь прольется, но не здесь. Где бы сейчас ни находился тот, другой Рамон, по крайней мере ему не стоит опасаться промокнуть до нитки. Невесело, должно быть, приходится сейчас другому Рамону — раненому, одинокому, не подозревающему о том, что кто-то другой тоже знает об инопланетянах и пытается помочь ему выжить и остаться на свободе. Рамон представил себе своего двойника, скрывающегося под листвой, возможно, даже наблюдающего за их белым как кость ящиком, описывающим над лесом пологую дугу.

Напуган. Другой Рамон, наверное, напуган до смерти. И еще зол до чертиков. Напуган не только тем, что он обнаружил, и не только охотой, в которой ему выпала роль дичи, но еще и одиночеством. Есть ведь разница между добровольным одиночеством и вынужденной изоляцией. Пока у него был фургон с припасами, одиночество ему даже нравилось. Совсем другое дело — считать, что, кроме тебя, на север от Прыжка Скрипача нет ни одного человека, что ты не в состоянии позвать на помощь, что за тобой гонятся представители чужой цивилизации. Он попытался представить себя на месте своего двойника — что бы он чувствовал, о чем бы думал.

Больше всего ему хотелось бы убить этого pinche[13] инопланетянина. И он знал, что это именно так, потому что ему самому, сидевшему рядом с этим чудищем, больше всего хотелось именно этого. Рамон вздохнул. По крайней мере у того Рамона не торчит из шеи эта штуковина.

Маннек дернулся, и юйнеа внезапно застыла в воздухе. Рамон покосился на инопланетянина. Перья его возбужденно колыхались, как трава на ветру; руки, казалось, шевелились в предвкушении. В желудке у Рамона неприятно похолодело. Что-то случилось.

— Нашел что-нибудь? — спросил он.

— Человек был поблизости. Недавно. Ты был прав в своей интерпретации его течения. Ты удачный инструмент.

— Где он?

Маннек не ответил. Юйнеа начала медленно раскачиваться, словно подвешенная к небу длинным канатом. Рамон встал, и чешуйки пола больно впились в нежную кожу его ступней. Сердце его лихорадочно колотилось, хотя он не мог определить, от надежды или от страха. Сахаил дернулся раз и снова стих.

— Где он? — повторил Рамон, и на этот раз Маннек оглянулся на него.

— Он не присутствует, — пророкотал инопланетянин. — Интерпретируй вот это.

Юйнеа наклонилась и начала снижаться. Рамон пошатнулся и снова сел. Ковер леса разошелся, открыв длинную узкую поляну. Из травы торчали здоровенные плоские камни — гранит, судя по виду. И на краю одного из них что-то трепетало. Рамон прищурился, пытаясь разглядеть, что это. У края каменной плиты из земли торчала палка, к которой была привязана как знамя тряпка. Грязная, светлая с темными потеками. Его рубаха. Остаток рубахи, привязанный к палке уцелевшим рукавом.

— Каково значение этого предмета? — поинтересовался Маннек.

— Чтоб меня трахнули, если я знаю, — буркнул Рамон. — Может, флаг капитуляции? Может, он предлагает переговоры?

— Если он хочет обсудить что-либо, почему он отсутствует?

— Это вы ему палец отстрелили.

Маннек замолчал. Юйнеа медленно описывала круг. Рамон задумчиво прикусил губу. Странный флаг явно воткнули в землю с целью привлечь их внимание. И все же мысль о капитуляции плохо укладывалась в мозгу у Рамона. Рамон Эспехо так просто не сдался бы. Юйнеа подобралась к камню и принялась медленно-медленно опускаться. Рамон представил своего двойника в лесу — возможно, тот наблюдает за ними. Кстати, он положил в рюкзак бинокль, когда инопланетяне его обнаружили, или оставил его во взорванном фургоне? Нет, точно оставил. В рюкзаке не хватило бы места и для бинокля, и для взрывчатки.

Неуютное ощущение у Рамона сменилось паникой. Взрывчатка! Палка, воткнутая у края камня, передаст любую вибрацию гранитной плите. Никакой это не флаг. Это спусковой крючок.

— Стой! — заорал он, но опоздал на долю секунды. Юйнеа коснулась земли. Рамону показалось, что он успел увидеть, как дернулась палка — и тут же грянул взрыв.

Глава 11

Рамон пытался пошевелиться. В мозгу застряла занозой какая-то важная, очень важная мысль, но какая именно, вспомнить он не мог. Земля под ним казалась неустойчивой, ненадежной, будто он изрядно перебрал. Только дело было не в этом — все обстояло хуже, серьезнее. И он никак не мог вспомнить, в чем же дело.

Первым, что более или менее внятно различили его органы чувств, стала оболочка юйнеа. Нанизанные на струны чешуйки ее разлетелись и валялись на траве и каменной плите, словно раскиданные капризным ребенком бирюльки. От аппарата сохранилась только одна стена и часть другой, да и те сгорбились, как спина старика. В воздухе стояла вонь едкой гари — хорошо знакомый любому геологу запах взрывчатки. С противоположной стороны камня темнело пятно развороченной земли — не воронка, а именно пятно содранного грунта, усеянное каменными осколками. Значит, механически подумал Рамон, энергия кумулятивного заряда ушла не вниз, а наверх, в сторону тех, кто находился на земле. Он даже не знал наверняка, видел он это, или ему только почудилось: в самый момент взрыва чешуйки обшивки сдвинулись и сделались непрозрачными. Заслоняя его. Его — и другого, инопланетянина. Маннека.

Рамон сделал попытку сесть и отказался от этой затеи, без сил опустившись на землю. Ослабевшие руки отказывались его держать; из пореза на правой ноге, чуть выше колена, сочилась кровь. Он заставил себя перевернуться на живот. В голове начало проясняться, клочки воспоминаний последних минут соединялись в единую картину.

Этот ублюдок пытался убить их. Тот, другой Рамон, где бы он сейчас ни прятался, знал, что его преследуют, и подстроил западню с целью убить инопланетянина. Рамона захлестнула волна гнева, почти мгновенно сменившегося уважением и даже какой-то странной гордостью. Пусть инопланетяне знают: Рамон Эспехо — крутой ублюдок, и становиться у него на пути небезопасно. Он рассмеялся, охнул, спохватился и больно стукнул кулаком по земле в попытке сдержать довольную ухмылку. Получилось так себе. До него вдруг дошло, что он все равно смеется, но никто его за это не наказывает.

Сахаил все еще торчал из его шеи, только светлая плоть его потемнела, как синяк. Рамон поперхнулся. В первый раз за все это время он подумал о том, что случится, если эта тварь сдохнет, пока сахаил остается в нем.

— Эй, чудище! — окликнул он, и собственный голос показался ему странно низким, далеким. Должно быть, взрыв вырубил у него восприятие высоких частот, оставив только низкочастотный диапазон звуков. — Чудище! Ты в порядке?

Ответа не последовало. Рамону удалось наконец привести себя в сидячее положение, и, держась рукой за потемневший, израненный сахаил, он подобрался к массивной громаде инопланетянина. Маннек стоял, но поза его казалась болезненно-перекошенной, словно для равновесия ему недоставало площади опоры. Одна из его непривычно суставчатых рук повисла плетью. Левый глаз померк, сменил цвет с оранжевого на багрово-красный и распух, сделавшись раза в полтора больше обычного. Однако самые разительные перемены произошли с его кожей. Если прежде она была черной со змеившимися серебряными разводами, то теперь половина тела окрасилась в пепельно-серый цвет, и кожа, казалось, едва не лопалась как оболочка переваренной сардельки. Из хобота сочилась какая-то бледная жижа. Рамон не знал, что это, но в любом случае состояние инопланетянина оставляло желать лучшего.

— Чудище? — повторил Рамон.

— Тебе не удалось предугадать это, — произнес инопланетянин.

— Нет, блин, не удалось, — согласился Рамон.

— Твое предназначение состоит в отображении течения человека, — продолжал Маннек.

— Ну, я всего-то хороший инструмент, — буркнул Рамон и сплюнул на землю. — Я забыл про взрывчатку у этого ублюдка в рюкзаке. Ошибочка вышла.

— Какие у него еще приспособления?

Рамон пожал плечами, пытаясь вспомнить содержимое своего рюкзака.

— Немного еды… хотя скорее всего он ее всю уже съел. Аварийный передатчик-маяк, но малого радиуса действия. Он должен включать мощный передатчик в фургоне, а вы, мазафаки, об этом уже позаботились. Пистолет. У меня был пистолет.

— Это устройство, ускоряющее металлические поражающие предметы с помощью магнитных полей? — спросил Маннек. Голос его звучал ровнее, более механически, только Рамон не знал, приписывать ли это состоянию инопланетянина или его собственному слуху.

— Оно самое.

— Его у него забрали, — сообщил Маннек. — Именно в процессе этого человек лишился своего придатка.

— Вы вырвали пистолет вместе с пальцем? — не поверил своим ушам Рамон. — Ты хочешь сказать, pendejo проделал все это, оставшись без указательного пальца?

Маннек зажмурился; красный глаз при этом закрылся не до конца.

— Это существенно? — спросил Маннек.

— Нет. Просто типа впечатляет.

Инопланетянин издал негромкое сипение, которое Рамон при других обстоятельствах мог бы принять за смех. Однако сейчас он решил, что у чудища приступ удушья или чего-то в этом роде. Сочившаяся из хобота жижа на мгновение сделалась ярко-синей и тут же снова обесцветилась.

— Много ли еще подобных зарядов у человека в распоряжении? — спросил Маннек.

— Не знаю, — признался Рамон. — В рюкзаке у меня было четыре. Это обычная укладка. Один я использовал, когда обнаружил вас, ублюдков, значит, оставалось три, но я не знаю, использовал он здесь один или все оставшиеся.

— Это можно определить?

— Возможно, — кивнул Рамон. — Надо посмотреть. Только сначала надо что-нибудь сделать с моей левой ногой. И у тебя вид тоже дерьмовый.

— Ты определишь число использованных зарядов, — сказал Маннек. Голос его сделался напряженнее и звонче. Рамон решил, что это приходят в себя высокочастотные рецепторы в его ушах. — Ты сделаешь это немедленно.

— Идет, — буркнул Рамон. — Мне надо подойти и осмотреть воронку. Думаешь, эта гребаная штуковина вытянется настолько?

Мгновение инопланетянин оставался неподвижным, потом медленно двинулся через обломки летающего ящика к темневшему на земле шраму. Шагал он опасливо, как-то болезненно. До Рамона доносилось его сипящее дыхание. Его явно сильно ранило.

Воронка была широкая, но неглубокая. Рамон осмотрел край гранитной глыбы, затронутый взрывом. Если бы заряд закладывали так, чтобы энергия взрыва направлялась под камень, кумулятивная струя повредила бы плиту гораздо сильнее. Нет, другой Рамон нацелил струю вверх, в направлении того, кто привел заряд в действие. От ветки-флага осталось не больше пригоршни щепочек, годившихся разве что на зубочистки, да и те пришлось бы собирать по всей поляне. На мгновение Рамону представился хлопыш, донельзя удивленный столкновением с деревяшкой, но ему удалось подавить рвущийся наружу смешок.

Окажись повреждения камня сильнее, он бы лучше представил себе, как именно тот, другой Рамон устроил спусковое устройство. Вряд ли взрыватель сработал от прикосновения к палке: трепетавшая на ветру тряпка могла привести его в действие преждевременно. Впрочем, у него в голове возникло сразу три способа проделать это без особого труда и с одинаковой эффективностью.

Впрочем, конкретный способ значил не так и много. Гораздо важнее было то, что энергия взрыва направлялась вверх. Он обошел воронку по периметру, прихрамывая, потому что порез на ноге давал о себе знать. След на земле оказался не круглым, а скорее треугольным. Теперь он почти ясно видел, как тот, другой Рамон все проделал. Относительно неподвижный камень удерживал палку на месте, но стоило кому-то выдернуть палку из земли или хотя бы сорвать с нее тряпку, и заряд сработал. Его двойник не знал, с какого направления будут подходить его преследователи, поэтому расположил заряды так, чтобы радиус поражения вышел максимальным. Он сделал ставку на одну-единственную попытку — и в общем-то не прогадал.

Рамон пригнулся и еще раз провел пальцами по грязи — скорее из простого удовольствия коснуться свежей земли, нежели ради информации. От земли исходил сильный запах взрывчатки. Он попытался представить себе, что ощущал его двойник, расставляя эту западню. Радостное возбуждение или болезненное напряжение нервов? Или и то, и другое? Возясь с зарядами и взрывателями, прилаживая импровизированное спусковое устройство — и все с искалеченной правой рукой… И ведь получилось! Юйнеа подорвана, Маннек серьезно ранен. Что ж, счет по очкам сравнялся: удар за удар, летающий ящик за фургон. У Рамона даже сложилось граничащее с дурным предчувствием ощущение, что его прячущийся в деревьях двойник может и победить.

— Эй, чудище! — окликнул он. Стоявший у дальнего края воронки Маннек не двинулся с места. Его неподвижность, казавшаяся прежде зловещей, теперь представлялась Рамону всего лишь проявлением слабости, не более того. Хромая, Рамон подошел к нему. — Ты не умер? Ты меня слышишь?

— Я тебя слышу, — произнес Маннек.

— Я совершенно уверен, он израсходовал все три заряда. Ничего такого больше не повторится.

Маннек не ответил. Рамон сплюнул и почесался. Инопланетянин вздрогнул и опустил голову. Перья свисали с затылка бессильными побегами.

— Я не смог осуществить свой таткройд, — произнес инопланетянин. — Я поврежден. Мы вернемся к остальным и обсудим ситуацию.

— Но мы не можем так поступить! — вскинулся Рамон, живо представив себе жуткое убежище инопланетян в недрах горы. Он не мог — не мог, и все тут! — вернуться в эту пугающую черноту, чтобы провести там остаток жизни; погоня просто обязана была продолжаться, иначе у него не оставалось надежды на то, чтобы избавиться от этой торчащей из шеи штуковины. — Он наверняка где-то близко. У него ничего не осталось. Чем он может нам угрожать? Ножом и парой грязных штанов?

— Я ослаб, — сказал Маннек.

— Так и он тоже! Вы же ему палец на хрен отстрелили! Рана уже несколько дней как нагноилась! Он несколько дней в бегах. Он вот-вот лишится сил!

Маннек промолчал. Рамон продолжал попытки расшевелить его: разозлить, пробудить мстительность или верность долгу — что угодно, только бы это передалось тому по израненному сахаилу. Они не могли повернуть назад.

— Или твой гребаный таткройд заключается в том, чтобы поднять ручки и бежать к твоей гребаной мамочке, чтобы она утерла тебе нюни? Как последний трус? Так, да? Этот чувак до сих пор там, направляется к Прыжку Скрипача. Только мы знаем, куда он направляется. Мы еще можем догнать его. Если мы вернемся сейчас, это займет несколько дней. И тогда ему уже никак не помешаешь рассказать всем о вас!

Маннек снова не ответил, так что Рамон попробовал еще раз:

— Кстати, эта ловушка. Он снарядил ее совсем недавно. Иначе она сработала бы уже от какой-нибудь случайности. Нет, он где-то рядом. Возможно, даже схоронился где-то здесь и смотрел, как она сработает. А даже если и чуть дальше, если он наблюдал откуда-нибудь с дерева, все равно это совсем близко. Ты еще можешь догнать его.

Голова Маннека медленно поворачивалась из стороны в сторону, словно тот отрицательно мотал ею. Рамон вздрогнул от леденящего страха. Не может, не должно так все кончаться. Им надо следовать дальше, за вторым Рамоном. Просто необходимо. Должно же отыскаться что-нибудь — какой-то аргумент, способный заставить раненого инопланетянина продолжить погоню. Руки у Рамона дрожали, в голове роились мысли. Он с трудом сдерживал побуждение наброситься на эту тварь, пинать его, лягать, только бы он принял нужное решение. Он так и не решил, что сказать, но все же заговорил и удивился собственным словам:

— И что они о тебе подумают? Те, остальные, что сидят в горе, твои братья? Они знают, что ты здесь. Они знают, зачем ты здесь, и, ради бога, не говори мне, что они не восхищаются тобой за это. И ты хочешь с позором вернуться? Как они тогда на тебя посмотрят, а? Ладно. Хочешь знать, каково это, когда твои братья отворачиваются от тебя? Что ж, флаг тебе в руки. Пошли. Да идем же, сукин сын гребаный!

Рамон замахнулся ногой и лягнул инопланетянина туда, где у человека находилось бы колено. Удар вышел несильный, но жесткий — как если бы он лягнул дерево, обернутое слоем резины. Маннек никак не отреагировал.

— Так возвращайся же, зануда проклятая! — выкрикнул Рамон, ощущая, как кровь приливает у него к лицу от злости. — Поворачивай и топай домой, пусть все увидят, какое ты ничтожество. Что ты с ними не связан. Посмотрим, как тебе понравится, когда они и срать с тобой рядом не сядут. Или тогда уже пошли дальше и покончим с этой историей! У них кишка тонка сделать это! Так покажи им, что у тебя есть яйца! Что еще может случиться хуже этого? Этот полоумный крысеныш может нас убить. Ты этого боишься? Значит, возвращаться ни с чем лучше, чем погибнуть в бою? Возьми себя в руки! Будь мужчиной!

Инопланетянин склонил голову, перья у него на затылке слегка шевельнулись.

— Я должен отдохнуть, — негромко произнес он. — Однако ты прав. Отказаться от исполнения функции — ойбр. Исполнить таткройд — вот главная цель.

— Еще какая, мать твою, цель!

— На некоторое время я сосредоточусь на исправлении организма. Когда продолжение выполнения функции не будет угрожать дальнейшими повреждениями, мы найдем человека.

— Ладно, — с облегчением выдохнул Рамон. — Раз так, ладно. Хорошо еще, у тебя huevos[14] не самые маленькие. Выследим его пешком. Это мы уж как-нибудь осилим.

— Скажи, он тоже такой? — спросил инопланетянин.

— Какой?

— Ты плохо координируешь свои мысли, — сказал Маннек. — Твой таткройд плохо сфокусирован, и твоя природа склонна к ойбр. Ты сочетаешь тягу к убийству с волей, но не нитудои. Ты насквозь неправилен, и если бы ты был только что вылупившимся кии, тебя бы переработали в исходный материал. Ты стремишься обособиться и воссоединиться одновременно. Твое течение постоянно конфликтует само с собой, и разрушительность этого процесса мешает исполнению правильной функции, но одновременно и позволяет одолеть границы, которые в противном случае сдерживали бы тебя. Тот человек тоже таков, или же ты продолжаешь отклоняться от его течения?

Рамон заглянул в оставшийся неповрежденным глаз инопланетянина, пытаясь понять смысл сказанного. Течение и конфликт, насилие и ограничения. Страсть и бесстрастность. Или, возможно, он один сочетает в себе все это?

— Нет, чудище, — произнес он наконец. — Никакое это не отклонение. Я был таким всегда.

Глава 12

Примерно через час инопланетянин со вздохом, напоминавшим звук, с которым протягивают через узкое отверстие цепь, поднялся на ноги.

— Мы следуем дальше, — угрюмо объявил он и жестом велел Рамону идти первым.

Еще час с небольшим они медленно обходили поляну по периметру, прежде чем напали на след. Все это время Маннек медленно, но верно поспевал за Рамоном на сахаиле. Возможно, поиски отняли бы у них больше сил и времени, не знай Рамон всех штучек и фокусов, к которым прибегнул бы сам при необходимости запутать следы. Дважды им попадалось то, что на первый взгляд казалось ошибкой со стороны того, другого: отпечаток грязного ботинка на каменной поверхности, содранный грунт в месте, где тот мог бы поскользнуться при спуске. Рамон без особого труда распознал в них подвох.

Чем дальше, тем заметнее менялся окружавший их лес. Выше, у подножия гор он почти полностью состоял из ледокорней и других аналогов земных хвойных деревьев. По мере приближения к реке растительность становилась более причудливой. Раскидистые ивы-perdida с черными, напоминавшими оплывшие как воск женские тела стволами, высокие pescados blancos,[15] названные так за бледный окрас листвы и пахнущую морем смолу, полуподвижные колонии коралловых мхов с проглядывающими из-под ярко-зеленой плоти розовыми скелетиками… Усталость, боль в раненой ноге — все это унялось, стоило Рамону найти нужный ритм ходьбы. Он как будто знал, куда идти дальше, куда направляется другой Рамон. Он даже почти забыл о шагавшей за ним следом громаде Маннека; надо сказать, правда, что и тот шел аккуратно, выбирая путь, чтобы не зацепиться за что-нибудь сахаилом.

Из куста подал возмущенный, похожий по тембру на гобой голос потревоженный плосконог. Тонкие обглоданные кости куи-куи, бледные как чешуйки обшивки юйнеа, лежали в траве у подножия невысокого утеса. Тот, другой Рамон держался более или менее параллельно ручью, протекавшему мимо поляны, на которой тот устроил свою ловушку. Вода всегда является лучшим проводником, и хотя тропы вдоль ручья не обнаружилось, Рамон постоянно слышал близкое журчание потока. На него снизошло ощущение покоя, и он вдруг поймал себя на том, что улыбается. Солнце поднялось выше, воздух потеплел. Будь на Рамоне обычная рубаха, ему хотелось бы снять ее — не от жары, а просто ради удовольствия ощутить кожей свежий лесной воздух. Через некоторое время Маннек — что вообще-то было на него непохоже — скомандовал ему остановиться. Кожа инопланетянина сделалась пепельно-серой, и его едва не пошатывало.

— Мы отдохнем здесь, — заявил он. — Необходимо восстановить энергию.

— Только недолго, — согласился Рамон. — Нельзя дать ему оторваться от нас. Если он доберется до реки… что ж, если он доберется до реки, ему придется потратить какое-то время на строительство плота. И с раненой рукой это дастся ему не так просто, как могло бы. Но если он успеет спустить плот на воду, нам его уже не догнать. Не потеряй мы этот твой летающий ящик, мы могли бы просто отлететь ниже по течению и спокойно ждать его там.

— Это предложение лишено эффективности. Мы не можем сделать этого в силу имевших место событий. Твой язык нарушает логику времени. Мы должны отдохнуть здесь и сейчас.

Место выглядело неплохим. Ручей здесь разливался, образовав небольшое озерцо. Полуденное солнце серебрило своими лучами рябь на его поверхности. Невысокая серо-зеленая трава прямо приглашала присесть на нее или полежать. Когда Рамон откинулся на спину, от сломанных стебельков запахло базиликом, или мускатным орехом, или чем-то таким, для чего у него и названия не нашлось. Маннек проковылял к воде и, прежде чем закрыть глаза, оглянулся. Красный поврежденный глаз так и не закрывался до конца.

Не отрывая головы от земли, Рамон повернул ее набок — один глаз его оказался практически на уровне верха травяного ковра, что позволяло любоваться узорами, которые рисовал на траве и на водной глади ветер. Прошло несколько минут, прежде чем он заметил захоронение.

Оно находилось на самом краю поляны, у маленького водопадика в месте, где ручей вытекал из озерца. В этом месте клочок травы выступал чуть выше окружающего ковра. Длиной пятно было не больше Рамонова локтя, шириной — растопыренных пальцев одной ладони. Он встал и, натягивая сахаил, подошел к этому месту. Вблизи стало видно, что грунт аккуратно вырезали по периметру, сняли вместе с травой, вырыли ямку и снова накрыли ее грунтом. На мгновение Рамона охватило замешательство. Что такого мог задумать тот, другой Рамон? Если он закопал что-то в землю, значит, хотел спрятать. В рюкзаке у него ничего настолько ценного, чтобы сохранить, не находилось. Может, какие-нибудь записи? Информацию о пришельцах? Но кто ее здесь найдет?

Поколебавшись еще секунду-другую — а вдруг он все-таки забыл, сколько зарядов укладывал в рюкзак перед выходом, или, может, в той западне на поляне использовано только два? — Рамон сунул пальцы в мягкую землю и почти сразу же, на глубине не больше дюйма, нащупал плоть. Брезгливо отдернув руку, он увидел на подушечках пальцев кровь. Это оказался плоскомех — освежеванный, сырой и закопанный на такую глубину, что тот Рамон мог бы с тем же успехом оставить тушку на поверхности.

Рамон вгляделся в трупик и тут же вспомнил шкурки на опушке поляны у первого лагеря. Что бы ни делал тот чувак, в этом явно имелся смысл, и он задумал это давно, еще готовя ловушку. Поддев трупик валявшейся на земле веткой, Рамон осторожно приподнял его в воздух. Никакого приделанного к нему механизма — ни заостренных палок, ни ножа — не обнаружилось. Конечно, ничего не мешало тому, другому Рамону отравить мясо, однако вряд ли тот всерьез рассчитывал на то, что пришелец будет его есть. О чем все-таки думал тот человек — его, Рамона, второе «я»?

Рамон осторожно взял тушку за тонкие задние лапки, подошел к берегу и бросил в воду. Тушка камнем пошла ко дну. Маннек продолжал сидеть неподвижным изваянием, закрыв глаза. Мгновение Рамон колебался, не разбудить ли эту тварь, чтобы рассказать о своей находке — или же держать действия другого Рамона в тайне. Это странное жертвоприношение тревожило его, и первым его побуждением было рассказать инопланетянину все. Однако оно наверняка являлось частью плана его двойника — возможно, стоило придержать эту информацию, чтобы увеличить шансы того на победу.

Маннек открыл глаза.

— Сегодня я не могу идти дальше, — заявил он. Прозвучало это виновато, даже слегка пристыженно. — Я слишком слаб. Мне нужно накопить еще энергии.

— Идет, — согласился Рамон. Он испытывал почти жалость к своему спутнику. Насколько серьезно он ранен? Может, он умирает? — Все равно скоро стемнеет. Вполне можем встать на ночлег прямо здесь.

Остаток дня и всю ночь Маннек провел неподвижно. Рамон наломал жердей и веток для шалаша, и сахаил послушно растягивался, отпуская его на нужное расстояние. Когда стемнело, он разбудил-таки Маннека, чтобы зачерпнуть проточной воды из ручья, потом собрал в траве пару десятков сахарных жуков. Инопланетянин не задавал вопросов по поводу изменений в рационе, а он сам не рвался пичкать того информацией.

Когда от жуков остались лишь разноцветные панцири, Рамон разлегся на мягкой траве, глядя на усеянный звездами небосвод. Костерок, который он развел, чтобы подогреть воду и промыть ссадину на ноге, а потом запечь жуков, прогорел, оставив лишь кучку тлеющих угольков. При других обстоятельствах это был бы замечательный вечер. Где-то вдалеке подавал голос какой-то зверь, а может, птица или насекомое, вполне возможно, еще ни разу не попадавшееся на глаза человеку. Звук был высокий, певучий, и спустя несколько секунд на него откликнулось еще два таких же. Еще один образ всплыл в его памяти. Елена у себя дома. Точнее, одна из первых их ссор из-за его привычки спать не в фургоне, а на природе. Почему-то она не сомневалась в том, что его утащат и убьют ночные звери. Одного ее знакомого сожрали красножилетки, и она утверждала, что ее до сих пор мучают кошмары. Он к тому времени спал с ней уже месяц и не замечал никаких признаков этих кошмаров, но когда сказал ей об этом, она только распалилась еще сильнее.

Ссора закончилась тем, что она швырнула в него кухонный нож, а он закатил ей оплеуху. Потом они славно потрахались.

Высоко в небе прочертил светлую полосу по темно-синему бархату метеор. Сверху вниз на него смотрел Больной Гринго, а над самым горизонтом начал проявляться Каменный Великан.

Он знал, что у нее крыша не на месте. Елена принадлежала к той категории женщин, которые рано или поздно убивают себя, или любовника, или своих детей, и он любил ее не больше, чем она — его. Он это понимал вполне отчетливо, и это нисколько его не тревожило. Люди, решил он, сходятся не по любви или ненависти. Люди сходятся потому, что они подходят друг другу. Она — безбашенная сучка. Он — пьянчуга и убийца. Они друг друга стоили.

Вот разве что здесь он не пил. В поле он оставался трезвым как монах. Здесь он становился лучше. Глаза его начали слипаться, а мысли — путаться, когда инопланетянин дернулся, натянув сахаил. Рамон сел.

— Что там? — прошептал он.

— Что-то за нами следит, — произнес Маннек.

У Рамона по хребту пробежал холодок. В этих лесах водилось достаточно настоящих чудищ, вся информация о которых на Сан-Паулу ограничивалась неясными, а оттого более пугающими мифами о дуриках, людях-мотыльках и совсем уже неописуемых тварях. И, конечно, о призраках. Впрочем, призраки — это уже отдельная история; их здесь хватало в избытке, от призрака Пита-Урода, геолога, бродившего в поисках потерянной при взрыве головы, и до Черной Марии, являвшейся людям перед смертью. В Собачке, например, искренне верили в то, что именно на Сан-Паулу обретаются те, кто умер на Земле. Поэтому ночь здесь кишмя кишела призраками, слетавшимися как мотыльки на огонь — хотя сам-то он, разумеется, в такую ерунду не верил. Кто бы ни таился там, в темноте, этот кто-то скорее всего имел физическую природу.

При этой мысли страх Елены перед чупакабрами и красножилетками мгновенно передался Рамону. Он встал и перебрался поближе к инопланетянину. Закрыл глаза, отсчитал двадцать вдохов и выдохов и снова открыл. Теперь зрение его гораздо лучше адаптировалось к темноте, и он внимательно прошелся взглядом по опушке. Было слишком темно, чтобы отчетливо разглядеть что-нибудь, но краем глаза он уловил за деревьями какое-то движение.

— Вон, — прошептал он. — Чуть правее того дерева со светлой корой. В кустах.

Маннек сделал рукой какое-то замысловатое движение. Из кисти его вырвался луч света, и куст разом превратился в огненный шар. Рамон отпрянул назад.

— Пошли, — скомандовал Маннек и двинулся в том направлении. Рамон держался в паре шагов позади, разрываясь между любопытством, страхом перед тем, кто прятался в темноте, и просто потрясением. Он-то считал, что этот тип после гибели юйнеа остался безоружен… Такая ошибка могла бы стоить ему жизни, веди он себя чуть менее осторожно.

Наполовину обугленный, выгнувшийся в смертной судороге труп у корней дерева принадлежал jabali rojo,[16] этакому подобию кабана, где-то на полпути своей эволюции возжелавшего сделаться лисой. Изогнутые клыки по краям разинутой пасти подходили больше для того, чтобы производить впечатление на легковерных самок, нежели для нападения на людей или инопланетян.

— Ерунда, — сказал Рамон. — Он не представлял для нас никакой опасности.

— Это мог быть человек, — возразил Маннек. Что прозвучало в его голосе? Сожаление? Облегчение? Страх? Как знать…

Вернувшись в лагерь, Рамон улегся снова, но сон не шел к нему. В уме вертелись различные варианты развития событий — в свете того, что стало известно только теперь. Маннек все еще вооружен и опасен. У другого Рамона не осталось ни пистолета, ни зарядов. Он попытался представить себе, чем мог бы помочь другому себе — в противном случае шансы обрести свободу равнялись для него практически нулю.

А что потом?

Он поймал себя на том, что смотрит на Маннека, причудливый силуэт которого темнел на фоне холодных звезд каким-то невообразимым языческим идолом. Глаза наконец-то начали слипаться снова, и в этом полусонном состоянии до него вдруг дошло, что пришелец все время с начала их путешествия учился: узнал, как люди питаются, как испражняются, как спят. Рамон же не узнал о нем ровным счетом ничего. Со всеми своими хитростями, стратегиями и подковырками он знал об инопланетянине ненамного больше, чем в тот момент, когда очнулся в темноте.

Ему нужно учиться. Если он создан так, как сказало это чудище, значит, в некотором роде Рамон сам отчасти инопланетянин — продукт технологии пришельцев. Он новый человек. Значит, и учиться может по-новому. Ему необходимо понять пришельцев, понять, во что они верят, как мыслят. Грех не воспользоваться такой возможностью.

Сон обволакивал его, унося прочь сознание, но мысль о необходимости изучить пришельцев накрепко, занозой засела у него в голове. Сны касались его сознания, накатывая на него как волны на берег, и в конце концов Рамон перестал им сопротивляться. Странные они были, эти сны — Рамону Эспехо никогда прежде ничего такого не снилось. Впрочем, если подумать, он был не Рамон Эспехо.

Глава 13

Ему снилось, что он в реке. Он не испытывал потребности в дыхании, и перемещаться в воде оказалось не сложнее, чем думать. Лишенный веса, он скользил в потоке, как рыба, как сама вода. Сознание ощущало реку словно собственное тело. Он чувствовал сглаженные течением камни на дне, а ниже по руслу сдвиг, место, где берега закручивали поток то так, то этак. А еще дальше, за всем этим — море.

Море. Необъятное как ночное небо, но заполненное чем-то. Живой, осознающий себя и окружение поток скользил все дальше. Рамон нырнул вниз, он опускался все глубже, пока не оказался над самым узорчатым дном, а оно шевельнулось и уплыло — спина левиафана, размером не уступавшего городу, и все же ничтожно малого по сравнению с этой бесконечной бездной. А потом и он сделался бездной.

Рамону снилось течение. Лишенные смысла существительные обретали значение и снова забывались, оставшись позади. Ощущения, такие существенные, как любовь или сон, пронизывали его, не оставляя за собой ничего, кроме ужаса. Небо сделалось океаном, и поток заполнил собой все пространство между звездами. Он следовал этому течению сотни тысяч лет, он плыл среди звезд, беременный нерожденными еще поколениями, в поисках убежища, места, обещающего безопасность, где его не нашла бы погоня, где он смог бы укрыться и исполнить свое предназначение. И все это время за ним гнался кто-то неутомимый, неуловимый, кто-то черный и зловещий, и этот кто-то взывал к нему голосом, ужасным и одновременно манящим. Рамон пытался не слушать его, не позволять ему тащить себя обратно. Красота потока, его мощь, глубокое, беззвучное обещание — он пытался занять свой ум этим, не думая о преследователе, который тянулся к нему своими щупальцами, мертвыми и все же сочащимися кровью. Одни мысли об этой твари придавали ей сил; страх перед ней материализовывал ее.

А потом, все еще во сне, что-то схватило его. Могучий порыв швырнул его неизвестно куда — назад, в сумрачное адское место, откуда он пытался бежать.

Картина резко изменилась. В пепельно-сером небе над ним висело серое мертвое солнце. Это место было его домом, местом его рождения, его истоком — тем же, чем является ледник выбегающим из него рекам. Сердце его сжималось от ужаса; он знал, что сейчас произойдет — и не знал этого.

Его окружали чужие формы, почти родные ему — как после интимной близости. Огромное белое существо, что сидело в яме и наставляло его перед началом охоты. Маленькие голубоватые очертания яиц кии, из которых никому уже не суждено проклюнуться. Махадии с желтой каемкой и наполовину выросшие атаруи, с не распрямившимся еще хребтом. (Ни одного из этих слов Рамон прежде не слышал, но откуда-то их все-таки знал.) Все невообразимо юные, раздавленные, безжизненные. Он был Маннеком, афанаи своей когороты, и все эти мертвые, что терзали его, погибли по его просчету. Его таткройд остался неисполненным, и все эти прекрасные создания превратились в иллюзии из-за того, что ему не удалось вынести бремени истины.

С горечью, не уступавшей той, что испытывал когда-либо Рамон — сильнее, чем когда умерли его отец и мать на Земле, сильнее, чем ранила его первая, безответная любовь, — он начал пожирать мертвых, и с каждым принятым в себя трупом он делался все менее реальным, все более ойбр и грешным, все более проклятым.

Однако им не было конца. С каждым поглощенным им крошечным тельцем те убивали еще тысячу. Визжащая чернота, преследовавшая его в полете, начиналась здесь, словно он выпустил ее на волю из заточения и не мог теперь загнать обратно, оборачиваясь бесконечным кошмаром. Эти пожиратели, безразличные к течению, враги. Они видели огромные, похожие на валуны тела, слышали странные, трубные, возбужденные бойней голоса, видели едва вылупившихся малышей, сокрушаемых массивными машинами. В воздухе парили похожие на хищных птиц корабли.

Я знаю этот корабль, подумал Рамон. Только Рамон, не Маннек. Я летел на таком корабле.

С криком — и его криком, и Маннека — Рамон проснулся. Маннек склонился над ним, поднимая его своими длинными руками. Рамон так и не понял его выражения — то ли заботливости, то ли злости.

— Что ты натворил? — прошептал пришелец, разом сделавшись на порядок менее чужим… просто потерянным, перепуганным и одиноким.

— Да, гэссу, — пробормотал Рамон, почти не понимая, что говорит. — Противоречие первого порядка! Очень плохо.

— Тебе не полагалось использовать сахаил подобным образом, — сокрушенно произнес Маннек. — Тебе не полагалось пить из моего течения. Ты отдаляешься от человека. Это угрожает осуществлению нашей функции. Ты не будешь делать этого вновь, иначе я накажу тебя!

— Эй, — возмутился Рамон. Тряхнув головой, он немного пришел в себя. — Это ведь вы сунули мне в шею эту гребаную штуку! Я-то тут при чем?

Маннек поморгал своими странными оранжевыми глазами и как-то скис.

— Ты прав, — произнес он, помолчав минуту-другую. — Твой язык допускает ошибочные толкования, однако твое соучастие в моем течении не было намеренным. Недосмотр допустил я. Я нездоров и поврежден, иначе я не утратил бы контроля за сахаилом. Тем не менее это не снимает с меня вины.

Его голос удивил и даже озадачил Рамона. Оставаясь гулким, скорбным, он приобрел еще какие-то нотки: сожаление и страх, настолько явные, что Рамон не мог списать их на свое воображение. Он даже подумал, не пропускает ли сахаил еще каких-нибудь сигналов из мозга пришельца. Ощущение было как от общения с плачущим мужчиной. Он неловко пожал плечами.

— Да не бери ты в голову, — буркнул он. — Ты ведь это тоже не нарочно.

— Ты не должен больше отклоняться, — почти просительно произнес Маннек. — Твой разум извращен и неправилен. Таков, каким ему полагается быть. Ты должен перестать отклоняться от человека. Ты не будешь более интегрироваться со мной. Мы подождем еще здесь, а потом выследим его. Ты не должен более отклоняться.

— Ладно, не буду. Не переживай. Я все еще извращен и неправилен.

Маннек не ответил.

Ночь вокруг них постепенно вновь наполнялась звуками: звери и насекомые, напуганные их голосами, возвращались к своему обычному пению, ухаживанию и охоте. До Рамона вдруг дошло, что другой Рамон, если находится не слишком далеко, знает, что ему не удалось убить своих преследователей. Впрочем, для этого ему необходимо было находиться совсем близко, а сон Рамона и Маннека не тревожил никто, кроме jabali… противные сны не в счет. Другой Рамон не преминул бы воспользоваться шансом напасть на них во сне — наверняка не преминул бы, — значит, он все-таки не так близко. Он все еще таился где-то там, в лесу, и его еще предстояло искать. Однако теперь Рамон знал, что охота идет не только на него.

— Серебряные энии, — нерешительно произнес Рамон. — Здоровенные, похожие на валуны твари.

— Те-Кто-Пожирает-Малых, — подтвердил Маннек.

— Вот, значит, от кого вы скрываетесь.

— Лучше, чтобы это не воздействовало на твое функционирование, — заметил Маннек. — Это не должно наносить ущерб твоим действиям.

— Не отвлекаться, я понял. Но кто, как не я, объясняю тебе, что значит быть человеком. Так что поверь мне, если ты скажешь, это поможет.

— И без того имело место уже слишком много вовлечения… — начал было Маннек, но Рамон перебил его:

— Я уже узнал достаточно для того, чтобы только и делать, что задавать вопросы. Люди — они пытаются понять смысл вселенной. Они складывают про нее рассказы, а потом смотрят, угадали или ошибались. Это наше любимое занятие. Ну, например, я типа подумал, что в той гребаной горе есть что-то необычное — и ведь угадал, правда? Так что если ты мне расскажешь, я, может, и перестану мучиться любопытством. А если не расскажешь, мне ничего другого просто не останется.

Перья на голове у Маннека зашевелились — Рамон уже научился распознавать характер того или иного их расположения, и этот более всего соответствовал неохотному подчинению.

— Они пришли к нам, на планету, которая породила первых из нас. На протяжении многих поколений они казались сийянаэ; их функционирование протекало в берегах, сопоставимых с нашими. Мы не подозревали отклонения до тех пор…

— До тех пор, пока они не начали вас убивать, — произнес Рамон.

— Ихтаткройд проявлялся в сокрушении наших кладок. Из десяти миллиардов наших кии выжило не более сотни тысяч. Те-Кто-Пожирает-Малых исполняли с их телами ритуалы. Судя по всему, это доставляло им удовольствие. Мы не видели в этом функции. Для нашей функции необходимо, чтобы мы существовали, поэтому те, кто выжил, последовали руслам, не включавшим в себя этих пожирателей. Из шестисот судов, мы опасаемся, триста шестьдесят два не сумели изолировать себя от течения врага. Четыре прибыли сюда и обрели покой. Об остальных мы не можем говорить. Их функция вступила в фазу нитудои. Если это часть их таткройда, это станет ясно, когда мы воссоединимся. Если нет, иллюзия их существования будет отринута.

Рамон сидел на земле у ног Маннека. Когда он откинулся назад, крошечные листочки приятно щекотали ладони. Месиво из инопланетного мышления и терминологии переносилось гораздо легче, чем раньше, когда он не понимал этого совсем. Теперь, когда каждое понятие обретало смысл хотя бы наполовину, когда любое непереводимое слово казалось почти знакомым, это терзало сильнее головной боли.

— Они убьют вас, если найдут, — сказал Рамон. — Энии. Убьют всех.

— Это было бы логично, — согласился Маннек.

— Вы знаете, что они прилетают. Галеры. Прилетают с опережением графика.

— Это известно. Они не нуждаются в покое. Их течение… неодолимо.

— Значит, вот почему вам необходимо остановить того типа, Рамона. Другого Рамона. Если он доберется до Прыжка Скрипача, он расскажет всем о том, где вы прячетесь, и тогда энии… мать их! Эти pendejos припрутся сюда и вас слопают!

— Это было бы логично, — повторил Маннек.

Тысяча вопросов разом буравили мозг Рамона. Возможно ли такое, чтобы все людские колонии, спонсируемые эниями, на деле служили тайными миссиями, предназначенными для выявления поселений вроде того, где обретался Маннек? Не обратятся ли серебряные энии в один прекрасный день против людей, как поступили они с этими бедными сукиными детьми? И если убежище пришельцев обнаружат, не означает ли это, что колония на Сан-Паулу выполнила свою миссию — как это у них… исполнила свое предназначение — и если так, позволят ли энии ей существовать дальше? И что такого сделал с ним сахаил, что он способен так думать, так чувствовать? Где кончается Маннек и где начинается он, Рамон? Во всей этой катавасии он ухватился за один-единственный вопрос, словно от ответа на него зависело абсолютно все.

— Зачем они это делают? — спросил он. — Почему они обратились против вас?

— Природа их функции сложна. Их течение обладает неизвестными нам свойствами. Они были подобны нам до тех пор, пока не перестали. Мы надеялись, что ты откроешь нам это.

— Я? — поперхнулся Рамон. — Да я только сейчас вообще узнал, что все это случилось. Как я могу объяснить вам, о чем думают эти pendejos?

— Человек схож с ними, — объяснил Рамон. — Он соучаствует в их функции. Вы обладаете пониманием убийства и предназначения. Вы убиваете так, как убивают они. Понимание того, что побуждает вас к убийству, объяснит и их побуждения. Свободу, которые дают крепкие напитки.

— Мы не такие. Я не соучастник их гребаного холокоста! Я геолог. Я ищу минералы.

— Но ты убиваешь, — настаивал Маннек.

— Да, но…

— Ты убиваешь себе подобных. Ты убиваешь тех, кто функционирует подобно тебе.

— Это совсем другое дело, — возразил Рамон.

— В чем заключается это различие?

— Пьянство здесь ни при чем. Просто все зашло, возможно, слишком далеко. Ну, поцапались мы с этим парнем. Но я ведь не ел его гребаных детей!

— Если бы мы поняли природу пожирателей и выражение их таткройда, мы могли бы снова направить их поток по предыдущему руслу, — произнес Маннек, и Рамон услышал в его голосе отчаяние. — Было бы возможно найти новый способ исполнения их функции. Но я не могу найти убедительного повода.

Рамон вздохнул.

— Можешь и не пытаться, — буркнул он. — Только зазря свихнешься. Их понять невозможно. Они же, мать их, пришельцы.

Глава 14

Рамон даже удивился тому, что смог заснуть, — и еще больше удивился тому, что проснулся, прислонившись к Маннеку: тот стоически сидел, похоже, ни разу даже не пошевелившись.

Впрочем, за время, что оставалось до рассвета, в сны Рамона трижды вторгались воспоминания. Первое воскресило в памяти игру в карты на борту энианского корабля по пути с Земли. Паленки в тот день чувствовал себя хорошо — что в последнее время случалось все реже — и настоял на том, чтобы вся бригада собралась порезаться в покер. Рамон словно снова держал в руках истертые, засаленные карты. От массивных энианских тел исходил едкий, кислотный запах, к которому примешивалась постоянная вонь перегретой керамики, словно кто-то оставил на сильном огне пустой глиняный горшок. У Паленки на руках оказался фулл, зато у Рамона — стрит, он и выиграл. Ему запомнилось, как осветилось лицо у старикана при виде своих карт, и как разочарованно потускнело, когда Рамон открыл свои. Рамон даже пожалел, что не сбросил своих карт, не открывая.

Пожалуй, это воспоминание единственное имело хоть какое-то отношение к тому взаимодействию с сознанием пришельца. Остальные два показались ему совершено случайными: первое — о том, как он принимал душ перед тем, как отправиться в бордель в Мехико, а второе — как он ел речную рыбину, запеченную в перце, вскоре после его прилета на Сан-Паулу. Во всех трех случаях воспоминания отличались такой отчетливостью, словно он физически переносился в прошлое и оказывался там, а не здесь, на траве, рядом с инопланетным чудищем. Каждый раз он на секунду просыпался, видел сидевшего рядом с ним неподвижным изваянием Маннека и каким-то образом понимал: тот знает обо всем, что с ним происходит, но не может посоветовать ничего, что помогло бы легче воспринимать эти незваные вторжения прошлого. Впрочем, Рамон и не просил об этом. В конце концов, это его сознание возвращалось к тому состоянию, в котором ему полагалось находиться, только и всего. Впрочем, подумал он, интересно все-таки, сколько лет прошло с тех пор, как другой Рамон в последний раз вспоминал о той партии в покер.

Утроласточки уже завели свое негромкое утробное пение, а небо на востоке начало светлеть. Кто-то с испуганным писком бросился наутек, когда Рамон встал, чтобы напиться. Судя по всему, это был какой-то небольшой хищник, обгладывавший останки jabali rojo. В кронах деревьев порхали тенфины и вертиголовки, то и дело шумно ссорясь из-за еды или самок. В общем, все как всегда, нормальная лесная жизнь со своей дурацкой борьбой. Твари крупнее, кузнечики и плосконоги, явившись на водопой, подозрительно косились в его сторону, но пить продолжали. Из воды выпрыгнула и с плеском плюхнулась обратно рыбина. Глядя на все это, Рамон немного расслабился, забыв на время о том, кто он, чего от него требуют и насколько призрачны его надежды.

Потом он вернулся в лагерь — зажарить и съесть еще сахарных жуков, привычно продемонстрировать инопланетянину физиологические функции человеческого организма и приготовиться к продолжению охоты. Кожа Маннека оставалась еще серой, но разводы на ней уже начали проявляться. Держался тот по-прежнему, пригнувшись немного к земле, и двигался осторожно, болезненно. «Жаль, — подумал Рамон, — что он не в состоянии оценить, насколько серьезно ранен пришелец — если тот вот-вот отдаст концы, ему не обязательно было бы придумывать хитроумные планы бегства. С другой стороны, что случится, если он вдруг не сможет освободиться от сахаила после Маннековой смерти? Страшное дело — оставаться прикованным к разлагающемуся трупу пришельца до тех пор, пока сам не умрешь с голоду… Или хуже того, если смерть Маннека станет одновременно и его смертью — они ведь обмениваются физическими импульсами через сахаил». Он как-то не думал об этом прежде, и мысль об этом не слишком ободряла. Все же, представься такая возможность, он обязательно рискнет…

Когда рассвело окончательно, Рамон и Маннек, не сговариваясь, поднялись и отправились дальше, вниз по течению. Следы, оставленные другим Рамоном, уклонялись к северу, хотя Прыжок Скрипача находился далеко на юге. Возможно, тот рассчитывал запутать погоню, выбрав наименее вероятный путь. Или надеялся найтитам деревья, более подходящие для постройки плота. А может, замыслил что-то еще, до чего Рамон еще не додумался.

Они шли молча, только опавшие листья и хвоя похрустывали под ногами, да заунывно ухала вдалеке anaranjada,[17] щебетали плоскомехи, заливались на лужайках уксусные цикады. Мягкий, пористый помет куи-куи подсказал Рамону, что это похожее на антилопу животное пробегало здесь вчера, а может, даже всего несколько часов назад. «В здешних местах, должно быть, хорошо охотиться», — подумал он и тут же ощутил какое-то неуютное беспокойство, причину которого не сумел установить.

Рамон предполагал выйти к реке до темноты. Другой Рамон наверняка находился где-то совсем близко. По его прикидкам, на постройку более или менее пристойного плота у него уйдет дня три — при наличии инструментов: топора, веревок. Ну и конечно, всех пальцев. У другого Рамона в этом отношении положение хуже, однако…

Однако в его положении умнее всего было бы смастерить что-нибудь на скорую руку — только бы держалось на воде и не тонуло под его тяжестью, — и сплавиться на этом ниже по течению, а уже потом, оторвавшись от погони хоть на какое-то расстояние, достроить плот надежнее. Рискованно, конечно: с одной стороны, выигрыш во времени, с другой — пришлось бы доверить свою жизнь сооружению, готовому вот-вот развалиться под тобой. Рамон шагал молча, размышляя, насколько был бы готов рискнуть он сам в подобной ситуации. Только рывок впившейся в его шею плоти напомнил ему о Маннеке.

Инопланетянин остановился. Здоровый, оранжевый глаз его заметно потускнел; красный, опухший потемнел, как запекшаяся кровь. Кожа — уже не пепельная, но и не изукрашенная завитками, как прежде — приобрела текстуру акварельной бумаги, только угольно-серого цвета.

— Нам надо остановиться. — Пришелец покосился на Рамона, и перья на его голове пошевелились так, словно тот удивлен, хоть и устал. Они подошли к здоровенному пню огнедуба, кора которого с сухим треском осыпалась, стоило Маннеку к нему прислониться. Рамон пригнулся над звериной тропой, вглядываясь в чащу. Он поймал себя на том, что непроизвольно чешет подбородок: действительно, он как-то не привык обходиться так долго без бритья. Обыкновенно щетина его за такое время сделалась бы уже мягче. Теперь же вместо этого его шея и подбородок чуть опушились, словно у двенадцатилетнего юнца. Он распахнул рубаху и нашел шрам, оставленный крюком Мартина Касауса. Бледная полоска на коже сделалась шире, но все равно мало напоминала еще рваный, узловатый шрам, каким он был до того, как им занялись инопланетяне. Шрам от мачете у локтя и вовсе ощущался только по легкому отвердению под кожей. Впрочем, и этот шрам тоже рос. Рамон все больше походил на того, каким он себя помнил. Хорошо еще, у него росли-таки усы и борода — с этих pinche пришельцев сталось бы превратить его в женщину.

Все-таки я убью вас, ублюдков гребаных, за это, подумал Рамон. Впрочем, при том, что злость его никуда не делась, она казалась ему теперь какой-то далекой, отстраненной, словно он осознавал, что должен злиться, но умом, а не душой. Вроде их отношений с Еленой. Знакомых, но глухих, пустых каких-то эмоций.

— Что вы собираетесь со мной делать? — спросил Рамон вслух. — Ну, когда все это кончится. Когда вы убьете этого чувака, что случится со мной?

— Твой таткройд будет завершен, — произнес Маннек.

— А что происходит с теми, чей таткройд завершен?

— Твой язык текуч. Завершить свой таткройд означает вернуться в течение.

— Не понимаю, что это значит, — буркнул Рамон.

— Исполнив свою функцию, мы вернемся в течение, — повторил тот.

И вдруг, с такой кристальной ясностью, что он даже подумал, не через сахаил ли это ему передалось, Рамон понял, что станет с ними: они оба умрут. Умрут, и их обоих поглотит «течение», что бы те под этим ни понимали. Стоит им исполнить свой таткройд, и их дальнейшее существование лишится смысла — словно у инструментов, которые выбрасывают по окончании работы.

Возможно, Маннек и мирился с подобной участью, а может, она даже прельщала его, но в том, что касалось лично Рамона, это лишний раз напоминало, что ему нужно бежать, и чем быстрее, тем лучше.

— Как скажешь, — устало выдохнул он. Странное дело, он обрадовался передышке больше, чем ожидал. Он и устал сильнее, чем ему полагалось бы. Впрочем, он почти весь вчерашний день провел в пути — это после того, как их едва не угробило при взрыве. И спал он плохо. И возможно, недомогание и тревога Маннека передавались ему каким-нибудь дурацким инопланетным способом по все еще багровевшей кровоподтеками кишке сахаила.

Мысль о связи между народом Маннека и эниями не давала ему покоя, но понять, чем именно, у него пока не получалось. Война, протянувшаяся от звезды к звезде, продолжавшаяся столетиями, если не тысячелетиями? Вендетта, повод к которой давно уже забылся, но орудием которой стала человеческая раса?

Значит, их использовали как гончих псов в охоте на демонов. Микеля Ибраима, Мартина Касауса, самого Рамона. Всех. С самого начала. Собак, которых послали в чащу, чтобы выгнать из нее Маннека и тех, кто с ним. Для Рамона это означало не меньшую перемену мировоззрения, чем потрясающий факт наличия у него двойника, но на сей раз никто не давил на него, чтобы он не отвлекался. Никто не мешал ему обдумать это так, как он считал нужным. Почти сразу же он пришел к выводу, что для скрывающегося от правосудия геолога-самоучки задача слишком сложна. От этого у него только разболелась голова. И тогда он попытался представить себе, чем сейчас занимается Елена. Время близилось к полудню, и… сколько там прошло дней с тех пор, как он выскользнул на рассвете из ее дома? Неделя? Больше? Он сбился со счета. Он никогда не отличался религиозностью. Воскресенье означало для него только то, что бары не работали. Но скорее всего сегодня будничный день… значит, она поднялась с рассветом, оделась и ушла не работу.

Он как-то отстраненно подумал о том, что ни разу не изменял Елене. Он убивал, он лгал, он крал. Он поколачивал Елену, а она — его, но когда они были вместе, он не шлялся по портовым шлюхам. Даже когда они ссорились, он ни разу не спутался с другой.

Во-первых, наверное, потому, что Елена убила бы его и любую женщину, с которой он спал бы. Ну и потом, перспектива поисков женщины, которая сочла бы его достойным хотя бы своего внимания, не то чтобы тела, приводила его в тоску — слишком много лет провел он в одиночестве, получая отказ за отказом. Однако помимо всего этого, Рамон к своему удивлению вдруг понял, что это просто не по-мужски. Трахать женщин, торгующих своим телом, — это да. Соблазнять девушку своего приятеля, уводить ее у него — это святое. Встречаться с нескольким женщинами — да, конечно, если ты такой везучий сукин сын, у которого хватает на это сил. Но обманывать женщину после того, как она стала твоей? Это не укладывалось в рамки. Даже если эта женщина — бешеный хорек в человеческом облике, вроде Елены. Даже если ты ее не любишь или даже недолюбливаешь, настоящий мужчина так не поступит.

Рамон коротко хохотнул. Черепашья голова Маннека повернулась в его сторону, но пороха на взбучку у пришельца явно не хватало.

— Похоже, у меня появляются моральные принципы, — объяснил Рамон. — Вот уж не ожидал.

— А этот звук? Он является отображением удивления?

— Угу, — кивнул Рамон. — Что-то вроде того.

— А какова причина размещения пищи на ветвях дерева? Разве не логичнее потребить ее?

Рамон удивленно нахмурился, и Маннек махнул рукой в направлении кроны дерева, под которым они сидели. Там, завернутая в листья так плотно, что сквозь них почти не просачивалась кровь, обнаружилась освежеванная тушка плоскомеха. Перекинув сахаил через плечо, Рамон вскарабкался на дерево осмотреть ее поближе. Она практически ничем не отличалась от той, что он обнаружил у озерка. Спрятанная, но спрятанная наспех. Он немного смутился тому факту, что не заметил ее сам. Хорошо всяким мелким хищникам и трупоедам — они очень скоро нашли бы тушку по запаху, как нашли они ту jabali rojo, которую убил Маннек. Двойник Рамона явно проворачивал какую-то хитрость. Вот только…

И тут — с ясностью, почти кристальной, как озарение — он понял. Он вспомнил Мартина Касауса — на заре их отношений, когда они еще дружили. И те пьяные истории, что тот рассказывал — например, как заманивать в яму чупакабру, используя в качестве приманки свежее мясо…

— Вот ведь чертов сукин сын! — выдохнул Рамон и осторожно, чтобы не запутаться в сахаиле, спрыгнул обратно на землю. — Этот pendejo, мать его растак, с ума сошел!

— Что означают твои слова? — удивился Маннек. — Подобное использование пищи — ойбр!

— Нет, это имеет смысл. Этот ублюдок заводит нас в места обитания чупакабр, а эти штуки предназначены для того, чтобы выманить чупакабру на нас.

— Чупакабру? Это опасно?

— Еще как, мать ее, опасно. Если она обнаружит его прежде, она его убьет.

— Это сорвет осуществление его функции, — заметил Маннек. — Его действия лишены смысла.

— Черта с два. Ему известно, что мы выжили при взрыве. Он нас видел, и ему известно, что мы достаточно близко и что у него нет времени строить плот. Он изможден, он ранен, и он понимает, что мы его схватим. Поэтому он пытается заманить нас и чупакабру в одно место в надежде на то, что она убьет нас прежде, чем убьет его. Риск совершенно безумный, но это лучше, чем сдаваться без боя. — Рамон восхищенно покачал головой. — Да, за крутым чуваком мы с тобой гонимся!

На мгновение Маннек в замешательстве нахохлился, потом до него, похоже, дошло, о чем говорил и что ощущал Рамон. Возможно, это сахаил помогал пришельцу лучше понять людскую извращенность.

— Мы найдем человека прежде, чем это случится, — произнес Маннек, поднимаясь на ноги.

— Уж лучше, мать твою, постараться, — кивнул Рамон.

Глава 15

Еще два дня Рамон и Маннек пробивались через лес — человек прокладывал путь, пришелец следовал за ним. Они задерживались, чтобы Рамон мог поесть, попить и облегчиться, но по-настоящему останавливались только на ночь. Второй Рамон тоже спешил, оборудуя стоянки кое-как: одну ночь он провел в дупле выгоревшей от удара молнии молочной сосны, другую — в наспех сложенном шалаше. Выложенные камнями кострища и капитальные, уютные шалаши прежних стоянок остались в прошлом — и Рамон хорошо понимал почему. Его двойник бежал, спасая жизнь. Они все, можно сказать, вышли на финишную прямую.

По дороге они обнаружили еще три тушки плоскомехов, и Рамон не сомневался, что еще больше их они не заметили. Для хищников Сан-Паулу тропа, по которой они шли, должно быть, просто источала запах крови. И все чаще на глаза Рамону попадались следы, оставленные чупакаброй: омерзительно пахнущий помет на тропе, шрамы от острых когтей на древесной коре, а один раз до них донесся далекий вопль, полный одиночества и жажды крови.

Маннек оставался отстраненным и сосредоточенным, но более доступным пониманию, чем поначалу. С каждым ночным привалом инопланетянин, похоже, набирался сил и лучше владел собой. Странные сны больше не тревожили Рамона, и вопросы таткройда, убийств, эний и геноцида всплывали в их разговорах не чаще, чем прежде, до взрыва. Воспоминания продолжали время от времени накатывать на Рамона — картины детства, какие-то заурядные моменты перелета на энианском корабле, первые дни на Сан-Паулу. Он обнаружил, что отделаться от них проще, если сосредоточиться на тропе.

Ближе к полудню третьего дня звериная тропа, по которой они шли, вывела их к реке. К великой Рио-Эмбудо. Река оказалась неожиданно широкой: то, что с воздуха виделось тоненькой ленточкой, превратилось в серо-ледяную гладь, за которой едва угадывался противоположный берег. Деревья подступали к самой реке, и корни их торчали в воде распухшими пальцами. На грязном берегу не сохранилось ни одного отпечатка человеческой ноги, но Рамон не сомневался, что его двойник уже был здесь и видел то же, что видит сейчас он. Вот только как давно? И куда он направился отсюда, чтобы строить хоть какой-то плот для бегства? Рамон глядел на переливающуюся солнечными бликами воду и пытался рассмотреть эту проблему с другой стороны. Попади он сам сюда — свободный, сумевший уйти от пришельца и избежать когтей чупакабры, — что бы стал делать он сам?

Задумчиво почесывая свою пушистую бородку, он повернул на юг и принялся пробираться вдоль кромки воды. Маннек беспрекословно следовал за ним; сахаил веревкой болтался между ними. Вода негромко плескалась о берег. При других обстоятельствах Рамон задержался бы — возможно, помочил бы босые ноги в речной воде, полюбовался бы окружающей красотой. Но сейчас в голове роилась сотня вопросов: успел ли его двойник соорудить подобие плота и отплыть на юг… что будет делать Маннек, если они найдут-таки другого Рамона… долго ли им еще идти по местам обитания чупакабры? Все эти мысли он держал при себе, стараясь сосредоточиться на том, куда поставить ногу, как обогнуть дерево, чтобы сахаил не зацепился за сук и не начал душить его.

Следов его двойника сделалось еще меньше: ни отпечатков ноги, ни обломанных веток, которые можно было бы однозначно приписать человеку. И дело не в том, что другой Рамон вел себя осторожнее — просто река привлекала к себе столько животных, что те затоптали любые следы пребывания человека. Здесь наверняка водилось еще больше куи-куи. Больше соляных крыс и alces negros.[18] На илистом берегу, по которому они шли, отпечатались крошечные копытца, огромные, мягкие лапы, птичьи треугольнички. Берега реки кишели жизнью. Черт, вся эта планета кишела жизнью. Они были всего лишь двумя пришельцами в чужом мире. Нет, тремя — если считать другого Рамона.

Река неспешно заворачивала на восток, открывая Рамону величественный вид на водную гладь и далекий лес на противоположном берегу, но скрывая от глаз то, что лежало у них на пути. Он задержался у упавшего ледокорня и сплюнул на землю. Маннек догнал его и остановился рядом.

— Человека здесь нет, — сказал Маннек. Должно быть, голос его разносился по воде с грохотом далекого обвала.

— Он здесь. Где-то недалеко.

— Он мог пойти по берегу в другую сторону, — заметил Маннек. — Если мы ищем не в той стороне, нам не удастся найти его.

— Но тогда он проплывет мимо нас, так? Потому я и держусь ближе к воде — чтобы увидеть его, если он проплывет мимо.

Инопланетянин промолчал.

— Ты об этом не подумал, — кивнул Рамон.

— Я неудачный инструмент для этой цели, — сказал Маннек. Перья у него на голове сложились в знак, более всего напоминающий отчаяние.

— Ты справляешься очень даже неплохо, — заверил его Рамон. — Но если мы не найдем этого pendejo до заката, у нас могут быть неприятности. У него может появиться шанс на…

Звук больше всего напоминал падение: короткий шелест листьев, легкий шепот встревоженного воздуха. Зверь выметнулся на них из деревьев почти совершенно бесшумно. Только когда Маннек повернулся в ее сторону, чупакабра оскалила зубы и завизжала.

Рамону приходилось видеть изображения чупакабр — раз он даже держал в руках чешуйчатый ремень, сделанный из кожи детеныша. Ничего из того, что он видел, не подготовило его к реальности — к зверю, стремительно надвигавшемуся на них. Ростом со взрослого мужчину, футов двенадцати длиной, с мощной, но не избыточной, не сковывающей движения мускулатурой. Почти человеческие пальцы завершались длинными черными когтями, и широкая пасть — с губами, обнажившими в злобном оскале ярко-красные десны — казалась слишком тесной для двойного ряда зубов. Глаза в отличие от той надувной твари на карнавале не горели, а зияли совершеннейшей чернотой. Омерзительная вонь — гнилого мяса, звериного мускуса, затхлой крови — волной опережала его. Маннек вскинул руку, и струя энергии ударила чупакабре в грудь. Визг сменил тональность, сделавшись выше, в воздухе запахло паленой шерстью и мясом, однако энергии выстрела не хватило, чтобы остановить зверя. Чупакабра сшиблась с пришельцем, и в первый раз за все время знакомства Маннек показался Рамону маленьким. Рамон инстинктивно, насколько пустил его сахаил, попятился в воду. Взгляд его оставался невольно прикован к клубку, в который сплелись эти двое. В голове сделалось пусто от страха, и он вдруг заметил, что, сам того не сознавая, захлебываясь, бормочет «Отче наш».

Сахаил передавал ему чувства Маннека, из последних сил схватившегося с чупакаброй. Черт, он ощущал их как свои собственные! Борьба вышла не настолько безнадежно неравной, какой была бы, окажись на месте Маннека землянин — чупакабра превосходила того силой и весом, но не так, чтобы не оставить Маннеку никаких шансов. Маннек и Рамон вскрикнули в унисон, когда зверь полоснул когтями по бедру пришельца. И тут длинным многосуставчатым рукам Маннека нашлось наконец достойное применение. Боевые вопли чупакабры сменились сначала тревожными, а потом и захлебывающимися, полными боли, когда Маннек стиснул ее в объятиях, лишая возможности дышать. До Рамона донесся треск ребер хищника, вопль захлебнулся, и на мгновение Рамон испытал прилив надежды на то, что они, возможно, и победят. Но почти сразу же чупакабра извернулась, размахивая лапами. Острый коготь вонзился Маннеку в раненый глаз, и невыносимая боль, передавшись по сахаилу, почти ослепила Рамона. Они с пришельцем снова вскрикнули в унисон. Чупакабра оттолкнулась от Маннека и приземлилась на все четыре лапы, мгновенно изготовившись к новому броску. Рамон ощутил растерянность Маннека как свою собственную. Чупакабра прыгнула, и Маннек выстрелил еще раз. Разряд энергии прошел по касательной, и чупакабра, врезавшись в Маннека, опрокинула его на спину. Теперь уже чупакабра сдавливала инопланетянина передними лапами, одновременно полосуя ему живот и ноги когтями задних. Рамон визжал от боли, схватившись обеими руками за сахаил, словно мог оторвать эту связывавшую их с Маннеком чертову пуповину.

И к своему изумлению, Рамон почувствовал, что тот подается — словно какие-то металлические побеги выдернулись из его костей, из нервов. Боль, передававшаяся ему Маннеком, ослабла, а вместе с ней пропало и ощущение двойного сознания. С противным хлюпающим звуком сахаил отделился от него и, разом сделавшись похожим на змею, нацелился на чупакабру. Сыпавшие искрами оголенные концы проводов на конце сахаила обожгли ее — зверь снова завизжал от боли, но Маннек слабел на глазах, и ничто из того, что произошло за последние две или три секунды, похоже, не ослабило яростного натиска зверя. Стоявший по колено в воде Рамон наклонился было поискать хоть каких-то камней, чтобы швырнуть в зверя, и сразу же опомнился. Он свободен… но стоит чупакабре разделаться с Маннеком — и следующим пунктом меню станет он. Самое время делать ноги. Он набрал в грудь побольше воздуха и нырнул, загребая как мог сильнее, чтобы его гребки, складываясь с течением, унесли его дальше, дальше от этого места.

Шум поединка стих, стоило воде захлестнуть уши. Под сияющей поверхностью воды плавали ярко-зеленые рыбы, явно безразличные к творившемуся на берегу шквалу насилия. Длинные золотые ленты водорослей поднимались со дна и отклонялись течением, словно показывая подводному путнику дорогу к морю. Рамон старательно оплывал их стороной: золотые пряди могли жалить не слабее самых опасных медуз. Вынырнув, чтобы глотнуть воздуха, он увидел, что одолел не меньше сотни метров, а завывание чупакабры стихает за спиной. Он набрал в легкие новую порцию воздуха и снова нырнул.

Первым его побуждением было плыть к противоположному берегу, однако не прошло и нескольких секунд, как он отказался от этой мысли. Вода оказалась ненамного теплее льдинок, что плавали на ее поверхности, и даже избыток адреналина в крови мало спасал от переохлаждения. Попытка пересечь реку вплавь стала бы самоубийством. Рамон повернул к ближнему берегу и, колотя руками по воде, понял, что положение у него довольно-таки аховое. Течение несло его за поворот реки, но оно же относило его от берега быстрее, чем подгребал к нему он сам. Он снова вынырнул и закачался на поверхности, как пробка. Шума поединка он больше не слышал. Или бой завершился, или он отплыл на расстояние, с которого просто уже ничего не слышно. А может, он сам заглушал все своим бултыханием. Он повернул голову, выморгал воду из глаз и поискал взглядом берег. Сердце его тревожно дернулось.

Ну же, Рамон, встряхнул он себя. Ты крутой pendejo. Ты же выберешься.

Он повернул к берегу и принялся грести под прямым углом к течению. Речная растительность на дне указывала ему дорогу, и он из последних сил толкал себя к относительно безопасной суше. Руки и ноги кололо от холода, а вскоре они и вовсе онемели. Виски сводило болью. Лицо и грудь словно принадлежали кому-то другому или превратились в резиновые, но он упрямо продолжал грести. Он не мог погибнуть здесь вот так. Он не мог не добраться до берега. В конце концов, таков его чертов таткройд, чтоб его…

Он сосредоточился на своих движениях — свести ноги вместе, выбросить руки вперед… пальцы растопырить, руки назад, ноги под себя… Время утратило смысл. Возможно, он плыл так три минуты, а может, час или всю жизнь. Смертельный холод медленно, но неотвратимо вонзался в его тело. Он сделал неверный гребок руками: ему отчаянно мешало искушение сделать хоть коротенькую передышку.

Он уже покойник. Единственное, что заставляло его еще трепыхаться, — это его чертово упрямство, а Рамон Эспехо всегда был чертовски упрям. Даже когда его едва хватало на то, чтобы держаться на поверхности, он выдернул-таки рот из воды и глотнул воздуха. Потом еще раз. И еще. Сознание начало затуманиваться, и ему вспомнился сон, в котором он был рекой, частью потока. Может, если подумать, это не так и плохо. Только вздохнуть еще раз, чтобы обдумать это как следует. И еще раз…

Его спасла отмель. Река в этом месте делалась шире, поэтому у восточного берега мелела. Из песка усами какой-то чудовищной твари торчали коряги-топляки. Рамон нашел древнее бревно, торчавшее под углом из воды. Он забрался на черную скользкую поверхность и обнимал бревно, как возлюбленную. Он слишком замерз, чтобы дрожать. Это никуда не годилось. Ему необходимо было выбраться из воды. Вода продолжала плескать по ногам, которые окоченели уже совершенно. Рамон прикусил губу до крови, и боль немного прояснила голову. Ему необходимо выбраться на берег. Выбраться, просохнуть и надеяться на то, что солнце как-нибудь да согреет его. Коряг из воды торчало в достатке, так что он вполне мог бы перемещаться от одной опоры к другой; казалось, все, что плыло сверху по течению, застряло именно здесь. Он боялся того, что оступится или поскользнется, упадет, и у него не хватит пороха подняться из воды. Значит, надо перемещаться как можно осторожнее.

Сделав глубокий вдох, Рамон оторвался от своей почерневшей деревянной возлюбленной и проковылял к небольшому завалу из стеблей тростника, словно связанных ивовыми прутьями и полосами коры. От них к небольшому камню. От него к еще одному скользкому от тины бревну. А потом вода доходила ему всего до лодыжек. Рамон медленно выбрался на сушу. Со слабой усмешкой он рухнул на землю и выблевал, как ему показалось, с десяток литров речной воды. Его инопланетная одежда промокла насквозь и весила больше тонны, башмаки слетели с ног еще где-то в реке. Распухшими как сардельки пальцами он стянул с себя одежду и опрокинулся навзничь. Последней осознанной мыслью его было повернуться так, чтобы солнце грело как можно большую часть его тела.

Его сморил не сон, но и не смерть, потому что через некоторое время сознание вернулось, и он с усилием сел. Солнце переместилось на треть пути к восточному горизонту. Зубы стучали как плохо настроенная подъемная туба. Руки и ноги посинели, но не почернели. Инопланетный халат, который он успел кое-как расправить на песке, просох и даже согрелся на солнце. Охая, Рамон натянул его и уселся, охватив руками колени, смеясь и плача одновременно. Шея в том месте, куда совсем недавно крепился сахаил, казалась неестественно горячей, однако кожа осталась гладкой как у младенца. Рамон ощупывал шею пальцами, с трудом, но начиная верить в то, что у него получилось. Он свободен. Он оглядывался по сторонам, словно видел эту реку, этот мир в первый раз. У него получилось!

До него не доходило, что бесформенная груда ветвей на отмели выглядит как-то странно, до тех пор пока он не услышал за спиной резкий вздох и, повернувшись, не увидел совершенно сюрреалистического, но при этом знакомого зрелища. Другой Рамон стоял у кромки деревьев. Стоял с голой грудью, в оборванных до состояния неряшливых шорт штанах. Всклокоченные волосы казались черной копной. На правой кисти виднелась почерневшая от запекшейся крови повязка; в левой он сжимал свой старый полевой нож. Рюкзак висел обеими лямками на загорелом плече. Ну конечно. Он построил плот — не сам же по себе этот тростник обмотался полосами коры. А теперь течение реки и жестокая ирония богов свели обоих Рамонов в одной точке, в один момент времени — здесь, на этой песчаной косе.

Он медленно, стараясь не пугать своего двойника, поднялся на ноги. С перехваченным от волнения и страха горлом он приветственно поднял руку. Его двойник, недобро глядя на него, отступил на шаг.

— Мать твою растак, ты кто? — спросил мужчина.

ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ

Глава 16

Мысли в голове у Рамона как-то запаздывали. Ему нужно было ответить, но ни одна из фраз, просившихся ему на язык, не казалась ему единственно верной. Я Рамон Эспехо… или: я это ты… или: с какой это стати мне говорить тебе, кто я, а, pendejo? Он понимал, что стоит как дурак, открывая и закрывая рот, и видел, как нескрываемое потрясение сменяется в глазах его двойника чем-то другим, значительно более опасным. Пальцы того крепче сжали рукоять ножа.

— Пришельцы! — выпалил Рамон. — Там гребаные пришельцы! Они захватили меня в плен! Помогите мне!

Он не ошибся в выборе слов. Напряжение двойника немного спало. Голова его повернулась, и он смотрел на Рамона изучающим взглядом, с явным недоверием, но уже не на грани открытого насилия. Рамон медленно, стараясь не делать ничего такого, что могло бы испугать того, другого, двинулся в его сторону.

Теперь он смог рассмотреть его ближе. Странное это было ощущение. В конце концов, что бы там ни говорила ему память, на деле он до сих пор ни разу в жизни не встречал ни одного человека! Вид его двойник имел донельзя грязный и неухоженный — короткая щетина, появлявшаяся порой на его подбородке, превратилась в побитую молью бороду. Черные глаза излучали настороженность. Правую руку тот замотал окровавленной тряпкой, и Рамон сообразил, что эта потемневшая от запекшейся крови кукла скрывает отсутствующий палец — тот самый (при мысли об этом он испытал тошнотворную слабость), из которого родился он.

Однако имелось во внешности другого Рамона и что-то неправильное. Он ожидал, что увидит свое отражение, но это оказалось совсем не так. Лицо, которое он привык видеть в зеркале, отличалось от этого. Это напоминало скорее лицезрение себя на старой видеозаписи. «Возможно, — подумал он, — его черты не настолько правильны и симметричны, как ему хотелось бы». Голос тоже отличался от того, который он полагал своим: выше и чуть завывающий. Такой, каким он слыхал себя в записи, — он терпеть не мог свой записанный голос. Заросший подбородок другого Рамона воинственно вздернулся вверх.

Каким он выглядел в глазах своего двойника? Волосы получше. Меньше морщин на коже. Никаких шрамов, зато небольшие бакенбарды. Наверное, со стороны он выглядит моложе. И если другой Рамон не ощущает того, что видит он сам, у него нет повода подозревать его в том, что сделали с ним пришельцы. Рамон обладал одним несомненным преимуществом: он знал, что произошло, кто он, а также все, что было известно другому. Зато тому не пришлось только что тонуть. И у него был нож.

— Пожалуйста, — произнес Рамон, отчаянно подбирая слова убедительнее. — Мне нужно вернуться в Прыжок Скрипача. У вас есть фургон?

— А что, похоже, будто у меня есть гребаный фургон? — отозвался другой, разводя руки в стороны наподобие распятого Христа. — Я от этих гребаных тварей уже неделю убегаю. Как это вышло, что ты смылся от них именно здесь и сейчас?

Хороший вопрос. Они находились далеко от убежища пришельцев, и совпадение действительно не могло не насторожить. Рамон облизнул губы.

— Они меня в первый раз из своей пещеры вывели, — ответил Рамон, стараясь придерживаться, насколько это возможно, правды. — Они держали меня в резервуаре. Внутри горы на север отсюда. Сказали, что они охотятся за кем-то. Думаю, они меня использовали. Изучали, что я могу есть и все такое. Я думаю, им про нас почти ничего не известно. В смысле, про людей.

Двойник обдумал это. Рамон старался не коситься на нож. Лучше, чтобы оба они думали о нем как можно меньше. Он услышал собственный голос, высокий, срывающийся. Явно испуганный.

— Я пытался сопротивляться, но они прицепили ко мне такую штуку… К шее. Вот сюда, можете пощупать. Стоило мне попытаться сделать что-то, они меня через нее глушили. Я несколько дней шел. Прошу вас, вы же не бросите меня здесь?

— Я не собираюсь бросать тебя здесь, — буркнул другой. В голосе звучала откровенная брезгливость. Брезгливость и, возможно, ощущение собственного превосходства. — Я тоже от них убегаю. Они взорвали мой фургон, но я подготовил им несколько подарков. Я их, сук, как следует оттрахал.

— Так это вы? — воскликнул Рамон, пытаясь изобразить как можно более искреннее восхищение. — Это вы взорвали юйнеа?

— Чего?

Еще один такой ляп — и кранты, напомнил себе Рамон. Следи за своим языком, cabron. По крайней мере до того, как нож окажется у тебя.

— Такая летающая штука вроде ящика. Они так ее называют.

— А-а, — кивнул другой. — Угу. Ну да, я. Я и тебя видел. Я наблюдал.

— Значит, вы видели и штуку, которую они сунули мне в шею.

Двойник хоть и неохотно, но признал, что рассказ Рамона имеет под собой основания. По позе его Рамон понял, что по крайней мере сейчас убивать его не будут.

— Как ты сбежал? — спросил двойник.

— Пришельца убила чупакабра. Как гром среди ясного неба нам на голову свалилась. Поводок отцепился, пока они дрались, вот я и убежал.

Двойник улыбнулся сам себе. Рамон решил, что лучше будет не показывать ему, что он разгадал его затею с плоскомехами. Пусть тот Рамон думает, что он один такой умный, а остальные дураки.

— Как, кстати, тебя зовут? — спросил тот.

— Дэвид, — назвал Рамон первое пришедшее на ум имя. — Дэвид Пенаско. Я живу в Амадоре. Работаю в банке «Юнион-Траст». Поехал отдохнуть на природе — с месяц назад. Они захватили меня, пока я спал.

— Что, у «Юнион-Траста» есть отделение в Амадоре? — удивился двойник.

— Угу, — кивнул Рамон. Он не знал, так ли это, и не знал, не всплывет ли у него в памяти чего-нибудь такого, что порвало бы эту легенду в клочки. Ему ничего не оставалось, кроме как врать на голубом глазу и надеяться, что пронесет. — Полгода как открыли.

— Вот сукин сын, — сказал двойник. — Ладно, тогда давай пошевеливай задницей, Дэвид. Нам надо здорово поработать, если мы хотим выбраться отсюда. Плот у меня готов хорошо если на треть. Если нас теперь будет двое, тебе придется попотеть. Может, потом расскажешь мне, что тебе известно об этих pinche мазафаках.

Двойник повернулся и двинулся обратно в лес.

Рамон последовал за ним.

Поляна оказалась метрах в двадцати от берега, и двойник не позаботился ни об укрытии, ни о каменном кострище. Собственно, это место и не предназначалось для обитания — это была строительная площадка. Четыре связки похожих на бамбук тростниковых стеблей лежали, скрепленные полосами коры ледокорня, и солнце играло на их блестящей, будто лакированной поверхности. Поплавки, сообразил Рамон. Связанные лозой и гибкими ветками, достаточно тонкими, чтобы срезать их зазубренной кромкой ножа, они будут держаться на плаву. Но, конечно, герметичности ожидать не придется: вода будет всю дорогу плескать по их пяткам и ягодицам, если только они не соорудят какого-нибудь более или менее плотного настила. Да и сам тростник мог бы быть подлиннее и крепче связан… Для сумасшедшего pendejo с раненой рукой, за которым гонятся выходцы из самой преисподней, проделанная работа, конечно, впечатляющая, но до Прыжка Скрипача этот плот не донесет и одного человека, не то что двоих.

— Ну? — спросил двойник.

— Я просто смотрел, — встрепенулся Рамон. — Тростника нужно побольше. Хотите, чтобы я нарубил? Только покажите, где вы его…

Нельзя сказать, чтобы это предложение привело двойника в восторг. Рамон примерно представлял себе ход мыслей у того в голове. Рамон — или Дэвид, как он представился — мог бы орудовать быстрее, чем он с раненой рукой, но для этого ему пришлось бы дать нож.

— Это я сам сделаю, — буркнул тот, мотнув головой в сторону, противоположную реке. — Лучше поищи веток, из которых мы смогли бы сделать настил. И еды. Возвращайся до заката. Попробуем спустить эту гребаную штуковину на воду завтра утром.

— Ага, хорошо, — кивнул Рамон.

Двойник сплюнул, повернулся и зашагал прочь, оставив его одного. Рамон почесал локоть в том месте, где уже начал проявляться шрам, и тоже двинулся в тень под деревьями. До него дошло, что он так и не спросил, как того зовут. Ну, собственно, ему-то этого и не требовалось: он это и так знал. Другое дело, его все больше тревожило то, что другому Рамону такое отсутствие любопытства покажется странным. Поосторожнее надо.

Остаток дня он провел, стаскивая на поляну упавшие ветки и листву ледокорня, а также составляя легенду, которую мог бы рассказать двойнику. На несколько минут он прервался, чтобы взломать панцири нескольких сахарных жуков и подкрепиться сырым мясом. Без температурной обработки оно было солоноватым, склизким и явно неприятным на вкус. Ни на что другое, впрочем, времени все равно не оставалось. Он старался не думать о том, что произошло дальше между Маннеком и чупакаброй, кто из них проиграл, а кто продолжает охоту на него где-то в этой зелени. Что бы там ни вышло, это не отменяло необходимости того, чем он занимался, потому и тратить время в поисках ответа на этот вопрос он не мог.

К закату они с двойником собрали еще шесть связок-поплавков и почти треть веток, необходимых для настила плота. Похоже, двойник остался доволен набранной Рамоном грудой листвы ледокорня, хотя вслух он одобрения своего не высказал. Рамон сварил пару дюжин сахарных жуков, а его двойник изжарил дракончика — небольшую птицеподобную ящерицу, обитавшую на нижних ветвях деревьев. В процессе готовки дракончик не очень приятным образом извивался, словно плоть его продолжала еще жить несмотря на то, что оба мозга ему уже отсекли.

Они немного поговорили, и на этот раз Рамон не забыл поинтересоваться, как зовут его собеседника и откуда он. Потом они обсудили планы на следующий день — как снести ветки и вязанки к воде для окончательной сборки, и сколько их им еще предстоит заготовить, и хватит ли им коры на то, чтобы все это связать.

— Ты уже занимался этим прежде, — заметил двойник, и Рамон ощутил легкий укол тревоги. Возможно, он показывает себя слишком опытным для такой ситуации.

— Ну, я люблю пожить на природе. Когда получается. По большей-то части работа у меня сидячая, — ответил Рамон, стараясь казаться польщенным. — Ну, в банке — сами понимаете. Зато платят пристойно.

— Геологией не занимался?

— Нет, — мотнул головой Рамон. — Просто так — выбраться в глушь, посидеть у костра. Отдохнуть. Ну, сами понимаете. Побыть некоторое время одному.

Выражение лица у двойника немного смягчилось, как Рамон и ожидал. Ему даже сделалось немного совестно за то, что он играет подобным образом на чувствах собеседника.

— А вы? — поинтересовался Рамон, и двойник пожал плечами.

— Я все больше в поле, — сказал он. — В городе долго торчать мне смысла нет. Жить можно, если ведешь дело по уму. В удачный сезон доход в шесть, а то и в семь тысяч читов.

Он изрядно преувеличивал. Рамон никогда не зарабатывал больше четырех тысяч — даже в самые удачные времена. Чаще выходило около двух с полтиной, а случалось, ему и тысячи не удавалось заработать. Темные глаза двойника внимательно следили за его реакцией, так что он покачал головой, изображая восхищение.

— Но это же здорово, — произнес Рамон-Дэвид.

— И не так уж и трудно, если знать, что делать, — заметил Рамон-первый, успокаиваясь.

— А что у вас с рукой? — поинтересовался Дэвид.

— Гребаные пришельцы, — буркнул тот и принялся разматывать пропитавшуюся кровью повязку. — Я в них стрелял, и у меня пистолет разорвало. Руку, мать ее, здорово покорежило.

Рамон придвинулся ближе. Свет костра не давал разглядеть точно, где кончалась поврежденная плоть и начинались просто отсветы огня на коже. В целом кожа на кисти двойника напоминала забытый на ночь на кухне фарш для начинки такос. На месте указательного пальца торчал неровный обрубок, обожженный до неузнаваемости.

— Вы его прижгли огнем, — выдохнул Рамон. Ему сразу вспомнился тот, первый лагерь, где он нашел свой портсигар, а Маннек открыл тайну его происхождения. Теперь стало ясно, почему двойник пробыл там так долго. Отходил от курса лечения.

— Угу, — подтвердил тот, и хотя голос его оставался равнодушным, Рамон понимал, что тот гордится собой. — Раскалил нож на огне и прижег. Пришлось. А то кровь хлестала как из свиньи. Ну, пришлось кость еще чуток укоротить.

Рамон с трудом удержался от улыбки. Все-таки они оба — крутые ублюдки, он и его двойник. Он даже немного гордился собой, словно это он проделал все это.

— Жар сильный? — спросил он.

— То сильнее, то слабее, — признался тот. — Однако рука не немеет и не воспаляется. Похоже, обошлось без заражения крови. А не сделал бы этого — издох бы уже где-нибудь в лесу, так ведь? А теперь расскажи мне, как это ты угодил к пришельцам.

Рамон не зря полдня обдумывал легенду. Чуть меньше месяца назад он один отправился на север. Его подруга Кармина его бросила, и ему хотелось побыть немного одному, подальше от нее и сочувствующих, а может, иронизирующих друзей. Он увидел летающий ящик, попытался выяснить, что это такое, но вместо этого пришельцы сами поймали его и напичкали какой-то своей дрянью. Его держали в каком-то резервуаре, а потом достали оттуда и приказали отправиться на охоту. История не слишком сложная, чтобы забыть детали, и не слишком уж далекая от истины, чтобы его поймали на подтасовке. Может, другой Рамон даже посочувствует ему. Он рассказал про взрыв, разрушивший юйнеа, про марш-бросок, про нападение чупакабры и свой побег. Он притворился пораженным, когда двойник объяснил ему свою затею с тушками плоскомехов. Правда, самонадеянная вера того в собственную ловкость начинала понемногу раздражать. Двойник неодобрительно хмурился, даже тогда, когда Рамон не кивал или не издавал одобрительных звуков в нужный момент.

Вся эта история с начала до конца была обманом, и ничем больше. Но, похоже, это срабатывало. Когда Рамон-второй вешал Рамону-первому на уши лапшу насчет того, как ему хотелось побыть вдали от цивилизации и как сочувствие друзей может ранить больше издевок, двойник кивал, словно поддакивал собственным мыслям. А когда рассказ закончился, он не стал комментировать. Рамон и не ждал комментариев. Мужчины так не поступают.

— Спим по очереди? — предложил двойник.

— Конечно, — согласился Рамон. — Так, конечно, лучше будет. Я подежурю первым, я не устал.

Он, разумеется, лгал. Он здорово наломался за день, но и повалялся без сознания, выбравшись на берег, а это вполне могло сойти за сон. У другого Рамона не было и этого. И потом, разве это не естественно для банкира из Амадоры — отблагодарить своего спасителя хотя бы таким образом?

Двойник хмыкнул и протянул ему нож. Рамон даже поколебался немного, прежде чем его взять. Чуть липнущая к пальцам кожаная оплетка рукояти, идеально сбалансированный вес. Нож был привычным и все же не совсем таким, каким он его помнил. Потребовалась секунда, а то и две, чтобы до него дошло: изменился не нож, изменилось его тело. Он ни разу не держал его рукой, лишенной привычных мозолей. Двойник истолковал его замешательство неверно.

— Немного, — произнес тот. — Но ничего другого у нас нет. С чупакаброй или красножилеткой таким не справиться, но…

— Ладно, хорошо, что это есть, — возразил Рамон. — Спасибо.

Двойник хмыкнул, улегся и повернулся спиной к костру. Рамон снова покрутил нож в руке, заново привыкая к его весу. Как-то очень уж спокойно его невероятные спутники — что люди, что пришельцы — вручали ему ножи. Ну ладно Маннек — пришелец знал, что это ему ничем не грозит. Человек же делал это, исходя из уверенности в том, что Рамон — союзник. Он и сам бы наступил на те же грабли. Наверняка.

Рамон смотрел в темноту, стараясь, чтобы глаза не привыкали к неяркому свету костра, и прикидывал возможные варианты действий. По крайней мере на текущий момент двойник принял его. Однако путь до Прыжка Скрипача неблизкий, и — если то, о чем говорил Маннек, правда — Рамону предстоит за это время измениться, стать гораздо более похожим на того, каким он был в момент встречи с пришельцами. Но даже если бы этого и не случилось, Рамон все равно плохо представлял себе, что он будет делать, когда они вернутся в колонию. Маловероятно, чтобы судья признал его подлинным, законным Рамоном Эспехо. И энии тоже запросто могут решить, что он должен умереть вместе с народом Маннека. В общем, как ни крути, если два Рамона выйдут из лесов вдвоем, ничего хорошего не выйдет.

Умнее всего с его стороны было бы убить чувака. Нож у него, двойник храпит и к тому же ранен. Полоснуть по шее — вот и ответ проблеме. Он отправится на юг, продолжит свою жизнь как ни в чем не бывало, а костей второго Рамона никто и никогда не сыщет. Надо было поступить именно так.

И все же он не мог сделать этого.

При каких условиях вы убиваете? Этот вопрос Маннека занозой сидел у него в мозгу. И чем дольше Рамон размышлял над ним, коротая часы ночного дежурства, тем слабее и слабее представлял себе ответ на этот вопрос.

С рассветом они продолжили строительство плота. Рамон заново увязал охапки полых стеблей: двумя руками он сделал это надежнее, чем удавалось его двойнику. Они прикинули, сколько веток им нужно еще для завершения работы. Обсуждение вышло недолгим: Рамон и двойник подходили к решению проблемы одинаково, и выводы делали тоже одинаковые. Единственное существенное различие между ними заключалось в том, что двойник отказывался уступить ему большую часть работы. Несмотря на то, что мужчина со здоровыми руками явно мог взять на себя и большую ношу, двойник решительно не пускал банкира-белоручку из Амадоры на свое место, и Рамон слишком хорошо понимал его побуждения, чтобы спорить на этот счет.

К полудню они заготовили достаточно материалов, чтобы начать сборку плота. Из двух срезанных веток и лиан ярко-синего плюща Рамон соорудил примитивную волокушу, и с ее помощью перетащил заготовленные вязанки к реке. Против этого двойник возражать не стал, а сам в несколько заходов носил полосы коры и листву ледокорня. Рамон решил, что тот просто устал.

Песчаная коса оказалась меньше, чем запомнилась ему со вчерашнего дня, однако деревянного хлама на ней не убавилось. Не посоветовавшись с идущим за ним следом двойником, он отволок свой груз чуть ниже по течению. Небольшой тихий залив, отделенный косой от русла реки, показался ему удачным местом для того, чтобы опробовать плот на плаву, прежде чем довериться течению.

Рамон бросил волокушу и опустился на песок у воды. На гладкой поверхности он видел отражения: себя самого и стоявшего за его спиной двойника. Двое мужчин — похожих, но не совсем: подраставшая бородка Рамона казалась мягче и легче. Волосы тоже свисали ближе к голове, из-за чего пропорции лица воспринимались по-другому. Все же они вполне могли сойти за братьев. Он-то знал, куда смотреть. Например, родинки на щеке и шее у двойника откликались крошечными пятнышками светлой кожи у него. Шрам на животе побаливал.

— Неплохо, — заметил двойник и задумчиво сплюнул в воду. Пошедшие по поверхности круги смешали отражения. Плот получался большой. Более низкая, чем на Земле, сила притяжения Сан-Паулу отражалась, помимо прочего, на ускоренном росте деревьев, и вместо того чтобы тратить время и пилить стволы пополам, они использовали их целиком. Не роскошь, конечно, но места на двоих должно было хватить с избытком. — Пожалуй, какое-нибудь укрытие на него стоит соорудить.

— Вроде хижины? — спросил Рамон, глядя на разбросанные перед ним деревянные обломки.

— Шалаш. Чтобы спать в нем, от дождя укрыться. И если дерева хватит, очаг тоже можно устроить. Выложить дно листьями, потом насыпать слой песка почище — и сможем греться даже на воде.

Рамон хмуро покосился на него, потом посмотрел вверх по течению — туда, где сразились Маннек и чупакабра. Он попробовал прикинуть, долго ли пробыл в воде, как далеко уплыл. Трудно сказать. Ему казалось, что это длилось долго, и расстояние он одолел большое. Но он находился на волосок от смерти, так что полностью своим ощущениям он не доверял.

— Давайте займемся этим ниже по течению, — сказал он. — Хочу быстрее убраться с этого места.

— Дрейфишь? — осклабился двойник. Голос его звучал издевательски, и Рамона на мгновение захлестнули злость и обида. Впрочем, он понимал, что и тот кипит от досады и злости, жажды подраться, почувствовать себя лучше, причинив кому-то другому боль — те же чувства, что распирали грудь ему самому. Черт, надо вести себя осторожнее, иначе все кончится дракой, которой ни тот ни другой не могли себе позволить.

— Боюсь ли я напороться на разъяренную чупакабру, вооруженный ножиком и палкой? — переспросил он. — Любой, кто этого не боится, болван или псих.

Лицо двойника на мгновение застыло от оскорбления, но он небрежно передернул плечами.

— Нас двое, — буркнул он, отворачиваясь от Рамона. — Прорвемся.

— Возможно, — сказал Рамон, спуская тому откровенную ложь. Шансов одолеть чупакабру у них было не больше, чем, хлопая руками, долететь до Прыжка Скрипача. Однако если бы он зацепился за это, избежать драки они бы скорее всего не смогли. — Я другое думаю: что, если победил пришелец?

— Чупакабру-то? — недоверчиво хмыкнул двойник. Ну да, одно дело бравировать тем, что они как-нибудь да одолеют зверя, и совсем другое — напрячь воображение хотя бы настолько, чтобы при том же раскладе шансов допустить вероятность победы Маннека. Впрочем, виду Рамон постарался не подавать.

— Когда я оттуда смывался, исход был еще не ясен, — объяснил он. — У пришельца имелось что-то вроде пистолета, и он попал в чупакабру минимум два раза. Может, это ее ослабило. Не мог же я ждать, чем все это кончится, правда? Я просто хочу сказать, что, если пришелец все-таки жив еще и если этот его пистолет все еще при нем, нам лучше не ждать, пока он нас догонит.

— Ладно, — кивнул тот. — Если так тебе спокойнее, сплавимся по реке день-другой, а навес и очаг можем соорудить и потом. Заодно проверим связки, крепко ли держатся.

Опять подначка. Чувак намекал на то, что одной рукой стягивает связки крепче, чем Рамон — двумя здоровыми.

Прежде Рамон обязательно клюнул бы на эту наживку — оскорбился бы, может, полез бы в драку. Но не теперь. Ладно, pendejo, подумал Рамон. Копай под меня, сколько душе угодно. Я-то знаю, как тебе самому страшно.

— Хороший план, — только и сказал он вслух.

Укладка веток настила и крепление их к связкам стволов заняли у них довольно много времени, но усилий особых не требовали. Рамон вдруг обнаружил, что втянулся в ритм: уложить ветку на место, привязать ее полосой коры с одной стороны, потом с другой, потом посередине — с пересекающей ее под прямым углом предыдущей веткой. Раз, два, три, четыре, а потом все сначала. Работа поглотила его целиком, заворожив своей нехитрой монотонностью. Руки и ноги его, не защищенные мозолями, довольно скоро покрылись пузырями. Он игнорировал боль — она просто входила в стандартный набор. Если тот, другой, мог отсечь себе мешавшийся осколок кости, то и Рамон уж как-нибудь стерпит пару мозолей на ладонях.

Двойник старался не отставать, но искалеченная рука заметно ему мешала. Рамон почти физически ощущал раздражение, нараставшее в том, по мере того как он пытался не уступить ни в чем какому-то pinche банкиру. Когда солнце начало уже сползать к верхушкам деревьев на противоположном берегу, Рамон не без некоторого даже злорадства заметил, что повязка на руке у того сделалась ярче от свежей крови. Наконец они уложили на ветки слой кожистых ледокорневых листьев — стопроцентной гидроизоляции это, конечно, не давало, но по крайней мере позволяло им не опасаться то и дело промочить задницу. Нельзя сказать, чтобы плот впечатлял совершенством конструкции или исполнения. Руля не было вовсе, только импровизированное рулевое весло на корме. В длину он имел метра два с половиной — в качестве ковра для борцовского поединка в самый раз, но для долгого путешествия тесновато. Однако от него требовалось всего лишь оставаться на плаву достаточно долго, чтобы река донесла их до Прыжка Скрипача. И когда они спустили наконец плот на воду в заливе и забрались на него, он сразу показался им крепким и надежным.

— Не так уж и плохо, Дэвид, мать твою, — заметил двойник. — Ну и как тебе мужская работа, а?

— Справились как надо, — кивнул Рамон. — Так вы хотите убраться отсюда?

И едва он успел произнести эти слова, как до них донесся звук — далекий, клокочущий вопль чупакабры. Судя по звуку, ей было больно. В животе у Рамона все сжалось, да и двойник заметно побледнел.

— Да, — буркнул тот. — Пожалуй, можно и отплывать.

Толкаясь шестом от дна, Рамон вывел плот из залива, на середину реки, где течение было быстрее. Двойник съежился на краю плота, вглядываясь в берег за кормой. Ни зверь, ни Маннек из леса не показались, да и вопль больше не повторялся. Рамон перебрался на корму и начал править веслом. Ощущение того, что они едва ушли от опасности, не покидало его. Еще одна ночь на берегу закончилась бы для них очень и очень плохо. А может, и всего один час. Им здорово повезло, что его двойник так старался не отставать. И повезло, что Рамон так и не смог убить его ночью. Один он ни за что бы не успел достроить плот вовремя.

Однако вопль хищника — пусть даже полный боли — наполнил его какой-то странной грустью. Если чупакабра жива, значит, Маннек мертв. Афанаи своей когорты погиб, пытаясь спасти свой народ от того насилия, что преследовало их через звезды и столетия. И от существа, которое расстроило таткройд Маннека, — маленькой обезьяны-выскочки из мексиканского захолустья, которая напоролась на убежище, спасаясь от правосудия — и которая даже представления не имела о том, каковы могут быть последствия этой находки. По крайней мере Маннек погиб сражаясь. Достойная смерть, пусть даже он и не помог этим своему народу. «Странное дело, — подумал он с удивлением и даже беспокойством, — теперь, когда плен позади, когда он вырвался на свободу, он почти скучал по Маннеку». И несмотря на всю боль, что тот причинил ему, несмотря на ненависть, которую порой испытывал к пришельцу, Рамон не мог не ощущать горечи и сожаления при мысли о его жуткой смерти.

— И все-таки лучше уж ты, а не я, чудище, — чуть слышно пробормотал Рамон. — Лучше ты, а не я.

Глава 17

Первая ночь оказалась самой тяжелой. Угрожать им могли только невидимые в воде бревна и коряги, водные хищники вроде проклятых мормонов или carracao… ну, и еще холод. Мотора у них не было, так что столкновение с камнями и корягами не грозило особенными повреждениями — если, конечно, те не застряли в дне. Большинство водных хищников обитало южнее. Оставался холод.

Стоило солнцу скользнуть за деревья на западе, как река словно бы разом высосала из воздуха все тепло. Инопланетный халат грел неплохо, но на то, чтобы прикрыть одновременно руки и ноги, его не хватало. Двойник же пожертвовал рукава и нижнюю часть штанин на повязки и силки, поэтому они решили, что на ночь тот укроется одеждой пришельцев. Рамон-первый свернулся калачиком на листьях, закутался в халат, но все равно дрожал.

На этот раз о дежурстве по очереди никто даже не заикался. Слишком ярко светила почти полная луна, слишком пронизывал тело холод, чтобы хотя бы пытаться уснуть. Рамон обдумал мысль насчет остановки на ночлег на берегу, но озвучивать ее не стал. Двойник наверняка воспринял бы это как слабость, да и сам он ни за что на свете не предложил бы такого. И потом Рамон понимал, что обоим не терпится унести ноги — как угодно, только подальше от чупакабры. Хорошо бы километров этак на пятьдесят, вот только как их отмерять? К утру, пожалуй, можно будет попробовать пристать к берегу. Пожалуй, лучше к западному — для спокойствия.

— Эй, Дэвид, — окликнул его двойник.

Рамон заморгал и пришел в себя; он и не заметил, что начинал задремывать.

— Ну? — отозвался он и кашлянул. Он очень надеялся, что не простудится. Если повезет, конечно.

— Ты в Диеготауне не бывал? — спросил тот.

Рамон тряхнул головой, пытаясь сосредоточиться, и посмотрел на спутника. Тот сидел, прижав колени к груди. В свете луны морщины на лице казались глубже, а может, это он так хмурился. Вид он имел одновременно беспощадный и до ужаса несчастный, но при всем этом ясно было, что он некоторое время уже наблюдал за Рамоном.

— Ну, был несколько раз, — ответил Рамон. — А что?

— Кажется, я видел тебя где-то прежде. Чем ты занимался в Диеготауне?

— По большей части бизнесом, — хмыкнул Рамон. — Вы, возможно, встречали меня где-нибудь в районе губернаторского дворца. Вы ведь туда ходите? — Он прекрасно знал, что не ходил, поэтому неопределенный жест плечами не стал для него неожиданностью. Рамон даже испытал острый соблазн повторить этот жест, настолько привыкло его тело к этому движению. — Ну, и в бар один местный заходил несколько раз, — продолжал он, еще не зная, куда вырулит его легенда. — «Эль рей». У самой реки. Бывали там?

— Нет, — хрипло отозвался двойник. — Даже не слыхал о таком.

— Ясно, — кивнул Рамон. — Может, я название неверно запомнил. Там такие полы деревянные. А парня, который там заправляет, зовут Мигель… или Мико… как-то так. Помню, меня тошнило в переулке за баром. Там еще огни такие мигающие, вот они и запомнились.

— Не, такого места не знаю. Может, ты спутал с каким-нибудь другим городом?

Произнесено это было тоном, не оставлявшим сомнения в том, что разговор завершен. Впрочем, на случай, если Рамон не понял намека, двойник повернулся к нему спиной. Рамон позволил себе улыбнуться и пожать плечами. То, что двойник солгал, его не удивило. Встреть он сам в глуши незнакомого человека, тоже остерегался бы говорить на эту тему. Так что для прекращения беседы она подходила идеально.

И все же легкое сожаление он испытывал. Мысли его все время обращались к тому, что предшествовало драке — так язык то и дело непроизвольно ощупывает то место, где находился вырванный зуб. Само убийство он видел словно со стороны, происходящим на экране. Но как получилось, что события зашли так далеко? Он помнил музыкальный автомат. Рядом с европейцем была женщина с волосами, уложенными так, чтобы она казалась азиаткой. Он понимал, что женщина здесь не потому, что знакома с этим типом, и не потому, что он ей нравился — просто в силу работы или вроде того. Правда, он вдумывался в то, откуда знал это. Ему запомнился ее смех — отрывистый, чуть натянутый, даже испуганный.

Как бы он объяснил Маннеку, что смех — это не только тогда, когда смешно? Пришелец не смог бы понять, как это так: чтобы то, что делают люди, когда им смешно, отображало еще и страх. Призыв на помощь.

Рамон пытался не упустить эту мысль, вытянуть за нее как за ниточку что-то более осязаемое, но она все-таки ускользала. Только его двойник знал это, а его Рамон не мог спросить.

Они не разговаривали больше до самого рассвета. Рамон и его двойник согласились, что плот лучше подогнать к противоположному, западному берегу и вести вдоль него до тех пор, пока не увидят подходящих зарослей тростника. Для очага требовалось что-то достаточно плотное, чтобы удержать слой песка — только так огонь не прожег бы самого плота. Однако шалаш проще было сделать из тростника. И, судя по звездам, южнее хороших зарослей тростника им могло больше и не встретиться.

Хорошее место они нашли уже ближе к полудню, и Рамон аккуратно подвел плот к самому берегу. Плот ткнулся в песок с толчком, от которого двойник чуть покачнулся, но конструкция выдержала. Рамон проверил на всякий случай узлы, однако слабых не обнаружил.

Остаток утра двойник рубил камыш, а Рамон тем временем искал чего поесть. С пистолетом это, конечно, получилось бы у него проще, но нескольких сахарных жуков он все-таки нашел, а еще ему удалось отловить троих жирных, цвета грязи созданий, выглядевших незаконнорожденными отпрысками краба и угря. Он представления не имел, кто это, но законы эволюции гласят, что ядовитые твари в большинстве своем имеют яркую окраску, поэтому эти крабоугри выглядели скорее съедобными. И потом он всегда мог скормить их на пробу двойнику и посмотреть на результат.

Когда Рамон-второй вернулся на берег, первый сидел на земле, низко опустив голову. На лезвии ножа застывали капли тростникового сока, похожего на кровь. Груда тростника на земле оказалась меньше, чем Рамон ожидал. Рамон кашлянул достаточно громко, чтобы звук донесся до двойника над водой, и тот поднял голову. На мгновение брови его тревожно сдвинулись, потом он кивнул в знак приветствия.

— Эй, — произнес Рамон. — Я тут добыл каких-то тварей. Возможно, они сойдут в еду. Видели таких прежде?

Взгляд двойника с некоторым усилием сфокусировался на крабоугрях.

— Нет, — сказал тот. — Но они мертвы. Значит, давай их приготовим, а?

— Идет, — кивнул Рамон. — Вы в порядке, дружище? Вид у вас утомленный.

— Недосып, — сплюнул двойник. — А до того несколько дней бежал без оглядки, имея только то, что на мне. А до того эти засранцы мне палец оторвали.

— Может, устроить дневку? — предложил Рамон, бросив мертвых тварей и протягивая руку за ножом. — Отдохнуть, там, набраться сил.

— Хрен-два, — буркнул двойник. Взгляд его переместился на протянутую руку Рамона.

— Не могу же я их гребаными ногтями потрошить, — объяснил Рамон.

Двойник пожал плечами, подбросил нож в воздух, поймал его за лезвие и протянул Рамону рукоятью вперед. Ему, конечно, здорово досталось, спора нет, но реакция у Рамонова двойника по-прежнему была на уровне.

Потроха у крабоугрей оказались довольно нехитрыми. Рамон вычистил все, что не напоминало мышцы — теоретически ядовитые железы и прочие несъедобные органы реже всего расположены в мышечных тканях. Потом нанизал их на прут и поджарил на огне — они пахли жареной говядиной и горячей глиной. Сахарных жуков он сварил в походной кружке из рюкзака. Двойник сидел на берегу, уставившись в воду пустым взглядом. Рамон все-таки решил попробовать крабоугрей первым. Он отрезал ломтик, положил его на язык, едва не поперхнулся и выбросил крабоугрей вместе с прутиками в реку.

— Сахарные жуки, — сказал он. — У нас еще есть сахарные жуки.

Двойник повернулся к нему, прикрыв глаза от солнца обмотанной тряпками рукой.

— Они здесь, — сказал он.

— Кто? — не понял Рамон, но тот не ответил.

Когда Рамон проследил за направлением его взгляда, он все понял. В воздухе парили, словно ястребы в восходящих потоках, огромные черные суда.

Серебряные энии вернулись на Сан-Паулу.

Глава 18

Поев, двойник свернулся калачиком и крепко уснул. До темноты оставалось часа два, поэтому Рамон взял нож и нарубил еще тростника. Растущие стебли зеленым цветом не отличались от травы, но срубленные, становились красными за минуту или две. Работа эта не требовала особенных усилий, так что ко времени, когда небосклон окрасился на западе золотом с розовыми крапинками облаков, груда нарубленного тростника почти удвоилась в размерах. Рамон сполоснул руки и нож в воде, потом порылся в рюкзаке и нашел обломок серого точильного камня. Его двойник не слишком утруждал себя заточкой ножа. Впрочем, если подумать, этот бедолага и работать-то мог только одной рукой. Вполне убедительное оправдание.

Он сидел у кромки воды, прислушивался к угрожающему шипению трущегося о камень металла и поглядывал наверх. Даже после того как река и деревья погрузились в сумерки, энианские корабли на высокой орбите продолжали сиять в лучах солнца. Ярче звезд. Он смотрел, как тень Сан-Паулу постепенно наползает на них, словно кто-то выключал эти огни по одному, и постепенно от них остались только фиолетовые и оранжевые ходовые огни — корабли сделались менее заметными, но от этого вовсе не исчезли. Словно сам Господь явился и повесил в небе зловещий череп, чтобы тот смотрел сверху вниз и напоминал Рамону о той бойне, что видел он в мозгу у Маннека. Бойне, которая, вполне вероятно, возобновится, если они с двойником доберутся до города.

Находясь в плену у Маннека и других пришельцев, Рамон как-то не слишком часто задумывался о том, что будет, когда он вернется из глуши. Это, решил он, потому, что вероятность такого события представлялась ему тогда столь мизерной, что все мысли его заняты были другими, более неотложными проблемами. Однако теперь, когда он освободился и вместе с двойником медленно, но все-таки приближался к городу, этот вопрос вставал перед ним все более явственно. Он провел пальцами по руке, где обозначилась уже неровная белая линия шрама от мачете. Что там говорил Маннек? Что он типа «продолжает приближаться к исходной форме». Он ощупал жесткую плоть шрама. Борода его тоже густела, руки грубели. Он делался все больше похожим на своего спутника. Он закрыл глаза, разрываясь между чувством облегчения от того, что его плоть возвращается к привычному состоянию, и тревогой за то, что из этого вытекает: никто не примет их уже за двух разных людей. Их даже за близнецов никто не примет — слишком они для этого станут похожи. Ко времени, когда они доберутся до людей, они будут щеголять одинаковыми шрамами, одинаковыми мозолями, не говоря уже о телах, лицах и шевелюрах.

Он не мог просто так возникнуть и объявить себя Рамоном Эспехо, по крайней мере пока рядом с ним двойник. Даже если не найдется никакого способа отличить их друг от друга — а ведь черт его знает, какие следы оставила на нем технология Маннека, — губернатор вряд ли не обратит на это внимания. И Рамон слишком хорошо знал себя, чтобы не сомневаться в том, что будет думать на этот счет его двойник.

В общем, лучше всего было бы двигаться как можно быстрее и добраться до Прыжка Скрипача прежде, чем их сходство перейдет в полную идентичность. Рамон смог бы придумать какой-нибудь предлог, чтобы ускользнуть. Потом — на юг, может, даже до самой Амадоры. Придется найти кого-нибудь, кто снабдит его фальшивыми документами. Конечно, денег на поддельные бумаги у него тоже нет, но и двух Рамонов Эспехо тоже не может существовать, правда?

Он опустил нож; точильный камень в руке разом показался ему ужасно тяжелым. Нет. Для того чтобы начать жизнь заново, ему нужны деньги. Он помнит все свои банковские шифры, без труда пройдет любые идентификационные тесты, которых потребуют от него банки. Проблема только в том, чтобы вернуться в Диеготаун прежде, чем его двойник восстановится после травмы, снять все деньги со счетов, может, взять еще кредит и уехать дальше на юг. Это оставит двойника в долгах как в шелках, но у него там по крайней мере найдутся знакомые. Он прорвется. Они оба прорвутся. И в конце концов, это ведь не кража. Он — Рамон Эспехо, и деньги он заберет тоже свои.

А если полиция ищет человека, который убил европейца — что ж, тогда, возможно, его двойник и не будет так уж переживать из-за исчезнувших денег. Рамон усмехнулся. Вряд ли его повесят дважды за одно преступление. Он представил себе, как осядет в Амадоре, а может, прикупит себе простенький домик где-нибудь на южном побережье. Как только он выправит себе документы, он сможет взять напрокат новый фургон. Ну, по крайней мере до тех пор, пока не заработает на собственный. Он будет просыпаться на заре под шум морского прибоя. Один, на кровати, слишком узкой для двоих. Елена, в конце концов, получит себе второго, двойника. А тот, соответственно, ее. Рамон сможет начать все сначала. Подобно сбросившей кожу змее, он сможет оставить за спиной свою старую, серую жизнь. Может, даже пить станет меньше. Не будет больше шататься по барам и затевать драки. Убивать людей или позволять им пытаться убить его. Он станет кем-то новым. Сколько людей мечтали о таком — и многим ли из них выпал шанс осуществить это?

Все зависит от того, удастся ли ему добраться до южных краев прежде, чем отвердеют рубцы на его коже и загрубеют волосы. Прежде, чем морщины на его лице сделаются такими же глубокими, как у его двойника, чем потемнеют родинки. Рамон не знал, как скоро это может случиться, но уж наверняка долго ждать не придется. Черт, всего несколько дней назад он был не более чем оторванным пальцем, а сейчас почти вернулся уже в нормальное состояние.

Высоко в небе один из энианских кораблей, мигнув, исчез — и почти сразу же возник снова. Это остывали его прыжковые двигатели. Внутри у Рамона все сжалось при воспоминании о том, каково в такие мгновения находиться на борту корабля. В первый раз это случилось, когда они со старым Паленки и его шарагой только-только улетали с Земли. Корабль сошел со стационарной орбиты и начал удаляться от планеты — как взлетающий фургон, который все никак не выровняется. Рамону запомнилось, как вдавило его в спинку перегрузкой, когда включились двигатели. Ощущение было, как если бы он спускал горячую воду из ванны — ну, или как слабость после секса. Даже мышцы казались слишком тяжелыми для его костей. Он улыбнулся Жирному Энрике — черт, сколько лет он вообще не вспоминал даже Жирного Энрике! Паренек улыбнулся ему в ответ. Они оставляли за спиной все, и ко времени, когда их путешествие подойдет к концу, все, кого они знали, с кем говорили, кого боялись, кого трахали — все умрут от старости. Он читал про конкистадоров — те, ступив на землю Нового Света, сжигали свои корабли. Вот Рамон, и старый Паленки, и Жирный Энрике, и все остальные делали то же самое. Земля для них умерла. Все умерло, кроме будущего.

Рамон тряхнул головой, но мозг отказывался выключать воспоминания. Их отлет с Земли снова стоял у него перед глазами, только на этот раз он мог и думать, и видеть то, что находилось перед ним: реку, энианские корабли, звезды и восходившую на востоке полную луну. Воспоминание воспринималось не как иллюзия присутствия, но скорее как яркий сон.

Первое, о чем он подумал, едва ступив на борт энианского корабля, — это как странно здесь пахло: кислотой, и солью, и чем-то напоминающим пачули. Паленки жаловался на то, что у него от этого болит голова, но возможно, это сказывался уже его рак. Они разгрузили и закрепили оборудование, следуя разноцветным полоскам на стенах, отыскали свои каюты, перекусили (перегрузка при разгоне оказалась даже немного приятной) и как раз улеглись по койкам, когда взвыла сирена и включились на разогрев прыжковые двигатели.

Именно так представлял себе Рамон ощущения при инсульте. Весь мир сузился в одну точку, звуки разом отдалились, а потом пространство вообще перестало существовать. Он так и не сформулировал для себя, что именно изменилось за время прыжка. Все осталось на прежнем месте: отвертка, которую он только что обронил, так и не долетела еще до пола, и все же он знал — знал, — что прошло черт знает сколько времени. Что много всякого произошло, а он и не заметил этого. Омерзительное ощущение.

Кажется, через неделю после этого он впервые увидел энию. Рамону запомнилось, как самодовольно улыбался Паленки, собрав свою бригаду на инструктаж, — как вести себя с хозяевами корабля. И тут в открытый люк вкатилось…

Рамон закричал. Воспоминание исчезло, вокруг не было ничего, кроме реки и леса. Сердце колотилось как бешеное, пальцы стискивали рукоять ножа с такой силой, что костяшки побелели. Он шарил взглядом по деревьям, по поверхности воды, готовый дать отпор хоть самому дьяволу, если тот вдруг объявится перед ним с огненным клинком в одной руке и бичом в другой. Или бежать. Образ энии — массивного, похожего на валун тела; влажных, похожих на устриц, непроницаемых глаз; бахромы нахмуренных ресниц; неправдоподобно маленьких, хрупких ручек, торчавших откуда-то из середины тела; едва заметного вздутия в том месте, где прятался в складке плоти клюв — медленно бледнел в памяти, и вместе с этим отпускал Рамона страх. Он заставил себя рассмеяться, но смех вышел так себе — слабый, натянутый. Трусливенький такой смех. Он замолчал и сплюнул; злость распирала ему грудь.

Маннек и этот бледный долботряс в пещере превратили его в нюню и размазню. Черт, он всего только вспомнил про Тех-Кто-Пожирает-Малых, а уже хнычет как девчонка.

— А пошли они все… — сказал он. На этот раз в голосе его слышалось этакое рычание, и это ему понравилось. — Не боюсь я этих проклятых тварей.

Вернувшись к костру, он еще пребывал в дурном настроении, а это означало, что ему стоит держаться более осторожно во избежание стычки со вспыльчивым и раздражительным двойником. Костер прогорел до углей, двойник все еще спал у огня. Рамон раздраженно подумал, что первое дежурство вновь выпадает ему. Он подбросил в костер веток и листвы, подул на угли, и огонь снова разгорелся. Сырые ветки шипели и трещали, зато стало светлее и теплее. Умом Рамон понимал, что костер может как отпугивать опасность, так и привлекать ее. Чем ярче огонь, тем труднее разглядеть все, что находится вне круга света. Впрочем, сейчас его это не тревожило: он просто хотел хоть какого-то pinche света.

Луна взошла и начала медленно подползать к зависшим на стационарной орбите энианским кораблям — Большая Девочка; ближе к рассвету вдогонку за ней покажется еще одна, обращающаяся по более низкой орбите Маленькая Девочка. Рамон подождал еще немного, злясь на то, как мало тростника нарублено и сколько еще работы предстоит. Дождавшись, пока большой бледный диск окажется прямо над ними, он решил, что самое время будить второго. Простой оклик не дал результатов, к тому же простая попытка звать кого-либо другого собственным именем слишком действовала на нервы, чтобы повторить ее еще раз. Вместо этого он подошел к двойнику и тряхнул его за плечо. Тот застонал и отодвинулся.

— Эй, — произнес Рамон. — Я полночи гребаных продежурил. Ваша очередь.

Двойник перекатился на спину и насупился, как судья.

— О чем это ты, мать твою? — сонно спросил он.

— О дежурстве, — объяснил Рамон. — Я отстоял первую смену. Теперь вставайте вы, а я посплю.

Двойник поднял раненую руку, словно хотел протереть ею глаза, злобно ощерился и проделал эту операцию левой рукой. Рамон отступил на шаг и раздраженно смотрел на то, как двойник делает неудачную попытку встать. Когда тот заговорил, голос его звучал еще яснее, но благодушия в нем не прибавилось.

— И ты мне плетешь, что не ложился спать? А может, ты просто идиот гребаный? Или ты веришь, что гребаная чупакабра переплывет реку в погоне за нами? Хотя да, ты же у нас банкир с нежной жопой… Хочешь дежурить — ступай дежурь на здоровье. А я сплю.

С этими словами он перевернулся спиной к огню, подобрав под голову руку вместо подушки. Гнев распирал Рамона до звона в ушах. Больше всего ему хотелось сейчас повернуть этого мелкого говнюка лицом к себе и приставить нож ему к горлу, пока тот не поумнеет немного… или врезать ему по почкам, чтобы ему до самого Прыжка Скрипача кровью писалось.

Впрочем, тогда бы ему пришлось отдать нож и лечь спать в двух шагах от разъяренного ублюдка. Негромко прорычав что-то для очистки совести, Рамон плотнее запахнул халат и пошел поискать себе такое место для сна, чтобы хищники, если они нагрянут, слопали двойника первым.

Наступило утро. Рамон со стоном перекатился на спину, прикрыв глаза рукой от солнца — еще хоть на пару минут. Спина затекла. Голова варила вяло, как набитая ватой. Окончательно его разбудил запах еды. Двойник успел насобирать с десяток орехов с белой мякотью и поймать рыбину, которая сейчас поджаривалась, завернутая в листья монастырского плюща, на углях. Старый прием для готовки, когда нет посуды. Сам он забыл его, а может, просто еще не вспомнил.

— Пахнет вкусно, — заметил он.

Двойник пожал плечами и перевернул сверток листвы на другую сторону. Рамон заметил, что его двойник открыл рот, словно хотел сказать что-то, но передумал. До него дошло, что завтрак предназначался вовсе не для двоих, но и не поделиться тому не позволяла гордость. Рамон потер руки, подсел к огню и улыбнулся.

— Работы еще невпроворот, — буркнул двойник. — Но тростника у нас, похоже, в достатке.

— Я нарезал вчера вечером еще немного, — признался Рамон. — А еще нужно ледокорневой листвы на подстилку. И несколько веток покрепче для очага. Песка, я думаю, мы можем набрать ниже по течению. Найдем косу подходящую и наберем. Все лучше, чем грязь с этого берега. И дров еще.

— Угу, — кивнул двойник. Левой рукой он снял дымящийся сверток с огня, подбрасывая его на кончиках пальцев, чтобы не обжечься. Подождав с полминуты, пока тот остынет немного, он кончиком ножа ободрал с рыбы запекшуюся листву — Рамон сообразил, что двойник забрал у него нож, пока он спал — и разрезал рыбину пополам. Рамону он протянул половину с головой.

Орехи оказались мягкими, маслянистыми. Рыба покрылась хрустящей, потрескавшейся корочкой. Рамон вздохнул. Ему, пожалуй, понравилось есть то, что не пришлось готовить самому. А еще он радовался, что его двойник оказался слишком трусоват, чтобы отказаться делиться.

— Как хочешь разделить работу? — спросил двойник, махнув кончиком ножа в сторону груды покрасневшего тростника. — Хочешь делать шалаш, пока я наберу листьев? И веток?

— Идет, — кивнул Рамон, пытаясь одновременно сообразить, не проглядел ли он какого-нибудь подвоха. Собирать листья и палки легче, чем вязать шалаш; с другой стороны, у него все-таки две руки для этой работы. К тому же двойник встал рано, чтобы найти и приготовить еду. Это почти возмещало его отказ дежурить ночью. Не обсуждая больше этот вопрос, оба поднялись и подошли к воде сполоснуть руки. Рука у двойника выглядела хуже, чем запомнилось Рамону, но тот не жаловался.

— Хочу, чтобы ты запомнил кое-что, — сообщил двойник, заново перевязав руку.

— Ну?

— Я понимаю, что мы с тобой повязаны сейчас вдвоем, ты и я. И ты многое делаешь — ну, собираешь сахарных жуков, строишь плот и все такое говно. Двое лучше, чем один, верно? Но только если ты еще хоть раз залезешь в мой мешок без спросу, я тебя на хрен во сне зарежу, ясно?

Двойник встретился с ним взглядом — зрачки черные как смоль, белки пожелтелые как старое мыло, с налившимися кровью прожилками. Рамон ни на секунду не сомневался в том, что тот не шутит. Если подумать, он и сам прекрасно представлял себе, что думал бы о банкире-белоручке, если бы тот рылся в его вещах. Может, он возмутился бы, даже если его двойник попробовал взять его вещи. Его нож, его рюкзак. Даже Елену, возможно.

— Идет, — сказал Рамон. — Видите ли, я просто не хотел оставлять нож тупым. Этого не повторится.

Двойник кивнул.

— Кстати, он мне будет нужен, — сообразил Рамон. — В смысле, нож. Надо нарезать коры, чтобы связывать тростник. Ну, и если тростника не хватит… — Он пожал плечами.

Двойник испепелил его взглядом, и Рамон напрягся, готовясь к стычке. Однако тот только сплюнул в воду и протянул ему нож рукоятью вперед.

— Спасибо, — сказал Рамон и изобразил на лице умиротворяющую улыбку. Тот не ответил.

Рамон вернулся в лагерь, а двойник побрел в лес, предположительно за листвой и дровами. Рамон дождался, пока тот скроется из виду. — И тебя туда же, ese,[19] — буркнул он, принимаясь за работу. Он нарезал достаточно лиан и полос коры, чтобы их хватило на задуманный им шалаш, потом перетащил тростник к плоту. Почти сразу же стало ясно, что его соображения насчет того, как крепить укрытие к плоту, отличались избыточным оптимизмом. Еще час ушел на изменения в проекте. Погружение в работу, в нехитрые физические усилия не уступало стакану хорошего виски. Он и не осознавал, какой комок рос у него внутри, пока тот немного не уменьшился. Все-таки находиться рядом с двойником — совсем другое дело, нежели одному. Даже пребывание с Маннеком, когда в его шее торчал этот гребаный сахаил, не вызывало такого напряжения. Только с людьми — с любыми людьми. И в особенности с этим заносчивым сукиным сыном!

И в то же время Рамон понимал, что и сам он изрядно действует на нервы двойнику. А как иначе? Черт, лучше уж думать о том, как привязать тростниковый шалаш к плоту. Рамон прекрасно знал свои слабости и не видел смысла поддаваться им.

К полудню схема шалаша наконец устроила Рамона, и все же у него ушло еще несколько часов на то, чтобы перетаскать тростник на плот, соорудить некое подобие каркаса и накрыть его ветками. Потом он уложил слой листьев, удерживаемый на месте четырьмя длинными шестами. Двух человек эта конструкция должна защитить от дождя — если исходить, конечно, что второй соблаговолит притащить свою ленивую задницу обратно. Рамон провозился с шалашом весь день. Сколько времени требуется на то, чтобы собрать охапку листьев и найти несколько pinche веток? Вокруг лес, древесину в нем отыскать не так уж и трудно.

Двойник вышел из леса, когда до заката оставалось около часа. На плечах он тащил вязанку в добрых полбушеля[20] листьев, а импровизированная волокуша за спиной была нагружена палками идеального размера для костра. Немалая поклажа для человека с поврежденной рукой и без ножа, признал Рамон. Двойник сбросил свою ношу на берегу, опустился на колени и принялся пить, жадно зачерпывая воду ладонями. Высоко в небе висели энианские корабли.

— Неплохая работа, — одобрительно заметил Рамон.

— Угу, — устало согласился двойник. — Сойдет. Надо только придумать, как сделать так, чтобы дрова с плота не скатывались.

— Придумаем что-нибудь.

Двойник посмотрел на плот и провел по щекам левой ладонью. Рамон подошел и остановился рядом.

— Крепко, — одобрил тот. — Удачная конструкция. Вот только не маловат ли?

— Я так решил, что мы вряд ли будем находиться в нем одновременно, — объяснил Рамон. — Один должен править. Спать по очереди. Типа того.

— А если дождь пойдет?

— Значит, тот, кто правит, намокнет, — буркнул Рамон. — Ну, или оба заберемся… только тесновато будет.

— Значит, намокнем. Ладно. Нож у тебя с собой? — Он протянул руку.

Рамон вложил в нее рукоять в кожаной оплетке.

— Спасибо. — Двойник резко повернулся и приставил острие ножа к Рамонову горлу. Глаза его недобро сощурились, губы раздвинулись в недоброй ухмылке. Именно такое выражение, сообразил Рамон, увидел тогда на этом лице европеец.

— Ну, — процедил двойник сквозь зубы. — Не хочешь ли, мать твою, рассказать, кто ты на самом деле?

Глава 19

— Я не… Я не знаю, о чем это вы, дружище, — пробормотал Рамон.

Двойник чуть надавил на приставленный к горлу нож. Рамону отчаянно хотелось отпрянуть, хотя бы на шаг отодвинуться от ножа, но он поборол это желание. Любая слабость будет воспринята как приглашение к действию. Он заставил себя сохранять спокойствие — ну, насколько это было возможно, конечно, с учетом обстоятельств.

— Никакой ты на хрен не банкир, — процедил сквозь зубы двойник. — Строить умеешь. Даже нож мой точить умеешь. Таких банкиров не бывает.

— Я же говорил, — выпалил Рамон. — Я много времени про…

— Проводишь в такой вот жопе? Угу, убедительно, ничего не скажешь. И ты случился именно здесь. Аккурат месяц назад. И всем по барабану, что ты пропал? И никто не послал никого на поиски? Как ты думаешь, в это можно поверить? И твоя борода. Ты меня пытаешься убедить, что она месяц отрастала? Или, может, пришельцы тебе на это время бритву давали? Руки еще… У тебя на пальцах мозоли. От клавиатуры?

Рамон покосился на свои руки. Кожа на подушечках пальцев начинала грубеть, приобретая желтоватый оттенок. Он невольно сжал пальцы, и давление ножа на кожу сразу усилилось, причиняя ему боль. Не сильную, но боль.

— Ты просто параноик, ese, — произнес Рамон. Голос его звучал на удивление ровно.

Он попробовал прикинуть, есть ли шанс обезоружить соперника. Если резко дернуться назад, можно получить пару секунд передышки. И еще, двойнику придется драться одной рукой. С другой стороны, двойник Рамона напуган, разъярен до безумия — как загнанная крыса в нужнике. Впрочем, в подобном загнанном состоянии тот пребывал все последние дни. Рамон решил, что шансы на успех у него ниже среднего.

Какие-то полсекунды он гадал, что сделает двойник, если Рамон скажет правду. Убьет его? Убежит? Примет как брата и продолжит путешествие? Смехотворным выглядело только последнее предположение.

— И ты спрашивал про «Эль рей»! — выкрикнул двойник. — Что, мать твою, можешь ты знать про «Эль рей»? Мать твою, ты кто?

— Я коп, — произнес Рамон, удивившись собственным словам. А впрочем, ничего удивительного: он сам несколько дней убеждал себя в этой версии. Все, что потребовалось сейчас, — это вывернуть историю наизнанку, поставив себя на место преследователя. — Меня и правда зовут Дэвид. Убили европейского посла. Некоторые свидетели показали, что при этом присутствовал ты. И описание убийцы тоже во многом совпадает с твоим.

Двойник кивнул, словно его подозрения подтверждались, — это немного ободрило Рамона. Даже обидно, что он все это придумал. Он сглотнул, пытаясь избавиться от застрявшего в горле комка. Не сразу, но он все-таки смог продолжить:

— Ты улетел из города. В полиции решили, что это несколько странно. Я довольно много бывал на севере — потому меня и выбрали. Я нашел твой фургон — взорванный, словно ты вез в нем бомбу или какое-то дерьмо вроде этого. Я принялся искать, думал найти хоть какие твои останки. А потом появилась эта их летающая штука. Ну, она просто висела там, и я, дурак, сам подошел посмотреть. И тут — бац! Эти здоровые говнюки с перьями на башке отобрали у меня одежду, жетон, и пистолет тоже отобрали, напялили на меня эту засранную распашонку и погнали искать тебя.

— А ты и побежал, — хмыкнул двойник, придвигаясь на дюйм. Кончик ножа жалил кожу на шее Рамона как сахаил. — Как собачка побежал их слушаться!

— Я честно пытался тормозить, — обиделся Рамон. — Я думал, может, мне удастся выиграть для тебя немного времени. Ну, сам понимаешь, ты бы добрался до города, рассказал людям, что случилось, прислал бы помощь. Но потом мы нашли лагерь. Мы оказались слишком близко от тебя. Все, что мне оставалось, — это ждать и надеяться на то, что ты окажешься хитрее этих pinche пришельцев. Ну, так все и вышло. Ты бы тоже, — продолжал он, почти не подумав, — поступил бы так на моем месте. Правда.

— Не убивал я этого жопу-европейца, — сквозь зубы процедил двойник. — Это кто-то другой. Не делал я этого, мать его.

— Рамон, — произнес Рамон, и на мгновение на него накатила волна головокружения от того, что ему пришлось называть своим именем кого-то еще. — Рамон, ты же спас мою задницу от этих демонов. Насколько мне известно, в ночь, когда порезали посла, ты находился в моем доме. До самого утра.

В наступившей тишине Рамон слышал далекие, похожие на колокольный звон голоса стаи хлопышей. Клинок дрогнул, но Рамон не тронулся с места. Тоненькая струйка крови холодила ключицу. Нож прорезал кожу. В темных глазах двойника отразилось недоверчивое замешательство.

— О чем это ты?

— Я перед тобой в долгу, — произнес Рамон, вложив в голос столько искренности, сколько мог, но так, чтобы это не казалось проявлением слабости.

— Так ведь парня убили, — неуверенно возразил двойник.

Рамон пожал плечами. Врать — так с размахом.

— Джонни Джо знаешь? Ну, знаешь, кто это?

— Джонни Джо Карденаса?

— Угу. Знаешь, почему он до сих пор сухим из воды выходил?

— Почему?

— Потому что мы ему позволяли. Думаешь, нам неизвестно, сколько народа он замочил? Дело в том, что он на нас работает.

Двойник откачнулся — на дюйм, не больше. Лезвие больше не касалось шеи Рамона. Теперь шансы составляли примерно шестьдесят на сорок в его пользу. Рамон продолжал говорить. В этом весь фокус: надо, чтобы они продолжали разговор.

Этому противостоянию ни в коем случае нельзя дать вырваться за рамки разговора.

— Джонни Джо — стукач? — спросил двойник. Вид он имел слегка оглушенный.

— Последние шесть лет, — подтвердил Рамон, пытаясь вспомнить, как давно Джонни Джо околачивается в Диеготауне. Названная им цифра, похоже, показалась двойнику правдоподобной. — Сообщал нам обо всем, что происходит. И ни одна собака его не заподозрила, потому что, мать его, кто бы в такое поверил? Он ублюдок. Всем известно, как не терпится губернатору вздернуть его на виселице. Никому и в голову не приходит, что все это фигня, и что он нам каждую субботу звонит с докладом, как примерная гребаная школьница.

— Я не стукач.

— Я этого и не говорил, — заверил его Рамон. — Я вот чего говорю: Сан-Паулу? На Сан-Паулу нет законов. На нем есть копы. Я один из них, и ты мне помог. Что бы там ни произошло в «Эль рей», это сделал кто-то другой. Так что мы в расчете.

— Откуда тебе известно, что я тут ни при чем? Что, если это я сделал?

— Если ты это сделал, придется тебя выдрать как Сидорову козу, — хмыкнул Рамон и ухмыльнулся.

Двойник помедлил немного, потом губы его чуть раздвинулись в ответной улыбке. Лезвие ножа опустилось. Двойник отступил на шаг.

— Нож мой. Я оставлю его у себя. Он мой.

— Хочешь, чтобы он оставался у тебя, — пусть так и будет, — произнес Рамон, стараясь говорить успокаивающим тоном, как говорят копы, когда утихомиривают кого-то. Он не раз слышал такие интонации, так что имитировать их оказалось нетрудно. — Я понимаю, тебе хотелось бы оставить оружие. Никаких проблем. В конце концов, мы оба бежим от шайки чертовых пришельцев, верно? Какая разница, у кого из нас нож, — мы ведь по одну сторону.

— Ну, если ты меня нагребываешь… — выдохнул двойник, оставив угрозу недоговоренной. И то верно, подумал Рамон, если коп нарушит данное тебе слово, куда ты пойдешь? Сведешь его к судье и посмотришь, кому тот поверит?

— Если уж я начну нагребывать людей, Джонни Джо и другие pendejos вроде него обделаются, — заявил Рамон. Твердо. Авторитетно. Как и положено копу. — Грязи не оберешься. Я сказал тебе, что ты чист. Значит, ты чист. Но если нам за сдачу этих гребаных пришельцев дадут награду, мы ее делим. Ты и я. Пополам.

— В жопу, — возразил двойник. — Я спас тебе задницу. Ты был просто ходячей наживкой. Три четверти мне.

Напряжение, сковывавшее Рамона, немного отпустило. Опасность миновала. Кризис миновал; все, что после него осталось, — так, легкая бравада и выпендреж.

— Шестьдесят на сорок, — сказал он. — И ты никого не убивал. Вообще.

— Не люблю, когда мной вертят, — буркнул тот.

— Как любым другим. Мы ведь копы — не забывай, — напомнил Рамон и улыбнулся. Двойник недоверчиво хохотнул, что напоминало скорее кашель, потом тоже улыбнулся. — Ты не хочешь все-таки уложить эти листья на место, чтобы побыстрее добраться куда-нибудь, где есть водопровод?

— Гребаные копы, — хмыкнул двойник, но на этот раз с иронией.

Черт, да он казался полупьяным от облегчения. И кто бы его в этом упрекнул? Рамон ведь только что, можно сказать, ему грехи отпустил.

Они работали до самых сумерек. Маленький шалаш они почти закончили: настелили пол из листьев и сделали крышу так, чтобы дождевая вода стекала по ней за борт. Если бы Рамон не объявил перерыва, двойник продолжал бы работу и ночью — из принципа, чтобы доказать свою состоятельность.

Тем не менее, когда они возвращались в лагерь, Рамон ощутил некоторую перемену в их отношениях. Одно дело безмозглый банкир, заблудившийся в лесах. Полицейский, обладающий властью прощать и миловать, — совсем другой зверь. Рамон разжег небольшой костер, а двойник выложил пару десятков сахарных жуков, орехи и ярко-зеленые ягоды, не значившиеся ни в одном из известных Рамону справочников, но имевшие вкус дешевого белого вина с персиками. Пир не пир, но вышло вкусно. Потом Рамон напился воды и ощутил наконец приятную тяжесть в желудке. Это означало, разумеется, что ему придется вставать посреди ночи, чтобы отлить, но иллюзию сытости хоть на время создало.

Двойник улегся у огня. Рамон видел, как сжимаются и разжимаются у него пальцы, и догадался, что тому отчаянно хочется закурить. При мысли о куреве ему захотелось того же. Интересно, подумал он, долго ли еще ждать, пока пальцы его пожелтеют от никотина, которого не знали ни разу в жизни? И как долго ему вообще удастся дурить голову двойнику, не давая тому разглядеть их идентичности? Возможно, самым разумным с его стороны было бы уплыть прямо сейчас, удрать в какую-нибудь другую глушь, чтобы никогда больше не иметь дела ни с двойником, ни с губернатором, ни с полицией, ни с эниями.

Он ведь много раз прежде задумывался о жизни на природе. Правда, мысль эта казалась гораздо привлекательнее, пока оставалась чистой фантазией или пока у него имелся крепкий, уютный фургон, в котором можно запираться на ночь. Ну или хотя бы чертов нож.

От колонистов первой волны он слышал рассказы о людях, одичавших на этой планете, — тех, кто отправился жить в леса и степи, да так и не вернулся в цивилизацию. Некоторые из этих историй были, возможно, даже правдой. В колониях недолюбливали тех, кто жалел о прошлой жизни на Земле. Но, конечно, хватало и таких, которые ненавидели и свою здешнюю жизнь; в основном это касалось мужчин и женщин, притащивших сюда с собой свои старые земные недостатки. Рамон так и не решил, считать ли себя одним из них. Правда, вернуться в цивилизацию он все-таки хотел. Значит, еще не совсем одичал. До тех пор, пока пальцы его дергаются в поисках портсигара, оставшегося в нескольких днях ходьбы на другом берегу реки, его нельзя считать окончательно сбежавшим из городов.

— Почему ты стал копом? — спросил двойник чуть заплетающимся от усталости языком.

— Не знаю, — ответил Рамон. — Тогда это казалось мне разумным шагом. А ты — с чего ты стал геологом?

— Это лучше, чем работать в карьере, — отозвался тот. — И у меня неплохо получается. А потом, случается, что мне нужно уехать из города — ну, побыть одному, понимаешь?

— Правда? — спросил Рамон. Он тоже здорово наломался сегодня. День выдался тяжелым, да и предыдущие вряд ли были легче. Тело ощущало уютную сытость.

— Был один парень, — вдруг сказал двойник. — Мартин Касаус. Мы типа дружили одно время, понимаешь? Ну, когда я только прилетел сюда. Один из тех парней, что ошиваются при центрах трудоустройства, чтобы познакомиться с новичками, потому что никто из старых знакомых его не любит. — Двойник сплюнул в костер. — Называл себя траппером. Пожалуй, даже действительно иногда на кого-нибудь охотился. В общем, ему в башку втемяшилось, будто я хочу у него женщину отбить. Вовсе нет. Она, конечно, та еще похотливая сучка была. Но ему втемяшилось, будто я ему дорогу перешел.

Лианна. Рамон вспомнил ее в тот вечер в баре. Темно-красные обои цвета подсыхающей крови. Он подошел к ней, сел рядом. От нее все еще пахло кухней — горячим маслом, травами, раскаленным металлом, перцем чили. Он предложил угостить ее выпивкой. Лианна согласилась. Она взяла его за руку. Она держала себя с ним мягко. Довольно нерешительно. Он достаточно уже выпил к этому времени, чтобы голова слегка шла кругом. Мартиновы фантазии на ее счет — типа как он расстегивает ей блузку, как шепчет на ухо какие-то возбуждающие сальности, как просыпается у нее в постели — пьянили его не слабее бухла.

— Да мне на нее насрать было, — усмехнулся двойник. — Она работала кухаркой. Пухловатенькая такая. Наверное, на своей же стряпне и раздобрела. Но Мартин, мать его… Он по ней с ума сходил.

Лианна жила в том же доме — точнее, в пристройке, выращенной из дешевого хитина за кухней. В крошечной квартирке имелась маленькая ванная с душем, но ни малейшего намека на кухню. Диодная вывеска «LOS RANCHEROS» за окном заливала комнату неярким красноватым светом. Он раздел ее под звуки португальской музыки фадо из плеера; певец сокрушался по поводу любви, и утраты, и смерти — он словно воочию слышал сейчас эту песню. Красивая песня. Ночь была теплая, но Лианна все равно покрылась гусиной кожей. Ему запомнились ее руки. И бедра. И грудь. Поначалу она держалась очень застенчиво. Ей было неловко, что она привела его сюда. Но потом уже меньше. А потом от застенчивости не осталось и следа.

— В общем, Мартин вбил себе в голову, что я с ней трахался. Это при том, что сам он с ней не спал. За все время знакомства он с ней и дюжиной слов не обмолвился. Но вообразил, что влюблен в нее. Короче, он совсем обезумел. Бросился на меня со стальным крюком. Едва меня не убил.

Потом она уснула, а он все гладил ее волосы. Ему хотелось плакать, но он не мог. Даже сейчас, когда воспоминание в мозгу его едва ли уступало яркостью настоящему переживанию, Рамон так и не знал, почему это с ним происходило, какая смесь страсти и печали, одиночества и вины разбередила так его душу. Но наверняка и от того, что он, так получилось, предавал Мартина. Хотя и не только из-за этого. Лианна…

— В общем, когда я выздоровел немного, я и подумал, может, мне лучше подальше держаться от всего такого. Лавочка, в которой я тогда работал, как раз уже почти накрылась, и я последнюю получку свою отдал за подержанный фургон. И еще оборудования прикупил по дешевке у вдовы одного знакомого геолога. Так оно все и вышло.

— Ясно, — кивнул Рамон. — Ты с ней с тех пор виделся?

— С пухленькой кухаркой-то? Да нет. Чего былое ворошить?

Она храпела во сне — ну, не то чтобы храпела, а посапывала. Над кроватью у нее висел дешевый постер Деспегандской Девы: ярко-голубые глаза, светящиеся в темноте одежды. Рамону казалось, что он ее любит. Он писал ей письма, но удалял их, так и не нажав кнопку «ОТОСЛАТЬ». Он уже не помнил, чего он там писал. Интересно, а другой Рамон помнит это? Если нет, слова этих писем пропали безвозвратно.

Он много лет никому об этом не рассказывал. А если бы пришлось, рассказал бы точь-в-точь, как только что его двойник. Есть все-таки вещи, о которых другим не скажешь.

— Чего-то ты притих, — заметил тот. — Небось вспоминаешь эту… Кармину? Она тебе отставку дала, mi amigo. Это я по тому, как ты о ней говорил, понял.

В голосе его звучали явно издевательские нотки, и Рамон сознавал, что ступает на зыбкую почву, но удержаться от вопроса все-таки не смог:

— А ты? У тебя есть женщина?

— С кем потрахаться есть, — ответил тот. — Порой с катушек съезжает, но в общем ничего. В постели очень даже ничего.

Что ж, еще немножко надавить можно…

— Ты ее любишь?

Двойник как окаменел.

— Не твое дело, cabron, — произнес он совсем другим, жестким тоном.

Рамон позволил себе на мгновение встретиться с ним взглядом.

— Твоя правда, — хрипло сказал он. — Извини.

Без оскорблений можно и обойтись. Чуть на попятный, но так, чтобы это не вредило его образу твердокаменного копа. Уверенного в себе, однако не желающего уязвлять чужое самолюбие.

— Давай, что ли, на боковую? — произнес он, немного выждав. — Завтра нелегкий день.

— Угу, — без особого энтузиазма согласился двойник. — Конечно.

Но, как и надеялся Рамон, вопрос о той, кого он любил, больше не поднимался.

Глава 20

Они оттолкнули плот от берега ближе к полудню следующего дня; все утро прошло в последних приготовлениях и охоте (неудачной). На плоту сделалось еще теснее. Очаг разместили на корме — так, чтобы дежурный мог поддерживать огонь и одновременно править веслом. Шалаш вытянулся на всю длину плота вдоль одного борта. Плот из-за этого немного кренился набок, но размести Рамон шалаш по оси, рулевой не видел бы, что происходит прямо по курсу. Разумеется, обзор все равно ухудшился. Для равновесия Рамон пристроил на противоположном борту запас дров для очага — не слишком близко к краю, чтобы не намокли.

Рамон вывел плот на середину реки, где течение было быстрее, и остаток дня рулил. Двойник сидел у борта, забросив в воду леску с наживкой на крючке. Что ж, вот оно: идеальное завершение великого бегства. Двое немытых и небритых оборванцев на кое-как собранном плоту, чередующие рулевую вахту с рыбалкой. Рамон почесал живот. Шрам рос, и тот, что на руке — тоже. Волосы заметно огрубели, ему даже не надо было проводить по ним рукой, чтобы почувствовать это. И он не сомневался в том, что лицо его тоже становится все более морщинистым.

Жаль, что он не захватил с той стоянки портсигар. Или что-нибудь другое, что могло бы сойти за зеркало. Сколько времени пройдет, прежде чем двойник сообразит, что творится? Каждый раз, когда тот оглядывался на него, у Рамона все сжималось внутри.

По мере того как река несла их на юг, леса менялись. Узколистные ледокорни уступали место дубам-божерукам. Пару раз они проплывали мимо колоний дорадо — высоких пирамид со склонами, кишащими черными пауками. Звуки тоже изменились. Чириканье и щебет тысяч видов полуящериц-полуптиц, пугавших друг друга или дравшихся за пищу или самку. Голоса звучнее, напоминавшие мелодичное африканское пение, — это куи-куи готовились сбросить летнюю кожу. Раз до них донесся мягкий посвист продиравшейся сквозь кусты красножилетки. Самого хищника Рамон не видел, и, судя потому, что тот на них не напал, зверь их тоже не заметил.

Высоко над ними ветер носил туда-сюда небесные лилии, казавшиеся с такого расстояния темно-зелеными звездами на голубом дневном небосклоне. Одна скороспелая колония цвела, разбросав по небу желтые и красные полосы длиной в несколько миль каждая, хотя Рамону они казались не длиннее его пальца. Скоро к этой колонии присоединятся другие, и тогда все это будет казаться уплывающим в космос цветником.

Однако внимание его оставалось приковано к парившим еще выше черным энианским кораблям. Их было шесть. Рамона только сейчас поразило, насколько форма их напоминает клещей, и стоило ему раз об этом подумать, как образ накрепко засел в сознании. Он покинул дом, родной мир, свое прошлое в животе у огромного клеща, и тот срыгнул его на эту прекрасную планету. Все они оставались здесь чужаками — и энии, и Маннек со своим народом, и люди. И все они причиняли боль Сан-Паулу.

Он мог бы и улететь отсюда. Снова сесть на энианский корабль, перебраться на какую-нибудь другую колонию. Или просто полететь куда глаза глядят, приземлиться в первом приглянувшемся месте. Нет, Сан-Паулу не так велик, чтобы он мог совсем не опасаться столкнуться со своим двойником. Другое дело — Вселенная, вот она велика. Гораздо больше. На мгновение — совсем короткое мгновение — Рамону с потрясающей отчетливостью вспомнилась чудовищная бездна космоса из его сна. Он вздрогнул и огляделся по сторонам.

Конечно, улетать придется по поддельному паспорту… впрочем, поддельный паспорт ему придется добыть в любом случае. Настоящие проблемы начнутся уже в полете, на борту. Когда он будет осязать запах энианцев, слышать их голоса. Все это, зная, что они совершили, что делают, и каково реальное назначение всех этих колоний. Прежде он проделал бы все без проблем. Вон его двойник, сидящий на краю плота, подпирая голову здоровой рукой, — он вполне мог бы это сделать. Но Рамон, ощутивший течение, побывавший бездной, слышавший крики гибнущих кии, гибнущих детей, — он этого уже не мог. И не сможет больше никогда.

Самым простым решением до сих пор оставалось убить двойника. Если двойник был бы мертв, все проблемы решились бы сами собой. Он мог бы вернуться к прежней жизни, получить небольшую страховку за фургон и попытаться начать все заново. Фургон попал под оползень. В самом деле, почему бы и нет? Страховка слишком мала, чтобы кто-нибудь затеял расследование, а если и затеет, все равно ничего не найдет. Он мог бы зажить как раньше, вместо того, чтобы уступать все этому ублюдку. А если копы и искали кого-нибудь, чтобы пришить ему убийство европейца, к тому времени, когда он вернется, они уже наверняка вздернут кого-нибудь другого.

И ведь сделать это совсем нетрудно. Он занимается готовкой. Он правит, пока тот, другой, спит. Даже если ему не удастся заполучить нож, есть масса других способов. Черт, да он мог бы просто столкнуть этого ублюдка с плота. Он сам едва не сгинул в этой реке, а ведь он не отдалялся от берега. Оказавшись в воде посреди реки, на стремнине, двойник почти гарантированно утонет. А если каким-нибудь чудом и доберется до берега, там ходят голодные красножилетки. И до Прыжка Скрипача несколько сотен миль. Так было бы безопаснее всего. И разумнее всего.

Он позволил себе представить это. Подняться, захватив весло. Сделать два или три шага. А потом изо всей силы опустить весло. Он почти слышал вскрик двойника, всплеск, захлебывающийся вопль. Это решило бы все проблемы. И можно ли это считать убийством? Нет, правда? В конце концов один Рамон улетел в глушь, один и вернется. Кто и кого убивал?

При каких обстоятельствах вы убиваете?

Рамон резко выдохнул и отвернулся. Заткнись, Маннек! Ты мертв!

Двойник недоверчиво покосился на Рамона.

— Ничего, ничего. — Рамон успокаивающе поднял руку. — Просто сообразил, что задремываю.

— Угу, ясно. Не надо, — сказал тот. — Запасного весла у нас нет, а мне не хотелось бы вплавь толкать этот гроб к берегу, чтобы делать новое.

— Угу. Спасибо, — кивнул Рамон. — Эй, — добавил он. — Скажи, ese, ты не будешь против, если я спрошу тебя кое о чем?

— Собираешься записать это? Чтобы доложить судье?

— Нет, — мотнул головой Рамон. — Мне просто самому интересно.

Двойник пожал плечами и не потрудился повернуть голову.

— Спрашивай чего хочешь. Если мне не понравится вопрос, просто пошлю тебя куда подальше.

— Этот парень, которого ты не убивал. Европеец.

— Тот, которого я никогда не видел и который мне вообще по одному месту?

— Этот, — подтвердил Рамон. — Если бы это сделал ты — ну, ты этого не делал, но если бы? За что? Он не трахал твоей жены. Он не отнимал у тебя работу. Он вообще не за тобой приехал.

— Правда? С чего это ты так уверен?

— Ничего такого, — заявил Рамон. — Я видел рапорт. Это была не самооборона. Тогда почему?

Двойник молчал. Он подергал леску, потом отпустил ее обратно на полную длину. Рамон решил, что двойник не будет отвечать. Однако тот заговорил, и голос его звучал как ни в чем не бывало.

— Мы были пьяны. Он меня взбесил. Я вышел из себя, — сказал он, даже не пытаясь притворяться. — Просто вот так получилось.

Он пытался пойти на попятный, подумал Рамон. Европеец пытался вернуться к обычной словесной перепалке. Однако условия поединка диктовал Рамон. Наверное, это смех девицы с прямыми волосами. Это — а еще мгновение после того, как европеец упал, когда толпа отшатнулась назад. Все дело, наверное, в этом. Иначе почему он смог убить человека, смерть которого не давала ему ничего, и все же никак не мог убить другого, хотя от этого зависело для него все в мире? Даже жизнь?

Рамонов двойник поймал четыре рыбины: двух серебряных плоскорыб с тупыми носами и ртами, на которых застыло вечное удивление; речного таракана с черной чешуей и нечто, чего Рамон не видал еще ни разу в жизни, состоявшее наполовину из глаз, наполовину из зубов. Эту они выкинули обратно в реку. Оставшиеся три двойник зажарил, пока Рамон с помощью весла пытался удержать плот ближе к середине реки. Птицы или твари, достаточно на них похожие, чтобы их так называть, щебетали в кронах деревьев, летали над головой, пикируя к воде, чтобы напиться.

— Знаешь, — подал голос двойник, — мне всегда казалось, что было бы славно пожить некоторое время на природе. Когда я улетал, думал, пробуду здесь месяца три-четыре. А теперь всего-то хочу вернуться в Диеготаун и выспаться в нормальной постели. С крышей над головой.

— Аминь, — сказал Рамон.

Двойник отрезал от плоскорыбы кусок бледного мяса, подбросил пару раз в руке, давая чуть остыть, и кинул в рот.

Рамон смотрел на его кривящиеся в легкой улыбке губы и вдруг понял, как проголодался.

— Ничего?

— Не стошнит, — хмыкнул тот и вдруг осекся, прислушиваясь.

И тут Рамон тоже услышал это: далекий рокот, непрерывный, как фон из динамика настроенного на пустой канал приемника. Оба одновременно сообразили, что это за звук. Шум падающей с высоты воды.

— Восточный, — сказал двойник. — Восточный берег ближе.

— Там была чупакабра.

— В жопу чупакабру. Мы в трех днях пути от нее. Давай! Восточный!

Рамон крепче перехватил весло и как мог нацелил плот в направлении восточного берега. Двойник выудил еду из углей и шагнул на нос плота посмотреть на реку. Из едва слышного шепота звук вырос до рева, в котором почти тонули слова двойника.

— Быстрее, мать твою! — рявкнул тот. — Я его уже вижу.

Рамон тоже уже видел. Легкую дымку, висевшую над местом, где вода, разбиваясь, повисала в воздухе мельчайшей пылью. Возможно, пороги. Или водопад. На такие штуки их плот никак не рассчитан. Им необходимо было пристать к берегу.

— Давай же! — заорал двойник и, опустившись на колени, принялся грести здоровой рукой. У Рамона сводило плечи от усилия. Грязный берег приближался. Рев нарастал. Марево делалось выше.

До берега оставалось совсем немного, но они не успевали. Слишком быстро несло их течение, а плот на быстрине почти беспомощен. Мимо мелькали камни, окутанные белой пеной. Рев почти оглушал. До берега оставалось четыре метра. Три с половиной.

Что-то — какая-то неправильность в воде — привлекло внимание Рамона. Какая-то зацепка, знакомая его подсознанию. Не размышляя, он поменял угол весла, отводя плот от берега, целя его туда, где течение было… верным. Берег отодвинулся.

— Мать твою, ты что? — взвизгнул двойник. — Ты…

В это мгновение послышался противный хруст, заглушивший даже рев воды. Передний поплавок разлетелся, и плот дернулся, швырнув Рамона на настил рядом с очагом. Двойник едва не свалился в реку. Вода по бортам вздымалась белыми бурунами, ледяная волна захлестнула их с кормы и тут же ушла сквозь щели настила. Рамон медленно, чтобы не сорвало потоком, скользнул вперед. Камень, не доходивший до поверхности воды каких-то двух-трех дюймов, острый как нос байдарки, почти разрубил носовой поплавок пополам. Возьми они на полметра ближе к берегу, и их швырнуло бы дальше — туда, где в каких-то десяти метрах от них вода убыстряла течение, чтобы сорваться вниз. Откуда-то словно издалека до него донеслось потрясенное улюлюканье двойника — впрочем, ободряющий шлепок по плечу не оставлял сомнений в смысле унесенных ветром слов.

Он их спас. Каким бы рискованным ни представлялось их положение, они по крайней мере не погибли. Пока. От берега их отделяло четыре метра бурлящей воды, но плот держался крепко.

— Канат! — крикнул ему в ухо двойник. — Нам нужен хоть какой-то канат, чтобы вытянуть этого pinche мазафаку на берег! Жди здесь!

— Что ты… Эй! Не…

Но двойник уже разбежался по плоту и с силой прыгнул в направлении берега. Плот дернулся в одну сторону, другую, вспоротый камнем поплавок угрожающе скрипел, перекашиваясь. Какую-то тошнотворную долю секунды Рамону казалось, что двойник столкнул плот с камня, но они остались на месте. Плот выровнялся. Рамон сидел в ожидании; спину и живот сводило судорогой от страха. Сумеет ли двойник добраться до берега, или его смоет потоком? И если смоет, что, мать его, станется с Рамоном? Да и сам плот, накрепко прижатый к камню течением, можно было сравнить с монетой, балансирующей на ребре. Стоит поплавку развалиться окончательно или, скажем, уровню воды чуть подняться — и все, кранты. И канат? Где его двойник вообще собирается найти канат? Они в самом сердце глуши. Эти мысли мелькали еще у него в голове, когда он увидел сквозь пелену брызг выбирающегося из воды двойника.

На глазах у Рамона двойник вылез на берег, выждал минуту, низко опустив голову, а потом исчез в деревьях. Рамон скорчился на носу, добавляя свой вес к весу тростника и настила в надежде удержать эту чертову штуковину там, где она застряла, и одновременно готовый прыгнуть к берегу, если она все-таки отцепится. Но время шло, солнце начало согревать спину и плечи, высушив мокрую от брызг одежду, и страх с возбуждением сменились какой-то странной умиротворенностью.

Это вышла точь-в-точь одна из бессмысленных буддистских притч, которые любил рассказывать Паленки, когда напивался. Он сидел в западне на краю водопада, на плоту, который в любую секунду мог сорваться с камня, и ждал человека, вознамерившегося вернуться черт знает с чем, чтобы спасти его, — и который, вполне вероятно, попытался бы его убить, узнай он всю правду. И даже если удастся отсюда вырваться, им предстояло еще безумное путешествие к городу, в котором Рамона ожидало неизвестно что, где его, возможно, еще разыскивала полиция, а над головой тем временем парили инопланетяне — любители геноцида. И о чем он, спрашивается, думал?

О том, как приятно греет солнце.

Тянулись часы. Когда ноги у Рамона затекли в неудобной позе, он рискнул сесть. Плот время от времени поводило из стороны в сторону, но не настолько, чтобы это его тревожило. Мысли блуждали. Рамон вспоминал ленивые, ничем не занятые послеполуденные часы под слепящим мексиканским солнцем, когда он молился разве что о том, чтобы пошел дождь и наполнил цистерну прежде, чем она пересохнет. Эти воспоминания не отличались такой яркостью, как те, что наводились сахаилом. Это были обычные воспоминания о том, что с ним происходило в детстве на другой планете. Мимо проплыл косяк рыбешек — их чешуя переливалась под водой зеленью и золотом. Рамон не знал, плывут ли они навстречу смерти в водопаде, или же знают какой-то неизвестный ему фокус, который спасет их. Наверняка ведь есть какие-то приемы, с помощью которых речные обитатели справляются с географическими катаклизмами вроде этого. Но, возможно, это только вопрос количества: чем больше тел швырнуть в эту пучину, тем больше шансов на то, что хоть кто-то останется в живых. Это вроде как семена, брошенные на камни — несколько штук да попадут на трещины с почвой. Не важно, что погибли тысячи; в зачет идут только две-три сотни выживших. Должно быть, именно так ощущали себя Маннек и его народ, как в омут бросаясь в космос.

Рыба черпает надежду в реке.

Когда двойник наконец показался на берегу, ему пришлось кричать и махать руками, чтобы вывести Рамона из полудремы. На плече он тащил моток лианы толщиной с его ногу. Рамон так и не понял, знал ли тот раньше о существовании таких растений (и, значит, информация о них просто не проявилась еще в его мозгу), или же двойнику просто повезло наткнуться на такое. Впрочем, это его не слишком волновало. После оживленного обмена жестами Рамон в итоге понял намерения двойника: тот бросит Рамону один конец лианы, привязанный к небольшой коряге. Рамон вытащит лиану на плот — кусок достаточной длины, чтобы перебросить конец с корягой обратно на берег. После этого останется привязать оба конца лианы к дереву на берегу, а потом раскачать плот, чтобы он снялся с камня, и позволить потоку прижать его к берегу. Идеальный план… при условии, что лиана выдержит. Рамону пришло на ум, что понятие допустимого риска у двойника несколько шире, чем его собственное, но никакого другого плана у него все равно не имелось.

Им потребовалось три попытки, чтобы перебросить лиану на плот, и еще пять, чтобы вернуть конец двойнику на берегу. Однако в результате тот привязал импровизированный трос к дереву и довольно ухмыльнулся. Рамон ощущал меньше уверенности. Впрочем, если план двойника хотя бы приблизит его к берегу, это повышало его шансы на спасение. Двойник подал знак, и Рамон принялся раскачивать плот из стороны в сторону — течение помогало ему в этом. Несколько долгих минут ему казалось, что плот застрял крепче, чем он думал, но потом тот дернулся, накренился и соскочил с камня. Лиана натянулась, и Рамон от рывка едва не потерял равновесие. Сложенная им с таким старанием поленница развалилась, ветки с корягами посыпались в воду. Стоя на коленях, Рамон ждал, пока плот опишет дугу. Ветви настила скрипели и трещали от непривычной нагрузки. Наконец плот ткнулся в глинистый берег, и двойник испустил торжествующий вопль. Рамон спрыгнул на берег, и вдвоем они выволокли плот из воды.

— Отлично проделано, pendejo! — воскликнул двойник, хлопая Рамона по плечу здоровой рукой и ухмыляясь как идиот. Рев водопада был так громок, что ему приходилось кричать, чтобы быть услышанным. Рамон обнаружил, что ухмыляется в ответ.

— Я думал, на этой реке нет водопадов! — крикнул Рамон.

— Считалось, что их и нет, — согласился тот. — Но тут, считай, дальний север — кого волнует уточнение карт? Вот они этот и проглядели.

— Надеюсь, что проглядели только один, — заметил Рамон. — Ты вниз по течению не сходил? Насколько там все серьезно?

Двойник, разумеется, сходил. Рев и водная взвесь являлись результатом падения реки с двух ступеней, первой чуть выше трех метров, второй вдвое меньше. Плот разнесло бы в хлам. Однако после водопада река, похоже, текла дальше относительно спокойно. Фокус заключался в том, чтобы перетащить плот по берегу вниз и там спустить на воду.

Отрезком лианы они привязали плот к ближнему от него дереву на случай, если вода в реке вдруг поднимется. Потом Рамон с двойником отправились в чащу. Лес изобиловал звериными тропами… вот только никто из лесных зверей не таскал за собой двухместный плот. Рамон начал жалеть, что они сделали свой корабль таким большим. Уже стемнело, когда они нашли наконец подходящую тропу и разбили лагерь прямо на ней.

— Придется, блин, здорово попотеть, стаскивая эту штуку, — заметил двойник.

— Угу, — согласился Рамон. — Все лучше, чем пытаться соорудить еще один плот. С тростником здесь, кстати, хуже, чем на севере.

— Думаешь, сумеем? Сдвинуть эту гребаную хреновину?

Вдали кто-то заухал. Мелодичный звук напомнил Рамону койотов и завывание ветра. Он вздохнул и сплюнул в огонь.

— Между нами, мальчиками — сдюжим, — заявил он. — Мы, как-никак, крутые ублюдки.

— Поодиночке, пожалуй, и не смогли бы.

— Пожалуй, так.

— Вот хорошо, что я тебя тогда не прирезал, а? — хмыкнул двойник. Произнес он это шутливым тоном, но шутка вышла зубастая. «Не забывай, — намекал двойник, — я держал тебя на кончике ножа. Ты жив, потому что я оставил тебя в живых». Именно те слова, какими он сам напомнил бы констеблю, кто, кому и чем здесь обязан. Только теперь, услышав все это со стороны, Рамон начал понимать, как это глупо и отвратительно.

— Хорошо, ага, — согласился он с улыбкой.

Глава 21

Утро застало Рамона разбитым и невыспавшимся. В просветы листвы виднелось серое небо. Ветер буквально набух дождем. Двойник поднялся раньше и варил пучок медовой травы. Рамон громко зевнул и протер глаза. Локоть отчаянно зудел, и он почесал его, ощущая пальцами плотный рубец шрама от мачете. Размером и плотностью шрам уже почти не уступал знакомому. Он опустил рукав халата, чтобы прикрыть его.

— Гроза надвигается, — сообщил двойник. — К вечеру обещает сделаться очень и очень мокро.

— Тогда нам стоит пошевеливаться, — сказал Рамон.

— Я думал, не занориться ли нам. Найти место посуше и переждать все это.

— Хорошая мысль. Как насчет Прыжка Скрипача? Там довольно сухо.

— Мы еще неделю или две можем даже не думать о встрече с другими людьми.

— Их будет не две, а больше, если мы будем вести себя как парочка школьниц, которые боятся намочить прическу, — возразил Рамон.

Лицо у двойника разом окаменело.

— Ладно, — буркнул тот. — Как хочешь, так и сделаем.

Они поели. Медовая трава по сытности напоминала пшеничную крупу, а по вкусу — мед, как и следовало из названия. После завтрака Рамон с двойником еще раз обсудили маршрут волока. Рамон даже не удивился тому, что их предложения практически совпали. Двойник усомнился в паре Рамоновых мыслей, но скорее так, из удовольствия поспорить.

— Придется расширить в паре мест, — заметил Рамон. — Хочешь, дай мне нож, я порублю кусты.

— Могу и я, — возразил двойник. — Выбирай.

Вернувшись к плоту, Рамон соорудил из лианы, с помощью которой они сдергивали плот со стремнины, простейшую упряжь — бечеву с лямкой. Оказалось, что тащить плот волоком на порядок проще, чем переносить его: поплавки работали как полозья. Двойник шел впереди, обрубая по возможности загораживавшие дорогу ветви или возвращаясь к плоту, чтобы помочь перенести его через камень. Невидимое солнце описывало по небосклону положенную дугу, энианские корабли время от времени мелькали в просветах туч. Работа была на износ, но Рамон упрямо волочил за собой плот, игнорируя боль. Позвоночник буквально визжал от натуги, ноги, казалось, вот-вот начнут кровоточить, а плечи так и вовсе уже стерлись чуть не до мяса от бечевы, и все же это не шло ни в какое сравнение с прижиганием обрубка пальца. Если он способен на это — а судя по поступку двойника, так оно и было, — то уж волочь по лесной тропе плот как-нибудь сумеет.

Миновал час, а может, и два, и ноша показалась ему более терпимой. Непрекращающаяся боль в мышцах превратилась из острого ощущения в один из факторов окружения, не более. Двойник мотался вперед-назад, расчищая тропу, приподнимая плот, а изредка и подталкивая его сзади. Рамон почти не разговаривал, целиком поглощенный задачей. Он ощущал, что двойник начинает относиться к нему с уважением. Он знал, что добиться такого от этого чувака непросто, и это добавляло ему сил. На ум ему пришло сравнение с Иисусом — тот нес крест, а римляне били его, и толпа издевалась. Плот наверняка легче того креста, да и в конце волока его ждет не смерть, а спасение. Грех жаловаться.

Оступившись в третий раз, он ободрал голень о камень. Царапина почти не болела, но по коже побежала струйка крови. Он негромко выругался и начал подниматься, однако его удержала рука на плече.

— Передохни, ese, — предложил двойник. — Ты весь день горб надрываешь. Самое время перекусить.

— Я могу и дальше, — буркнул Рамон. — Никаких проблем.

— Да, да, конечно, ты у нас круче крутых яиц. Я понял. Задери-ка пока свои гребаные ноги вверх, а я пока пойду поищу чего-нибудь пожрать.

Рамон усмехнулся, сбросил лямку и перевернулся на спину. Небо сделалось темнее и придвинулось к самой земле — ниже сводов собора. До него донесся далекий гром… правда, возможно, это просто стучала кровь у него в ушах. Двойник одобрительно кивнул и пошел в лес. Рамон улыбнулся.

Странное это дело — не понимать, нравится тебе или нет человек, который на самом деле ты. До сих пор ему ни разу не доводилось посмотреть на себя со стороны. Хитрый, изобретательный, крепкий как старая кожа, но зацикленный на своих страхах и готовый винить во всем кого угодно, только не себя. И все эти кипящие в нем неуверенность и гнев, готовые взорваться по поводу и без, вся эта петушиная бравада, привычка смотреть на всех сверху вниз… Вот каким он был всегда. Только для того, чтобы увидеть это, потребовалась инопланетная чудовищность.

Однако при всех своих недостатках он сохранял достоинство. И потрясающую силу воли. Он подстроил смерть Маннека. Он прижег обрубок оторванного пальца, тогда как большинство людей попытались бы жить с открытой раной — собственно, то, что он не умер еще от заражения крови, являлось наглядным свидетельством его мудрости. Он был даже не чужд своеобразного, но все-таки сострадания. Ну, например, то, как он не позволял Рамону слишком уж горбатиться. Он солгал насчет Лианны, чтобы не выказать слабость. Какой он все-таки на деле? Все кусочки его личности спорили друг с другом и все же вполне складывались вместе.

Единственное, что он плохо понимал даже сейчас — это почему тот оставался с Еленой. Ну, не видел он для этого никакого повода. Он мог бы понять, если бы это касалось его самого… впрочем, двойнику, конечно, виднее. И это при том, что они оба — один человек.

Он не заметил, как задремал, и проснулся, когда двойник встряхнул его за руку. Еще не открыв глаз, Рамон смахнул руку прежде, чем та успела коснуться шрама на локте. Двойник сидел перед ним на корточках, держа в руке двух жирных детенышей jabali. Рамон сел, застонав от боли в уставшей спине.

— Где ты их откопал? — поинтересовался он.

— Повезло, — хмыкнул двойник. — Пошли, я костер развел. Можешь поговорить со мной, пока я буду потрошить этих pendejos.

Рамон перевел себя в сидячее положение, потом встал.

— Завтра готовлю я, — заявил он. — Ты и так сегодня уже и завтрак готовил, и ленч.

— Валяй, — согласился тот. — Хочешь готовить, возражать не буду.

Рамон сидел у огня, глядя на то, как двойник обдирает шкурки и потрошит зверьков. Хворост в костре шипел и потрескивал, языки огня хлопали как крылья при каждом порыве ветра. Волочь плот до воды им еще часа два. «Интересно, — подумал он, — пойдет ли к этому времени дождь, и кто из них будет прятаться тогда в шалаше?» Загоняя себя так, как он делал это с утра, он, конечно, завоевал уважение двойника… но, возможно, не настолько, чтобы тот уступил ему место.

— Ты из Мексики? — спросил двойник.

— Чего?

— Мексики, — повторил тот. — На Земле. Ты оттуда?

— Ну да, — кивнул Рамон. — Из Оаксаки. А что?

— Так просто. Вид у тебя как у настоящего mejicano. Лицо такое.

Рамон смотрел в огонь. Пожалуй, он предпочел бы, чтобы тот говорил о чем-нибудь другом, не о его внешности. То ли двойник почувствовал это, то ли ему просто хотелось поговорить о чем угодно.

— Каково это — быть копом? — сменил он тему. — Тебе нравится?

— Угу, — подтвердил Рамон. — Мне нравится. Это хорошая работа.

— По мне — так дерьмецом отдает, — заметил двойник. — Не принимай на свой счет. Просто по большей части вам приходится брать парней, которые всего-то хотят выжить, и крутить им яйца. И почему? Потому что так сказал вам губернатор? И что? То есть я хочу сказать, кто такой губернатор? Отними у него власть и деньги — и чем он будет отличаться от всех, кого он гнобит?

— Ну… да, — сказал Рамон, пытаясь представить себе, что бы сказал на это настоящий полицейский. — Губернатор у нас — длинноносый португальский прыщ. Это так. Но дело же не только в этом. Ну да, часть работы — всякое дерьмо колониальное. Проверка лицензий, и разрешений, и всего такого говна. Но ведь есть и не только это.

— Правда?

— Правда, — убежденно сказал Рамон. — Есть ведь еще по-настоящему плохие pendejos. Такие, что вламываются в церкви, чтобы испоганить алтарь. Или такие, которые путаются с детьми. С таким жопами мне тоже приходится иметь дело.

— С парнями, которые режут послов, ты имеешь в виду? — спросил тот невозмутимым тоном.

— В жопу послов. Я имею в виду плохих. Тех, кто не может без убийства. Ну, ты меня понимаешь.

Двойник поднял взгляд. На руках его темнела подсыхающая кровь. Рамон увидел на его лице… нечто, чего он никак не ожидал на нем увидеть. Боль. Досаду. Сожаление. Гордость. Что-то такое.

— Там ведь куча самых разных ублюдков психованных, — продолжал Рамон, честно стараясь казаться полицейским. — Как правило, мы стараемся не лезть в чужую жизнь. Но есть ведь насильники. Есть типы, которым просто нравится убивать без всякой причины. И уж ничего нет хуже таких, что причиняют боль кии.

— Кии?

— Детям, — объяснил Рамон, удивленный своей оговоркой не меньше собеседника. — Детям, которые слишком малы, чтобы защитить себя. Или даже понять, что происходит. Ничего нет хуже этого. Вот почему я коп. И люди понимают это, правда. Люди понимают, что есть те уроды, но есть и я.

Рамон замолчал, выдохшись. Он уже плохо соображал, что говорит. Слова, мысли. Все как-то смешалось у него в голове. Энии, давящие маленьких. Европеец. Микель Ибраим, забирающий у него нож. Маннек и его гибнущий народ. Маннек говорил правду. Они не смеются. Им не с чего смеяться. Если бы она только не смеялась…

— С тобой все в порядке? — спросил двойник.

— Угу, — сказал Рамон. — Я в норме. Я… Нет, ничего.

Двойник кивнул и снова занялся обжаркой тушек на огне. Жир с шипением капал в костер. Запах дождя становился все сильнее. Оба не обращали на него внимания.

— Я мог бы стать копом, — произнес двойник, помолчав. — Думаю, у меня бы вышло неплохо.

— Мог бы, — согласился Рамон, охватив руками колени. — Думаю, получилось бы.

Они помолчали. Шипел, капая в огонь, жир, шелестела листва. Двойник перевернул тушки, чтобы поджарить их с другой стороны.

— Ты это здорово углядел — ну, когда мы пытались до берега догрести. Я этого pinche камня даже не заметил. Но ты, ese, молодец — прямиком на него направил. Мы бы точно сверзились, если бы не ты.

Он предоставлял Рамону возможность сменить тему. Даже не зная, что его терзает, двойник понимал, что от этого лучше уйти, и Рамон воспользовался шансом.

— Тут все дело в потоке, — объяснил он. — Просто я знаю, как он выглядит, когда его что-то нарушает. Ну, ощущение какое-то другое, понимаешь?

— Что бы это ни было, ты чертовски здорово это углядел, — сказал двойник. — Я бы так не смог.

Рамон отмахнулся от комплимента — если разговор и дальше продолжится в подобном духе, они могут пересечь грань, за которой их отношения станут покровительственными. Этого он не хотел. В эту минуту двойник ему нравился. Ему хотелось, чтобы двойник ему нравился, а этот cabron был симпатичен далеко не всегда.

— Ты бы принял такое же решение, если бы правил, — сказал Рамон.

— Нет, чувак. Правда, не смог бы.

И до Рамона дошло вдруг, что это, вероятно, правда. Наверное, пребывание в голове у Маннека научило его чему-то новому о реке. О течении. При том, что начинали они с двойником одинаково, последние дни выдались для них разными. Собственно, поэтому они и не могли уже считаться идентичными. Опыт у них теперь отличается, и научились они у мира разному. Он не терял пальца. А его двойник не ходил с торчащим из шеи сахаилом.

Ты не должен отличаться от человека, рокотал у него в голове голос Маннека. Но как он мог этому помешать? В зависимости от того, где ты сидишь, мир выглядит по-разному.

Они поели, разрывая жареное мясо руками. Рамон обжег подушечки пальцев, зато еда показалась ему вкуснее всего, что приходилось пробовать до сих пор. Наверное, из-за голода. Похоже, двойник чувствовал то же самое. Обгладывая мясо с костей, тот блаженно улыбался. Они поговорили еще немного на безопасные темы. Когда настало время продолжать путь, в лямку впрягся двойник.

— Иди вперед, расчищай, — сказал он, поудобнее устраивая лиану на плечах. — Остаток пути я этот хлам как-нибудь уж дотащу.

— Вовсе не обязательно, — сказал было Рамон, но двойник только отмахнулся. Честно говоря, Рамон воспринял этот отказ с облегчением. Чувствовал он себя так, будто его избили до полусмерти. Впрочем, имелась еще одна проблема. — Я ведь не могу, чувак. Нож-то у тебя.

Двойник насупился, но достал нож из клапана рюкзака и протянул Рамону рукоятью вперед. Рамон кивнул и взял нож. Оба не произнесли больше ни слова на эту тему.

Расчищать дорогу от кустов оказалось почти так же утомительно, как волочить плот. Каждый шаг давался ценой вырубки куста или торчащего из земли корня. И нож от такой работы тупился очень быстро. Дважды на них внезапно обрушивался короткий ливень и так же внезапно прекращался. Гроза — если она, конечно, начнется — обещала быть куда более жестокой. Впрочем, возможно, это ускорит течение — значит, придется кстати.

До воды они добрались, когда уже начало темнеть. Рамон попытался негромко улюлюкнуть, но вышло довольно вяло. Двойник устало улыбнулся. Они оценили ущерб, нанесенный плоту волоком. Одна из связок-поплавков лишилась нескольких перетяжек и требовала ремонта. Настил из веток слегка покосился, но не настолько, чтобы это чем-нибудь угрожало.

— Дай сюда нож, — сказал двойник. — Нарежу коры и перевяжу тростник по новой. А ты пока набери дров, чтобы можно было плыть дальше. Если отчалим вечером, может, удастся уйти от непогоды.

— Хорошая мысль, — согласился Рамон. — Только ты уверен, что не хочешь сам сходить за дровами? Это проще, чем резать кору.

— Ни шага на хрен больше не сделаю, — заявил тот. — Иди ты.

Рамон молча вернул ему нож. Двойник улыбнулся, словно они достигли какого-то невысказанного соглашения насчет оружия. Под скрежет ножа о брусок Рамон побрел обратно в лес. Деревья здесь росли невысокие, с рыхлой, быстро гниющей древесиной. Никаких вековых медностволов — только тупохвосты с черной корой и дубы-божеруки с завитыми спиралью стволами. Набрать сухих ветвей для костра и местных аналогов земного мха на растопку не составляло труда. Вопрос заключался только в том, сколько ходок к плоту и обратно он захочет сделать до отплытия.

Если выше по течению шел дождь — а дождь выше по течению явно шел, — уровень реки мог повыситься. Возможно, он уже повысился. Если им повезет, часть отмелей на изгибах русла могла уйти под воду, спрямив им немного дорогу на юг.

До ушедшего в расчеты с головой Рамона не сразу дошло, на что он смотрит — до тех пор, пока сердце его не заколотилось от страха. На мягкой земле перед ним виднелись свежие отпечатки лап, каждая размером с две его ладони. Четырехпалых лап с длинными, глубокими бороздами от когтей. Чупакабра.

Где-то рядом бродила чертова чупакабра!

Он бросил охапку веток, которую нес, и повернулся, чтобы бежать обратно к реке, но не одолел и половины расстояния, когда, обогнув толстый ствол божерука, почти налетел на саму эту тварь. Глаза ее горели наполовину голодом, наполовину ненавистью. Из разинутой пасти свисал толстый раздвоенный язык. Пожелтелые зубы остротой не уступали кинжалам. Рамон застыл, уставившись в черные, полные злобы глаза. Он сжался, приготовившись к смерти, но тварь не нападала. Даже тогда, уже понимая, что что-то здесь не так, он тупо моргал секунд пять, пока не заметил на загривке зверя небольшую проплешину, из которой вырастала толстая, мясистая кишка. Сахаил.

Медленно, словно против воли, взгляд его скользнул дальше, к фигуре, маячившей за спиной у чупакабры. Избитый, с искромсанными ногами и грудью, Маннек все же стоял во весь свой великанский рост. Поврежденный глаз его почернел, и из него сочилась какая-то противная слизь, но здоровый остался таким же ярко-оранжевым, каким помнил его Рамон. Инопланетянин чуть взмахнул руками, словно сохраняя равновесие в потоке воды. Он заговорил, и зычный, немного печальный голос звучал так, как будто ничего не произошло.

— Ты справился хорошо, — произнес он.

Глава 22

— Какого хрена? — выдавил из себя Рамон перехваченным от потрясения голосом. — Ты же умер! Ты мертв!

Инопланетянин чуть повернул голову. Перья на ней встопорщились и снова опали.

— То, что ты говоришь — ойбр. Я не мертв, как видишь, — сказал Маннек. — Твоя функция заключалась в том, чтобы вступить в то же течение, что и человек. Ты исполнил ее в соответствии со своим таткройдом. Моя же функция на некоторое время отвлеклась от этого, однако теперь вернулась в нужное течение.

— Как ты меня нашел?

— Река течет на юг. Твои перемещения ограничены рекой, — объяснил Маннек. — Странный вопрос.

— Но мы перемещались быстрее тебя. Мы могли выйти на другой берег. Ты не мог знать, что мы окажемся здесь.

— Я не мог догнать вас дальше этого места. Я не мог догнать вас на другом берегу. Поэтому я направился прямо туда, где вы тоже могли оказаться. Ты предполагаешь то, чего не произошло. Это ойбр. Ты должен перестать выказывать ойбр!

Чупакабра испустила негромкий рык; тело ее беспокойно подергивалось, но с места она не трогалась. На боку ее, там, куда угодил разряд Маннека, темнели полосы ожогов: сожженная шерсть, покрасневшая, покрытая волдырями плоть. Похоже, ей все-таки здорово досталось от Маннека. Сахаил дважды дернулся, раздуваясь и сжимаясь как огромный червяк. Рамону даже стало немного жаль чупакабру. Он, когда эта штука была прицеплена к нему, хоть понимал, что происходит. Интересно, подумал он как-то отстраненно, сколько раз Маннек наказывал чупакабру, прежде чем до той дошло, что она больше не вольна распоряжаться собой? И скольким трюкам он успел ее обучить?

— И что? — поинтересовался он с бравадой, которой на самом деле не ощущал. — Что ты задумал дальше? Не можешь же ты просто так убить бедного раздолбая?

Маннек снова помедлил с ответом.

— Ты не точен, — ответил он наконец. — Человек не должен знать о нашем существовании. Иллюзия его знания должна быть исправлена. Ты показал себя подходящим инструментом. Это будет отображено. Человек сейчас на берегу? Мы должны быстро оказаться там.

— Они здесь, — сказал Рамон. — Те-Кто-Пожирает-Малых. Вон они там, их корабли. Что, если они смотрят? Что, если они увидят тебя?

Маннек, казалось, заколебался, а может, Рамону просто отчаянно хотелось, чтобы это так было. Голова пришельца дернулась вверх.

— Они ведь могут, — настаивал Рамон. — У них там сенсоры. Глаза. В прошлый их прилет губернатор просил их помочь отыскать ребенка, пропавшего в Терра-Хуэсо. И ведь нашли. У них на это ушло два часа, а потом они точно сказали нам, где искать этого маленького pendejo. Почем ты знаешь, вдруг они как раз сейчас наблюдают за мной? Выслеживают из-за того чувака, которого я убил? Вот ты сейчас выйдешь на открытое место, где они тебя смогут увидеть, убьешь его — а они разряд запеленгуют. И ты надеешься, они тебя за дерево примут? Они сразу поймут.

Подобного вздора придумывать на ходу Рамону еще не приходилось. Собственно, Маннеку и разряда-то не требовалось, чтобы убить двойника — для этого хватало и гребаной чупакабры на гребаном поводке. Если уж на то пошло, у Маннека хватило бы сил и голыми руками свернуть тому голову, как цыпленку. Впрочем, и сахаила в шее, с помощью которого Маннек мог бы узнать о его истинных намерениях или хотя бы отличить ложь от правды, у Рамона сейчас не было. Худшее, что мог сделать пришелец, не поверив ему, — это убить его. Рамон ждал, выпятив грудь как перед дракой. Маннек переминался с ноги на ногу. Чупакабра поскуливала.

— Что ты можешь посоветовать? — спросил Маннек.

— Ты сейчас отпустишь меня к нему, — предложил Рамон. — Сам подождешь здесь. Понял? Здесь, и не ближе. Пока я не придумаю повода вытащить его сюда. Под деревья, где те нас не увидят, понял? А там ты сможешь исправить любую иллюзию, какую захочешь.

Потому что, не произнес он вслух, мы уже будем снова на плоту и далеко отсюда, а ты будешь стоять здесь как дурнушка на танцах.

Три долгих секунды Маннек стоял молча, неподвижный как камень.

— Почему ты поступаешь так? — спросил он наконец.

— Это мой таткройд, чудище. Мне ведь полагается помогать тебе искать его, так? Вот я и делаю это. Помогаю.

— Нет, — сказал Маннек, как показалось Рамону, с облегчением. — Твоя функция заключалась в том, чтобы вести себя как вел бы себя человек. Ты пытаешься обмануть.

— А что, ты думаешь, должен делать человек в такой ситуации? — с отчаянием в груди спросил Рамон. — Я пытаюсь спасти собственную шкуру. Думаешь, он бы не сдал кого угодно, только бы выбраться из этого?

— Нет, — возразил пришелец. — Он не стал бы. Ты исполнил свою функцию. Ты должен…

Послышался визг — пронзительный, срывающийся; так визжат от ужаса или, напротив, от восторга маленькие девочки. Взгляды всех троих — Рамона, Маннека, чупакабры — метнулись в сторону его источника. Двойник стоял на тропе в нескольких метрах за спиной Рамона. Лицо его побелело как мрамор.

— Все сходится, — сказал Маннек. — Течение привело его на эту самую тропу. Порой вы все-таки замечательные создания. Я подозреваю, ваше невежество… Что? Куда он бежит? Ты остановишь его! Ты сделаешь это немедленно!

— Стой здесь! Стой здесь! Стой здесь! — крикнул Рамон через плечо, бросаясь вдогонку за двойником. Вряд ли пришелец и впрямь остался на месте, но если тот задержался хотя бы на мгновение, это дало им шанс. А потом, когда Маннек, по его расчетам, уже не мог его слышать, он замолчал и вкладывал все силы в бег. Если бы они успели добежать до плота и столкнуть его в воду, они могли еще уйти от этого ублюдка. Черт, а ведь они могли бы находиться уже далеко отсюда. Если бы Рамон не строил этого чертова шалаша… если бы на этой pinche реке не случилось чертова водопада… если бы не случилось всех этих задержек, Рамону не пришлось бы ломиться через лес, высоко поднимая ноги, чтобы не споткнуться о корни и камни, а по пятам его не гнались бы инопланетянин со своей ручной чупакаброй. До него дошло, что он кричит — двойнику, который оторвался настолько, что Рамон его даже не видел.

— Беги! — орал он. — Беги, да беги же, ублюдок!

Если бы только успеть добежать до реки…

Рамон добежал до реки. Вода пенилась, и рев водопада казался громче, чем ему запомнилось. Двойника нигде не было видно, а на месте плота на грязном берегу темнели только глубокие борозды. Потребовалось не меньше секунды, чтобы Рамон поверил в это. Движимый смертельным страхом, отчаянием и паникой, двойник каким-то образом ухитрился столкнуть плот в одиночку, что Рамону представлялось невозможным. Утопая по щиколотку в грязи, он бросился вперед, и там, в пяти метрах от берега, в десяти, если не больше, от того места, где он находился, качался на вспененной воде плот с лихорадочно сжимавшим рулевое весло двойником. Рамон разглядел его круглые от страха глаза.

— Стой! — крикнул он. — Давай обратно! Стой!

Мужчина на плоту махнул в ответ; жест вышел какой-то отчаянный, лишенный смысла. Рамон замысловато выругался и нерешительно ступил в воду. Оглянувшись через плечо, он увидел появившихся из леса Маннека и чупакабру. Они спешили, но тяжелый поводок и полученные Маннеком травмы немного замедляли их. Рамон махнул пришельцу рукой с растопыренными пальцами, словно говоря: «Все в порядке, я все сделаю», — и сразу, не дожидаясь ответа, набрал в грудь воздуха и нырнул. Халат мгновенно пропитался водой, но Рамон не стал задерживаться, чтобы скинуть его. Пейзаж под водой, казалось, заволокло туманом: вспененная водопадом вода и поднятая муть не давали разглядеть ничего на расстоянии больше метра. Отчаянно загребая руками и ногами, Рамон поплыл в том направлении, где, по его расчетам, находился плот.

Двойника, как и его самого, несет течением, напомнил себе Рамон. Значит, плывут они с одинаковой скоростью. Все, что ему нужно, — это одолеть разделяющее их расстояние. Однако крутило подводные потоки изрядно, и Рамон чувствовал, как колотит его вода, когда попытался вынырнуть и вздохнуть.

— Мазафака! — заорал он, стоило голове его оказаться на поверхности, и рот его наполнился водой прежде, чем он успел сказать что-нибудь еще. Плот приблизился, но не настолько, насколько он надеялся. Блеснула вспышка разряда — Маннек открыл стрельбу с берега. Двойник завопил и принялся орудовать веслом. Рамон набрал в легкие воздуха и снова нырнул. Может, Маннек попадет в этого сукина сына и решит все Рамоновы проблемы.

Вода неприятно холодила кожу, но не так беспощадно, как выше по течению. Может, они одолели больше расстояния на юг, чем полагал Рамон. А может, вода потеплела от дождя. Поверхность реки осветилась еще двумя вспышками Маннековых разрядов. Значит, по крайней мере, плот еще близко. Он успел увидеть в подводном полумраке воронку водоворота, и это подготовило его ко встрече с основным обрушившимся с водопада потоком. Вода ударила его в живот с силой крепкого кулака. Он разом лишился запаса воздуха и замолотил руками, пробиваясь сквозь рой пузырьков к поверхности.

Река здесь текла определенно быстрее. Маннек казался отсюда крошечной фигуркой на далеком берегу. Странное дело, но чупакабра неслась вдоль берега, освободившись от сахаила, — так, словно за ней гнались все демоны ада. Рамон сплюнул воду и вытянул шею, пытаясь разглядеть плот с двойником. Тот успел отгрести дальше от берега и орал что-то, раскрасневшись до свекольного цвета и широко открывая рот. Рамон так и не понял, кому эта задница кричит: ему, Маннеку или Господу Богу. Маннек, похоже, отказался от бесполезной стрельбы, поэтому Рамон больше не нырял. Волны швыряли его как щепку: плот медленно приближался, потом поток разнес их дальше друг от друга, потом опять сблизил. Двойник стоял теперь на коленях, как можно дальше выставив весло. Он продолжал кричать. Рамон так и не мог разобрать слов, но, судя по выражению лица двойника, тот подбадривал его.

Поздно, cabron, подумал он, и весло слишком короткое, но все же рванулся к нему. Пальцы правой руки зацепились за лопасть, показавшуюся неправдоподобно твердой после бултыхания в воде. Он рванулся еще раз, схватился за весло обеими руками и подтянулся к нему всем телом. Двойник подтягивал его к плоту, но Рамон позволил себе обвиснуть на весле; руки и ноги сводило от изнеможения. Пусть этот маленький трусливый сукин сын поработает немного.

Не прошло и минуты, как рука двойника коснулась его плеча. Борт плота мотался прямо перед его лицом. Рамон с усилием поднял руку и зацепился ею за переплетение ветвей настила. Он подтянулся, и двойник помог ему, вытягивая за шиворот. Рамон лежал на листьях настила, промокший халат казался тяжелым как свинец, а легкие жадно глотали воздух.

— Блин! — выдохнул двойник. — Я уж думал, тебе не доплыть, ese.

Вот спасибо, подумал Рамон, но не стал тратить драгоценных сил, чтобы произнести это вслух.

— Этот сукин сын выследил нас, — сказал двойник, вновь начиная править. — Мне казалось, ты говорил, его чупакабра убила.

— Я сам так думал, — буркнул Рамон, садясь. Его вырвало. Во рту стоял соленый вкус. — Маннек использовал против бедной скотины свой сахаил. Поработил ее. Вот уж не думал, что буду жалеть чупакабру. Мы хоть немного дров успели набрать до того, как…

Он поднял взгляд на двойника и увидел у того на лице нескрываемый ужас. Рамон зажмурился, потом оглянулся через плечо. Он ожидал увидеть что угодно: Маннека, идущего по воде на манер инопланетного Иисуса, новый водопад по курсу, даже европейца, вернувшегося из ада под ручку с дьяволом. Он не увидел ничего. Серая река, грозовое небо. Волны с белыми барашками. Он снова посмотрел на двойника. Тот держал в руках весло, явно забыв о нем; лицо застыло в маске ужаса.

— Что? — спросил Рамон и тут же опустил взгляд. Мокрый халат распахнулся, открыв живот, на котором светлел неровный, бугристый шрам. — А, это…

— Господи Иисусе, — прошептал двойник. — Ты — это я! — Он смотрел на него, не пытаясь скрыть панику.

— Успокойся, — сказал Рамон. — Я все объяс…

— Кто ты такой? — выкрикнул двойник. — Что ты, твою мать, такое?

Небо разрезала молния, и отсвет ее блеснул на лезвии выхваченного ножа. Трескуче ударил гром. Рамон поднялся на ноги, пошатываясь на подпрыгивающем плоту.

— Что ты, твою мать, такое? — повторил двойник, и в голосе его звучали истерические нотки. Он бросил весло. Оно тут же уплыло куда-то в сторону.

— Послушай меня. Прекрати вести себя как мокроштанный трус и слушай меня, мать твою! — рявкнул Рамон. Потом посмотрел двойнику в глаза — те самые, которые всю жизнь видел в зеркале, — и вздохнул. — В жопу. Не бери в голову.

Не стоило стараться. Время слов прошло.

Глава 23

Два с половиной на два с половиной метра, на которых располагались еще очаг и шалаш. Поединок на таком пространстве вряд ли будет долгим. Рамон скинул промокший халат и намотал его на левую руку, стараясь держаться так, чтобы шалаш оставался между ними. Перспектива драки с вооруженным соперником его не слишком радовала, но имея на руке защиту в виде нескольких слоев мокрой ткани, он мог надеяться хоть как-то блокировать клинок. К тому же соперник мог держать нож только левой рукой, тогда как Рамон — пользоваться обеими. О равном поединке в любом случае речи не шло. Даже отдаленно равном. Рамон проиграл еще до начала.

Двойник низко пригнулся к настилу, держа нож наготове. Черт, и надеяться не на что. Будь на борту хоть немного дров, Рамон мог бы отбиваться корягой. Не уплыви весло в сгущающиеся сумерки, он мог бы защищаться им.

— Ты привел их сюда! — выкрикнул двойник.

— Вовсе нет!

— Говнюк лживый! — вопил тот. — Ты один из них. Ты монстр!

— Да. Да, монстр. И все равно как человек я лучше тебя.

— Монстр!

Рамон не стал тратить время на ответ. Двойник принял решение. Как и Рамон, окажись он на его месте. Единственное, что он знал совершенно точно, — это то, что нет на свете такой причины, такого объяснения, такой перспективы, чтобы с их помощью он мог бы привести эту историю к какой-то другой развязке.

— А ты, кстати, трус гребаный — это тебе известно? — поинтересовался Рамон: вдруг тот, разозлившись, допустит ошибку? — Просто баба. Елена и чиха не стоит, и ты это сам знаешь.

— Не смей, сука, даже говорить о ней!

— Ты любил эту кухарку, Лианну. Ту, что ты отбил у Мартина Касауса. И у тебя очко играет признаться в этом! Потому ты так за Елену цепляешься, что даже себе боишься в этом признаться. Потому что без нее ты вообще ноль без палочки. Так, мелкий pendejo купленным по дешевке фургоном и кое-какими геологическими снастями.

Лицо двойника вспыхнуло от ярости. Рамон согнул ноги в коленях, чтобы центр тяжести находился ниже. К тому же такая поза позволяла ему метнуться в любом нужном направлении. Только не назад. За спиной не было ничего, кроме воды.

— Говно! Ни хрена ты не знаешь!

— Я знаю все. Ну же, сука, — ухмыльнулся Рамон. — Хочешь потанцевать? Отлично. Поди сюда, я тебя трахну.

Двойник отчаянно замахнулся, и плот покачнулся от его рывка. Рамон отступил в сторону, резко повернулся и взмахнул кулаком, тоже никуда не попав. Двойник крутанулся на месте и снова низко пригнулся. Пока что все, чего они добились — это поменяться местами. Тот держал нож перед собой в оборонительной позиции. Гнев у двойника улетучился, и глаза его сощурились, сделавшись ледяными. Плохо. Имея дело с ослепленным яростью соперником, Рамон мог бы на что-то рассчитывать. Но если этот ублюдок сохранял способность думать, Рамона ожидала судьба европейца.

Двойник сделал ложный выпад налево, потом направо, не спуская взгляда с Рамона. Проверяя его реакцию, Рамон отступил назад, осторожно нащупав ногами край плота. Двойник нанес удар, и Рамон поднырнул под нож, сам перейдя в нападение. Плот скрипел и раскачивался, заставляя обоих оступаться, но двойник первым восстановил равновесие. Еще одна вспышка молнии осветила реку. Гром ударил почти сразу после того, как она погасла. Рамон ухмыльнулся. Его двойник тоже. Как бы погано все ни оборачивалось, в этом все же имелось какое-то свирепое веселье.

При каких условиях вы убиваете? Когда мазафака должен умереть.

Рамон нанес осторожный удар незащищенной рукой и тут же увернулся от блокирующего взмаха ножа. Припав почти к самому настилу, двойник ухитрился-таки полоснуть ножом по ноге Рамона чуть выше колена. Фигня. Рамон сразу же забыл об этом. Они осторожно кружили друг около друга. Рамон чуть приплясывал, не касаясь настила пятками. Пошел легкий дождь, и ледокорневые листья тут же сделались скользкими. Двойник изготовился к броску: чуть сведенные вместе лопатки выдавали его намерения. Рамон прыгнул в сторону, от чего плот отчаянно дернулся. Двойник упал на колено, но тут же вскочил.

— Ты убил его потому, что думал, тебя за это больше полюбят! — крикнул Рамон.

— Что?

— Ты убил этого pinche европейца, потому что думал, народ в «Эль рей» будет считать тебя гребаным героем! Ты просто жалок!

— Монстр хренов! — отозвался тот и нанес удар.

Это должно было произойти. Рамон не дал себе времени думать; он бросился вперед, позволив клинку скользнуть по ребрам, и прижал руку двойника к туловищу. Боль, когда лезвие коснулось кости, была почти ослепительная, зато теперь противник не мог нанести нового удара. Свободной рукой Рамон схватил его за раненую кисть и стиснул что было сил. Двойник, охнув от боли, попытался вывернуться. Они сцепились в пьяном объятии. В нос бил запах двойника: резкий, мускусный дух немытого тела, показавшийся ему на удивление неприятным. Дыхание отдавало тухлым мясом. Рамон продолжал прижимать противнику левую руку с ножом к боку, но тот оступился, и они вдвоем покатились на палубу. Дождь и речная вода захлестывали их. Что-то ударило в плот, и тот закрутился как безумный: чтобы удержать его ровно, не было ни весла, ни рулевого.

— Тебе нельзя жить, мерзость гребаная, — прошипел двойник. — Тебе нельзя жить!

— Дело в том, что ты не понимаешь течения, — неожиданно для себя спокойно отозвался Рамон. Как-то рассудительно это прозвучало, словно они беседовали за кружкой пива в баре. — Ты не понимаешь, что это — быть частью чего-то большего. И знаешь, Рамон, ублюдок несчастный, ты этого ведь и не поймешь. — И врезал противнику лбом в переносицу. Он ощутил, как подалась кость; двойник заорал и отпрянул. Рамон не отпускал его, и они покатились по настилу. Рамон въехал спиной в шалаш, и тот с треском повалился. Они перевернулись еще раз, пытаясь отыскать опору для ног. Двойник так и не отпускал ножа, Рамон не отпускал двойника. Так, сцепившись, они и свалились в воду.

Рамон невольно охнул и тут же наглотался речной воды. Двойник дергался и извивался, и в конце концов они расцепились и плыли уже порознь. Вода была светлая, и в этой светлой воде Рамон увидел тянущийся от его бока красный шлейф. Его кровь смешивалась с водой, становясь частью реки. Он становился рекой.

Казалось, так просто позволить этому произойти. Живое море звало его в себя, и части его не терпелось влиться туда, окончательно сделавшись рекой. Но та часть его, которая была инопланетной, помнила еще горечь гэссу, а земная часть отказывалась признать поражение, и обе эти части заставляли его держаться. Он дернулся, и изо всей силы рванулся прочь из потока; жар и кровь струились из него.

В этом злобном потоке остаться живым мог тот, кто первым отыщет плот. Рамон закрутился в воде волчком. Вода вокруг него превратилась в розовую пелену. Его кровь. Мысль — как сильно он меня зацепил? — мелькнула и исчезла. На нее просто не хватало времени.

Он нашел плот — темный сгусток на поверхности воды — и поплыл в нужную сторону. Краем глаза он видел, что двойник тоже плывет туда. Толстый кусок лианы каким-то образом отцепился от плота и, извиваясь змеей, плыл по поверхности. Рамон стиснул зубы и сделал еще гребок. Ну же. Он может успеть.

Он вырвался на поверхность и вцепился обеими руками в настил. Двойник вынырнул слева от него и тоже лез на плот, выдыхая воду. Ветка настила зацепилась за что-то; Рамон подумал было, что за халат, и тут же сообразил, что плывет голышом, а халат намотан на левую руку. Чертова коряга зацепилась за его надрезанную кожу. Двойник уже почти вылез из воды. Рамон закинул ногу на плот и отчаянно потянулся вверх. Оторвавшаяся лиана скользнула по его спине, шлепнув по коже, как змея хвостом. Дождь колотил его тысячей крошечных кулачков. И он вылез-таки. Он снова был на плоту. Рамон перекатился на спину, и двойник поставил ногу ему на грудь, пригвоздив к палубе. Двойник дышал как после забега на четыре мили; мокрые волосы прилипли к голове, как лишайник к старому камню, а кривившиеся в ухмылке губы казались бледными на фоне крови из сломанного носа. Зубы желтели обломками сломанной кости. Рамон попытался перевести дух, но нога двойника мешала ему сделать этого. Он вдруг осознал, что сам ухмыляется.

— Хочешь сказать чего-нибудь перед смертью, монстр? — поинтересовался двойник.

— А то, — прохрипел Рамон и все-таки вздохнул. — Знаешь что, Рамон?

— Чего?

Рамон сипло рассмеялся.

— Ты и сам себе не слишком-то нравишься.

Время приобрело какую-то замедленную вялость, как это бывает во сне. Рамон наслаждался сменой выражений на лице двойника по мере того, как сказанное доходило до его сознания: удивления, сменявшегося замешательством; замешательства, сменявшегося раздражением; раздражения, сменявшегося яростью. Он возвышался над Рамоном грозовой тучей — и все это происходило на протяжении каких-то двух ударов сердца. Нож отодвинулся назад, замахиваясь для удара, нацелившись ему в горло. Рамон прикрыл горло руками, и ему представились все отметины, которые оставит клинок — собственно, он ничего не мог больше сделать, хотя бы для того, чтобы какой-нибудь воображаемый коронер мог понять, в какой адской схватке он обрел свою смерть.

Он взвыл в звериной ярости, в которой утонули и страх, и беспомощность, и тут отцепившаяся лиана вдруг взмыла из воды; на ее конце, там, где у змеи полагалось бы находиться голове, разбрасывали с шипением искры провода.

Противник отпрянул. Вместо предназначенного Рамону смертельного удара двойник попытался отмахнуться ножом от устремившегося на него сахаила. Рамон откатился в сторону, и только оказавшись на дальнем краю плота, оглянулся.

Сахаил дважды обвился вокруг ноги двойника, один раз вокруг его живота и пытался теперь прижаться концом к его шее. Двойник удерживал его обеими руками, мышцы на них вздулись и содрогались от напряжения; Рамон почти ожидал услышать треск ломающихся костей. Только миг спустя до него дошло, что, если двойник отбивается от нового нападающего обеими руками, значит, нож он выронил.

Да, вот он, нож. Очередная молния расколола небо, и в обломках шалаша блеснул металл клинка. Прежде чем над рекой прокатились раскаты грома, Рамон бросился, вытянув перед собой руку, и нащупал знакомую кожаную оплетку рукояти.

Двойник визжал что-то — одно и то же, одно и то же. Рамон не сразу понял, что тот кричит: «Убей его убей его убей его убей его!..» Он не задумывался, он просто действовал — тело само знало, что делать. Перехватив нож в правую руку, он бросился вперед и с силой вонзил клинок двойнику в живот. Потом еще два раза для надежности. Они сцепились как страстные любовники. Заросшая щетиной щека двойника больно колола его кожу, горячее дыхание обжигало лицо. Секунду Рамон ощущал, как сердце двойника колотится о его грудь. Потом он отступил на шаг. Лицо двойника побелело, глаза сделались круглыми, как монеты. На лице выступило то же потрясение, которое он видел когда-то у европейца: это не может происходить со мной, с кем угодно, но не со мной. Сахаил, будто испытывая отвращение к крови, отцепился от двойника и свернулся кольцом у их ног.

— Pincheputo, — произнес двойник и упал на колени. Плот вздрогнул. Дождь стекал по его лицу, животу, ногам, смешиваясь с кровью. Рамон отступил еще на шаг и пригнулся, готовый к нападению. Конец сахаила пошевелился, словно прикидывая, на кого из них броситься, но не предпринимал новых попыток нападения.

— Ты не я, — прохрипел двойник. — И никогда мною не станешь! Ты гребаный монстр!

Рамон пожал плечами, не возражая.

— Есть еще чего сказать? Поторопись.

Двойник заморгал, словно плакал, но кто увидит слезы под дождем?

— Я не хочу умирать! — прошептал тот. — Господи Иисусе, я не хочу умирать!

— Никто не хочет, — тихо сказал Рамон.

Лицо двойника дернулось и застыло. Он собрался с силами, поднял голову и плюнул Рамону в лицо.

— Жопа гребаная, — прохрипел он. — Скажи всем, что я умер как мужчина.

— Лучше ты, чем я, cabron, — отозвался Рамон, не обращая внимания на стекавшую по лицу слюну.

Глава 24

Двойник осел на палубу. Глаза его смотрели на ангелов или на что там положено смотреть умирающим; на что-то, чего Рамон, во всяком случае, не видел. Рот его приоткрылся, и на грудь сползла струйка крови.

Дрогнуло ли слегка его сердце, когда тот, другой, умер? Когда оборвалось то, что связывало их двоих? Или это была лишь игра его воображения? Трудно сказать.

Рамон перекатил труп к краю плота и сбросил его в реку. Тело показалось еще раз или два из воды, а потом погрузилось окончательно. Тыльной стороной ладони он вытер с лица плевок.

Гроза швыряла плот из стороны в сторону, и Рамон не мог сказать, от чего его больше тошнит — от непредсказуемой качки и рывков, от смерти другого себя или от потери крови. Сахаил ползал по плоту; его бледная плоть напоминала теперь Рамону не столько змею, сколько червяка. Провода его искрили, но в сторону Рамона не поворачивались.

— Что, у нас осталась еще одна проблема? — спросил он, но инопланетная штуковина не отозвалась. Он не знал, послал ли Маннек сахаил действовать самостоятельно или же управляет им на расстоянии. В любом случае эта фигня оказалась куда многофункциональнее, чем он ожидал. Должно быть, Маннек натравил его на них сразу же, как освободил чупакабру.

Рамон испустил протяжный вздох и осмотрел свои раны. Порез на боку выглядел серьезно, но не настолько, чтобы беспокоиться за легкое. Что ж, хорошо. Ногу, как он обнаружил, тоже порезали. Он вспомнил: да, было что-то такое в самом начале драки. Деталей он уже не помнил. Рана кровоточила, но не угрожала ничем серьезным. Заживет.

Он ощущал, как выветривается из крови адреналин. Руки тряслись, тошнота усилилась. Он удивился, поняв, что плачет, и еще больше удивился тому, что причина этих слез крылась не в усталости, не в страхе и даже не в нервной разрядке после жестокого поединка. Из всех охвативших его чувств преобладала скорбь. Он горевал по своему двойнику, по человеку, которым был некогда он сам. Его брат, нет, больше, чем брат, умер — и умер потому, что он сам убил его.

Возможно, это было обречено завершиться вот так; в колонии не нашлось бы места для них обоих. Выходит, или он, или двойник не мог не умереть. Помнится, ему снилось, как он уплывает, как становится другим человеком. Сны, мечты. А теперь они уплыли прочь, как уплыло тело убитого им человека. Он Рамон Эспехо. Он всегда был Рамоном Эспехо. Он никогда не мечтал по-настоящему стать кем-нибудь другим.

Он медленно размотал с руки мокрый халат. Боль усиливалась. Больше болел бок, и он мог зажать рану халатом — возможно, это уняло бы кровотечение. Он плохо соображал, стоит ли предварительно намочить халат или нет. Интересно, далеко ли он еще от Прыжка Скрипача и медицинской помощи? И что, спросил он у себя, обнаружат врачи при осмотре? Не оставили ли Маннек со товарищи на нем каких-то еще сюрпризов?

Даже несмотря на горечь, на неопределенность и боль, какая-то часть Рамонова сознания, должно быть, ожидала-таки нападения. Какое-то мельчайшее движение на самой периферии зрения… Сахаил копьем метнулся к нему. Он не размышлял. Клинок просто оказался там, где ему полагалось оказаться, в то мгновение, когда ему полагалось там оказаться. Изготовленная человеческими руками сталь вонзилась в инопланетную плоть в паре дюймов ниже того места, где торчавшие проводки обозначали голову. Сердцебиение у Рамона не ускорилось. Он даже не вздрогнул. Он просто слишком устал для этого.

Сахаил испустил долгий, высокий свист. Кончик ножа, вспоровший тело этой штуки, чуть потемнел от электрического разряда. Сахаил бился, как змея, дергая Рамона из стороны в сторону. Он вонзил клинок в корягу, пригвоздив к ней и сахаил. Плоть рядом с клинком посветлела и отчаянно пульсировала. Проводки и слизистая мембрана, враставшая некогда в шею Рамона, обмякли как неживые.

— Если ты вернешься к своим, — начал Рамон и тут же забыл, что хотел сказать. Тело его казалось ему тяжелым, как топляк, лежащее на дне бревно. Только через несколько вдохов-выдохов он вспомнил: — Я сделал для Маннека его работу, но я Рамон Эспехо, а не чья-то там дрессированная собачка. Вернешься, так им и передай. И ты, и все остальные ваши могут оттрахать сами себя, ясно?

Если сахаил и понял его, виду он не подал. Рамон кивнул и, выругавшись, выдернул нож и столкнул змееподобное тело с плота. Оно погрузилось в воду; только голова виднелась еще на поверхности — сначала отчетливо, потом, по мере того как пелена дождя скрывала ее, все более расплывчато, пока не исчезла в сумерках. Рамон посидел немного. Дождь хлестал его по спине и плечам. Его привел в себя удар грома.

— Прости, чудище, — сказал он реке. — Просто… так вышло.

Слишком много еще предстояло сделать. Во-первых, привести себя хоть в какое-то подобие порядка. Он замерз. Он серьезно ранен и терял кровь. Он утратил весло, а вместе с веслом и ту небольшую возможность контролировать сплав, которая имелась раньше. Они так и не набрали дров, да и развести огонь ему было нечем, хотя ему понадобится согреться и просушиться, когда пройдет гроза. Мысли его почему-то вернулись к водопаду и тому странному умиротворению, что снизошло на него, когда он сидел на застрявшем на камне плоту. Оттуда они перетекли к сну, в котором он был Маннеком, и к перелету с Земли на энианском корабле. Ощущение было сродни тому, какое испытываешь, вспоминая некогда знакомое, но давно забытое лицо. Когда он сообразил, что уснул, и заставил себя открыть глаза, дождь уже прошел, а облака расцвечивались закатом в зеленый и золотой цвета. Где-то высоко над ним перекликалась стая хлопышей.

Надо раздобыть весло. Что-нибудь, с помощью чего можно править плотом на случай, если впереди обнаружатся еще перекаты или водопады. Впрочем, он бы услышал их шум, а двойник так и так задолжал ему вахту. Пусть pendejo поработает, позаботится об их безопасности. Это будет ублюдку хорошей платой за то, что он чуть не взорвал Рамона там, в лесу. Он завернулся в листву, оставшуюся от рухнувшего шалаша, и только тут заметил просчет в своих планах, но к этому времени ему было уже слишком уютно, чтобы беспокоиться, мертв его двойник или нет.

Дни проходили в лихорадке. Реальность путалась с бредом, прошлое с будущим. Рамон вспоминал события, никогда в жизни не происходившие, — например, как он летал воробьем над крышами Мехико-сити, зажав в зубах чешуйку от обшивки юйнеа. Или Елену, ревевшую как ребенок из-за его смерти, а потом трахавшуюся с Мартином Касаусом на его могиле. Или как он продирается сквозь заросли с прилепленным на лоб плотом. Или Маннека и того, бледного, в яме, устроивших для него вечеринку — слава Рамону Эспехо, монстру из монстров! — на которой оба щеголяли в дурацких колпаках и дули в тещины языки. Сознание дергалось, раздваивалось и лепилось заново, как пузырьки в водовороте. В редкие моменты просветления он пил холодную, чистую речную воду и как мог ухаживал за ранами. Порез на ребрах уже затягивался, зато царапина на ноге неприятно воспалилась. Он подумал, не вскрыть ли рану на случай, если в нее попало какое-то инородное тело — щепка, или клочок ткани, или бог знает что еще, — не дававшее ему выздороветь, но где-то в бреду он потерял нож — наверное, упустил в воду сквозь щель в настиле, так что делать операцию было больше нечем. Один раз, очнувшись ближе к вечеру, он почувствовал себя почти хорошо, и ему подумалось, что неплохо бы наловить рыбы. Однако попытка доползти до края плота, чтобы напиться, полностью лишила его сил.

Как-то ночью в небе над ним повисла Маленькая Девочка, но лицо у луны оказалось Еленино, и смотрело оно на него сверху вниз неодобрительно. Говорила я тебе, чупакабра тебя слопает! — говорила луна.

В другую ночь — или это была та же самая, только позже? — он увидел La Llorona, Плачущую Женщину. Она шла по берегу, светясь в темноте, заламывая руки и оплакивая всех своих утерянных детей.

В другой раз он застрял на мели и провел большую часть дня, прикидывая, как бы ему в своем ослабленном состоянии стащить плот на глубину, пока до него не дошло, что он одет — в шорты и полевую куртку, — а значит, все это ему снится. Он проснулся и обнаружил, что плот как ни в чем не бывало плывет посередине широкой, спокойной реки.

Больше всего его раздражали доносившиеся из воды голоса. Маннека, двойника, европейца, Лианны. Даже находясь в сознании, он слышал их в журчании и плеске воды — они были слышны, как разговор в соседней комнате, и он почти мог разобрать слова. Один раз ему показалось, будто он слышит двойника, визжащего: «Madre de Dios, помоги мне! Спаси меня! Господи Иисусе, я не хочу умирать!»

Хуже всего было, когда он слышал смех Маннека.

Какая-то небольшая часть сознания почти все время оставалась начеку и понимала все это. И галлюцинации, и сводящую с ума жажду, и распухшую, покрасневшую ногу. Рамон попал в беду и ничего не мог поделать, чтобы спастись. Мысли его были слишком расстроены даже для того, чтобы сложить хотя бы коротенькую молитву.

Дважды он ощущал, как сознание уплывает от него, угрожая не вернуться. Оба раза ему удалось очнуться, остановив смерть на расстоянии меньшем, чем то, что отделяло плот от берега. В конце концов Рамон Эспехо — крутой сукин сын, а он и был тем самым Рамоном Эспехо. И все же, если бы это случилось в третий раз — а этого не могло не случиться, — он сомневался в том, что ему удастся выкарабкаться.

Единственными его спутниками оставались энианские корабли. Только они не представлялись ему больше ястребами. Вороны-падальщики, а может, грифы, они висели в небе, глядя на него сверху вниз. Ожидая его смерти.

Когда он услышал незнакомые голоса — пронзительные, возбужденные как у обезьян, — он поначалу подумал, что это просто новая стадия обезвоживания организма. Мало того, что ему мерещатся знакомые голоса, теперь уже вся колония Сан-Паулу будет провожать его в ад, дружно лопоча какую-то белиберду. Рыбацкий катер, разрезавший речную воду и сбрасывавший ход, чтобы не залить его плот буруном, был еще одним бредовым видением. Примитивный образ Богородицы, украшавший серо-белый борт катера, показался ему приятной деталью. Он даже не думал, что его подсознание способно на такие симпатичные мелочи. Он как раз пытался заставить Богородицу подмигнуть ему, когда плот дернулся, и рядом с ним на колени опустился мужчина — с черной как смоль кожей и полными тревоги глазами.

Надеяться на индейца-яки было бы наивно, подумал Рамон, но я всегда считал, что Иисус должен выглядеть по меньшей мере как мексиканец.

— Он жив! — крикнул мужчина; испанский язык явно не был ему родным, и в голосе его ощущался явственный ямайский акцент. — Позови Эстебана! Живо! И кинь мне веревку!

Рамон зажмурился, сделал попытку сесть и потерпел неудачу. Рука легла ему на плечо, мягко удержав на месте.

— Все в порядке, muchacho, — произнес чернокожий мужчина. — Все в порядке. Эстебан — лучший врач на этой реке. Мы о тебе позаботимся. Ты только лежи спокойно, не шевелись.

Плот снова дернулся. Что-то еще случилось, время дергалось, словно зияло прорехами, он лежал на носилках, накрытый вместо одеяла собственным халатом, и его поднимали на борт катера. Нарисованная на борту Богородица подмигнула, когда лицо его поравнялось с ней.

На палубе пахло рыбьими потрохами и горячей медью. Рамон повернул голову набок, пытаясь разобрать хоть что-нибудь, что помогло бы ему гарантированно понять, реально ли происходящее, или же это очередной плод умирающего мозга. Он облизнул губы плохо повиновавшимся языком. Женщина — лет пятидесяти, с седеющими волосами и выражением лица, из которого следовало, что на свете нет ничего такого, что могло бы ее удивить, — сидела на палубе рядом с носилками. Она взяла его за запястье, и он попытался сжать ее пальцы. Она отвела его деревянные пальцы в сторону и продолжала щупать пульс. В небе мигали, исчезая и снова появляясь, энианские корабли. Женщина издала неодобрительный возглас и наклонилась вперед.

До него в первый раз дошло, что он доплыл до Прыжка Скрипача. Первой его реакцией стало облегчение, интенсивностью почти не уступающее религиозному экстазу. Второй — подозрительная злоба на то, что они могут украсть его плот.

— Эй, — повторила женщина. Он даже не заметил, что она уже произносила это, и не один раз. — Вы знаете, где вы?

Он открыл рот и нахмурился. Он знал. Всего мгновение назад. Но это прошло.

— Вы знаете, кто вы?

Это по крайней мере заслуживало усмешки. Похоже, его реакция ей понравилась.

— Я Рамон Эспехо, — прохрипел он. — И видит Бог, это все, что я могу вам сказать.

ЧАСТЬ ЧЕТВЕРТАЯ

Глава 25

Рамон Эспехо проснулся, плавая в море темноты.

Крошечные огоньки, зеленые и оранжевые, красные и золотые, мерцавшие вокруг, не освещали ничего. Он попытался сесть, но тело отказалось повиноваться. Постепенно до него дошло, что его окружают какие-то медицинские аппараты, а все тело его болит. На какое-то кошмарное, полусонное мгновение ему показалось, что он снова в тех странных пещерах в недрах горы, в том резервуаре, где он родился, что вновь он плавает в безмерном полуночном океане. Должно быть, он закричал, потому что до него донесся шум мягких, быстрых шагов, и над ним, мигнув, вспыхнул белый неоновый свет. Он сделал попытку прикрыть глаза рукой, но обнаружил, что весь опутан тонкими трубками, впивавшимися в его кожу дюжиной сахаилов. А потом чьи-то руки — человеческие руки! — осторожно уложили его обратно на подушки.

— Не волнуйтесь, сеньор Эспехо. Все в порядке.

Мужчина лет сорока пяти — пятидесяти, с коротко остриженными, курчавыми седеющими волосами; улыбка его казалась отголоском печали. Одет он был в комбинезон санитара. Рамон прищурился, пытаясь разглядеть его получше. И комнату тоже.

— Вы знаете, где вы, сэр?

— Прыжок Скрипача, — произнес Рамон, сам удивившись тому, как трескуче звучит его голос.

— Ну, не так уж и ошиблись, — улыбнулся санитар. — Вас привезли оттуда с неделю назад. Хотите еще попытку? Знаете, что это за здание?

— Больница, — ответил Рамон.

Санитар повернул голову посмотреть на него внимательнее, словно Рамон сказал что-то интересное.

— Вы знаете, почему вы здесь?

— Мне не повезло, — просипел Рамон. — Я был на плоту. Я занимался геологическими изысканиями на севере. Но у меня случились неприятности.

— Это уже ничего. До сих пор вы говорили, что плавали под водой, скрываясь от детоубийц. Продолжайте как сейчас, и я передам докторам, что вы выздоравливаете.

— Диеготаун. Я в Диеготауне?

— Уже несколько дней, — ответил санитар.

Рамон тряхнул головой и с легким удивлением обнаружил у себя в носу кислородную трубку, издававшую негромкое шипение. Он поднял руку и попытался убрать ее.

— Сеньор Эспехо, не надо… Вам не стоит снимать это, сэр.

— Мне надо убраться отсюда, — забеспокоился Рамон. — Мне нельзя здесь оставаться.

Мужчина взял его за запястье — жест вроде бы ободряющий, но почти болезненный. Санитар встретился с Рамоном взглядом. Он оказался красив — хотя бы уже тем, что был настоящим человеком, не пришельцем.

— Не советую, сеньор Эспехо. Полицейские уже дважды заглядывали сюда. Если вы попытаетесь уйти, я буду вынужден вызвать охрану. И уж от них вам не убежать.

— Вы не знаете, — сказал Рамон. — Я крутой сукин сын.

Мужчина улыбнулся, возможно, немного грустно.

— У вас в причинное место вставлен катетер, сеньор Эспехо. Собственно, с его помощью вы и мочитесь. Я видел, что бывает с мужчинами, которые пытаются его выдернуть. У вас канал будет диаметром с мизинец. Ну, пока шрамы не заживут.

Рамон опустил взгляд. Санитар кивнул.

— Вам придется некоторое время побыть здесь, Рамон. Постарайтесь расслабиться и набраться сил. Я принесу вам немного фруктового желе, а вы попробуете немного поесть. Идет?

Рамон провел рукой по лицу. Борода его сделалась жесткой, курчавой, какой и была всегда.

— Угу, — сказал он. — Идет.

Санитар сочувственно похлопал его по ноге. Должно быть, ему не впервой приходилось иметь дело с пациентами, которых навещает полиция. Возможно, он знал, что предстоит потом, лучше, чем Рамон.

Рамон откинулся на жесткую больничную подушку, приготовился к долгой, бессонной, полной тревог ночи — и заснул прежде, чем понял, что вырубается. Проснулся он, когда в окна сочился неяркий утренний свет. Он попытался прислушаться к новостям, доносившимся из стоявшего в холле телевизора, но радостно щебечущий голос диктора раздражал его. Меньше действовали на психику негромкое жужжание аппаратов, далекие звонки вызова. Он пересчитывал все, что болело в его теле, и гадал, что делать дальше.

Поначалу все представлялось просто: убраться из города до прихода эний, до тех пор, пока не уляжется история с европейцем. Позже — освободиться из плена, вернуться и поднять шум насчет Маннека и его улья на севере. Еще позже — вернуться и заявить о своих правах, возможно, предоставив двойнику улаживать свои недоразумения с полицией. И вот он здесь, снова в Диеготауне, привязанный за причинное место в ожидании визита полицейских. По сравнению с этим даже сахаил казался мелочью.

За окнами жил обычной утренней жизнью город. В воздухе роились фургоны и пассажирские флаеры, и солнце, отражаясь от них, время от времени слепило Рамона, словно блики с поверхности воды. Негромкий рокот маршевых двигателей челнока объявлял о начале очередного рейса к парившим в небе кораблям. Космопорта Рамон из своего окна не видел, но звук этот распознавал безошибочно: так несколько веков назад жившие у вокзала старики различали по гудку поезда.

Стук в дверь был мягким, вежливым. Он словно говорил: Я не хочу унижать тебя. Мне насрать, боишься ты меня или нет. Просто твоя жалкая задница у меня в руках. Рамон настороженно взглянул. Перед ним был мужчина, одетый в темную форму губернаторской полиции. Рамон приветственно поднял руку, и трубка внутривенного вливания потянулась за ней, как прилипшая водоросль.

Вошедший оказался молод и на вид силен. Широкие плечи, бритый подбородок, на котором все равно выступила уже тень щетины. Примерно таким Рамон представлял себе своего преследователя на севере — до тех пор, пока не узнал, что это его двойник. Примерно таким Рамон притворялся там, на реке. В общем, воображаемый образ, обретший плоть.

— Вы выглядите гораздо лучше, сеньор Эспехо, — заметил констебль. — Вы помните наш прошлый разговор?

Рамон потеребил пластиковый рукав больничного халата. Что бы он там ни говорил прежде, не считается. Он находился в помрачении своего pinche рассудка. Если что-то не совпадет, он всегда может сказать, что это ему снилось — в общем, не считается, и все.

— Простите, ese. Меня немного помяло, понимаете?

— Да, — кивнул полицейский. — Потому я и хотел поговорить с вами. Вы не против?

Можно подумать, этот говнюк уйдет, если он откажется. Рамон пожал плечами, добавив к длинному списку источников боли еще один, и махнул в сторону маленькой пластиковой табуретки в ногах его больничной койки. Констебль кивнул, изображая благодарность, и уселся вместо этого на край самой койки, чуть перекосив своим весом матрас.

— Мне интересно, что же все-таки с вами произошло.

— Вы имеете в виду это? — Рамон мотнул головой в сторону своего искалеченного тела.

Констебль кивнул.

— Я крупно накололся, — сказал Рамон. — Я отправился на север, на разведку. Понимаете?

— Понимаю.

— Ага. Так вот. В общем, прилетел я туда и приземлился у реки — под скальным выступом. Я решил, это будет хорошее укрытие, понимаете? Ну, и в разгар ночи вся эта гребаная хреновина грохнулась. Должно быть, три, а то и пять тонн массива. Сшибла фургон прямо в реку.

Рамон ударил кулаком по ладони, и натянувшаяся трубка для вливания неприятно знакомо потянула его за плоть.

— Мне еще повезло, что я выбрался, — буркнул он.

Полицейский невозмутимо улыбнулся.

— Вы попали в драку?

Рамон почувствовал, как неприятно напряглось все у него внутри. Жидкокристаллический монитор слева от койки предал его: синие цифирки на нем разом подскочили почти до сотни. Констебль почти справился с улыбкой.

— Я не понимаю, о чем это вы, — сказал Рамон. — Я думал, вы здесь из-за несчастного случая.

— «Несчастный случай» оставил у вас на боку и на ноге следы ножевых ранений, — сказал констебль. — Почему бы вам не рассказать мне об этом?

— А, блин. Это-то? — Рамон усмехнулся. — Нет, приятель. Это моя собственная неловкость дурацкая. У меня был с собой нож из походного набора. Я делал плот. Ну, в общем, я резал лианы и поскользнулся. Упал прямо на него. Думал, мне крышка, поверите ли?

— Значит, драки не было?

— Да с кем там, в глуши, драться? — хмыкнул Рамон.

Синие цифирки уменьшались на глазах. Вид констебль имел достаточно бесстрастный.

— Насколько мне известно, среди обнаруженных с вами вещей никакого походного набора не значилось.

— Наверное, с плота упал. Последние дня два или три я был в неважной форме.

— Можете вы назвать место, где находился ваш фургон в момент обвала?

— Не. Все координаты остались в бортовом компьютере. Но точно помню, что это случилось не на основном русле. На одном из притоков. — Наверняка имелась сотня мест, подпадающих под его описание. Гораздо труднее доказать, что Рамон врет на голубом глазу.

Констебль, похоже, начал раздражаться.

Ты ведь можешь сказать ему правду, прошептал голосок в глубине мозга. Рассказать про Маннека и юйнеа, сахаил и другого Рамона. Ты ему даже доказательства можешь представить. Ты можешь отвести их прямо к этой pinche горе и всему, что под ней скрыто. Они ведь взяли тебя в плен, пытали, едва не убили. Ты им ничем не обязан. У тебя нет повода лгать.

Если не считать того, что этот тип — полицейский, а Рамон — убийца.

И еще того, что просто ну его в жопу.

Констебль кашлянул и потер подбородок. Он явно готовился сменить тему. Рамон перевел дух, стараясь не делать ничего такого, что поменяло бы показания мониторов. Стоит ли удивляться, что они хотели допросить его здесь, а не дожидаться, пока он выпишется.

— Вам известна женщина по имени Жюстина Монтойя? — спросил констебль.

Рамон нахмурился, пытаясь найти в этом вопросе какой-нибудь подвох. Потом покачал головой.

— Не думаю, — ответил он.

— Она называет себя Кейко. Возможно, вы могли знать ее под этим прозвищем. Она работает секретаршей у губернатора. Она показывала город послу. Типа экскурсовод.

Рамон вспомнил ту женщину из «Эль рей», спутницу европейца. Которая смеялась. Она распрямила и покрасила волосы, чтобы казаться азиаткой. Может, она и дурацкую кличку себе взяла.

— Сомневаюсь, приятель, — сказал Рамон.

— А как насчет Джонни Джо Карденаса?

— Блин, приятель. Кто же не знает Джонни Джо?

— Вы с ним дружите?

— С ним никто не дружит. Я его уважаю. Ну как вы бы уважали красножилетку, ясно?

— У него ведь не самая лучшая репутация, правда? Вот мне и показалось немного странным, когда я услышал, что он ввязался в драку, защищая Жюстину Монтойя. Он не из тех людей, от которых можно ожидать такой… галантности.

По коже Рамона побежали мурашки.

— Защищая ее от чего? — поинтересовался он. — Кто-то пытался ее изнасиловать?

— Возможно, — кивнул коп. — Может, он хотел защитить ее от этого — даже Джонни Джо. Довольно многие из присутствовавших там говорили, что парень, с которым она пришла, обращался с ней довольно жестко. Большая шишка. Говорил всякие гнусности. Вывернул ей руку, когда она пыталась уйти, или что-то вроде того. А потом вмешался Джонни Джо. Может, он ее спас.

Повисла тишина — напряженная, гнетущая. Шея Рамона зудела в месте, где в нее втыкался сахаил. Приборы жужжали и чирикали. «Он знает, — подумал Рамон. — Они заграбастали Джонни Джо, чтобы показать эниям, что они контролируют ситуацию, но этот pendejo знает, что это фигня. Он ждет, что я проколюсь, чтобы забрать меня вместо Джонни».

— Странно, ага.

— Как вы думаете, с чего это он совершил такое? — спросил констебль. — Встал на пути зла, чтобы защитить женщину, которой даже не знал?

Ну, давай. Расскажи мне, какой он герой. Расскажи мне, как он защищал слабых. Расскажи, какой ты добрый, а под занавес можешь даже обмолвиться, что тот герой вовсе не Джонни Джо, а ты. Рамон ухмыльнулся. Было время, когда он даже мог бы попасться на эту удочку.

— Приятель, да разве можно просчитать что-нибудь с таким типом, как Джонни Джо? Можете даже не пытаться, понимаете? Он все равно что другой биологический вид.

Полицейский чуть поерзал на табуретке, и в глазах его вспыхнуло нескрываемое раздражение.

— Мне очень жаль, но мне нечем вам помочь, — сказал Рамон. — Конечно, хорошо бы мне знать старину Джонни получше. Ну, понимаете, тогда бы я мог помочь вам. Но мы мало пересекались. Может, тот парень просто разозлил его, понимаете? Это ведь нетрудно. Может, Джонни Джо просто сделал единственное доброе дело в своей жизни. Даже полные засранцы вроде него не могут спокойно смотреть на то, как кто-то обижает маленьких девочек, правда? Особенно если он вдруг сам на нее глаз положил. — Он встретился взглядом с копом — вид у того сделался довольно кислый. — У вас есть еще что-нибудь? А то я что-то типа устал.

— Может, позже, — произнес констебль. — Что ж, вам здорово повезло, что вы добрались до Прыжка Скрипача. Все, что там с вами произошло — ну, фургон уничтожен, как вы ножом сами так поранились… Право же, невероятно.

То есть ты мне не веришь, подумал Рамон. Ладно, докажи что-нибудь, тогда и возвращайся. Жопа.

— Господь хранил, — отозвался Рамон, качая головой, как накурившийся благовоний религиозный идиот. — Воистину хранил. Наверное, Господь не поставил на мне еще крест, как вы думаете?

— Думаю, нет. Берегите себя, сеньор Эспехо. Я загляну еще, если вдруг понадобится что-нибудь у вас спросить.

— Всегда помогу, чем смогу, — кивнул Рамон, почти огорчаясь тому, что полицейский поднялся с кровати.

Впрочем, ощущать себя победителем Рамону понравилось. Они обменялись еще несколькими фальшивыми любезностями, а потом констебль ушел. Рамон откинулся на подушку и обдумал весь разговор еще раз.

Они знали, что Джонни Джо, каким бы плохим человеком и гражданином тот ни был, не убивал европейца. Он просто наиболее подходящая кандидатура для повешения, козел отпущения — и если он и не виновен в этой истории, черт, он вполне заслужил такую кару за множество других грехов. Констебль знал, что это дерьмо. Блин, да вся колония знала, что это дерьмо. Но что они будут делать? Признаются эниям, что облажались? Что им даже не удалось поймать настоящего убийцу? Что они лгали? Это же форменное самоубийство. Следствие закрыто. Если Рамон не откроет его заново, чего он вовсе не собирался делать, оно и останется закрытым.

Собственно, Тем-Кто-Пожирает-Малых это скорее всего безразлично. Им вообще плевать на то, что делают люди в своем кругу, ибо человечество не относится к видам, интересующим эний — за исключением, конечно, ситуаций, когда те могут быть им полезны. Пытаться произвести на них впечатление тем, как колония поддерживает закон и порядок, — это все равно как если бы свора собак пыталась произвести впечатление на живодера тем, как они красиво лают хором. Однако губернатор этого не понимает, и это всеобщее неумение понять инопланетян вполне могло спасти Рамону задницу. Вполне возможно, он может стать следующим кандидатом на виселицу, когда им потребуется найти козла отпущения, но на сей раз это конкретное убийство власти колонии ему спустят с рук. А что им еще делать?

Огромный груз свалился с его души, и он рассмеялся от облегчения. Его первоначальный план сработал. Он пробыл в глуши достаточно, чтобы проблема рассосалась сама собой. Ему ничего не угрожало. Он это сердцем чувствовал.

Прошло почти две недели, прежде чем Рамон обнаружил, чего именно он не принял в расчет.

Глава 26

Рамон выписался из больницы спустя восемь дней, еще нетвердо переставляя отвыкшие от ходьбы ноги. На нем была одна из его белых рубах и пара холщовых штанов, которые принесла Елена, пока он спал. Рубаха оказалась ему велика: слишком свободна в плечах и в груди, что наглядно демонстрировало, насколько он похудел, скитаясь по лесам и реке. Свежие шрамы побаливали при неловких движениях. Энианские корабли продолжали висеть в небе над планетой, но здесь, на улице, среди торговцев-лоточников, цыганских тележек, уличных певцов с покрасневшими глазами и почти настроенными гитарами, беспризорников, покуривающих чинарики по углам, чужие корабли уже не казались такой серьезной угрозой.

Первым делом он решил отправиться в мастерскую Мануэля Гриэго. Рамону так и так предстояло покупать новый фургон. Денег на покупку у него все равно не было, а рассчитывать на мало-мальски пристойную ссуду у любого из местных банков он тоже не мог. Это означало, что придется договариваться и торговаться, а начинать это он предпочитал с Мануэля. Однако мастерская располагалась далеко от центра города, на краю района Нуэво-Жанейро, где жили преимущественно португальцы, и Рамон устал от ходьбы быстрее, чем ожидал. Денег у него не было ни гроша, да и документы только временные, выданные в больнице при выписке. Все остальное ему еще предстояло себе выбивать. На данный момент это означало, что он сидел на скамейке на краю парка, нюхал запах жарящихся колбас, лука и перца, но купить себе не мог ничего.

Подумать, так он в первый раз по-настоящему видел город, ставший ему новой родиной. Эта пара глаз — его глаз — никогда не задерживалась ни на узеньких коричневых улочках, ни на пожухлой траве парка. Эта пара ушей — его ушей — ни разу не слышала голодного щебетания городских плоскомехов или ругани сидевших на ветвях над каналом этакими земноводными белками tapanos. Рамон попытался сосредоточиться на своих ощущениях, однако единственное, что он на самом деле испытывал, это усталость, голод и раздражение от того, что он слишком слаб, чтобы дойти туда, куда ему нужно, и слишком беден, чтобы сесть на велорикшу или автобус.

Логичнее всего было бы пойти к Елене. Другого места, где переночевать, у него не имелось, и она принесла ему одежду — значит, их ссора накануне его отлета, возможно, забыта. И у нее найдется еда, а может, и секс, если ему захочется этого.

Он испытывал сильный соблазн зайти для начала в «Эль рей», поблагодарить Микеля за то, что тот спрятал его нож от полиции. Однако потом он снова вспомнил, что у него нет денег, а пытаться выклянчить даровое пиво — не лучший способ выказать благодарность. Рамон набрал полную грудь городского, пахнувшего озоном воздуха и оторвался от скамейки. Значит, Еленина квартира. А вместе с ней и Елена.

Идти было недалеко, но дорога показалась ему вдвое длиннее обычного. Добравшись до мясной лавки, над которой жила Елена, он чувствовал себя так, словно целый день продирался через чащу бок о бок с Маннеком.

Интересно, думал он, поднимаясь по скрипучей, провонявшей тухлым мясом лестнице, что подумал бы Маннек об этом огромном, плоском людском муравейнике, лежавшем нараспашку под небосклоном? Наверное, это показалось бы ему наивным, как куи-куи, пасущаяся на поляне, по краю которой разгуливает чупакабра. Энианские корабли висели в небе, порой исчезая на миг и снова появляясь.

На верхней площадке Рамон набрал код, надеясь, что Елена не поменяла ни цифры со времени его отлета. Или если поменяла, то потом передумала и вернула старый. Когда огонек на панели после последней цифры сменил цвет на зеленый, а язычок замка громко щелкнул, отворяясь, Рамон понял, что прощен.

Елены дома не оказалось, но в шкафу на кухне нашлась еда. Рамон открыл банку темного фасолевого супа — из тех, что разогреваются сами — и съел ее, запив пивом. Вкус нагревательного элемента у супа преобладал над фасолью, но даже так обед доставил ему удовольствие. От кровати пахло сигаретным дымом и дешевыми духами. В луче вечернего солнца плясали пылинки; по потолку бегали скользуны, в воздухе пахло тухлятиной из лавки. Рамон лежал на спине, ощущая, как устали отвыкшие от нагрузки мышцы. Он позволил глазам закрыться на мгновение и тут же в ужасе открыл их. Что-то набросилось на него, душило его, отрывало его от земли. Рамон занес кулак, готовый убить инопланетянина, или двойника, или сахаил, или чупакабру, или копа, и только тут его затуманенное сознание узнало знакомый пронзительный визг. Не тревоги. Не злости. Радости. Елена.

— Блин, — выдохнул он, но тихо, так что она не расслышала, даже прижавшись к его голове своей. Угроза насилия миновала.

Елена оторвалась от него, округлив глаза, надув губы, чтобы они казались кукольными. Она неплохо выглядела.

— Ты не предупредил меня, что выписываешься, — заявила она наполовину обиженно, наполовину обрадованно.

— Мне этого тоже до сегодня никто не говорил, — соврал Рамон. — И потом, что бы ты сделала? Работу бы пропустила?

— Ну, пропустила бы. Или попросила бы кого-нибудь забрать тебя. Отвезти домой.

— У меня свои ноги есть, — пожал плечами Рамон. — Здесь недалеко.

Она обняла его за шею, покачивая ему голову как маленькому. Глаза ее смеялись. Он хорошо знал это ее выражение, и его бедный исстрадавшийся пенис слегка шевельнулся.

— Большие мачо вроде тебя не нуждаются в помощи, а? Я тебя знаю, Рамон Эспехо. Я знаю тебя лучше, чем ты сам! Не так уж ты крут, как кажется.

Я себе обрубок пальца отсек, не сказал он — отчасти потому, что произошло это не совсем с ним, отчасти потому, что смысла говорить все равно особого не имелось. Это же Елена. Психованная как черт знает что, даже в таком благодушном настроении, как сейчас. Доверять ей он не мог — во всяком случае, не больше, чем она доверяла ему. Как бы она ни истолковала его молчание, угадать его истинных мыслей она не могла. Она улыбнулась, ерзая телом вправо-влево.

— Я по тебе скучала, — сказала она, глядя на него из-под ресниц.

Рамон ощутил болезненный спазм в паху и отступил на шаг.

— Господи Боже, — произнес он. — У меня эту штуковину из причиндала всего пару дней как выдернули. Я еще недостаточно выздоровел для этого.

— Да? — хихикнула она. — Это больно? А это?

Она сделала что-то, довольно приятное. И это тоже оказалось больно, но не настолько, чтобы он попросил ее прекратить.

Несколько следующих дней прошли лучше, чем он ожидал. Елена большую часть времени проводила на работе, оставляя его спать и смотреть новости. Вечерами они трахались, слушали музыку и смотрели дурацкие мелодрамы, снятые в Нуэво-Жанейро. Он заставлял себя гулять как можно дольше, но не слишком удаляясь от ее дома на случай приступа слабости. Силы возвращались даже быстрее, чем он рассчитывал. Вот вес он набирал неважно — выглядел как чертова тростинка. Но он приходил в себя. Он чувствовал себя лучше. Он поведал Елене историю — ту, что выдумал для копа — и повторил ее несколько раз. Довольно скоро он и сам начал в это верить. Он помнил рев камнепада и то, как раскачивался фургон. Он помнил, как выскочил в холодную северную ночь и как на его глазах фургон сбросило в реку. Если этого и не происходило на деле — что из того? Прошлое таково, каким ты его сделал.

Единственное, что омрачало ему эти дни, — это негромкий голос в голове, напоминавший о том, что случилось, что он слышал и думал. В ранние утренние часы, когда Елена еще спала, Рамон просыпался и не мог больше задремать. Мысли его снова и снова возвращались к тому, что его двойник мог и ладить с Еленой лучше, что даже тот мешок дерьма, который он сбросил в реку, был лучшим человеком, чем то, что пока выходило из него. Он собирался порвать с ней, вернувшись — и где он теперь? Пьет ее пиво, курит ее сигареты, раздвигает ей ноги…

Когда все обернется хуже, чем сейчас, уверял он себя. Нет смысла обрывать что-то, пока оно хорошо.

А потом являлась призраком Лианна. Рамон помнил, как рассказывал о ней двойник: сплошная бравада и похвальба, никакого намека на настоящую боль. На утрату. Он начинал лучше понимать, почему все кончилось так, как кончилось. В конечном счете все сводилось к стремлению избежать проявлений слабости перед кем-то другим. Он и себя хотел в этом убедить. И сделать это теперь, после всего, что довелось повидать Рамону, было гораздо тяжелее. Он все еще собирался сходить, потолковать с Гриэго, но ни разу даже близко к тому месту не подходил.

Почти через неделю после того, как Рамон вышел из больницы, он проснулся до рассвета, истерзанный снами, которых не помнил. Он выскользнул из кровати, накинул халат и как мог тихо достал из тайника за кухонным шкафом бутылку лучшего Елениного виски. Ему понадобились три стопки и почти час, чтобы набраться храбрости и, включив компьютер, открыть городской справочник и поискать ее. Она нашлась почти сразу же. Лианна Дельгадо. Она все еще работала кухаркой, только в другом месте. Судя по адресу, она жила у реки. Возможно, он сотни раз проходил мимо ее дома, шатаясь из бара в бар. Интересно, видела ли она его хоть раз, а если видела, что подумала?

Елена пробормотала что-то и поерзала во сне. Рамон выключил комп, но мысль, укоренившись у него в голове, пока он странствовал по глуши, снова пошла в рост.

Он ведь хотел стать кем-то новым, был готов стать кем-то новым. Начать все с чистого листа. Так почему не сейчас? Все, что он делал, от чего страдал, могло уйти в прошлое вместе с его старым именем, лицом, личностью — как было бы, останься его двойник в живых. И требовало это всего-то самого необходимого: уйти от Елены, найти себе новое место, новый фургон для работы, новый способ быть собой. Тем, кем он был всегда, только лучше. А потом, когда он очистится от подозрений и утвердит свое положение, когда он накопит хоть сколько-нибудь на своем банковском счете, когда ему не придется проситься в дом к женщине только затем, чтобы не ночевать в pinche парке, у него есть адрес Лианны. Он мог бы позвонить ей или — если хватит смелости — просто зайти к ней домой, как школьник, поющий под окном у возлюбленной. В конце концов он Рамон Эспехо. Он крутой сукин сын. Худшее, что могло бы случиться — это если она выгонит его и разобьет ему сердце. Ну и что? У него хватит сил склеить себе новое, покрепче этого.

В соседней комнате зевнула и потянулась Елена. Рамон отхлебнул еще глоток виски и бесшумно поставил бутылку на место, не забыв вымыть стакан и почистить зубы от запаха. Если бы Елена обнаружила, что он покушается на ее святое в одиночку, скандал вышел бы — подумать страшно.

— Привет, детка, — сказал он, когда она выбралась на кухню, всклокоченная и с несколько более обычного выдвинутым вперед подбородком.

— Можешь приготовить мне немного гребаного кофе? — отозвалась она. — Я чувствую себя говно говном.

— Посидела бы дома, — посоветовал он. — Возьми отгул.

— Сегодня воскресенье, жопа.

— Сядь, — сказал Рамон, махнув рукой в направлении дешевого пластиково-хитинового стула у кухонного стола. — Я тебе чего-нибудь приготовлю, а?

Это все-таки вызвало у нее слабую улыбку, и ее хмурое лицо немного просветлело. Рамон изучил содержимое кухонных шкафов, уделяя особое внимание датам изготовления и срокам хранения банок. Чтение требовало от него некоторых усилий. Должно быть, он все-таки немного перебрал виски. Ничего, все, что от него требуется, — это казаться трезвым до тех пор, пока часть алкоголя не выветрится естественным путем.

Он выбрал банку темной фасоли, пару лепешек, несколько яиц из дверцы холодильника и кусок сыра. Еще бы маленький зеленый перчик — и выйдет huevos rancheros. Хорошее блюдо, потому что при наличии некоторого опыта его можно готовить на одной сковородке. Рамон достаточно набил руку, готовя его у себя в фургоне, чтобы попробовать сделать это, даже будучи немного пьяным.

— Так ты собираешься найти себе работу в городе? — поинтересовалась Елена.

— Нет, — ответил Рамон. Вываленная из банки фасоль шипела и шкварчала на одном краю сковородки. Он потянулся за яйцами. — Пожалуй, схожу потолкую с Гриэго насчет фургона напрокат. Думаю, если я пообещаю ему долю с прибыли, я расплачусь за три или четыре удачных экспедиции.

— Три или четыре удачных экспедиции, — хмыкнула Елена так, словно он сказал: «Добуду золото из дерьма». — Когда это у тебя в последний раз случилось три или четыре удачных экспедиции подряд? С тобой вообще такое бывало?

— Есть у меня кой-какие идеи, — сказал Рамон и только тут сообразил, что это правда. Какое-то подобие плана давно уже вызревало у него в голове. Возможно, с той самой ночи, когда он впервые видел сон про эний и понял, почему скрываются Маннек и его народ. Он улыбнулся себе.

Он знал, что будет делать.

— Тебе нужно найти настоящую работу, — сказала Елена. — Что-нибудь надежное.

— Не нужно мне этого. Я хороший геолог.

Елена подняла руку как школьница, испрашивающая разрешения подать голос.

— В последний раз, когда ты улетал, ты вернулся на три четверти мертвецом и без гроша за душой.

— Мне просто не повезло. Этого не повторится.

— Ого. Так ты теперь управляешь удачей, да?

— Это все европеец, — сказал Рамон, разбивая по одному яйца и выливая их на сковородку. — Он охотился за моей задницей. Это было вроде как проклятие. В следующий раз все будет в порядке.

— Тебя послушать, так ты там Господа Бога нашел, — буркнула Елена и помолчала. Когда она заговорила снова, голос ее звучал уже не так кисло: — Ты нашел Бога, mi hijo?

— Нет, — мотнул головой Рамон. Он высыпал на фасоль пригоршню тертого сыра, потом положил на тарелки по лепешке. Кофе. Ему нужно вскипятить воды. Так и знал, что забудет что-нибудь. — Зато я понял кое-что другое.

— Например? — спросила Елена.

Рамон молчал, пока поджаривал яйца, помешивал фасоль с сыром и перекладывал ее поверх яичницы, варил кофе. Все это время он ощущал на себе ее взгляд, ни осуждающий, ни сочувственный. «Интересно, — подумал он, — что творится за этими глазами, каким она видит этот мир?» Она была более знакомой, более предсказуемой, но в некотором отношении оставалась такой же чужой для него, как, скажем, Маннек. Он не доверял ей, потому что считал себя неглупым, и все же имелось что-то, какой-то другой импульс, заставивший его говорить.

— Например, почему я убил европейца, — сказал он.

Как мог, объяснил он ей то, что память его восстановила еще не до конца, но что он мог додумать до более или менее целостной картины. Реконструкцию.

Да, они были пьяны. Да, события вышли из-под контроля. Но все это произошло не случайно. Рамон словно снова прошел все это. Он мог объяснить то, что говорил коп: женщину, смех. По тому, что говорил и чего не говорил двойник, по тому, что знал он о себе, он мог представить себе, как весь бар настроился против европейца, а он, Рамон, оказался на острие этих настроений. Он с уверенностью мог рассказать, как все вышло в переулке, когда все те, кто только что подзадоривал его, отпрянули назад. Ощущение утраты и предательства. Он был тем, кем его хотели видеть, и за это же его бросили.

Европеец, девушка, смех. Собственно, все вышло не из-за этого. Рамон убил этого типа не потому, что ублюдок заслуживал смерти, и не потому, что девушка была из своих, а тот — чужак. Даже не потому, что хотел защитить ее от унижения. Рамон сделал это для того, чтобы остальные в баре думали о нем хорошо. Он убил из желания стать частью чего-то.

Рамон с улыбкой покачал головой. Елена не прикоснулась к еде. Кофе остыл, а фасоль и вовсе сделалась ледяной. Глаза ее не отрывались от него, лицо было непроницаемо. Рамон пожал плечами, ожидая ее слов.

— Ты дрался из-за гребаной девки? — выдохнула Елена.

— Нет, — возразил Рамон. — Все не так. Да, он пришел туда с дамой, но…

— И тебе не понравилось, как он с ней обращается, поэтому ты затеял драку. Ах ты, пьяный, самовлюбленный сукин сын! А что, мать твою, женщина, которая ждала тебя здесь, а? Ты рисковал своей гребаной задницей ради какой-то puta[21] — почему?

Рамон чувствовал, как в груди его разгорается гнев. Он все ей рассказал, он открыл Елене свою душу, а все, что она сделала, — это превратила его слова в повод для очередной сцены ревности. Он ведь правда все ей рассказал, как и положено между любящими людьми, и что получил взамен? Еще одну охапку гребаных обвинений? Еще ведро дерьма? Лицо его раскраснелось, руки сжались в кулаки.

И тут же все прошло, будто кто-то вынул из его злости затычку. Елена швырнула в него тарелку, и еда разлетелась по стене, где на нее немедленно набросились скользуны. Рамон смотрел на это так, словно это происходило в каком-то другом месте, с кем-то другим. Он ведь знал, что так и будет, разве нет? Он знал, что она не способна выслушать его. Что даже если он постарается объяснить как можно доступнее, она не сумеет понять. Если бы львы умели говорить, вспомнил он слова Ибраима.

— Этого не происходит, — мягко, словно констатируя факт, произнес Рамон. Его спокойствие подействовало на Елену, лишив ее заряда злости. Он видел, что она пытается накрутить себя, и поднялся на ноги. — Ты ведь неплохой человек, Елена. Ну, психованная немножко, но я вообще не понимаю, как можно жить в этом гребаном городе безвылазно и не рехнуться. Но это…

Он махнул рукой в сторону стекавшей по стене еды. Маленькие ручки Елены тоже сжались в кулаки.

— Этого больше не повторится, — сказал он.

Елена старалась. Она оскорбляла его, она визжала.

Она ругалась как подзаборный бродяга, она комментировала его половую неадекватность — все как всегда, он уже привык к этому. Когда стало ясно, что он собирается уходить, она заплакала, а потом стихла, словно решала какую-то сложную головоломку. Она почти не подняла головы, когда он закрывал за собой дверь. Спустя час Рамон шагал вдоль реки, слушая доносившуюся с лодок музыку. В сумке на плече у него лежали две смены белья, зубная щетка и несколько документов, которые он оставил еще в прошлый раз у Елены. Вся его собственность. Солнце играло на воде, в воздухе ощущалась свежесть надвигающейся осени. Он словно бы родился заново. У него не было за душой ни гроша — и все же он не мог сдержать улыбки. А где-то рядом, в одном из этих маленьких домиков с заросшими зеленью дворами и протекающими крышами жила Лианна. Найти ее не составит труда. А он снова свободен.

Впрочем, первым делом все-таки Мануэль Гриэго и фургон. Надо все-таки заботиться о будущем. А теперь у него сложился план, как это сделать.

— Рамон Эспехо?

Рамон остановился и оглянулся через плечо. Мужчина показался ему знакомым, но потребовались еще двое типов в форме, выходивших из стоявшего у него за спиной фургона, чтобы идентифицировать лицо и голос. Тип, что приходил к нему в больницу. Коп.

Рамон прикинул возможность бегства. До реки два шага; он мог бы нырнуть прежде, чем они его схватят. Впрочем, ничто не мешает им взять лодки и выудить его как уродливую рыбину. Рамон приветственно вздернул подбородок.

— Вы — тот коп, — заявил Рамон. Мысли лихорадочно роились в голове. Елена. Это наверняка Елена. Она вызвала копов и выложила им все, что он нарассказал ей про европейца. Молитвы Джонни Джо Карденаса все-таки были услышаны.

— Рамон Эспехо, у меня имеется губернаторский ордер на ваше задержание с целью допроса. Вы можете проследовать с нами добровольно, или же я буду вынужден применить силу. Ваш выбор.

Глаза полицейского поблескивали, он почти пел. День, похоже, складывался для него удачно.

— Я ничего не делал, — сказал Рамон.

— Вы ни в чем не обвиняетесь, сеньор Эспехо. Нам просто нужно поговорить с вами кое о чем.

Управление полиции размещалось в одном из самых старых зданий Диеготауна, построенном сразу по прибытии первой волны колонистов и не перестраивавшемся с тех пор. Видные глазу хитиновые конструкции сделались серыми от времени. Конечно, к прилету эний его подштукатурили и подкрасили, и все равно оно казалось старым, неуютным и даже зловещим.

Помещение для допросов было уже знакомо Рамону. Стены, облицованные грязной белой плиткой, на которой еще отчетливее виднелись наводящие на неприятные мысли бурые потеки и щербины. Длинный стол чуть выше обычного и привинченный к полу железный стул чуть ниже обычного, чтобы сидящий на нем ощущал себя малым ребенком. Слишком яркий, с синим оттенком свет, в котором люди походили на покойников. Затхлый как в могиле воздух; Рамону показалось даже, что помещение не проветривали со времени его прошлого посещения. Ни часов на стене, ни окон. Ни малейшей возможности определить, как долго продолжается допрос. Общество ему составляли лишь охранник в форме, первым же делом сообщивший ему, что курить здесь не разрешается, и старая видеокамера наблюдения под потолком. Вся обстановка призвана была заставить человека почувствовать себя маленьким, незначительным и обреченным. Примитивно, но действенно; впрочем, Рамон умело подогревал этим свою злость.

Злость на Елену и на полицию, на европейца и на убежище пришельцев, и на мертвого двойника. Злость иррациональная и даже неосознанная, но помочь ему перенести все это могла только она, поэтому он старательно окучивал ее и укреплял. Денег на адвоката у него нет. Значит, и защищать его некому, кроме него самого. И как он сможет себя защитить? Елена с радостью пофлиртует с судьей, выложит ему все, что знает, — тут и истории конец. Может, он убил из самообороны? Или защищая женщину с прямыми волосами? Он даже плохо помнил, как все случилось… тем более случилось это не совсем с ним. Лучше уж утверждать, что его вообще не было в тот момент в «Эль рей», что бы там ни говорили свидетели, что бы ни доказывали отпечатки пальцев на ноже.

Нет, насколько он мог судить, он попал в задницу глубоко и основательно. К моменту, когда дверь отворилась и в затхлом воздухе послышались голоса, Рамон как раз раздумывал, не броситься ли ему на того pendejo, которого пришлют говорить с ним. По крайней мере моральное удовлетворение он от этого получит. И он так бы и поступил, если бы в комнату вошел человек.

Внешностью эния больше всего напоминал камень, поросший лишайником: зеленовато-черная кожа, серебряные как устрицы глаза в мясистых мешках глазниц, небольшая припухлость рта в месте, где прятался под кожей клюв. В комнате запахло кислотой и землей; тварь прокатилась в угол под видеокамерой и угнездилась там, уставив глаза на Рамона. Следом вошел констебль, навещавший его в больнице и арестовавший на улице. Вид он теперь имел менее самодовольный: губы сжаты в профессионально-суровую линию, свежевыглаженная, накрахмаленная рубаха сидела на нем как-то казенно, неуютно. В одной руке он нес черную полотняную сумку, в другой — сигарету. За ним следовал еще один мужчина, старше и лучше одетый. Не иначе босс бедного ублюдка. Рамон поднял взгляд на черный механический глаз видеокамеры и подумал о том, сколько еще народа наблюдает за ним сейчас.

— Рамон Эспехо? — спросил констебль.

— Надеюсь, — отозвался Рамон и повел подбородком в направлении инопланетянина. — А это что за хрень?

— Мы хотим задать вам несколько вопросов, — сказал констебль. — Согласно указу губернатора, вам надлежит отвечать на них честно и исчерпывающе. В противном случае вас можно привлечь по обвинению в создании помех следствию. Вы поняли, что я сказал?

— Меня арестовывали уже, ese. Я знаю, как все это действует.

— Хорошо, — кивнул констебль. — Раз так, перейдем к делу.

Он поднял с пола сумку, поставил ее на стол, расстегнул молнию и достал оттуда что-то. Почти торжественно — должно быть, cabron битый час упражнялся в этом — он развернул это на столе.

Грязные лохмотья, выцветшие там, где их не заляпала кровь, кое-где изрезанные в хлам. Некогда они могли быть кожей или очень плотной тканью. Его халат. Тот, в котором он шатался по северной глуши, которым обмотал руку в последней схватке с двойником. Тот, который дали ему Маннек со своими пришельцами. Он посмотрел в блестящие влажные глаза энии и не увидел в них ничего, что мог бы понять. Инопланетянин шипел и посвистывал, словно говоря сам с собою.

— Сеньор Эспехо, — произнес констебль, — будьте добры, расскажите нам, где вы взяли вот это?

Глава 27

Они начали странствие бог знает, как далеко отсюда, бог знает, сколько столетий или тысячелетий — да нет, с учетом релятивистских эффектов миллионов лет — назад. Они пришли с забытой планеты подзабытым солнцем, на которой они боролись, сражались, развивались так же, как выросло человечество из мелких млекопитающих, сумевших увернуться от челюстей динозавров. А потом явились серебряные энии, убили их детей и разогнали их по Вселенной. Столетия в темноте, столетия слепоты. Одна группа выбрала этот путь, другая тот. Сколько их пропало без вести. А потом они оказались здесь, на Сан-Паулу, на далеком севере планеты, где они спрятались под горой, как дети под одеялом. Что угодно, только бы чудовища меня не увидели…

Столько лет, столько звезд — чтобы все теперь зависело от заносчивого ублюдка, по уши увязшего в неладах с законом. Рамон почти испытывал к ним жалость.

Я вас всех поубиваю, думал Рамон тогда, в первый день, когда сахаил только-только присосался к его шее. Рано или поздно я избавлюсь от этой штуки, и вернусь, и поубиваю вас всех.

И вот он, шанс это сделать. Он почесал шрам у локтя, хотя тот не зудел.

— Могу я закурить? — поинтересовался он.

— Почему бы вам прежде не ответить на мой вопрос? — буркнул констебль, напряженно стиснув зубы.

Ложью он ничего не выиграет. Маннек и пришельцы использовали его как орудие. Они и создали его как орудие своих корыстных интересов. Сдав их эниям, он расплатится с ними за все, сделавшись заодно героем в глазах губернатора. Черт, да у него есть все основания рассказать все. Как имелись все основания вести себя как обычно в «Эль рей». Но на другой чаше весов лежали кии, молодняк. Убитые по причине, понять которую не могли ни Рамон, ни Маннек.

Это, а еще то, что ему не нравилась мысль плясать под дудку каких-то pinche инопланетян, будь то Маннек или энии.

— Может, — возразил Рамон, — это вы мне лучше скажете, какое вам на хрен дело до этого?

Полицейский босс покосился на энию, потом на видеокамеру, потом снова на него. Так, мелкий, незначительный жест, но игроку в покер и это о многом скажет.

— Нам хотелось бы знать, — сказал констебль.

— Губернатора интересует мой сраный халат? — спросил Рамон. — Может, ему и трусы мои интересно понюхать? Идите в задницу.

Эния заговорил. Голос у него оказался высокий, трубный, неловкий; в конце концов он говорил на языке, являвшемся для него не просто иностранным, но вообще почти немыслимым.

— Почему ты отказываешься отвечать?

Рамон мотнул подбородком в сторону констебля.

— Мне не нравится этот мазафака, — ответил он.

Эния обдумал услышанное, высовывая и втягивая блестящий от слюны язык. Констебль почти побагровел от ярости, но промолчал. Спектаклем явно заправлял инопланетянин.

Рамон старался выглядеть расслабленным, непринужденным, хотя мысли лихорадочно роились у него в голове. Часть его сознания обезумела от паники, другая часть упрямо хранила спокойствие и даже забавлялась происходящим. Все это мало отличалось от драки. Пожалуй, ему нравилось.

— Ты, — произнес эния. — Тот, которого зовут Пауль. — Констебль почтительно склонил голову, только что не щелкнув каблуками. Рамон брезгливо мотнул головой. — Ты свободен. Уйди. Не возвращайся.

Констебль заморгал, разинул рот, лязгнул зубами — и снова закрыл. Он покосился на старшего, который пожал плечами и мотнул головой в сторону двери. Констебль — Пауль — встал и вышел из комнаты походкой человека, которому в задницу вставили метлу. Рамон уставил палец в оставшегося землянина.

— Эй, ese, — произнес он. — Теперь я могу закурить?

Босс был старше, и в глазах его злость оставляла еще немного места иронии. Он вынул из кармана пачку дешевых самовоспламеняющихся сигарет, чиркнул одной о пол и щелчком послал через стол Рамону. Сигарета пахла ветхим картоном и имела вкус дерьма. Рамон сделал глубокую затяжку и выдохнул дым.

— Это мой халат, — сказал он, любуясь расплывающимся в воздухе перед его лицом облачком. — Он у меня много лет. С моим фургоном произошел несчастный случай. Я спал. Я выскочил только в этом. Чертовски жаль, что не успел обуться. До сих пор на ногах мозоли.

— Откуда это у тебя? — протрубил эния.

К этому времени Рамон уже знал, как лучше соврать. Для подобной отчаянной импровизации неплохо. Он даже гордился собой.

— От вас, — сказал он.

В повисшей тишине начальник чуть подался вперед. В голосе его звучали равные доли доброй, покровительственной такой усмешки и смертельной угрозы.

— Не увлекайся, hijo.

Эния ерзал из стороны в сторону, медленно вращая глазами. Язык его, слава богу, убрался обратно в клюв. Еще по перелету с Земли Рамон знал, что когда эния перестает облизываться, это означает, что он в бешенстве.

— Он у меня с перелета, — объяснил Рамон. — Когда я летел сюда с Земли. На энианском корабле. Пара ваших ребят хотели научиться играть в покер. Мы так и так играли, вот и их взяли. Они проигрались в хлам. Ну, я уже напился тогда изрядно, вот и позволил одному pendejo поставить на кон не виски, а этот гребаный халат. Он сказал, это военный трофей или что-то вроде того. Ну, я не очень разобрал, какое-то такое дерьмо. Так или иначе, он со своими четверками и семерками проиграл моим трем дамам, вот я и получил халат. Только он тогда был больше. Пришлось укоротить его, чтобы по полу не волочился, но до последнего времени он держался неплохо. — Он помолчал, затягиваясь еще раз. — И как, можете мне сказать, чего в нем такого важного?

В комнате запахло чем-то вроде тухлых яиц и вареной репы — сильно так, что у него защипало в глазах.

— Этот будет изолирован, — произнес эния. Взгляд его оставался прикован к Рамону, но было совершенно очевидно, что он обращается к боссу. — Никаких коммуникаций.

— Будет исполнено, сэр, — откликнулся начальник.

Эния повернулся, и от Рамона не укрылось, как напрягся шеф, когда язык энии скользнул по нему. Ничего держится, подумал Рамон. Должно быть, какая-то часть веселья проявилась-таки у него на лице, потому что когда эния выкатился из комнаты, начальник заломил бровь и невесело улыбнулся. Рамон пожал плечами и докурил сигарету. У него сложилось ощущение, что на обозримое будущее эта сигарета для него последняя.

Двое копов в форме вошли, чтобы проводить его к новому месту жительства. Нельзя сказать, чтобы Рамону не приходилось коротать время в подвальных камерах, но на этот раз он впервые шел туда по серым бетонным коридорам совершенно трезвый. Он заметил в стороне полицейского босса, все еще вытиравшего шею банданой, разговаривая при этом с высоким, крепким мужчиной, в котором Рамон не сразу узнал губернатора. Третья собеседница оглянулась на Рамона за долю секунды до того, как его увели дальше, — женщина с прямыми темными волосами. Спускаясь по лестнице, Рамон даже пожалел, что не помахал ей. Он не видел ее с того самого вечера в «Эль рей».

Внизу его ждал констебль. Рамон буквально кожей ощущал исходившую от того злобу. Внутри все неприятно сжалось, во рту пересохло. Провожатые Рамона остановили его, и констебль шагнул к ним мягкой походкой вышедшего на охоту кота.

— Я знаю, что ты врешь, — заявил констебль. — Думаешь, можешь надуть их своими сказочками про пропавший фургон? Я такое дерьмо за версту чую.

— И что, мать вашу, мне скрывать? — хмыкнул Рамон. — Думаете, это часть какого-то грандиозного pinche заговора? Я улетаю, теряю все, что у меня было, едва не умираю — и все из-за какого-то сраного халата? У вас все дома, ese?

Констебль шагнул ближе, не спуская глаз с его лица. Его дыхание неприятно жарко обжигало Рамону лицо. От копа пахло перцем и текилой. Ростом он был выше Рамона сантиметров на пять или шесть, и он выпрямился, чтобы продемонстрировать это еще нагляднее. Рамону пришлось бороться с инстинктивным желанием отступить на шаг, подальше от злобы этого здоровяка.

— Я не знаю, что ты там скрываешь, — сказал коп. — Я не знаю, почему эти гребаные лизучие каменюги так всполошились. Но я знаю, что посла убил не Джонни Джо Карденас. Так почему бы тебе не рассказать мне, что все-таки здесь происходит?

— Представления не имею, приятель. Может, все-таки уберетесь с дороги?

На губах у полицейского заиграла очень недобрая ухмылка, но в сторону он отступил.

— В двенадцатую его, — бросил он одному из охранников.

Тот кивнул и толкнул Рамона вперед. Этаж напоминал убежище от урагана: голый железобетон, неокрашенные двери из композита на тяжелых петлях. Рамон послушно поворачивал туда, куда его толкали. Воздух здесь оказался еще более спертый, чем в комнате для допросов. В одной из камер какой-то бедолага плакал так громко, что его было слышно в коридоре. Рамон старался не обращать на это внимания, но напряжение стискивало его все сильнее и сильнее. Сколько они еще его здесь продержат? Кто придет ему на защиту? Некому…

Дверь в двенадцатую камеру отворилась почти бесшумно, и Рамон вошел. Камера была небольшая, но не крошечная. Вдоль длинных стен стояло по четыре двухъярусных койки, дырка посередине пола служила парашей. Помещение освещалось белыми диодными лампами за толстыми защитными стеклами в потолке. Кто-то накорябал на стекле какие-то слова, но против света Рамон не мог разобрать, что именно. Дверь закрылась, щелкнул магнитный замок. Мужчина на одной из нижних коек повернулся посмотреть на него — крупный мужчина. Широкоплечий, с покрытой дешевыми татуировками лысиной и клочками седых волос на висках. Глаза его напоминали собачьи. Рамон ощутил неприятную пустоту в желудке.

— Привет, Джонни Джо, — сказал он.

Его вытащили прежде, чем Джонни Джо успел убить его; им пришлось нести его в другую камеру на руках. Рамон лежал на бетонном полу, наслаждаясь тем, что по крайней мере может еще дышать. Во рту стоял вкус крови. Ребра болели, левый глаз отказывался открываться. Он решил, что недостает всего двух или трех зубов. Свет в этой камере не горел, так что она очень напоминала могилу. Или резервуар пришельцев. Он усмехнулся этой мысли, потом боли, которую вызвала усмешка. Вот, значит, что еще может означать смех. Отчаяние. Боль.

Столько пройти, столько перенести — и все ради того, чтобы гнить в подвале губернаторской полиции. И ради кого? Ради пришельцев, которые унижали и использовали его? Он им и дерьма последнего не должен. Ни Маннеку, ни другим таким мазафакам. Рамон ничем им не обязан. Он даже не помнил, почему он считал по-другому. Эти кии, убитые эниями — они ведь даже не человеческие дети.

Плевать на них. Стоит ему рассказать все, и он сможет выйти отсюда. Найти Лианну. Может, даже послать старине Мартину Касаусу письмецо, в котором он напишет, что просит у того прощения, и что он понимает, почему Мартин пытался его убить. Он смог бы сидеть у реки и слушать, как шлепает вода по камням набережной. Он смог бы раздобыть себе фургон и улететь туда, где не будет ни людей, ни пришельцев, ни тюрем. Все, что от него требуется, — это рассказать им. Он приподнялся на локтях.

— Я все скажу! — прохрипел он. — Давайте же, pendejos! Вы хотели знать, что там, так я, мать вашу, скажу. Скажу, мать вашу! Только отпустите меня!

Никто его не слышал. Дверь не отворилась.

— Только отпустите меня!

Он так и заснул в изнеможении на полу, и ему снилось, что его двойник сидит в камере вместе с ним, курит сигарету и похваляется амурными победами, которых Рамон не помнил. Он пытался перебить двойника, кричал тому, что они в опасности, что ему нужно убраться отсюда, и только потом вспомнил, что тот мертв. Двойник, который стал еще и Маннеком, а потом и Паленки, пустился в сладострастное описание того, как он трахал спутницу европейца, когда Рамону удалось-таки перебить его, заявив скорее мысленно, чем вслух, что этого никогда не происходило.

— Откуда тебе знать? — спросил двойник. — Тебя же там не было. Кто ты вообще, мать твою, такой?

— Я Рамон Эспехо! — крикнул Рамон и с этими словами проснулся.

Тюремный пол в темноте казался еще жестче каменного. Рамон тряс головой до тех пор, пока последние остатки кошмара не улетучились. Он заставил себя сесть и еще раз проверить свои травмы. Они оказались, решил он, скорее болезненными, нежели опасными. Его переполняло отвращение к себе — за свою слабость, за готовность помочь полиции после того, что они с ним сделали. Маннек со товарищи водили его на поводке как собачку, но они не запирали его в одной камере с психом просто так, для забавы. Такое могли сделать только люди.

— Я убью вас, ублюдки, — сказал он воображаемому констеблю, его боссу, губернатору. — Как-нибудь, когда-нибудь я освобожусь отсюда и поубиваю вас всех, жалкие pendejos!

Впрочем, это не убедило даже его самого. Когда дверь отворилась, он сообразил, что снова засыпал. В камеру вошел полицейский босс, и свет из коридора образовывал гало или даже нимб вокруг его головы. Когда глаза Рамона немного привыкли к свету, он увидел на лице у босса брезгливость.

— У вас неважный вид, сеньор Эспехо.

— Угу. Продержитесь десяток раундов против Джонни Джо Карденаса, и я на вас с удовольствием посмотрю.

Диоды на потолке засветились, стоило двери закрыться, оставив их наедине.

— Продержусь как-нибудь, — сказал босс. — Сегодня утром его повесили. Сигарету хотите?

— Нет, — мотнул головой Рамон. — Я бросаю курить. — Но пару секунд спустя он все-таки протянул руку.

Босс присел рядом с Рамоном на корточки, зажег сигарету об пол и дал ему.

— Сейчас еду принесут, — сообщил он. — И прошу у вас прощения за Пауля. Он плохо владеет собой, когда его что-либо расстраивает. Чтобы эния принял вашу сторону на глазах у губернатора? Конечно, он чрезмерно возбудился.

— Вы это так называете, да?

Босс пожал плечами с видом человека, слишком много повидавшего в этом мире.

— Надо же это как-то назвать, — вздохнул он. — Но они от вашего рассказа камня на камне не оставят. Я просто предупреждаю вас, Рамон. Так и произойдет.

— С какой стати мне врать насчет моего фур…

— Насрать всем на ваш фургон. Энии совсем рехнулись из-за этого вашего халата. Это типа инопланетный артефакт.

— А я, черт подери, что вам говорил?

Босс пропустил это мимо ушей.

— Если вы что-то от нас скрываете, мы это все равно узнаем. Губернатор не собирается миндальничать с вами. Ему известно, что это вы убили европейского посла, пусть даже он не хочет этого признавать. Копы… ну, мы не можем поддерживать вас, если этого не делает губернатор. Энии здорово кипятятся из-за этой штуки, что бы это ни было. Они хотят, чтобы мы выдали вас им.

Рамон сделал глубокий вдох, наполнив легкие дымом. Выдохнув, он увидел, как легкий поток воздуха из коридора подхватил дым и закрутил его.

— Вы выступаете от их имени?

— Я просто говорю, что вам же лучше будет, если вы скажете им то, что они хотят знать. Вся власть у них.

Рамон устало опустил голову на колени. На него нахлынули воспоминания — первый подобный приступ за много дней — и, похоже, последний в его жизни. Рамон сидел в «Эль рей». Память его совершенно прояснилась. Вонь сигаретного дыма, гладкая черная поверхность барной стойки. Он помнил стакан в руке, и то, как звенело стекло, когда он легонько щелкал по нему ногтем. Черное зеркало казалось серым в неярком свете и клубах дыма. Играла музыка, но негромко. Никто не платил за то, чтобы динамики включили громче для танцев.

— Все дело во власти, — произнес европеец. Он говорил слишком громко. Он был пьян, но не настолько, как хотел казаться. Он говорил протяжно, в нос. — Поняла, о чем я? Не в насилии. Не в физическом насилии.

Сидевшая рядом с ним женщина оглядывалась по сторонам. В баре находились человек двадцать, и все слышали разговор, который вели она и ее европейский спутник. На долю секунды она встретилась в зеркале взглядом с Рамоном, потом отвернулась и рассмеялась. Она не соглашалась с европейцем, но и не спорила с ним. Он продолжал так, словно она ответила; ее молчание словно доказывало его правоту.

— Я имею в виду, взять хотя бы тебя, — продолжал он, положив руку ей на локоть, словно для большей убедительности. — Ты пошла со мной, потому что пришлось. Нет, нет. Не спорь, так оно и есть. Ну да, я человек из большого мира. Я понимаю. Я путешествующая большая шишка, и твой босс хочет сделать все, чтобы мне было хорошо. Это дает мне власть, ясно? Ты ведь пошла в этот бар со мной, разве нет?

Женщина произнесла что-то, слишком тихо, чтобы разобрать слова. Губы ее кривились в натянутой улыбке. Это не подействовало.

— Нет, серьезно, — сказал мужчина. — Что ты сделаешь, если я прикажу тебе подняться ко мне в номер и трахнуться со мной? Я хочу сказать, ты что, можешь сказать «нет»? Или можешь? Ты можешь, конечно, сказать, что не хочешь. Но тогда я сделаю так, чтобы тебя уволили. Так вот. — Он щелкнул пальцами и холодно улыбнулся.

Рамон отхлебнул из стакана. Виски казался разбавленным. Но он довольно долго уже слушал разговор европейца с этой девицей, и кубики льда в стакане растаяли до размера ногтя на мизинце.

— Или ну его, мой номер, — продолжал европеец. — Переулок, за этим домом. Я могу вывести тебя туда и прикажу снять это твое платьице и раздвинуть ноги, и — серьезно! — что ты с этим поделаешь? Чисто гипотетически, понимаешь? Я просто говорю, что если? Вот что я имею в виду под властью. Я обладаю властью над тобой. Не потому, что я хороший, а ты плохая. Мораль здесь вообще ни при чем.

Рука его отпустила ее локоть. С того места, где сидел Рамон, не было видно, куда она переместилась — Рамон предположил, что к ней на бедро или даже дальше. Она сидела сейчас очень неподвижно. Она продолжала улыбаться, но улыбка сделалась совсем хрупкой. Музыкальный автомат смолк. Никто в баре не говорил ни слова, но европеец этого не замечал. А может, и замечал, но пользовался этим: пусть все слышат его. Рамон встретился взглядом с Микелем Ибраимом и постучал по краю своего стакана. Тот промолчал, только долил ему спиртного.

— Все дело во власти. — Голос европейца понизился, и в нем появились басовитые нотки. Женщина рассмеялась и нервным движением откинула волосы с лица. — Ты понимаешь, что я тебе говорю?

— Понимаю, — ответила она. Голос ее сделался выше. — Правда, понимаю. Но кажется, мне пора…

— Не вставай, — произнес европеец. Он не просил.

Вот дерьмо, прошептал кто-то. Рамон допил виски.

Это была четвертая порция за вечер. Или пятая. Микель знает, сколько у него на карте; если бы деньги кончились, Микель вышвырнул бы его за дверь.

Рамон поставил пустой стакан на стойку, положил руки ладонями вниз рядом с ним и внимательно посмотрел на них. Когда он напивался сверх нормы, его руки казались ему чужими. Сейчас руки казались его собственными. Ну, почти. Он достаточно трезв. Он поднял взгляд и увидел в дымке зеркала свое отражение: он даже слегка улыбался. Женщина смеялась. В смехе ее не было веселья. Только страх.

— Я хочу, чтобы ты сказала, что поняла меня, — негромко произнес европеец. — А потом я хочу, чтобы ты пошла со мной и показала мне, как хорошо ты меня поняла.

— Эй, pendejo, — окликнул его Рамон. — Хочешь власти? Как насчет выйти со мной, и я надеру твою pinche задницу.

Европеец удивленно смотрел на него. Последовала секунда полной тишины, а потом бар взорвался воплями. Люди вскакивали на ноги, выкрикивали что-то в знак одобрения. Рамон видел, как мелькнул в глазах европейца страх — мелькнул и сразу же сменился яростью. Рамон поправил спрятанный в рукаве нож и ухмыльнулся.

— Чему это вы улыбаетесь, hijo? — спросил босс.

— Так, думал кое о чем, — ответил Рамон.

Последовала долгая пауза. Босс сгорбился, будто его тоже заперли в этой камере простым арестантом.

— Так вы измените свой рассказ? — спросил он.

Рамон сделал глубокую затяжку и медленно выдохнул, выпустив длинную серую струйку дыма. В голову ему лезло с полдюжины ехидных ответов. Слова, которые он мог произнести, чтобы показать, что не боится, или про инопланетян, которые превратили их в своих цепных псов…

— Нет, — просто ответил он в конце концов.

— Как знаете, — сказал босс.

— Поесть мне все-таки дадут?

— Конечно. И сделайте себе одолжение. Одумайтесь. И побыстрее. Пауль полон идей насчет того, как доказать эниям, что вы полны дерьма. А если они потребуют, чтобы вас перевели к ним на корабль, вам крышка.

— Спасибо за предупреждение, — кивнул Рамон.

— De nada,[22] — отозвался босс, всем тоном давая понять, что ему это действительно ничего не стоит. В любом случае.

Глава 28

Время в камере текло как-то странно. Темнота заставляла его ощущать себя выброшенным на свалку и забытым. Теперь, когда диоды включили, Рамон не мог избавиться от ощущения, что его пристально разглядывают. Свет не прощал; он проявлял и вытаскивал на обозрение все до одного потеки, царапины и трещины стен. Рамон изучил полученные травмы и пришел к заключению, что даже если ему и придется несколько дней держаться за бока и мочиться кровью, он все же не станет последним, кого убил Джонни Джо Карденас. Выкарабкается — если, конечно, позволят энии.

Ходили слухи — хотя их не уставали опровергать официально — про людей, вступавших в конфликт с экипажами транспортных кораблей. Рамон слышал довольно много такого и верил этому — а иногда и нет, в зависимости от того, кто, когда и где их ему рассказывал. Здесь, на Сан-Паулу, эти слухи имели хождение наравне с рассказами о призраках. Они приятно пугали и щекотали нервы, но, пожалуй, не стоили того, чтобы над ними задумываться. Однако теперь они не лезли у него из головы. Если его возьмут в оборот энии, устоит ли он?

В самом деле, не было никакого преимущества в том, чтобы хранить тайну Маннека, если энии так и так выжмут ее из него. А если за этим последует бойня, то никакой разницы, сдаст ли Рамон эту информацию добровольно, или же ее выдернут из него силой. Для всех, кроме, разумеется, самого Рамона.

С другой стороны, он ведь крутой сукин сын. Так что, может, он и сумеет выстоять, даже если его попробуют сломить. Трудно сказать, не проверив.

Поэтому вместо того, чтобы сокрушаться над своей судьбой, Рамон попытался вспомнить тот момент, когда перестал думать о Маннеке и пришельцах из-под горы как о врагах. Наверняка ведь был такой момент, не мог не быть. Он твердо намеревался посвятить себя убиению их за все, что они с ним сделали, и что? Вот он сидит и переживает, хватит ли ему сил умереть, не выдав их тайны? Неслабая такая перемена настроения, и тем не менее он не мог сказать точно, когда она произошла. Или почему это так сильно напоминало момент, когда он заговорил с женщиной в баре. Или почему перспектива собственных пыток и смерти не наводила на него такого уж особенного ужаса.

Впрочем, и тогда, с европейцем, вероятность его выживания тоже была далеко не очевидна. Он мог погибнуть в том переулке с такой же легкостью, с какой убивал. Собственно, дело заключалось не в результате. Все заключалось только в том, чтобы казаться человеком, который делает то, что он делал. Не самый плохой смысл жизни, за который и умереть не стыдно, вот в чем заключался смысл всего этого. А может, у него талант попадать в безнадежные ситуации. Как у того парня из мелодрамы по телевизору.

И были еще довольно долгие отрезки времени, когда Рамон понимал: спроси его сейчас кто угодно, и он выложит ему все как на духу. Все без остатка. Только бы его отпустили. Текли часы. Он прикинул шансы Маннека на выживание — получилось примерно шестьдесят против сорока. В зависимости от того, что будет преобладать в его сознании — геройство или трусость — в момент, когда за ним придут. А также от того, смогут ли разъярить его до такого состояния, когда он готов будет пожертвовать собой просто так, назло им всем.

Когда наконец отворилась дверь и вошли охранники, с ними вошел и полицейский босс. Он сменил костюм, из чего Рамон заключил, что со времени, когда его сунули в камеру, прошло не меньше суток. Что ж, вполне вероятно.

Надев на Рамона наручники, охранники повели его — один спереди, двое сзади, все трое вооружены электродубинками наголо — в маленькую комнатку для совещаний. Очень симпатично обставленную комнатку. По крайней мере в отличие от остальных помещений полицейского управления здесь совершенно не ощущалось атмосферы бойни. Вчерашний эния, а может, другой, достаточно похожий на него, чтобы Рамон не мог отличить одного от другого, стоял у одной стены, облизывая тело блестящим языком. Рядом стояли губернатор и — к удивлению Рамона — женщина из бара. Полицейский босс приказал охранникам усадить Рамона на привинченный к полу стул и приковать к нему наручниками. Губернатор смотрел на него со смесью брезгливости и некоторого удивленного уважения. Женщина только раз покосилась на него с подчеркнуто скучающим выражением лица и снова углубилась в свой электронный блокнот.

Это все ты, мать твою, виновата, мысленно передал ей Рамон. Если бы ты сама постояла за себя, а не ждала, пока это сделаем мы, я бы не оказался в такой заднице.

— Ладно, — скучающим тоном произнес губернатор. — Можем мы окончательно разобраться с этим?

— Ее как раз проводят в комнату для допросов, сэр, — сказал полицейский босс.

— Кого? — не понял Рамон. — Что за херня здесь происходит?

— То, что я говорил, hijo, — ответил босс. — Конечная. Поезд дальше не идет.

Экран на стене мигнул и ожил. На нем возникла адская комната для допросов, снятая с непривычного ракурса. Он видел затылок констебля — тот начинал лысеть. Сидевшая напротив Елена выглядела довольно раздраженной и теребила в руках сигарету. Рамон поперхнулся.

— Эй! Эй, постойте! Какого черта? Стойте! Я же только что с ней порвал! Она же психованная совсем! Гребаная loca! Ей же нельзя верить, ни слова!

Губернатор покосился на босса. Влажные устричные глаза энии, казалось, заискрились, глядя на Рамона. Женщина делала вид, будто не слышит его.

— Сеньор Эспехо, — произнес босс, — рассмотрение дела об экстрадиции требует присутствия губернатора, представителя иностранных органов власти, представителя полиции и обвиняемого. То есть вас. В законе ни слова чертова не сказано о праве обвиняемого говорить. При всем должном уважении к вашим правам как гражданина, даю вам еще один шанс замолчать, прежде чем я прикажу сунуть вам в рот кляп. Ясно?

Тем временем на экране констебль и Елена проходили все положенные формальности: ее имя, адрес, откуда она знает Рамона Эспехо.

— Но она лгунья! — не выдержал Рамон и сам исполнился отвращения к ноющим интонациям своего голоса.

— Я эту грязную подтирку семь лет знаю, — говорила на экране Елена. — Как он в городе, останавливается у меня. Жрет мою еду, оставляет свой хлам у меня на полу. Я даже его pinche одежду стираю, поверите? У меня хорошая работа, и я трачу свое свободное время на то, чтобы стирать этому засранцу носки!

— Значит, вы можете охарактеризовать ваши взаимоотношения с сеньором Эспехо как близкие?

Елена посмотрела на констебля, потом опустила взгляд на пол и пожала плечами.

— Пожалуй, — произнесла она. — То есть ага. Мы с ним близки.

— За время жизни с сеньором Эспехо — семь лет, вы сказали? Вы часто стирали его белье?

— Конечно, — кивнула Елена.

— Она ни разу… — начал Рамон.

Полицейский босс коротко, но выразительно мотнул головой, и Рамон осекся.

— Скажите, за это время, — продолжал констебль, — вам попадалась когда-либо вот эта одежда?

И с торжествующим видом выложил на стол халат. Рамон покосился на энию. Тот не сводил взгляда с экрана; язык его беспрестанно скользил по телу, высовываясь изо рта и втягиваясь обратно. Полоски слюны на теле напоминали обвивших его червяков.

Надо все рассказать, думал Рамон. Мать их растак, надо все рассказать, пока они не выдали меня этой твари. Чужие воспоминания мелькали у него перед глазами: серебряные энии, занятые бойней. Какими способами выбивают они информацию из людей? Все, что ему достаточно сделать, — это заговорить, произнести несколько слов, которые обрекут Маннека и его народ на смерть. Неужели это, черт подери, так уж трудно?

— Эту тряпку? Да все время, — ответила Елена. — Он ее всякий раз на полу в ванной оставляет, как душ принимает. И знаете почему? Потому что считает меня своей гребаной прислугой! Вот pendejo! Я вам вот что скажу: мне куда как лучше, когда его нет. Лучшее, что я сделала за жизнь — это когда выставила его пинком под задницу!

Рамон был настолько оглушен паникой, что смысл ее слов дошел до него лишь спустя секунду-другую. С отвисшей челюстью он повернулся к экрану. В комнате для допросов повисла напряженная тишина. Губы констебля двигались, как будто он говорил, но ни слова не сорвалось с его губ. Елена неаппетитно почесалась. У Рамона голова шла кругом. Чушь какая-то. Елена не могла видеть этого халата даже после его выписки из больницы. Она врала, врала на голубом глазу, но именно так, как это могло спасти его жалкую задницу. Он ничего уже не понимал.

— Вы в этом уверены? — спросил констебль, делая ударение на последнем слове. Голос его звучал слегка придушенно. — Пожалуйста, посмотрите как можно внимательнее. Вы уверены, что видели именно эту конкретную одежду?

— Ага, — кивнула Елена.

— Но на предварительном допросе вы показали, что у сеньора Эспехо нет халата.

— Это не халат, — заявила Елена. — Халат — это типа когда он почти до лодыжек. А эта штука чуть ниже колен всего. Это скорее куртка.

— И эта куртка… — начал констебль и смолк.

Рамону стало почти жалко бедного говнюка. А что еще оставалось ему сказать?

— Она у него с самого нашего знакомства, — сказала Елена. — Я ему давно говорила выбросить эту рвань, но разве он меня слушал хоть раз? Да никогда! Ни разу, ни капельки. Pinche мазафака!

— А… — пробормотал констебль. — Так вы уверены? — безнадежно повторил он.

— Я что, на дуру похожа? — спросила Елена и нахмурилась.

Ощущение нереальности происходящего накатило на Рамона. Кто-то говорил с ней. Кто-то говорил с Еленой в короткий промежуток времени между предварительным допросом и этим, и этот кто-то научил ее, что сказать, чтобы вытащить жалкие Рамоновы яйца из огня. Интересно, сколько это стоило? Зная Елену, должно быть, кругленькую сумму. Рамон не позволил себе рассмеяться, но облегчение, которое он испытывал, можно было сравнить с глотком лучшего виски. Может, даже еще лучше. Стоявшая рядом с губернатором женщина с прямыми волосами бросила на него взгляд. Лицо ее оставалось бесстрастным.

Вся проблема с этими инопланетянами, понял вдруг Рамон, состоит в том, что им никогда не понять тех почти незаметных способов, которыми земляне общаются с землянами. Говори он хоть сто лет, Рамону все равно не удалось бы объяснить кому-либо, почему крошечное, на какую-то пару миллиметров движение подбородка означало «получите, пожалуйста», и «спасибо», и «в расчете» — все одновременно. Рамон представил себе, как где-то там, в аду, душа европейца корчится в бессильной ярости при виде его, Рамона, избавления.

Констебль на экране задал еще несколько бессмысленных вопросов и завершил процедуру. Губернатор нажал на кнопку пульта, и экран погас. Рамон потер рукой бедро, пытаясь скрыть облегчение под маской нетерпения и злости.

— Ну что, все еще собираетесь заткнуть мне рот кляпом, pendejo? — поинтересовался он. — Я не хочу показаться типа непочтительным или чего такого. Но раз уж вы, мазафаки, заперли меня в кутузку, измолотили в хлам и пытались выдать меня вот этому мешку соплей, может кто-нибудь снять с меня эти гребаные железки, чтобы я мог позвонить адвокату и посоветоваться, сколько компенсации с вас требовать?

— Его информация подтверждена, — протрубил эния. — Он не представляет интереса.

Никогда в жизни Рамон так не радовался тому, что не представляет интереса. Губернатор, его секретарша и эния ушли, не дожидаясь, пока Рамона освободят. Полицейский босс лично со скучающим видом проследил за оформлением документов; должно быть, его присутствие означало, что он заинтересован в том, чтобы хоть на этот раз ничего не пошло наперекосяк. Через час Рамон вышел на улицу, изрядно потрепанный, но все равно ухмыляющийся до ушей. Он задержался, чтобы сплюнуть на нижнюю ступеньку полицейского крыльца, и зашагал в город. Он прошел почти полквартала, прежде чем сообразил, что идти ему некуда.

Он собирался найти Лианну и начать новую жизнь. Он находился часах в двух ходьбы от нее — на руке ленточка с номером, которую нацепили на него в тюрьме, изукрашенный синяками после общения с Джонни Джо и вряд ли способный на долгий пеший переход. Все же он шел вперед до тех пор, пока не нашел открытого для отдыхающих скверика — жалкого клочка пыльной земли в тени административного комплекса. Он присел на скамейку… на пару минут, не больше. Он не хотел, чтобы полиция интересовалась им, и до него дошло, что вид у него как у типичного бомжа.

Бомж. Без определенного места жительства. Без работы. Он не имел за душой ничего, только сырой план новой жизни, да еще тайну, которой не мог ни с кем поделиться. Высоко в небе мерцали энианские корабли с очертаниями, искаженными повисшей над городом дымкой. Солнце клонилось к закату, и несколько первых звезд почти терялись в начинавших загораться городских огнях. Рамон сунул руки в карманы.

Лианна теперь представлялась ему сном. Мыслью, забредшей в голову, пока он был пьян, но испарявшейся, когда он трезвел. Он попытался представить себе, что сказал бы ей, как бы объяснил, что этот избитый, опухший, безденежный геолог без фургона и даже без крыши над головой стоит того, чтобы за него держаться. И это не говоря уже о том, что он только что вышел из тюрьмы, и от него, должно быть, до сих пор разит камерой. И не говоря о том, что теперь он новый Джонни Джо — первый в списке потенциальных подозреваемых на случай, если губернатору срочно придется искать козла отпущения. Он знал, что увидит Лианна, когда посмотрит на него. Она увидит Рамона Эспехо.

Солнце уже село, когда он добрался до мясной лавки, которую несколько часов как закрыли, задвинув ставни и дверь тяжелыми стальными засовами. По боковой лестнице он поднялся наверх. В окнах у Елены горел свет. Некоторое время он стоял на верхней площадке в нерешительности. В переулке шныряли кошки — одни из немногих животных, привезенных сюда с Земли. Ящерки скользили по стене и взмывали в воздух, расправив перепонки крыльев. Запах затхлой крови из лавки смешивался с древесным дымом и выхлопами подъемных туб — едкий, знакомый запах Диеготауна. Напряжение, сковывавшее плечи и живот, тоже было ему хорошо знакомо. Высоко в ночном небе выглядывала из облаков Большая Девочка. Где-то в стороне ухала музыка.

Он постучал.

Когда она открыла дверь, он увидел в ее глазах вопрос. Он мог прийти по самым разным причинам. Сказать «спасибо». Забрать какое-нибудь дерьмо, которое забыл в прошлый раз. Остаться. Каждая из этих причин требовала своего особого приветствия, и она не знала, какое выбрать. Как и он.

— Привет, — сказал он.

— Дерьмово выглядишь, — заметила она. — Это тебя копы так?

— Чтобы они пачкали свои гребаные холеные руки? Нет, у них для этого имелся подходящий парень.

Елена скрестила руки на груди. Она не шагнула в сторону — боится, предположил Рамон, что он примет приглашение.

— Но ты с ним расплатился? — спросила она.

— Он мертв, — ответил Рамон. — Я его не убивал, так что неприятностей из-за этого дерьма не ожидается. Но он попал туда из-за меня, и они его убили. Наверное, можно считать, что выиграл я.

— Крутой cabron, — сказала Елена наполовину издевательски, но только наполовину. — С таким лучше не связываться.

Орбитальный челнок с рокотом ушел в ночь. Рамон улыбнулся; улыбка еще причиняла немного боли, особенно в уголках глаз. Елена опустила взгляд, застенчиво улыбнулась при виде его ободранных коленок и шагнула в сторону. Он вошел и закрыл за собой дверь. Елена приготовила рисовое гумбо — она могла убеждать себя в том, что приготовила его столько, чтобы доедать остаток всю неделю. Или приготовила на двоих. Рамон сел за стол и подождал, пока она поставит перед ним тарелку.

— Это ты здорово, — заметил он. — Я имею в виду, с копами. Насчет того, что это куртка.

— Тебе понравилось? — спросила она. — Я сама придумала.

— Получилось здорово, — хмыкнул Рамон. — Одно жалко: камера у них так стоит, что я не видел его лица.

Елена улыбнулась, наложила тарелку себе и тоже села. Окружающий их воздух казался хрупким, как тонкое стекло. Рамон прокашлялся, но не нашел нужных слов, а потому набил рот рисом. Готовила Елена так себе.

— Эта богатая дама, — сказала Елена. — Та, что приходила и говорила со мной? Это та самая, из «Эль рей»?

— Угу, — подтвердил Рамон. — Та самая.

— А она ничего так.

— Не знаю. Я с ней ни разу не разговаривал.

Елена сощурила глаза и сжала губы. Недоверие исходило от нее как жар. Рамон покачал головой.

— Без базара, — сказал он. — Она мне ни одного гребаного слова не сказала. Я и имя-то ее узнал, только когда один из копов сказал.

— Ты ввязался в поножовщину с мужиком из-за женщины, с которой даже словом не обмолвился? — Голос Елены звучал недоверчиво, но не злобно.

— Ну… он-то не знал, что это поножовщина, — буркнул Рамон.

— Ты псих гребаный, — сказала она.

Рамон рассмеялся. Елена рассмеялась вместе с ним. Хрупкая минута миновала; их последняя ссора сделалась одной из множества. Из тысячи прошлых ссор и тысячи тех, что у них еще случатся. Мелочь, чтобы об этом помнить. Он взял ее за руку.

— Я рада, что ты вернулся.

— Мне здесь хорошо, — сказал он. — Некоторое время мне казалось, что я кто-то другой, но мне место здесь, понимаешь? Быть Рамоном и не Рамоном одновременно — это ойбр.

— Чего-чего?

— Чтоб я сам это знал, — улыбнулся Рамон. — Один друг так говорил.

Глава 29

Стоял пронзительно-ясный октябрьский день. Подъемные тубы фургона подвывали, и одна из задних время от времени теряла тягу. Если бы Рамон не приглядывал за ней, фургон начал бы описывать над terreno cimarron круги, и так до тех пор, пока не иссякнут топливные элементы. Это раздражало его тем сильнее, что в северных краях ночь наступает зимой очень рано, и он с удовольствием врубил бы автопилот и соснул немного. Вместо этого ему пришлось горбатиться над приборной доской, то и дело проверяя состояние чертовой тубы и уверяя себя в том, что это последний подержанный фургон в его жизни. Всего четыре или пять удачных экспедиций подряд. И уж после этой вылазки четыре или пять их особого труда не составят.

Энии оставались на орбите Сан-Паулу еще два месяца, и челноки сновали между космопортом и орбитой с частотой до дюжины рейсов в день. С каждой неделей Рамону все тяжелее было оставаться в городе. Стоило последнему набору травм более или менее зажить, и его снова потянуло в глушь. Он все хуже переносил общество других людей, и терпение его с каждым днем иссякало. И в довершение всего он ни разу не осмелился напиться.

Полиция даже не пыталась скрывать, что он у них под колпаком. Он и в магазин не мог выйти без того, чтобы поблизости не мелькал кто-нибудь в форме. В тех редких случаях, когда он выбирался в бар, спустя несколько минут рядом обязательно возникал констебль. Дважды его таскали на допрос по поводу каких-то дурацких правонарушений, к которым он не имел никакого отношения. Оба раза у него находилось железное алиби. Однако сомнений не оставалось. Они хотели, чтобы он убрался из города — он и рад был бы это сделать, будь у него деньги.

Но денег не было — и Рамон оставался дома и потихоньку потягивал виски из Елениного тайника. Когда в голове начинало немного шуметь, он садился за ее компьютер и рылся в разных записях в поисках ответов на ничего не значащие вопросы. Так он узнал, что Мартин Касаус погиб три года назад в транспортном происшествии, что Лианна вышла замуж и у нее ребенок. Там же он узнал, что европейца звали Дориан Андрес, и что торговые соглашения, с которыми он прилетел и которые рассчитывал подписать если не сразу же, то в ближайшие годы, отосланы обратно на Европу в надежде на то, что процесс не отложится еще на сто или тысячу лет, чтобы плодами его могли воспользоваться хотя бы дети детей не родившихся еще родителей. Космос слишком велик, чтобы все шло так, как хотелось бы политикам.

И там же он узнал, что серебряные энии летят дальше. Те-Кто-Пожирает-Малых закончили свои торговые дела и собрались на следующую колонию. В поисках своих жертв, хотя кроме него об этом не знал ни один человек на этой планете. В вечер их отлета в городе устроили еще один грандиозный карнавал, но вместо того, чтобы пойти на праздник, Рамон взял пару бутылок пива, забрался в одиночку на крышу Елениного дома и смотрел, как они улетают. Когда огонек последнего маршевого двигателя погас в темном вечернем небе, Рамон помахал вслед рукой. Летите, летите, pendejos гребаные!

Елена выставила его незадолго до первого снега, но даже это получилось как-то странно. Обычно это выглядело так: он делал что-то не то, она начинала кипятиться, и все кончалось взаимными оплеухами и битой посудой. Вместо этого Елена как-то утром посмотрела на него, покачала головой и сообщила, что ему самое время отчаливать, пока он не натворил каких-нибудь глупостей.

Так было у них с тех самых пор, как она спасла его задницу там, в полицейском управлении. Они все еще ссорились, они все еще кричали, но даже когда они собачились по какому-либо серьезному поводу, все это носило какой-то декларативный характер. Фасоль остыла. Эта рубаха тебе не идет. Тебе пора отчалить, пока ты не наделал глупостей. План, над которым работал Рамон, близился к завершению, насколько это вообще было возможно в его положении, а зов природы с каждым днем звучал в его сердце все громче. Она говорила правду. Ему стоило убраться на некоторое время. А потом, когда город, и люди, и не отпускавший его до сих пор страх перед эниями окажутся далеко, вне его системы мироздания, он сам захочет вернуться.

Гриэго проявил на сей раз изрядную несговорчивость. Он всячески жучил Рамона за то, что тот не оформил лучшей страховки за прошлый фургон. Напирал на то, что Рамон предлагал ему доверить оборудование сумасшедшему раздолбаю, который улетел на идеально исправной машине, а вернулся нагишом и на три четверти трупом. Переговоры протекали в сопровождении банок Гриэгова пива до тех пор, пока оба не надрались в хлам и не начали распевать хором старые, земные еще песни. Наутро они смутно припомнили, что достигли-таки соглашения, хотя текст контракта состоял наполовину из неразборчивых закорючек, а наполовину из полной белиберды. Тем не менее под контрактом стояли обе подписи, так что Гриэго согласился дать Рамону напрокат фургон за половину любой прибыли от этой экспедиции плюс возврат фургона по окончании. Форменное вымогательство, но Рамона это не слишком беспокоило. Он все равно не ожидал прибыли от этой вылазки. Это была лишь первая часть плана. Богатство шло следующими пунктами.

Обе луны уже взошли на небосклоне — Большая Девочка почти в зените, Маленькая — только-только над горизонтом. В их холодном голубом свете угадывалась лежавшая внизу местность. Четвертый Океан казался в темноте черным как кофе, но Рамон знал, что днем он окрасится в сочный зеленый цвет. В отличие от суши зима в океане — время роста. Это имело какое-то отношение к циклам развития микроскопических водорослей, но для Рамона это значило только бесконечную равнину зеленых волн, пронизывающий зимний ветер и запах соли и йода. Он вспоминал это заново, воссоздавая в памяти весь этот мир. Болезненное ощущение в животе исчезло с той минуты, как он вылетел из Диеготауна. Мысли в голове текли спокойнее, медленнее, он больше не чувствовал себя запертым в конуре псом. Вот такие минуты давали ему возможность ощутить разницу. На приборной панели тренькнул сигнал, и Рамон снова занялся мелкой, почти микроскопической регулировкой, которой требовали настройки этой летающей штуки.

Будь это нормальный фургон, а не полудохлая груда жести, он мог бы добраться до Сьерра-Хуэсо за один скачок, но Рамон понимал, что если бросит управление и попробует прилечь, недоверие к машине все равно не даст ему уснуть. Ближе к полуночи он миновал Прыжок Скрипача, взял чуть восточнее, к не вырубленным еще лесам, и принялся кружить до тех пор, пока не отыскал подходящую поляну для ночлега. Снега навалило уже столько, что Рамону пришлось бы сильно постараться, открывая дверь, если бы он хотел выйти. Однако внутри его машины работал кондиционер, согревая не хуже теплого шерстяного одеяла. Он свернулся на разложенном кресле и заснул, так и не определив для себя разницу между почтенным шантажом и жалким вымогательством.

План в окончательном виде не отличался сложностью. Маннек и его народ прятались на этой планете задолго до появления на ней людской колонии. Они наверняка тщательно выбирали место для своего убежища. Возможно, на планете имелось даже еще несколько таких убежищ. Рамон предложит сделку: они ему — информацию о минеральных ресурсах планеты, а он тогда, заработав достаточно денег, чтобы это не казалось странным, обязуется выкупить населенные инопланетянами территории в частную собственность, дабы предотвратить освоение их людьми или попытку разведки другими геологами. Земли для этого придется выкупить довольно много. Значит, и денег много потребуется. Подумать, так ему придется стать одним из самых богатых людей в колонии, так что в интересах Маннека и компании постараться, чтобы Рамон нашел побольше перспективных месторождений.

Весь фокус заключался в том, чтобы разъяснить все это пришельцам так, чтобы они поняли, в чем суть сделки и каковы будут для них последствия, если они убьют его на месте, не выслушав до конца. Он записал все — даты, координаты, описания инопланетян и их взаимоотношения с эниями, — зашифровал файл и отдал Микелю Ибраиму, чтобы тот хранил его в том же тайнике, что и старый гравинож. Чувак доказал, что умеет хранить тайны. Может, когда Рамон разбогатеет, он возьмет его на работу присматривать за чем-нибудь. Разумеется, он оставил все это с условием, что заберет по возвращении. Если он не вернется до весны, Микель должен передать все копам. Умом Рамон понимал, что вверять судьбу пришельцев допотопному фургону Гриэго довольно рискованно: откажи вдруг подъемные тубы или взорвись топливные элементы — и с пришельцами случится то же, что будет, если они его убьют. Однако он не видел другого способа исполнить задуманное. Не говоря уже о том, что, если дело дойдет до этого, ему как покойнику будет все равно.

Разумеется, он рисковал. Возможно, сильно рисковал. Он никак не мог предугадать, что подумают или как поступят эти ублюдки, более странные, чем norteamericano или даже японцы. Если он не сможет объяснить им суть оставленной им в городе страховки, его, возможно, убьют. Блин, да его, возможно, убьют, даже поняв. Как знать? Жизнь вообще рискованная штука. Только рискуя, и понимаешь, что живешь.

Утро на этой северной широте наступило поздно, и Рамону пришлось повторить стартовые процедуры трижды, прежде чем подъемные тубы отогрелись до более или менее рабочего состояния. До полудня оставалось совсем немного, когда он снова поднял фургон в воздух и, мурлыча себе под нос какую-то старую песенку, повел его над заснеженными верхушками деревьев дальше, в сторону нависших над горами холодных туч.

На западе поблескивала на солнце серебряная лента Рио-Эмбудо, где он чуть не погиб. Где-то там стал частью течения другой Рамон — плоть давно уже съели рыбы, кости смыло в море. Рамон отсалютовал покойнику, приложив руку к виску.

— Лучше ты, чем я, cabron, — повторил он.

Он опасался, что смена сезона затруднит поиски нужного места. Он отвел на это три дня, но столько времени ему не потребовалось. Он приземлил фургон на ту же высокогорную поляну, где он приземлялся осенью, еще в другой жизни, надел теплую водонепроницаемую одежду и взял новый рюкзак с оборудованием. Меньше часа ему понадобилось на то, чтобы узнать искаженные снегом очертания скалы и определить, где он и куда хочет попасть.

Шагая по глубокому снегу, он достал из рюкзака спелеологический посох. Длиной сантиметров пятьдесят, посох заканчивался острым закаленным острием, под которым размещался заряд. Рамон захватил с собой и взрывчатку, но не хотел без крайней необходимости обрушивать склон. Дойдя до утеса, он руками смахнул с камня снег, выбрал точку получше, задрал голову, оценивая толщину снежного покрова выше по склону — глупо было бы в такой решающий момент погибнуть под лавиной, — и забил в нее посох.

Коротко, сухо хлопнул заряд. Белые кружевные вороны тревожно сорвались с деревьев; заметались вверх и вниз по склону с криками, напоминавшими детский плач, тенфины. По идее, закаленная сталь наконечника должна была вонзиться в серебристую оболочку убежища. Рамон вспомнил, что ощущал в прошлый раз, глядя на свое чуть размытое отражение в не совсем ровном зеркале.

Довольно долго не происходило ничего. Рамон даже подумал, не ошибся ли он местом. Или не оказался ли заряд слишком слабым. Или не бросили ли пришельцы свое убежище, перебравшись на другой конец этого мира. Или глубже в недра планеты. Что ж, значит, таково его везение. Что, если они решили, что его бегство означает гэссу, и разом покончили с собой? Что, если в глубине горы не осталось никого, кроме мертвых?

Он уже собирался вернуться к фургону за взрывчаткой для новой попытки, когда снег выше и левее места, где он стоял, вдруг осыпался. Целый пласт его скользнул вниз, когда каменные плиты под ним начали раздвигаться. В склоне открылось отверстие, казавшееся еще чернее на фоне белого снега. А потом, с высоким воем раскручивающейся центрифуги, из него вылетела юйнеа. Солнце отсвечивало на ее пожелтелых как старая слоновая кость чешуйках. Летающий ящик завис на мгновение в воздухе, словно разглядывая его.

Рамон помахал руками, стараясь привлечь к себе внимание и одновременно показать, что он не боится. Машина пришельцев висела в воздухе, чуть поворачиваясь из стороны в сторону, словно пытаясь понять, что с ним делать. Ободренный нерешительностью инопланетянина, Рамон закурил и улыбнулся, щурясь на холодный ветер. Чешуйки на боку у юйнеа раздвинулись, и Рамон увидел сидевшего в ней пришельца. Метра два ростом, с желтоватой кожей, покрытой орнаментом из черных и серебряных завитков, нарушенным в нескольких местах шрамами от старых ран. Один некогда горевший оранжевым огнем глаз погас окончательно. Рамон улыбнулся своему старому другу и конвоиру.

— Эй, чудище! — крикнул он, сложив руки рупором. — Валяй, спускайся! Еще один монстр хочет с тобой поговорить!

Примечания

1

Дикие земли (исп.).

2

Придурок (исп.).

3

Сынок (исп.).

4

Североамериканца (исп.).

5

Буйнопомешанная (исп.).

6

Матерь Божия (исп.).

7

«Спасибо» (исп.).

8

Друг мой (исп.).

9

Педик (исп.).

10

Скотина (исп.).

11

Что это? (исп.).

12

Мексиканцы (исп.).

13

Здесь проклятого (исп.).

14

Яйца (исп.).

15

Белые рыбы (исп.).

16

Красному кабану (исп.).

17

Оранжевая (исп.).

18

Черных тапиров (исп.).

19

Приятель (исп.; мексиканский жаргон).

20

Бушель — единица объема, равная приблизительно 35 л. — Примеч. ред.

21

Шлюхи (исп.).

22

Не за что (исп.).

Content

Джордж Р. Р. Мартин
Гарднер Дозуа
Дэниел Абрахам
БЕГСТВО ОХОТНИКА

УВЕРТЮРА

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

ЧАСТЬ ЧЕТВЕРТАЯ

Глава 25

Глава 26

Глава 27

Глава 28

Глава 29

Примечания