Нелли Мартова

Ветер, ножницы, бумага, или V. S. скрапбукеры

Открытки из романа можно посмотреть на сайте http://scrapbookers.ru

© Н. Мартова, 2011

© М. Сергеева, рисунки внутри книги, 2011

© ООО «Астрель-СПб», 2011

Все права защищены. Никакая часть электронной версии этой книги не может быть воспроизведена в какой бы то ни было форме и какими бы то ни было средствами, включая размещение в сети Интернет и в корпоративных сетях, для частного и публичного использования без письменного разрешения владельца авторских прав.

©Электронная версия книги подготовлена компанией ЛитРес (www.litres.ru)

Нелли Мартова – живет в Уфе, любит путешествовать по Европе, знает несколько языков. Защитила кандидатскую диссертацию, сделала успешную карьеру в области IT, но однажды поняла, что больше всего любит писать книги. Лауреат нескольких литературных конкурсов, обладатель национальной премии "Блогбастер-2008". Ее повесть «Двенадцать смертей Веры Ивановны» опубликована в сборнике «Наследницы Белкина».

Блог автора: http://martova.ru

Глава I

Вбежать в подъезд, взлететь одним махом по короткой лестнице, вставить ключ в замок, распахнуть дверь, тут же захлопнуть ее за собой, скинуть туфли – только так это можно было сделать, в режиме ускоренной киносъемки, и никак иначе. Не дать себе остановиться ни на секундочку, иначе будет слишком больно. Запахи родной квартиры заставили Ингу на мгновение замереть: едва уловимый аромат знакомых маминых духов, книжная пыль, сдобная выпечка и жаренная по особому рецепту курица – может ли так пахнуть в доме, где никто не живет уже несколько месяцев? Или это игра ее воображения?

Инга шагнула в комнату, сердце болезненно сжалось. На полу возле кресла пылилась кучка газет, будто отец их только что прочитал, а не оставил здесь много дней назад. Сиротливо свесил со стула рукава в заплатках папин вязаный свитер. На столе стояли графин и два пыльных стаканчика с нарисованными птичками. Инга села за стол, подняла рукав свитера и вдохнула родной запах – сигарет и овечьей шерсти (еще той, что пряла ее бабушка, купленные в магазине свитера никогда так не пахнут). Кажется, сейчас отец войдет в комнату и скажет: «Hijita mia![1] Мать, посмотри, кто пришел. Ca va, ma cher fille?»[2] Тогда Инга сразу поняла бы, что сейчас он работает над переводами с испанского и французского.

Она открыла графин, налила себе воды, сморщилась, и тут же ее с головой накрыла глухая тоска. Дио мио,[3] родной дом и протухшая вода!

На диване возвышалась кучка шуршащих супермаркетных пакетов. Родители, как всегда, укладывали вещи в последний момент. И только мама могла сложить непослушные мягкие пакеты в такую аккуратную стопку. Кто же знал… кто же только мог знать, что это будет их последняя поездка. Вот стаканы, из которых они пили, вот любимое кресло отца, вот мамины тапочки, ждут возле дивана, а мамы с папой больше нет. «Не хочу, – упрямо сказала себе Инга. – Не хочу в это верить и не буду». Она вскочила, подошла к окну, уперлась локтями в подоконник и демонстративно повернулась к комнате спиной, словно и не существовало вовсе внезапной пустоты, которую хранили в себе давно знакомые вещи.

За окном лежала труба. Сколько Инга себя помнила, труба всегда была там, прямо под окном их квартиры на первом этаже старого сталинского дома. Необъятно толстая, как переевшая змея, ржавая и страшная, труба протянулась на всю длину тихой зеленой улицы. Никто не знал, почему она лежит не под землей, как ей полагается, а сверху, прямо на газоне. В детстве труба будоражила воображение Инги. То она верила, что в ржавом нутре обитают ужасные чудовища, то мечтала, что по трубе можно попасть в параллельный волшебный мир, то думала, что внутри протекает могучий поток, и, если к нему прикоснуться, можно стать невидимкой или научиться читать чужие мысли.

Однажды, когда ей было лет шесть или семь, Инга, как обычно, влезла на подоконник, чтобы помечтать, глядя на причудливые узоры ржавчины, и обнаружила, что за трубой прячется мальчик в мятой белой рубашонке. Он сидел на корточках, обнимал острые поцарапанные коленки и время от времени осторожно выглядывал из-за трубы. На взлохмаченном белобрысом затылке виднелась резинка от очков.

Инга выпрямилась во весь рост и выглянула в форточку.

– Эй! Мальчик! Мальчик, ты откуда?

Он испуганно обернулся и приложил палец к губам.

– Вот он! Нашли очкарика! – раздались громкие детские голоса, и к трубе высыпали разноцветным подпрыгивающим горошком ребята постарше. – Давай сюда клей!

Мальчик вжался в трубу и еще крепче обнял коленки. Разбойная ватага окружила его плотным кольцом. Инга не могла разглядеть, что они с ним делают, но ей стало страшно и больно, словно это над ней сейчас склонились ухмыляющиеся физиономии, и это она не может вырваться из цепких рук с грязными ногтями. Когда банда разбежалась, Инга вздохнула с облегчением. Мальчик хлюпал носом и теребил порыжевший оторванный рукав рубашонки, а глаза у него стали смешные, как у Мальвины, ярко-голубые и с огромными ресницами – нарисованные на приклеенных к очкам бумажках.

– Мальчик, – снова окрикнула его Инга.

Он стянул резинку, снял очки, болезненно прищурился и подошел к окну, спотыкаясь.

– Мальчик, приходи завтра сюда, к трубе, я тебе кое-что дам.

– Что?

– А ты приходи, тогда узнаешь.

Инга весь вечер что-то вырезала и клеила. Мальчик не виноват, что плохо видит, и дразнить его – гадко и несправедливо. Инга не могла вспомнить, что же такое она сделала для мальчика, но забыть то, что произошло потом, было нельзя. Она точно помнила, что привязала камушек и бросила очкарику свой подарок через форточку, потому что родители не разрешали ей гулять одной. Мальчик подобрал подарок, но не успел как следует разглядеть его.

– Эй, ты! У тебя там невеста, что ли?

Мальчишки высыпали на пятачок перед окном, как прыщи на лице подростка, – нежданно и неприятно, но неизбежно.

– Тили-тили тесто, жених и невеста! – заверещали звонкие голоса. Инга слезла с подоконника и осторожно выглянула из-за шторки.

– Что это у тебя?

Они принялись вырывать подарок Инги друг у друга из рук, пока один из них не ткнул пальцем в другого и не засмеялся:

– Пацаны, глядите, усы! Ну и рожа!

– На себя посмотри!

Мальчишки показывали друг на друга пальцами и хохотали. Каждая физиономия оказалась разукрашенной – то ли красками, то ли фломастерами. У самого старшего усы вышли роскошные, рыжие, гусарские, на пол-лица. У его дружка помладше – прямые и длинные, с точками на концах, как у мультяшного котенка. Еще один тер смешную козлиную бороденку. Никто не мог понять, когда и откуда взялись на их лицах рисунки. Насмеявшись, они принялись плевать на ладони и оттирать физиономии, но усы, усики и усища намертво въелись в кожу и не поддавались ни на миллиметр. Мальчишки забыли про очкарика, терли лица песком и землей и, в конце концов, чумазые, вымазанные в грязи, понуро разбрелись в стороны, чертыхаясь. Когда пятачок под окном опустел, из-за трубы вылез очкарик, подобрал брошенный подарок Инги и подошел к окну. На его лице сияла щербатая улыбка.

– Девочка! Я знаю, это все ты! Спасибо! – крикнул он.

Потом к ним домой несколько раз приходили чужие родители, говорили, что не будут ругаться, только пусть Инга скажет, чем это нарисовано и как это стереть. Мама пожимала плечами и отвечала, что Инга не имеет к этому никакого отношения, что бы там ни говорил мальчик в очках. Она никогда ни о чем не спрашивала у дочери, но после этого случая из ее стола исчезли цветная бумага, фломастеры, клей, пластилин и ножницы. Мама никогда не покупала ей самоделок из картона и не ругала ее за тройки на уроках труда. Впрочем, у Инги совсем не было времени на кропотливые хобби, танцевальный кружок сменялся теннисной секцией, а вслед за ними теснили друг друга репетитор по английскому и музыкальная школа. Домой она попадала поздно вечером, а после ужина часто устраивалась на подоконнике в темной комнате и смотрела на трубу. Лишь однажды, перед восьмым марта, Инга уткнулась в мамин фартук и разревелась, потому что все девочки дарили мамам к празднику самодельные подарки, а она совсем ничего не умела. Тогда мама достала клубок толстых белых ниток и крючок, и с тех пор они часто вместе вязали перед телевизором и хором считали петли для парных салфеток. Спроси кто-нибудь у Инги, что такое «счастливое детство», она бы рассказала, как они с мамой спорили, сколько нужно сделать накидов, и как папа учил ее итальянскому, когда она тоже решила стать переводчицей. Ни с одним учителем ей не было так интересно и весело, как с отцом. И от него же она переняла привычку ругаться не по-русски. Он научил ее таким итальянским словам, о которых в университете предпочитают не упоминать.

Мама предлагала поменять квартиру с доплатой на другую, попросторнее и с видом получше, но отец ни в какую не соглашался. «Слишком много воспоминаний», – говорил он. Инга сейчас готова была с ним согласиться. Она бы тоже не стала ее продавать ни за какие деньги. В свое время ей тяжело было начинать самостоятельную жизнь в отдельной квартире. Первое время Инга никак не могла уснуть ночами, скучала по пестрому абажуру, цветочным обоям, взлохмаченному коврику у порога и ненавидела новый шкаф, потому что вещи в нем были не на своих родных местах.

Инге захотелось выключить свет, забраться с ногами на подоконник и представить, что все как раньше. Сейчас зайдет мама, снова будет ругаться, что она сидит в темноте, и позовет на чай с блинами и вареньем, и в комнату вместе с ней влетит облачко сизого блинного дыма. Неужели больше никогда-никогда не будет маминых идеально круглых блинчиков и по-домашнему сладкого клубничного варенья? Вот бы разрешить сейчас себе на секундочку вопреки здравому смыслу поверить, что они живы, и как легко бы сразу стало дышать! Она сглотнула, прогоняя подступивший к горлу комок. Уж чего-чего, а слезу из нее невозможно вышибить даже дубинкой.

Инга стряхнула оцепенение, умылась и тут же оглушила квартиру, уже привыкшую к тишине и покою, бурной деятельностью. Повсюду зажегся свет, забормотал телевизор. Вскоре квартира засверкала чистотой, а вещи узнали, что такое безупречный порядок – когда стаканчики в буфете стоят на одинаковом расстоянии друг от друга, а прихватки и кухонные полотенца выложены как на витрине магазина, хоть телевидение в гости приглашай, снимать передачу «Образцовые домохозяйки».

После уборки Инга включила чайник, но тут же представила, как будет пить чай с засохшими сушками на опустевшей кухне, где висит в углу мамин передник в рыжих пятнах специй, где лежит на подоконнике вечная кипа журналов отца, только никто уже не подойдет и не потреплет по плечу, и взгляд сам собой упал на початую бутылку коньяка на полке. Она сполоснула рюмку и налила до краев. За что же выпить? Родители пропали без вести, не где-нибудь в тайге, а в самом что ни на есть эпицентре цивилизации, на Лазурном Берегу, в Ницце. Прошло четыре месяца, и полиция официально сообщила, что они утонули, а тела унесло в море. Надо бы заказать в церкви заупокойную службу, устроить поминки да заняться переоформлением квартиры. В конце концов, смерть – единственная в жизни штука, с которой Инга согласна смириться, да и то нехотя.

Но с другой стороны, мама не умела плавать и никогда не заходила в воду дальше, чем по пояс, а отец вообще не любил воду, предпочитал лежать на пляже с газетой. Да и май – не самое приятное время для купания. Инга так долго не хотела приходить в их квартиру, словно сам факт ее прихода означал: она поверила, что родители никогда не вернутся. Надо признать: верить, что они живы, – глупо. Так глупо, что от одной мысли начинают разламываться виски, и сводит живот от нестерпимой, как жажда, надежды. Инга подняла рюмку, рука мелко дрожала, губы не слушались. Нет, она не будет их поминать. Ни за что.

– Ваше здоровье, – прошептала она, сделала глоток.

Раздался ехидный звонок. Инга вздрогнула. Мама смеялась: «Наш звонок – как будто чертик хихикает» – а отец отвечал: «Ну да, правильно, возмущается – ну кого там еще черти принесли?» Открыть бы сейчас дверь, а там мама с папой улыбаются: «Мы ключи потеряли».

Но черти принесли усатого рыжего человечка лет пятидесяти, тощего таракана-прусака, один взгляд на которого вызывал смутное отвращение и желание прихлопнуть его тапкой.

– Инга Иннокентьевна? – спросил он с порога.

Она молча кивнула.

– Разрешите войти? Мне нужно поговорить о ваших родителях.

* * *

Вместе с человеком-тараканом в прихожую ворвался резкий запах одеколона. Костюм на нем был явно недешевый и сидел отлично, но желтоватый оттенок галстука никак не подходил к серому пиджаку и уж тем более к чересчур бледному лицу. Инга поморщилась, что-то внутри нее едва уловимо напряглось, как у мышки при виде кота на другой стороне улицы.

– Как здесь стало уютно, когда появились вы. Меня зовут Артур Германович, вот моя визитка, – сообщил он и огляделся по сторонам. – Присядем где-нибудь? У нас будет долгий разговор.

– Только ботинки снимите, пожалуйста, я только что полы вымыла.

Он рассказывал долго, подробно, обстоятельно, один за другим доставал из гладкого кожаного портфеля документы и раскладывал их перед Ингой. Мягкий голос обволакивал, окутывал туманом цифр, от которого раскалывалась голова и путались мысли. Таракан выкладывал сведения с неспешной неотвратимостью, и с каждым его словом Инге все больше и больше становилось не по себе, словно прямо на нее из тумана двигался огромный бульдозер. Она и понятия не имела, что родители задолжали так много денег, да еще этому неприятному типу. Но прямо перед ней лежали расписки, и трудно было не узнать родной почерк.

– Инга Иннокентьевна, поскольку ваши родители официально признаны погибшими, теперь вам придется отвечать за их долги.

Бульдозер все-таки наехал на нее. Во всяком случае, она почувствовала себя изрядно придавленной и не знала, что сказать неприятному гостю. Каким бы противным он ни был, но выглядел ее неожиданный кредитор солидно и убедительно. Вдобавок ко всему от него исходило странное ощущение безысходности. Словно у нее не было выбора, он все уже за нее решил.

– Но, Артур Германович, – произнесла она тихо. – У меня нет таких денег, и вряд ли я их быстро заработаю. Вы знаете, я преподаю итальянский в государственном вузе, у меня небольшая зарплата, а частных учеников немного. Если вы согласитесь на рассрочку, на несколько лет, тогда постепенно, частями, я бы постаралась…

– Инга Иннокентьевна, но ведь вы можете продать эту квартиру. Хотя здесь первый этаж и вид не очень – я слышал, эта труба лежит у вас под окнами не первый год. Но район престижный, сталинский дом, хорошая планировка, я думаю, этой суммы вам как раз хватит рассчитаться с долгами и, возможно даже, еще останется. Впрочем, если вы откажетесь от наследства, в том числе и от квартиры, тогда вам и возвращать ничего не придется.

Инга с изумлением уставилась на собеседника. С таким же успехом он мог бы предложить ей продать собственную руку. Или почку. Пожалуй, она скорее рассталась бы с почкой, чем с этой квартирой, наполненной воспоминаниями, особенно в нынешних обстоятельствах.

– Но Артур Германович, я не могу ее продать.

– Почему?

Инга хотела бы сказать: «Где же будут жить родители, если вернутся?» – но понимала, что это будет выглядеть глупо и наивно.

Она глубоко вздохнула, едва сдержалась, чтобы не поморщиться от едкого запаха одеколона, и ответила:

– По личным обстоятельствам.

– Дорогая моя Инга Иннокентьевна. Вы женщина умная, энергичная, привлекательная, у вас много сил. Давайте договоримся. Вы будете оказывать мне кое-какие услуги, а я прощу вам долг.

– И какие же? Чем же я могу быть вам полезна?

– Те самые услуги, с помощью которых ваша мама обеспечивала семью. Уникальные услуги.

– Что вы имеете в виду? – возмутилась Инга. – Что за намеки? Моя мама – приличная женщина!

– Ничего такого, о чем было бы неприлично говорить вслух. Уникальная авторская работа на заказ.

– Моя мама была бухгалтером. Чего ж тут уникального? А из меня, признаться честно, бухгалтер никакой, я чистый гуманитарий.

– Инга Иннокентьевна, ну уж вы-то должны понимать, о чем я говорю. Давайте начистоту, не будем друг перед другом прикидываться. Вы же не думаете, что ваша мама купила вам отдельную квартиру на зарплату бухгалтера? Кстати, ее тоже можно продать, но вряд ли этих денег хватит, чтобы отдать весь долг.

– Нет, я совершенно не понимаю, о чем вы говорите. Она работает… работала в солидной фирме, у нее была хорошая зарплата.

– Ну что же, – его голос стал жестче. – Тогда вам придется продать квартиру. Или я буду взыскивать с вас долги в судебном порядке. Учтите, у меня есть опыт в таких делах и все необходимые связи, чтобы все завершилось быстро и в мою пользу.

Слова доносились глухо, как если бы Инга с головой накрылась одеялом. Больно, как будто отрывают руку или ногу. Инга поерзала, но боль не утихала. Не укладывалось в голове, что родной дом перестанет для нее существовать вместе с родителями. Когда она узнала об их исчезновении, ей поначалу захотелось все бросить и уехать. Продать обе квартиры, купить крохотный домик в Италии, где-нибудь на берегу теплого моря, и забыть обо всем. Но сейчас она ясно поняла, что не может расстаться с квартирой. И дело тут вовсе не в деньгах. Отдать ее сейчас означает безвозвратно потерять гораздо больше, чем три комнаты на первом этаже с видом на трубу.

Что же теперь делать? Попытаться взять кредит? С ее зарплатой вряд ли дадут столько, сколько нужно. Она потянула себя за мочку уха, и из тумана выплыла ясная, четкая мысль: «Он врет». Конечно же, врет! Зачем родителям могла понадобиться такая огромная сумма? И почему она об этом ничего не знает? Между ними никогда не было тайн. Пронюхал, что у квартиры есть одинокая хозяйка, подделал документы и теперь рассчитывает на ее наивность. Вот мошенник! Родители честно проработали много лет, чтобы получить эту квартиру, столько сил вложили в ремонт и обстановку. А паркет, который они укладывали вдвоем целый год? А кухонная мебель, которую мама сама расписала под хохлому и покрыла лаком? А люстра из богемского стекла, которую отец привез из Чехословакии? Да, в конце концов, Инга привыкла вот к этой трубе за окном! Это же часть ее детства, любимый источник фантазий! И теперь этот Тараканище хочет легким движением руки, обманом, просто так все это заполучить.

При этой мысли Инга подскочила, словно диван под ней загорелся. Туман мигом рассеялся, оцепенение спало. Она встала перед нежданным посетителем и уперла руки в бока.

– Что вы себе тут позволяете? Артур… как вас там? – Она повысила голос. – Врываетесь в мою квартиру, не даете мне толком прийти в себя после такого горя, выкладываете какие-то документы, делаете дурацкие намеки. Откуда я знаю, может быть, все это неправда? Родители никогда мне не говорили, что у них есть долги. Да и зачем им столько денег? Может, мне нужно вызвать милицию и разобраться, не мошенник ли вы случайно?

Сердце стучало неровно, щеки запылали против всякой ее воли. Ну что, уберется он отсюда с извинениями при слове «милиция», как все нормальные мошенники? Артур Германович, и вправду, несколько опешил от внезапного напора, усики растерянно опустились вниз, но уже через полминуты к нему вернулись вкрадчивый голос и снисходительное выражение лица.

– Дорогая моя! Инга Иннокентьевна! Мне совершенно понятны ваши подозрения. Я бы на вашем месте тоже заподозрил неладное, сейчас столько мошенников развелось, особенно квартирных! Я вам оставлю копии всех документов, вы сможете ознакомиться с ними подробно, я не буду вас сильно торопить. К тому же я, признаться, вовсе не хочу лишать вас этой квартиры. Вот если бы вы согласились на пару-тройку услуг…

– Я вам уже ясно и четко сказала, что я не имею ни малейшего понятия, о каких услугах идет речь. Вы что, плохо по-русски понимаете?

– Ну что ж, я дам вам время все как следует проверить, а потом мы с вами поговорим еще раз.

– А сейчас я попрошу вас уйти.

– Конечно-конечно, не смею вас больше отвлекать.

Как только за Тараканом захлопнулась дверь, Инга первым делом открыла настежь окна. Терпеть его запах в родной квартире было так же неприятно, как есть из чужой тарелки.

Может быть, зря она с ним так грубо разговаривала? А что, если все это правда? Если она действительно должна ему кучу денег? С кредиторами как-то не принято разговаривать в таком тоне. Холодный осенний воздух заполнял квартиру, но слабый аромат одеколона еще держался. Инга чихнула и пробормотала про себя: «Кристофоро Коломбо!» (Так любил говорить один ее знакомый итальянец, когда не мог выразить эмоции другими словами.) Неважно, правду этот тип говорит или нет, но заискивать перед ним она не будет. Нельзя унижаться перед человеком, который носит желтый галстук и от которого так пахнет.

Инга бродила по комнатам, пока не остановилась перед зеркалом. Как похожа она сейчас на свою мать! Та же высокая, полная грудь, те же яркие черные волосы, тот же тип фигуры. Пусть весы показывают немного выше нормы, но кожа гладкая и упругая, без единой складки и растяжки, и все лишние килограммы распределены как раз в тех самых местах, которые притягивают мужские взгляды. «Кровь с молоком», – говорили про таких раньше. Она потрепала мочку уха, совсем как мама, когда задумывалась. Инга каждый раз удивлялась, когда узнавала в собственном жесте знакомое, родное движение. Вот мама никогда не сидела без дела. Хватит тратить время без толку. Выход существует, и она найдет его даже в пасти у крокодила. Ух и попляшет у нее этот рыжий Тараканишка!

Инга зарядила кофемашину, открыла шкафчик и потянулась за чашкой. Взгляд сам собой упал на любимую папину кружку. Отец ужасно злился, когда мама брала ее, чтобы отмерить муки для теста, а мама всегда говорила, что это самая точная кружка для лучшего теста в мире. Инга вздохнула, захлопнула дверцу, налила себе кофе и вернулась в комнату. Нечего отвлекаться. Она включила компьютер и разложила перед собой документы. Переночует здесь, чтобы не тратить время на дорогу. Впереди целая ночь, к утру план взятия Бастилии будет готов, или она не дочь своих родителей.

* * *

Все, что с нами происходит, уже когда-то было. Значит, Софья уже переступала этот порог однажды. Но, боже мой, как же хочется, чтобы этого дня никогда не было и чтобы никогда смешной лысый человечек, похожий на Шалтая-Болтая, не произносил отвратительных слов:

– Добро пожаловать в наш коллектив!

Софья стояла посреди огромной комнаты, со всех сторон тихо жужжали, стрекотали и шипели, словно гигантские насекомые, непонятные машины. Спасибо, милый папочка, удружил. Конечно, «начальник отдела выпуска документации» звучит потрясающе, просто увлекательно, и Софья была готова справиться с парочкой настольных ксероксов, но таких монстров ей в жизни видеть не приходилось. Кролик, случайно запертый в клетке с волками, и то ощущает больше уверенности в себе.

«Многие люди на твоем месте были бы счастливы», – сказала себе Софья. Но легче не стало. Мир разделился на «до» и «после». Еще вчера она бежала на любимую работу в предвкушении удовольствия, как ребенок – навстречу связке разноцветных воздушных шариков, а сегодня, на новом месте, ей будто всучили заплесневелую корку хлеба, черствую и дурнопахнущую, и еще заставляют съесть.

Она прижимала к себе сумочку, ей стало нестерпимо жарко, но она никак не могла сообразить, куда ей присесть и где повесить куртку. Директор, Шалтай-Болтай (она так и не запомнила его имени-отчества), представил ее коллегам и ушел в свой кабинет, а она осталась стоять посредине комнаты, не зная, с чего начать.

Отец бы сказал, что надо включиться в рабочий процесс, сразу разобраться, что к чему, с ходу выдать парочку распоряжений – в общем, вести себя как положено начальнику. Но она никак не могла совладать с собой, воспоминания прошлой недели настойчиво заслоняли унылую картинку перед глазами, в которую не хотелось верить, как в дурной сон. И дело было даже не в том, что она боялась не справиться с новыми обязанностями.

Софья стояла и смотрела, как из монстра появляется сложный чертеж – пересечение путаных линий, и вспоминала веселую бумагу с нарисованными клоунами, свою любимую. На прошлой неделе она заворачивала в нее коробку с игрушечным автомобилем, а молодой отец требовал самый большой синий бант, потому что «сын так любит», и Софья всем телом чувствовала солнечную волну радости. Она выбирала бант и представляла себе, как хохочет розовощекий карапуз. Потом совсем юный паренек покупал у нее коробку в виде сердечка и открытку. Она хихикала про себя, глядя, как дрожат неловкие пальцы, не могут отыскать в кошельке нужную купюру. Паренек светился чистой, трогательной нежностью, и чудилось, что где-то рядом по-весеннему щебечут птицы. Нет, это не просто гормоны играют, он и вправду влюблен. Паренек покраснел и забормотал, что ему не хватает денег, совсем чуть-чуть. Тогда Софья подмигнула ему и выложила десятку из своего кармана. Это особенный покупатель, она сразу почувствовала. Ей нравилось представлять, как девочка возьмет из дрожащих пальцев, быть может, первый в ее жизни подарок от влюбленного. Чьи-то руки будут гладить ту же самую шершавую картонную поверхность, кто-то вдохнет запах свежей бумаги и улыбнется.

Софья не могла объяснить, почему ей так нравится возиться с разноцветной бумагой, ножницами, ленточками и украшениями. Наверное, это ненормально, но она готова была заниматься этим сутки напролет. В глубине души она верила, что понятное, логическое объяснение этому все же есть, и возможно, оно кроется в мятой, потрепанной фотокарточке, с которой она никогда не расставалась. На фотографии, снятой полароидом, можно было разобрать только две фигуры – маленькую Софью, еще дошкольницу, в белом платье и с бантиками, и взрослого человека, ни лица, ни одежды которого нельзя было различить – слишком нечетко, расплывчато. Остальное и вовсе сливалось в сплошной бурый фон.

Работа с картоном и бумагой и смутные силуэты на старом фото рождали у Софьи удивительно похожие ощущения. Все, что было в ней такого, из-за чего люди иногда крутили пальцами у виска, все, про что она не могла с облегчением сказать: «Со всеми бывает» – отдавалось внутри нее одной и той же нотой – самой родной на свете, той, что спрятана глубоко внутри и не имеет названия.

Иногда, когда Софья заворачивала в праздничную упаковку чужие пожелания, между ней и покупателем рождалось на миг волшебное созвучие, как если бы оба они были струнами и звучали на общей ноте. В это редкое мгновение резонанса все ее существо до самых кончиков пальцев наполняло теплое, звонкое эхо. Она могла бы сказать, что счастлива в эти минуты, но боялась дать название своему состоянию, чтобы не разрушить его тонкую, волшебную ткань. Только звала про себя таких покупателей «особенными».

И что будоражило ее больше всего – фотокарточка откликалась на ее сиюминутное счастье, как живая. Каждый раз Софья доставала фотографию и убеждалась: силуэты стали четче, яснее, проступают новые контуры вокруг двух фигурок в центре. Когда случалось испытать это состояние дважды за день, лицо взрослого рядом с маленькой Софьей начинало приобретать очертания – странные, гротескные, как будто он был уродом или носил маску. Иногда она надеялась, что однажды увидит в нем кого-то родного и близкого, а иногда боялась его узнать. Она часами разглядывала карточку, но приходил следующий день, пустой и скучный, и черты его снова мутнели и расплывались.

Именно ради этого она каждый день бежала на работу в нетерпеливом ожидании – вдруг сегодня это опять случится? Вдруг сегодня это случится не один раз, и она наконец-то разглядит, а может быть, и узнает человека без лица? В отделе упаковки подарков у нее была не только любимая работа – там она могла бы разгадать тайну фотографии. А здесь, в этом офисе?

Софья огляделась по сторонам. Все делали вид, что ужасно заняты, уткнулись в мониторы, перебирали документы или подкладывали еду-бумагу печатающим монстрам. Но Софья чувствовала интерес к себе каждой клеточкой тела, острые взгляды впивались в спину, кажется, они желали просветить ее насквозь, как рентгеновским аппаратом. Нет, она здесь не кролик, скорее пингвин в стае любопытных обезьян. Еще и веснушчатый пингвин, ко всему прочему!

Ей невыносимо захотелось спрятаться, забиться в какой-нибудь угол. Наверное, ей тут полагается собственный кабинет? У кого бы спросить? За компьютером возле окна сидела крашеная блондинка в стильном деловом костюме. Чуть грубоватые черты лица сглаживал удачный макияж. Пальцы с длинными красными ногтями стучали по клавишам, отбивали вялый ритм, неестественный румянец на щеках напоминал безвкусные глянцевые яблоки в супермаркете. Было в ней что-то неприятное, словно внутри у нее пряталась склизкая гусеница. Не акула, а, скорее, барракуда – из тех, что тихо поджидает в засаде, а потом как выскочит, и хвать за ногу.

– Ну что вы стоите, как истукан? – обернулась Барракуда. – Принимайте дела. Я вам сейчас все передам.

Голос у нее был низкий, грудной и при других обстоятельствах мог бы показаться приятным.

– Какие дела? – Софья вздрогнула и попятилась.

– Которые должен вести начальник отдела. Я сейчас принесу из архива инструкции.

Барракуда поднялась и вышла, так же неспешно стуча каблуками, как только что отбивала ритм на клавиатуре.

Как только за ней закрылась дверь, из-за дальнего стола поднялся вертлявый субъект в пиджаке и персиковой рубашке. На смуглом, по-деревенски здоровом лице энергично торчали маленькие усики, несколько черных прядей сбились на макушке в непослушный хохолок. Пока он пробирался между машинами, Софье привиделся сочный сельский пейзаж, пятнистая корова с огромными губами и блестящий черный жук на широком листе лопуха. Она часто видела людей именно так – отстраненными картинками, но уже давно никому об этом не рассказывала.

– Здравствуйте! Фанис, – представился субъект и протянул ей крепкую широкую ладонь.

Софья отмахнулась от наваждения и ответила на рукопожатие. Едва сдержалась, чтобы не поморщиться, – от него исходил резкий, тяжелый запах одеколона, на воротнике снежинками осели крупинки перхоти. Рука оказалась теплая и приятная, Софья немного расслабилась и уставилась на ботинки Фаниса с расплющенными, чуть загнутыми кверху носами. Пряжка, с которой уже начала облезать металлическая краска, выдавала настоящую цену «модных» ботинок.

– Вы уж не обижайтесь на Ванду, ее можно понять, – сказал Фанис.

– Почему?

– Ну так до вас она была начальником отдела. Она тут все ногти пообломала, пока добилась этой должности, успела проработать полгода. Но директор решил, что теперь начальником будете вы.

– А она?

– Ванда теперь снова ведущий инженер.

Софья беспомощно оглянулась. Черт, куда бы сесть, это уже невыносимо, все время торчать посреди комнаты!

– Где мое рабочее место? – спросила она у Фаниса. Собственный голос оказался неожиданно напряженным, и она глубоко и медленно вздохнула.

– Айда сюда, – он провел ее к столу, прятавшемуся за огромной машиной. – Тут самый тихий уголок, полный ништяк. Правда, мы тут убраться не успели, но вы, наверное, сами устроитесь. Компьютер вам завтра принесут, сегодня не готов еще.

– А вы чем занимаетесь?

– Технический специалист. Слежу тут за оборудованием. Софья наконец-то уселась, сняла куртку и повесила на спинку стула.

– Сколько еще сотрудников в отделе?

– Еще нормоконтролер, Лиля, но она сегодня отгул взяла. И наши Олечка и Валечка, операторы. Девочки, познакомьтесь с новой начальницей.

Две девушки в одинаковых джинсовых комбинезонах и симметричных рыжих кудряшках на секунду оторвались от машин и молча глянули на Софью. На миг ей показалось, что в глазах у нее двоится.

– Ага, они у нас близняшки. А что вы такая напряженная? Может, массаж вам сделать, расслабитесь?

Софья вздрогнула и отшатнулась от него. Это еще как понимать? Что за намеки? Фанис пожал плечами:

– Ну, как хотите. Вообще-то, у меня работы полно, но, если что, спрашивайте, не стесняйтесь.

Врет, ни черта он не делает. Спроси Софью кто-нибудь, как она определяет, врет человек или нет, она бы и сама не могла ответить. Но при этом всякий раз холодели кончики пальцев, как сейчас, а при очень наглом вранье ее мучительно подташнивало. Она потерла ладони и сказала:

– Спасибо.

Стол, старый, еще советских времен, криво распахнул перед ней дверцу внутреннего отделения. Кипа желтых чертежей сверху пахла бумажной пылью, под столом валялся засохший яблочный огрызок. Софья чихнула, и ее слегка затошнило. Она повертела в руках сумочку, но поставить ее на стол не решилась.

Комната выпуска документации располагалась в цокольном этаже, и маленькие окошки под самым потолком были закрыты решетками. Глаза с непривычки слепили холодные лампы дневного света, одна из которых, над самой головой, нервно трещала. В ближайшее окно с любопытством заглядывал желтый осенний листок, сочувственно кивал с каждым порывом ветра.

Софья схватилась за стул и прикусила губу. Да, ей стыдно, она уже взрослая, но ей невыносимо хочется сбежать отсюда, как в детстве она сбегала из летнего лагеря. Но папочка решил, что дочь должна делать карьеру в солидном учреждении, а работа продавца в отделе упаковки – позор для семьи и к тому же не имеет никаких перспектив. Софья не могла отказаться. У нее было как минимум две причины, и обе приковывали ее к пыльному столу и стрекочущим машинам крепче любых оков. Шалтай-Болтай, конечно, был рад угодить отцу, большому боссу и полезному знакомому, и сразу же сделал ее начальником. Лучше даже не думать, что будет, если она не справится.

Софья вздохнула, поднялась и поставила сумочку на стул. Она освободила стол от мусора и огляделась в поисках тряпки. Возле стола Ванды распластал мясистые зеленые лапы огромный цветок. Софья не удержалась и потрогала пальцем толстый лист – надо же, выглядит как пластмассовый, а такой приятный на ощупь, почти теплый.

– Не трогайте! – раздался окрик за спиной. – Кто вам разрешил трогать мой цветок?

Софья вздрогнула и отошла к своему месту.

– Извините, пожалуйста.

Ванда прошествовала за ней. Стук ее каблуков отдавался в голове Софьи болезненными ударами. Тук-тук-тук… как гвозди забивает, неспешно, размеренно, прицеливаясь. Софья сжалась в комок и присела на краешек стула.

– Инструкция по оформлению проектной документации. Правила оформления накладных. Должностная инструкция начальника отдела. Должностные инструкции инженеров и операторов. Положение об отделе выпуска документации, – чеканила Ванда без остановки, выкладывая перед Софьей все новые и новые увесистые тома. – Все инструкции вы должны знать назубок, скоро у нас будет проверка. И я вас очень попрошу не трогать мои вещи!

Софья хотела было возразить, но тут распахнулась дверь, и в комнату въехал самосвал. То есть на самом деле влетел взъерошенный краснолицый тип, но она почувствовала себя как на стройке, когда вот-вот прямо перед носом начнут сгружать груду камней, а у нее даже нет каски.

– Сегодня выпускаем сто сорок девятый-У! – скороговоркой прокричал он. – Завтра надо отправить в аэропорт к утреннему рейсу, там десять томов, мне нужно три экземпляра. Ванда, твоим девочкам придется задержаться, заказчик уже весь на нервах.

– Извини, Тимофей, но теперь это уже не мои девочки. Знакомься, новый начальник отдела выпуска.

– Меня зовут Софья… Софья Павловна, – робко представилась она. – Но я еще не вошла в курс дела. Ванда, может быть, вы…

– Ну, у вас же достаточно квалификации, и вы, конечно, работали раньше в проектной организации, а значит, справитесь. Иначе что бы вы тогда здесь делали, на месте начальника? – Ванда метала крохотные молнии.

Самосвал перебил ее и повернулся к Софье:

– Раз вы начальник, с вас и буду спрашивать. Три экземпляра, оригиналы заберете в моем отделе. Черт знает что творится в этой конторе! И так вечно выпуск срываем, и тут нате вам, новости. Нашли время начальника менять, когда проекты горят.

Он вышел и хлопнул дверью.

– Если сорвете сдачу проекта, половина сотрудников не получит премии, – сообщила Ванда и вернулась на свое место.

– Валя, Оля, – попросила Софья. – Вы займетесь этой работой?

Одна из девушек неохотно отвлеклась от машины.

– Вам нужно взять у Пчелкина заявку и оформить накладную. И Оля сегодня не может задержаться, у нее важные дела.

– Фанис! – позвала она. – Фанис, вы сможете остаться после работы?

– Я специалист по технике, – откликнулся он со своего места. – В мои обязанности не входит размножение документов. Но я вам дам бесплатный совет – закажите еще бумаги на складе, вам наверняка не хватит.

– Я одна не справлюсь, – сказала Валя. – Хотите, чтобы я тут до утра торчала?

– Хорошо, я помогу вам сама. Вы покажете мне, что нужно делать? – добавила Софья тихо, стараясь, чтобы не услышала Ванда. – Это ведь не сложно?

Валя молча кивнула.

– Работать на ксероксе умеют даже школьники. – Барракуда все-таки услышала ее.

Отец бы сказал, что нужно проявить жесткость и заставить всех работать. Но как можно руководить людьми, если на глаза от обиды наворачиваются слезы? Они все здесь или врут, или ненавидят ее, все до единого, ни одной близкой нотки, только чужая, ржавая мелодия, просто уши хочется заткнуть. И от этого холод сковывает тело, слова застревают в горле, и камнем давит ощущение бессмысленности – зачем она здесь?

Когда жить становилось невыносимо, Софья мысленно возводила вокруг себя скорлупу, внутри которой ей было спокойно, что бы ни происходило вокруг. Сквозь прочную оболочку не пробивались обида и боль, в ее обволакивающей тишине не было места ни радости, ни родной ноте. Мир становился бесцветным, она видела его сквозь плотную завесу, и ощущения притуплялись, как после приема успокоительного, но так можно было жить, и тянуть время, и заставлять один час перетекать в другой.

Софья полдня ходила по коридорам офиса, собирала какие-то бумажки. Воздух в помещениях института был плотным и вязким, как кисель, сквозь него приходилось продираться, как и сквозь мутные, усталые взгляды сотрудников. Софью все время подташнивало. Ей мучительно хотелось вдохнуть свежести, выйти на крыльцо хоть на пять минут, но она боялась не успеть, сорвать выпуск проекта, и, чем больше боялась, тем больше путалась, и тем медленнее шло дело. Ровно в шесть часов, как только окончился рабочий день, Ванда надела резиновые перчатки, достала маленькую лопатку и принялась окучивать цветок с видом заправского садовода.

«Барракуда-землеройка. Интересно, сколько трупов она мечтает зарыть под этим цветком?» – думала Софья, с трудом подтаскивая к плоттеру тяжеленный рулон бумаги. Конец рулона никак не хотел заправляться. Наконец она нажала кнопку, монстр зашуршал и потянул бумагу на себя, но тут же замигал красной лампочкой и жалобно запищал.

– Бедненький, я тебя обидела? – спросила Софья. – Ничего, сейчас мы все исправим. Фанис!

Он подошел, понажимал несколько кнопок, открыл крышку, поглядел и развел руками.

– Йоханый бабай, ну вы натворили делов… я тут ничего не сделаю, надо специалиста вызывать, из сервис-центра.

– Вы сломали плоттер. Это очень дорогое оборудование, ремонт влетит в копеечку, – вставила Ванда.

– Софья… Софья Павловна, вы лучше не трогайте технику, я сама, – сказала Валя. – Лучше вы складывайте чертежи и проверяйте комплекты, а размножением я сама займусь.

– Да, пожалуй, так будет лучше, – согласилась Софья.

– Можете пока чашки помыть, а то мне некогда. – Валя махнула рукой на гору посуды, оставшуюся после чаепития.

Софья молча подхватила поднос с посудой и тут же поняла, что совершила ошибку. Вот она проходит мимо Валечки и Олечки с подносом и каждой клеточкой своего тела ощущает, как меняется нечто важное и неуловимое, как перетекает настороженное любопытство в снисходительное терпение, как уплывает последняя надежда стать начальником, которого готовы уважать и слушаться. Слезы снова навернулись на глаза.

Когда она проходила мимо Ванды, у нее в ушах мягко прошелестело:

– Суууучка…

– Вы что-то сказали? – с трудом выдавила Софья.

– Ничего, – ответила Ванда. – Надеюсь, хотя бы посуду мыть вы умеете?

Тщательно возведенная скорлупа треснула под едким напором, вот-вот хлынут наружу слезы. Только не при ней, только бы не разреветься при ней. Софья отвернулась и вышла. Она долго терла под холодной водой чашки, слезы ручьем текли в грязную раковину, и больше всего она боялась, что кто-нибудь сейчас ее увидит, новую начальницу отдела, с ревом отмывающую чашки своих подчиненных.

Дома папочка будет поздравлять с первым рабочим днем. Интересно, это будет последняя пытка на сегодня?

* * *

Говорят, счастье – это когда утром хочется идти на работу, а вечером – домой. А как называется, если и на работу, и домой – все равно что из одной тюрьмы в другую? Жизнь у Софьи теперь как у рыбки в аквариуме – ограничена со всех сторон, куда ни плыви, ткнешься носом в прочное стекло.

Входная дверь с авторским витражом в стерильном подъезде элитного дома – еще один повод сказать: «На твоем месте многие люди были бы счастливы», – но Софья только тяжело вздохнула и нажала кнопку звонка. «Динь-дон», – отозвался тот, и сразу же дверь открылась: ее ждали.

– Пал Палыч! Дочь пришла. – Мама, как всегда аккуратная, подтянутая, до ужаса безупречная, протягивала ей тапочки.

– Ну что, как прошел первый рабочий день? Что-то ты поздно, отмечала, что ли? – Из кабинета появился отец.

Сегодня он явно был в духе, судя по тому, что в руках у него был кроссворд, а позволял он себе это очень, очень редко. Куда чаще можно было его увидеть с деловым журналом или увесистой книгой. Вон, лысина светится, как луна в безоблачную погоду.

Сейчас еще не поздно сказать: я не справилась, я не сумею. Тогда больше не придется возвращаться в серый офис, ловить волну презрения, слушать бессмысленные разговоры. Только у отца сразу найдется один аргумент, который перевешивает все на свете. Значит, нужно во что бы то ни стало убедить его: новая работа ей нравится.

– Все хорошо, – Софья выдавила улыбку. – Много работы было, пришлось задержаться.

– Что поделаешь, серьезная работа всегда много времени отнимает. Ну уж небось поинтереснее, чем коробки-то заворачивать?

– Куда уж интереснее, – вздохнула Софья, опустила голову, не в силах сдержать саркастическую улыбку, и засунула ноги в тапочки.

– У нас сегодня праздничный ужин, – сообщила мама. – Важные события в жизни семьи надо обязательно отмечать особенным ужином.

Мама уже пять лет писала книгу о правилах семейной жизни и цитировала ее при каждом удобном и неудобном случае. «Библия идеальной жены» – так она сама называла свое произведение, а Софья про себя звала его «Энциклопедия домашней рабыни». Она б еще продолжение написала, про воспитание детей: «Тысяча способов свести с ума родную дочь».

У Софьи совсем не было аппетита, но она покорно поплелась на кухню. Ей не терпелось забраться к себе в мансарду. Просторная квартира на верхнем этаже элитного дома с первого дня переезда не вызывала у нее ничего, кроме отвращения. Вряд ли на свете найдутся другие люди, способные годами поддерживать интерьер в точно таком же виде, как его задумал дизайнер. Не дом, а мертвая картинка из глянцевого журнала: у каждой табуретки и вазочки свое место, новую картинку на стене труднее себе представить, чем дверь на потолке. В каком еще жилище увидишь девственно-чистую дверцу холодильника, без единого магнитика? Во всем доме, кроме своей мансарды, Софья чувствовала себя как в музее: смотреть можно, но руками лучше не трогать.

– Соня, ты куда? У нас же праздничный ужин, я накрыла в гостиной, – окликнула ее мать.

– Мам, ну сколько раз я тебя просила, пожалуйста, не называй меня Соней! Ты же знаешь, я терпеть этого не могу.

– Ну ладно, ладно. Иди за стол, мы с отцом уже проголодались.

Софья уселась за стол и в очередной раз поклялась себе, что, когда будет жить отдельно, в ее доме не будет ни одной накрахмаленной кружевной салфетки, ни одной хрустальной вазочки, ни одного графина, никаких фруктовниц и салфетниц. И уж конечно, ни одного буфета, чтобы там все это расставить, как на выставке достижений кухонно-столового хозяйства.

Официальная церемония праздничного ужина началась, как полагается, торжественно и неспешно. Папа произнес тост «за деловые успехи Софьи Павловны» и разлил по бокалам вино, мама разложила по тарелкам салат с ананасами, а Софье то и дело мерещился лакей за спиной. Она вяло перебирала салат вилкой.

– У тебя красные глаза, ты хорошо себя чувствуешь? – спросила мама.

– Устала с непривычки.

– Ну что ты опять ковыряешься в еде! Разве ты сможешь нормально работать, если совсем ничего не ешь. Посмотри на себя, такую тощую селедку никто замуж не возьмет! – Отец ткнул в ее сторону вилкой, и Софья болезненно вздрогнула, словно вилка и вправду воткнулась ей под ребро.

Мама закусила губу и протянула Софье тарелку с ветчиной. Отец посмотрел выразительно, и Софья послушно подцепила вилкой самый маленький кусочек, засунула в рот и принялась старательно жевать. Она терпеть не могла мясо, но сейчас съела бы и сырую свинину, только бы он не узнал, как на самом деле обстоят дела на новой работе. Лишь бы не сорваться, главное, не начинать с ним спорить. Она проглотила ветчину, но в горле застрял комок.

– Все врачи говорят, животный белок необходим организму, особенно такому молодому, как твой, – поучительно произнес отец. – Для мозгов полезно.

Софья с тоской посмотрела на своего единственного союзника – фарфорового негритенка. Обладатель жемчужных бус, пухлых ярко-красных губ и зеленой набедренной повязки, негритенок занимал добрую половину журнального столика, махал всем кривой ручкой и кокетливо отводил ножку в неизвестном танце. Это произведение китайского искусства подарили отцу на работе по случаю юбилея. Мама категорически не желала видеть в доме «эту жуткую безвкусицу», но отец настоял: «А вдруг кто-то из коллег заглянет в гости, неудобно ведь?» Негритенок единственный вносил в гостиную живую нотку, из-за него родители тоже частенько ругались, и потому Софья чувствовала его почти что своим другом.

Отец сложил вилку с ножом на тарелке, мама поспешно подхватила ее и понесла на кухню. Он откинулся на спинку стула, вытер уголки рта салфеткой, довольно улыбнулся и спросил:

– Ну, как прошел первый рабочий день? Расскажи поподробнее, как тебе сотрудники, что было интересного?

– Папа, извини, я сегодня очень устала, пойду к себе.

– Мне не нравится, как ты выглядишь.

Софья выпрямила спину и потянулась к тарелке с ветчиной:

– Я, пожалуй, возьму еще кусочек, такая вкуснятина.

– Что-нибудь не так? – настаивал отец. – Ты справляешься с работой? Проблем нет?

– Все в порядке. Просто устала.

Отец вдруг стукнул кулаком по столу, да так, что тарелки подпрыгнули, Софья привычно вжалась в стул, по коже побежали мурашки.

– Главное, с первого дня правильно расставить все точки над «и»! Чтоб каждый знал свое место. Соблюдай дистанцию, требуй, чтобы тебя звали только по имени и отчеству, и коллеги, и подчиненные. Тебе дали отдельный кабинет?

Софья поковыряла вилкой в салате, потом промямлила:

– У них там нет отдельных кабинетов, – и тут же громко добавила: – Но меня посадили за самый лучший стол, откуда я всех могу видеть.

– И все-таки у тебя несчастный вид. В пятницу позвоню вашему директору, узнаю, как ты там справляешься.

Софья поперхнулась, закашлялась так, что из глаз выступили слезы.

– Вечно торопишься за едой, – проворчал отец.

Она вдруг подумала, что отец и офис – одинаковые по ощущениям. Принадлежат друг другу, как две стороны одной монеты. Что с решки, что с орла, а все одно и то же – холодный на ощупь металл.

– Бери горячее. – Мама пристраивала на столе блюдо с курицей и картошкой.

– Нет, спасибо, ма. Я уже наелась. Попью чаю у себя, наверху.

– Не понимаю, как ты можешь жить посреди этого склада барахла… – донеслось вслед, когда она уже поднималась наверх.

Если всю остальную квартиру Софья от души ненавидела, то свою мансарду с такой же силой любила. То, что для отца было «помойкой, складом барахла и старого хлама», а для матери – «настоящим свинарником», для Софьи превращалось в уютную нору, куда она могла провалиться, как Алиса в Страну чудес. Иногда ей казалось, что это совсем отдельное, независимое жилище, дом в доме, куда никто, кроме нее, не имеет права зайти. И в самом деле, родители заглядывали наверх редко, уж слишком не нравилась им обстановка в комнате.

Одна стена мансарды представляла собой огромное окно, от пола и до потолка, в нижней части огражденное кованой решеткой. Из окна всегда чуточку дуло, и поэтому в комнате чувствовалась атмосфера города, который открывался отсюда как на ладони. Еще одну стену сверху донизу занимал стеллаж. На нижних полках расположились старые пластинки, которые отец собирался продать коллекционерам, но Софья с трудом отвоевала. Слушать их было не на чем, но она любила перебирать пыльные обложки, вдыхать запах старых вечеринок и чужих первых поцелуев. Верхние полки сплошь были заставлены банками из-под конфет и печенья со сценками из старинной жизни. Софья могла часами разглядывать свою коллекцию, и фантазия уводила ее далеко на вымышленные жестяные улицы. А еще на полках были книги, старые, с желтыми страницами, и совсем новые, пахнущие свежей типографской краской, пыльные журналы бог знает каких годов, музыкальные диски и коллекционные DVD с фильмами. Ей достаточно было подойти и дотронуться до цветного корешка, и тут же рождалось волшебное чувство соприкосновения с выдуманным миром. И тогда реальность вокруг растворялась, исчезала, рассыпалась в мелкую пыль.

У Софьи была «приличная спальня» внизу, с большой кроватью, горой подушек, туалетным столиком и просторной удобной ванной. Но она часто ночевала в мансарде, свернувшись калачиком под уютным клетчатым пледом, а вниз спускалась только утром, чтобы одеться, привести себя в порядок и замазать вечно проступающие веснушки. Перед сном она любила разглядывать крыши и теплый желтый свет в окнах. Иногда она доставала подзорную трубу и наблюдала за жителями соседних домов. Люди на верхних этажах не прятали свою жизнь за шторами. Софье нравилось озвучивать немые сценки, придумывать, что они говорят друг другу, а особенно она любила смотреть, как в новенькой многоэтажке напротив делают ремонт, и из безликих серых стен рождаются уютные гнездышки. Иногда она завидовала новоселам и тогда подходила к окну и опускала жалюзи. Жаль, но звезд над ярко освещенным городом не было видно даже отсюда.

Наверху она первым делом вытащила из сумочки фотографию. Софья никогда не доставала ее при людях, только наедине, когда была уверена, что никто не видит. Она очень берегла снимок – единственное осязаемое свидетельство того иррационального, что с ней происходило. Целый день она ждала возможности глянуть на фото, теперь же сердце колотилось в беспокойном ритме. Может быть, не все так уж плохо? Увы, оправдались худшие ожидания. Бурая мгла на карточке заползла на обе фигурки, лицо незнакомца расплылось бесформенным пятном. Такое часто бывало после ссор с отцом, но прежде фотография не мутнела настолько сильно. Хуже было только один раз – после клиники Аркадия Петровича. Тогда она боялась, что снимок больше не восстановить.

Некоторым родителям при рождении ребенка выдаются невидимые нити, привязанные к самым больным его местам. Каждый раз, когда отца не было рядом, Софья придумывала целую речь. Она собиралась наконец-то сказать ему, что она уже совсем взрослая, ей уже двадцать два, она хочет жить сама по себе, и он не должен все время вмешиваться в ее жизнь. Да, она его любит, но это не означает, что она должна во всем его слушаться. И каждый раз, когда отец был рядом, отнимался язык, вылетали из головы все слова, а нос готов был обиженно сморщиться, как в детстве, когда она получала выволочку за то, что кладет локти на стол, и оставалась без ужина. И он продолжал дергать за невидимые ниточки свою дочь-марионетку. Потянул один раз – острый спазм сводит горло, и она покорно несет документы в аспирантуру ненавистного университета. Дернул еще раз, и она увольняется с любимой работы. Можно ли разорвать эти нити, такие крепкие и прочные? Да еще если они связывают тебя с человеком, в присутствии которого робеют уборщицы и милиционеры.

Однажды она чудом набралась смелости и ушла из дома, сняла комнатку, но вскоре вернулась обратно, едва глотнув свежего воздуха. Инфаркт отца оказался самой надежной цепью, которая приковывала ее к дому. «Все из-за тебя. Папу надо беречь», – сказала ей тогда мама, и она была права. Нельзя быть свободной, если над тобой висит чувство вины размером с девятиэтажку.

Мансарда хранила в себе маленький секрет. Через вентиляционное отверстие было отлично слышно все, что происходит внизу, в гостиной. Когда Софье не хотелось никого слышать, она придвигала к стене тумбочку или включала музыку. Но сейчас, наоборот, она прильнула ухом к вентиляции.

– Мне не нравится, как она выглядит и как она ведет себя, – недовольным тоном произнес отец.

Мама что-то сказала в ответ, но так тихо, что Софья не расслышала.

– Я бы очень этого не хотел, но придется, наверное, опять обратиться к Аркадию Петровичу. Ты же знаешь, у нее с детства не все в порядке с головой.

Софья почувствовала, как леденеют пальцы, превращаются в мертвые сосульки, перестают ее слушаться.

Мама снова неразборчиво ответила, и отец нехотя согласился:

– Ну хорошо, хорошо, подождем еще, пусть привыкнет. Но если она опять бросит приличную работу… Ладно, закончим с этим, сейчас новости будут.

Софья вздохнула с облегчением. Включился телевизор, и она задвинула тумбочку, чтобы не слышать озабоченный голос диктора. Софья ненавидела отцовское «новостепоклонничество», как она это называла про себя. Можно подумать, мир рухнет, если он пропустит хотя бы один выпуск новостей. Возможно, так оно и случится, до сих пор он не пропускал ни одного вечернего выпуска, даже когда умерла бабушка. В святое время просмотра новостей непростительным грехом считался любой шум, все ходили на цыпочках и разговаривали шепотом, включая гостей, если вдруг они были в доме.

Но сейчас Софья думала не об этом. Она вспоминала глянцевый, лоснящийся кабинет Аркадия Петровича, колючее слово «психотерапевт» и холодные щупальца, которые пробирались в самую ее глубину, отбирали драгоценное тепло, перекрашивали мир в странные цвета.

Может быть, отцу не пришло бы в голову отправлять ее лечиться, если бы не тот случай из детства. Счастливое детское воспоминание превратилось в черную дыру, сквозь которую в ее жизнь много лет спустя ворвался кошмар.

– Папа, пойдем на качели! Мы вчера были там с мамой, я еще хочу! – позвала однажды маленькая Софья отца.

– А где это?

– Там, – уверенно сказала она и повела его на знакомую улицу.

Она ясно помнила, как взлетали вверх, до самых облаков, лодочки-качели. Когда они опускались, каждый раз в разном месте, она видела то жирафов и слонов, гуляющих в саванне, то сочные зеленые джунгли, опутанные лианами, то бескрайнее море в барашках волн, и каждый раз дух захватывало от восторга. Она тащила отца за руку взад и вперед по улице, но никаких лодочек и в помине не было – только машины, магазины, спешащие по делам прохожие.

– Пап, здесь были качели. Я точно помню.

– Тебе приснилось, наверное. В нашем квартале никогда не было аттракционов. Может быть, ты по телевизору увидела?

Каждый день она просила отца или мать отвести ее покататься на качелях. Она целыми днями вырезала лодочки из цветной бумаги и наклеивала на картон. Больше всего на свете ей хотелось снова оказаться там, где все вокруг чудесным образом меняется каждые две минуты. Она знала, что такое воображаемый мир, это как в увлекательной книжке или сказочном фильме, она понимала, как отличить выдуманную жизнь от настоящей. Но мир с качелями не был воображаемым, он просто потерялся, бесследно исчез, и она больше всего на свете мечтала снова его найти. У Софьи пропал аппетит, она перестала играть с игрушками. Отец тогда показывал ее нескольким специалистам, психиатрам и детским психологам. «Просто очень впечатлительная, чувствительная девочка», – вот и все, что они сказали. Потом она пошла в школу, и вместе с новыми хлопотами качели как-то подзабылись.

Может быть, с тех самых пор у нее появилась эта странная фотография? Софья точно не знала, только помнила, что нашла ее в ящике со старыми детскими игрушками, когда уже училась в школе. Что, если на фото те самые качели? Что, если они и в самом деле существовали? Она как-то показывала карточку маме, но та пожала плечами и ответила, что в домашнем архиве полно отличных снимков, а этот неудачный лучше выкинуть. Софья пыталась выяснить, кто это может быть рядом с ней, но мама не знала. Может быть, дальний родственник, раньше к ним часто приезжали гости, а может быть, уличный артист с обезьянкой.

После того как Софья попыталась уйти из дома, и отец побывал в ее съемной квартире, он привел ее к Аркадию Петровичу. Да, квартира выглядела не совсем обычно, может быть, даже шокирующе для человека его возраста, но в ней не было ничего криминального – ни следов пьяных оргий, ни подозрительных личностей, ни даже чужой зубной щетки в стакане. Однако отец был убежден: то, как хочет жить его дочь, – ненормально. Тогда она впервые поняла, каким страшным человеком может быть психотерапевт.

Каждый раз, когда она выходила из его кабинета, все вокруг тускнело, и люди сливались в серую комковатую массу, в свежезамешанный цемент, застывали, превращались в каменные фигуры. Если по дороге на прием Софья встречала бабушку, торгующую пирожками, то обязательно покупала хотя бы один. Не для того, чтобы съесть, а просто чтобы сделать приятное. Она брала у старушки теплый сверток, и ей представлялась уютная кухня, просто обставленная, но чистенькая и залитая солнцем. И непременный букетик полевых цветов в самодельной вазочке из пластиковой бутылки, и аромат свежей выпечки, и фотографии внуков в деревянных рамках, и аляпистый фартук – картинка рождалась из одного только прикосновения. Когда Софья возвращалась обратно, она больше не замечала протянутой руки с пирожком, и старушка казалась ей продолжением улицы, частью безликой стены хрущевки, антуражем города, незаметным, как мелкая трещина в асфальте.

Но страшнее всего был стационар. «Лучшая в стране частная клиника», – хвастался отец. Софья называла клинику «морозильником» и старалась как можно реже вспоминать о ней. Ее как будто на неделю заморозили, положили на полку в окружении странных, фальшивых фруктов, а когда она вернулась, то долго, с трудом оттаивала, приходила в себя. И непонятно, что было хуже – гладкие таблетки, после которых внутри образовывалась пустота, тягучая пытка разговора с врачом или случайные встречи с другими пациентами, после которых спазмом сводило горло, а в голову лезли странные, дикие, чужие мысли. У нее хотели отнять самое дорогое, самое ценное, она не понимала, что именно, но защищалась из последних сил. Внутри у нее все болело и плакало, а она улыбалась и делала довольный вид, только чтобы не попасть больше в это страшное место.

Когда она вернулась из клиники, фотография превратилась в пустой бесцветный прямоугольник. Вся ее жизнь стала серым пятном. Долго и мучительно Софья выкарабкивалась обратно, много времени понадобилось ей, чтобы очертания фигурок снова проявились на снимке.

И вот сейчас, если она не справится с «нормальной» работой, тогда снова… нет, уж лучше не думать об этом.

Софья уселась за стол. Есть только один способ восстановить хрупкое равновесие, поймать ниточку между внутренним и внешним миром, набраться сил для завтрашнего дня, который обещает снова быть тяжелым. «Идиотское хобби», «детское занятие», «поделки для дебилов» – единственное, что ее отвлекало и успокаивало. Софья не могла объяснить почему, но всякий раз, когда ей было плохо, она садилась за стол, доставала из беспорядочной кипы лист цветной бумаги, карандаши, кисточки и принималась своими руками мастерить открытку. Если бы она сказала отцу, что это занятие дарит ей смутную надежду на лучшее, то ее бы точно ждали несколько сеансов психотерапии. Может, она и вправду сумасшедшая?

Глава II

Чем сильнее тащить кость из пасти бульдога, тем крепче он ее будет держать. «У тебя бульдожья хватка», – частенько говорила про Ингу ее лучшая подруга. Прошедший день был тяжелым и безрадостным, как долгая осенняя дорога по колено в грязи, и любая другая на ее месте давно бы уже ревела в подушку, но только не Инга. Похоже, что Тараканище был прав – родители и вправду задолжали ему кучу денег, и, поскольку решением суда они официально были признаны погибшими, у нее оставалось два варианта на выбор: принять наследство, вступить в права на квартиру и в придачу получить все долги либо отказаться от всего сразу. Инга потеряла окрылившую ее в первый момент надежду на то, что все это – чистой воды обман и мошенничество.

Она сидела у себя на кухне и вязала кружевную салфетку. Неизвестно, для кого, потому что в глянцево-металлический интерьер ее кухни, расчерченной на строгие прямоугольники гладкими белыми и черными поверхностями шкафчиков, вязаные салфетки вписались бы в последнюю очередь, а родителям… нет, лучше о них не думать. Руки сами требовали работы – всего чего угодно, лишь бы не сидеть без дела. Из комнаты доносилось бормотание телевизора. С плакатика на холодильнике ей улыбались двое – любимый певец Лучано Паваротти и героиня «Секса в большом городе» Шарлотта. Не то чтобы Инга была фанаткой сериала, просто ей очень нравился образ Шарлотты, а еще больше – ее чудесная квартирка на Парк-авеню. В попытке найти столь же удачное сочетание стиля и уюта Инга все время что-то переставляла или ремонтировала на своих и без того безупречно обставленных сорока квадратных метрах. «Не дом, а картинка в журнале, – говорила соседка. – И как ты ухитряешься все время такой порядок поддерживать?»

Инга ловко орудовала крючком, попугай Павлуша комментировал из своей клетки:

– Крррружева! Кррружева!

– Кружева, – кивала Инга.

– Павлик кррррасотулька!

На самом деле такого страшного попугая – хромого и вечно облезлого, несмотря на все визиты к ветеринарам – еще поискать было. Однако птица почему-то упорно считала себя павлином, собственно, поэтому его и назвали Павликом. Инга смеялась: у нее живет единственный в мире попугай, страдающий манией величия. В клетке у Павлуши висело маленькое зеркало, и больше всего на свете попугай любил себя разглядывать.

Толстая белая нитка ложилась ровными петлями, и так же, одна за другой, укладывались, текли стройным потоком мысли: «Долг придется отдавать», «Ни за какие мильоны не продам квартиру, только через мой труп», «Денег взять негде», «Рассчитывать можно только на себя», «Найду выход даже в пасти у крокодила». Инга ловко вытянула сложную петлю. Когда она только училась вязать, этот узор никак не хотел получаться. Непослушная нитка соскальзывала, крючок цеплялся за соседнюю петлю и капризно плясал в руках. «Не напрягайся, расслабься, – учила ее мама, рукодельница на все руки. – Дай крючку скользить, будто он сам по себе, а ты его только слегка направляешь». Вот и сейчас, пока она размышляла, кружева сами вытекали из-под пальцев. А еще мама любила говорить: «Если задачка не решается в одной плоскости, значит, нужно перейти в другую».

Вялый поток мыслей сразу же покатился шумной рекой, забурлил водопадом. Зачем вообще родителям понадобилось столько денег? Куда они, дио мио, умудрились их потратить? Где находится приобретенное, и можно ли продать его, вернуть деньги обратно? Почему Инга ничего об этом не знает, разве у них были когда-нибудь друг от друга секреты? Обидно, честное слово, можно подумать, она им не родная! Хотя бы посоветовались, где лучше денег занять, а то нашли какого-то хмыря! Кто еще может знать об этом? Может быть, остались какие-то документы, бумаги, вещи, что-то, что пролило бы хоть каплю света на эту загадочную историю?

Инга помчалась в квартиру родителей. Всю дорогу она ломала голову, стоит ли расспросить кого-то из родственников или общих знакомых, но потом решила, что это было бы неприлично, да и родители вряд ли хотели бы распространяться о своих долгах.

Она вошла в квартиру и сразу бросилась в гостиную, где родители обычно хранили документы, даже куртку не сняла, только щелкнула пультом телевизора – Инга не переносила тишины, особенно теперь и в этом доме. Одну за другой она вытаскивала из шкафчика толстые папки и конверты. Ничего нового или необычного. Многочисленные дипломы отца, гарантийные талоны на технику, сберкнижки еще советских времен, коллекция рентгеновских снимков чьих-то зубов, все это она здесь видела миллион раз. Стало жарко. Она бросила куртку на диван и принялась открывать дверцы и ящики, вываливая на пол все подряд. Инга перетряхнула внутренности дивана, заглянула под ковер, но ничего интересного не нашла. Потом взялась за спальню, обшарила тумбочку с косметикой, перерыла вещи в платяном шкафу, с трудом боролась с приступом тоски, вдыхая аромат маминых духов и перебирая родные вещи. В голову лезло неприятное слово «осиротевшие», именно так хотелось назвать платья, юбки и блузки, и она отгоняла это слово не глядя, как уличного попрошайку. Заглянула под матрас, нашла двести долларов. Это что, подарок ворам, если заберутся?

Финансами в семье всегда, сколько Инга себя помнила, занималась мама. Наличные она держала в футляре из-под очков, на самом видном месте. У нее и очков-то никаких не было, один только футляр. «Вот туда-то воры и не полезут, если что», – говорила она. Но сейчас денег в футляре не было, это Инга проверила в первую очередь, сразу, как ушел Таракан. Да и крупных накоплений в их доме никогда не водилось. За границу родители выбрались второй раз в жизни, мама не любила уезжать далеко от дома. Странно, этот мерзкий тип сказал, что мама купила для нее квартиру. Но Инга была уверена, что квартира досталась ей в наследство от дальней родственницы, которую она, впрочем, никогда не видела.

Поиски в прихожей тоже не увенчались успехом. Ну ведь должно быть хоть что-то, хотя бы какая-то зацепка! Инга мысленно попросила у родителей прощения и обшарила карманы курток и пальто. Нашла несколько мятых билетов на автобус и горстку мелочи. Оставался только кабинет отца – бывшая комната Инги. Она, как и мама, не любила туда заходить. За каких-нибудь пару лет папа превратил комнату в настоящий лабиринт. Тут и там пизанскими башнями высились стопки книг, пробраться между которыми можно было только бочком, и повсюду витал запах старой бумаги. У стенки пристроилась раскладушка – в кабинете отец иногда ночевал, работая над сложным переводом. Мама шутила, что однажды его засыплет книгами, и ни один спасатель не сможет разобрать этот завал. Инга убеждала себя, что не хочет заходить туда, потому что начнет чихать от пыли, но в глубине души понимала, что боится с особой силой ощутить потерю отца. И все же Ингу не оставляла мысль, что именно там она должна обнаружить что-то важное. И уж точно она никуда не уйдет, пока не перероет все в этом доме сверху донизу.

Она собралась с духом, толкнула дверь и щелкнула выключателем. В тусклом свете абажура заклубилась потревоженная пыль. «Ты испортишь себе зрение», – она будто услышала голос мамы, даже обернулась. У входа привалился к стенке надутым боком словарь Мюллера. «У моего папы есть самые толстые книги на свете!» – любила в детстве хвастаться Инга. Она потерла нос и чихнула – в египетских пирамидах и то небось чище. И как же тут можно что-то найти! Надо настоящие археологические раскопки проводить. Инга задумалась. Когда мама что-нибудь теряла, она обычно закрывала глаза и приговаривала: «Черт-черт, поиграй да и отдай!» – а потом сразу же обнаруживала нужный предмет на самом видном месте.

– Черт-черт, поиграй да и отдай! – прошептала Инга и на ощупь, с закрытыми глазами, двинулась внутрь комнаты. Споткнулась обо что-то на полу и чуть не упала. Открыла глаза, ухватилась за край стола. Из приоткрытого ящика торчал потрепанный дерматиновый переплет. Она потянула за корешок и достала старый фотоальбом – с твердой обложкой неопределенного цвета, толстыми картонными страницами и металлической застежкой. Инга не помнила, чтобы раньше он попадался ей на глаза. Она уселась на скрипучую раскладушку и с любопытством открыла первую страницу.

«От сессии до сессии живут студенты весело!» – надпись была составлена из разнокалиберных букв, вырезанных из газеты. Под ней разместились, соприкасаясь уголками, два фото – юная мама с учебниками в обнимку и отец – молодой, длинноволосый, с гитарой, а еще чуть ниже приклеился выдранный из зачетки листок с неудом по философии.

Инга листала страницу за страницей, и росла в ней, надувалась, как хомячьи щечки, вселенская обида. Ну почему, почему они ей никогда не показывали этот альбом? Ведь здесь же целая жизнь! На каждой странице – свой заголовок, узоры – симпатичные или корявые, ручками или карандашами, вклеенные странички из тетрадок, аппликации из цветной бумаги, и каждая страница – кадр из жизни. Вскоре она так увлеклась, что заулыбалась, забыв про обиду.

«В компании студентов самой скромной была закуска» – гласил заголовок на очередной странице. На фото – дружные посиделки, веселые лица, на столе – граненые стаканы, тарелка с огурцами и банка шпрот, рядышком – вырезка из старой советской газеты о вреде алкоголя и разрисованный страшными рожами кармашек, в котором обнаружился отпечатанный на машинке строгий выговор за дебош в общежитии. А Инга-то всю жизнь думала, что папа с мамой были примерными отличниками!

«Сын мо-ой! Не восхрапи на лекции, дабы не разбудить ближнего своего!» – вот папа Инги спит за партой, уронив голову на руки, и лицо у него мечтательное-мечтательное, словно во сне Америку открывает. Рядышком – вырванный из тетради клетчатый листок с куском лекции.

«Тяжело грызть гранит науки, когда рот занят пивом» – крупным планом фото пивной кружки, а рядом – едва узнаваемый портрет юной мамы на бумажной салфетке. На странице желтое пятно, будто и вправду пролили на нее пиво, Инга принюхалась – пахнет старой бумагой.

«СТУДЕНТ = Срочно Требуется Уйма Денег Есть Нечего Точка» – советский рубль, крепко приклеенный к странице и обведенный цветными карандашами. На фотографии – студенты вокруг стола, лица у всех голодные и вытянутые, посредине, на столе – толстый ломоть хлеба. Сбоку примостилось меню студенческой столовой, строка «Картофельное пюре с подливой – 11 коп.» подчеркнута красной ручкой.

«The Beatles» – надпись тщательно выведена объемными буквами, под ней нарисована пластинка и приклеена мутная желтая фотография «битлов», похоже, переснятая с какой-то газеты, а еще ниже – мастерская картинка со спящей гитарой, склонившей гриф к подушке.

Вот папа с мамой в колхозе, сидят в грузовике, на куче мешков с картошкой. Тут же приклеен красный тряпичный флажок, выцветший от времени, «За успехи в сборе урожая». А вот смешная мама в галстуке и пилотке – пионервожатая в лагере, к странице приколот значок с ракетой.

После веселых и компанейских страниц пошли романтические. Выведенные папиным почерком стихи, нарисованные маминой рукой сердечки, билеты в кино – по паре, и теперь уже они на фотографиях – в обнимку, а на одном фото и вовсе слились в поцелуе. Инга засмущалась, перевернула страницу и замерла. Что-то внутри нее вдруг шевельнулось. Так бывает, когда находишь свою детскую игрушку или слышишь песню, под которую первый раз поцеловал любимого человека. А картинка была странная. Слева – фотография мамы, и выражение лица у нее хитрющее и довольное, будто она только что ненавистному преподавателю на стул кнопку подложила. С другой стороны – отец, смотрит удивленно, словно динозавра увидел. От папы и от мамы к центру страницы вели неровные стрелочки, соединяясь в кружочек из красной бархатной бумаги. Снизу по-детски незамысловато нарисованы елочки. На папу указывала синяя стрелочка. Инга машинально погладила шершавый кружочек пальцем, и вдруг у нее нестерпимо закружилась голова. Она зажмурилась и потерла глаза, а когда открыла, комната исчезла, а вокруг был только лес, и нос щекотал свежий еловый аромат, и дул тихий, теплый ветерок.

– Speaking words of wisdom, let it be, let it be, – тихо пел нежный женский голос.

Прямо напротив нее сидела мама – в точности как на фотографии – молодая, с распущенными волосами, в вышитой просторной рубахе и венке из ромашек. Она перестала петь и сложила руки на животе.

– Я что-то хочу тебе сказать.

– Рассказывай. – Инга сказала это или услышала?

Мама взяла ее руку – неожиданно большую и грубую. И засосало вдруг под ложечкой, и она вдруг поняла, что вся жизнь сейчас перевернется, изменится полностью, и никогда больше не будет прежней, но будет ли счастливой? Мамино лицо светилось, она поднесла руку к своему животу и мягко уложила ее сверху.

– У нас будет малыш, – хором прошептали они, рассмеялись и крепко обнялись.

И растеклась теплая, сладкая как мед радость, заполнила все тело, и оно стало легким и прозрачным, словно осталась в нем одна лишь только душа без плоти и крови, и безудержно захотелось взлететь. Пусть потом будут хлопоты, и свадьба, и пеленки, и горшки, и бессонные ночи, но сейчас, в этот момент, думать не хочется ни о чем, только делить друг с другом невообразимый коктейль чувств – радость самого дорогого на свете подарка, страх и волнение перед самой большой на свете ответственностью, предвкушение гордости – ведь скоро будет чем гордиться, и легкую первую горчинку – пора прощаться с беззаботной жизнью. Они слились в мягком поцелуе, и у Инги снова закружилась голова, и она зажмурилась.

А когда открыла глаза, то обнаружила, что снова сидит в комнате, с альбомом на коленях, и держит палец на бархатном кружочке. Она не сразу поняла, почему комната перед ней расплывается. Это было давно забытое ощущение – в глазах стояли слезы.

Инга бросила альбом на раскладушку и выбежала из комнаты. Она бродила взад и вперед по квартире, переступала через горы вещей, вынутых из ящиков и тумбочек, спотыкалась, бормотала себе под нос: «Ерунда, чепуха, мне показалось или я задремала и увидела сон». В конце концов, она сделала себе чашку крепкого кофе, который немного привел ее в чувство.

Интересно, люди сходят с ума именно так? Например, от горя? Говорят, если человек не может переварить все, что на него свалилось, он теряет всякую связь с действительностью, прячется от нее. Интересно, а пьют ли сумасшедшие кофе? А если даже и пьют, то умеют ли его готовить? И все-таки, что это было за наваждение? Может быть, Инга потеряла сознание или заснула? Но почему тогда очнулась сидя? И почему она никогда не видела раньше этого альбома? И кому теперь звонить? Психиатру? Экстрасенсам? Может быть, показать альбом кому-то еще?

А может быть, лучше сделать вид, что ничего такого не было? Пойти сейчас, спрятать альбом обратно в ящик, начисто забыть про него и заняться делом? В альбоме ведь ничего не говорится о том, куда родители дели столько денег, так что не стоит тратить на него время и силы.

Она подошла к окну. В тусклом свете фонаря труба казалась черной и гладкой, и от того, что она лежала, как и прежде, за окном, неподвижная и спокойная, становилось легче.

«Инга! Ты или сумасшедшая, или чего-то не знаешь! – твердо сказала она себе. – Если ты чего-то не знаешь, то надо это узнать! А если ты сумасшедшая, то тебе уже все равно!» Она встряхнулась, быстро допила кофе и вернулась в кабинет отца, прихватив с собой мобильный телефон.

Инга запустила в мобильнике запись видео и пристроила его напротив себя на столе. Альбом лежал перед ней, прикасаться к нему было страшнее, чем заглянуть в собственное будущее. Лучше бы она его не находила! С трудом пересилив себя, Инга подняла альбом и перевернула страницу. Картинка почти в точности повторялась, только теперь синяя стрелочка указывала на маму. Инга села прямо на пыльный пол, глубоко вдохнула и опустила палец на точно такой же красный бархатный кружочек.

Уже знакомое головокружение, и снова лес, и ее собственное тихое пение, и легкий, щекочущий страх внутри.

– Кеша, – сказал ее голос. – Я что-то хочу тебе сказать.

И все повторилось. Теплая ладонь теперь уже у нее на животе, и удивленные глаза отца, и объятия, такие родные и близкие, что хочется пить их как воду, и теплая нежность, обволакивающая туманом, и смутное беспокойство, которое теперь надолго, и сладко-горький комок в горле, и бесконечное чувство неодиночества. И еще едва уловимое поначалу, но становящееся все более стойким ощущение перемены, словно камера, которая снимала ее жизнь, вдруг сменила ракурс, и сама эта жизнь перестала принадлежать теперь только ей, а уже была наполовину отдана крохотному пока еще существу. Лес пел, воздух звенел от радостного напряжения внутри, и весь мир вторил ему в унисон.

Картинка пропала, растворилась, Инга вскочила, схватила телефон. Казалось, она только что была совсем в другом месте, но видеозапись показывала Ингу. Картинка была тусклая, плохого качества, но сомнений быть не могло – вот она, Инга, держит палец на странице альбома, тихонько раскачивается, глаза прикрыты. Выражение лица разобрать было трудно, но ей подумалось, что похожим образом выглядят люди на сеансе массового гипноза. Что за фокусы с этим альбомом? Новое изобретение, что-то вроде двадцать пятого кадра? Какая разница… То, что Инга почувствовала во время «сеанса», слишком взволновало ее, чтобы задавать себе вопросы.

Это было так странно, так необычно. Такие непохожие и в то же время такие одинаковые чувства, одна и та же картинка – но с двух сторон, одни и те же воспоминания – разными глазами. Страх и радость, волнение и нежность, сожаление и гордость перетекали друг в друга, а Инга не находила себе места, бродила по квартире, бросалась наводить порядок и раскладывать разбросанные во время поисков вещи, тут же вскакивала и бежала на кухню, делала глоток кофе и возвращалась обратно. Ей было плохо и хорошо одновременно, соединялись и расходились внутри нее две половинки одного целого.

Она обижалась на родителей: ну почему, почему они скрывали от нее так много? Этот альбом, свои долги и, кто знает, что еще? Она считала их самыми близкими людьми, у нее не было от родителей ни одного секрета, а они… Как они могли? Вот она им покажет, когда вернутся! Кристофоро Коломбо, лучше бы не знать ничего. Но когда Инга вспоминала ощущения внутри альбома, к горлу подступал спазм, на глаза наворачивались слезы, и она понимала, что не сердится на них и готова простить им все что угодно. В голове стало тесно от вопросов. Существует ли связь между их исчезновением и альбомом? Что за уникальные услуги, о которых тут распинался Тараканище? И как разузнать хотя бы что-то еще? Кто-нибудь из тех бывших студентов на фото может что-нибудь знать? И как их теперь найти?

Так она металась по квартире, как сумасшедшая Луна, потерявшая орбиту, пока в голове вдруг сама собой не родилась простая и ясная мысль: почерк! Она снова открыла альбом. Все страницы заполнены одним из двух почерков. Мамин она, конечно, узнает из тысячи. А вот этот, на студенческих страницах, кругленький, ровный, с одинаковыми характерными завитушками в хвостиках «р» и «у», тоже очень знакомый. Где же она его видела, причем совсем недавно? Точно, в папке со старыми тетрадками, когда перебирала документы! Мама хранила по паре старых школьных тетрадок всех членов семьи, «на память». И такое «р» с толстым хвостиком было выведено на одной обложке. Инга откопала в куче на полу тетрадку, приложила к альбому – один в один! Тетя Марта!

Значит, завтра Инга ее навестит. И вдруг сразу стало легче, дыхание успокоилось. Тетя Марта, конечно, не подарок. Проще диссертацию защитить, чем получить похвалу от тети Марты, а уж выпытать у нее что-то, о чем тетка не хочет говорить, труднее, чем у японского шпиона. Но если кто-то и может знать об альбоме, то это только тетя Марта! А значит, Инга что-нибудь да узнает, даже если придется тетю пытать утюгом. Она быстро закончила прибираться и решила не ехать домой, а лечь спать прямо здесь. Всю ночь она ворочалась с боку на бок, просыпалась, сбрасывала одеяло и натягивала его обратно. В редких, рваных промежутках сна она видела сосновый лес и слышала тихое мамино пение.

Любимый старый халатик превращался в мокрую тряпку. Софья разорвала его на части и подоткнула щель под окном мансарды. Снаружи рвался в закрытые окна ливень, пробивался холодными струйками, наполнял собой белые горошинки на красной ткани, и точно так же наполнялся слезами рукав халатика у Софьи в руках, потому что все носовые платки остались внизу, в спальне, и возвращаться за ними означало еще раз столкнуться с родителями.

Софья искала то, что ищет пьяница на дне бутылки, геймер – в погоне за инопланетным монстром, домохозяйка – в очередном эпизоде сериала. Она хотела отвлечься. Но любимые книги и диски не спасали, она все равно не могла сосредоточиться ни на чем, строчки плясали перед глазами, а музыка звучала глухим неразборчивым фоном. Дождь размывал привычную картинку огней за окном. В целом мире она ощущала себя пыльным чемоданом, лежащим под кроватью, – и место занимает, и выкинуть жалко.

Софья ходила на новую работу всего две недели, но казалось, что она уже целую вечность бродит по замкнутой цепи унылых будней. День за днем, все мучительные восемь, а то и девять часов, Софья пыталась отыскать точку опоры, но вместо этого все глубже и глубже падала в пропасть.

Каждое утро, поднимаясь по ступенькам офисного здания, она мысленно раскланивалась перед невидимыми зрителями. Изо дня в день здесь разыгрывался один и тот же концерт с небольшими вариациями, и она была невольной его участницей. После торжественной увертюры, утренней оперативки под руководством дирижера, Шалтая-Болтая, начиналось основное действие. Отплясывали танец с саблями главные инженеры проектов, трубили во все трубы, соревнуясь в громкости, начальники отделов, подсвистывали им на крошечных флейтах помощники и заместители, и все хотели одного – их проект, самый важный и самый срочный, должен быть напечатан и размножен первым. Софья металась между ними, как мышонок среди голодных кошек, и временами была уверена, что ее вот-вот четвертуют.

Она присматривалась к сотрудникам, но ни с одним из них ей не хотелось познакомиться поближе. Она искала в работе что-нибудь привлекательное, что дарило бы ей если не удовольствие, то хотя бы ощущение собственной нужности. Но ежедневные хлопоты были пустыми и бессмысленными, просто горы из бумаг, настоящие барханы и зыбучие пески огромной, бескрайней бумажной пустыни с непонятными чертежами и томами инструкций. Только становилась прочнее, покрывалась новыми шершавыми слоями скорлупа, что отделяла ее от мира.

Плясали по стенам причудливые тени абажура, кинопленка последних дней продолжала прокручиваться в голове нудно и однообразно, как мексиканский сериал.

Софья подходит к приемной, но останавливается, услышав голос Ванды.

– У нашей новой начальницы, кажется, не все в порядке с головой, – говорит Барракуда.

– И в чем это выражается? – интересуется секретарша.

Ванда что-то шепчет, но Софья не может разобрать.

– Ее, конечно, по блату взяли, но чтоб такое, – охает секретарша. – Надо будет рассказать шефу при случае.

– У нас в Болгарии таких больных держат в специальных санаториях.

Ванда очень гордилась своими болгарскими корнями, настаивала, чтобы ее фамилию произносили на болгарский манер, с ударением на первый слог, не «Цветко́ва», а «Цве́ткова». По коридорам несла себя царственно, если бы сослуживцы начали вдруг падать перед ней ниц, она бы и бровью не повела. Кто-то однажды в шутку назвал ее Клеопатрой. Впрочем, Софья уже знала, что за глаза про Ванду говорили: «Как вы жопой ни крутите, все равно не Нефертити». Находиться с ней рядом в комнате было так же приятно, как сидеть в уголке террариума с голодным питоном.

– Предлагаю уволить новую начальницу отдела выпуска, – встает на совещании высокий человек в дорогом костюме, чьего имени Софья не помнит.

– Я думаю, мы подождем до конца испытательного срока, прежде, чем делать выводы, – Шалтай-Болтай мягко улыбается, но она совсем не чувствует облегчения, не ей адресована эта улыбка.

Она была статуэткой, ее поставили на стол так же, как отец поселил в гостиной незваного фарфорового негритенка. «Вот, полюбуйтесь, Пал Палыч, ваш подарок у меня на столе, на почетном месте. Нет, я ей никак не пользуюсь, но зато всегда о вас помню», – читала Софья в этой улыбке. Тогда, на совещании, глядя, как Шалтай-Болтай вкрадчиво улыбается, она решила сыграть в игру. Как в детстве, когда она размазывала слезы кружевной манжетой школьной формы, а отец нависал сверху извергающимся вулканом и орал: «Да ты два плюс два сложить не можешь!» Спустя полгода она выиграла районную олимпиаду по математике, отец носил ее на руках и показывал гостям как ученого попугая. Он так и не понял, почему она скатилась обратно на тройки уже к концу учебного года. А Софья просто решила поиграть в «математика», из чистого любопытства. Наблюдала за отличником Женей Лазурчиком, ходила за ним по пятам и выспрашивала, как он решает задачки. Садилась рядом и заглядывала через плечо. Перенимала его манеру думать так же, как пародист перенимает мимику и манеру говорить.

На сей раз Софья принялась колдовать над планом оптимизации процесса выпуска. Каждый день придумывала повод зайти к начальнику ведущего отдела Юре Суханову – единственному, кто всегда соглашался уделить ей время и отвечал на любой вопрос. Специально приходила чуть раньше назначенного времени, смотрела, как он работает, не отдавая себе отчета, ни о чем не думая. Присматривалась к Олечке, особенно внимательно – к Валечке и за Вандой наблюдала исподтишка. Три дня она впитывала, как губка, жизнь отдела с первого и до последнего распечатанного документа, пока несколько идей не родилось само собой, вылившись на бумагу стройным списком пунктов.

Порыв ветра швырнул в окно такой поток воды, что из-под мокрой тряпки потекло. Софья всхлипнула, ткнула пальцем абажур, он закачался, и тени сложились в еще одну картинку.

– Лучше не позорьтесь. – Ванда рвет план Софьи пополам и выбрасывает в урну.

И скованы цементом руки, и слова застревают на кончике языка, и завораживают ярко-красные ногти, одним только взглядом пьет Ванда у нее кровь, да так, что бледнеют щеки, кружится голова, и подступает к горлу мучительная тошнота.

Колеблются мерно тени на стенах, выпадает из воспоминаний следующий день, прошедший в сонном оцепенении. За ним бессонная ночь в мучительной паутине размышлений, и утро, когда качается в голове маятник: пойти не пойти, предложить не предложить. И вот Софья мнется в приемной, сжимая потной ладонью папку с бумагами.

– У вас есть новые идеи, это хорошо. Но сейчас не время для экспериментов, план выпуска и так срывается, – говорит Шалтай-Болтай, мельком заглянув в листок. – Пока будем придерживаться старого порядка.

– Я хотела бы рассказать вам поподробнее. Может быть, как раз получится…

– Давайте как-нибудь потом. Мне сейчас от вас нужно, чтобы план выполнялся, а когда появится время, подумаем над оптимизацией.

Едва проснувшийся интерес к работе, крохотная доля смысла разом пропали, растворились, как крупинка сахара в кружке чая. Офис живет по странным правилам, Софья никогда их не поймет. Все это происходит не с ней, а с кем-то совсем другим. Это другая девушка вздрагивает, когда к ней обращаются по имени-отчеству, это у кого-то другого холодеют кончики пальцев, когда она слышит очередную фальшивую отговорку в ответ на свою просьбу, и уж конечно же кто-то другой неловко угощает девчонок плюшками и шоколадом, а те вежливо отказываются, будто это еда из рук прокаженной.

До конца рабочего дня Софья бесцельно бродила по коридорам, натыкалась на людей, вздрагивала и беспомощно оглядывалась по сторонам в поисках поддержки, а в ответ на нее глядел плакат: «Компания – это наша судьба!» Софье казалось, что само офисное здание – живое, что оно задает гулким эхом большого барабана общий ритм, дышит вслед, неспешно поглощает людей – одних без остатка переваривает, а других – с отвращением выблевывает вместе с рвотной массой исписанной бумаги, засохших чайных пакетиков, одноразовых стаканчиков и обгрызенных карандашей. Есть ли люди, которыми этот чертов офис может подавиться? С первых дней работы она поняла, что здесь, в офисе, так же как в клинике, есть нечто страшное, липкое и холодное, то самое, что может сожрать все самое ценное у нее внутри. Как сбежать от этого? Куда спрятаться, как вырваться?

За окном по-прежнему стучал дождь. Софья в десятый раз вгляделась в полароидный снимок и снова разревелась. Бурая мгла почти проглотила картинку, осталось только детское личико и два белых бантика. Еще чуть-чуть, еще пара дней, и уже ничего нельзя будет разглядеть. Опухшие глаза щипало, к горлу подступал кашель, по телу волнами пробегал озноб. Мысли то суетились, как восточные женщины в базарный день, отталкивая друг друга, то плыли неспешно, как облака по жаркому летнему небу. Завтра она будет выглядеть как китаец с глубокого похмелья. Что же делать дальше? Она больше так не может, у нее не осталось сил терпеть! Сказать отцу, что она отказывается работать в этом чертовом офисе, что больше никогда в жизни не переступит его порога? Но тогда… тогда снова ледяной кабинет. Нет, уж лучше сидеть тихо, как мышка, за своим столом и делать вид, что работаешь. Может быть, со временем выход найдется. Она что-нибудь придумает, почувствует, что-то поймет. Может быть… А если нет? Так теперь и будет до конца жизни? Ей вдруг стало страшно, панически страшно, как бывает, когда стоишь на краю небоскреба и смотришь вниз, и безотчетно хочется крепко схватиться руками за перила и ни за что их не отпускать. Она крепко обняла себя руками и сжалась в маленький плотный комок. Дрожь потихоньку унялась, и Софья задремала.

Ей снилось, что она лежит на дне глубокого колодца, где-то очень высоко мерцают звезды, а вокруг темно и необыкновенно спокойно. В чистом и свежем воздухе разносится мягкий, приятный перезвон крохотных колокольчиков – динь-динь-динь, дон-дон-дон. И больше некуда падать, можно просто лежать и смотреть вверх, и вокруг растекаются, укрывают мягким облаком блаженство и покой. Где-то внутри родилось тепло, наполнило тело пронзительным звенящим потоком до самых кончиков пальцев. Мир вдруг стал больше, шире и раскрылся навстречу. Она почувствовала себя легкой, как пушинка. Поток усиливался, рвал изнутри тонкую плоть реальности, наполнял каждую клеточку тела радостным напряжением. Сейчас, еще миг, еще мгновение, еще одна тысячная доля секунды, и она взлетит ввысь. Мелькнула мысль: «Где я? Что со мной?» Поток оборвался, не дотянул до самой высокой ноты, отступил, скатился вниз, сильно забилось сердце, стало частым дыхание.

Софья очнулась и села на диване. В глубине живота еще пульсировало тепло, дождь за окном утих и убаюкивающе ронял редкие капли. Темно, хоть глаз выколи… Она нащупала выключатель абажура, переключила несколько раз. Бесполезно, похоже, лампочка перегорела. Она поднялась и на ощупь включила настольную лампу. По полу из-под окна растеклась мутная лужа. Софья открыла окно и вдохнула полной грудью холодный влажный воздух. Бесцветные коробки соседних домов окутала темнота. Значит, уже совсем поздно. Она машинально собрала тряпкой воду с пола, выжала за окном. В голове звенела приятная пустота, будто там кто-то прошелся шваброй, смыл с пеной все неприятные воспоминания, стер засохшие пятна обиды, разогнал пыльные облака суетливых мыслей.

Спать совсем не хотелось. Софье было удивительно хорошо, и захотелось вдруг сделать что-то осязаемое, запечатлеть, как на фотокарточке, если не каждое мгновение странного сна, то хотя бы самую маленькую его капельку, хотя бы смутный оттенок ощущений, чтобы однажды зацепиться за него и, как за ниточку, вытянуть весь восхитительный, пугающий, с ума сводящий поток.

Она уселась за стол, руки заработали сами по себе, словно они все еще были в том сне, удивляя свою хозяйку. Сначала из беспорядочной кучи на столе руки откопали кусок белого глянцевого картона в тонкую, едва заметную серебристую полоску (от изысканной упаковки какой-то дорогой маминой покупки). Потом рядом оказался старый ластик с нарисованным Дон Кихотом (сувенир из давней испанской командировки отца), искусственный зеленый листик (случайно оторвала у цветка в подъезде и спрятала в сумочку, пока никто не увидел) и лист со сметным отчетом (делала на обратной стороне какие-то отметки и прихватила домой).

Последними легли в ладонь любимые ножницы, старинные, тяжелые. Витиеватые бронзовые ручки, украшенные крохотными бабочками, приятно холодили кожу. Из картона Софья вырезала ровный прямоугольник. Потом взяла канцелярский нож, аккуратно отпилила у ластика верхний слой с картинкой. Вытащила из подставки несколько карандашей и начала делать набросок прямо на картоне, потом передумала, достала из ящика несколько чистых листов бумаги и рулон клеящейся фольги.

Карандаш выводил на бумаге изящный силуэт, делал несколько штрихов, и скомканный листок летел на пол. Софья ловила ощущение потока, чувствовала, как, неведомый и потусторонний, он преломляется через ее ладони и глаза, как луч солнца – сквозь цветное стекло. Стоило ей сделать фальшивое движение, дыхание потока становилось слабее, она в испуге отбрасывала листок и хваталась за следующий. Пока руки работали, она никак не могла отделаться от мыслей о Ванде. Дурные, мелочные, детские фантазии – она гнала их прочь, но они возвращались. Вот на Барракуду падает открытая банка с тонером, она становится похожей на трубочиста, а длинные острые ногти мешают ей оттирать глаза. Вот Ванда цепляется юбкой за край большого резака, возмущенно дергается, и под съехавшей вниз юбкой видны рваные застиранные трусы. Вот на офис нападают бандиты и берут сотрудников в заложники, Ванда бьется в истерике, а Софья ее мужественно утешает. Руки тем временем вырезали тонкие полоски фольги, орудовали карандашом и линейкой, колдовали над куском картона. Наконец, все штрихи легли, как надо, и рисунок задышал теплом, едва ли не оживал под ладонями. Софье вдруг нестерпимо захотелось поверить, что есть на свете что-то сильнее Ванды, Шалтая-Болтая, офиса, сильнее отца. И это «что-то» – извечно родное, только давно забытое – на ее стороне. Иначе, разве было бы ей сейчас так хорошо?

Когда Софья закончила, над крышами соседних домов уже родилась тонкая полоска бледного городского рассвета. Тучи рассеялись, из луж на соседних крышах пили растрепанные голуби. Взгляд упал на фотографию – на нее смотрела улыбающаяся девочка в белом платьице. Снимок снова начал проявляться! Странно, но она почти не удивилась, только тонкая струйка новой радости влилась в общий поток.

Пусть она сошла с ума, но если держать эту открытку при себе, ей точно будет легче. По крайней мере это поможет спасти снимок. Софья положила карточку в конверт и спрятала в сумочку – бережно, с надеждой, как студент кладет в ботинок пятак, как спортсмен целует крестик перед финальным матчем, как влюбленный закрывает коробочку с обручальным кольцом. Потом она забралась под плед и заснула. Первый лучик солнца, заглянувший в мансарду, застал улыбку на ее лице.

* * *

– Убирайтесь! Я никого не жду, – послышалось из-за двери.

Инга стояла в просторном подъезде сталинского дома и нажимала на кнопку звонка. Перед походом в гости она запаслась всем терпением, какое только могла в себе отыскать. Добровольно явиться к тете Марте – это из серии «жить захочешь, не так раскорячишься». На примере тетушкиного голоса мама в детстве объясняла Инге, что такое «иерихонская труба». А еще говорила, что если Инга не будет слушаться, то вырастет такой же, как тетя Марта.

– Тетя Марта, откройте, пожалуйста, это Инга! – Она позвонила еще раз.

Послышалось шарканье, дверь дернулась и приоткрылась на цепочке.

– Ну я вам сейчас покажу кузькину мать! Чего надо? А, это ты, деточка. Кто научил тебя являться к родне без звонка?

– Здравствуйте, тетя. У вас же телефон не работает.

– Ах да. Опять эти изверги плату за телефон подняли! Фигушки, не дождутся у меня, – она грозно потрясла внушительного размера кукишем из-за цепочки. – А ты зачем пришла?

– Я хотела с вами поговорить.

– Мне некогда. Ты не вовремя. Могла бы и сама догадаться.

– Тетя, мы так и будем через цепочку разговаривать? У меня тут грильяж в шоколаде. – Инга приоткрыла пакет и показала коробку. – И подарочек.

– Ммм… что ж, пожалуй, я найду для тебя две минуточки.

Дверь захлопнулась и открылась снова уже без цепочки. Инга вошла и едва сдержалась, чтобы не зажать нос. Господи, и как только соседи терпят этот зверинец. Сколько она себя помнила, тетушка всегда держала дома штук пять живых кошек и несколько десятков чучел питомцев, уже покинувших этот свет. Последних с каждым годом становилось все больше и больше, впору открывать фелинологический музей. Кошек Инга терпеть не могла, даже больше, чем ее любимец Павлуша. Уж очень морды у них наглые.

Тетя, как всегда, пестрела всеми цветами радуги и колыхалась вокруг Инги праздничным воздушным шаром. Просторный балахон – достойный предмет зависти хиппи – спускался с необъятных телес подобно занавесу для веселой молодежной пьесы и прятал под собой ножищи в полосатых черно-белых носках. Пучок обесцвеченных волос на самой макушке перехватывала огненно-рыжая заколка. Довершал тетушкин облик макияж – ярко-красные губы, кукольные, нарисованные глаза и свекольный румянец на щеках. Так могла бы выглядеть Пеппи Длинный Чулок в старости.

Инга прошла вслед за тетей в гостиную. За последний десяток лет ничего здесь не изменилось. Мебель стояла еще с тех времен, когда вещи умели делать на совесть, и сохранилась отлично. Неизменные настенные часы все так же оглушительно тикали. Как только пробьет три, из них высунется облезлая кукушка. Все те же лица актеров и режиссеров смотрели с пожелтевших фотографий на стенах, все те же выцветшие афиши и плакаты зазывали на давно канувшие в Лету спектакли. Во времена тетиной молодости местный театр гремел на всю страну. «Работа гримера – залог успеха любой постановки!» – утверждала Марта, и никто не смел с ней спорить.

Балахон удалился на кухню за чаем, а Инга устроилась в скрипучем кресле. На журнальном столике лежали старинные ножницы – красивые, с витыми бронзовыми ручками, блестящими отточенными лезвиями, ручки украшены крохотными бабочками. С подлокотника на Ингу уставилось немигающим взглядом тощее пыльное черное чучело. Она поежилась, протянула руку, чтобы переставить чучело на пол, и вздрогнула от неожиданности, потому что оно возмущенно мяукнуло и задергало хвостом. Кристофоро Коломбо, в этом доме никогда не разберешь – кто еще живой, а кто уже нет! Инга выложила на столик коробку конфет, подарок для тети – ту самую вязаную салфетку (не пропадать же ей, в конце концов) и альбом.

– Ну, деточка моя, что привело тебя к старой мымре? – Тетя внесла в комнату поднос с крохотными фарфоровыми чашечками, изящным заварником и большим заляпанным чайником, поставила его на столик и шлепнулась в кресло напротив.

– Тетя Марта, вы знаете, что случилось с родителями?

– Насколько мне известно, они поехали отдыхать во Францию. Надя, между прочим, один раз в жизни могла бы взять с собой старуху-сестру! – Она пододвинула к Инге чашку. – Пей, деточка, кто вас, любителей комфортной жизни, еще напоит приличным чаем не из пакетика.

– Они… они пропали без вести. – Инга потрепала мочку уха. – Полиция считает, что они погибли.

– Глупости какие! – фыркнула тетка. – Ничего не хочу про это слышать! Если бы моя сестра погибла, я бы точно это почувствовала. Ты тоже хороша, а еще дочь родная, между прочим. Голова тебе на что дана?

Инга только вздохнула.

– Ну а в остальном как у тебя дела? – продолжила Марта другим тоном. – Ты все еще встречаешься с тем бесчувственным хмырем, с этим поленом, с этой самовлюбленной вешалкой для костюма с галстуком?

– Он не хмырь! И вообще, это мое личное дело, – не выдержала Инга.

– Попомнишь мои слова, он тебя испортит, – проворчала тетка, с хрустом вгрызаясь в грильяж.

Инга как следует дернула себя за ухо и отхлебнула чаю. Не обращать внимания ни на какие выпады! Она здесь не для этого. У тетки за ушами так и трещало, в такт тиканью ходиков. Тик-так, хрум-хрум. Интересно, грильяж быстро на нее действует? Она уже достаточно подобрела? Над столиком показалась пушистая рыжая морда, не обнаружила ничего для себя съестного, понюхала альбом и громко чихнула.

– Ах ты моя пусенька! Будь здорова, Алла Борисовна! А где у нас Филенька? Иди посмотри, где у нас Филенька.

Рыжая морда не спеша удалилась в сторону спальни. Тетка снова захрустела конфетой. Инга отхлебнула чаю и глубоко вздохнула.

– Ну? – Тетка вопросительно зыркнула, часы из любопытства притихли.

– Тетя Марта! Вы когда-нибудь видели этот альбом?

Тетушка подняла альбом и поднесла к самому носу.

– Студенческий? Да я его делать помогала! Честно тебе скажу, не мастер твоя мама по альбомам. Вот я в былые времена…

– Тетя, – перебила ее Инга. – А вы не замечали в нем чего-то особенного? Необычного?

– Петька Веселухин… ох, шебутной был парень, за мной ухлестывал, – хохотнула тетка, рассматривая фото. – Сейчас-то небось тоже тот еще старикан – не подарок.

Она листала страницы и дошла до того самого разворота, с красным бархатным кружочком.

– О, деточка, ты знаешь, что это за фотография? На ней есть ты, вот тут, у Наденьки в животе. – Тетка погладила пальцем красный кружок, закатила глаза, принялась раскачиваться в кресле взад-вперед и тихонько что-то замурчала про себя.

Инга вцепилась в подлокотники и замерла. Тиканье часов болезненно отдавалось в висках. Сердце в нетерпении сжалось. Была ли надежда ненапрасной? Или ей пора начать принимать успокоительное? Ей кажется, или в теткином бурчании можно узнать «Let it be»? Кристофоро Коломбо, у старой грымзы никогда не было слуха! Она тоже видит? Или придуривается? Но если она видит и слышит то же самое, и если это не семейная психическая болезнь, тогда…

– Ку-ку! Ку-ку! – хрипло завопила кукушка из часов.

Тетка вздрогнула и захлопнула альбом.

– Вы это видели? – Инга вскочила и уселась на корточки рядом с ней. – Вы видели лес, и маму, и слышали, как она поет?

– Деточка, зачем ты пришла?

– Что вы об этом знаете? Обо всей этой чертовщине? Что это все значит?

– Этот альбом не такой уж плохой, как я думала раньше. Пожалуй, мне даже нравится.

– Тетя! – взмолилась Инга. – Мне очень нужно знать! Пожалуйста, объясните, в чем тут дело? Как эта штука вообще работает?

Тетка поджала губы.

– Обещай мне, что бросишь своего хмыря и найдешь кого-нибудь стоящего.

– Обещаю. Честное пио… честное слово, в общем. – Она бы сейчас пообещала сменить пол и усыновить всех теткиных котов, только бы узнать хоть что-то.

Тетка наклонилась над Ингой, дыхнула старческой усталостью и приторными духами, шепнула едва слышно, непохоже на себя:

– Верь тому, что ты чувствуешь.

Теткино шумное дыхание свистело над ухом. Инга боролась сразу с несколькими желаниями – схватить эту раскрашенную корову за грудки и вытрясти из нее все, что она знает, возмутиться, умолять, угрожать, требовать. Надо заставить тетку рассказывать, говорить… но как? Проще научить черепаху звонить по телефону. До чертиков разбирает любопытство – как работает альбом? Можно ли «войти» в другие картинки? Можно ли сделать нечто подобное самой? Но это все сейчас неважно, можно выяснить потом, как – она придумает. Сейчас есть только один вопрос, который мучает ее по-настоящему.

– Тетя Марта, как мне найти родителей? Вы можете мне помочь? Помогите мне, я вас очень прошу! Я сделаю все, что вы захотите!

– Деточка, у тебя есть голова и руки. Это все, что тебе нужно.

– Тетя! О таких вещах нигде не пишут, и журнал «Оживим воспоминания» никто не выпускает! Я перерыла весь Интернет, никто и нигде не рассказывает ничего подобного. Ну и чем мне тут голова поможет?

– Ты чего на меня орешь? – спокойным тоном сказала тетка. – Иди-ка лучше, вскипяти для старой мымры еще чайку.

Инга всплеснула руками, подхватила поднос и вышла из комнаты, нарочно громко топая. На кухоньке было тесно, но относительно чисто. Инга отвернула ржавый кран, сполоснула чайник и начала машинально оттирать пятна. Взгляд упал на верхнюю полочку на стене напротив, уставленную рядом потрепанных книг. Она налила в чайник воды, поставила на плиту и принялась разглядывать корешки. Кулинарные книги, старые, еще пятидесятых годов. Сборники рецептов, блюда на каждый день, маринады, соусы, ого, даже коктейли! Инга потянула книжку с коктейлями, из нее выпала пожелтевшая картонка, к которой приклеились несколько листочков бумаги. С фотографии посредине карточки улыбалась миловидная темноглазая девушка с маленькой родинкой в уголке рта. Прямо к фото были прикреплены две розы – одна красная, картонная, другая белая, тряпичная, с жемчужинками. Треть картонки занимала обертка от шоколада «Экстра» фабрики «Красный Октябрь». Еще Инга обнаружила на карточке листок из старого календаря, нотный лист, кусок какой-то выкройки и вырванную из блокнота страницу со стихотворением. Она перевернула открытку. На задней стороне в бумажной рамочке аккуратным почерком было выведено:

Роза вянет от мороза,

Роза вянет от тепла,

А моя подружка Роза

Не завянет никогда!

В карточке было что-то, удивительно похожее на альбом. То ли стиль оформления, то ли запах старой бумаги, то ли что-то, чему нельзя было дать объяснения. Инга пощупала картонку, погладила пальцем розочку, понюхала обертку. Пожала плечами и положила карточку обратно в «Коктейли». Подумала немного, вытащила ее обратно, аккуратно согнула пополам и засунула в задний карман джинсов. Что за идиотизм такой, тетке определенно есть что рассказать, а она уперлась, вот ведь старая ослица! И отказывается понять, как это важно. Ну и как ее переубедить? Что теперь, правда утюгом пытать? Впрочем, если жизнь родителей будет зависеть от этого… кстати, а чем это пахнет? О Боже! Она помчалась обратно в комнату и завизжала, едва заглянув внутрь. Альбом полыхал синим пламенем! На столике лежала зажигалка, рядом стоял флакончик бензина. Тетки в комнате не было. Инга схватила салфетку с комода и накинула на альбом. Пламя быстро утихло, по комнате пополз удушливый запах гари.

– Ты что это делаешь, курва! Это же подарок моей покойной бабушки! Твоей прабабки, между прочим! – прогремело сзади.

– Да вы!.. – Инга кипела от возмущения, чувствовала, что вот-вот взорвется. – Да вы же специально его подожгли!

– Хо, – тетка уперла руки в бока, точь-в-точь как это делала сама Инга.

– Вы… ты… да ты и есть настоящая старая мымра! – выпалила она.

– Хо! Я и не отказываюсь.

– Спалить последнюю весточку, последний шанс, последнюю зацепку! Вместо того чтобы помочь!

Инга выругалась. В некоторых обстоятельствах филологи умеют выражаться ярче сантехников, и это был как раз тот случай. Инга гладила почерневший альбом, едва сдерживая слезы. Несколько последних страниц сгорели безвозвратно. Драгоценные развороты с бархатными кружочками обуглились по краям. Кристофоро Коломбо, да что же это такое делается! Как она могла, чужую вещь! Так бесцеремонно! В глубине живота стало нестерпимо горячо, рвался изнутри огонь, будто ему хотелось сцепиться в схватке с тем пламенем, что поглотило бумагу, вернуть страницы, восстановить их, до самой последней черточки, защитить, сделать неуязвимыми. Но это невозможно, все потеряно, вот так, в один миг. Дура! Зачем она вообще пришла! Знала же, что все равно ничего не выйдет! Жар внутри стал невыносимым, он искал выхода, Инга задыхалась, как в дыму, перед глазами все плыло.

– Аааааааа! Вот тебе! – Она схватила с комода фарфоровую статуэтку и со всей силы швырнула об пол.

Осколки разлетелись по комнате. Коты дружно зашипели из углов и подняли хвосты, ходики в ужасе перестали тикать. Дым таял, утекал к потолку, и у Инги перед глазами постепенно прояснялось. Она обняла обгоревший альбом и зашагала прочь, из комнаты, из квартиры, подальше от тетки, подальше от своих мыслей, подальше от того, чего она никогда раньше не делала. Это было так на нее непохоже – всегда такую уверенную, спокойную, напористую. Как она могла! Инга, которая всегда гордилась, что не поддается на провокации, что способна трезво соображать в любой ситуации, что проще подбить танк из детской хлопушки, чем вывести ее из себя. И тут вдруг так потерять самообладание, повести себя как базарная баба, обыкновенная истеричка, капризный ребенок! Нет, все-таки тетка кого угодно доведет до ручки. Ничего удивительного, что с ней способны жить только коты. Ну и черт с ней, все равно все шансы разговорить ее теперь потеряны. Инга изо всех сил хлопнула входной дверью. Но дверь тут же приоткрылась вновь.

– Деточка, – окликнула ее тетка. – Я так за тебя рада, моя лапушка.

Инга удивленно обернулась.

– Возьми, – тетка протягивала конверт и улыбалась, подозрительно довольная.

В другой раз Инга бы гордо развернулась и ушла. Но не сейчас. На конверте маминым почерком был выведен теткин адрес, стоял французский штамп, и в глаза сразу бросалась дата – двадцать пятое мая.

– Откуда это… – начала было Инга.

– Все-все, мне пора голубей кормить, – замахала руками тетка и захлопнула дверь.

Сколько Инга ни звонила в дверь, на этот раз никто не открывал. Только противный кошачий голос пронзительно мяукал из-за двери. Она уселась на подоконнике и дрожащими руками открыла конверт. «Мамма миа», – сказал бы сейчас на ее месте отец.

* * *

Утро в офисе напоминало последнюю репетицию оркестра, когда каждый музыкант настраивает инструмент на свой лад. Ванда перед началом рабочего дня покрывала длинные ногти десятым слоем лака и подтачивала их пилочкой, будто планировала вцепиться кому-нибудь в спину. Обычно у Софьи мурашки по коже бежали, когда она видела эту картину, но сегодня она ничего такого не чувствовала, только кружилась, плыла голова. Фанис крутился вокруг Ванды, пересказывал содержание вчерашнего сериала не хуже заправской бабуси на скамейке у подъезда, а иногда разминал ей плечи широкими ладонями и между делом отвешивал неумелые комплименты. Софья закрывала глаза, и ей представлялось, как возле барракуды суетится рыба-прилипала, надеется, бедолага, что однажды она превратит его в настоящего хищника.

Как только Софья пришла на работу, она сразу же достала и поставила на стол открытку, долго смотрела на нее, считала минуты до оперативки и потихоньку пьянела, как от шампанского. Когда осталось десять минут, она открыла маленькое окошко под потолком и с шумом втянула холодный воздух. Но ее все равно качало в глубине невидимых волн, хотелось танцевать и хихикать, мир вокруг покрылся сюрреалистической паутинкой сновидения, в котором растаяла привычная защитная скорлупа. Когда сознание выныривало на краткий миг на поверхность, она отдавала себе отчет, что это просто истерика, хорошо бы, если кто-то дал бы ей пощечину, привел в чувство. Но никому не было до нее дела.

Комнату для совещаний уже заполнили снизу доверху суета и оживление. Легли на стол ежедневники, мягкие, пухлые, в дорогих кожаных переплетах, и кто-то уже рисовал под жирной датой на полосатой странице смешную рожицу, не дождавшись начала совещания. Унылая увертюра, открывающая начало рабочей недели, начиналась как обычно. Странно, но на оперативках ни изворотливые оправдания, ни фальшивые комплименты не вызывали у Софьи бурного отторжения или тошноты, слишком они были формальными, карикатурными, чтобы принимать их всерьез. Только привычный холодок бежал по кончикам пальцев так часто, что превращался в ледяную реку, и стыли кости.

Шалтай-Болтай уже устроился во главе стола, просматривал бумаги, улыбался и поглядывал поверх очков, наблюдая, как рассаживаются остальные. Весь круглый, мягкий, уютный, всегда с улыбкой на лице и по-отечески доброжелательный, он скорее подошел бы на роль директора школы или пионерлагеря, чем руководителя большой коммерческой организации. По правую руку разместился первый зам, Альберт Фарисеевич. Софье он представлялся шаманом при вожде племени. Никто толком не знает, что именно он делает, кроме танцев с бубном вокруг вождя, но все догадываются, что ни одно решение в организации без него не принимается, даже если это вопрос покупки туалетной бумаги.

Последним ворвался, как всегда на взводе, будто его подняли по боевой тревоге, краснолицый Пчелкин и шлепнулся в кресло. Тимофей много лет увлеченно работал над идеальной методикой организации процесса работы, он мечтал свести к минимуму человеческий фактор.

– У каждого из вас будет простой и понятный список задач. Вам не нужно будет думать, вы ничего не забудете и не сможете ничего перепутать, – произнеся это, он многозначительно поднимал вверх указательный палец.

Взлохмаченный и часто небритый, с красными, воспаленными глазами, остервенело влюбленный в работу, будь он лет на двадцать старше, Пчелкин прекрасно подошел бы на роль сумасшедшего профессора в комиксе. Своим примером он доказывал справедливость поговорки «Все болезни от нервов» – здоровым застать его было трудно. Прыщи и дерматит переходили в конъюнктивит, конъюнктивит – в гайморит, а тот – еще в какой-нибудь геморрой. Вот и сегодня он потирал набухший прыщ на подбородке.

– Ну что, начнем? – спросил Шалтай-Болтай. – С повесткой дня все уже ознакомились?

– Можно сначала один срочный вопрос? – перебил его Пчелкин. – Я думаю, уже у всех наболело.

– Хорошо, выслушаем Тимофея.

– Отдел выпуска опять срывает план. У заказчика терпение скоро кончится. Я считаю, что все проблемы из-за нового начальника. Цветкова гораздо лучше справлялась с этой работой, по крайней мере, таких серьезных отставаний от графика не было. Я пригласил ее на совещание, правда, она что-то задерживается.

Софье стало смешно. А чего они, интересно, ожидали от продавщицы воздушных шариков? Что она им упакует документацию в бумагу с полосатыми мишками, и заказчик сразу простит все недоработки? Она представила себе папки в праздничной розовой упаковке, перевязанные пышными блестящими бантами, и едва сдержалась, чтобы не хихикнуть.

– Мы ведь уже говорили на эту тему. – Шалтай-Болтай оставался непреклонен в своем мнении. – Человеку нужно время освоиться, включиться в процесс. Я приму решение после окончания испытательного срока, и точка, это не обсуждается.

– Тогда я за сроки сдачи не отвечаю, – пожал плечами Пчелкин.

– Хорошо, – кивнул директор. – Давайте пригласим сейчас Цветкову, обсудим вместе самое срочное, пусть она поможет Софье Павловне.

Он нажал кнопку на телефоне и попросил:

– Леночка, позовите к нам, пожалуйста, Цветкову.

– Сейчас, – отозвался голос в динамике.

Софья ущипнула себя под столом за ногу. Надо собраться, сконцентрироваться, временно стать логической машинкой, маленьким компьютером. Сейчас все эти начальники будут рассказывать, что им нужно, надо запоминать и записывать. Вокруг шумели голоса, обсуждали какие-то проблемы, а Софья пыталась отыскать в себе строгое логическое начало, то место в плывущей по волнам голове, где есть специальные полочки для раскладывания информации. Она уже почти нащупала их внутри себя, ощутила шероховатую поверхность темного дерева, когда дверь приоткрылась и появилась Ванда. Софья сжалась в комочек, внутренне напряглась и принялась уговаривать себя потерпеть, как в кресле у стоматолога. Ведь это совсем недолго, ну сколько может длиться совещание – час, максимум два, она как-нибудь переживет.

Но едва Ванда вошла, как Софья сразу почувствовала: что-то не так. Обычно совещания с приходом Ванды приобретали новый оттенок – гламурно-красный, лоснящийся. Мужчины втягивали круглые животики и приглаживали лысины, женщины отвлекались от сути вопросов и бросали косые взгляды. Она врывалась с бодрым приветствием, и после этого ни на минуточку нельзя было забыть о ее присутствии, как дети не могут вести себя естественно, если где-то в уголке, пусть даже и молча, сидит воспитательница. На этот раз она вошла тихо и незаметно, ни с кем не поздоровалась, и, что уж совсем было на нее не похоже – прядь волос выбилась из прически, игриво болталась у виска. Воротник блузки съехал набок, под ним приоткрылась взгляду кружевная розовая лямка от лифчика.

– Ты чего сразу не пришла? – прошипел Пчелкин.

Ванда вздрогнула и так же шепотом ответила:

– Я забыла.

Тимофей покачал головой. Ванда села рядом с Софьей и даже не посмотрела на нее. Софья готова была встретить атаку, но, к своему удивлению, ничего не почувствовала. Однажды в кино она видела, как в тюрьме мыли заключенных – голых и беззащитных, мощной струей воды, от которой негде было спрятаться. К чему-то подобному она была сейчас готова, но от Ванды не исходило привычного напора. Она вздохнула с облегчением, и по животу растеклось мягкой волной приятное тепло. И разом голова встала на место, и логические полочки наконец-то ясно нащупались. Софья раскрыла блокнот и приготовилась записывать.

– Ну, с повесткой дня разобрались. Прошу остаться тех, у кого проблемы с отделом выпуска, и тех, у кого подходит срок сдачи. Остальные могут быть свободны, – объявил Шалтай-Болтай.

Софья прикрыла глаза, впитывая реальность на слух. Шум отодвигаемых стульев, шаги и голоса затихают в коридоре, закрывается дверь. Вот теперь можно открыть глаза. Пчелкин, Ванда, директор, три главных инженера проектов и шаман. Ну что ж, она готова.

– Ванда, у Софьи Павловны возникли некоторые проблемы с выпуском проектов. Я считаю, вы, как опытный сотрудник, должны ей помочь. Давайте посмотрим, что у нас самое срочное.

Вскоре на столе появился список из десятка пунктов. По всему выходило, что все проекты срочные, но сдать их одновременно никак не получится, даже если отдел выпуска будет работать без перерыва на сон и обед.

– Определимся с приоритетами. Ванда, какие у вас есть предложения?

Ванда поднялась, посмотрела в потолок и принялась трепать рукой край юбки, как школьница у доски, которая не знает ответа. Софья подумала, что сейчас она сошлется на плохое самочувствие и выскочит из кабинета. Но она взяла список, вчиталась и сказала:

– Я не знаю. Я первый раз вижу эти названия, и они мне ничего не говорят. Хотя… вот тут есть пункт – пояснительная записка.[4] Я думаю, это ведь не так срочно? В конце концов, почему отдел выпуска вообще должен тиражировать чьи-то объяснительные записки? Сами могли бы напечатать. Их что, так уж много?

– Шесть томов, – машинально ответил Пчелкин и приподнял брови. – Что за глупые шутки…

– Шесть томов записок? Да что ж вы там пишете-то? – Ванда хлопнула ладонью по столу, глаза ее засверкали. – Вот это как раз и отложим.

В кабинете повисла тяжелым ватным одеялом тишина. Ванду щупали взгляды – удивленные, насмешливые, устало-недоуменные, как смотрит врач на здорового ипохондрика. Софья разглядывала бледно-розовые кружева на лямке. На смуглой коже проступили пупырышки, как будто Ванде было очень холодно. Мучительно захотелось поправить рубашку, спрятать лямку и накинуть ей что-то теплое на плечи. Тьфу ты, это ж Барракуда, неспроста она так себя ведет. Тут есть какой-то подвох. Потом небось скажет, что это Софья довела ее до нервного срыва.

– Вы посидите, подумайте еще, – наконец, мягко произнес Шалтай-Болтай и виновато улыбнулся. – Софья Павловна, а вы что скажете?

Софья улыбнулась про себя и принялась излагать. Ничего более легкого ей нельзя было предложить. Она ничего не понимала в проектной документации и не разбиралась в нюансах взаимоотношений с заказчиками, но всего этого ей было не нужно. Достаточно было, что все заинтересованные лица были здесь. Она видела перед глазами иерархию их желаний и устремлений так же четко, как лесенку или детскую пирамидку, ясно чувствовала, кому действительно сдача нужна позарез и кровь из носу, а кто просто перестраховывается или хочет выслужиться и получить премию. План выстроился в голове сам собой, ясный и четкий, разложился по полочкам, а она брала каждый пункт по очереди и озвучивала. Когда она закончила, Шалтай-Болтай сказал:

– Что ж, звучит разумно. У кого-нибудь есть возражения?

Главные инженеры проектов стучали ручками, терли лбы, недовольно поглядывали то на Софью, то друг на друга. Пчелкин шумно вздыхал, поглаживал прыщ и морщился. Альберт Фарисеевич разглядывал ее с любопытством, словно у нее на лбу показывали текущие курсы валюты.

Софья опять с трудом сдерживала улыбку, на сей раз не истерическую, а довольную. Она решила озвучить один пункт из своего плана:

– И еще кое-что. Предлагаю сделать электронный архив. К нам достаточно часто приходят специалисты с просьбой откопировать чертеж из архива, отвлекают нас от текущего выпуска. При размножении чертежи можно не копировать, а сканировать и затем отпечатывать на плоттерах. Так будет удобнее по комплектам разбирать, и сразу будет формироваться электронный архив.

– Что за глупость, – возмутилась Ванда. – Да вы с ума сойдете чертеж сканировать, он же большой, его надо сначала разрезать, а потом двадцать пять раз через сканер пропустить. Так никакого времени не хватит!

Софья не удержалась и улыбнулась. Не столько от того, что ей было смешно, а потому, что впервые рядом с Вандой ей не было неловко и мучительно больно. С нескольких сторон раздались тихие смешки. Только Шалтай-Болтай смотрел на Ванду с беспокойством.

– Что вы имеете в виду?

В самом деле, не может быть, чтобы Ванда не знала, что в отделе есть широкоформатный аппарат, который легко и быстро сканирует за один проход чертежи любых размеров?

– Ну как же, вот, – она поднялась и подошла к настольному сканеру-принтеру из разряда «два в одном». – Вы что, не видите, что чертеж сюда не влезет?

– Все, пошутили, и хватит, – хлопнул ладонью по столу Пчелкин. – Меня план пока устраивает, предлагаю также собраться по этому вопросу в конце следующей оперативки.

– Закончим совещание, – хлопнул в ладоши Шалтай-Болтай. – Все свободны. Софья Павловна, на минуточку.

– Вы хоть помните, как директора зовут? – шепнул кто-то тихо Ванде, выходя из кабинета.

– Морковки пусть поест, говорят, для памяти полезно, – послышалось из коридора. – Нефертити недоделанная.

Шлеп! Гнилой помидор размазался по белоснежной блузке Ванды, в уютную ямку, где пряталась грудь, потекла зловонная жижа. Софья махнула рукой, прогнала накативший внезапно образ.

– Мы, наверное, отпустим Цветкову сегодня домой, правда? – спросил Шалтай-Болтай. – Вы же справитесь сами?

– Я никуда не пойду, – возмутилась Ванда. – Почему я должна уходить? Я знаю, вы меня хотите уволить, потому что я ничего не понимаю в проектной документации. А я понимаю, я прекрасно во всем разбираюсь, просто я кое-что забыла, но я вспомню, вот увидите!

– Вы переутомились, вам нужно отдохнуть, – ласково уговаривал ее директор. – Выспитесь, подышите свежим воздухом, завтра тоже можете не приходить. А там посмотрим. Вы на прошлой неделе слишком много работали.

Когда Ванда ушла, Шалтай-Болтай взял Софью под руку и тихо сказал:

– Знаете, на прошлой неделе она мне сказала, что вы сломали технику. Теперь я понимаю, что она просто очень переживает. Я подумаю, может быть, найду ей должность в другом отделе.

– Но я… – возразила было Софья, но тут же замолчала. Так Барракуде и надо, в конце концов.

– Знаете, я подумал насчет вашего плана, наверное, надо что-то пробовать потихоньку. Вот это отношение к вам, такое… не очень положительное, я думаю, скоро изменится. Все-таки сложный, творческий коллектив, новых людей принимают с трудом. Вы должны знать – я на вашей стороне, я вас поддерживаю.

Софья не вышла – на крыльях вылетела из кабинета. Все-таки существует на свете справедливость! Так вот что чувствует спортсмен, занявший второе место, когда у чемпиона в крови обнаруживают допинг. Ей захотелось подпрыгнуть и кого-нибудь обнять. Пожалуй, она расскажет сегодня отцу, что ее похвалил сам директор. Наконец-то первая удача! Может быть, если она добьется успехов на этой работе, отец оставит ее в покое? Горячая радость растекалась по всему телу, Софья раскраснелась, расстегнула верхние пуговицы рубашки. Несмотря на обеденное время, ей совсем не хотелось есть. Хорошо-то как! И только в дальнем уголке сознания что-то тихонько, едва заметно, покалывало. А что это случилось с Вандой? Бог наказал? Или она свихнулась от собственной вредности?

Она забежала в туалет, умылась холодной водой, долго прижимала ладони к разгоряченным щекам и только потом вернулась в отдел. Все ушли на обед, только Фанис прямо за рабочим местом хлебал из пластиковой коробочки быстрорастворимую лапшу, от которой по комнате распространялся отвратительный острый запах. Софья задержалась у стола Ванды, заглянула внутрь – сумка на месте или она все-таки ушла? Слава богу, ушла. На столе стояли фотографии с любимыми растениями Барракуды. Одно из них показалось Софье знакомым. Где-то она уже видела такое. Точно, у них в подъезде стоит такое же дерево, только искусственное. И форма листика знакомая, как… как на открытке! Софья кинулась к своему рабочему месту. Открытка лежала на столе, на ней нарисованные ладони сжимали пачку отчетов, а к ладоням подкрался приклеенный ластик, стирал половину большого пальца на правой руке. Пластиковый зеленый листик украшал угол открытки. И зачем она его приклеила, он здесь совсем не в тему? Да черт с ним, с листиком. Ванда забыла! Она действительно все забыла, в самом деле, кусочек ее памяти стерли, как след карандаша ластиком!

– Фанис! – Она бросилась к нему. – Фанис, утром вы были в комнате, перед совещанием, когда я ушла?

– Ну, был, – он чуть не поперхнулся и отложил ложку.

– Вы видели, Ванда брала что-то на моем столе?

Он задумался, потом покачал головой.

– Ничего такого…

– Говорите честно, я не буду ругаться.

Фанис молчал.

– Я только что с совещания. Ванду отправили отдохнуть на пару дней, директор сказал, что он на моей стороне. Не советую со мной ссориться. Лучше скажите.

Фанис вздохнул.

– Она разглядывала какую-то карточку у вас на столе. Сказала, что там такой листик, как будто его оторвали с цветка, такого же, как у нее дома.

– А потом что? Вы ничего странного не заметили?

– Потом она сказала, что у нее кружится голова. Наверное, не выспалась. Попила воды, тут позвонила Лена, и она ушла на совещание.

Софья не могла поверить своим ушам. Вот он в чем, фокус. Ну и кто из них теперь сумасшедший? Не обращая внимания на Фаниса, который поспешно доедал свою лапшу, она открыла сумочку и взглянула на фотографию. Ей сразу бросились в глаза ботинки. Первый раз она видела ботинки незнакомца на снимке так четко. Они были несуразно большими, круглые черные носы загибались вверх. Похоже, этот человек все же был уличным артистом, носил костюм клоуна или персонажа мультфильма. Возможно, поэтому черты его лица казались такими странными. Но лицо пока не проявилось, оставалось размытым пятном. Софья разглядывала ботинки, пока у нее не закружилась голова.

Она бросила взгляд на часы – до конца обеденного перерыва еще есть двадцать минут. Софья накинула куртку и выскочила на улицу. Глубоко вдохнула, окунулась в звуки и запахи осеннего города. Воздух пах дождливой свежестью и бензином, шумели машины, поднимали тучи брызг. Мчались по важным делам ощетинившиеся зонтиками прохожие. Крупные редкие капли падали на лицо, на волосы, стекали за шиворот. Где-то вдалеке пронзительно завыла сирена скорой помощи. В ответ на сирену сквозь тучи проглянуло любопытное солнце, и над соседним зданием выросла радуга.

В голове стучала только одна мысль – скорей бы вечер, скорей бы добраться до мансарды и проверить догадку. Сделать это можно только одним-единственным способом.

Глава III

Того, кто неделю назад сказал бы Инге, что она будет бояться открытки, она бы лично сдала в дурдом. И вот теперь в ее сумочке лежит кусок картона, который ей по-настоящему страшно взять в руки. Пощупать бы открытку как следует, найти ее секрет, не текста же ради прислали ее мама с папой. Но отчего-то панически страшно, как будто держишь в руках конверт с результатами анализа на СПИД. Может быть, она боится обнаружить в открытке то, из-за чего пропали папа с мамой? Она снова и снова задавала себе этот вопрос, но страх был иррациональным, животным и не желал признавать никаких логических объяснений.

Что же все-таки оно означает, это странное послание от мамы? Инга еще раз вспомнила карточку во всех подробностях, потом вздрогнула – в неровном свете свечей лицо человека рядом с ней показалось чужим. Кто он, этот незнакомец, с которым она сейчас занимается любовью? Инга непроизвольно отшатнулась, мужская рука придавила прядь ее волос к постели, и от резкой боли в голове прояснилось – это же Алик! Мысли мчались за ней вдогонку, как опоздавший пассажир за поездом, так быстро, что она даже потеряла всякую связь с реальностью.

Инга никогда не закрывала глаза во время секса, любила, чтобы рядом горели свечи или ночник. Вот и сейчас она смотрела на причудливый танец теней. За окном мерно стучал дождь, тихо играла музыка. Атмосфера романтического уюта заполняла собой комнату так, что можно было откусить от нее кусочек, как от свадебного торта. Но ничто не будило, как обычно, приятного тепла внутри, и не получалось провалиться в блаженную негу, было неуютно, словно они занимались любовью не в ее маленькой квартирке, а на крыше небоскреба. Ингу уносило далеко от торопливых поцелуев и мягкого горячего тела любовника, она словно смотрела издали на выцветшую картинку, дурацкую открытку ко дню влюбленных. Ха! Открытку! Алик тихо, сдавленно зарычал и особенно сильно вдавил ее в постель. Из глаз брызнули слезы, но она молча продолжала наблюдать за пляской теней на потолке.

Скользкое шелковое белье, прерывистое мужское дыхание и острая боль спасательным кругом ненадолго возвращали ее к нормальной, обыденной реальности. Но уже в следующую минуту она начинала сомневаться. Инга много раз перелистывала альбом родителей, точнее то, что от него осталось. Она блуждала пальцами по страницам, но ни одна из них не оживала перед глазами, кроме той, с красным бархатным кружочком. Она выучила наизусть каждую фразу, каждый жест, но, в очередной раз погружаясь в чужие воспоминания, снова удивлялась тому океану, что бушевал глубоко внутри, глубже слов и объятий. Тогда ей становилось не по себе, привычная картинка ее жизни казалась плоской и фальшивой, проткнутой насквозь, как нарисованный очаг в доме папы Карло. Наверное, это депрессия накладывает дурной, извращенный отпечаток. Неудивительно, в таких-то обстоятельствах.

Алик откинулся, шумно выдохнул и потянулся. Инга сглотнула слезы и положила голову ему на плечо. Втянула запах пота и парфюмерии, опустила руку на его объемистый животик, тот затрепетал, заколыхался в ответ. Рядом с ним ей всегда было спокойно, как за каменной стеной. Всегда, но не сегодня.

– Алик, что мне делать?

– С долгами? – сразу понял он.

– Да.

– Ингусь, но это же просто старая квартира, на первом этаже, да еще эта труба вечно перед носом. Может, стоит смириться и продать ее?

– Как думаешь, можно что-то сделать?

Он осторожно вытащил руку из-под ее головы, сел и сложил руки на груди.

– Я бы рад дать тебе денег, но не могу. Семья, ты же знаешь. Сашку на лето отправляем в Англию учиться, у Ленки тренировки дорогие. Жена дачу достраивает.

Инга отвернулась и подтянула коленки к животу. Все равно бы она не взяла денег. Ни у него, ни у кого-то другого.

– Ингусь, – он закашлялся. – Постучи по спине, а? Она неохотно поднялась и несколько раз от души хлопнула его пониже лопаток.

– Ну хватит, хватит. Ингусь, не дуйся. Ты же знаешь, чем смогу, тем помогу. У меня есть знакомый, отличный юрист, он мне кое-что должен, я дам тебе телефон. Возможно, он что-то подскажет.

– Смотри, что я нашла у папы с мамой дома.

Инга выбралась из постели, принесла альбом и нырнула обратно. Протянула из-под одеяла руку и щелкнула выключателем ночного светильника. Обгорелые края страниц она сразу после возвращения от тети Марты аккуратно обклеила скотчем, из пластиковой папки соорудила обложку.

– Ого! После пожара, что ли?

– Вроде того.

Алик листал страницы, посмеивался:

– Ну и фантазерка была твоя мама! И не лень ведь было все это делать.

Когда он дошел до страницы с бархатными кружочками, Инга игриво, как бы невзначай, взяла его за руку и поднесла палец к кружочку, провела им по бархату, замерла: увидит или нет?

– Странная какая-то картинка, зачем здесь эта стрелочка и кружочек? – удивился он.

Не увидел. Она поиграла его пальцем, провела еще и еще раз. Алик отмахнулся и перевернул страницу:

– Смотри, еще одна, точно такая же. Зачем?

Ничего он не видит. Неужели все-таки семейная психическая болезнь? Неожиданно для себя Инга почему-то расстроилась. Дышать стало тяжело, грудь свело спазмом, как во время приступа бронхита, только без кашля. Не надо было ему показывать.

– Будем спать? – Он захлопнул альбом.

– Алик, я тебе хочу еще кое-что показать.

– Может, завтра? Уже так хочется спать, – он зевнул.

– Сейчас. Прямо сейчас.

Она вскочила и, как была, нагишом и босиком, побежала в прихожую. По дороге чуть не споткнулась об огромную напольную вазу с сухой композицией – последнее из ее приобретений, громоздкое, но невообразимо стильное. Нащупала в сумочке конверт, ладони сразу вспотели. Показать или нет? Ноги стыли от ледяного пола, из-под входной двери тянуло сквозняком. Она поспешно вернулась, нырнула в теплое нутро постели, спрятала холодные ступни между его горячих бедер.

– Я вчера была у своей полусумасшедшей тетки. Родители прислали ей открытку.

– Ого, дорогая, наверное. Ручная работа, похоже. – Алик вертел в руках картонный прямоугольник.

– Я думаю, что мама ее сама сделала. Почитай текст. – Инга спряталась с головой под одеялом.

– «Все, что с нами происходит, уже когда-то было», – прочел он. – Что за глупость? И почему ты уверена, что эта открытка – от твоей мамы?

– Это ее почерк, я узнаю его из тысячи. И потом, видишь вот эти буковки «Н. П.» в уголке, со стразами? Они как бы слились между собой. Это монограмма, мама так вышивки подписывает. Открытка была отправлена двадцать пятого мая, – сообщила Инга из-под одеяла. – Полиция говорит, что они пропали двадцатого. Во всяком случае, в отеле и на пляже их последний раз видели именно двадцатого.

– Интересно, что они хотели этим сказать? – спросил Алик.

Инга зарылась глубже в одеяло, прижалась к мягкому телу, растаяла. Какой бы она ни была самостоятельной и уверенной в себе, как бы ни хотела быть независимой, но она отдавала себе отчет, что иногда надо почувствовать рядом мужскую силу. Спокойную, рассудительную, твердую, крепкую мужскую энергию. Побыть рядом, получить простой, логичный совет, чтобы мысли сразу пришли в порядок, чтобы стало ясно и понятно, что делать дальше. Она вертелась, пыталась устроиться поудобнее, в надежде заразиться пресловутой мужской уверенностью, но не ощущала ничего, кроме духоты. Что за дурацкий сегодня вечер, что-то все время ускользает, что-то идет не так. В самом деле, что полезного можно извлечь из этой открытки? Ехать во Францию? Что она сможет, без денег, без связей, без полномочий? Да и французский она знает плохо. Может быть, что-то можно разузнать здесь?

– Алик, ты чего молчишь? – Она высунулась из-под одеяла.

Он сидел, закрыв глаза, сжимал в ладони открытку и тихо кивал, будто бы в такт своим мыслям. Инга на мгновение замерла, но тут же не выдержала и затормошила его:

– Алик! Алик! Ты что-нибудь видел?

– А, что? Сорри, я что-то задремал.

– Ты же не спал, ты кивал головой.

– Говорю же тебе, задремал. Устал сегодня на работе. Давай спать, а? Может, утром какая полезная мысль в голову придет.

– Что тебе снилось? Расскажи мне.

– Я не помню, какой-то дурацкий сон.

– Вспомни, ну, пожалуйста!

– Елки-моталки, ну неужели нельзя просто поспать?

Инга вскочила, стянула с него одеяло, завернулась в него.

– Ну как ты не понимаешь! У меня родители пропали, может, эта открытка – единственный шанс их найти?

– А при чем здесь мой сон? – удивился он, прикрываясь подушкой. – Верни одеяло, холодно же!

– При том! При том, что ты мне ни капельки не сочувствуешь! Я все жду-жду, что ты меня поймешь, что ты меня поддержишь, а ты… ты только и думаешь о том, как бы выспаться! – Она топнула босой ногой.

– Иди сюда. – Он встал, сгреб ее в охапку и увлек обратно в постель вместе с одеялом.

– Ингусь, ты же взрослая женщина. Они погибли, надо смириться. Пошли купаться и утонули. Понимаешь? Ну не льсти себе глупыми надеждами. Ерунда эта открытка. Может, они там во Франции письма из ящиков раз в пять дней вынимают. Или оно завалилось куда-нибудь почтальону под стол.

– Алик, расскажи мне свой сон, – прошептала она. – Ну, пожалуйста!

Он закашлялся. Привстал, но приступ кашля никак не унимался. Инга похлопала его по спине.

– Тебе нужно бросать курить.

– Тебя забыл спросить, – ворчливо пробормотал он, с хрипом вдохнул и улегся обратно. – Все, я выключаю свет. Поговорим завтра.

Он задул свечи, щелкнул выключателем и вскоре засопел. Инга притихла. Ей нестерпимо хотелось выпытать у него про сон. Вдруг это был никакой не сон? Вдруг ему удалось «прочесть» открытку? По-настоящему «прочесть»? В ней должен быть второй, подводный, глубинный, настоящий слой. Ведь не в штампе же дело, в самом деле. И не зря она так боится взять ее в руки лишний раз, только положит на стол и смотрит издалека, как на тигра в зоопарке. Что же этот такое! Кристофоро Коломбо, все вокруг как будто что-то знают, а ей никто ничего не хочет говорить!

Инга прислушивалась к ровному дыханию Алика. Они встречались нечасто, но с непременным взаимным удовольствием. Это был не любовный роман – в нем не нашлось места ни горячим клятвам, ни признаниям, ни бурным разбирательствам, – а нудный сериал о маленьких удовольствиях, без ссор и неприятных неожиданностей, но с маленькими, часто эротического толка сюрпризами и вежливой сдержанностью. Не из тех старомодных отношений, когда любовники называют друг друга на «вы» и по имени отчеству, а из тех, когда они не позволяют себе открыто ковырять в носу, закрывают дверь туалета на защелку и никогда не видят друг друга в рваных трениках или выцветшей футболке. После каждого свидания она засыпала в счастливой утомленности, а на другой день летала как на крыльях, наполненная, энергичная, подшучивала над знакомыми, видела в зеркале солнечный блеск в собственных глазах и переделывала кучу дел.

Но сегодня Инга никак не могла заснуть. Что-то изменилось. Что-то неуловимое и крохотное, как одинокая капля дождя на только что вымытом окне. Хотелось отключиться, забыть на время про трагедию с родителями, про эту дурацкую историю с долгами и квартирой, и про альбом, и про открытку, как будто все в порядке, как будто ничего этого не было. Она бы, пожалуй, могла. Лежала бы сейчас, слушала стук дождя за окном, наслаждалась двойным теплом слившихся в объятии тел, впитывала аромат потухших свечей. Если бы не та самая непонятная малость. Она снова заворочалась. И чего ей еще надо? Принцесса на горошине нашлась!

Инга вытащила из-под одеяла руку и взяла с тумбочки открытку. Ладони стали горячими, кончики пальцев жгло, как от крапивы. Все равно она не сможет спокойно спать, пока не разберется. Пальцы нащупывали силуэты, она уже знала картинку до мельчайших деталей, помнила с закрытыми глазами. Картонная карусель крутилась под пальцами, как диск старинного телефона. Вот воздушный шар, его легко узнать по выпуклой корзинке, мастерски сделано. За ним гусь, можно нащупать клюв, потом кораблик с парусом, потом маленький пароход с дымом из нарисованной трубы, дельфин, ракета и снова воздушный шар. Снизу море перебирает волнами нежно-голубого бархата, сверху солнце искрится золотистыми лучами. Она перебирала картинки, как четки, и мысли потихоньку успокаивались, накатывала долгожданная дремота. Палец замер на рельефе паруса – чудно как, кораблик болтается между небом и морем, не хочется возвращаться на место. Алик заворчал что-то неразборчивое во сне и перевернулся на другой бок. Инга вздрогнула. Кто он, этот человек рядом? Совсем чужой. Что он делает в ее постели? Ей вдруг остро захотелось отстраниться, как в автобусе, когда неожиданный рывок заставляет прижаться к незнакомому человеку. Она с трудом сдержала желание выбраться из постели, отодвинулась, положила открытку обратно на тумбочку и отгородилась от Алика подушкой. Ну вот, так все-таки комфортнее. Может быть, принести запасное одеяло?

Стоп! Она села на кровати. Что она делает? Опять это наваждение? Это же Алик, свой, родной, она знает наперечет каждый седой волос на его голове, каждую родинку на теле, она знает, что он любит на завтрак и на ужин, и какие ласки заставят его стонать от удовольствия, и как вывести его из себя за двадцать секунд. Тьфу ты! Она вернула подушку на место и плюхнулась обратно. Открытку брезгливо взяла двумя пальцами и засунула в тумбочку.

Нестерпимо захотелось ощутить его снова, всего целиком, сбросить наваждение, вернуть вечеру хотя бы ту малую толику романтического уюта, что была в нем еще полчаса назад. Ее озорная ладошка пробралась поближе к Алику. Есть один способ разбудить его так, что он не будет возмущаться.

Снова жадные руки гуляли по ее телу, и проснулось внизу живота волнительное ожидание, и снова все было так, как много раз до этого. «Все, что с нами происходит, уже когда-то было», – завертелась в голове фраза из открытки. И сразу отпустило, и накатила волна облегчения, как бывает, если сбросить с усталых ног тесную обувь, и рассыпались-разбежались раздумья. Инга скатилась в долгожданную негу, туда, где есть только тело, огромное, всепоглощающее, где не верится, что крохотный кусочек кожи, легкое прикосновение, нежное движение вызывают сумасшедшую, неугомонную бурю, заставляют одно тело выгибаться навстречу другому и тут же ускользать от него. Два дыхания слились в одно, и на миг Инга почувствовала – вот сейчас, сейчас отвлечься на долю секунды от огня, играющего с телом, глянуть – не глазами – внутренним взором на Алика, и откроется то неведомое, невообразимое, непонятное, что терзает ее весь вечер. И станет ясно, почему он и чужой, и родной одновременно. Мелькнул донной рыбой где-то в глубинах души испуг, она сжала бедра, укусила Алика за плечо и вцепилась в реальность изо всех сил, отмечая каждую деталь: пятно света на потолке – внизу проехала машина, у Алика нос вспотел – дрожат капельки, грозят сорваться, сосед наверху сходил в туалет – ухнула с ревом вода в унитаз.

И едва отпустила победная, вырывающая из тела стон волна, как накатило долгожданное спокойствие. Разлился внутри тихий, прохладный, безмятежный голубой океан. Все, что с нами происходит, уже когда-то было. А значит, нет ничего, что было бы важным сейчас. Если бы Инга заглянула сейчас в тумбочку, то заметила бы, как дернулась нарисованная карусель, и парусник уехал вниз, к бархатно-голубому морю. Но она уже сладко спала, и ей не снилось ровным счетом ничего.

* * *

Первым объектом для эксперимента Софья выбрала Фаниса. Хотя в офисе его дразнили «хитрым татарином», из всех сотрудников он казался ей самым простым и понятным, прозрачным и предсказуемым, как бутылка водки. В тот день, когда состоялось памятное совещание, она попробовала подсунуть открытку с ластиком Фанису, но она не произвела на него никакого эффекта. Тогда она предположила, что открытка должна зацепить человека чем-то очень близким и знакомым ему, как Ванда заинтересовалась листиком от цветка. У Фаниса было две мечты – большой плоский телевизор и поездка в Турцию. Его стол всегда украшала пачка красочных рекламных проспектов из магазинов техники.

– Йоханый бабай, опять в этом году в Турцию не съездил. Ну уж на будущий год точно поеду, – вздыхал он.

– Нет там ничего хорошего, в этой Турции твоей, – ворчала Валечка. – Работай теперь на этих турков.

– Не скажи. Все нормальные люди там отдыхают.

Прошлым летом Олечка тайком взяла кредит и купила путевку на двоих, и теперь сестры отдавали банку добрую половину зарплаты. Олечка и Валечка в офисном оркестре разыгрывали одну фортепьянную пьесу на двоих, причем Оля играла только на черных клавишах, а Валя – исключительно на белых. В свободную минутку Олечка доставала любовный роман, а у Валечки под рукой всегда был учебник английского. Обе девушки перелистывали страницы одинаковым движением руки, слегка послюнявив палец, и одинаково потирали коленки, если героиню Олечкиного романа бросал очередной возлюбленный, а Валечке попадалась особо заковыристая грамматическая форма. Олечка вечно что-нибудь путала или забывала, а на Валечке целиком и полностью держалась работа всего отдела. Она была теми двадцатью процентами сотрудников, которые делают восемьдесят процентов всей работы.

Пожалуй, из всех сотрудников в Турции не побывали только двое – Фанис и нормоконтролерша Лилечка, которая охраняла шубу.

– Куда я поеду?! – кудахтала она. – У меня же шуба, пятьдесят тыщ, я ж не могу ее оставить, вдруг сопрут.

– А ты свою шубу с собой возьми, – советовала Ванда.

– Ты что, а если багаж потеряется? Или горничная из номера украдет? – серьезно парировала Лилечка.

На самом деле Лилечка вообще никогда не брала отпуск совсем по другой причине – потому что его никогда не брал Юра Суханов. Лилечка звучала в общей какофонии офисных настроений яркой любовной нотой. Пухлая и нежная купидонша, перебирающая струны арфы, она была из тех женщин, что всю жизнь страдают от неразделенной любви к человеку реальному, но заведомо недосягаемому. Наивная влюбленность в школьного учителя переходит в тихую одержимость поп-звездой, а с возрастом перерождается в пылкое чувство к большому начальнику или, напротив, вздохи украдкой по молоденькому мальчику. Влюбчивой и романтичной Лилечкиной душе тело досталось неподобающее, далекое от мужских идеалов, как Северный полюс от Москвы. Коротконогая и приземистая, с обширным бюстом, на котором запросто могла бы разлечься кошка, с копной рыжих волос в мелких кудряшках («Как в одном месте», – метко выразилась Ванда), она никогда не была избалована мужским вниманием, что, впрочем, не помешало ей выйти замуж и обзавестись парочкой детишек. «Влюбленная тумбочка», – так звала ее про себя Софья. В последнее время Лилечка грезила о начальнике ведущего отдела Юре Суханове, который был младше ее лет на десять, а то и на пятнадцать, и к тому же женат. Поначалу Софья никак не могла понять, почему Юриным до черточки выверенным чертежам достается от нормоконтролерши столько нелестных слов. Пока однажды, выходя из его кабинета, она не поймала на себе болезненный, затравленный взгляд Лилечки, и все сразу стало ясно. По телу пробежала волна неприятной ломки, как будто начиналась простуда, Софья поежилась, обняла себя руками и отвернулась. С тех пор они взаимно старались избегать друг друга.

Фанис часто говорил, что у него слишком много работы для отпуска. Он стрелял очередную сотню до получки и доставал из лаковой барсетки дорогой мобильник, такой, «как у всех приличных людей». Поддержание имиджа «нормального человека» отнимало у него слишком много денег, чтобы хватило еще и на Турцию.

Как узнаваемо изобразить на открытке Турцию, Софья не придумала, поэтому выбор пал на телевизор. Она стащила один из рекламных буклетов со стола Фаниса, выбрала самый большой и красивый. Вторым ключевым образом должна была стать корова. Уж очень ярко отложилось у нее в голове первое впечатление от их знакомства – пятнистая шкура на ядовито-зеленом лугу, отвисшее вымя, огромные коровьи губы смачно пережевывают траву, вокруг жужжат мухи и пахнет так, как обычно пахнет летом в деревне. Но что изобразить на открытке? Корову показывают по телевизору? Корова жует телевизор? Сидит верхом на телевизоре? Наваливает на него кучу? Вылезает из телевизора? К тому же сюжет открытки должен быть таким, чтобы Фанис подумал: это рекламный проспект. Над всем этим Софья ломала голову за ужином, невпопад отвечая на вопросы отца. Она уронила вилку, наклонилась за ней, и взгляд упал на танцующего негритенка. Разом пробрал по коже мороз. Вспомнились совещания, лицо Фаниса – честное и простое, и такое же откровенное, простое, без всякой фантазии, вранье: «Вы сломали плоттер. Надо вызывать специалиста». Она вспомнила, как ругался мастер из сервиса, показывал страницу из инструкции, учил, как открыть крышку и вытянуть застрявшую бумагу. Уходя, посмотрел со вздохом на Софью и не выставил счет за ремонт. Потом она даже не вспомнила – физически ощутила, как дрожал, преломлялся в ее руках теплый волшебный поток, когда она рисовала прошлую открытку, и сразу же поняла: к черту логику! Нужно просто сесть и начать.

Софья отодвинула тарелку, налила себе чашку чая и поднялась:

– Я наверху попью.

Отец вопросительно сдвинул брови.

– Хочу кое-что по работе почитать.

Он одобрительно кивнул и снова уткнулся в газету.

Софья уселась за стол, глотнула чаю и отставила кружку. Погладила стол, перебрала пачку картона и разноцветной бумаги. Прислушалась к себе. Тишина. Руки потянулись к тяжелым старым ножницам с бронзовыми ручками. Она кожей почувствовала крохотных бабочек на ручках, холод металла, и проснулось, зашевелилось знакомое уже ощущение. Дальше уже не нужно было думать, только работать, дать рукам свободу, позволить им вести себя, как им захочется, пуститься в вольный танец, ловить в один момент ускользающий поток и тут же, в следующий миг, наслаждаться его полнотой. Когда открытка была готова, она достала фотографию и долго ее разглядывала – проявилось что-нибудь новое или нет? Похоже, все по-прежнему – маленькая девочка с бантиками, смутный силуэт в огромных ботинках и больше ничего.

Она заснула под утро, полная любопытства и предвкушений, как в детстве перед Новым годом. Ее мучили две мысли: как именно подействует открытка на Фаниса, и проявится ли еще что-нибудь на снимке?

Утром она вышла из дома пораньше. По дороге прихватила внизу, у консьержа, удачно подвернувшийся свежий выпуск рекламной газеты какой-то крупной торговой сети, закинула в серединку открытку и положила себе на стол.

Фанис, едва зашел и снял куртку, тут же обратил внимание на газету. Он мечтал о какой-нибудь фантастической распродаже, поэтому не пропускал ни одного рекламного выпуска.

– А что это у вас?

– Да вот, такая милая девушка на улице раздавала, я не могла отказать, – соврала Софья. – Возьмите себе, если хотите.

Он развернул газету, на пол выпала карточка. Фанис поднял ее и долго разглядывал.

– Ишь, реклама! Придумают же, йоханый бабай!

Софья вглядывалась в его лицо, с нетерпением переминаясь с ноги на ногу. Словно высматривала результаты лотереи с пачкой выигрышных билетов в руках.

– Все равно дорого, блин, – вздохнул Фанис и унес открытку на свое место.

За ним шлейфом потянулась волна резкого одеколонного запаха. Софья еще покрутилась вокруг него под разными предлогами, а потом занялась работой, мучительно ломая голову: что она сделала не так?

После обеда выяснилось, что открытка сработала самым неожиданным образом. Она не сразу поняла, что произошло. А началось все с мусорной корзины.

Большая урна в отделе обычно была так переполнена, что напоминала огромную взлохмаченную голову, к тому же с перхотью. Смятые бумаги и «лапша» – продукт работы шредера – торчали во все стороны, мелкие бумажки рассыпались вокруг, и уборщица каждый раз ворчала, собирая с пола этот урожай. Софья собиралась выкинуть испорченный документ, на который кто-то «удачно» поставил чашку с чаем, когда ее внимание привлек непривычный мусор. Возле корзины валялась упаковка с этикеткой. Софья пригляделась: «Носки мужские, размер 42–44». Эти носки могли принадлежать только одному человеку в отделе, и она стала наблюдать за Фанисом с удвоенным любопытством. А вел он себя странно. То ерзал на стуле, то наклонялся куда-то под стол, то вертелся и оглядывался по сторонам, как неусидчивый школьник, то вдруг щупал себя под мышками. Через час после обеда он попросился выйти на полчасика по важному делу. А когда вернулся, вместо оранжевой рубашки на нем была другая, бледно-зеленая, еще хранящая следы складок от упаковки. В зеленом он еще больше напомнил ей деревенское лето. «Хорошо в деревне летом, пахнет сеном и…» Стоп! Ее осенила внезапная догадка.

– Валя, – спросила она. – Ты не знаешь, Ванда давно удобряла свои цветы?

– Не помню точно. А что?

– По-моему, у нас какой-то деревенский запах в комнате.

– Ничем не пахнет, – вмешался Фанис. – Вам, наверное, кажется.

Софья посмотрела на его покрасневшее лицо, на пляшущий под столом носок начищенного ботинка, и прикрыла ладонью рот. Ее душил, переполнял, рвался наружу смех, ей хотелось запеть или сплясать. Так вот в чем фокус! Волшебные открытки обнаруживают скрытое! Они проявляют не только фотографию, они вскрывают чужие страхи, как консервный нож – банку. Страх не блещущей интеллектом карьеристки показаться некомпетентной, страх деревенского парня показаться некультурным, неопрятным, негородским. Она поднялась, открыла окошко и распахнула дверь. Фанис тихо встал и вышел. Софья выглянула за ним в коридор – он шел по направлению к туалету и нюхал себя под мышкой. Она не удержалась и хихикнула.

Софья с трепетом достала снимок. Над нелепыми ботинками появились смешные полосатые штаны! Значит, эксперимент удался, она на верном пути. Штаны проявились только до колена, но теперь она была уверена, что на фотографии – клоун. Потемнело на миг в глазах, вспыхнуло и тут же погасло смутное воспоминание – красный нос на резинке, загнутые ботинки, нарисованная улыбка. Софья поняла, что больше не боится увидеть человека на снимке. Как старый плюшевый медведь, он весь, целиком, был родом из детства, вместе со своими полосатыми штанами и красным носом. Она даже подумала, что скучает по нему, по этому загадочному знакомцу-незнакомцу.

Сколько открыток понадобится, чтобы увидеть весь снимок целиком? Кого выбрать для следующей открытки? Чем больше она размышляла, тем сильнее колотилось сердце. На нее обрушился, напал, захватил мощными лапами в свои объятия неуправляемый азарт. Стены офиса, которые всегда давили на нее так, что она чувствовала себя как в подводной лодке, вдруг раздвинулись, распахнулись. Заплясали хороводом перед глазами лица – недовольные, брезгливые, ворчливые. Зазвучали обвинения, жалобы и указания. Закрутилась разноцветная карусель-волчок – кто следующий, кого выбрать в разнокалиберном офисном оркестре, где ни один из музыкантов ей не симпатичен?

В общем неслаженном хоре одна мелодия отличалась четкостью и постоянством и оттого звучала дико и неестественно, как волна в океане, вдруг решившая сама по себе выдерживать строгий ритм и размеренность, без оглядки на соседок. Каждый раз, встречая Юру Суханова, Софья представляла себе мальчика со скрипкой, который разучивал бодрые гаммы, стоя посреди вещевого рынка. Его толкали локтями грузные бабы, больно били клетчатые сумки, перекрикивали визжащие рекламные голоса динамиков и окутывали тошнотворным запахом тележки ржавых беляшей, а он все так же спокойно и сосредоточенно водил смычком по струнам. Суханов всегда пребывал в одинаково ровном расположении духа и был безупречно вежлив, хоть правила этикета на нем изучай. Костюмы на его подтянутой фигуре сидели идеально, ботинки могли бы выиграть конкурс на звание самых чистых. Он назубок знал всевозможные правила – проектирования, оформления документов, внутреннего распорядка института и умудрялся всегда им следовать. Софью это выводило из себя, просто бесило. Ну не парадокс ли – Юра был единственным, кто пытался ей помочь, а она его на дух не переваривала, даже больше, чем Ванду. Ходячий нормативный документ, Знайка, сухарик без единой изюминки – такими эпитетами «любовно» награждала его Софья. Она была уверена, что если снять его кардиограмму, то окажется, что сердце бьется в полном соответствии с описанием здорового ритма в учебнике кардиологии.

Софья решила нанести удар по тому самому, в чем, по ее мнению, воплощался весь Юра. На следующий день его с утра провожали любопытные взгляды. Подозрительно много сотрудников хотели лично у Суханова подписать бумаги, так и толпились в дверях.

– Отличный галстук! – сказал Юре на совещании Шалтай-Болтай. – Дети подарили?

– Они у меня еще маленькие, – с удивлением ответил Юра.

– Ну так а я о чем, – улыбнулся директор. – Надо же, как вы их любите.

В приемной Юра долго разглядывал себя в зеркале и пожимал плечами. Секретарша Леночка болезненно морщилась.

– Юрий Борисович, вам кофейку сделать? – заботливо спросила она.

– Спасибо, не надо.

К обеду весь офис знал, что самый элегантный и собранный начальник отдела пришел сегодня на работу в желтом галстуке с микки-маусами. Версия директора казалась самой правдоподобной, пока кто-то не вспомнил, что Юриным детишкам годик и три, и вряд ли они могли подарить папе галстук. Кто-то предполагал, что Суханов поспорил с кем-то на крупную сумму или, что было больше на него похоже, честно исполнял фант с каких-нибудь посиделок. Сам Юра на вопросы не отвечал, только подходил к зеркалу и с недоумением разглядывал галстук.

Фотография Софье сюрпризов не преподнесла – полосатые штаны проявились выше колен, но и только. Но она все равно захлебывалась от восторга – открытка не просто действовала, она работала именно так, как было задумано. Она веселилась от души, но на глаза Юре старалась не показываться. Где-то в самой глубине души ей было немножечко, самую капельку стыдно.

К вечеру хлебная крошка стыда раздулась до пирога огромных размеров. Еще утром, до начала рабочего дня, она с целью эксперимента забрала открытку со стола Фаниса. Он явился на работу во всем новом и хрустящем – от белоснежной рубашки до ботинок, был коротко подстрижен, гладко выбрит, и аура одеколонного запаха вокруг него была такой плотной, что хотелось ее пощупать. Уселся на место, повел носом и с облегчением вздохнул. Софья тогда еще задумалась: если убрать открытку, ее действие прекратится?

– Интересно, в командировку к заказчикам Суханов тоже в этом галстуке поедет? – услышала она в коридоре ближе к вечеру и тогда не выдержала.

Она собралась с духом и постучалась в кабинет Юры. Он что-то читал с монитора и бесшумно отпивал кофе из маленькой белой чашки.

– А, Софья Павловна, заходите. Не хотите со мной кофе выпить или чаю?

– Нет, спасибо. Я вас не отвлекаю? – Софья оглядывалась вокруг: где же открытка?

– Да нет, я на сегодня уже почти все закончил.

– Вы не находили сегодня такой яркий пакет на крыльце? С открыткой?

– А, так это вы потеряли. А я утром подобрал, подумал, повешу объявление «Кто потерял» и совсем забыл, закрутился. Сейчас.

Мгновение, когда он открывал ящик стола, для Софьи растянулось на несколько бесконечных минут. Ее вдруг посетила тревожная мысль – вот сейчас она заберет открытку, и Юра увидит свой галстук таким, какой он есть на самом деле, – ярко-желтым с разноцветными микки-маусами, а не таким, каким он ему мерещился целый день, – серым в элегантную строгую клетку. Он ведь даже не вспомнит, как утром переодел его под действием хитро устроенной открытки.

Не будет ли это слишком сильным потрясением для его упорядоченной натуры? С одной стороны, может, вышибет, наконец, из этого сухаря хоть каплю эмоций, а с другой… Софье вдруг стало его жалко. Он ведь помогал Софье, пусть по долгу службы и в силу прирожденной интеллигентности или воспитания, но все равно помогал.

Юра достал пакет с прикрепленной открыткой и положил на стол – аккуратно, вровень с краями стола.

– Знаете, а я, пожалуй, выпила бы чашечку чая, – неожиданно для себя произнесла Софья.

– Хорошо. – Он кивнул, поднялся и направился к чайному столику.

– Такой сухой воздух в нашем кабинете. Все время пить хочется, – оправдывалась Софья.

– Попросите, чтобы вам поставили увлажнитель. У вас вообще помещение вредное, особенно для молодых девушек. Тонер, грохот этот. Поговорите с директором, может быть, он найдет для вас отдельный кабинет.

Юра поставил перед ней чашку. Наклонился и протянул вазочку с сахаром. Кончик галстука свесился на стол. Вот сейчас самый подходящий момент. Решительным жестом Софья толкнула чашку локтем, и по галстуку расплылось коричневое пятно.

– Ой, извините, пожалуйста, я сейчас ваш галстук постираю.

– Ничего страшного, я вам еще налью. – Он снял мокрый галстук.

– Спасибо, не надо, я сейчас, быстро. – Она вырвала у него из рук галстук, схватила со стола пакет с открыткой и выскочила за дверь.

В пакетике из диснеевского магазина, как она и ожидала, лежал аккуратно сложенный обычный серый Юрин галстук. В туалете она быстренько сполоснула кончик галстука и немного подержала под сушилкой.

– Надо же, а я думал, чай так легко не отстирывается, – удивился Юра, когда она вернулась.

– Главное, сразу же сполоснуть, как только испачкался.

– Спасибо. А то у меня к этой рубашке больше ни один галстук не подходит. А этот такой удачный, сегодня все его замечают.

Софье захотелось где-нибудь спрятаться. Ну зачем она выбрала его? Страхи, значит, вскрываются открытками? Бедный Юра даже не способен понять, что над ним смеются. Нет, все-таки шутить над ним было слишком жестоко. Над такими не шутят.

Вслух она сказала:

– Не за что. Я пойду, у меня работа.

Она вышла за дверь, все еще сжимая в руках пакет с диснеевским галстуком. Где-то в глубине ленивой тушей ворочалось смутное разочарование.

В ящик ее стола легла третья открытка. Каждая следующая открытка нравилась ей больше, чем предыдущая, но Софья любила их все вместе, как детей, со всеми их недостатками, любила тайком пересматривать, когда никто не видел. Открытка для Фаниса была самая сложная – многослойная, с травой и картонным заборчиком, похожая на детскую книжку-раскладушку. На заборчике приклеился телевизор, из него торчала голова известного юмориста, который страшно раздражал Софью. Худшее, что можно было с ней сделать, кроме вынужденных визитов к психотерапевту, – это заставить смотреть телевизор. Жадные лапы телевещания были не такими цепкими, как тонкие щупальца психотерапевта, они притягивали потихоньку, исподтишка, но крепко, будто сделанные из липкой резины. Корова смотрела на юмориста огромными испуганными глазами, пушистые ресницы удивленно выгибались. Под коровьим задом нарисованный пар клубился над кучкой навоза. Подпись снизу гласила: «Наши цены удивляют!»

Открытка для Юры была проще. Она изображала веселый клетчатый пиджак, под ним – ядовито-оранжевую рубашку и повязанные на «шее» два галстука, один под другим. Сверху – классический, серый, чужой на этом празднике красок, а под ним – яркий, желтый с микки-маусами. На кармашке пляшущим разноцветным шрифтом была выведена простая и понятная надпись: «Надень меня». Сначала она хотела изобразить Незнайку – кого же еще нарисовать на открытке для сухаря-Знайки? Потом вспомнила яркую картинку из любимой детской книжки, где Незнайка был в оранжевой рубашке и синей шляпе, и решила, что будет достаточно только предметов гардероба.

Все-таки интересно, как бы Юра отреагировал, если бы увидел веселых желтеньких микки-маусов на своей классической рубашке?

Софья никак не могла успокоиться. Снова и снова перебирала открытки, гладила их, вглядывалась в детали и точно так же перебирала мысли, одну за другой. Где граница? Где та грань, которую может переступить человек под влиянием открытки, под действием того волшебного потока, который она вкладывает, упаковывает в каждую деталь? Она не остановится, пока не узнает. Это все равно что надорвать упаковку от подарка, увидеть край коробки и отвернуться. Или начать смотреть увлекательный фильм и бросить на середине.

Пожалуй, с открытками как с формой надо завязывать. Это может стать подозрительным. Надо придумать что-то другое. Ведь не картонка же так действует на людей, в самом деле. И кто будет следующим?

– Добрый день! – В комнату колобком вкатился щекастый толстячок, почесал не по возрасту рано лысеющую макушку и на ходу отметил что-то в карманном компьютере.

Достоевский, как прозвали его коллеги, в офисной симфонии исполнял этюд на пиле – его терпеть не мог никто в офисе. Как только он выходил из комнаты, все дружно вздыхали с облегчением, даже невозмутимая Ванда. Софья все время забывала его настоящие имя и фамилию и о его обязанностях имела понятие весьма смутное. Но была уверена, что в его организме имеется орган, которого нет у нормальных людей, – орган занудства. Если попросить такого человека сварить макароны, то он поинтересуется, сколько литров воды налить, сколько штук макаронин положить и сколько миллиграммов соли, как правильно определить момент закипания воды и как включить плиту. Все это он тщательно запишет, на всякий случай прочитает штуки три кулинарных энциклопедии, целый день будет составлять план, а потом еще столько же – отчет. И если бы речь шла о макаронах! Достоевский нападал на документы въедливо и жадно, как ржавчина на старый автомобиль, проникал в каждую строчку и расспрашивал про каждую закорючку, заглядывал в чужие мониторы и все время что-то записывал в карманный компьютер.

– Вот здесь план на завтрашний день, – он листал какую-то книжку. – Я бы инвентаризацию картриджей перенес на самый конец рабочего дня, а то утром отвлекать будут. И потом, что это за пункт – «записаться в солярий»?

– Положите, пожалуйста, на место, это же мой ежедневник! – Олечка вырвала книжку у него из рук.

– Ты бы лучше с утра пораньше в солярий записалась, а то вдруг все уже будет занято, – миролюбиво ответил тот. – Вы бы хоть книжки какие почитали, как правильно дела планировать.

Софья поспешно захлопнула ящик стола и обратилась к Достоевскому:

– Как хорошо, что вы зашли! У меня к вам как раз есть дело.

В конце концов, он сам напросился.

* * *

После ночи с Аликом Инга чувствовала себя не в своей тарелке. Она, как обычно после совместных вечеров, легким облачком летала по квартирке, полная сил, в пять минут проворачивала дела, на которые у некоторых домохозяек ушла бы пара часов. Но открытка с каруселью не давала покоя. Едва Инга проснулась, как тут же ощутила ее присутствие. Как будто в тумбочке бомба лежит и вот-вот взорвется. Она твердо решила, что будет крутить нарисованную карусель до тех пор, пока не разгадает ее секрет. Только приведет сначала дом в порядок. Нельзя же сосредоточиться на таком важном деле, когда на столе невооруженным глазом можно разглядеть слой пыли, а в раковине лежит немытая посуда.

– Ррработай! Давай, ррработай! – скрипучим голосом подбадривал Павлик. – Павлуша – пррррелесть!

Несмотря на привычные дела и обычное после уборки домашнее умиротворение, ее не оставляло странное неприятное ощущение. Так бывает перед гриппом – вроде и горло еще не болит, и нос свободно дышит, а есть легкий намек на ломоту в костях, и тело охватывает непонятная слабость, от которой хочется отмахнуться рукой. Не хватало еще сейчас заболеть! Инга уже собиралась взяться за открытку, как вспомнила, что в корзине лежит куча грязного белья.

Она начала закидывать вещи в стиральную машинку, по привычке проверила карманы джинсов и нащупала мятую картонку. Достала, расправила – это же открытка с подружкой Розой!

И тут же крохотная капля загадочного намека превратилась в волну беспокойства, накатила, захлестнула с головой. Инга заерзала на месте, вскочила, сделала круг по квартире, вернулась в ванную и принялась запихивать в круглую дыру стиралки все подряд, не разбирая цветов и не проверяя карманов. Засыпала порошок, нажала кнопку, барабан с плеском заворочался. Она села прямо на пол, подняла открытку, повертела, разглядывая со всех сторон.

– Ну, как ты работаешь? Давай, признавайся!

Она разгладила ладонью обертку от шоколада. «Красный Октябрь»… Интересно, какой он был на вкус? Мама часто приносила домой такие шоколадки, но вкуса Инга не помнила, она вообще не очень любила сладкое. Нет, шоколадная обертка – это не то. Она потрепала пальцем бумажную розочку. Поднесла открытку к лицу, понюхала. Запах старой пыльной бумаги оказался нестерпимо сильным, спиралью ворвался глубоко в легкие, заполнил их до отказа, так что закружилась голова. Инга прислонилась к стене, но вместо прикосновения холодного кафеля ощутила мягкое тепло.

Она поняла, что лежит в постели, но не спешила открывать глаза. Пахло табачным дымом, шоколадом и какими-то очень старыми, с детства знакомыми духами. «Красная Москва» – само собой всплыло в голове название. Уют втекал в тело, наполнял его до самых кончиков пальцев ног, было необыкновенно хорошо. Ее обнимала чья-то очень мягкая рука. Инга ощутила легкое, щекотное прикосновение к груди и открыла глаза. С лепнины на потолке на нее смотрел маленький белый ангелочек. Еще в комнате обнаружился шкаф с покосившимися дверцами, комод с витыми коваными ручками и массивное зеркало над ним. Снаружи проникал унылый серый рассвет. Большое окно пополам разделяла резинка, на которой слегка колыхалась кружевная занавеска в рыжих пятнах. Рядом лежала девушка, хорошенькая брюнетка, запах духов исходил от ее волос.

– Марта, – прошептала девушка. – Марта, я тебя люблю. Это очень плохо, да? Что с нами будет?

– Успокойся, Розочка. – Инга не узнала свой голос, низкий и хрипловатый. – Все будет хорошо.

Роза улыбалась, крохотная родинка в уголке рта придавала улыбке особенный оттенок, напоминая о тех лишь по романтическим фильмам знакомых временах, когда в моде были мушки.

– Ты сделаешь мне открытку? На память? Я так хочу сохранить эту ночь.

– Конечно, деточка моя.

Она приподнялась в постели, протянула руку к тумбочке, взяла пачку сигарет. Рядом с коробкой спичек лежал букет из крохотных бумажных розочек.

– Не кури. Пожалуйста, не кури. Не надо.

Хулиганская теплая ладошка заскользила по телу, потом вдруг подпрыгнула и выхватила сигарету. Инга хотела возмутиться, но рот ей заткнули мягкие, нежные губы. Вкусно, как мед. Она целовала цветок – благоухающий, полный утренней свежести, и впитывала, пила губами его воздушную красоту. Фиолетовые лепестки дрожали на солнце, с них капал сладкий, опьяняющий нектар. Инга вздрогнула от неожиданного грубого прикосновения внизу живота, отстранилась и прильнула снова, а цветочная волна с неженским напором прорывалась глубоко внутрь, к самому сокровенному, беспощадно давила смутный страх, чтобы взорваться там пляшущим фейерверком, рассыпаться в миллионы искр и собраться снова в одну цветущую поляну. И вот она уже лежит в море цветов, ее окутывает сладкий, тонкий аромат, ласкают, щекочут родные, любимые руки, и солнце ласково греет щеки, и хочется остаться на цветочной поляне навечно, только что-то мешает, что-то навязчиво шумит… что это за грохот?

Инга открыла глаза и увидела, как крутится в машинке ворох разноцветного белья. О, нет! Яркое пятно любимой желтой кофточки прямо рядом с джинсами. Как ее угораздило засунуть все это вместе, полиняет ведь! Остановить стирку, слить воду, или уже поздно? Из рук выпала открытка, и разом нахлынуло воспоминание: занавеска в желтых пятнах, запах духов и шоколада, черный локон на груди, все это было или не было? Так вот почему тетя Марта никогда не была замужем! Эти женские руки… женские губы – такие реальные, теплые, такие настоящие. По телу прокатилась волна сладкой истомы, сжались самопроизвольно бедра, и тут же загорелись огнем щеки. Дио мио, какая гадость! Две девицы в постели, это так противоестественно, так нелепо, просто отвратительно. Она никогда не думала, что так бывает, что так может быть, что и она тоже… как стыдно… или не она, или это все воспоминание? У Инги закружилась голова. Она поднялась и умылась холодной водой.

Черт с ней, с постельной сценой, о ней можно подумать потом. Надо найти Розу! Эта женщина должна знать что-то о чудесах с альбомом и открыткой, если, конечно, еще жива. Но как? Тетя Марта точно не скажет ее фамилии, особенно когда узнает, что Инга стащила у нее открытку.

Целый день она проторчала в Интернете. К счастью, мама и тетя Марта учились в одной школе, номер которой Инга помнила, так же как и название техникума, где училась тетя. Она регистрировалась от имени тети Марты в Одноклассниках и других социальных сетях, перебирала сотни фотографий, разглядывала знакомых и друзей ее одноклассников и одногруппников и знакомых их знакомых, но нигде не встречала брюнетки с родинкой в уголке рта. Она заходила на сайт городского театра, разглядывала архивные фото, но и там не было никого похожего. Она спрашивала у всех подряд однокашников тети Марты: «Ты не знаешь, где сейчас Роза?» – но у тех, кто был в онлайне, ответ оставался неизменным: «Какая Роза? Ты кого имеешь в виду?» Судя по имени и внешности, Роза наверняка была еврейкой. Кто знает, может, она давно уже живет где-нибудь в Израиле или в Америке, растит внуков и не помнит никакой Марты. Поискать по сообществам русскоязычных израильтян и американских евреев? За этим занятием можно всю жизнь провести. Сходить в театр, может, престарелые разговорчивые гардеробщицы или билетерши что-нибудь расскажут? Это мысль! Может, и про открытки в театральной среде что-нибудь знают? Инга глянула на часы – половина одиннадцатого, все представления уже наверняка закончились. Надо будет взять завтра билет и сходить на спектакль, пообщаться.

– Где же ты, моя подружка Роза, – бормотала Инга про себя, снимая с сушилки подсохшее белье. Желтая кофточка, grazie al cielo,[5] совсем не полиняла. Если она совсем ничего не узнает в театре, что делать тогда? Выпытывать что-то у тети Марты? Бесполезно. Единственное, что у нее есть, – старая мятая открытка. И снова зашевелилось внутри, проснулось что-то непонятное, чудовищное, болезненное, такое, что хотелось его прогнать прочь и рассмотреть поближе одновременно. Инга задумалась, замерла с кружевными трусиками в руках. Возможно, она что-то не разглядела там, внутри открытки? Тогда придется еще раз заглянуть в нее. Это было сродни тому, как в детстве тайком от родителей брать книжки и журналы с самой дальней «взрослой» полки. Даже хуже – ведь это была не запретная книжка! Она не просто подглядывала за чужим интимом, она бесцеремонно влезала в чужую постель. И потом, эти ласки… это яркое ощущение цветочного луга, умопомрачительной свежести, она никогда не испытывала ничего похожего в реальности. И, кажется, не хотела испытывать. В этом было что-то ненормальное, что-то сводящее с ума, она теряла контроль сначала над крохотной частичкой себя, потом еще над одной, и еще один раз нырнуть в открытку – это как провалиться в темную бездну, отдать саму себя рвущемуся наружу безумию.

Она принялась быстро срывать белье, складывать в аккуратную стопочку трусики, маечки, белоснежные носки, лифчики, последней сняла желтую кофточку. Кристофоро Коломбо, но ведь это же шанс! Быть может, единственная зацепка во всей это странной истории. Она не сможет ни заснуть, ни отвлечься, ни думать о чем-то еще, пока не испробует даже самую крохотную возможность что-то узнать. Инга решительно сгребла в охапку белье, хлопнула дверью балкона и бросилась к открытке. Сердце колотилось, в ушах мерно шумело, щеки пылали огнем. Она уселась в кресло, поднесла открытку к лицу и глубоко вдохнула.

Запах старой бумаги сделал свое дело. Привычное головокружение, мгновение в пропасти, и снова пахнет духами, снова мягкая постель и мгновенно ставшее родным тепло рядом. Инга открыла глаза и принялась разглядывать обстановку. Она хотела бы сейчас вскочить, перерыть ящики комода, найти сумочку Розы или прямо и бестактно спросить у нее: «Как твоя фамилия, я забыла?» – но, увы, сделать что-то, не предусмотренное воспоминанием, было невозможно. Ни руки, ни губы не хотели ее слушаться. Она могла только разглядывать обстановку и впитывать в себя мельчайшие детали. Теперь, уже не такая ошарашенная, она замечала вокруг гораздо больше. На полосатых обоях висела фотография пожилой пары в деревянной рамке. Рамку украшала табличка с гравировкой, если приглядеться, можно прочитать год и фамилию, вроде бы «Рабинович». Да, «Роза Рабинович» – это, конечно, лучше, чем просто «Роза», или, к примеру, «Катя Иванова», но уж лучше бы у нее была более редкая фамилия. Была же у нее одноклассница «Вайншельбит», ну почему эта чертова Роза оказалась «Рабинович»?! Что еще? Что-нибудь, что указывало бы на профессию этой Розы или ее родителей? Обстановка в комнате для тех времен, насколько могла судить Инга, не самая бедная, но и далеко не роскошная. Комната находится в старом доме, может, и в сталинском, а может, и в дореволюционном. Кто знает, может, этот дом уже давно снесли. Нижняя половина окна закрыта занавеской. Вот если бы приподняться, можно было бы увидеть соседний дом. Ага, сейчас она потянется за сигаретой, у нее будет мгновение, чтобы посмотреть в окно, пока вид не скроется за роскошными черными кудрями Розы. Инга сосредоточилась. Рука нащупывает на тумбочке пачку, что там, за окном? Вывеска! Универмаг! Конечно, самый старый городской универмаг. Теперь он называется центром торговли и развлечений, окна заменили на пластиковые, на стенах висят рекламные растяжки, но он все еще стоит. И старый дом напротив, еще дореволюционной постройки, тоже цел. Первый этаж заняли элитные бутики, а на втором, кажется, еще живут. В любом случае, это уже кое-что. Можно будет поднять городской архив, у Инги были там знакомые. И снова отвлекли ее от мыслей сладкие цветочные губы, и она провалилась на благоухающий луг, и снова терзала ее непонятная, смутная боль, словно Инга отдавала положенную плату за бесценную информацию.

На сей раз ее вернул к реальности острый запах гари. Инга аж подпрыгнула на месте: ну что опять горит? И вздохнула с облегчением, когда обнаружила, что на плите томится почерневшая кастрюлька, из которой давно выкипела вода.

Поиски в Интернете опять ничего не дали. К несчастью, прабабушку Сильвестра Сталлоне (родом из Одессы) тоже звали Розой Рабинович, и все поисковые сервера, как сговорились, выдавали ссылки исключительно на эту знаменитую прабабушку. Знакомый из архива, как назло, оказался в отпуске. У Инги не было времени ждать, и уже на следующее утро она отправилась в универмаг. Поднялась на второй этаж, посмотрела на дом напротив и прикинула, из каких примерно окон могло быть видно старую вывеску. Как она выглядела и где находилась, Инга прекрасно помнила с детства – в универмаге был самый большой отдел игрушек. Она обошла дом – три подъезда. Сердце бешено стучало. Если сейчас окажется, что эта Роза и в самом деле существует, значит, не такая уж Инга и сумасшедшая. К счастью, кодовый замок на двери ближайшего подъезда оказался сломан. Она поднялась на второй этаж. Скорее всего, это одна из двух выходящих на улицу квартир этого подъезда или соседняя квартира следующего. Одна дверь была внушительная – металлическая обшивка под полированное дерево, откосы аккуратно заштукатурены и закрашены, сразу видно – солидные люди живут. Другая дверь оказалась попроще, не допотопная, но дешевая – обитая вагонкой и покрытая лаком. Перед ней лежал старый вытертый коврик. Инга некоторое время поколебалась и повернулась к дорогой двери. Вместо звонка у косяка светился глазок камеры домофона. Она нажала кнопку. Раздался оглушительный собачий лай, потом из динамика послышался тонкий женский голос:

– Вы к кому?

– Здравствуйте! – обратилась Инга к динамику. – Я ищу одну… пенсионерку, по просьбе старой подруги. Ее звали Роза Рабинович, она жила здесь много лет назад.

– Я не знаю никаких Рабиновичей! Мы недавно переехали!

Динамик отключился. Инга развернулась и позвонила во вторую дверь. Через некоторое время послышалось шарканье.

– Кто там? – спросил усталый женский голос.

– Здравствуйте! Я ищу Розу Рабинович! – громко сказала Инга.

Дверь приоткрылась, из-за цепочки выглянула женщина. Инга обомлела. Как будто ожившая Роза с открытки, только лет на пятнадцать старше и какая-то уставшая – синяки под глазами, уголки рта опущены, неулыбчивые морщинки – как неудачные штрихи карандаша на портрете. Но родинка, задорная родинка возле верхней губы, точно такая же! Неужели она? Нет, не может быть, с тех времен прошло лет сорок, не меньше.

– Здесь такие не живут, – произнесла женщина, оглядывая Ингу с ног до головы.

– Может быть, она жила здесь раньше?

– Извините, я не знаю.

Она уже собиралась закрыть дверь, но Инга поспешно вставила в щель носок ботинка.

– Девушка! Что вы себе позволяете! – возмутилась хозяйка. – А если я милицию вызову?

– Пожалуйста, – попросила Инга, вытащила из кармана открытку и протянула в щель. – Посмотрите! Вы же просто ее копия, вы не могли ее не знать.

– Уберите ногу.

– Я вас очень прошу. Мне очень нужно ее найти.

– Да уберите же ногу, я сейчас сниму цепочку и впущу вас.

Она послушно убрала ногу и вскоре оказалась внутри.

– Проходите в комнату, – пригласила женщина и вздохнула. – У нас будет долгий разговор.

Инга вошла, огляделась. На первый взгляд, комната выглядела совсем по-другому – пошловатые обои в крупных цветах, плотные тяжелые портьеры с потолка и до самого пола, пушистый ковер под ногами. Но взгляд сразу выхватил из обстановки детали – ангелочек на лепном потолке, потертый комод с витыми коваными ручками, пожелтевшая фотография в деревянной рамке с табличкой. Инге показалось, что шторы на окне растворяются, превращаются в тонкие белые занавески с желтыми пятнами, что еще мгновение, и она увидит вывеску старого универмага за окном. Она сглотнула и схватила себя за кончик уха. Перед глазами прояснилось, и она заметила, что женщина внимательно разглядывает ее.

– Прошу вас, садитесь, – предложила хозяйка. – Так зачем вам нужна моя мать?

* * *

Третий день Софья ловила себя на мысли, что собирается на работу с удовольствием. Да что там с удовольствием! Она ждала каждого нового дня с таким нетерпением, что не могла заснуть. До самых кончиков ногтей ее охватывал фантастический азарт. Ей было неудобно, как толстяку в балетной пачке, но она никак не могла избавиться от этого состояния. Софья сама не знала, от чего больше захватывает дух: от действия открыток или от мысли, что, быть может, очень скоро она увидит фотографию целиком и узнает человека на ней. Софья посмотрелась в зеркало – под глазами синяки, сказались три бессонные ночи за столом, румяна прилипли к бледной веснушчатой коже необузданными дикими пятнами, глаза сверкали лихорадочным блеском. Одно слово: ведьма!

Мама за завтраком смотрела обеспокоенно, пыталась положить кусок омлета побольше в тарелку. Отец искоса поглядывал из-за газеты и делал матери какие-то знаки. Мол, ничего-ничего, привыкнет. Если бы он только знал, во что превратилось «идиотское хобби» его дочери!

Сегодня Софья почти совсем не спала. Сделала две открытки, одну из которых она мечтала вручить, а другую – несколько побаивалась отдавать.

В офисе перед началом рабочего дня она сидела у себя за столом и разглядывала своих «новеньких». По правде говоря, одна открытка даже не была открыткой. Вчера она совершенно откровенно попросила у Достоевского распечатать табличку со списком дел из его карманного компьютера.

– Зачем? – удивился тот.

– Понимаете, я вечно что-нибудь забуду или перепутаю. И в записях у меня всегда страшный бардак. А у вас так все аккуратно расписано, все по плану, по распорядку, я хочу у себя сделать так же.

Достоевский ее просьбе не удивился. Сам распечатал для нее несколько страничек – план на ближайшие три дня – и долго, нудно объяснял, как правильно организовать дела. Софья растворялась, пропускала мимо ушей принципы тайм-менеджмента, советы по оформлению, схемы и обозначения. Она впитывала собеседника, как промокашка – чернила, стала отражением, воском, приняла его форму. И с облегчением скинула ее, когда он наконец-то закончил. Эта шкура была из самых неприятных, что ей довелось на себя примерять. По правде говоря, не то чтобы она вызывала отвращение сама по себе, но для Софьи это было все равно, что овце примерить на себя слоновий хобот, слишком не подходило к ее натуре.

Как Софья и ожидала, Достоевский заявился в отдел с самого утра и тут же направился к ней.

– Ну как успехи? Составили план?

– Ага. – Она мило улыбнулась и протянула ему страничку.

– Интересно-любопытно.

Он долго разглядывал листок. В списке дел не было ровным счетом ничего необычного, Софья действительно планировала все это сегодня сделать. Все по списку и кое-что еще. А вот над оформлением «страницы блокнота» она потрудилась от души. В верхнем правом углу сидела пупырчатая зеленая лягушка. Почему именно лягушка, она бы и сама не смогла сказать – просто нарисовалась и все тут. Один глаз у лягушки был небесно-голубым, а другой – огненно-красным. В обоих глазах вместо зрачков светились вопросительные знаки, а растопыренная лягушачья лапа держала весы. На одной чаше весов лежали горкой цифры в разных позах, а на другой – кучка круглых глаз. Трудно было представить себе издательство, готовое выпускать блокноты с такими психоделическими картинками, но Софья об этом как-то не задумалась.

– Что-то мне нехорошо. Голова кружится. Наверное, надо витаминов купить… – Достоевский положил листок на стол.

– Ну как? – спросила Софья.

– Что как?

– Мой список?

– А, список… неплохо. Я, пожалуй, пойду, у меня еще есть дела. Так-так, что у нас там по плану… и надо записать насчет витаминов.

Достоевский достал карманный компьютер, потыкал в экран стилусом. Каждое его движение сопровождалось тоненьким хихиканьем из динамика. Лицо его приняло глуповато-озадаченное выражение, как будто он решал кроссворд. Он потер затылок, сел на свободный стул и нажал кнопку выключения. С тихим писком наладонник выключился и по следующему нажатию кнопки включился снова. Достоевский снова потер затылок и принялся тыкать в экран стилусом, сперва медленно, потом все быстрее и быстрее, потом тихо выругался и пробормотал:

– Да что за ерундень такая! Вирус, что ли.

– Дайте посмотреть. – Софья подскочила к нему, пожалуй, слишком поспешно, и заглянула через плечо.

Он выбирал в меню кнопку «Органайзер», но вместо списка задач открывалась странная игра. На ярко-зеленом фоне плавало с десяток плотно сжатых кулачков. Сверху мигала надпись: «Угадай!» Достоевский тыкал в кулачок, тот раскрывался и оказывался пустым, потом складывался в кукиш, и раздавалось хихиканье.

– У меня есть копия в компьютере, пойду к себе, – пробормотал он и вышел.

– Может, посмотрите мой список подробнее? Что-то наверняка можно… э-э-э… оптимизировать? – попросила Софья, протягивая ему листок.

Он сунул его в карман, машинально кивнул и вышел, почесывая затылок. Софье нестерпимо захотелось пойти за ним. Но Барракуда сегодня была на месте, первый день, как пришла после вынужденного отдыха, и теперь так и зыркала со своего места. Яркая тропическая рыбка чудесным образом превратилась в блеклую селедку – серая блузка, строгая черная юбка, никаких украшений, минимум косметики и даже лак – непривычного серого оттенка, но менее ядовитой от этого не стала. Софья кожей чувствовала волну неприязни. Каждый раз, когда Ванда проходила мимо, у нее возникало чувство, что мимо промчался грузовик и с ног до головы обдал ее жидкой вонючей грязью. Признаков склероза и слабоумия Ванда больше не проявляла, но почти все время помалкивала.

Фанис, все такой же чистый и благоухающий, напротив, сегодня был разговорчив как никогда.

– Вот бы сейчас молочка… настоящего, парного, тепленького. Надоело… в пакетах химия одна, с водой разведенная. Когда от своей коровки молоко пьешь, совсем другое дело.

– А лучше в Турцию, на пляж, и чтобы «все включено», – подхватила Олечка.

– Соскучился прямо по нашей буренке. Уж очень морда у нее добрая и глаза понимающие. А еще помню, утром встанешь, рано, когда солнце только еще собирается взойти, а вокруг воздух – чистый, аж звенит, – мечтательно продолжал Фанис. – Птички поют, и кругом так свежо-свежо, и вдыхаешь, никак не можешь этой свежести наглотаться. Полный ништяк. А здесь что – бензин да машины шумят. Тьфу…

Софья подумала, что кучка рекламных проспектов на его столе вот уже три дня лежит нетронутой и не пополняется новыми экземплярами. Слишком хорошо она запомнила верхнюю газету – ярко-красную, с настырной улыбкой популярного телеведущего на первой странице.

Все утро она с трудом сдерживала желание найти какой-нибудь повод и сходить к Достоевскому. В обед она бродила по столовой с подносом в руках и не столько прислушивалась, сколько улавливала, подобно антенне, где говорят о том, что может быть ей интересно. Когда она взглянула на стол, где обедали компьютерщики, по рукам побежала теплая волна, и она присела за соседний столик, к счастью, свободный.

– Вирус, видимо. Главное, в списке процессов ничего подозрительного нет! И в Интернете описания похожего нет, – разводил руками бледный худой парень в мятом пиджаке.

– Новый, наверное, – отвечал ему усатый толстяк в свитере с оленями. – И где они их только берут! Надо, на фиг, закрыть всем доступ в инет и порты все поотключать. Поубивал бы… Кулачки, говоришь?

– Ага, игрушка дурацкая, причем срабатывает исключительно на планировщик. И фиги показывает.

– Придется ему после обеда систему переустановить с нуля, – вздохнул первый.

«Не поможет», – подумала Софья и поморщилась, проглотив ложку супа. Одни бульонные кубики, китайцев на заводах и то небось лучше кормят. В комнату для топ-менеджеров, которых кормили отдельно, проскользнул Альберт Фарисеевич, и с кухни послышалось зычное:

– Таня! Виповской лапши налей!

«Ничего, попробует он скоро элитной лапши», – злорадно усмехнулась про себя Софья, отодвинула тарелку и нащупала в кармане пиджака открытку. Как бы улучить момент?

Рабочий день уже давно перевалил за половину, когда в отдел ворвалась возбужденная Лилечка и тут же посеяла вокруг себя суматоху и волнение.

– Там такое! Такое! – кудахтала она. – Никогда такого не видела!

Ванда подняла голову и спокойно спросила:

– С Достоевским?

У Софьи внутри все похолодело. Неужели она догадалась?!

– С ним! – продолжала Лилечка. – Он плачет! Представляете, сидит и плачет! Натуральными крокодильими слезами!

– Не крокодильими, а крокодиловыми, – поправила Ванда. – Софья Павловна, вы об этом что-нибудь знаете? Уж не ваш ли список дел так его расстроил?

– Вряд ли, – ответила Софья, сжав под столом кулаки так, что ногти больно впились в кожу. – Наверное, переработал. Синдром хронической усталости.

Последние ее слова заглушил страшный грохот и женский визг где-то наверху. Софья, Лилечка и Ванда одновременно бросились к двери и, не сговариваясь, помчались в кабинет, где работал Достоевский.

В коридоре уже толпились люди. Кто-то предлагал позвать директора, кто-то кричал: «Вызовите скорую» – кто-то громким шепотом сообщал соседу: «Стул, стул в окно выкинул. Стекло разбил, ладно, внизу никого не было», – а другой ему отвечал: «Серегу чуть не убил! А все из-за вируса». Внутрь никто входить не спешил, все толкались снаружи. Софья, как бы ни было ей любопытно, нарочно чуть отстала от Ванды. Когда они пробрались сквозь толпу и оказались в комнате, ноги у Софьи обмякли, и она прислонилась к дверному косяку. От входа отлично был виден монитор, на котором светилась празднично-веселая надпись: «Угадай», под столом на корточках сидел тот самый бледный паренек из отдела информационных технологий, которого она видела за обедом. Вид у него был такой, словно он прятался от инопланетных монстров, которые вдруг вылезли из его любимой игры. На столе лежал знакомый листок с лягушкой. В разбитое окно врывался ветер, трепал приспущенные жалюзи, те жалобно скрежетали в ответ. Достоевский сидел на полу, глаза у него покраснели и опухли, вокруг наметившейся лысины вздыбились редкие волосики, на пухлом животе расстегнулась пуговица белой рубашки. Он обнимал себя за плечи, мерно раскачивался взад-вперед, тыкал пальцем в воздух, словно что-то считал, и бормотал: «Правила… У этой игры должны быть правила! Не может быть, чтобы не было правил».

Софью мороз пробрал по коже, она обняла себя руками, по телу пробежала мелкая дрожь. Забрать листок? Но как это сделать сейчас, когда все смотрят? Стена держала ее, как магнит скрепку, она не могла оторваться ни на шаг. Ванда между тем спокойно подошла к столу. Потыкала указателем мышки в кулачки, посмотрела на кукиши. Проглядела бумаги на столе и повернулась к Достоевскому:

– Стас, ты чего, а?

Ванда подошла к нему, села на корточки, заглянула в лицо.

– Стасик, миленький, что с тобой?

Он опустил руки и вдруг расхохотался. Шум голосов в коридоре замер. Скрипели жалюзи, колыхались неровные тени на полу. Вжались в свои кресла люди в комнате, испуганно смотрел из-под стола компьютерщик. В комнате стало нестерпимо холодно, сквозняк из окна пронизывал почти по-зимнему, захотелось подойти и захлопнуть окно, но Софья по-прежнему не могла сдвинуться с места. А Достоевский смеялся, все громче и громче, хохотал, захлебывался, вытирал слезы. Ванда подняла ладонь и со звонким шлепком ударила его по лицу.

– Ты что? – Истерика сразу прекратилась.

– Что с тобой, Стас? Водички хочешь?

– Спасибо, не надо.

Он поднялся и подошел к компьютеру. Паренек под столом вжался в угол. Стас посмотрел на монитор, на мельтешение кулачков, положил ладонь на мышку. Закрыл глаза и наугад ткнул курсором. Кулачок взорвался, рассыпав по экрану миллионы цветных брызг. Открылась знакомая страничка планировщика со списком дел. Достоевский спокойно подтянул к себе свободный стул, уселся, наклонился под стол и сказал:

– Серега, вылезай. Все заработало. Спасибо, ты мне больше не нужен.

И уткнулся в монитор.

Софью бросило в жар, она машинально прикрыла руками щеки, словно пыталась потушить пожар. Она не сразу поняла, что произошло, но почувствовала исходящую от Достоевского волну. Да что там волну! Внутри него бушевал настоящий смерч, маленький ураган, нестерпимо жаркая стихия сжигала привычную, спасительную оболочку, как оберточную бумагу. Волшебный лист с планом работ сделал больше, чем она ожидала, – «подопытный кролик» сумел преодолеть свой страх. Достоевский принялся вытряхивать в урну пачку распечатанных страниц с графиками и таблицами. Когда Софья выходила из комнаты, он обернулся и весело подмигнул ей. Она внимательно посмотрела на него и поразилась. Вдруг разом он стал «своим», почти родным, как иногда бывает, если пойти вместе с незнакомым раньше человеком в трудный поход или оказаться в экстремальной ситуации. К нему протянулась ниточка, связала их на мгновение, чтобы тут же разорваться, но оставить ощущение взаимной, не поддающейся объяснениям симпатии. И так хорошо, так тепло стало на душе! Будто холодных каменных стен впервые коснулся лучик теплого весеннего солнца, и зажурчал чистый горный ручей, разгоняя застоявшуюся воду.

Она сбежала вниз по лестнице, как на пожар. Схватила сумочку и помчалась в туалет. И плевать она хотела на коллег, пусть думают, у нее прихватило живот от избытка впечатлений. Софья закрылась в кабинке, достала фотографию. На снимке обнаружились не две, а три фигуры! Один человек, в самом деле, оказался клоуном. Софья долго вглядывалась в его лицо. Чуть поплывшая нарисованная улыбка, серебристая шляпа-цилиндр, красный нос шариком, грустные глаза – где же они встречались? Она закрыла глаза, и тут же ворвалось новое воспоминание. Качели, взмах к небу, облака навстречу, крик восторга, и клоун в шляпе рядом, то улыбается ей, то грызет большой палец. «Все, что с нами происходит, уже когда-то было», – именно от него она впервые услышала фразу, которую так часто вспоминает. Вот бы снова найти его! Но где и как? На фото они держали друг друга за руки, клоун и девочка в белом платье. А рядом проявились очертания еще одной фигуры, женской, насколько можно было судить по форме. Пока что это был только силуэт, ни лица, ни одежды не разобрать. Общий фон тоже совсем не проявился, а Софья так надеялась увидеть на нем качели, узнать то место, попасть туда опять. Она все никак не могла оторвать взгляд от клоуна, смотрела и смотрела, как на живой огонь или водопад. Вползало, проникало вглубь что-то давно забытое, но очень родное, что-то из далекой прошлой жизни, что может случиться снова и обернуться нежданным чудом.

До самого вечера офис походил на встревоженный улей. Из курилок валил клубами дым, беспрерывно кипятились чайники, а в отделе выпуска скучали копировальные аппараты и принтеры. Никто не работал.

Софья весь оставшийся день не находила себе места. «Вот это да!» – беспрерывно крутилось в голове, превращаясь в ритмичную безостановочную мелодию: «ВОТ-ЭТО-ДА-ВОТ-ЭТО-ДА-ВОТ-ЭТО-ДА!» Ванда из своего угла следила за каждым ее шагом. Ну и пусть ее… пусть следит. Софья разминала горячие пальцы, тихо отхлебывала ледяную воду, но огонь внутри не унимался. Она обнимала запотевшую бутылку обеими руками. Не азарт теперь охватил ее – она сама стала азартом. Подпрыгивающим шариком в рулетке, который определяет судьбу красного и черного, роковой картой в колоде Таро, выигрышным лотерейным билетом, который никому не хочет отдаваться. Ждать вечера, мансарды, волшебного потока было невыносимо, нестерпимо до боли. Офис снова душил ее. Но не как раньше, не той мертвой давящей хваткой, как душит жертву змея. Он лишал ее воздуха, как консервативный провинциальный театр не дает вздохнуть полной грудью талантливому актеру. Хватит. Хватит с нее офиса, нет больше терпения вытягивать эту фотографию по крупинке, нестерпимо хочется увидеть ее всю сразу, целиком, пора выходить на большую сцену.

Софья уже надевала куртку, когда в кармане пиджака что-то хрустнуло, и она вспомнила про последнюю открытку. Черт с ней, в другой раз отдаст. Разве что… Она достала из ящика стола конверт, подписала его и осторожно опустила внутрь открытку. Ее ожидания оправдались – на выходе, возле кабинки охранника, лежали на столе несколько пакетов от курьерской службы. Она так и знала, что в сегодняшней суматохе Леночка забудет вовремя забрать снизу почту для шефов. Сдавая ключ, Софья нарочно уронила его на пол, со стороны охранника. Пока тот нагибался за ключом, она достала из-под куртки конверт и быстро засунула его в серединку стопки документов с нужной фамилией в графе «Кому».

Любопытно, прочтет он открытку сегодня или завтра, и прочтет ли вообще, и проявится ли что-нибудь еще на фотографии, если Софья не увидит, как действует на него открытка?

На клумбе, недалеко от выхода, лежало разбитое кресло – его до сих пор никто не убрал. Пластиковая ножка с разломанным колесиком беспомощно торчала вверх. В порванной спинке вяло ковырялась серобокая сорока. У Софьи во рту появился на мгновение горький, неприятный вкус, как будто в рот попал листик полыни. Она отвернулась и зашагала в сторону дома, обходя лужи. Несмотря на серый, дождливый вечер и понурые лица спешащих домой людей, ей все время хотелось улыбаться. В общей лишенной цвета мгле вокруг нее светилась персональная радуга – аура бесшабашной детской игры.

Каждая открытка пробивала брешь в чужой целлулоидной оболочке, вытаскивала из-под толстого защитного слоя настоящие чувства, пусть страх, пусть шок, но естественные, непридуманные, живые. Нет, Софья не испытывала в офисе того восхитительного созвучия, эхом пронизывающего все ее существо, как с особенными покупателями в отделе упаковки, но этих чувств оказалось достаточно, чтобы волшебный поток, хранящийся в открытках, проявлял фотографию, и все остальное: косые взгляды, бессмысленность работы, запахи офисных вечеринок, унылая серость здания – перестало иметь значение. В царстве пыли и бумаги потихоньку пробуждалось что-то созвучное ей самой – одна-единственная, пока еще очень тихая, но родная нота в чужой и холодной офисной симфонии.

Глава IV

Больше всего Инге хотелось узнать, где сейчас Роза. Но собеседница не спешила отвечать на этот вопрос. Она рассказывала долго и подробно, словно очень долго ждала, что однажды кто-нибудь придет и начнет ее расспрашивать. Похоже, она не знала, насколько близки были на самом деле тетя Марта и ее мать, или не хотела об этом говорить. Сказала только, что ее бабушка с дедушкой, родители Розы, эту дружбу, мягко говоря, не одобряли. Девочки познакомились еще в школьные годы, они вместе занимались в художественной школе и с тех самых пор были не разлей вода, даже ночевали частенько друг у друга. Ничего удивительного, что Инга не нашла Розу в Одноклассниках – она не знала, что Марта училась в художественной школе. Бабушка переживала, что Роза с Мартой все время проводят над какими-то дурацкими аппликациями, совсем не ходят на танцы и не встречаются с молодыми людьми. Бог не дал ей самой больше детей, она всю жизнь мечтала о внуках и больше всего боялась, что Роза останется старой девой. Но та по-прежнему все вечера проводила у себя в комнате или у Марты.

Однажды Роза подарила матери на день рождения роскошную песцовую шубу. Родители забеспокоились, но она отвечала, что нашла очень хорошую работу для художников на дому. В доме появился цветной телевизор и настоящий кассетный магнитофон, импортная стенка и хрустальная посуда, а еще Роза раздобыла где-то шикарный антикварный комод, запирающийся на хитрый замок. Все больше и больше времени она проводила взаперти у себя в комнате, Марта заходила в гости все реже. Роза стала плохо выглядеть, сильно похудела. Бабушка доставала для нее фрукты зимой, покупала на рынке варенье, заставляла хотя бы раз в день гулять. Потом у бабушки стали болеть ноги, и она все чаще просила погулять с Розой молодого бухгалтера, который жил в соседнем подъезде. Роза все посмеивалась, что в наказание за то, что ребенка назвали «Львом», бог сделал его маленьким, тщедушным и беззащитным зайцем, но гулять все же соглашалась. Как-то раз она сходила в театр, вернулась в слезах и несколько дней никуда не выходила. А через месяц сыграли скромную свадьбу. Спустя год родилась дочь Дина. Они теснились теперь впятером в двушке, в комнате молодоженов два угла были отгорожены ширмами: в одном стояла детская кроватка, а в другом – комод и маленький столик, за которым Роза работала. Крыша все время протекала, сквозь окна, несмотря на толстый слой ваты и плотные белые полоски на рамах, просачивались сквозняки, Дина часто простужалась, потом долго, натужно кашляла и капризничала, когда бабушка вливала в нее очередной травяной отвар. Но Роза повеселела, стала улыбаться, исчезли поселившиеся, кажется, навечно глубокие тени под иссиня-черными глазами. Она продолжала работать, даже когда была уже на сносях и когда бессонными ночами убаюкивала ребенка. Подрастающую Дину баловали шоколадными конфетами и красивыми платьями, потом стали появляться яркие заграничные игрушки. Бабушка души не чаяла во внучке, отдавала ей все свое время. Дом наполнился тихим уютным счастьем, семейные праздники случались гораздо чаще мелких ссор.

В один из сонных семейных вечеров, когда Лев читал газету, почесывая наметившуюся лысину, Дина переодевала куклу, а Роза гладила постельное белье, бабушка оторвалась от вязания и сообщила:

– Хорошо, что ты больше не общаешься с той несносной девицей.

– Почему? – спросила Роза, сразу же поняв, о ком речь.

– Я слышала, ее посадили. Какая-то темная история. То ли за воровство, то ли за хулиганство.

– Да? Действительно, хорошо.

Тем же вечером, когда Роза расчесывала длинные черные волосы дочери, Дина спросила:

– Мам, а почему у тебя руки такие холодные?

– Наверное, я просто сегодня очень устала.

– Ты ведь и раньше уставала, но они никогда не были у тебя такими холодными!

– Сегодня я устала по-другому. Вырастешь – может быть, поймешь. Кстати, я давно собиралась тебе сказать…

Роза открыла ящик комода и показала дочери красивые ножницы с бронзовыми ручками.

– Видишь эти ножницы? Они хранятся в комоде. Пожалуйста, никому не отдавай их. Никогда-никогда. Даже когда вырастешь. Просто пусть они будут с тобой.

– А зачем они мне, мама?

– На память, – улыбнулась она и обняла дочь.

Спустя неделю Роза исчезла. Вечером все, как обычно, легли спать. Роза допоздна сидела у своего комода с ночником. Муж с дочкой так привыкли к ее ночным посиделкам, что спать им это совсем не мешало. А утром проснулись – Розы нигде нет. Все вещи на месте – пальто, шляпа, сапоги, юбки и блузки. Пропали только ночная сорочка и халат, в которых она была ночью. На комоде лежали аккуратной кучкой обрезки бумаги и картона, карандаши и ножницы.

– Тогда я впервые взяла их в руки. – Дина Львовна открыла ящик комода, достала ножницы и украдкой вытерла слезу в уголке глаза. – Мама никогда не показывала мне свои работы. Она все прятала в комоде – и открытки, и инструменты, и бумагу. В детстве я много раз пыталась открыть его, когда в комнате никого не было, но тут очень хитрый замок. Когда она пропала, папа приглашал мастера, чтобы его взломать.

Ножницы были в точности такие же, как у тети Марты, – старинные, с бронзовыми ручками в крохотных бабочках. Наверное, они их вместе покупали. И зачем они нужны такие – неудобные, громоздкие, тяжелые, в руку и то не ложатся нормально.

– От нее осталось много открыток. Целая пачка. Хотите посмотреть?

– Хочу. Вы так и не узнали, куда она пропала?

– Бабушка считала, что во всем виновата Марта. Она была уверена, что ночью в окно влезли какие-то шпионы или спецслужбы и похитили Розу. Дедушка с папой боялись за ее рассудок.

– Но вы ведь так не думаете? Иначе вы не стали бы мне все это рассказывать?

– Мне трудно судить. Я была слишком мала тогда.

– А ваш отец, он…

– Папа умер, когда ему не было и пятидесяти. Он очень сдал, когда мама пропала.

– Мне очень жаль.

– Инга, я бы хотела поговорить с вашей тетей. Я хочу больше узнать о маме. Вы скажете мне, где ее найти?

Инга усмехнулась.

– Я дам вам адрес, но я совсем не уверена, что старая перечница захочет с вами разговаривать. Характер у нее тот еще.

Она перебирала открытки. Мамин альбом казался на их фоне жалкой домашней поделкой. Роза была талантливой художницей. Настроение угадывалось в карточках при одном только взгляде, без всякого волшебства. Их можно было бы сдать в музей или даже продавать на аукционе.

– А эти открытки… вы ничего не замечали в них особенного?

– Они очень красивые. Ручная работа. Знаете, сейчас это модно – скрапбукинг и все такое. А тогда никто этим не занимался. Неудивительно, что маме хорошо за них платили. В те времена в магазинах все было таким серым и унылым, а у нее получались настоящие произведения искусства, редкий подарок. Мне иногда кажется, что в них прячется солнце.

– Скрапбукинг? – Инга где-то раньше слышала это название, но никогда не интересовалась им.

– Ну да, так сейчас называют это хобби – самодельные открытки и фотоальбомы.

– А чего-нибудь странного не замечали? Например, берешь открытку, и голова кружится? – спросила Инга и внимательно посмотрела на собеседницу.

Дина Львовна приподняла брови.

– Может быть, у вас аллергия на бумажную пыль?

– Нет-нет. Не берите в голову, – вздохнула Инга. – Может, и аллергия.

Она рассматривала одну открытку за другой, снова и снова, и ей невыносимо захотелось унести их все с собой. Найти секрет каждой, проникнуть внутрь, прочесть кусочек неизвестной жизни. Бывает трудно удержаться от соблазна подсмотреть в замочную скважину или прочесть чужой дневник. А тут даже не виртуальная реальность, тут все такое настоящее! Как будто появилась вторая жизнь с возможностью полного погружения, ярче, чем фильм, увлекательнее, чем самая захватывающая книга.

Вот эта открытка, явно свадебная, с огромной белоснежной лилией и кольцами из фольги, почему в ней нет текста? Почему ее не подарили молодоженам? Или вот эта красочная, с радугой и разноцветными пуговичками, кому она адресована, может быть, ребенку? А эта, которая изображает старинную дверь с ажурными коваными петлями? Еще одна – часы-брегет без крышки, с позолоченным циферблатом, птица в черной клетке, крылышко из кружева, простая белая пуговица, складки ткани, почему только возьмешь ее в руки, и не хочется отпускать? Положить бы рядом, на стол, или поставить у себя на кухне, чтобы всегда радовала глаз. Или следующая, с прищепкой и картонной бабочкой, билетом на троллейбус и кожаным чемоданом, так и веет тихой грустью, аж слезы наворачиваются, почему так? После свадебных и юбилейных открыток лежали детские. Одна – под старину, с объемным трехколесным велосипедом и сочным яблоком, вкусная, как пирожок с маминой сковородки. Вторая заставила Ингу вздрогнуть. Крутится на открытке карусель, чередуются на ней разноцветные самолетики и кораблики, снизу море перебирает волнами голубого нежного бархата, сверху солнце искрит скользкими блестящими лучами. Инга повернула круг, и самый большой самолетик оказался прямо над морем, а кораблик – в небе возле солнышка. Ей вдруг стало страшно. Животный, панический ужас сковал пальцы, пробежали по спине мурашки, потемнело на миг в глазах. Ингу охватило желание бежать из этой квартиры, инстинктивное, непреодолимое, словно комната была охвачена огнем. «Только бы в обморок не грохнуться!» – подумала Инга и ухватилась за край комода.

Дина Львовна посмотрела на нее обеспокоенно.

– С вами все в порядке?

– Да, – кивнула Инга. – Наверное, все-таки аллергия.

– Давайте, я их возьму, – протянула руку женщина.

Инга вцепилась в пачку открыток, как будто у нее хотели отобрать последний кусок хлеба. В детстве у них дома была маленькая собачка, однажды она родила щенков. Через месяц пушистики подросли и стали настоящими очаровашками, Инга возилась с ними целыми днями, влюбленная во всех сразу и в каждого в отдельности. Один дурачок забрался в сундук в кладовке и, пока его искали, успел там задохнуться. Инга помнила, как держала в руках крохотное мертвое тельце и никак не могла отдать его маме, чтобы похоронить. Ей ужасно, невыносимо хотелось избавиться от него. Во-первых, потому, что он был мертвый, а смерть – это непонятно и страшно. Во-вторых, ей просто хотелось забыть о том, что он был, и тогда не будет так больно, как будто никогда его и не было, и станет казаться, что собака родила не четверых, а только троих. И в то же время Инга разглядывала пятнистую мордочку, жалкие ушки, безвольно повисшую лапку и не могла его отдать. Ей казалось, что вместе с этим тельцем она отдает что-то безвозвратно. Может быть, тогда она потеряла наивную детскую веру, что жизнь – штука вечная.

Сейчас она отчетливо понимала, что держит в руках не просто пачку картона и бумаги, и отдаст вместе с ними что-то неуловимое и безвозвратное, как вместе с тем щенком, но, что именно, она поймет гораздо позже. Если вообще когда-нибудь поймет. Интересно, можно купить эти отрытки? Она посмотрела на Дину Львовну – худая и бледная, она куталась в черный вязаный платок, тонкие пальцы не по возрасту рано покрывала паутинка морщин. Схватить сейчас эту пачку и выскочить! Не будет же она в милицию заявлять, что у нее открытки украли. Та как почувствовала мысли Инги, болезненно поморщилась и сказала:

– Эти открытки – все, что осталось у меня от матери.

– Можно, я куплю у вас одну? – попросила Инга неожиданно для себя.

Дина Львовна подошла к ней, накрыла холодными ладонями теплые руки Инги и пачку открыток в них, закрыла глаза. Инга замерла, боясь пошевелиться. Через некоторое время женщина произнесла:

– Похоже, вам это действительно очень нужно. Хорошо, возьмите одну, просто так, мне не нужно денег. Оставьте только адрес вашей тети.

– Какую можно взять? – спросила Инга.

– Любую, какую хотите.

Легко сказать! Все равно что выбрать одну-единственную юбку в модном магазине, в котором вдруг все стало бесплатно. И она снова принялась жадно перебирать карточки. И снова замерли пальцы на открытке с каруселью, руки дернулись, словно пальцы дотронулись до паука, она чуть не выронила открытки.

– Возьмите ту, которую вам хотелось бы видеть каждый день, – пришла на помощь Дина Львовна.

Инга выбрала открытку с позолоченными часами.

– Можно, я еще инструменты посмотрю?

– Только недолго, у меня дела.

Инга перебирала карандаши, самодельные штампики, баночки с засохшим клеем, картонные трафареты, фигурные ножницы с пластмассовыми ручками, мелки и карандаши, какие-то совсем непонятные штуковины. Она не знала, что именно ищет, пока не наткнулась на маленький пластмассовый трафарет. Латинские буквы вместе с русскими складывались в общее: «V. S. Скрапбукеры». Похоже, это то, что нужно.

Она оставила адрес тети Марты и с облегчением вышла на улицу. Вот это история! Пожалуй, какая-нибудь сентиментальная девушка на месте Инги непременно всплакнула бы. Дина Львовна, похоже, до сих пор переживает исчезновение матери, как будто это произошло вчера. Столько лет прошло, пора бы уже забыть и жить дальше. Все-таки до чего некоторые люди склонны к меланхолии – дай им только повод предаться печали. Но это не имеет значения, важно другое: исчезновение родителей наверняка связано с открытками! Инга не сумасшедшая, и чужие воспоминания в оживающих картинках – не галлюцинация.

Может быть, тут и правда замешаны какие-то спецслужбы? Отец свободно владел семью языками и еще с десятка мог переводить со словарем, даже с редкого румынского. Возможно, его знания кому-то пригодились? Может быть, в открытках прячутся какие-то шпионские сведения? Не в тексте, а в виде оживающей картинки, в чьих-то воспоминаниях. Сцена убийства шпиона? Планы убить президента? Инга потерла кончик уха, встряхнулась. Глупости какие! Родители и шпионы, это все равно что заяц в погонах. Однако у тети Марты, оказывается, бурная биография. Лесбиянка, сидела в тюрьме, кто бы мог подумать! Ничего удивительного, что она к старости совсем свихнулась.

Дочь Розы Рабинович и ее история послужили для Инги катализатором. Она наконец-то напрочь забыла о пугающей бездне, что пряталась в старых страницах, и тех смутных ощущениях, что терзали ее после чужих воспоминаний, и с головой погрузилась в дела. Теперь, когда у нее было несколько зацепок, она мчалась к цели, как спринтер на последних метрах дистанции.

Когда она вернулась домой и уселась за компьютер, чтобы переписать из блокнота все, что услышала, в дверь позвонили. Явился противный рыжий Таракан, в квартиру ворвался запах одеколона с каким-то новым, отталкивающим оттенком, похожим на больничный запах. Инге не терпелось выставить его вон и вернуться к своим поискам, поэтому она налетела на него прямо с порога, как катком размазала по асфальту.

– Артур Германович! – широко улыбнулась она. – Давненько вас не было видно! И почему я не удивляюсь, что вам известен мой адрес?

– А я, знаете, заглянул к вашим родителям, там никто не отвечает. Адрес ваш, между прочим, не секрет. В этой стране чужие адреса вообще ни для кого не секрет.

– Нет, не входите, я вас надолго не задержу. – Инга остановила его у порога, когда он попытался снять ботинки.

– Инна Иннокентьевна, дорогая! Неужто вы сделали правильный выбор и решили мне помочь? – Он подмигнул ей, Ингу передернуло.

– Я все равно не понимаю, что за помощь вы имеете в виду, – покачала головой Инга.

– Ну тогда хотя бы отдайте мне открытку с каруселью. За это я прощу вам половину долга.

Инга вздрогнула.

– Откуда вы знаете? И что вы знаете об этой открытке?

– Ничего. Просто раритет, ценная вещь, авторская работа.

– Стоимостью в сотни тысяч? Вы чего-то недоговариваете.

– Лично мне она дорога. Так что, уступите? – Он светился от любезности.

– Знаете, мне кажется, среди ваших бумаг кое-чего не хватает, – холодно ответила она.

– Чего же? – Его усики с любопытством встопорщились.

– Искового заявления, например. Иначе на каком основании вы требуете от меня возврата денег? – Она внимательно смотрела на него.

– Изучили вопрос, Инга Иннокентьевна? – ухмыльнулся Таракан. – Не волнуйтесь, это у меня много времени не займет.

– Ну вот и прекрасно. Займитесь этим. – Инга уперла руки в бока. – Всего хорошего!

– И вам тоже.

Он попрощался и ушел, оставив за собой шлейф тяжелого запаха. Инга распахнула окна, накинула на плечи плед и достала открытку с каруселью. Что же в ней такого особенного? Но, как ни крутила она ее в руках, ничего не происходило. Торчит парусник над голубым бархатным морем, сдвинешь карусель – возвращается обратно.

Инга бросила открытку и уткнулась в компьютер. Хлопнула в ладоши и сказала себе вслух:

– Даешь план взятия Бастилии!

Пока не забыла, она записала все, что рассказала ей Дина Львовна, а потом с головой погрузилась в Интернет. Сетевая энциклопедия о скрапбукинге и кардмейкинге рассказывала довольно подробно:

«Скрапбукинг (или скрэпбукинг, англ. Scrapbooking: scrap – вырезка и book – книга, букв. „книга из вырезок“) – вид рукодельного искусства, заключающегося в изготовлении и оформлении семейных или личных фотоальбомов».

«Cardmaking is the craft of handmaking greeting cards. Many people with interests in allied crafts such as scrapbooking and stamping have begun to use their skills to start making handmade cards. This has contributed to cardmaking becoming a popular hobby».

В самом деле, скрапбукинг оказался очень популярным хобби. Она нашла тысячи, если не миллионы, дневников и галерей скрапбукеров и кардмейкеров. Некоторые открытки были фантастически красивыми, другие были похожи на детсадовские поделки, но нигде не упоминалось о странных свойствах самодельных открыток. Переборов смутный страх, она поискала открытки с каруселью, но ничего не нашла. По запросу «V. S. scrapbooking» поисковые системы ничего не выдавали. Инга попробовала набрать просто «V. S.», вопреки ее ожиданиям, коньяк в результатах поиска не высветился, зато она узнала, что аббревиатура «VS» означает «versus» и обычно используется, чтобы показать противопоставление, а еще VS – это «Visual Studio» – что-то из лексикона программистов.

Инга нашла в Одноклассниках художественную школу, где учились Марта и Роза. Выпускников обнаружилось немного. За четыре года их учебы и еще три следующих года набралось всего около двадцати человек. Она долго размышляла, как именно с ними заговорить. В конце концов, отправила сообщение с вопросом, не сохранились у кого-нибудь старые ножницы с бронзовыми ручками и узором в виде бабочек.

И что дальше? Сидеть и ждать? Попробовать поискать что-то в городской библиотеке? Дать объявление в газету? Все это можно сделать, но ничто не даст моментальных результатов. А время поджимает, этот жук уже в понедельник предъявит нужную бумагу. Инга задумалась. От размышлений ее отвлек попугай:

– Прррресса! Прресса! – выкрикивал он скрипучим голосом. – Павлуша, пресса!

У всех есть свои причуды, даже у животных. Кошки любят гонять мячики и фантики, собаки – носить палки, а Павлик ужасно любил рвать в клочки газету – после самолюбования в зеркале это у него было вторым по популярности ежедневным занятием. Инга посмеивалась над ним – вот ведь ненавистник прессы! Чистый лист или распечатку на обычной бумаге рвать ни в жизни не будет, а газету – всегда в мелкие клочки!

– Уррра! – вопил он и отрывал длинные полоски.

Инга неохотно поднялась, взяла из прихожей пачку рекламных газет, которые всегда брала в подъезде специально для Павлика. Оторвала один листок, приоткрыла клетку, но пальцы вдруг свело судорогой. Нервное, что ли? Инга даже испугалась слегка – раньше с ней такого не бывало. Она подняла листок, и в глаза ей бросилось объявление.

– Газета, газета, – суетился попугай, переступая с лапки на лапку, тянул клювик сквозь решетку.

Но Инга не слышала его. Она глаз не могла оторвать от строчки, где было написано: «Все для рукоделия и скрапбукинга. Бисер, бусы, пряжа, наборы для вышивания, краски, фурнитура, трафареты, бумага, штампы», – а чуть ниже, совсем мелким шрифтом, – «товары для V. S. скрапбукеров». Она глянула на часы. Сегодня суббота, торговый центр должен работать часов до девяти, а то и до десяти. Она еще успеет.

* * *

– У вас есть карточка постоянного покупателя?

– Нет, – покачала головой Инга.

– Извините, сударыня, но товары для V. S. скрапбукеров продаются только владельцам нашей специальной карты.

– А… – хотела было спросить она.

– И показать я их вам тоже не могу. У нас есть специальный каталог, но я вам его не покажу.

– Да, а как…

– Нет, нашу карту нельзя приобрести. Ее выдает лично наш любимый господин директор.

– Как его найти?

– Видите ли, сударыня, он сам находит тех, кого считает нужным.

Инга нахмурилась и сложила руки на груди. Кристофоро Коломбо! Что же это за магазин такой? Битый час она здесь околачивается, а толку – как от козла молока!

Продавец, тощий сутулый дядька в очках и с неопрятной клочкастой бороденкой напоминал ей ослика Иа. Такой же унылый и выглядел так, будто его мучило острое чувство вины из-за отсутствия хвоста. На шее у продавца болтался старый, свалявшийся серый шарф с кисточками. И на какой только помойке он его откопал?

Поначалу Инга долго изучала маленькую лавочку в дальнем углу торгового центра. Три небольшие витрины пестрели такими яркими красками, что глаз отказывался различать отдельные предметы, отмечая только буйные цвета – игривый оранжевый, безумный желтый, ядовито-зеленый, нежно-золотой и роскошно-бархатный красный. На прилавке стояла большая коробка с какими-то упаковками, соседнюю стену сверху донизу занимали стеллажи с пестрой бумагой. Витрину с бусинами, висюльками и бисером Инга сразу пропустила. Ленточки, кружева, пряжа, нитки, кнопки, пуговицы – это все не то. Она жадно впилась глазами в стенд с инструментами и сразу испытала разочарование. Сколько пластмассовых ножниц разных форм! И ничего похожего на бронзовые, и ни одних нет с бабочками на ручках. Веером разложены трафареты разных форм и размеров, но опять нет ни одного с такой же надписью, как на трафарете Розы. Кучу разных других непонятных штуковин Инга даже разглядывать не стала.

– Добрый вечер, сударыня. Я могу вам помочь? – вынырнул из-за стенда сутулый тип.

Инга подпрыгнула. Облик продавца никак не вязался с товарами на полках. Скорее она ожидала увидеть симпатичную девушку или, на худой конец, какую-нибудь тетушку с вязанием в руках. А когда он заговорил, она удивилась еще больше. «Вам» явственно прозвучало с большой буквы, Инге померещилось, что он слегка поклонился. Кривляется, что ли?

– Я ищу товары для V. S. скрапбукеров, – ответила она. Тут-то он и поинтересовался карточкой постоянного покупателя.

– Простите, как вас зовут? – спросила Инга.

– Дядя Саша, – он улыбнулся.

– А меня Инга. Послушайте, дядя Саша, а зачем тогда в рекламе пишете, что у вас эти товары есть? Как будто владельцы карточек и так не знают.

Продавец развел руками:

– Я не знаю, рекламу сам господин наш любимый директор дает.

– Но если в рекламе товар есть, вы мне обязаны его продать! Не имеете права отказывать. Я жаловаться буду, в торговую инспекцию, – Инга повысила голос и уперла руки в бока. – Кстати, а лицензия у вас имеется на эти виды товаров?

Покупатели из соседних отделов начали оглядываться.

Лицо дяди Саши приняло такой вид, словно он взял на себя всю вину за Вторую мировую войну.

– Извините, милая сударыня, к сожалению, сейчас в наличии ничего нет.

– А под заказ?

– Заказы принимаются только у постоянных покупателей, – развел он руками.

Ух! Инга топнула каблуком. Да что ж это такое, хочется устроить тут скандал, уж точно он бы не помешал этому заведению! Сдерживала ее только чисто женская, врожденная и неискоренимая жалость к чудикам в очках вроде этого. Будь на его месте расфуфыренная девица, она бы получила от Инги по полной программе. Что ж, попробуем с другой стороны.

– У вас есть ножницы?

– Конечно. Вот, перед вами – фигурные ножницы, обычные ножницы, компостеры, резаки, роликовые ножи.

– Я ищу обычные металлические ножницы, с бронзовыми ручками и украшениями в виде бабочек.

Дядя Саша приподнял очки и уставился на Ингу так, словно у нее вдруг выросли рога.

– Зачем они вам?

– Для коллекции.

– И много уже таких в вашей коллекции?

– Две пары, – не моргнув глазом ответила Инга.

– Вам уже более чем достаточно.

Ах ты! Да как он! Вот хмырь старый, козел упертый, черт небритый! Какое его вообще дело, достаточно ей или нет? Уффф… как с ними тяжело – сумасшедшая тетка, несчастная сирота-еврейка и теперь еще этот осел Иа! Хотя бы один нормальный человек знал что-то про этих скрапбукеров! Инга вздохнула, потерла кончик уха и решила попробовать другой подход. Она отошла в сторонку, к стене с бумагой, присела на корточки, достала носовой платок и принялась осторожно вытирать уголки глаз. Состряпать наигрустнейшую физиономию не стоило большого труда. Она вспомнила свитер с родным запахом отца на спинке стула, потом любимую мамину кружку для муки, и кончики губ сами поползли вниз. Инга с удивлением заметила, что из глаз и вправду готовы сорваться слезинки. Ерунда какая, да из нее слезу и дубинкой не вышибешь! Она зацепилась взглядом за бумагу с симпатичными котятами, как за спасительную соломинку, чтобы не заплакать, и сквозь слезы улыбнулась сама себе. Глаза мигом высохли. Как будто из герметичного водяного матраса вдруг прорвалась наружу капля жидкости, а потом опомнилась и тут же втекла чудесным образом обратно.

– Сударыня, милая, я правда не могу вам ничем помочь. Вот, хотите, я вам ручку подарю? Перьевая, с чернилами. – Дядя Саша вышел из-за прилавка и протянул ей толстую ручку с колпачком из золотистого металла.

Он что, совсем дурак? Думает, ее это утешит? Зачем ей перьевая ручка? Пора прибегнуть к последнему, козырному аргументу.

– У меня родители пропали, – всхлипнула Инга и взяла ручку. – Все, что от них осталось, – вот эта открытка.

Она достала из сумочки открытку с каруселью. Она не расставалась с ней, везде и всегда носила с собой. Потерять ее – еще страшнее, чем узнать ее секрет. Пока эта открытка рядом, еще есть надежда отыскать родителей.

– Карусель, – ахнул дядя Саша. – Никогда не видел.

– Хотите посмотреть?

– Нет-нет, – замахал он руками и отодвинулся.

– Вы не знаете, что она означает? Может, она поможет мне их найти?

– Я не знаю, – замотал он головой так сильно, что очки сползли на кончик носа, он поправил их и добавил: – Может, наш господин директор знает. Он куратор.

– Как это, куратор?

– Главный для всех скрапбукеров в городе, – терпеливо пояснил дядя Саша.

– Где мне найти вашего господина директора? – Инга поднялась, взяла его за руку и продолжила умоляющим тоном: – Дядя Саша, миленький, скажите мне, а? Пожалуйста, я очень прошу.

– Ах, милая барышня, я бы рад, да не могу. Я и сам не знаю, где его найти. Наш господин директор сам появляется, когда ему удобно. И телефона не оставляет, – добавил он, предупреждая следующий вопрос Инги. – Рад бы помочь, да не могу.

Дядя Саша вернулся за прилавок. Инга некоторое время повертела в руках ручку, потом поднялась и облокотилась о витрину.

– Дядь Саш, а он в магазин приходит?

– Бывает, – кивнул он.

– Я буду тут ждать. Пока он не придет.

– Так сегодня вряд ли придет.

– Дядь Саш, а я ведь и завтра приду. И послезавтра.

Он пожал плечами, уселся на табурет и открыл какой-то журнал. Время стало тугой резинкой, натянулось, как на рогатке. Чем дольше Инга болталась возле витрин, разглядывая кружева, ленточки, висюльки и фигурки, тем сильнее раздражало ее все вокруг. Сколько времени уходит даром! И какую чепуху тут продают, взглянуть-то не на что. Покупателей на третьем этаже было мало, а к скрап-магазинчику и вовсе никто не подходил. До закрытия оставалось еще часа полтора или два. Несколько раз мимо прошел охранник, обменялся с дядей Сашей парой слов, посмотрел на Ингу с любопытством. Она не могла стоять на месте, ходила взад-вперед, теребила себя за кончик уха, копалась в сумочке, сама не понимая, что хочет там найти.

– Инга! Идите сюда, – в конце концов не выдержал дядя Саша. – Сюда, за прилавок.

Он пододвинул ей табуретку, а сам стал рядом и облокотился на кассу.

– Сядьте. Посидите немного.

Инга уселась на сиденье, обитое пыльным синим бархатом. Дядя Саша перебирал кисточки на шарфе, а Инга смотрела на его пальцы – грубые, толстые, не очень чистые, с неровными ногтями. Скорее такие руки можно было увидеть у человека рабочей профессии, чем у продавца кружевных ленточек и пластмассовых ножниц.

– Техника любит ласку, чистоту и смазку, – он словно прочитал ее мысли и усмехнулся. – На досуге старый автомобиль собираю, знаете ли.

– Почему вы здесь работаете? – прямо спросила Инга. – Отдел, прямо скажем, не мужской.

– О, это долгая история.

Он посмотрел на часы, достал тряпку, принялся протирать витрину и рассказывать совсем не то, что интересовало Ингу:

– А мы вчера с мамой в парке гуляли. Мама у меня уже старенькая совсем, еле ходит, так я с ней всегда гуляю, если погода хорошая. Последнее время все тучи да слякоть. Вчера только дождь ненадолго перестал, дай, думаю, хоть недолго пройдемся. И вот идем мы с ней по парку, под ногами листья шуршат – разноцветные, но грязные. Как ковер, который давно не пылесосили. Она с одной стороны на палочку опирается, а с другой стороны я ее под ручку, значит, держу. Идем, воздух сыростью пахнет, промозгло так, и небо потихоньку тучами затягивается. На ней пальтишко старенькое, я хотел ей новое купить, теплое, непромокаемое, а она – ни в какую, говорит, что к своему привыкла. Я говорю: «Пойдем, мамань, домой, чаю горячего попьем, я тебе блинчиков напеку, сгущенку откроем». А она не хочет, гулять, говорит, буду, мне надо до озера. Надо так надо. Идем дальше, народа все меньше, до озера-то недалеко, да мама старенькая, медленно ходит. И еще ведь обратно возвращаться! Уже дождь закапал, я ей воротничок-то поднял и зонтик открыл, а она все – к озеру да к озеру. Я спрашиваю: «Мам, а что там, на озере-то?» А она мне: «Там меня птички ждут». Какие птички, улетели давно все птички! Я уж и ругаюсь про себя, но веду ее. Пришли мы на озеро, а там, представляете, утки дикие. Ух красивые птицы, пестрые, важные! Особенно селезни, у них шеи такие яркие, сине-зеленые, вроде как с ленточкой. Маманя моя как увидела, так просияла, улыбается, смотри, говорит, Сашенька, вот мои птички.

Инга слушала мягкий голос, и напряжение спадало, взведенный внутри курок потихоньку опускался на место. Она не любила гулять просто так, но одно время бегала в парке для поддержания фигуры и отлично представляла себе шорох мятых листьев под ногами, и запах сырости, и как шумят на ветру кроны старых кленов над головой. Она представила себе старушку в старом пальто и очках с толстыми стеклами, улыбку на беззубом лице, руки в глубоких морщинах. Инга, сама того не замечая, раскачивала головой, будто провалилась в картинку, и, когда дядя Саша замолчал, продолжила вслух:

– А в кармане у нее – булка, – и посмотрела на него.

Он кивнул:

– Булка. Сам удивился. Когда только успела в карман положить! А главное – откуда она знала, про уток-то? Покормила она своих птичек, и пошли мы с ней домой. Я ей блинов напек, со сгущенкой. Блины-то правильные знаете как делать? Надо соду добавлять не в молоко и не в кефир, а в муку. У нее сковородка правильная, хорошая, чугунная – для блинов самое то. У меня-то дома плита электрическая, какие уж там блины.

Дядя Саша махнул рукой, вздохнул, сложил аккуратно тряпку и убрал под прилавок. Инга сидела, подложив руку под голову, разглядывала набор разноцветных бумажных цветов. У нее заболела голова, затылок просто раскалывался.

– А хотите, я почитаю вам стихи? – спросил дядя Саша.

– Хочу, – неожиданно для себя ответила Инга.

Он посмотрел на нее внимательно, будто увидел в первый раз, заметил что-то такое, что появилось в ней только что, внезапно, как силуэт на фотобумаге под действием проявителя.

– Хочу, – повторила она снова и встретилась с ним взглядом.

– Как-нибудь в другой раз, – улыбнулся он. – Знаете что, милая барышня? Я вам, пожалуй, дам совет. Сделайте открытку сами. Я вам подскажу, что купить для первой открытки.

– Товары для V. S. скрапбукеров?

– Нет, – покачал он головой. – Для обычных скрапбукеров. Но это неважно. Главное, обязательно используйте ваши ножницы. Те самые, с украшениями в виде бабочек.

– И что дальше? – Инга сбросила оцепенение, почувствовала, как оживает внутри заснувший азарт, как просыпается любопытство и стихает боль в затылке.

– Принесете мне, я передам нашему любимому господину директору. Может быть, он захочет с вами встретиться.

– Хорошо, я так и сделаю.

Дядя Саша выбрал для нее пару упаковок бумаги, пачку картона, несколько маркеров – с эффектом бархата и с объемным эффектом, высыпал несколько мелких украшений и отрезал по полметра от нескольких ленточек. Добавил к этому бесцветный клей, тонкий двухсторонний скотч, трафарет с буквами, сложил все в яркий пакет.

– Пожалуй, для начала этого хватит. Не забудьте про ножницы!

Инга расплатилась и получила чек. Машинально проверила сумму и обратила внимание на верхнюю строчку: «ИП Магрин». Балбеска! Как же она сразу не догадалась что-нибудь купить. Даже если бы это было ООО «Скрап», по названию наверняка можно найти владельцев и что-то разузнать о них. А уж по ИП, где явно указана фамилия, и подавно. Жалко, что завтра воскресенье. Ну ладно, может быть, в Интернете что-нибудь найдется про этого Магрина, слава богу, не Иванов. Интересно, это он и есть их любимый господин директор?

– Спасибо вам, дядя Саша! Здоровья вашей маме!

– Приходите еще, барышня, – кивнул он и улыбнулся себе в шарф.

Она подхватила пакет и помчалась вниз, на ходу составляя план. Значит, так, в первую очередь – выяснить все про Магрина, потом найти способ отобрать у тетки или выпросить на время у Дины Львовны ножницы, или вообще на них плюнуть – какая, к черту, разница, какими ножницами вырезать? Надо будет найти в Интернете какой-нибудь мастер-класс по скрапбукингу, уж открытку-то она как-нибудь сделает.

На первом этаже торгового центра народу в вечерний час было полным-полно. Отдел товаров для дома проводил распродажу, да и в продуктовом супермаркете в субботу вечером пусто не бывает. На выходе, возле вращающихся стеклянных дверей, она едва не столкнулась с высокой худющей девчонкой, на миг встретилась с ней глазами и прочитала в них такой лихорадочный, суетливый блеск, что ее собственное сердце забилось сильнее. Под глазами у девчонки лежали глубокие тени, сквозь слой румян и россыпь веснушек проглядывала мертвенная бледность, походка была какой-то неровной, как у слегка пьяной. В руке она сжимала рулончик бумаги. Инга застыла на месте, провожая ее глазами, так же как и охранник у входа. Надо же, а одета вроде бы совсем неплохо. Наркоманка?

– Ну, что встали? – рявкнула сзади объемная тетка с горой пакетов. – Давайте уж или туда, или сюда.

– Где хочу, там и стою, – огрызнулась Инга и нырнула в стеклянную дверь.

Яркий свет витрин, гомон покупателей и бледная незнакомка остались позади. Воздух пах морозной влагой. Уже совсем скоро пойдет первый снег. Инга глубоко вздохнула, наполнилась до самых краев свежестью, стиснула в руках пакет с нежностью на грани грубости, как дети обнимают котенка, и зашагала домой. Ну что, получится из нее скрапбукер?

* * *

Как, интересно, чувствует себя террористка или грабительница, когда несет под курткой автомат? Вряд ли волнуется больше, чем в эту минуту Софья. Всем понятно, что произойдет в торговом центре, если начать палить во все стороны. Но как будут реагировать люди на ее секретное «оружие»?

Сначала надо выбрать подходящий отдел. Тот, где поменьше народа? Или тот, где побольше? В магазине товаров для дома тетки толкались за подарочными кастрюлями. Софья примкнула к толпе, глубоко вдохнула. На нее хлынул поток чужих эмоций. Среди теток было уютно. Хоть они и переругивались, и ворчали классическое «женщина, вас здесь не стояло», но от них веяло домашним теплом, так, что вдруг захотелось паровых котлет и пирожков с пылу с жару. Софья выплыла из толпы, мысленно отряхнулась. В остальных отделах торговля шла вяло. Несколько девиц выбирали косметику, спортивные магазины пустовали, в салоне нижнего белья хмурые женщины придирчиво щупали трусы и лифчики. Но нигде не было того, что она искала.

Пока Софья работала в отделе упаковки, она часто наблюдала, как проходят рекламные акции и распродажи, и всегда старалась пораньше уйти в этот день, просила напарницу ее подменить. Каждый раз, когда она проходила мимо очереди за дешевыми пылесосами или подарочной пачкой памперсов, ее буквально разламывало на части. Будто ревел рядом мощный хор голосов – шумело в ушах, и по телу пробегала противная дрожь. На вопрос «Зачем эти люди стоят в очереди?» любой другой человек ответил бы: «Чтобы дешево купить пылесос и порадоваться удачному случаю», – но Софья ощущала совсем другое: толпу душило одно общее, глубоко запрятанное чудовище. И каждый раз она чувствовала себя инопланетянкой, боялась, что ее настигнет волна чужой азартной алчности, и хотела только одного – бежать без оглядки как можно дальше.

Она брела по холлу, заглядывала в лавки и магазины, потом почувствовала, что на нее смотрят, и оглянулась. Черт, охранник увязался следом, неужели она так подозрительно выглядит? Софья нырнула в распахнутое нутро супермаркета, окунулась в гул голосов и шарканье тележек, провалилась в котел тяжелых запахов – сосисок и колбасы, копченых кур, тухловатых овощей, сдобной выпечки и ядовито-свежей пластмассы.

– Вы не знаете, сколько стоит этот майонез? – спросил сзади скрипучий голос.

Софья обернулась и уставилась на аккуратную бабушку в очочках, та испуганно отшатнулась, махнула рукой и заковыляла к следующей витрине, забыв про майонез. Да что ж такое, клыки, что ли, у нее изо рта торчат, что старушки пугаются? По крайней мере охранник отстал. Но супермаркет не подойдет, лучше выбрать отдел с прилавком. Было жарко, мучительно захотелось пить. Софья расстегнула куртку, взяла бутылочку сока и встала в очередь в экспресс-кассу.

Все расплывалось перед глазами, покупательская масса колыхалась одним пестрым гудящим пятном, проплывали мимо плотными уродливыми облаками тележки, сумки и пакеты. С трудом Софья сфокусировалась на очереди впереди нее, постепенно перед ней проявились два парня в серых куртках и корзинка с дешевым пивом. У одного на самой макушке, как колпак, торчала вязаная шапка. Софья поморщилась – она терпеть не могла, когда шапки носили вот так, набекрень. Захотелось взять и натянуть ему эту шапку на лоб.

– Предки денег жопят на новую мобилу, – жаловался один паренек другому. – А я уже пару моделей присмотрел.

– Пойдем, может, хоть поглядим? На всякий случай, – отвечал ему другой. – Здесь большой магазин есть.

Софья вздрогнула. Ну конечно! Где-то здесь есть огромный зал с пафосным названием «Дворец связи». Что может подойти для этого дела лучше? Дорогой мобильник – страстный объект вожделения многих, знак статуса и престижа. Это ради него люди отдают всю зарплату до копейки и влезают в неподъемные кредиты, вот как Фанис, например. Пожалуй, во «Дворце связи» эффект должен быть особенно сильным. Все равно, что взорвать бомбу на автозаправке. Софья внутренне подобралась, напряглась, как кошка перед прыжком. Словно завели в середине живота плотную тугую пружину. Очередь двигалась ужасающе медленно, и с каждым шагом вперед пружина сжималась все сильнее, в животе проснулись, ожили болезненные спазмы, но Софья ощущала их отстраненно, тело стало чужим, это у кого-то другого колет в боку и выступает на висках холодный пот.

Наконец, подошла ее очередь. Она расплатилась за сок, тут же, не отходя от кассы, выпила всю бутылку, не разобрав вкуса. Теперь ей нужен рекламный проспект. Ага, отлично, стойка информации, вот и реклама «Дворца связи». Софья взяла пару листовок и отыскала по указателям туалет. Закрылась в кабинке, пристроила на бачок драгоценный рулон с плакатом, достала из рюкзачка тяжелые ножницы с бронзовыми ручками, аккуратно, по контуру вырезала из каждой листовки фотографию мобильника. Как всегда в общественных туалетах, старалась поменьше дышать. Потом из недр рюкзачка появились почти готовые открытки и клей. Ну вот, вклеить фото в нужное место, и готово. Уффф… Она машинально спустила воду, глубоко вдохнула, хлопнула дверью кабинки и направилась во «Дворец связи».

Ярко-желтые витрины хищно сверкали, слепили глаза. Народ толкался возле стендов, разглядывал мобильники, тыкал пальцами в стекло. Корпуса телефонов – скользкие, блестящие, бездушные – напоминали трупики гигантских насекомых.

Продавцов было трое, и еще на кассе сидела девушка.

– Молодой человек, – обратилась Софья к тощему парню в фирменной желтой рубашке. – Вы не подскажете, вот эта акция еще идет или уже закончилась?

Парень долго разглядывал открытку, потом ответил:

– Знаете, я здесь недавно работаю. Подождите, я сейчас уточню.

Она боялась, что голос будет дрожать, но он не подвел, звучал ровно и спокойно. Все шло по плану. Вот уже все три продавца разглядывают открытку. Остается кассир, не зря она сделала две открытки.

– Девушка, – обратилась она к кассирше и протянула ей открытку. – Может быть, вы знаете, эта акция еще идет?

Кассирша взяла открытку, принялась разглядывать и тут же схватилась рукой за прилавок.

– Голова кружится. Здесь так душно! Спросите лучше у продавцов.

Она закрыла кассу на ключ и побежала в сторону туалета, прижимая ладонь ко рту. Софья поморщилась – какой-то странный эффект, не ожидала она такого. А что там парни-продавцы? Если все пойдет как надо, то останется только плакат повесить. Вот здесь, рядом с кассой, очень удобное место – издалека видно, и кассирша как раз отошла.

Продавцы все еще передавали открытку друг другу и что-то обсуждали. Софья облокотилась о прилавок, наблюдая два процесса одновременно: как меняются лица парней, когда каждому в руки попадает открытка, и как в животе коброй раскачивается сжатая до максимума пружина, охватывает кольцом спазма, не дает дышать. Наконец, к троице продавцов обратился покупатель, молодой парнишка в мятых джинсах и блестящей дутой куртке.

Софья будто смотрела увлекательный фильм. Вот продавец достает из шкафчика коробку с телефоном, вручает парнишке, тот удивленно смотрит, не верит своим глазам, потом хватает коробку и несется к выходу, боится, бедолага, что продавец передумает. И вот уже они все трое открывают шкафчики и начинают раздавать ошарашенным покупателям коробки и пакеты. И подтягивается потихоньку народ, и кто-то кричит в новенькую трубку:

– Слышь, тут во «Дворце связи» всем бесплатно телефоны раздают! Просто так! Да честное слово, ничего я не разыгрываю.

Люди стекались в отдел рекой. Настало время для бомбы.

– Это правда? А можно и мне один? – робко спросила девушка в узких высоких сапогах и розовой курточке.

– Дайте-ка пройти. Девушка, сейчас моя очередь, – оттолкнул ее грузный мужчина с блестящей лысиной.

– Куда вы лезете, женщинам – в первую очередь! – завизжала тетка сзади.

Время растекалось, растягивалось, как кисель. Теперь фильм показывали в замедленной съемке. Вот спешит ко «Дворцу связи» охранник, тот самый, что еще возле входа заприметил Софью. Кажется, что каждый его шаг длится целую вечность. Невыносимо медленно она разворачивает рулон, достает из кармана скотч и начинает прикреплять его к стене. Вот охранник уже кладет руку ей на плечо, и тут его взгляд падает на плакат. Он замирает, опускает руку и бросается в самую гущу людей, туда, где взмыленные продавцы уже вскрывают витрины.

Тянутся к стеклянным дверцам со всех сторон руки. Рукав розовой курточки, кожаная белая перчатка, серая замызганная манжета, длинные ногти с крохотными цветочками на каждом, грубая мозолистая ладонь – все они шарят по полкам, хватают, отталкивают друг друга. Один из продавцов падает на пол под мощным напором толпы, его не замечают, топчут ногами. Софья ловила мощную, тяжелую и упругую волну обнаженной алчности, она хлестала наружу, как теплое шампанское из бутылки. Чудовище, что душило их исподволь, наконец-то вырвалось на свободу. Вот сейчас, еще минута, сейчас, когда каждый получит болезненный удар локтем, когда каждому станет больно и тяжело дышать, они опомнятся – сначала один, потом другой. Тогда откроется другое, то, что прячется под чудищем, потому что плакат должен вскрыть искреннее и глубинное, а оно не может быть тем, что она видит и чувствует сейчас, просто не может быть! Тогда волна поменяет свой цвет, вибрация сменит частоту, сольется с родной нотой Софьи, и она увидит фотографию целиком. Она замерла и вжалась в стену.

Со всех сторон сбегались к «Дворцу связи» люди, одни толпились вокруг и вытягивали шеи, другие – те, кто увидел плакат, – рвались в самую гущу, расталкивали соседей локтями, просачивались вперед, ругались матом, визжали. Софья не могла оторвать глаз от искаженных, красных лиц, ее трясло, сердце колотилось, как бешеное, но она не могла с места сойти, как прибитая к полу гвоздями. Пузатый мужик в грязной куртке оттолкнул ее, дыхнул тошнотворно перегаром, ринулся вперед и с размаху ударил кулаком в лицо упитанную тетку в цветастой куртке. Тетка завизжала:

– Помогите! Убивают!

И только тут спало оцепенение, время вернулось к привычному ритму, и осколки происходящего сложились в одно целое. Софью затошнило. Зачем она это сделала? Она же знала, догадывалась в глубине души, что ничего не выйдет! Какой глупой, нелепой была надежда… наивная дурочка! Идеалистка! Ну зачем? Она хотела сорвать плакат со стены, куда там открытки, уже не доберешься, хотя бы плакат. Толпа быстро оттеснила ее обратно. Софья беспомощно оглянулась вокруг, с трудом двигаясь против течения толпы, поднялась по лестнице на несколько ступенек наверх и вцепилась в перила ледяными пальцами. Отсюда весь «Дворец связи» был виден как на ладони. Сквозь гул голосов прорывался звон разбитого стекла, толпа шевелилась, как одно огромное чудовище, и переваривала витрины, шкафы и столы. На четвереньках из толпы выбрался продавец в желтой фирменной рубашке, один глаз заплыл, под носом запеклась кровь.

– Глядите! – заверещал женский голос. – Вот он!

Толпа рявкнула, ухнула, и жадные руки накинулись на парня, принялись стаскивать с него одежду. Вскоре из-за плотной стены людей его уже нельзя было разглядеть. Софья уставилась на плакат. Пусть его кто-нибудь сорвет, ну, пожалуйста, пусть кто-нибудь случайно его сорвет!

И словно в ответ на ее мысли чьи-то руки протянулись к плакату, сняли его со стены и исчезли. И тут же будто шторм вздохнул последний раз и стих, улегся разом гул голосов, начали расходиться люди. С улицы послышался вой сирен. Когда схлынула толпа, Софья увидела лежащего возле кассы продавца, почти голого, в кровавых подтеках. Он пробовал подняться, придерживая одну руку, и она вздохнула с облегчением – живой! Возле парня на коленках суетилась кассирша, вытирала салфеткой кровь под носом, что-то шептала. Вот она поднимает взгляд на Софью, смотрит прямо в глаза. Софья отшатнулась, ее словно током ударило. Кассирша знает? Вряд ли, наверное, просто по-женски почувствовала.

– Что ж вы, милая барышня, творите такое, а? – раздался сзади мягкий голос.

Софья вздрогнула и обернулась. Перед ней стоял худой сутулый мужичок, в очках и с редкой бороденкой, которую он прятал в потрепанный шарф. В руках у него она узнала остатки своего плаката. Странно, но вместо испуга Софья почему-то испытала облегчение.

– Откуда вы знаете, что это я?

Он показал пальцем:

– Трудно не заметить.

Только сейчас Софья заметила, что все еще сжимает в руке скотч.

– Я… – Она не нашлась, что сказать.

– Пойдемте со мной.

Она вопросительно смотрела на него.

– Пойдемте, не бойтесь. Я никому о вас не расскажу. Быстрее же, сейчас милиция все оцепит, и проведете тут полночи.

И Софья пошла за ним. Она старалась не оглядываться назад, слишком боялась узнать, что стало с остальными продавцами, и кто еще пострадал. Она подавила в себе желание заткнуть уши, чтобы не слышать криков о помощи и воя сирен. Она просто шла, глядя в спину бородатому мужичку, а от того исходила волна тепла и спокойствия, легкая и добрая, одно его присутствие странным образом отрезвляло и успокаивало.

Софья и сама не заметила, как они оказались в маленькой пестрой лавке, и он усадил ее на табурет, покрытый мягким синим бархатом. По кончикам пальцев побежало тепло. Лед, сковавший тело, начал оттаивать, и отпустила, расслабилась, растворилась в мягкую воду сжатая внутренняя пружина.

– Меня зовут дядя Саша, – представился мужичок. – Я тут продавцом работаю.

– Софья, – ответила она.

– Ох, Софья… – вздохнул он и продолжил, то ли обращаясь к ней, то ли к самому себе. – Вы что же это, специально вывесили плакат на всеобщее обозрение? Да еще заманили столько народу посмотреть?

Она молча кивнула.

– Ай-ай-ай! Барышня, милая, вы ходите по лезвию бритвы, как по бульвару!

– Я не думала, что все так получится… я хотела совсем другого! – искренне воскликнула Софья.

– Думала она… Вы что, не читали Кодекс?

– Какой кодекс? – не поняла Софья, но дядя Саша пропустил ее вопрос мимо ушей.

– Да еще такой шум подняли, завтра все газеты будут писать только об этом, нашему господину директору это не понравится.

– Шум? Ну напишут: «Афросеть» устроила безумную рекламную акцию. В первый раз у них, что ли, такой дурдом?

– Такой – в первый, – вздохнул дядя Саша. – Вы что же, самоучка, что ли? И про Кодекс не знаете.

– Хотите сказать… эти волшебные открытки, не только я одна умею их делать?

– Уф, – он громко выдохнул. – Интересно, когда ребенок делает первый шаг, он что же, тоже считает себя единственным в мире ходячим ребенком?

Софья замолчала. Она пыталась до конца осознать его слова, в горле возник комок, захотелось не то расплакаться, не то обнять его, этого милого человека, благодаря которому она испытала облегчение, какого не чувствовала еще никогда в жизни. Она не сумасшедшая! Она только сейчас до конца поверила, что все происходящее – не плод ее воображения. Дядя Саша улыбался, излучая теплое спокойствие, его доброе лицо казалось удивительно знакомым, она как будто знала его уже сто лет.

– А вы… откуда вы про все это знаете?

– Посмотрите вокруг, это магазин для тех, кто делает открытки. Для скрапбукеров.

Она уже и сама вовсю разглядывала витрины. А товар был в них удивительным – живым и теплым. Бумажные цветы несли в себе по-детски беззаботную летнюю радость. Кружевная лента голубизной напоминала сочное вечернее небо, подвески-капельки дышали влажной свежестью. Все по очереди хотелось взять в руки и пощупать. Вещи были утонченными, передавали себя едва заметно, невесомо, совсем не так, как ее жалкие поделки из коробок, упаковок, рекламных проспектов и школьной цветной бумаги. Ей стало неловко, как если бы она неправильно посчитала два плюс два.

– А вот это у вас, – дядя Саша потряс остатками плаката. – Самодеятельность! Так нельзя.

– Почему? – удивилась Софья.

– Это опасно, милая барышня! Сами не знаете, что творите. Вам нужно изучить Кодекс, уяснить для себя правила.

– А где его можно взять?

– Этого я вам сказать не могу. – Он решительно мотнул головой.

– Тогда, может быть, вы расскажете мне о правилах?

– И этого я не могу. Это все только наш любимый господин директор может. Но я вам дам его визитку.

Он порылся в кармане и протянул ей черный конверт, размером не с обычную визитку, а с компакт-диск. Конверт освежал, холодил руки, как мятная конфета – горло. В этой лавке все – живое.

– И еще я хочу дать вам один совет.

Софья наморщила лоб. О правилах он, видите ли, не может рассказать, а советы дает. Внутри проснулось незваное раздражение, водная гладь спокойствия нарушилась, словно в нее бросили камень.

– Пока вы не знаете всего, что должны бы знать, не делайте открыток. Я вас очень прошу.

– Но почему? И почему вы мне указываете, что делать, а что нет?

– Милая барышня, я даже и не думал вам указывать. Поверьте, это для вашего же блага. И для блага окружающих, – он выразительно посмотрел на нее.

Софья была ему благодарна за то, что он не стал вдаваться в подробности и читать ей нотации. Но не удержалась и все же сказала вслух:

– Если б вы только знали, как часто я слышала эту фразу! «Для твоего же блага…»

Дядя Саша зарылся носом в шарф и хмыкнул. Потом полез под прилавок, открыл дверцу шкафчика и сказал:

– Вам нужно обязательно завести скрап-альбом.

– Альбом?

– Да. Скрапбукеру нельзя без альбома. Это как азбука или учебник, если хотите. Я вам его дам.

– У меня с собой мало денег.

– Считайте, что это подарок от фирмы.

Он вытащил из недр шкафчика и протянул ей плотную белую папку с кольцами. Софья заглянула внутрь и удивилась.

– Здесь же пусто.

– Пусто, – кивнул он. – Вы должны сами сделать каждую страничку.

– Зачем?

– Сделайте хотя бы одну, и узнаете.

– Тогда в чем смысл этой папки?

– Во-первых, она охраняет. Вложите туда страницу, и никто, кроме вас, не сможет ее прочитать. Во-вторых… узнаете сами, когда сделаете первую страницу. Извините, мне пора закрываться. Я вас выведу.

Дядя Саша провел ее к черному входу. Она уже хотела выйти, но в последний момент обернулась:

– На вас плакат не подействовал. Только на вас.

Он улыбнулся в ответ, жалкий и нелепый тип в очках. Серый шарфик смешно топорщился вокруг его шеи. Софья замешкалась в дверях, потом поспешно открыла сумочку и достала фотографию. В тусклом свете лампочки у служебного выхода она разглядела только два силуэта – незнакомка снова исчезла со снимка.

– Дядя Саша… Вы когда-нибудь видели этого человека, в костюме клоуна?

Он посмотрел на карточку и покачал головой.

– Нет, не припоминаю его. Но снимок любопытный. Я уже видел такие раньше. Похоже, это снято там?

– Где это – там?

– Придет время, и вы все узнаете сами.

– Скажите мне. Пожалуйста, я очень прошу. Я всю жизнь ищу это место.

– Я не могу, – он покачал головой.

Софья хлопнула дверью. Взбудораженную ночную улицу заливал свет фонарей. Где-то вдалеке все еще верещали сирены. Она вдруг остро, всем телом почувствовала, что не может вернуться сейчас домой. Что безупречная квартира отторгнет ее, выплюнет обратно, что она и дом сейчас несовместимы, как огонь и лед. Что теперь? За всю жизнь Софья так и не обзавелась ни одной подругой, к которой можно было бы завалиться вот так запросто переночевать, ничего не объясняя. Она побрела по улице, навстречу отражениям фонарей в лужах, навстречу слепящим глаза фарам, трещинам в асфальте, неоновым вывескам и чужой уютной жизни за окнами без штор.

* * *

– Ты одна?

Софья подняла глаза.

– Можно я присяду?

Она молча кивнула.

Вот уже добрый час она торчала в крохотной пиццерии и переводила взгляд с недоеденного куска пиццы на паршивую репродукцию с изображением Венеции. Бокал вина стоял нетронутым, она заказывала горячий чай с лимоном, пила его чашку за чашкой, не чувствовала ни тепла, ни вкуса, никак не могла согреться. Словно все это: и чай, и пицца, и дурацкая репродукция – отделено от нее прочной прозрачной стеной, и руки двигаются медленно, как будто вся она погружена в плотную вязкую массу. Она мучительно оглядывалась вокруг, искала, за что зацепиться взглядом, чтобы выбраться наружу из этого болота. Иногда перед глазами всплывала картинка: разбитые витрины, кровь на лице продавца, укоризненный взгляд дяди Саши – тогда она вздрагивала, зажмуривалась и пыталась вспомнить, как оживает в руках невидимый волшебный поток, как бежит по ладоням теплым ручейком, но в ответ вокруг нее лишь сжималось пространство. Сердце вело себя странно – то отдавалось в груди бешеным стуком, как колеса скорого поезда, то замирало так, что непонятно было, бьется ли оно вообще. Софье казалось, что на нее надели чужую, темную шкуру, которую мучительно хотелось сбросить, как гусеницу, ползущую по ноге, но она словно приросла к коже, мешала дышать, не давала думать, заслоняла свет и заглушала звук, пока весь мир не тонул в болезненном черном безмолвии. Перед глазами снова вставали стеклянные полки с жуками-телефонами, становились ослепительно-яркими, резали глаза с такой болью, что Софья боялась ослепнуть. Ей хотелось закричать.

Она вспоминала, что все еще сидит в кафе, сдерживала крик ужаса и с трудом открывала глаза. Таял, как первый снег, хрустальный блеск витрин, становились чужими воспоминания, она пугалась собственного равнодушия и опять, словно со сном боролась, искала что-нибудь, чтобы почувствовать реальность уплывающего в никуда мира.

А потом напротив нее сел он. Обычно Софья плохо переносила, когда с ней пытались познакомиться в автобусе или в кафе. Если ее пытались обнять или прикоснуться к плечу, она всегда вздрагивала и подавляла отвратительную мелкую дрожь. Ей казалось, что она – смачный кусок аппетитного, сладкого, темного от настоящего какао шоколадного торта. И каждый раз, когда она ощущала на себе жадный мужской взгляд, от нее будто откусывали кусок, вгрызались, оставляя слюни и размазывая шоколад по жирным губам. Она испуганно отворачивалась или натягивала шарф по самые уши.

На этот раз все было не так. Она смотрела на человека перед собой и не могла составить мнение о нем. Сколько ему лет? Тридцать, сорок? Ничем не примечательное лицо, не красавец, но и не урод, но что-то в нем цепляло. Взгляд? Да, пожалуй, взгляд круглых, как у совы, больших серых глаз. В нем не было жадного любопытства, только спокойное, но не безучастное внимание. Софья подалась вперед. Ей вдруг невыносимо, до боли захотелось кого-нибудь обнять. Восстановить теплую связь родных и надежных объятий, которую она потеряла где-то далеко в детстве. Вот так просто обнимать кого-то и чувствовать свою связь с миром, не-одиночество и не-зависимость, хрупкое равновесие между тем необъятным, что глубоко внутри, и тем безграничным, что снаружи.

Всего пару дней назад она была уверена, что обретает эту связь, каждый раз, когда садится за стол и берет в руки ножницы. Но сегодня все это казалось таким фальшивым… обманом. Как новогодние игрушки, которые ненастоящие, потому что не приносят радость.

– Можно взять тебя за руку? – мягко спросил он.

И ее ледяная ладонь легла в горячую руку. Черты его лица расплывались и таяли, словно не человек был перед ней, а только зеркало, в котором она видит саму себя – запутавшуюся, глупую маленькую девочку. Сейчас расплачется, как последняя дура. В этом дурацком кафе, перед незнакомым мужчиной. Не-зна-ко-мым. Или она где-то его уже видела?

Тепло ладони влекло к себе, разрушало прозрачную ватную пелену. Софья смотрела на себя со стороны, и ни грамма отторжения не было внутри нее, только желание принимать, хотелось открыться, остановить время и вот так сидеть, держать его за руку. Мир потихоньку прояснялся, стало легче двигаться и легче дышать.

Она поймала тоненькую ниточку страха – так не бывает, нельзя доверять вот так просто незнакомцу. Нельзя… и нельзя делать то, что она сделала сегодня в магазине. Перед глазами разом всплыли одно за другим события последних дней: серьезное лицо Знайки в диснеевском галстуке, Достоевский размазывает слезы по лицу, кассирша вытирает запекшуюся кровь с лица своего коллеги, воют где-то сирены, и дядя Саша смотрит укоризненно, как на ребенка, который грызет ногти.

– Посмотри на меня. – Незнакомец улыбнулся.

Он весь был одно чистое, яркое, бесконечное внимание. Софья чувствовала, что он готов слушать ее, не отвлекаясь даже на собственные мысли, готов воспринимать всю целиком, как она есть. И это было так удивительно, так не похоже на всех людей, с которыми она встречалась раньше. Она всегда улавливала оттенки настроений и как рассеивается поток внимания собеседника, который спрашивает, как дела, а сам думает, что ему надо купить хлеба и молока по дороге домой.

Совсем по-другому сейчас, когда он весь, целиком, принадлежит только ей, каждая мельчайшая крупица его внимания. Она хотела рассказать ему все, начиная с того вечера, когда она сделала открытку для Барракуды, или даже раньше, с первого дня в офисе, или еще раньше, но у нее было странное ощущение, что он и так все понимает. Вот так просто смотрит на нее, воспринимает и принимает. Не читает мысли, а понимает на еще более глубоком уровне, для которого нельзя найти слов.

Таяли, испарялись и улетучивались один за другим образы, и становилось легко, будто она была воздушным шаром и сбрасывала мешки с балластом. И вот уже хочется взлететь, оторваться от земли и оставить далеко позади неприятные воспоминания.

– Все, что с нами происходит, уже когда-то было, – произнес он и снова улыбнулся.

Софья еще раз посмотрела на бокал с вином – не тронут. Почему же так плывет голова, почему так хочется броситься в омут с головой, забыть про все на свете и пойти вместе с этим человеком – неважно куда: туда, куда он ее позовет.

– Пойдем?

Она покачала головой.

– Мне страшно.

– Тебе так только кажется.

По кончикам пальцев бежало тепло, и она поверила. Он увлек ее за собой. То ли это мужчина вел ее за собой за руку и усаживал в машину, то ли безгранично мощный поток тащил за собой, не оставляя ни секунды, ни вздоха для сомнений. И кружилась перед глазами сумасшедшая, буйная улица, потоки огней и чужие жизни за окнами без штор.

Он привез ее в гостиницу, маленькую и уютную. Когда они вышли из машины, Софья уже была уверена, что спит, свернувшись клубочком под пледом в своей мансарде, и все это ей просто снится. Волшебный сон про волшебного волшебника.

Софья чувствовала приятный холодок жесткого, накрахмаленного постельного белья и вдыхала гостиничный запах стирального порошка. Его мягкие ладони скользят по бедрам, она вздрагивает от прикосновения к обнаженному телу, закрывает глаза и проваливается в волшебный мир. Там, в том мире, она была бескрайним морем, она растекалась вширь и управляла волнами, как руками и ногами, она сама была каждой из миллионов беспечных волн. И повсюду, куда хватало взгляда, была только она – темно-синяя вода в белых барашках пены. Она смотрела наверх, туда, где был он – навис над ней бескрайним желтым небом, затянутым тучами.

В этом мире были только небо и море, море и небо, между ними – бесконечная пустота, ни чайки, ни ветра, а за тучами, высоко в небе, пряталось солнце. Они были недостижимы друг для друга – небо никогда не встречается с морем, даже на горизонте, а моря никогда не ласкает луч света. Она выныривала из своего видения на поверхность и слышала, как на улице снова воет сирена, словно преследует ее всю эту ночь. Она ощущала горячую влажность собственного тела и свернутое спиралью напряжение внутри него. Она ныряла обратно, и снова становилась синим морем, играла волнами, и отдавалась хмурому небу, и мысленно просила его открыться, показать хотя бы один крохотный, едва уловимый солнечный лучик. Напряжение нарастало, волновалось, металось море, чаще дышало небо, клубились в нетерпении тучи, и наконец-то в разрыве желто-серых исполинов мелькнуло солнце. Софья очнулась на миг, выгнула спину, со стоном выдохнула, поддаваясь мощной волне, охватившей тело, и тут же снова провалилась туда, где к синей поверхности моря прикоснулся вдруг сноп солнечных лучей, неожиданно мягких и неярких. Свет, который не режет глаз, только греет и освещает поверхность темного моря. Она ответила коротким штормом, волны закрутились маленькими безумными вихрями и разошлись во все стороны, оставляя за собой безмятежный штиль и нежно-голубую чистоту. Море с небом воссоединились, чтобы тут же расстаться и вернуться в небытие, откуда они родились совсем недавно. И сразу проявилась, проступила перед глазами комната, смутные тени, мятые простыни, горячее мужское тело рядом, прерывистое дыхание, легкий запах пота. Софья закрыла глаза и вслед за волшебным миром провалилась в долгожданное небытие. Но за миг до этого успела услышать шепот:

– Альбом. Он сейчас нужен тебе как воздух.

Она проснулась от телефонного звонка. Огляделась вокруг, сперва долго не могла понять, где находится. Наконец, обнаружила на столике телефон, выбралась из постели и сняла трубку. Приятный женский голос предупредил, что пора освободить номер или заплатить еще за одни сутки.

– Конечно-конечно, я сейчас освобожу, – сонным голосом пробормотала Софья. – Еще пятнадцать минут, хорошо?

Она отодвинула штору и выглянула из окна. Сквозь плотные тучи пробивались слабые лучи солнца, робко заглядывали в чистенькую комнатку. Часы на здании старого универмага напротив показывали половину одиннадцатого. Гостиница в самом центре города, наверное, недешевая. Было ли вчерашнее сумасшествие или не было? Постель выглядела так, будто над ней пронесся шторм. Кольнула в бок неприятная мысль: скоро предстоит явиться родителям на глаза.

Софья приняла душ в маленькой уютной ванной. Она ощущала потоки воды так остро, будто каждая клеточка тела стала чувствительнее, а внутри росло удивление, словно это был первый душ в ее жизни. Она тщательно вытерлась пушистым полотенцем и высушила волосы феном, ловила кожей теплый искусственный ветер. Потом собрала разбросанную по комнате одежду и только тут заметила на столике, рядом с ключами, черный конверт. Сверху лежал листок из гостиничного блокнота с надписью: «С добрым утром!» Она приоткрыла конверт. Что это, дежавю? Все, что с нами происходит, уже когда-то было.

На вешалке висел красочный пакет с надписью: «Все для скрапбукинга». Она заглянула внутрь – вот папка на кольцах, для альбома и… такой же черный конверт! Так, значит, господин директор и ее случайный вчерашний любовник – один и тот же человек? Или не случайный?

Но раздумывать уже не было времени. Она закинула второй конверт в тот же пакет и хлопнула дверью номера.

На ресепшн дежурила симпатичная рыжая девушка.

– Доброе утро! К сожалению, завтрак уже закончился.

– Вы не знаете, мой… спутник давно ушел? – Софья протянула ей ключи.

– Да, давно, в самом начале моей смены, что-то около семи утра. Минуточку, я проверю телефонный счет.

– Он часто тут бывает? – спросила Софья.

– Извините, я работаю тут всего неделю. У вас все в порядке, звонков нет, номер полностью оплачен. Спасибо и приезжайте к нам еще!

– До свидания, – пробормотала Софья и толкнула дверь на улицу.

Солнце наконец-то пробило себе дорогу к осенней земле. Повсюду ручьями текла вода и слышалась звонкая капель, как весной. Воскресным утром люди улыбались друг другу, шутили, мамочки катили коляски, старушки выгуливали мохнатых болонок. Шлепали по лужам карапузы в резиновых сапогах, блестели отмытые дождем желтые и красные кленовые листья, весело сигналили автомобили, и нигде не было слышно сирен. Мир был невообразимо реален, полная противоположность тому сюрреалистическому сну, в котором она побывала вчера, выкрашен совсем другими красками. Каждая деталь впечатывалась в сознание ярким фотоснимком: яркий оранжевый лист приклеился к объявлению «Сниму комнату», будто искал себе жилье на зиму, кусок пенопласта плыл по ручью отважно, словно маленький корабль, облако свернулось уютно, как сытый кот. Запах сырых листьев врезался в сознание, отпечатывая в нем всю осень сразу, вместе с ее невесомой грустью и красотой. Софья вдохнула полной грудью и улыбнулась.

Но тут же под ложечкой проснулся легкий холодок. Сейчас придется вернуться домой. Софья догнала троллейбус на остановке и запрыгнула внутрь. Мелкая дрожь старой рогатой развалюхи передавалась ей так, что кончики пальцев, кажется, звенели, но она с удивлением понимала, что не так уж и боится. Очень хотелось есть. Мама, наверное, пожарила сегодня на завтрак гренки с сыром. Или блинчики с вареньем.

Звонить в дверь не пришлось, ее увидели из окна. Первое, что она услышала с порога, был голос диктора из телевизора:

– Три человека остаются в больнице, около двадцати получили легкие травмы и после оказания первой помощи были отправлены домой после дикой рекламной акции, устроенной компанией «Афросеть» в главном торговом центре города. Руководство компании отрицает свою причастность к акции и заявляет, что это была самодеятельность дирекции «Дворца связи»…

В нос ударил запах корвалола. Мама выглядела все так же безупречно, в мягком домашнем костюме, с уложенной прической, и только глаза, измученные и опухшие, говорили о бессонной ночи. Она смотрела на Софью и словно не верила своим глазам. Потом наклонилась и протянула ей тапочки. Софья скользнула в привычную домашнюю мягкость и молча обняла мать.

– Господи, девочка моя. С тобой все в порядке?

– Да, все хорошо.

– Отец всю ночь звонил по милициям и больницам. Эта история в торговом центре… Почему ты не позвонила?

– Так получилось. Как он?

– Держится молодцом, – улыбнулась мама. – Пошел вздремнуть. Ночью приезжал дядя Толя, делал ему уколы.

Софья проглотила слезы. В тот раз, когда она попыталась уйти из дома, были дежурства в больнице, посеревшее мамино лицо, реабилитация, санатории и обещания, что она будет жить с родителями, пока не станет «нормальным взрослым человеком», и страшный ледяной кабинет Аркадия Петровича. Не надо было тогда вообще пускать отца в свое жилище, надо было придумать какую-то отговорку. Она до сих пор с грустью вспоминала крохотную квартирку-мастерскую, которую снимала у одного художника. Ей было хорошо и уютно среди ярких стен, разрисованных причудливыми цветами, яркими динозаврами, фантастическими чудищами и пухлыми обнаженными ангелами. Мебели в комнате почти не было, и Софья на первое время решила обойтись спальным мешком. Она устроила себе уголок для любимого хобби прямо на полу, а на единственном низеньком столике ела, сидя по-турецки, как на Востоке, и частенько забывала убрать с него посуду. Отец, наверное, тогда решил, что это наркоманский притон или что-то вроде того, ему сразу же стало плохо.

– Вот что, – мама понизила голос. – Скажем ему, что ты осталась ночевать у подруги, отправила смс-ку, а она почему-то не пришла.

Софья вопросительно посмотрела на мать. Та поджала губы:

– Я не хочу знать, где ты была и что делала.

Отец разглядывал Софью так долго, будто пытался понять, его это дочь, или ее подменили. Она хотела извиниться, но губы отказывались ее слушаться, а где-то в глубине горла копились слезы. Софья не подпускала их к глазам и только отчаянно хлюпала носом. Она привычно сжалась и мысленно возвела вокруг себя скорлупу, ожидая удара, но его не последовало.

– Иди, позавтракай, – в конце концов сказал он.

На столе стояли еще горячие гренки с сыром. Софья вцепилась зубами в ароматный хрустящий кусок, будто в жизни ничего вкуснее не ела. По животу растекалось приятное тепло, какое бывает только от родной маминой еды. Мама сидела напротив и улыбалась, осторожно промокая кружевным платком уголки глаз.

– Я сам не знаю, почему, – пробасил сзади отец. – Но я не буду тебя ругать. Мне кажется, ты уже сама сделала все нужные выводы.

Софья искренне улыбнулась ему, впервые за долгое время. Что за чудеса сегодня происходят? Она вдруг заметила, что отец постарел. Больше седины стало в висках, и лысина уже заползла далеко на затылок. А на подоконнике, среди подогнанных к дизайну строгих цветочных горшков появилась нелепая гнутая вазочка из радужного стекла. И как она раньше ее не видела?

– Мам, обожаю твои гренки, – сказала Софья. – Они просто лучшие в мире.

Она не обратила внимания, как удивленно переглянулись мать с отцом.

После завтрака Софья поднялась к себе. Переоделась в домашнюю футболку и шорты, достала черный конверт, потянула за кончик визитку-открытку. Золотые буквы, черный бархат, пестрые облака из настоящих перьев, воздушных и чуть желтоватых. Приятный мятный холодок, будто взяла в рот освежающую конфету.

«Эмиль Магрин» – так звали главного волшебника по открыткам. Ниже совсем маленькими буквами подписано: «Куратор». Ни телефона, ни адреса, ни электронной почты. Только взлохмаченные облака. Она погладила перо и почувствовала, как затягивает карточка, как кружится голова и втягивает ее в разрыв облаков, как зазевавшееся солнце. «Альбом, – всплыл в голове шепот. – Он сейчас нужен тебе как воздух».

«Для сохранения покоя в семье можно позволить себе маленькую ложь. Даже если ребенок сбежал из дома, он ни в коем случае не должен бояться вернуться», – аккуратно выводила этажом ниже подтянутая женщина в домашнем костюме.

Глава V

С таким же успехом можно было заниматься сексом по книжке. Руки сюда, ноги туда, прижмите губы к соску и чередуйте интенсивные движения с мягким поглаживанием. Нарезаем макетным ножом аккуратные прямоугольники, приклеиваем узкие полоски клеевой лентой и даем каждому слою просохнуть. Инга смяла кусок картона, с трудом отодрала от пальцев куски двустороннего скотча и зашвырнула смятый комок в урну.

На столе аккуратно, как в операционной, были разложены инструменты и материалы. Над столом, на кнопках, Инга прикрепила распечатки мастер-классов из Интернета. Она натянула тонкие резиновые медицинские перчатки, чтобы не оставлять отпечатков на яркой фольге и чтобы не испортить клеем маникюр.

Казалось бы – чего проще – возьми да сделай простенькую открытку. Никогда она раньше не замечала, что у нее такие толстые пальцы. Вроде бы отлично приспособлены, чтобы лепить пирожки или вязать салфетки, но воевать с крошечными кусочками бумаги не хватало никакого терпения. Кисти рук заболели с непривычки, и шею заломило. В композиции она тоже оказалась не сильна, картинки, складываясь, выходили похожими на детские поделки, и в них не было ничего общего с изысканной прелестью работ пропавшей Розы. А что, если плюнуть на все эти материалы, взять простой кусок бархата, приклеить на картон, а сверху – засохшую розу из букета на трюмо…

– Павлуша – кр-р-расавчик! – прервал ее размышления попугай. – Кр-расавчик!

Инга засыпала ему корм, почистила клетку, налила воды и вернулась к столу. Так как же прилепить эти чертовы прямоугольники?! Кристофоро Коломбо, у нее руки просто не тем концом вставлены. Еще ни одно дело в жизни не получалось у нее так из рук вон плохо, как этот проклятый скрапбукинг. Неужели это – и вправду единственный способ достать Магрина, главного по открыткам? А поговорить с ним нужно во что бы то ни стало. В жизни родителей открылась неизвестная для нее страница, к которой невыносимо хотелось прикоснуться. Как если бы вдруг ее предки оказались королевских кровей, и появилась возможность посетить родовой замок. Хотя теперь, после студенческого альбома, она уже была готова к любым сюрпризам. Но не это главное. «Они могут быть живы, они наверняка живы, но где они?» – эта мысль постоянно пульсировала на заднем фоне, как тихая волнительная музыка, будоражила изнутри, не позволяла отдаваться целиком ни одному делу.

Полночи Инга провела, не вылезая из Интернета. Фамилия Магрин нашлась в первой же поисковой строчке, и какой! Ни много ни мало, «Патриарх русской почтовой открытки»! Однако Спиридон Николаевич Магрин умер еще в конце семидесятых, передав свою коллекцию открыток в музеи Санкт-Петербурга. А собрал он их почти семьсот тысяч! Инга в страшном сне не могла представить себе столько открыток. Где он, интересно знать, складывал их, и как на все это смотрела его жена? К большому сожалению Инги, нигде не говорилось, что Спиридон Николаевич собирал самодельные открытки, везде речь шла об обычных почтовых открытках. Он написал несколько книг о своем увлечении, но вышли они в советские времена, и раздобыть их можно было разве что у букинистов и коллекционеров, и весьма недешево. Инга набрала «Магрин» и «скрапбукинг», потом «Магрин» и «куратор», но поисковая система не выдала ни одного результата. У Магрина-старшего осталась жена, сейчас, должно быть, совсем древняя старушка, о детях в Интернете ничего сказано не было. А кто же тогда господин их любимый директор? Сын? Внук? Правнук? Внучатый племянник? Или тот Магрин к этому вообще никакого отношения не имеет? Она нашла «ИП Магрин» в городском справочнике организаций, но по указанному номеру механический голос отвечал: «Набранный вами номер не существует». Зато нашлись имя-отчество: Магрин Эмиль Евгеньевич. Поискала по базе мобильный телефон, номер нашелся, но все тот же механический голос сообщал: «Абонент временно недоступен или находится вне зоны действия сети». Значит, остается единственный вариант – сделать эту чертову открытку!

Два часа она безуспешно воевала с бумагой и маркерами, но показать результат ей было бы стыдно даже на уроке труда в третьем классе. Потом она хлопнула себя ладонью по голове и сгребла ворох разноцветного барахла со стола обратно в пакет. Конечно же, в Интернете нашлось городское сообщество любителей скрапбукинга, и, несмотря на поздний час, Инга быстро договорилась приобрести две открытки уже завтра утром по сходной цене и неподалеку от дома. Лавку Магрина «сообщницы» знали прекрасно, но, как и следовало ожидать, с директором никто знаком лично не был. Зато все прекрасно знали дядю Сашу и время от времени прикармливали его домашними пирожками. Естественно, ни о каких магических странностях в среде сообщества не было сказано ни слова. Инга поразилась, как много взрослых женщин увлечены этим идиотским занятием и с воодушевлением обсуждают какие-то листики, колечки, цветные пуговки, ленточки и прочую ерундистику.

Потом Инга с головой погрузилась в чтение и узнала уйму разных любопытных, но бесполезных вещей про скрапбукинг. Одни считали, что скрап родился в уютных гостиных богатых барышень конца девятнадцатого века, другие полагали, что родоначальник скрапа – дембельский альбом, третьи рассказывали, что первым скрапбукером был Марк Твен, правда, во всех эти историях речь шла об альбомах с картинками и фотографиями. С открытками ручной работы дело обстояло еще хуже, потому что они брали свое начало еще в Древнем Китае. В Европе они стали популярными в середине девятнадцатого века, а почти весь двадцатый век люди довольствовались стандартными типографскими открытками. И только в самом его конце, в восьмидесятых, самодельные открытки снова стали популярными. Интересно, а вот эти альбомы и открытки с оживающими воспоминаниями, их кто и когда придумал? И узнает ли она когда-нибудь об этом?

Спать Инга легла в четвертом часу утра, когда щелка между слипающимися веками стала такой узенькой, что разглядеть экран было уже невозможно. А в девять ноль-ноль пронзительной трелью разорвал сон будильник.

– Дуррра! – заверещал Павлуша, который терпеть не мог будильник.

Инга быстро собралась, даже не позавтракала. Через полчаса она уже держала в руках готовые открытки. Ничего себе цена – триста рублей за кусок картона! Нет, открытки, на чей-то вкус, может быть, и симпатичные, но все эти умильно-романтические рюшечки с бантиками Инге никогда не нравились. Что-то в них было из детства, от тех причесанных девочек в платьицах, которые наряжали кукол, пока Инга мастерила лук со стрелами и рисовала себе маминой помадой индейскую раскраску на лице. Но, конечно, они все равно были на порядок лучше тех жалких поделок, что выходили у Инги. По крайней мере не стыдно показать.

Инга поблагодарила авторшу открыток и помчалась в магазин. Пробегая второй этаж, удивилась: а что это стало с «Дворцом связи»? Витрины разбиты, на полу – настоящая помойка, все вокруг оцеплено ленточкой, еще и милиционер дежурит. Ограбили, что ли?

Дядя Саша сидел за прилавком и кутался в шарф, как будто и пяти минут не прошло, как она его оставила.

– А, милая барышня! Неужели сделали открытку?

– Две, – гордо сообщила Инга и выложила свои приобретения.

И не покраснела. Врать нехорошо, но если очень хочется, то можно. Он мельком бросил на них взгляд, хмыкнул себе в шарф и сказал:

– Красиво. Очень даже. Прямо не ожидал от вас.

Она просияла. Ну вот, доберется она скоро до господина их любимого директора! И тогда наверняка… нет, лучше ничего не загадывать.

– Но не пойдет, – продолжил дядя Саша. – Для нашего любимого директора – не пойдет! Можете своему молодому человеку подарить.

– Но почему? – Инга надула щеки. – Вы же сами сказали, красиво!

– Во-первых, – вздохнул дядя Саша. – Ножницы. Я же просил вас пользоваться ножницами с бабочками. Во-вторых, и это самое главное, жизни в них нет. Они мертвые.

– Как это – мертвые? – удивилась Инга.

– Милая барышня, вы же прекрасно знаете, о чем я говорю, иначе не пришли бы сюда вчера.

– И как же я должна сделать их живыми?

– Этого я вам сказать не могу, – он развел руками. – И не смог бы, даже если бы захотел.

Ну вот, здрасьте жопа новый год. И какой тогда во всем этом был смысл? Он что, нарочно над ней издевается? По всей видимости, лицо ее было очень выразительным, потому что дядя Саша мягко улыбнулся и начал объяснять:

– Вы совершенно точно так никогда и не узнаете, можете ли создавать живые открытки, пока не возьмете в руки ножницы с бабочками.

– А может, я вам заплачу, и вы мне дадите телефончик или адресок вашего господина директора?

– Он просто не будет с вами разговаривать, – пожал плечами дядя Саша. – К тому же мне совсем не нужны ваши деньги.

Он тяжело вздохнул, отчего стал еще больше похож на ослика Иа, и добавил:

– Кстати, советую вам поторопиться. Насколько мне известно, послезавтра наш любимый господин директор собирается в командировку, на выставку.

– Я сегодня еще приду! – твердо сказала Инга, забрала свои открытки и развернулась, стукнув каблуками.

Она бежала по улице, залитой солнечным светом, а люди вокруг радовались редкому теплому деньку, который вдруг подарила проказница-осень, и никуда не спешили. Ингу раздражали медленно бредущие парочки и мамочки с колясками, их приходилось обгонять, одновременно огибать лужи, и это отвлекало ее, мешало сосредоточиться. Интересно, что труднее – уломать тетю Марту одолжить эти чертовы ножницы или Дину Львовну? Первая просто сумасшедшая, а для второй – это память о матери. С другой стороны, можно пойти к Дине Львовне, вроде бы женщина она адекватная, и попросить ее что-то вырезать прямо там. М-да, и как на это должен реагировать нормальный человек? Психиатрическую бригаду с милицией вместе не вызовет? И вообще, ну откуда, откуда этот старый хрен может знать, какими именно ножницами она пользовалась? Вот ведь вредный, а, ну неужели ему трудно телефон сказать?

Если мама сама сделала альбом и эту открытку с каруселью, значит, у нее тоже должны быть такие ножницы? Или она взяла их с собой в Ниццу?

Инга снова устроила обыск в квартире родителей. Проклинала залежи книг в кабинете отца, чихала от пыли, находила с детства забытые вещицы, хмурилась и прятала их обратно, перевернула все вверх дном. Телевизор тихо бубнил что-то о приближении выборов и повышении цен на молочные продукты. Ингу отвлекла фраза диктора:

– А сейчас вернемся к вчерашнему происшествию во «Дворце связи».

Она бросила большую коробку с принадлежностями для рукоделия и присела к телевизору.

– Нам удалось получить запись с камер наблюдения охраны, – продолжала диктор.

Инга вгляделась в экран. В самом деле, эту акцию организаторы как-то не продумали. Что это за дурацкий плакат такой, с огромными буквами: «Дают – бери! Чем ты хуже других?» Под ним жалась к стене бледная девушка. Надо же, это ведь ее видела вчера Инга возле входа! Странная девица, стоит под плакатом и смотрит и не ломится в толпу.

– Директор «Дворца связи» так же, как и руководство «Афросети», отрицает свою причастность к этой беспрецедентной акции. Продавцы, двое из которых до сих пор находятся в больнице, рассказывают, что к ним подошла девушка с рекламным буклетом, и тогда они вспомнили, что должны были в тот день устроить рекламную акцию.

У Инги екнуло сердце. А что, если эта девица… интересно, можно сделать открытку с фальшивыми воспоминаниями? Но зачем? Хотя мало ли, может, конкуренты заказали. Нет, так Инга окончательно сойдет с ума, везде будут мерещиться тайные козни скрапбукеров. Интересно, листовки для голосования им никто не заказывает? Если бы «живые» открытки можно было тиражировать типографским способом, этот мир точно сошел бы с ума.

Кстати! Страницы в альбоме родителей и открытка с Розой, они все хранили воспоминания. Может быть, это имел в виду дядя Саша, когда говорил о «живых» открытках? Значит, ей нужно сохранить что-то памятное, что происходит сейчас… ну вот хотя бы с попугаем дома поговорить! Найти где-нибудь картинку с попугаем или хотя бы сфотографировать Павлика да распечатать.

К обеду Инга вернулась домой. Снова вытряхнула все скрапбукерское барахло из пакета на стол. Посмотрела на часы и покачала головой: ни черта она не успеет. Достала купленные открытки. Вот с этой зеленой можно аккуратно отодрать корзинку с цветами и приклеить фотографию попугая. Она достала фотоаппарат и приоткрыла дверцу:

– Павлик, хочешь полетать?

– Пррелесть, – откликнулся тот, выпорхнул из клетки и приземлился на спинку дивана. – Павлик – прелесть!

Инга щелкнула его несколько раз, пересадила на палец и запустила обратно в клетку.

– Дуррра, – обиделся попугай.

– Ладно тебе, потом полетаешь.

Наспех она распечатала на всякий случай три фотографии. Лезвием осторожно отделила от открытки корзинку. Все вместе сложила в пластиковую папку. Рука потянулась к просторной пестрой сумке, в которой Инга обычно носила документы.

– Непрррилично! – сообщил Павлик.

В самом деле, для осеннего пальто эта сумка не подходила. Слишком фривольная и яркая, для жаркого лета – самое то, но не для хмурой осени. Инга отложила сумку и закинула папку в пакет. Первым делом она помчалась к тете Марте. Долго жала кнопку звонка, но никто не отзывался. Не иначе как сумасшедшая тетка кормит голубей где-нибудь в парке или на площади, поди-ка найди ее, а время уже – третий час.

Дина Львовна открыла сразу же, и тут же Инга поняла, что с тетей Мартой они все-таки пообщались.

– Извините, девушка, мне сейчас некогда.

– Я вас умоляю – это вопрос жизни и смерти.

«Дио мио, как глупо и пафосно это звучит», – подумала про себя Инга, а вслух продолжила:

– Мне очень нужно вырезать фотографию попугая. Прямо сейчас, вот, – она достала картинку из папки.

К щекам прилила краска. Да, просьба идиотская. Ну а что, могут у нее быть маленькие странности? По крайней мере она не пропадает из дома в одной ночнушке.

– Вы пришли ко мне одолжить ножницы? У вас что, своих нет?

– Нет, у меня есть, но мне нужны именно ваши. Те самые, с бронзовыми бабочками.

– Здесь недалеко универмаг, посмотрите, может быть, там продают что-то похожее.

– Таких ножниц нигде больше не продают.

Кстати, в самом деле, надо будет перерыть Интернет-аукционы и сайты с частными объявлениями, может быть, кто-то все же продает такие ножницы, они могут еще понадобиться.

Дина Львовна смотрела на Ингу так, как будто та пришла отобрать у нее единственного ребенка.

– Я не могу вам их дать.

– Я просто вырежу картинку. Прямо сейчас, при вас.

– Нет. Извините, – она уже прикрыла дверь, Инга привычным движением вставила в щель носок ботинка.

– Вы когда-нибудь пробовали сами сделать открытку? Как вы думаете, ваша мать еще может быть жива? Вы пробовали искать ее?

– У моей мамы, царствие ей небесное, не все в порядке было с головой. Но ее вещи мне дороги как память. Забудьте мой адрес, девушка. Мне и в первый раз не нужно было вас пускать.

Инга посмотрела Дине Львовне в глаза и убрала ботинок. Дверь захлопнулась. Она пнула ногой ступеньку и неохотно побрела вниз. Словно ледяной водой облили, а она ведь не хотела ничего плохого. Жалко ей, что ли, человеку дать пять минут подержать в руках ножницы? Какая она… холодная, пупырчатая, противная, как старая жаба. И взгляд лягушачий – ничего не выражает. Где тот огонь, что был в ее матери, где живая цветочная поляна? Все исчезло вместе с Розой? Или все это – просто временное помешательство, вызванное одним-единственным желанием: чтобы родители были ЖИВЫ.

Дома Инга снова достала все три открытки – с Розой, с позолоченными часами и с каруселью. Вздохнула. Уже почти четыре часа, день пропал зря.

– Брось ерунду! – заявил Павлик.

– Эх… – сказала она вслух. – Ну и что теперь делать?

А может, черт с ним, с Магриным этим? Инга достала открытку из сумочки, некоторое время разглядывала ее, а потом набрала полную грудь воздуха и крутанула диск с каруселью. Ничего. Она никогда не угадает, что означает эта открытка! Она прошлась по прихожей и со злостью пнула пеструю сумку, что так некстати валялась посреди дороги. Дио мио! Больно же! Что там такое твердое? Инга подняла сумку и перевернула вверх ногами. Из кармана со звоном выпали ножницы, массивные, старинные, с бронзовыми ручками и украшениями в виде крохотных бабочек.

– Кристофоро Коломбо, – пробормотала Инга и потерла ушибленную ногу.

Точно, мама недавно брала эту сумку, она же сама просила отремонтировать карман, а у мамы это всегда получалось гораздо лучше. Она забыла их там случайно? Или заранее предполагала – что-то может случиться, и оставила специально? Ладно, об этом можно подумать потом. Выглядят они… бррр, в руки взять неприятно – потертые, в каких-то пятнах. Инга брезгливо вымыла ручки средством для мытья посуды и вытерла полотенцем.

Она достала фотографию, вырезала мутноватое изображение попугая и с третьей попытки прилепила его скотчем на изуродованную открытку. Страшновато выглядит, зато все как полагается – с ножницами, а может быть, и с воспоминанием.

Заверещал дверной звонок, Инга вздрогнула и пошла открывать с открыткой в руке, не желая расставаться с ней ни на секунду. Неужели опять этот рыжий хмырь-тараканище? К счастью, за дверью оказался Алик. Она совсем забыла, что ждала его к вечеру. Алик вручил ей пухлый пакет из супермаркета и элегантный маленький букетик.

– Ты меня извинишь, я отлучусь на полчаса? Потом вернусь и что-нибудь тебе вкусненькое приготовлю, ладушки? – сказала она.

– Ну вот. Я, видите ли, бросаю жену и детей в боулинге, мчусь к тебе, а ты…

– Мне правда очень, очень надо. Расскажу потом. Может быть.

Она поставила пакет прямо в прихожей, букет бросила на тумбочку.

– Что это у тебя? Открытка?

– Ага, мне ее надо срочненько отвезти.

– С ума вы все посходили с этими открытками! Погляди, что мне сегодня подложили в корпоративную почту. Специально тебе принес, раз уж ты так фанатеешь от самодельных открыток.

Он достал из кармана куртки и протянул ей карточку.

У Инги екнуло сердце. Было что-то общее в альбоме родителей, открытке с Розой и вот этой, новой, – что-то едва уловимо родное, как у сестер с большой разницей в возрасте. Карточку Алика она не назвала бы красивой, купленные утром открытки были гораздо интереснее. Но она завораживала грубой простотой: бабочка с двумя крыльями, одно – пестрое, мягкое и бархатное, хотелось его погладить, а другое – из обычной бумаги, но расчерченное золотым узором.

– Я ее тоже возьму!

Улицы окрасились вечерними тенями, в окнах нарисовались розовые отблески заката. Все те же пары и мамочки с колясками все так же неторопливо прогуливались, болтали о чем-то, а Инга снова неслась между ними к торговому центру, лавировала в праздном потоке, сжимая пакет с открытками. Какую из них вручить? Свою – насчет которой она сильно сомневается, что открытка «живая»? Или эту, новую? Но если ее оставить себе и прочесть по-настоящему, может быть, она узнает, кто ее автор? Неужели где-то рядом ходит V. S. скрапбукер, настоящий, никуда не пропавший и не сумасшедший, человек, с которым можно поговорить? Мысли крутились, как барабан вокруг белки, она и сама не заметила, как взлетела вверх по лестнице и уже стояла у прилавка.

– Ну, барышня, у вас последний шанс. Я сегодня заканчиваю пораньше, – улыбнулся дядя Саша.

Инга опустила руку в пакет и вынула обе открытки. Положила их на прилавок перед дядей Сашей и молча посмотрела на него.

Он покачал головой.

– Вы далеко пойдете. И какую из них вы хотите отдать?

– А какая лучше? – схитрила она.

– Шанс у вас только один. Господин наш любимый директор посмотрит только одну и больше времени тратить не будет.

Инга пододвинула к нему открытку с бабочкой.

– Вы уверены? – Дядя Саша хитро сощурился.

Кто бы ни был неизвестным автором открытки, но Магрин здесь, похоже, главный.

– Да, – она кивнула.

– Тогда приходите завтра утром.

Когда Инга уходила, ей показалось, что дядя Саша тяжело вздыхает и что-то тихо бормочет про себя. Ослик Иа, ну чистый ослик Иа. И тут же впилась острой иглой запоздалая мысль: вот балбеска, надо было сначала попробовать прочесть открытку, а не бежать ее сразу же отдавать! Запереться, на худой конец, в кабинке общественного туалета и попытаться. Поздно теперь думать.

Интересно, она сможет сегодня заснуть? И, кстати, она же с утра ничего не ела, уже живот подводит, пора обедать. Хорошо бы Алик остался подольше, тогда ожидание не будет таким невыносимым.

* * *

Алик ушел и оставил после себя бокал из-под вина, грязную тарелку, смятые простыни и звенящую пустоту внутри. Она все расспрашивала его каждые пять минут, кто мог прислать ему ту открытку с бабочкой, а он поначалу смеялся, потом раздражался, и, в конце концов, они поссорились. Инга включила погромче телевизор, но лица на экране расплывались, голоса превращались в ровный шум. Тогда она взяла со столика журнал, попыталась листать. Скучный, картинки мелькают перед глазами, ни на одной не хочется остановиться. Выключила телевизор, поставила запись любимой оперы «Паяцы».

И снова, как все последние вечера, Инга принялась перебирать открытки. Вот лежат они перед ней в ряд: с каруселью, с подружкой Розой, с позолоченными часами (она так и не поняла ее секрет) и обгоревший альбом с фотографиями, а рядышком – ее собственное творение со страшноватым попугаем и работа скрапбукерши из Интернета. Смотрит Инга на них и ясно понимает: в этих первых трех в альбоме и в той, что отдала дяде Саше, что-то такое есть, чего нет в последних двух. Но что именно? Вот ведь в чем загадка! И так мучительно захотелось разгадать ее, что мучившая ее беспрерывно последние дни мысль «а живы ли они» отступила на второй план, и попутно родилось смутное чувство вины.

Инга снова погладила позолоченные часы, осторожно, едва притрагиваясь. На пальцах осталась золотистая пудра. Часы с римскими цифрами и ажурными стрелками на размытом желто-золотом фоне, птичка в клетке, пара засохших лепестков, белое кружевное крылышко, простая пуговка. Почему же так хочется рассматривать эту открытку и не расставаться с ней, как ребенок не расстается с любимой игрушкой? До открытки с Розой она старалась не дотрагиваться лишний раз. Самая загадочная и самая страшная открытка – присланная мамой из Ниццы. Карусель прочная, из твердого картона, картинки – ламинированные, словно открытка рассчитана на частое использование, как детская игра. Крутанешь, и каждый раз замирает колесо на одном месте. Вот сейчас в море – пароходик, а сверху, где солнце, – воздушный шар. Все, как и должно быть по логике вещей. И сколько Инга ни крутит карусель, замирает она в одной позиции. Инга попробовала нарочно остановить напротив моря ракету, но карусель медленно прокрутилась, будто по инерции, и в бархатном море снова «плавал» пароход.

Она принялась листать альбом, осторожно переворачивала обгорелые страницы и отряхивала черную пыль с пальцев. Каждую страницу она уже знала наизусть и даже помнила те первые несколько страниц, что безвозвратно сгорели. Инга много раз изучала их на ощупь пальцами, как слепая, вдыхала запах горелой бумаги, пробовала лизнуть разок фотографию. Иногда ей казалось, что голова начинает кружиться, и тогда она закрывала глаза и ждала волшебного погружения, но минута шла за минутой, и ничего не происходило. Толстые картонные листы, один ложится на другой. Стоп! А вот этот, в серединке, вроде бы толще, чем другие?

– Дур-р-ра! – заорал попугай.

Инга вздрогнула, поднялась и накинула на клетку покрывало:

– Поспи, сам дурак.

Она осмотрела края листа со всех трех сторон. Сверху в толщине листа просматривалась крохотная щелочка. Инга достала из сумочки маникюрную пилку, вставила внутрь и осторожно повернула. Лист распался на две половинки. Гладкие страницы были покрыты повторяющимися рисунками из множества разноцветных пересекающихся треугольников, аж в глазах зарябило. Между страницами лежала открытка обратной стороной вверх с отпечатанной на машинке надписью: «Все, что с нами происходит, уже когда-то было». То же самое написано на маминой открытке с каруселью.

Инга перевернула открытку. На беспросветно-черном фоне красовалась связка разноцветных шариков, пушистых и слегка взлохмаченных. Она погладила голубой, потом розовый, а за ним нежно-желтый. На ощупь они оказались неожиданно гладкими. Инге почудился запах леденцов, и снова навернулись слезы на глаза. На день рождения папа всегда дарил ей воздушные шарики всех цветов радуги и коробку монпансье, даже когда ей стукнуло шестнадцать. Она потом гадала на желание: какой шарик сдуется первым, а какой – последним, а пустые коробки собирала, у нее была уже целая коллекция. Если бы сейчас рядом был отец, если бы только увидеть его родное и усталое лицо, а он поправил бы очки, обнял ее за плечи, и все бы сразу стало просто и понятно. Инга поддалась смутному желанию и прижалась к шарикам щекой. Тут же закружилась голова, подхватил ее сумасшедший поток, помчал так быстро, что желудок подпрыгнул к горлу, и на мгновение подступила тошнота. Она зажмурилась, а когда открыла глаза, обнаружила, что стоит посреди улицы.

Улицу она сразу узнала – Большая Торговая (бывшая «Ленина»), местечковый «арбат», единственная в городе пешеходная улица, где обычно собирались художники, торговцы сувенирами, уличные артисты, стояли ларьки с блинчиками и картошкой, цветочные киоски. И все было так живо, так реально – отражения облаков в лужах, и сырой запах осени, и многоголосый гомон, чей-то смех, звук разбитой бутылки, яркие пятна картин, вдавленные в серое полотно осеннего города, – что Инга поначалу не поняла, что с ней произошло. Голова слегка кружилась. Может быть, она потеряла сознание на улице, а теперь очнулась? Она оглядела себя со всех сторон – нет, не похоже, чтобы она падала, иначе бы обязательно испачкалась. Ущипнула себя за кончик уха – больно! Хе, больно, и что? Это означает, что она на улице или что она – в открытке?

– Привет! – услышала она сзади хрипловатый голос и обернулась.

На нее пялился невысокий худенький мужичок в костюме клоуна, в дурацком нелепом пиджаке в горошек, с нарисованной улыбкой. Это он к ней обращается? Не может быть. Она отвернулась.

– Привет! – Теперь уже клоун стоял перед ней. – Ты что, не слышишь меня? Что ты здесь делаешь? Как ты сюда попала? Кто тебя пустил?

Инга с детства терпеть не могла клоунов и никогда не могла понять, почему зрители так ухохатываются над нелепыми раскрашенными придурками. А этот вблизи оказался еще противнее, чем на первый взгляд. Грим на лице слегка подтек, сквозь него проступала заметная щетина, из-под шляпы торчали сальные, немытые волосы, да и сама шляпа была дикой расцветки – половина ядовито-зеленая, половина – ярко-розовая, как офисные маркеры. Из всех возможных сочетаний цветов розовый с зеленым Инга считала самым отвратительным. На ногах у него были таких же цветов огромные кеды – один зеленый, другой розовый, а грязные шнурки, похоже, были когда-то желтыми. Вдобавок ко всему от клоуна ощутимо разило потом.

– А вы кто? – Она выставила вперед ногу и сложила на груди руки.

Инга никогда не умела отвечать на хамство хамством, и сказать незнакомому взрослому человеку «ты» не могла, даже если этот человек – вонючий клоун.

– Я – хранитель альбома. Я тут главный, – ворчливо ответил клоун. – А ты – точно не скрапбукер, и альбом – не твой! Как ты сюда попала?

Уф! Все ясно, она не в открытке, она в альбоме. Однако Инга на дух не переносила подобного бесцеремонного обращения. Но, с другой стороны, может быть, он сможет ей что-то рассказать? Она подавила сразу два противоречивых желания: развернуться и уйти или вежливо высказать ему сразу все, что она думает о его воспитании.

– А если не мой, то чей это альбом? – слукавила она.

– Нади. Только она, наверное, больше не придет. Так что я никому не нужен, – вздохнул он.

У Инги екнуло сердце. «Больше не придет», – эхом отозвалось в голове.

– Это моя мать, – ответила она. – Почему вы думаете, что она больше не придет?

– Ты же не скрапбукер. Я не могу тебе сказать!

– Для меня это очень важно. Она… они с отцом пропали без вести. Я хочу их найти.

– Золотая моя, ты не скрапбукер, – он сплюнул. – Бесполезно меня уговаривать. Я не скажу, такие правила.

– Ну, раз правила… А если я стану скрапбукером? – поинтересовалась Инга.

– Ты? – Он посмотрел на нее так, как будто она собиралась полететь в космос.

– А чем я хуже других?

Он засунул грязный палец в рот, обошел Ингу вокруг, оценивающе оглядел сверху донизу, грызя ноготь. Инга старалась не морщиться. Клоун наклонил голову вбок и неожиданно спросил:

– Сделаешь для меня страницу с конфетами?

– Что? – удивилась Инга.

– Если станешь скрапбукером, сделаешь новую страницу для альбома? Я жить не могу без конфет. Это очень просто! Выберешь конфет повкуснее, приклеишь фантики или вырежешь из коробки самую красивую картинку. А я тут буду их лопать, – он похлопал себя по животу.

– А что значит «хранитель альбома»? – спохватилась Инга.

– Не могу сказать. Сама знаешь, почему, – он снова сплюнул.

– Хорошо. Я сделаю настоящую скрапбукерскую открытку и вернусь. Тогда вы скажете?

Он важно кивнул и оттянул красный нос на резинке так, что тот хлопнул его по лицу. Потом вдруг схватил ее за руку и потащил за собой. Рука у него оказалась неожиданно приятной на ощупь, теплой и сухой, но Инга инстинктивно отдернула ладонь.

– Куда вы меня тащите?

– «Настоящую скрапбукерскую открытку», – передразнил он ее писклявым голосом и выпустил руку. – А как ее сделать, ты знаешь?

Инга покачала головой.

– Тогда пошли.

Он снова схватил ее за руку и потащил. Они лавировали среди прохожих, Инга кого-то толкала, машинально извинялась, едва успевала за клоуном, промочила ноги в глубокой луже. Она бежала, торопилась, а в груди томилась, била крыльями неуемная, жадная надежда: он ее научит! Научит делать настоящие открытки! И как только она поверила, что и вправду сможет сделать «живую» открытку, родилось глубоко внутри ощущение прикосновения к волшебству, к маленькому чуду, удивительно знакомое, родное, сказочное, только давным-давно забытое. Как будто ее пустили на съемочную площадку любимого детского фильма. Уф, какие глупости! Инга помотала головой, стряхнула нелепые мечты, глубоко вздохнула и закашлялась.

Клоун нырнул во двор, за ним Инга. Между помойкой и гаражом стоял крохотный раскрашенный вагончик. Он распахнул дверцу, и они очутились в затхлом полумраке.

– Надевай, – он бросил Инге кучку золотистого тряпья. – Сначала колготки, потом платье, туфли и парик.

Инга порылась в куче. Какая пошлость – золотое платье. Дио мио, эти колготки уже явно кто-то носил, и неизвестно, кто! Да мало ли какая тут зараза!

– Золотце, ты хочешь открытку сделать или нет? – устало напомнил клоун.

Тьфу ты, опять она забыла, что все это – не настоящее. Сон, фантазия, галлюцинация, никакую заразу здесь подцепить нельзя. Но до чего же все реально, до чего противно тут пахнет, и колготки эти – мерзопакостные, и самое главное – это не может быть чьим-то воспоминанием. Это что-то совсем другое. Просто дух захватывает, когда представляешь себе, на что еще способны открытки!

– Долго ты еще ковыряться будешь? – возмутился клоун. – В альбоме долго сидеть нельзя! Давай, шевели колготками, цигиль ай-лю-лю!

– Так и будете смотреть?

– Очень ты мне нужна, – он отвернулся. – Быстрее только давай, еще грим надо наложить.

Инга поспешно разделась, натянула блестящие золотые колготки, втиснулась в платье кукольного фасона, с трудом застегнула – маловато в груди. А вот туфли и длинные перчатки до локтей пришлись впору. Клоун тут же подскочил к ней, края перчаток засунул в рукава, усадил перед заляпанным зеркалом. Инга закрыла глаза и некоторое время терпела издевательства над своим лицом, а когда открыла снова, из зеркала на нее смотрела совершенно золотая девушка, с ног до головы, в шляпке и парике.

– Обязательно так рядиться, чтобы сделать открытку? – удивилась Инга.

– Ну как ты не понимаешь! – зашипел на нее клоун. – Сказать-то я тебе ничего не могу – ты же не скрапбукер! Могу только показать!

«Ага, – подумала Инга. – Сейчас он меня в этом костюме отведет туда, где делают открытки». И ошиблась, потому что клоун притащил ее обратно на улицу, к маленькой черной квадратной тумбочке. Клоун снял шляпу, под которой обнаружилась розовая лысина, и поставил ее перед тумбочкой.

– Слушай меня сюда. Залезай и не шевелись. Руки поставь перед собой, как будто кого-то обнимаешь или держишь воздушный шар.

Только тут до Инги дошло: она теперь неподвижная фигура! Любимое развлечение для туристов на исторических улицах всего мира! А в своем городе она таких еще не видела, хотя тут вокруг – это и не город, а вообще не пойми что – «город-внутри-альбома».

– Если кто-то положит монетку, то делай книксен. А если бумажную купюру, то реверанс.

– А чем они отличаются?

– Золотце, чем крупнее денежка, тем глубже приседай, поняла?

– Ага.

Инга влезла на тумбочку и замерла. Внизу рекой лился серый, равнодушный поток прохожих. Люди поглядывали на нее искоса, кто-то с любопытством, кто-то с презрением, некоторые показывали пальцами или кивали, но никто не останавливался. Инга сама себе казалась странным зверьком в зоопарке, не достаточно симпатичным, чтобы подойти рассмотреть поближе. «Я был когда-то странной игрушкой безымянной, к которой в магазине никто не подойдет…» Какое счастье, что здесь нельзя встретить никого из знакомых! Вдруг ее бы кто-то узнал? Время остановилось. Сколько она уже так стоит? Минут десять, не меньше. К тому же холодно, ведь не май месяц! Она попыталась пошевелить кончиками пальцев на ногах, но в узких туфлях это удавалось с трудом. Мучительно зачесался нос. Но клоун велел не шевелиться! К тому же грим размажется. Инга тихонько вздохнула, скосила глаза на кончик носа, потом уставилась прямо перед собой. Так прошло еще несколько бесконечных минут, а может, и все полчаса. Руки свело так, что они начали дрожать и сами по себе потихоньку опускались вниз.

– Эй! Ты что делаешь, – возмутился клоун. – Велел же стоять и не двигаться! Пока тыщу рублей не соберешь, ничего не узнаешь, поняла?

– Я не могу больше, – прошипела Инга сквозь зубы.

Тысячу рублей! Ей бы пять копеек кто подал! Руки сводило мучительной судорогой, на глаза наворачивались слезы, внутри кипели, рвались наружу досада и злость. Черт возьми, Кристофоро Коломбо, мама миа, да мать его за ногу, зачем она согласилась на это издевательство? Еще пять минут так постоит, и у нее будет истерика. Небось выражение лица у нее сейчас зверское, ничего удивительного, что никто не подходит. Инга вздохнула, шумно сглотнула слюну, попыталась расслабиться и отвлечься от боли в руках и спине. Теперь начали почему-то дрожать ноги. Она закатила глаза наверх, впилась взглядом в пушистое облако, пересчитала голубей на карнизах окон здания напротив, а когда посмотрела вниз, то увидела толстого сопливого мальчика лет десяти.

– Я денежку положил, – прогнусавил тот. – Ты должна сделать реверанс.

В шляпе лежала смятая десятка.

Ах так! Значит, узнать, как открытки делают, да? Кланяться тут маленьким жирным сопливцам?! Инга наклонилась и показала пацану обеими руками фиги. Клоун схватился за голову и зашипел:

– Реверанс! Реверанс, золотце, а не кукиш!

– Клево, – пацан просиял. – Покажи еще!

В розово-зеленую шляпу упала еще одна десятка. Инга с удовольствием состряпала два кукиша, наклонилась пониже, повертела у пацана перед носом, еще и язык показала. Дышать сразу стало легче, боль в руках отпустила. Пацан довольно улыбнулся и зашлепал дальше по лужам.

– Мама, мама, смотри, какая фея-хулиганка! – раздался тоненький девчачий голосок.

Инга скосила глаза и увидела красивую женщину в элегантном пальто и шляпе, а обладательница детского голоска была слишком маленькой, чтобы увидеть ее с высоты тумбочки.

– Что ты, дочь, какая же она хулиганка. Вот мы ей сейчас денежку положим, а она нам поклонится, – произнесла женщина.

Инга улыбнулась про себя. Руки все еще держали невидимый шар, но в предвкушении удовольствия она забыла о мучительной боли, замерла, как самая настоящая золотая статуя. Бряк! В шляпу упала монетка. Инга не спеша повернулась задом, раздвинула пошире ноги, наклонилась, просунула голову между ног, насколько хватило гибкости, и показала даме язык. Пышная юбка наверняка задралась так, что стало видно обтянутую грязноватыми золотыми колготками задницу, но от этой мысли Инге стало только веселее.

– Мама, я же говорю, фея – хулиганка! – обрадованно заверещала маленькая девочка в розовом плаще. – Давай ей еще денежку дадим!

– Какая гадость! Постыдились бы, детям такое показывать! Гнать вас надо с улицы, – возмутилась мамаша и потащила девочку прочь.

Инга развернулась обратно, снова взяла невидимый шар и застыла. Внутри поселился чертик, как в звонке в квартире родителей, хихикал и ждал новых зрителей.

– А мне, мне тоже шиш покажи, – снова детский голос снизу, а потом по ноге мягко стукнули, и еще раз, и еще раз.

Инга чуть заметно наклонилась и изо всех сил скосила глаза вниз. Прелестный карапуз долбил ее по ноге молотком, grazie al cielo, надувным.

– На, положи монетку, – услышала Инга мужской голос. И снова бряк! Она хихикнула про себя, сделала учтивый реверанс и снова приняла прежнюю позу.

– Ааааааа, – раздался детский плач. – Меня фея не любит!

И снова посыпались мягкие удары по ноге.

– Слышь, фея, ну покажи ребенку шиш, тебе жалко, что ли?

Инга скосила глаза – в шляпе полтинник, перед ней стоит здоровый жлоб, жует жвачку, в руках держит огромную красную пластмассовую машинку. И снова она склонилась в изящном реверансе. Всю улицу оглушил пронзительный детский рев:

– Меня фея не люююююбииииит!

А Инга про себя смеялась, хихикал в ней чертик, веселился, плясал на радостях, и теперь стоять в обнимку с невидимым шаром было уже не так тяжело. Где-то на самом дне сознания затрепетала укоризненная мысль: «Нельзя обижать маленьких!» – но Инга тут же задушила ее: «Каких еще маленьких? Это же все фикция, вымысел, игра воображения!» Она даже и подумать всего этого толком не успела, так, мелькнуло смутное ощущение и пропало. А тут еще клоун выскочил откуда-то сзади и принялся зазывать, сверкая на солнышке розовым пятном лысины:

– Фея-хулиганка! Дорогие детишки и их уважаемые родители! Только сегодня ваш единственный шанс получить настоящий волшебный кукиш, который подарит вам счастье и удачу! А если вы очень понравитесь нашей фее, она покажет вам язык, а может быть даже, одарит чудодейственным пендалем здоровья и богатства!

Люди останавливались, брякали монетки, Инга то показывала кукиши тому, кто положил деньги, то проводила двумя фигами перед собравшейся толпой, то высовывала язык, то прикладывала к носу растопыренную ладонь, а за ней вторую, изображала «нос», дразнила всех вокруг, заигрывала, наконец, поднимала юбку и показывала всем обтянутую золотыми колготками задницу. Вокруг нее образовался небольшой круг, шляпа быстро наполнялась. Ингу подхватил буйный, разноцветный, сияющий поток, и она перестала соображать, что делает, не она владела своим телом – тело само вытворяло такие номера, что Инга только успевала удивляться. Кто-то кинул сотенную купюру, неожиданно для себя она наклонилась, встала на руки, задрыгала ногами и показала язык. В толпе засмеялись, зааплодировали. Она приземлилась обратно и снова обхватила невидимый шар, с трудом перевела дыхание, пытаясь успокоить сердце.

– Пошли. – Клоун потащил ее за рукав.

– Да погоди ты, я только во вкус вошла! – отмахнулась Инга.

– Пошли, золотая моя. В альбоме долго нельзя.

Инга неохотно слезла с тумбочки, толпа разочарованно вздохнула, люди разошлись. Клоун подхватил шляпу, и они снова помчались по улице. В пыльном вагончике он вытряхнул деньги прямо на пол и принялся считать. В основном в шляпе оказались десятки и пятирублевые монеты, но нашлось несколько сотен и полтинников. Инга шумно дышала, приходила в себя. Он разложил все на аккуратные кучки, торопливо пересчитал.

– Девятьсот восемьдесят три рубля. Извини.

– Пошли обратно! Еще пять минут, и будет тысяча.

– Время вышло, – он покачал головой. – Ты не успела.

– Да я там целый час торчала! Еще бы две минутки, жалко тебе, что ли? И потом, это же почти тысяча, совсем чуть-чуть не хватило.

Клоун смотрел на нее, его глаза влажно блестели в полумраке, нарисованная улыбка совсем расплылась. Он улыбнулся по-настоящему, подмигнул:

– Так ты ничего не поняла, золотце?

У Инги слезы навернулись на глаза. Кристофоро Коломбо! Она напялила чужие колготки, изображала из себя черт знает что, ее били надувными молотками противные карапузы, в нее тыкали пальцами сопливые бездельники, ее осуждали приличные люди, а ему теперь семнадцати рублей не хватает! Да он издевается! В глазу защипало, она попыталась протереть его грязной перчаткой, но стало только хуже.

Клоун смотрел на нее, как ученый на редкую бабочку: изучал с ног до головы, приподнимал брови, шевелил губами, будто хотел что-то сказать, потом хлопнул себя по лысине:

– Две минуты еще есть.

Он снова схватил ее за руку, Инга послушно выскочила из фургона вслед за ним.

– Стой вот тут, под окном, и не шевелись!

Уф! Замучил уже: «Не шевелись, не шевелись!» Инга послушно замерла, но не прошло и минуты, как она во весь голос завизжала и оглянулась. Она поначалу не поняла: что это? На нее обрушился внезапный дождь? Смерч? Почему так мокро, холодно и трудно дышать? Она обернулась: из окна вагончика торчала лысая башка и довольно улыбалась, в руках клоун держал пустое ведро, причем не самое чистое. Грим потек, холодная сырость тут же проникла за шиворот, с головы до пяток охватил озноб, Инга попыталась отряхнуть с себя воду, потом со злостью заколотила кулаками в стенку вагончика.

– Ты! Да ты! – Она хватала воздух ртом, никак не могла подобрать слова, потом, наконец, выдавила дрожащими губами: – З-з-зачем?

Вагончик дрогнул, поплыл перед глазами, голова закружилась, Инга поняла, что ее выбрасывает из альбома.

– Зачем? – повторила она громче и закашлялась.

– Золотая моя, слушай меня сюда. Повторишь то же самое в настоящей жизни и тогда узнаешь, как сделать открытку, – он подмигнул и щелкнул себя по лицу красным носом на резинке. – И про конфеты не забудь!

Последним, что она успела увидеть, была нарисованная улыбка на небритом лице.

Инга всхлипнула, открыла глаза и очутилась в родной комнате. Из груди вырвался не то хрип, не то хрюканье, она вдохнула, и еще, и еще, и никак не могла надышаться, и сердце стучало в бешеном ритме, и ледяные пальцы отказывались слушаться. Она прокашлялась и ощупала себя с головы до ног – все сухо, к рукам и ногам потихоньку возвращается тепло. Ах он скотина такая! Думал легко отделаться? Инга схватила открытку, принялась снова и снова тереться об нее щекой. Сейчас она вернется и наконец-то все ему выскажет. Откуда он вообще завелся в альбоме родителей? Может, это паразит, вроде таракана? Она прикладывала открытку то так, то эдак, но ничего не выходило. О чем она думала в тот раз? Об отце и подарках на день рождения. Инга глубоко вздохнула, дыхание немного успокоилось. Она зажмурилась и представила свою детскую комнату, и трубу под окном, и как толкаются под потолком шарики, наполненные гелием, и как хочется прыгать от восторга вместе с ними до самого потолка. Снова прижалась к открытке. Вот сейчас голова закружится и… Она просидела так десять минут. Никакого эффекта.

Инга сгребла все открытки в кучу и со злостью пнула напольную вазу с сухой композицией. Твердая, зараза! Стоит тут, место занимает. Уф, ну что же это такое – опять ничего не понятно! Ну почему, почему в тот раз этот фокус сработал, а в этот – нет? Тут одно из двух: или она идиотка, или сумасшедшая. Или и то и другое. А этот клоун – самая настоящая скотина! Повторить в реальности? Торчать на городской улице в золотых колготках и кланяться толпе придурков? А потом это окажется таким же обломом? Нет уж, увольте! Завтра она встретится с Магриным и уговорит его помочь ей, или она не дочь своих родителей.

Инга на всякий случай еще раз тщательно пролистала альбом, попыталась расковырять пилкой каждый лист. Но больше ни один не поддавался. Интересно, есть еще в нем сюрпризы? Взгляд сам собой упал на открытку с каруселью. Инга нахмурилась: что-то не так. Точно, теперь по небу плывет кораблик с парусом, а в море плавает ракета. И как ни крути картонный диск, карусель не желает менять своего положения. К чему бы это?

Она никак не могла согреться. Пошла на кухню, приготовила себе чашку кофе. Паваротти улыбался ей с дверцы холодильника, а в колонках пел его голос:

Vesti la giubba, e la faccia infarina.[6]

М-да, ну лицо она мукой, можно считать, намазала, и что дальше? Инга попыталась еще раз прокрутить в голове все с самого начала. Дурацкий клоун, страница с конфетами, золотое платье, дрожащие руки, капризные дети, толпа глазеет, ведро воды на голову – какой во всем этом смысл? Зачем он над ней издевался? И в чем секрет открытки, или альбома? – это ведь не воспоминание, тогда что, чья-то фантазия? В голове не укладывалось, что мама могла придумать небритого вонючего клоуна, который издевается над людьми.

Ridi, Pagliaccio, sul tuo amore infranto.

Ridi del duol che t’avvelena il cor.[7]

В самом деле, только и остается, что горько смеяться над собой. От размышлений Ингу отвлек телефонный звонок. Она вздрогнула и сняла трубку.

– Инга? Здравствуйте. Вы сегодня утром покупали у меня две открытки. Знаете, завтра днем у меня будет мастер-класс по скрапбукингу, и как раз освободилось одно место. Не хотите поучаствовать?

– Хочу, – неожиданно для себя ответила Инга. – Спасибо, я с удовольствием.

Когда она повесила трубку, в самой глубине груди возникла странная, нежная легкость. Будто дали подышать кислородной подушкой.

* * *

– Они живы? Вы знаете?

Глаза у Магрина были большие и круглые, как у совы, только не желтые, а серые. Когда он разговаривал, то смотрел, не мигая, прямо на собеседника, и от этого сразу становилось не по себе. Инга вообще рядом с ним чувствовала себя не в своей тарелке. Когда в город приезжали итальянские делегации, ей случалось иметь дело с людьми, облеченными властью, – политиками, крупными бизнесменами, городскими начальниками, и она прекрасно знала, как общаться с теми, кто привык распоряжаться, и как поставить себя с ними на равных. Но здесь было что-то совсем другое. Каждую секунду он видел ее насквозь, как рентген, и даже глубже, проникал в ту невидимую сущность, которая не только не доступна никаким рентгенам, но и самой Инге была до конца не понятна.

– Откуда у вас эта открытка? – спросил он первым делом.

– Я сделала ее сама, – не моргнув глазом ответила Инга.

Врать нехорошо, но если очень хочется, то можно. Инга уже и сама почти поверила, что сделала эту роскошную бабочку.

– Откуда у вас эта открытка? – повторил Магрин вопрос, словно не расслышал ответа.

Инга не была готова к такому вопросу и не знала, что ответить. Она молча теребила пластмассовый цветок в стакане и ерзала на стуле, как школьница, не выучившая урок. Два часа назад она летела в магазин как на крыльях, уверенная, что Магрин согласился с ней встретиться. Она почти не удивилась, когда дядя Саша назвал ей время и место встречи – в половине одиннадцатого, в маленьком уютном кафе внизу. Инга не удержалась, чмокнула его, грустного ослика Иа, в колючую щеку и улыбнулась.

К счастью, в понедельник у нее не было групповых занятий, а частные уроки на ближайшую неделю она отменила. В работе преподавателя и переводчика есть свои плюсы, и один из них – свободный график. Утро Инга посвятила наведению марафета. Готовилась, как к первому свиданию с мужчиной своей мечты. Долго выбирала костюм – не фривольный, чтобы подчеркнуть деловой характер встречи, и в то же время не слишком строгий, чтобы выглядеть в нем привлекательно, подбирала туфли и украшения. После магазина дяди Саши она успела забежать в парикмахерскую и сделать укладку. Оглядела себя в зеркале с ног до головы – bellissima![8] И не скажешь, что уже которую ночь толком не спит.

Она так ждала этой встречи и вот теперь, при первом же его вопросе, готова провалиться сквозь землю! Ведь уверена была, что стоит ей только встретиться с Магриным, и она обязательно узнает все, что только можно. Будет просить, умолять, требовать, угрожать, но добьется своего. И вот теперь сидит перед ним, вся оцепенела и не знает, что и как сказать.

– Она попала ко мне случайно, – выдавила из себя, наконец, Инга.

– Рассказывайте, – он сделал приглашающий жест.

– Про открытку? – не поняла Инга.

– Все с самого начала. Как вы меня нашли, что вы от меня хотите и почему. И про открытку тоже. У вас есть полчаса.

Внимательный, заинтересованный взгляд собеседника заставил ее рассказать больше, чем она собиралась. Напряжение понемногу отпускало. В воздухе витал острый аромат кофе, будоражил, заставлял ее говорить быстро, немного сбивчиво, в несвойственной ей манере. В этот час кафе пустовало, никто им не мешал. И сама обстановка располагала к доверительной беседе – тяжелые шторы и мягкий свет создавали уютный полумрак в любое время дня. Магрин слушал ее по-настоящему, ни на что не отвлекаясь, и рассказывать было легко. Она разговорилась, рассказала про родителей, как они пропали, про их долги, про альбом с волшебной страницей, про тетю Марту, про исчезнувшую Розу. Как пыталась сделать открытку сама, но у нее ничего не получилось. Про Алика, у которого она нашла открытку с бабочкой. И только об открытках с каруселью и шариками почему-то умолчала.

Инга закончила и вопросительно посмотрела на него.

– Чего вы от меня хотите? – спросил он.

И тогда Инга задала вопрос, который мучил ее все это время. Задала, а сама больше всего на свете боялась услышать ответ «нет».

– Они живы? Вы знаете?

– И да и нет, – ответил он сразу, даже не задумался.

Кристофоро Коломбо! Он что, издевается? Инга заерзала на стуле, потерла кончик носа. Она была готова к тому, чтобы подпрыгнуть от радости, и к тому, чтобы с новой силой ощутить пустоту потери, а вместо этого ее с головой накрыло болезненное разочарование.

– Они в больнице? – предположила она. – В коме, без сознания, в реанимации?

– Нет. Мне будет трудно вам объяснить. Скажем так, они там, откуда, скорее всего, никогда не вернутся.

– Но с ними все в порядке? Они не больны?

– Я думаю, они вполне здоровы. И даже неплохо проводят время, насколько это возможно. Но вы их, подчеркиваю, скорее всего, никогда больше не увидите.

– Тогда где же они? Я совсем ничего не понимаю, я так надеялась, что вы мне все объясните.

– Инга, вы когда-нибудь видели себя со стороны? – спокойно, без раздражения и упрека, сказал он. – Вы начали с того, что попытались меня обмануть. И до сих пор пытаетесь. Вы ведь не рассказали мне всего?

– Я расскажу все, если вы мне поможете.

– Ну вот видите, теперь вы уже ставите мне условия. Впрочем, даже если я хотел бы вам помочь, я все равно не смогу.

Кристофоро Коломбо! Ну почему с ним так сложно?! И что делать теперь? Умолять, угрожать, требовать, ползать на коленях? Как найти с ним точку соприкосновения? Инга гордилась тем, что могла разговорить почти любого, к каждому найти ключик, почему же теперь у нее ничего не выходит?

– Но почему? Я готова на все. Я все расскажу, я не буду ставить никаких условий, я могу работать на вас бесплатно, я готова убираться у вас в квартире!

– И все-таки вы опять ставите условия. Я не могу рассказать вам всего хотя бы потому, что вы – не скрапбукер.

Дио мио, и этот туда же!

– А если я им стану?

Магрин закрыл глаза и принялся массировать зрачки пальцами. Инге было немного легче, когда он переставал на нее смотреть. Она ерзала на стуле и лихорадочно думала, как же еще можно на него повлиять, как уговорить его. Машинально потерла кончик уха и повторила его жест – закрыла глаза, потерла зрачки. И тут же вплыла-ворвалась в фоне перед глазами мамина открытка с каруселью.

– Карусель, – сказала она неожиданно для себя.

– Что?

– У меня есть открытка с каруселью. На ней написано: «Все, что с нами происходит, уже когда-то было».

Магрин усмехнулся.

– М-да, Надя меня удивляет уже в который раз.

– Вы знали мою маму?

– Я ее знаю. Пока еще могу сказать именно так, – голос стал жестче. – Знаете что, Инга? Я, пожалуй, дам вам шанс. Ради эксперимента, это будет любопытно. Только имейте в виду: у вас очень мало времени. Я думаю, еще месяц, максимум два, и вернуть их будет уже невозможно.

– Месяц – не так уж и мало, – возразила Инга.

Магрин снова уставился на нее огромными круглыми глазами. У Инги заломило левый висок.

– Я не знаю ни одного человека, который стал был скрапбукером за месяц. И даже за два.

– У меня получится.

Инга попыталась уверенно улыбнуться, но голова разламывалась, голос Магрина казался глухим, как будто она с головой накрылась одеялом.

– Вы так в себе уверены? И с чего вы начнете?

– Я сегодня иду на мастер-класс.

– Да, и там вас научат вырезать и клеить. А все остальное? Вы сможете оживить хотя бы одну открытку?

– Я надеялась, что вы мне поможете, – едва она это сказала, как сразу поняла, что это звучит глупо и беспомощно.

Магрин посмотрел на часы.

– У меня больше нет времени на вас. Я жду вас через неделю.

– Дайте хоть намек. Ради эксперимента.

Он расхохотался, глаза сузились, обнаруживая мелкие морщинки, и он впервые показался Инге симпатичным.

– Ладно. Вам нужен экстрим.

– В каком смысле?

– Вы так глубоко спрятали саму себя, что быстро помочь вам может только одно – вам нужно поставить себя на грань. Рискните, это ваш единственный шанс.

– Чем рискнуть? – не поняла Инга.

– Жизнью, конечно. А у вас что, есть что-то еще?

Инга не нашлась что ответить.

– Мне нужно уехать на несколько дней, – продолжил он. – Принесете через неделю открытку – настоящую, живую, сделанную вами лично, и я расскажу вам, где ваши родители. Даже если не сможете им помочь, то, по крайней мере, заработаете денег, чтобы вернуть долги. Настоящий V. S. скрапбукинг – это очень доходная профессия.

– Эмиль Евгеньевич! – окрикнула она его, когда он уже двинулся к выходу. – А как я вас найду?

Он вынул из портфеля черный конверт и отдал ей со словами:

– Не сумеете ей воспользоваться – ваша проблема.

Инга открыла квадратный конверт, из него выпала открытка, совершенно черная. Облака из пестрых перьев, короткая надпись: «Эмиль Магрин». Час от часу не легче! То экстрим, то вот теперь еще голову ломать над визиткой. Она посмотрела на часы: еще успеет на мастер-класс. По крайней мере ее открытки не будут выглядеть позорными.

Три часа пролетели как десять минут. Инга получила кое-какое представление о скрапбукинге и смастерила простенькую, но вполне симпатичную открытку. Может быть, получится ее «оживить»? Хотя бы чтобы не тратить время на новую. Домой она вернулась утомленная, но благодарная автору мастер-класса. А там ее поджидал сюрприз.

Рыже-усатый Таракан, который как-то отошел на второй план со всеми этими открыточными чудесами, сидел на скамейке возле ее дома. И что самое подозрительное, он сидел там с огромным чемоданом.

– А, Инга Иннокентьевна! Рад вас видеть.

– Уж я как рада, – пробормотала Инга. – Давайте-ка по-быстрому, что вы там хотели, а то я тороплюсь.

– Да я всего лишь хотел сказать, что мне негде жить.

– Поздравляю вас!

– Да я серьезно! В моей квартире, видите ли, ремонт, кругом пыль и грязь, сантехника отключена, и жилище, так сказать, совершенно перестало быть совместимым с жизнью. И тут я подумал – если квартира ваших родителей уже почти что моя, может быть, я поживу там некоторое время?

Если бы у Инги был с собой пистолет, бейсбольная бита или, на худой конец, сковородка, она бы его точно убила, даже раньше, чем успела бы об этом подумать. Она мысли не могла допустить, что этот мерзкий тип со своими усищами и ужасным запахом одеколона будет спать в той же постели, где когда-то спали ее родители, ходить в ту же ванную, да в конце концов, смотреть на ту же трубу за окном! Он будет брать их вещи, рыться в них, а там… стоп! Там, вполне возможно, можно найти еще что-то интересное. Что-то волшебно-ОТКРЫТОЧНОЕ. Тогда, в их первый разговор, он спрашивал ее об услугах, и она не поняла, в чем дело, может быть, он имел в виду услуги скрапбукера?

– А я собрал все необходимые документы. До единой бумажечки! У меня теперь для вас иск имеется, а вы ведь не хотите, чтобы на имущество наложили арест, как только вы вступите в права наследства? Могу устроить, – он улыбнулся.

Инге захотелось размазать улыбку по его физиономии так, чтобы он на год забыл, как вообще улыбаются. О, теперь она понимала, почему в мужских спорах дело иногда заканчивается дракой. Вот прихлопнуть бы его мухобойкой, как настоящего таракана! Что же теперь делать? С одной стороны, нельзя, чтобы он нашел в квартире родителей что-то важное, скрапбукерское. С другой стороны, если за ним понаблюдать, можно выяснить что-нибудь интересное. К тому же пользование одной кухней и ванной способствует откровенности.

– Знаете что, Артур Германович? Я тоже собиралась сделать у себя дома небольшой ремонт. Вы же не будете возражать, если я тоже перееду в квартиру родителей? Она ведь все-таки пока моя?

В глубине души Инга, конечно, надеялась, что в таком случае он передумает. Увы, она ошиблась.

– Отчего же! Я буду только рад компании, – ответил Таракан и снова улыбнулся.

– Завтра, – строго сказала Инга. – Завтра приходите, так и быть.

– А… – начал было он.

– Одну ночь можно переночевать в гостинице, – ответила Инга и строго посмотрела на него.

– Хорошо, – сдался тот. – Завтра вечером я буду у вас.

Остаток дня Инга была так занята, что у нее совершенно не нашлось времени поразмышлять над словами Магрина. Она спешно наняла «мужа на час» и в двух комнатах – кабинете отца и спальне родителей – врезала надежные, дорогие замки. Она убрала из кухни и гостиной все, что было написано или нарисовано на бумаге, – книгу рецептов, телепрограмму полугодовой давности, рамки с фотографиями, все документы, книги и даже картину со стены сняла. Прошлась еще раз по кухне и гостиной. Все, или что-то забыла? При мысли, что в родных стенах появится не просто неприятный человек – настоящий паразит, – становилось тяжело дышать. Взгляд упал на фартук в рыжих пятнах, Инге захотелось обнять его и прижать к лицу, как в детстве, когда она забывала любые неприятности, уткнувшись в него. И тут ее толкнул под дых смутный, дикий, неуправляемый инстинкт. Инга принялась убирать и прятать в мешки и коробки вещи, все до единой, которые ощущала родными, папиными и мамиными: любимую кружку мамы для муки, отцовский свитер в заплатках, прочитанные полгода назад газеты, кружевные салфетки, свою детскую ложку, фартуки, вышитые мамой прихватки, фигурки и статуэтки – подарки родных, стоптанные тапочки, зубные щетки, полотенца, мамину коллекцию чайных ложечек, отцовскую бритву. Жалко, что нельзя спрятать трубу за окном. И только когда Инга ощутила все незакрытые комнаты пустыми, чужими и холодными, как в гостинице, она вздохнула с облегчением. Оттащила все коробки на крытую лоджию в спальне, закрыла оба замка и вернулась к себе домой.

Пока Инга собирала вещи, свои и для Павлуши, ее грызли поочередно то грусть и тоска, то ярость и гнев, то любопытство и нетерпение. Что этот Таракан будет искать? Можно ли будет что-то выяснить, если понаблюдать за ним? Ведь не сдалась же ему эта квартира с видом на трубу, в самом деле. Может, как-то спровоцировать его на более откровенный разговор?

А послушать Магрина, так теперь еще и жизнью, оказывается, надо рискнуть. Нет, если и впрямь надо, ради родителей, ради того, чтобы выгнать Таракана, то она рискнет. Но, дио мио, как это сделать? Перебежать дорогу перед быстро едущей машиной? Зайти в клетку к тигру? Прочесть тридцать томов Достоевского? Выпить яду? Прыгнуть с парашютом? Наверное, за неделю подготовки к прыжкам не допустят, да и погода сейчас неподходящая – мрачная осень, дождливая и ветреная. И чем ей это поможет?

У нее есть одна драгоценная неделя, чтобы сделать настоящую, живую открытку. Этот рыжий и усатый все время будет рядом, торчать над душой, и одного его оставить никак нельзя. Все равно что своими руками запустить мышь в холодильник. Делать открытку в его присутствии тоже нельзя. Это Инга не столько понимала логически, сколько ощущала на инстинктивном уровне, как кошка чувствует, в какую сторону лучше бежать, чтобы не встретить собаку.

Ночью она снова плохо спала, ворочалась с боку на бок, а утром с тяжелым сердцем оглядела квартиру, вызвала такси и перебралась на квартиру к родителям.

Решение проблемы пришло неожиданно, но вместо удовлетворения Инга пришла в ужас. На следующий день, когда она уже распаковывала вещи в спальне родителей, а Павлик чистил перышки, послышался странный звук. Вроде бы кто-то пытается открыть дверь с той стороны? Разве у Артура Германовича уже есть свой ключ? Наконец, раздался звонок – нетерпеливо захихикал чертик. Инга распахнула дверь, готовая возмутиться, и обомлела. На пороге стояла тетя Марта, рядом с ней – огромный обшарпанный чемодан, а в руках она держала две корзинки с котами. Еще две морды с любопытством выглядывали из-за отворота старомодного пальто.

– Хо! Деточка моя! Не ожидала тебя здесь увидеть, – хохотнула тетя Марта. – Я тут подумала, если квартира все равно пустует, я же могу пожить здесь пару недель? Соседи сверху затеяли ремонт, совсем никакой жизни, и котики пугаются. Правда, Аллочка Борисовна?

Она наклонилась и чмокнула в лоб рыжую морду. Через пару минут дом наполнился мяуканьем, шуршанием и громогласными восклицаниями.

– Деточка, что ты сделала с квартирой? Где все вещи? Почему в спальне такой жуткий замок?

– Дурррра! – раздался из спальни возмущенный вопль.

– Кто это у тебя там? Фу, какой голос противный, – скривилась тетя Марта.

– Тетя Марта, я как раз решила сдать одну комнату. Мне очень нужны деньги. И потом, у меня дома тоже ремонт, вот ведь совпадение, так что я живу в спальне. Вам могу предложить только кабинет отца, но вряд ли он приспособлен для жизни.

– Ничего, я размещусь. Мне, старухе, много места не надо. А кто это там орет таким мерзким голосом? Неужели твой постоялец?

– Это мой попугай. Тетя, умоляю, не пускайте в спальню ваших котов!

Вечером тихая, уютная родительская квартира превратилась в настоящий сумасшедший дом. Гостиная наполнилась отвратительным запахом одеколона. Тараканище насвистывал себе под нос и раскладывал по опустевшим книжным полкам носки и белье. На кухне в ряд выстроились баночки с какими-то биодобавками. Из кабинета отца старый магнитофон хрипло пел: «Конфетки-бараночки, словно лебеди-саночки…» Инга пошла на кухню и наткнулась на Артура Германовича с пачкой одноразовых шприцев в руке.

– Надеюсь, вы не наркоман? – сказала она. – Впрочем, надеюсь, что вы наркоман. Я вас тогда в милицию сдам.

– Что вы! Просто витамины. Возраст уже, надо заботиться о себе.

Павлик все никак не мог успокоиться, время от времени вскидывал желтую голову и кричал: «Дуррра!» Где-то мяукали, противно и заунывно, как будто плачет капризный ребенок. Страшно представить, во что превратят квартиру эти мерзкие вонючие коты. Инга пыталась смотреть телевизор, который перетащила в спальню. У нее раскалывалась голова. Невыносимо хотелось сбежать, вернуться в свою спокойную, безмятежно-уютную квартирку, где нет никого постороннего. Если здесь теперь живет тетя Марта, возможно, Таракан не будет тут по углам рыскать? Может, плюнуть, и оставить их тут жить вдвоем? Интересно, старая грымза явилась случайно или что-то учуяла? Кристофоро Коломбо! Открытка с Розой! Тетка ведь – тоже V. S. скрапбукер! Хотя, глядя на нее, трудно в это поверить, она наверняка знает, как делают живые открытки. Как же Инга сразу не подумала!

Она приоткрыла дверь и высунулась в коридор. В гостиной было темно и пусто, с кухни слышались бодрые голоса, тянуло дымом. Она осторожно заглянула в приоткрытую дверь и открыла рот от изумления. Тетка сидела за столом в знакомом цветастом балахоне с Аллой Борисовной на руках и курила тонкую дамскую сигаретку. Напротив расположился Таракан, в махровом халате и с трубкой во рту. Инга поморщилась: что может быть отвратительнее мужика в халате, да еще когда виднеется тощая грудь в рыжих кудряшках? На столе стояли початая бутылка водки, круглая баночка с кусочками селедки и дымились несколько картофелин в мундире. Дио мио, они прокурят всю мамину кухню! А это пятно от селедочного масла, интересно, оно отмоется? Инга еще не успела закрыть рот, как тетя Марта и Таракан подняли рюмки, и тетка торжественно произнесла:

– На брудершафт!

Они скрестили руки и выпили в полуобнимку.

– Деточка моя, что ты там прячешься? Иди, выпей водочки со старой теткой.

– Спасибо, что-то не хочется.

Инга прошмыгнула к холодильнику, достала упаковку кефира, стакан и поспешила обратно. Отнесла все в спальню, поставила на подоконник и долго смотрела за окно. Там, в тусклом свете фонаря, виднелся гладкий черный силуэт трубы. Никогда бы не подумала, что увидит на родной кухне убийственный коктейль – тетя Марта пьет водку с самым отвратительным типом на свете. Долго, интересно, придется все это терпеть?

– Интересно, это уже экстрим? – спросила Инга шепотом у трубы. – Я уже рискую жизнью?

Труба не ответила. С кухни раздался нестройный, но оглушительный дуэт: «Гимназистки румяные, от мороза чуть пьяные, грациозно сбивают рыхлый снег с каблучка!»

* * *

«Альбом. Он сейчас нужен тебе как воздух» – крутилось в голове у Софьи, но она не торопилась браться за альбом, просто сидела и смотрела в окно своей мансарды. Там, за окном, огромное оранжевое солнце – королева неба – куталось в мантию из пушистых облаков и окрашивало город внизу в мягкие теплые цвета.

После ночи с Магриным мир вокруг Софьи стал больше, словно раздвинулись невидимые стены, и, что самое удивительное, в этом огромном мире было непривычно легко и приятно жить. И тем сильнее становился страх внутри. Уж очень хрупким было это состояние, как весенняя сосулька, дыхни на него – упадет и разобьется вдребезги. Вот если бы запомнить его, запечатлеть, как свадьбу в фотокарточках, чтобы можно было вернуться и ощутить все снова – и послевкусие секса, и страсть моря, сливающегося с желтым небом, и ту волшебную волну, что поднимает высоко в небо.

Она почувствовала, как затягивает, кружит голову визитка Магрина, и поспешно спрятала ее. Страшно. Ночной образ, мимолетная фантазия, безумное воссоединение двух стихий – а вдруг все это рассыплется в прах, если она столкнется с ним снова, днем? Если бы только узнать, как расправиться со своим страхом. Где найти ту лесенку, по которой можно подняться, посмотреть на свой страх сверху и посмеяться над ним. Чтобы хрупкая, хрустальная радость, которая хранится сейчас где-то в глубине груди, поселилась прочно и надолго, так, чтобы даже в полном мраке и глухой загробной тишине слышать ее заливистые, смеющиеся колокольчики.

Иногда думаешь – лучше бы и радости не знать, только бы не бояться. Можно сейчас постараться забыть все, как прекрасный, несбыточный сон. Забыть и не вспоминать больше никогда, смириться с обыденной жизнью, больше не сделать ни одной открытки, ходить в офис, делать карьеру, выполнять план. Родители будут рады, а главное, это будет жизнь, которую не страшно потерять.

А можно пойти к дяде Саше и купить у него чудесные бумажные цветы и полные веселья ленточки. И, может быть, погладить еще раз пушистое перьевое облако на поле из черного бархата. Жить на грани, там, где пронзительный страх соседствует с небесной радостью. Увидеть фотографию, всю, целиком. Вспомнить, где и когда ее сделали. Снимок лежал перед ней на столе, на нем снова были видны три фигурки. Улыбались ей клоун и маленькая девочка, а рядом стояла женщина, в блузке и юбке, но лицо ее скрывала бурая мгла. В руках она держала ножницы, те самые, тяжелые, старинные, с бронзовыми ручками.

«Альбом. Он сейчас нужен тебе как воздух» – снова всплыли в голове слова Магрина. А что, если… Софья улыбнулась, ей пришла в голову идея. Люди обычно складывают в альбомы фотографии на память, а Софья будет складывать в него больше, чем просто картинки, – себя целиком. Она запишет, зарисует, вложит в него всю симфонию чувств и ощущений, чтобы однажды вернуться к ним снова.

Картона подходящего формата у нее не было, и она решила взять конверт от пластинки, он как раз подходил по размеру. Долго перебирала свою коллекцию, пока не нашла подходящую пластинку с веселой надписью: «The merry-go-round[9]». Она не знала исполнителя и никогда не слышала этой музыки. Но конверт был подходящий – плотный, почти белый, только нарисована простыми черными и красными линиями карусель, а вместо лошадок и осликов – черно-белые кадры с танцующим негром. Софья аккуратно заклеила картинку плотной белой бумагой, и получился чистый лист картона.

Первым на новом листе родилось голубое море из нежнейшей бархатной бумаги. Софья не помнила, откуда у нее появилась эта пачка бархата, но берегла ее для особого случая, именно для такого. Она закрыла глаза, представила лазурные волны, взяла карандаш и сделала над морем набросок. Вскоре на листе картона выросли белоснежные колонны, поддерживающие легкую крышу-навес, а между ними – такие же белые скамейки. Теперь чайки, тоже белые и непременно толстые. Ее море не будет безмолвным, оно наполнится шумом волн, криками птиц, в нем будет плескаться рыба. За работой время бежало незаметно. Вот уже втекли в окно сумерки, пришлось включить свет. Софья подняла лист, вгляделась в него. Осталось самое сложное – небо. Бескрайнее желтое небо, затянутое тучами. И, может быть, один крохотный лучик, едва уловимый, если хорошенько приглядеться. Каким оно должно быть, это небо? Вырезать его из бумаги или бархата или нарисовать? Она порылась в ящике, нашла коробочку старых засохших акварельных красок. Софья налила из лейки воды в пустой пластиковый стаканчик, макнула кисточку. Интересно, бумага не отклеится от картона, не сморщится от влажных красок? Но не успела она прикоснуться кисточкой к листу, как у нее мучительно закружилась голова, и перед глазами все поплыло. «Наверное, не выспалась и перенервничала», – успела подумать Софья и провалилась в глухую черноту.

Ее разбудил соленый ветер. Софья облизнулась и глубоко вдохнула. Пахло морем, слышались крики чаек. Она открыла глаза и обнаружила, что сидит на белой скамейке между колонн, а прямо перед ней раскинулся в обе стороны вдоль широкой набережной галечный пляж, и упитанные чайки вальяжно расхаживают по нему взад-вперед, точно солидная публика. Солнце проглядывало сквозь желтые тучи, соленые брызги временами долетали до лица, скамейка была влажной и шероховатой. Откуда-то раздавалась странная, смутно знакомая музыка. Словно мелодия шарманки – то ли аккомпанемент к детскому кукольному представлению, то ли забава для гуляющих. И все это отпечатывалось в сознании так ярко и четко, как будто кто-то выкрутил на максимум в голове у Софьи ручку с подписью «Контраст». И накрыло вдруг странное ощущение: это дежавю, это уже было, она уже сидела однажды на этой скамейке много лет назад, и смотрела на птиц, и слушала плеск волн. Так вот как работает альбом! Даже лучше, чем она могла себе представить. Софья улыбнулась и откинула голову. Нырнуть бы сейчас прямо в облака, интересно, здесь, как во сне, можно все?

– Можно присесть?

Софья неохотно опустила голову и нахмурилась. К ней подошла интеллигентного вида пара средних лет, ближе к пятидесяти. Худой мужчина в очках и уютном свитере сразу напомнил ей дядю Сашу, а женщина была из тех, которых можно определить одной фразой: «Следят за собой». Фигура чуть оплыла в силу возраста, но все еще сохраняла привлекательную форму, а маленькие улыбчивые морщинки вокруг глаз только добавляли зрелой привлекательности. За женщиной тянулся шлейфом аромат легких духов, а вокруг шеи у нее был очень аккуратно повязан цветастый платочек. Софья поначалу никак не могла оторвать глаз от ее рук – от них исходил мягкий свет, как от солнца на закате или ночника. От мужчины заметно пахло табаком.

– Меня зовут Надежда Петровна, – представилась женщина. – А это мой муж, Иннокентий Семенович.

– Бонжур, – улыбнулся мужчина.

Не дождавшись от Софьи ответа, они уселись рядом, мужчина – слева, а женщина – справа. Ей сразу стало неуютно. Кто они такие, а главное, кто их сюда звал, в ее личное пространство?

– Ты – Софья, – мягко улыбнулась Надежда Петровна. – И ты наверняка хочешь знать, куда ты попала?

– Я прекрасно знаю, куда я попала. – Она повернулась к женщине: – Это моя страница в альбоме. Мне бы очень хотелось узнать, как вы сюда попали и почему?

– Мы – хранители твоего альбома.

– Кто? – удивилась Софья.

– Хранители. У каждого V. S. скрапбукера есть свой альбом, а у каждого альбома – хранитель. Ну вроде как в сказках, где в каждом доме живет домовой. Мы тебе расскажем, по каким правилам делаются открытки, научим разным хитростям и тонкостям, дадим совет, если понадобится.

– Если не понадобится, тоже дадим, – вставил Иннокентий Семенович.

Надежда Петровна посмотрела на него укоризненно и добавила:

– Чем сможем, тем поможем.

Ах вот что имел в виду дядя Саша, когда говорил, что альбом – это азбука! Да что же это такое, кругом воспитатели да учителя, даже внутри собственной картонной страницы! Хранители-охранители нашлись! И еще «тыкают» сразу. Тьфу на них! Софья сложила руки на груди, нахмурилась и уставилась себе под ноги.

– Извини, хранители всегда называют своего подопечного на «ты», – сказал мужчина, будто прочел ее мысли, и поправил очки. – И даже если мы тебе не понравимся, ничего не поделаешь. Такой вот скрапбукерский подарок, вроде любимой тещи к свадьбе. Можешь спросить у нас что-нибудь, если хочешь.

Про себя Софья подумала: «Интересно, как от вас избавиться?» А вслух спросила:

– Вы назвали меня V. S. скрапбукером, значит, так это называется?

– Если быть точнее, то мы – те, кто делает особенные открытки, называем себя V. S. скрапбукерами – то есть «very special», очень особенными. Есть и те, кто делает своими руками самые обычные открытки, они тоже – скрапбукеры, – отозвалась женщина.

– Наверное, тот, кто придумал это название, очень любил коньяк, – добавил Иннокетний Семенович.

– И много нас таких, особенных? – спросила Софья.

– Не очень. В нашем городе, может быть, человек двадцать.

Софья вздохнула. Чайки одна за другой взмывали в небо, солнце спряталось за тучи.

– Было бы любопытно посмотреть на их открытки.

– Посмотришь когда-нибудь.

– А Магрин? Вы его знаете?

Надежда Петровна нахмурилась, морщинки вокруг глаз погрустнели. Она взяла Софью за руку, так, что мягкий свет теперь окутывал обе руки, и тихо сказала:

– Он куратор. Но тебе с ним лучше не встречаться.

– Почему?

– Я не могу сказать. Он… не такой, каким кажется на первый взгляд.

Софья вскочила и повернулась к ним лицом. Ну, все! С нее хватит! Ветер играл волосами, она откинула прядь со лба.

– Я больше не сделаю для этого альбома ни одной страницы. Я хочу сделать открытку или что-нибудь такое, где никого не будет, кроме меня. Почему мне все говорят, что я должна делать, как ребенку? Сначала дядя Саша, теперь вы.

Надежда Петровна посмотрела на Софью как на первоклассника, который не хочет идти в школу. Потом улыбнулась и сказала:

– Понимаю тебя. Я была такой же.

Софья отвернулась и уставилась на море. Волны стали сильнее, перебирали гальку с тихим шорохом, пенились, выбрасывали на берег мелкий мусор.

– Скрапбукер всю жизнь живет, как по канату ходит. На этот раз тебя вытащили, в следующий раз – кто знает? – сказала Надежда Петровна.

Софья боролась с любопытством. Хотелось задать тысячу вопросов, но ее злило, что здесь, в ее альбоме, расхаживают чужие люди, которых никто не звал, да еще и указывают ей, что делать. Ладно, она разберется и без них. В конце концов, у нее есть визитка Магрина, раз он главный, все вопросы можно и ему задать. Есть еще чудак в очках, дядя Саша. А про альбом лучше забыть. Софья огляделась. Как, интересно, отсюда выбраться? Она изо всех сил зажмурилась и представила свою мансарду. Открыла глаза – все то же море играет волнами, по коже бежит озноб от холодного ветра.

– Извини, – смущенно улыбнулся Иннокентий Петрович. – Ты не сможешь вернуться из альбома, пока мы тебе не разрешим. Мы же все-таки хранители, а не дед Пыхто какой-нибудь.

Софья топнула ногой, пнула булыжник, прислушалась к затихающей боли в ноге, но легче ей не стало, более того, теперь она была возмущена просто до глубины души.

– Я расскажу тебе одну историю, – сказала женщина. – Потом сможешь уйти, если захочешь.

Она рассказывала не спеша, с интонацией и выражением, как будто читала книжку ребенку перед сном. И, как в детстве, Софья не столько слышала текст, сколько видела перед собой картинку.

– Много лет назад одна молодая женщина ходила по улицам с пакетом в руках. В пакете лежал подарок, очень дорогая, ценная вещь. Женщина не знала, кому она его хочет подарить, только была уверена, что это должна быть маленькая девочка, очень умненькая и наблюдательная. Она уже несколько дней бродила вот так по улицам и паркам, заглядывала в магазины игрушек, даже один раз посмотрела представление в кукольном театре, только все девочки ей не нравились. Одни слишком капризничали – тянули маму за рукав и кричали: «Хочу!» – другие, в пышных платьицах и с огромными бантами, только и делали, что любовались собой, третьи были просто глупенькие, это сразу видно по глазам, четвертые чуть что были готовы удариться в слезы. Иногда женщине казалось, что она никогда не найдет достойную девочку, чтобы вручить свой подарок. Она уже почти готова была его выбросить, потому что ей обязательно нужно было от него избавиться. Но она не хотела, чтобы эта вещь попала в неподходящие руки, и продолжала искать. Однажды женщина случайно попала на выставку картин, серьезных картин, для взрослых. С собой у нее был все тот же пакет, с которым она не расставалась ни на минуту. Возле одной картины она увидела девочку с мамой – очень стильной и красивой, модно одетой женщиной. Девочка была маленькая и худенькая, по бледным щекам рассыпались веснушки, как будто крохотные золотистые конфетти кто-то разбросал. Она смотрела огромными, прозрачными глазами на картину и не шевелилась. Мама теребила ее за плечо, потом тянула за руку, но девочка не двигалась с места. Потом мать решила оставить ее в покое и ушла смотреть другие картины. Тогда женщина достала из пакета свой подарок и вручила девочке. И еще она дала девочке открытку и попросила отдать ее маме, если та спросит, откуда взялся подарок. Девочка развернула упаковочную бумагу. Внутри были ножницы. Тяжелые, красивые ножницы с бронзовыми ручками, украшенными крохотными бабочками. Женщина просила очень беречь эти ножницы и никогда никому не давать.

Над морем сгущались тучи. Софья стояла, оглушенная, ее била мелкая дрожь. Она нырнула из альбома в еще более глубокие слои, в далекие, сокровенные детские воспоминания, куда еще ни разу ей не удавалось проникнуть сознательно, но теперь в памяти как будто с грохотом разлетелся на мелкие кусочки высоченный бетонный забор.

– Та картина, – прошептала она, потом продолжила громче: – Та картина была очень странная. Мама говорила, что там нарисована хижина на берегу реки, а я смотрела и видела совсем другое. Поэтому мама так хотела меня оттуда увести.

– На той картине было небо, желто-серые тучи и море в белых барашках волн.

– Откуда вы знаете? – вырвалось у Софьи.

– Ты все еще хочешь уйти?

Софья молча села на скамейку. Шарманка заиграла громче, ближе, острый ветер кусал за щеки. Она вдохнула легкий аромат духов Надежды Петровны, и снова закружилась голова. Обнять бы эту женщину сейчас, прижаться, как давно она не обнимала даже собственную мать. Снова произошло внезапное превращение, как тогда, с Достоевским. Только в тот раз изменился он, а сейчас перевернулось что-то в самой Софье, сломался забор, хлынули воспоминания, и она увидела свою собеседницу совсем другими глазами. Родная нота, та самая, которую она безуспешно пыталась отыскать то в офисе, то в торговом центре, была сейчас здесь, рядом, звучала в Надежде Петровне в полную силу, эхом отдавалась в самой глубине сердца, так, что слезы наворачивались на глаза.

– Кто вы? Почему вы подарили мне ножницы тогда, много лет назад?

– Я – тоже скрапбукер. Мне показалось, что это дело для тебя, ты справишься. И сейчас я думаю, что не ошиблась в тебе. Правда, мне бы хотелось встретиться с тобой совсем в других обстоятельствах, но я все равно очень рада тебя видеть.

– Я тоже, – вставил Иннокентий Семенович. – Рад тебе, как Дед Мороз детишкам.

– Фотография… Это вы на фотографии? Там, где клоун? Да, это вы. Теперь я вспомнила. Мы катались на волшебных качелях-лодочках, все вместе, втроем. Где они, эти качели? Кто он, тот человек в шляпе? Можно теперь найти то место?

– Клоун… он был хранителем моего альбома. Того места нет в реальности. Это было в моем альбоме, я пригласила тебя в гости. Это он придумал сумасшедшие качели, а у меня на них всегда голова кружилась.

– Зачем вы подарили мне эту фотографию?

– Это не совсем фотография, это тоже скрап-открытка. Она должна была проявиться, когда ты станешь скрапбукером. Чтобы ты вспомнила, откуда у тебя ножницы.

– И когда же она проявится полностью?

– Я думаю, уже проявилась. С того момента, как ты сделала эту первую страницу для альбома. Софья, у нас не так много времени. Здесь, в альбоме, тебе нельзя быть долго. Ты и так все время ходишь по краю.

– Что это значит? Почему мне все время все говорят об этом мифическом «крае»? Что плохого может сделать открытка?

– «Дворец связи», например, – сказал Иннокентий Семенович.

– Откуда вы знаете? – вскинулась Софья.

– Мы же твои хранители, – пожал он плечами. – Мы знаем про тебя и твои открытки все.

– Видишь ли, Софья, – продолжила Надежда Петровна. – Я даже не буду объяснять тебе, как плохо, что пострадали люди. Думаю, ты понимаешь это и сама. Дело в том, что если ты делаешь скрап-открытки, общаешься с Меркабуром, ты должна соблюдать определенные правила. Два первых предупреждения Кодекса: «Не навреди намеренно» и «Не увлекайся». Я уверена, что ты не хотела никому зла сознательно, но, может быть, когда ты делала этот свой плакат, ты что-то испытывала… раздражение, неприятие. Ты ведь почувствовала, как откликнулся Меркабур? Каким он стал сразу после? И потом, ты вовлекла столько людей, такому неопытному скрапбукеру, как ты, нельзя так поступать. Это просто чудо, что ты до сих пор… – Она замолчала.

– До сих пор что?

– Скрапбукер всегда балансирует на грани между двумя мирами. Между привычным, реальным миром и миром, который он творит сам. Точнее, между миром, который создают все скрапбукеры, потому что все открытки и все альбомы связаны между собой общей силой, общим потоком. Мы называем его «Меркабур». Представь, что ты идешь по канату. С одной стороны у тебя реальный мир – город, улицы, кленовые листья под ногами, твоя мансарда, родители, любимые конфеты, теплый плед, дождь за окном. А с другой – Меркабур, мир волшебного потока, страницы альбома, вроде той, в которой ты находишься сейчас, мир, который ты творишь сама. Ты можешь слегка наклониться в одну сторону, потом вернуться и наклониться в другую. А можешь однажды упасть. Если ты упадешь в реальный мир, то больше никогда не сможешь соприкоснуться с Меркабуром и сделать волшебную открытку.

– Я не понимаю, – замотала головой Софья. – Как это – упасть в реальный мир?

– Это довольно сложно объяснить, проще почувствовать, но я попробую. Скрапбукер – это человек, определенным образом сонастроенный с Меркабуром, – терпеливо пояснила Надежда Петровна. – Представь, что ты можешь слышать частоты выше, чем обычные люди, или видеть в другом диапазоне света, если захочешь. Нечто похожее позволяет тебе общаться с Меркабуром. Если он станет тебе неинтересен, если ты больше не захочешь иметь с ним ничего общего, эта сонастройка исчезнет. Меркабур – тонкий мир… потерять связь с ним легко, обрести вновь – очень трудно, почти невозможно. Есть и противоположная опасность. Ты можешь упасть сюда, в Меркабур, и никогда больше не вернуться в реальность.

– Я не верю. Не может такого быть! А что же будет с моим телом там, в реальности?

– Оно исчезнет. Меркабур умеет перемещать людей в свой мир, только дай ему волю.

– А сейчас…

– Сейчас, если кто-то войдет в твою комнату, он увидит, что ты застыла на месте, уткнувшись в альбом.

– Но при чем тут «Дворец связи»?

– Там было много людей. Ты повесила плакат, он вызвал столько эмоций. Каждый, кто прочел его, оказался на мгновение связан с Меркабуром, и ты – в самом центре толпы. Это как водопад, настоящая Ниагара. Поток был очень мощный, если бы не Саша, тебя бы утащило прямо из торгового центра.

– Значит, самое главное, не показывать мои открытки нескольким людям сразу?

– Если бы все было так просто… – вздохнула Надежда Петровна. – Балансировать на грани так же трудно, как ходить по настоящему канату. Во-первых, нужно знать Кодекс…

– Что за Кодекс, о котором мне все твердят? – перебила ее Софья.

– Я покажу тебе его в следующий раз. Запомни самое главное – «Не навреди намеренно» и «Не увлекайся». «Не увлекайся», в том числе, означает, что нельзя быть в Меркабуре слишком долго, особенно начинающим. Иначе можно никогда не вернуться.

– А во-вторых? Кроме Кодекса?

– А во-вторых, чтобы держать равновесие, надо учиться на практике, это почти как учиться плавать, но нужен «тренер», и поэтому у каждого скрапбукера есть альбом, а в альбоме – хранители. Софья, у нас совсем мало времени осталось.

Софья поежилась. Ветер крепчал, волны с шипением набегали на берег. Она и не заметила, как исчезли чайки, как притихла шарманка, которую теперь с трудом можно было расслышать.

– А что еще он умеет, этот Меркабур? Значит, открытки могут не только вскрывать чужие чувства?

Оба ее собеседника рассмеялись, потом Надежда Петровна сказала:

– Они могут все. Все, с чем ты можешь справиться сама. У нас еще есть пара минут, – она кричала, ветер заглушал слова. – Спроси, что бы ты хотела узнать больше всего?

– Когда я увижу вас снова?

– В одну и ту же страничку нельзя вернуться. Если позволит Меркабур, то послезавтра можешь попробовать сделать еще одну, новую.

– Он может не позволить?

– Ты еще совсем неопытная, у тебя может не получиться. Спроси не об этом, спроси о важном.

– А по-настоящему? Мы можем встретиться там, в реальном мире?

Надежда Петровна нахмурилась, Софье показалось, что она разглядела на ее щеке слезу, а может быть, это была просто капля дождя.

– Девочка моя, милая. Нас нет там, в реале. Мы только здесь, и только Меркабур знает, когда мы снова увидимся. У тебя пошла последняя минута.

Море разбушевалось, обдавало мелкой соленой пылью, в гроздьях тяжелых туч мелькали ослепительные росчерки молний. Что спросить? Миллион вопросов роился в голове, один сплошной клубок разноцветных ниток, за какую из них потянуть, какой найти ответ?

Иннокентий Семенович склонился к Надежде Петровне, спросил что-то. Она замотала в ответ головой и выкрикнула:

– Нельзя! Не получится!

Софья уловила их разговор лишь краем сознания, мучительно перебирая вопросы. Почему надо опасаться Магрина? Почему Надежда Петровна тогда, много лет назад, хотела избавиться от ножниц? Почему именно она оказалась в ее альбоме? Как сделать так, чтобы открытки всегда работали именно так, как она задумала? Как научиться управлять этим Меркабуром? Один вопрос перетекал в другой с сумасшедшей скоростью, но Софья чувствовала – это все не то, не это ее мучает. Если бы только можно было сейчас переменить всю свою жизнь! Заполнить ее любимым делом, посвятить ему всю себя. Теперь-то она понимала, почему ее с детства тянуло к ножницам и бумаге. Она скрапбукер!

– Открытками можно заработать на жизнь? – спросила она.

– Можно, и на весьма достойную жизнь, – ответила Надежда Петровна. – Но тут есть много нюансов, это долгий разговор.

Значит, на это можно жить! Значит, это профессия! Даже представить себе невозможно, как это будет здорово – настоящая любимая работа и никаких скучных офисов. Можно будет снять квартиру, переехать, устроить мастерскую и каждый новый день встречать только с радостью. Но никаких переворотов в ее жизни быть не может, пока ее постоянно контролирует отец. Открытки на самом деле могут все?

– Я могу сделать такую открытку, чтобы отец перестал вмешиваться в мою жизнь?

– Нет.

– Но почему? – Софья сжала кулаки так, что ногти впились в кожу. – Вы же сами сказали: открытки могут все!

– Слишком рискованно! Кодекс скрапбукера предупреждает! Результат непредсказуем! Может стать только хуже! – отрывисто произносила Надежда Петровна, перекрикивая ветер.

– Но почему? – удивилась Софья.

Надежда Петровна притянула ее к себе и громко сказала в самое ухо:

– Нельзя делать открытки для близких тебе людей. Ими нельзя управлять вот так, понимаешь?

Ветер на мгновение замер, волны притихли. В самой глубине туч росло напряжение, готовое вот-вот прорваться. Чем темнее становилось, тем ярче светились ладони Надежды Петровны, даже смотреть на них было больно.

– Но он… – Софья никак не могла подобрать нужные слова. – Я не хочу, чтобы он был мне близким! Я не выбирала его!

– Неважно. Он твой отец.

Нет, это ужасно обидно, это просто невозможно, не может такого быть! Для чего нужен этот волшебный поток, если он не может помочь ей решить самый больной вопрос ее жизни?! Видимо, на ее лице можно было прочесть ее мысли, потому что Надежда Петровна тяжело вздохнула и сказала:

– Эту проблему можно решить по-другому.

– Как?

– Ты можешь заказать такую открытку у другого скрапбукера.

Над морем, у самого горизонта закрутился маленький смерч, помчался к берегу.

– Только есть одно «но»!

– Что? – Софья пыталась перекричать ветер.

– Есть одно «но»! Вряд ли кто-то согласится сделать это за деньги, да и я не посоветую.

– Тогда за что?

– Обмен! Сделай для них то, чего они сами не могут сделать для себя. Ты пока не ахти какой скрапбукер, но, если сошлешься на мою помощь, возможно, кто-то откликнется.

– Но почему не за деньги? – удивилась Софья.

Ветер снова ненадолго стих, и Надежда Петровна успела объяснить:

– Это давняя традиция. Не все задумываются, откуда она появилась, но большинство чувствует, что так и должно быть. Знаешь, откуда появился обычай чокаться?

– Слышала что-то, но сейчас не припоминаю, – поморщилась Софья.

– Раньше люди чокались, чтобы вино расплескалось по соседним бокалам. Каждый боялся быть отравленным. Скрапбукеры, как никто другой, знают, на что способны открытки. Обмен – своего рода взаимная гарантия, чаще от халтуры и мелких шуток, но иногда и от кое-чего посерьезнее. Конечно, без особой нужды скрапбукеры вообще стараются обходиться своими силами. Кроме случаев, о которых предупреждает Кодекс.

Последние слова Надежды Петровны утонули в новом порыве ветра. Краем глаза Софья заметила, как Иннокентий Семенович толкнул жену локтем в бок. Она махнула рукой и прокричала Софье на ухо:

– Возьми мои визитки! Запоминай адрес, ключ найдешь…

Окончание фразы унесла вода. С неба хлынул ливень, шторм, водопад, Софья попыталась вдохнуть и захлебнулась. Тут же закружилась голова, и картинка перед глазами рассыпалась. А когда очнулась, то обнаружила, что сидит за столом, а на листе перед ней расплывается под кисточкой желто-серое пятно.

Взгляд упал на фотографию. Со старого полароидного снимка ей улыбались трое – маленькая девочка в белых бантиках, клоун в серебристой шляпе и молодая, стройная Надежда Петровна. Они стояли рядом с белой колонной, позади плескалось море, рядом гордо задирала нос вверх деревянная лодочка. То место, что Софья искала много лет, нашлось. Прямо здесь, у нее в мансарде, на столе. Она наклонилась и поцеловала страницу альбома. Ей показалось, что где-то рядом тихо играет шарманка.

Софья взяла карандаш. Руки двигались быстро, сами собой. Она обо всем подумает потом, а сейчас надо запомнить, зарисовать их – две фигурки на белой скамейке, мужчину и женщину, которые только что пообещали ей невозможное. Едва она положила карандаш, как сквозь фигурки проступили буквы и цифры, как бывает, если написать что-нибудь в блокноте, а потом заштриховать нижнюю страничку. «Улица Гагарина, дом пять, квартира двадцать один», – прочла Софья вслух. К щекам прилила кровь. Неужели получится?

Глава VI

– Сим-Сим, откройся! – прошептала Софья.

Ничем не примечательная дверь самой обычной панельной девятиэтажки в спальном районе большого города, конечно же, и не подумала открываться. К счастью, хотя бы кодовый замок на подъезде оказался сломан, не пришлось ждать, пока кто-то войдет или выйдет. И что теперь делать? Послышался шорох за спиной, Софья вздрогнула и обернулась, но в тусклом свете единственной лампочки ничего не разглядела. Она выросла и прожила всю жизнь в чистом, благополучном центре, ей было легче одной пойти гулять в лесу, чем сунуться в унылый район серых коробок на окраине. В каждом встречном ей мерещился хулиган или наркоман, а в подъезде в нос сразу ударил резкий запах мочи, бросились в глаза неприличные надписи на стенах и кучи мусора, которые загораживали проход к мусоропроводам. И вот она стоит в полумраке чужой грязной площадки перед закрытой дверью и зажимает нос. Зачем она вообще сюда пришла, на что надеялась? Что ключ будет торчать в двери? Софья зажмурилась и пошарила за толстой трубой. Вытащила грязную ладонь, с отвращением протерла влажной салфеткой. Надо было подождать до следующей встречи с хранителями. Она беспомощно разглядывала стены, с трудом сдерживая желание поскорее отсюда убраться. И какой только ерунды не пишут на стенах! Помимо традиционных «Вова + Катя = секс», «Маша, дай!» и разного рода непотребностей встречались маленькие шедевры, вроде: «Выпал снег, марсиане улетели», «Несчастная страна!» и даже «Не продавайся за цветы, завтра встанешь у плиты».

Софья вздохнула и побрела к лестнице. Еще один день потерян. Все, что с нами происходит… Стоп! С чего эта мысль мелькнула вдруг в голове? Она обернулась: так и есть, на стене ровными печатными буквами, одно слово под другим, выведено:

ВСЕ,

ЧТО

С НАМИ

ПРОИС-

ХОДИТ.

Софья, не отдавая себе отчета, зачем она это делает, порылась в сумке, нашла карандаш для бровей и дописала такими же аккуратными буквами снизу:

УЖЕ

КОГДА

– ТО

БЫЛО.

Обернулась. И что, теперь по велению Сим-Сима дверь откроется? Дверь, конечно, осталась закрытой. А когда Софья снова посмотрела на стену, под ее жирными черными буквами появились новые, красненькие:

ПЧТЯЩ.

08375

Она пулей помчалась вниз, к почтовым ящикам. Но, вопреки всем ее ожиданиям, на ящике под номером «21» никакого кодового замка не обнаружилось. И снова, не успела Софья подумать, как рука сама достала карандаш и быстро написала цифры прямо на дверце. Та со скрипом распахнулась, вылетели и спланировали на пол несколько рекламных листовок. А в глубине ящика обнаружились несколько аккуратных маленьких конвертов. Визитки! Она почувствовала их сразу, у них, как у визиток Магрина, была своя аура. Софья сгребла пачку и засунула в сумку. Потом тщательно стерла влажной салфеткой цифры с ящика, поднялась наверх и отмыла надписи со стены. Еще раз с любопытством посмотрела на дверь двадцать первой квартиры – эх, увидеть бы рабочее место Надежды Петровны и ее открытки! Из подъезда она вышла со смутным чувством разочарования и надежды одновременно. Сердце колотилось как бешеное, подпрыгивало при каждом шорохе. В такси она ехала, прижав к груди сумочку, и почему-то боялась достать хотя бы один конвертик.

Только дома, в мансарде, после бесконечно тоскливого ужина с родителями, она наконец-то вытащила из сумочки заветную пачку. Конвертики были маленькие и аккуратные, как с приглашениями на свадьбу. Софья открыла один, потянула за кончик серебристой карточки. Голубовато-серебристая визитка оказалась еще проще, чем у Магрина: выпуклая черная буква «N», в хвостиках прячутся крохотные стразы, на заднем плане – размытый текст. Пахнет свежестью, воздухом после дождя. Софья обвела букву пальцем, голова закружилась, закрыла глаза, но увидела только ровный серый фон. Открыла снова – ничего. Все правильно, когда-то Надежда Петровна была здесь, а теперь она там, в Меркабуре, и визитка не работает. Интересно, какой эта женщина была раньше? Софья вздохнула, положила зачем-то в карман пару визиток и перебрала остальные конвертики. Один показался толще других. Она заглянула внутрь и вытащила одну за другой три разные карточки. Сердце застучало сильнее, по пальцам пробежала мелкая дрожь. Первый шаг сделан – вот они, визитки людей, которые смогут ей помочь. Неужели ее жизнь и вправду скоро изменится? И больше никогда не будет ни офиса, ни Барракуды, ни мучительных ужинов, ни упреков, ни ледяных кабинетов. Она найдет дорожку, которая приведет в то место, где хрупкая радость созвучия с миром – не редкий подарок судьбы, а способ жизни. И ей больше не понадобится толстая скорлупа, чтобы прятаться от всего и вся. Софья зажмурилась от удовольствия – перед ней раскинулся свежий, чистый, солнечный океан. До ужаса любопытно – какие они, другие скрапбукеры? С кого из них начать?

В первой карточке угадывался стиль советских плакатов, вроде «Хлеб – всему голова». На ней красовалась полка с тремя горшочками, крохотная бумажная скатерть в красно-белую клетку, а поверх скатерти – весьма натуральная выпуклая буханка хлеба. Софья осторожно потрогала ее – шершавая. В уголке классическим школьным почерком, как в прописях, было выведено «т Ш». Странно, что бы это значило? Если имя и фамилия, то почему «т» с маленькой буквы? И что за манера у этих скрапбукеров, писать на визитках только инициалы. Или фамилию указать им тоже Кодекс не позволяет? Софья вздохнула и взяла следующую карточку. Холодная, как кусок льда. И цвет такой же – голубой, переливается, как голограмма. Ничем не пахнет. Визиткой хотелось играть, как в далеком детстве – «переливной» открыткой. Она наклоняла карточку в разные стороны, любовалось игрой голубого цвета, пока на ней не проступили четко буквы, словно высеченные изо льда: «ScrapProfi». М-да, этот товарищ даже не удосужился инициалы написать. Софья ясно почувствовала, что владелец карточки – мужчина, причем с амбициями. Пожалуй, уговорить его будет проще всего, такие типы часто ищут, как по-быстрому решить семейные проблемы, чтобы не слишком отвлекаться от карьеры. От этой мысли почему-то стало неприятно, Софья вздохнула и взялась за последнюю визитку.

Безупречно исполненная карточка выдавала отличный вкус автора. Этот скрапбукер (или скрапбукерша?) явно получал особое удовольствие от балансирования на грани. Не каждый талантливый дизайнер смог бы собрать вместе такие яркие цвета, чтобы они гармонировали друг с другом. Витиеватые узоры складывались в фантастические цветы. Эту визитку можно было разглядывать долго, как калейдоскоп. В уголке ажурная вязь чуть выбивалась из общего ритма рисунка, Софья пригляделась и усмехнулась – специально. Идеальная визитка не должна быть слишком идеальной. Сколько она ни разглядывала хитросплетения линий, ни одной буквы не нашла. Карточка пахла игрой, рулеткой, азартом, напоминала о казино. Пожалуй, ее владелец – личность весьма непростая. Софья решила отложить ее на потом.

Она выбрала ледяную визитку. Интересно, как она работает? Софья долго водила по голубой карточке пальцами, чувствовала холодок, разглядывала переливы на свету, но ничего не происходило. Вздохнула и отложила карточку. Придется взяться за «т Ш» с буханкой. Ей в голову сразу пришла любопытная идея. Она спустилась вниз и на цыпочках прокралась на кухню. Металлическая хлебница предательски звякнула, на кухню вошла мама:

– Ты проголодалась? – удивилась она.

Софья молча кивнула. Она никогда не отличалась особенным аппетитом, мама бы меньше удивилась, если бы дочь принимала ванну в одежде, чем сейчас, застав ее возле хлебницы.

– Я тебе бутерброд сделаю, – сказала мама тоном, не терпящим возражений. – Опять ты плохо ела за ужином. Ты хорошо себя чувствуешь?

– Да, – коротко ответила она.

Пришлось ждать, пока мама намажет на хлеб масло и положит сверху прозрачный кусочек сыра.

– Спасибо! – Софья умчалась наверх.

– Всухомятку не ешь! – донеслось вслед.

У себя за столом она отщипнула от куска хлеба несколько крошек, высыпала прямо на карточку, на выпуклую буханку, немного потерла и вдохнула запах хлеба. Голова закружилась, бумажная скатерть в красную клетку вдруг начала расти, пока не заполнила собой весь фон перед глазами. Софья заморгала, зажмурилась, а когда открыла глаза, обнаружила, что сидит за столом, а на клетчатой скатерти перед ней пыхтит пузатый самовар.

– Ох, меня от вас когда-нибудь инфаркт хватит, – напротив нее сидела необъятных размеров тетка и держалась обеими руками за сердце. – Вечно являетесь без приглашения.

Тетка слегка шепелявила, у нее не было двух передних зубов, дышала она шумно, будто только что поднялась по лестнице. Рыжие волосы вихрами торчали в разные стороны, наводя на мысль, что она с утра не причесывалась, под цветастым фартуком в ромашках виднелась зеленая жилетка ручной вязки в крупных косичках. Лицо у тетки было круглое и немного глуповатое, встреть ее Софья на улице, ни за что бы не подумала, что перед ней скрапбукерша. Больше всего тетка напоминала кастрюлю, из которой с пыхтением лезет поднявшееся тесто.

– Чаю будешь? У меня пряники есть, медок вот, пирог лимонный. – Тетка засуетилась, принялась переставлять тарелки, потом схватила чашку, налила из самовара воды, поставила перед Софьей. – О-хо-хо, заварку забыла, сейчас добавлю.

– Спасибо, – Софья честно отхлебнула из кружки, откусила пряник. – Простите, как вас зовут? Меня – Софья.

– Зови меня тетей Шурой, меня все так зовут. Пряничек-то вкусный какой, а? – Она вытащила откуда-то из-под стола вязанье и принялась щелкать спицами.

– Вкусный, – согласилась Софья. – Тетя Шура, я к вам по делу.

– Ты думаешь, тетя Шура – совсем дура? – Она аж подпрыгнула на месте. – Уж догадалась, что ты не просто так ко мне явилась. Вот нет бы заглянуть на чаек, пирожков поесть. Вечно у вас, молодых, все какие-то дела. Значит, хочешь такую открытку, какую сама не можешь сделать?

– Откуда вы знаете, что я тоже скрапбукер?

– Рыбак рыбака видит издалека, – хохотнула тетка. – Ладно, выкладывай, тетя Шура если не поможет, то научит тебя, что и как.

– Тут дело не в том, чего я не умею делать, – осторожно сказала Софья.

– Пуффф! Значит, открытка из Кодекса? Учти сразу: приворотами, отворотами и другими любовными делами не занимаюсь!

– Мне нужна такая открытка, чтобы один человек перестал вмешиваться в мою жизнь и оставил в покое.

– Понятно. Мать, отец? – Тетя Шура посмотрела с сочувствием. – Лет-то тебе сколько?

– Отец. Двадцать два, – коротко ответила Софья.

– Да, бывает. Хотя в твоем возрасте пора бы уж… Пуф, ну молодежь пошла! Ты пирожок-то кушай, я тебе сейчас еще кусочек отрежу. Лимонники у меня лучше всего получаются, бабушка научила. Правда, шикарная тарелка? На распродаже купила и сразу сюда срисовала, в визитку. Можно сказать, специально для этого покупала.

Софья отломила кусочек ложечкой – и правда, во рту тает.

– Тощая какая, пуффф! Ты совсем не кушаешь. Надо с собой всегда иметь что-нибудь вкусненькое, – она достала из кармана толстую печеньку, с хрустом откусила и с забитым ртом добавила еще шепелявее: – Вот у меня ш шобой вшегда ешть.

Софья с трудом сдержалась, чтобы не сморщиться, и поспешно глотнула чаю.

– Как тебе такой узор? – Тетка засунула печенье обратно в карман, ткнула Софье под нос свое вязанье и хохотнула. – Нет ничего глупее, чем вязать свитер в Меркабуре, но мне нравится. Нервы успокаивает. Хо! У меня тут уже полный шкаф скрапбукерских жилеток. Хочешь, покажу?

– Тетя Шура, так как насчет открытки? – напомнила Софья.

– Да леший с ней, – махнула рукой тетя Шура. – Что, неужто сама с родным отцом не разберешься? Главное, чтобы было что покушать. Давай лучше я тебя научу пироги печь. Хочешь, прямо сейчас?

– Может быть, вам хочется что-нибудь особенное взамен? – с надеждой спросила Софья, на всякий случай откусила от пирога большой кусок и попыталась изобразить восхищенное «мммм», как это делала ее мама в гостях.

– Пуфф! – выдохнула тетя Шура. – От тебя, что ли? А что ты умеешь, солнышко?

– От Надежды Петровны, – Софья достала из кармана конверт, показала визитку. – Она хранитель в моем альбоме.

– О-хо-хо, Наденька-Наденька. Бог с тобой, деточка, мне ничего не нужно. Да и ты брось эту затею. Ну не хочешь пирог, давай с тобой холодец приготовим? А еще лучше приходи ко мне в гости, домой, там, в настоящем мире, я тебе покажу, какие открытки можно ко дню рождения делать, именинники потом век благодарны бывают!

– А может, все-таки согласитесь на открытку для меня?

– Хочешь, я твоему отцу такой пирог испеку, что он для тебя все что угодно сделает?

– Он и так готов на все что угодно. Чтобы мне было хорошо, но с его точки зрения.

– Ну а чего тебе еще тогда надо?

Софья тяжело вздохнула. Ну и ладно, не очень-то она и рассчитывала именно на эту визитку.

– Хо, дорогая моя, теперь ты думаешь, как бы побыстрее избавиться от тети Шуры? Ладно, иди. Дай только обниму тебя напоследок.

Тетка ошибалась. Софье она нравилась, несмотря на бессмысленную болтовню, в этой визитке было тепло и по-домашнему уютно. Софья редко чувствовала себя комфортно с людьми, особенно такими – суетливыми и чуточку бестолковыми, но с тетей Шурой было легко и хорошо как с собственной бабушкой. Уходить не хотелось, но там, на столе, остались еще две карточки. Когда-нибудь, когда ее жизнь станет другой, она непременно вернется сюда просто так, на чашечку чая.

Тетя Шура бросила вязанье, с шумом выбралась из-за стола, едва не опрокинув стул, и протянула к Софье пухлые руки.

– Ах ты моя девочка, желаю тебе счастья! Все у тебя будет хорошо, и без всяких открыток.

Софья едва не задохнулась в объятьях. Ее обнимал огромный пирог с картошкой. Спустя мгновение она очнулась за своим столом и вздохнула с облегчением. Хорошо, что чудная тетя Шура не согласилась, пожалуй, ей не стоит доверять такую важную и сложную открытку, слишком тонкая работа. А тетка хорошая, душевная и очень искренняя. Что-то в ней есть родное, свойское.

Как открыть ледяную карточку? Софья повертела ее в руках, едва заметно потянуло холодком. Она хлопнула себя по лбу и снова помчалась вниз на кухню. Только приоткрыла дверь морозилки, как на пороге бесшумно возникла мама.

– Ты чего? Котлету захотела?

– Сока со льдом. – Софья потянулась за стаканом. – Там у меня наверху что-то жарко сегодня.

– Смотри не простудись.

Софья набросала в стакан лед, достала из дверцы бутылку апельсинового сока и понесла наверх. Успела услышать, как мама говорит отцу:

– У Сонечки что-то аппетит проснулся. Надеюсь, она не беременная.

– Просто наконец-то перестала заниматься всякой ерундой, а для нормальной работы энергия нужна, – ответил отец.

Софья поднялась наверх, машинально глотнула сока прямо из бутылки и вытащила из стакана ложкой кусок льда. Он упал на визитку, тонкая струйка воды заскользила по гладкой поверхности, и пространство перед ней заполнилось голубым светом. Стало так холодно, что Софья поежилась и обняла себя руками. Некоторое время перед глазами все мелькало и бегали какие-то полоски, как при настройке телевизора, а потом она обнаружила, что стоит посреди комнаты со стенами из матового голубого стекла, а прямо перед ней – барная стойка, судя по всему, сделанная прямо изо льда. Сверху лился мягкий, ровный белый свет. Над стойкой висела огромная плазменная панель, транслировались сноубордические соревнования, довольно натурально. Как все это можно было запихать в визитку? Уму непостижимо! Надо будет поинтересоваться у Надежды Петровны. Она не сразу заметила за барной стойкой паренька в кепке задом наперед и мешковатой толстовке. Подросток! Как же она сразу не догадалась, вот почему он себя называет «профи». И никакие это не амбиции, обыкновенный юношеский максимализм. Черт, с ними всегда так сложно. Софья всегда чувствовала себя неловко с пацанами его возраста. Они же презирают все на свете и особенно взрослых.

– Здравствуйте! – обратился к ней пацан неожиданно официальным тоном. – Рад, что вы ко мне обратились. Хотите ледяной коктейль? Здесь нельзя простудиться. Или, может, грог, глинтвейн? Напиться здесь тоже нельзя.

– Нет, спасибо.

– Вы хотите обменяться открытками, не так ли? Я специализируюсь на фильмах и компьютерных играх. Моя лучшая работа – открытка-вдохновение для режиссера фильма «Утренние дозорные» и «Совершенно безопасен». Он работает только со мной! – Он похвастался так по-детски, что Софья улыбнулась.

– Открытка-вдохновение? Что это?

– Тьфу ты! – Пацан сразу сменил тон. – А что ты умеешь, если даже про вдохновлялки не знаешь?

Он вышел из-за стойки, полоски на широких штанах собирали на себя свет, сверкали так, что хотелось зажмуриться.

– Мне хранители помогут. Вот. – Она протянула визитку Надежды Петровны.

Пацан присвистнул.

– Ого! Повезло тебе.

– Так что за «вдохновлялки»? – Софья не могла сдержать любопытства.

– Тут все просто и очевидно, – пацан посмотрел на нее снисходительно, как старшеклассник на первоклашку. – Ни одно произведение – книгу, песню, картину, фильм, скульптуру – нельзя создать без контакта с Меркабуром, творческим потоком. Это как канал связи, без него в Интернет не залезешь. Но далеко не все могут и умеют работать с ним. Выход один – воспользоваться открыткой-вдохновлялкой. А если у кого-то очень слабый контакт с Меркабуром, такая открытка усиливает его во много раз. Ну, вроде как высокоскоростная линия доступа. Понятно теперь?

– Да, – Софья улыбнулась.

– Вообще-то ты вовремя. Мне как раз нужна открытка по обмену. Я бы тебе, конечно, не доверился, но раз сама Надежда Петровна…

– А сам-то ты что можешь? Мне компьютерные игры не нужны, и с вдохновением у меня полный порядок.

Пацан Софье нравился. Конечно, пыжился парень перед ней смешно, но в нем чувствовался веселый задор, который бывает только в том возрасте, когда жизнь еще ни разу не обломала как следует. Сможет ли он сделать такую тонкую вещь, какая нужна ей? Она не была уверена.

– Слушай, не надо на меня как на сопляка смотреть! Я скрапом занимаюсь с шести лет. Среди моих заказчиков такие шишки бывают – закачаешься.

Софья вдруг с сожалением поняла, что здесь, в Меркабуре, она совсем не чувствует, правду человек говорит или врет. Не бежит знакомый холод по кончикам пальцев, и само восприятие людей другое, как будто разговаривает с ними даже не по телефону, а в виртуальном чате.

– Как тебя зовут? – спросила она.

– Деспот, – ответил пацан.

Взгляд Софьи сказал сам за себя, и он поправился:

– Ну, Семен.

– Семен, ты меня, наверное, поймешь. Мне нужна такая открытка, чтобы отец перестал лезть в мою жизнь и командовать мной.

– А почему ты от него просто не уйдешь? Не маленькая вроде, – он сплюнул, и пятнышко на прозрачном полу тут же растворилось.

– Один раз пробовала, его инфаркт стукнул. Понимаешь, все-таки не хочу, чтобы снова… и мать опять будет переживать. Пусть просто отстанет от меня, не лезет и не болеет из-за этого.

– Фигня вопрос. Сделаем, но отдам, только когда твоя открытка сработает. У меня рекомендации есть, я гарантию даю. А тебя никто не знает.

– Чего ты хочешь взамен?

– У одного чувака послезавтра собеседование, он хочет устроиться на работу. Сделай так, чтобы он облажался. Я дам адрес и скажу, чем его зацепить. Только он про скрап знает, надо так, чтобы он не догадался.

– Почему ты сам этого не сделаешь?

– Это мой брат.

– Зачем тебе это?

– Тебе открытка нужна? Говори уже, согласна или нет. Я скоро клиента жду.

Какие у нее есть варианты? Тетя Шура отказалась, есть еще ажурная визитка, но захочет ли ее хозяин помочь Софье? В другой раз может не быть удобного случая, когда пацану на самом деле что-то очень нужно. А что плохого в его просьбе? Ну не устроится человек на одну работу, так устроится на другую. Не трагедия ведь.

– Согласна.

– Океюшки. Электронка есть? Подробности потом пришлю, сейчас уже некогда.

Софья оставила свой адрес, Семен картинно хлопнул в ладошки, перед глазами снова побежали телевизионные помехи. Нет, все-таки противный мальчишка, наверняка завидует брату, не зря в его визитке так холодно и неуютно. Хотя это странно, обычно больше любят и балуют младших, а не старших.

Когда она снова увидела свою мансарду, за окном уже стемнело. Софья щелкнула выключателем и не успела толком прийти в себя, как сразу же обратила внимание на визитку тети Шуры. Рядом с буханкой хлеба появилась такая же выпуклая чашечка с чаем. И что самое поразительное, над чашечкой поднимался самый настоящий пар. Она протерла глаза, зажмурилась, открыла снова – пар все еще шел. Поднесла палец – горячо. Софья откопала в мусорной корзине уже подсохший бутерброд, снова раскрошила хлеб, потерла об буханку. И не успела опомниться, как уже сидела за столом гостеприимной тети Шуры.

– Пуф! Привет, дорогая! Я уж думала, ты не придешь.

– Занята была.

– Вообще-то я обычно открытками по обмену не пользуюсь. Но тут понадобилась одна штука… в общем, я сразу вспомнила о тебе. Только мне открытка нужна послезавтра! Успеешь?

– А что за открытка?

Беседовали они долго, Софья успела выпить две чашки чая и съесть кусок пирога. Странно, но в меркабурском мирке тети Шуры у нее просыпался аппетит. То-то рай для чревоугодников – ешь и не толстеешь. Отчего-то совершенно не хотелось браться за открытку для тети Шуры. Ну совсем. То есть, на самом-то деле, Софья прекрасно понимала, отчего, но ни на грамм легче ей от этого не становилось.

Когда Софья вернулась, время перевалило за десять часов. Кого же из них выбрать для обмена? Вот бы сейчас посоветоваться с Надеждой Петровной! Но не выйдет. Во-первых, она просто чувствует, что не получится. Во-вторых, хватит с нее Меркабура на сегодня, надо поберечь силы на завтра, для открыток. И так уже голова кружится. Может быть, подождать несколько дней? Ничего ведь страшного не случится.

– Соня! Ты еще не спишь? – Снизу послышался голос отца, она услышала шаги и поспешно спрятала визитки.

– Нет, пап, не сплю.

Софья подобралась, с трудом, но все же выстроила мысленно вокруг себя любимую, привычную скорлупу.

– Чем ты здесь опять занимаешься? – Он вошел в комнату, сел на диванчик.

На столе у нее по-прежнему лежала груда бумаг, обрезков, валялись карандаши и ножницы.

– Так, стресс снимаю, после работы.

– Я только что разговаривал с вашим директором.

У Софьи внутри все похолодело, она вцепилась обеими руками в стул.

– Он говорит, ты неплохо справляешься.

Она выдохнула с облегчением, даже испугалась, что слишком явно.

– Но я ему не верю, – продолжил он.

– Почему? – вырвалось у нее.

– Потому что он просто не мог сказать мне иначе. Если бы у тебя были конкретные успехи, которые можно было бы выразить в цифрах, он бы мне точно сказал. А общие слова… чувствую, он это говорит, только чтобы угодить мне. Какие у тебя достижения на новой работе?

– Что ты имеешь в виду?

– Ты же теперь начальник. Начальник принимает решения, а в результате что-то улучшается. Чего ты добилась?

– Мы начинаем делать электронный архив. Раньше такого не было, это сэкономит время.

– А в цифрах?

– В каких цифрах? – не поняла Софья.

– Ну, сколько это будет в человеко-месяцах? Сколько денег, в конечном итоге, сэкономится?

– Я не знаю. Не считала.

– Уф! Чему вас только учат, в институтах этих, а? Не будь такой растяпой, иначе никогда в жизни не добьешься успеха.

Отец встал и навис над ней всей грозной массой.

– Если у тебя есть какие-то проблемы, их нужно озвучивать. Если у тебя есть достижения, их нужно проговаривать вслух с руководством, и так, чтобы директор тебя понял. Надо мыслить его категориями, тебе понятно?

Софья вжалась в стул и смотрела снизу вверх, не зная, что сказать. Тогда отец принялся читать ей лекцию о том, как должен вести себя руководитель среднего звена, чтобы подняться выше. Он расхаживал взад-вперед, и с каждым его словом в Софье что-то гасло, сгорало без остатка, как тонкий лист бумаги. Перед тем как уйти, отец сказал:

– Через две недели будь любезна представить мне цифры, я обсужу их с вашим директором, если ты сама не можешь. А вот эти твои дурацкие развлечения увижу еще раз – пойдем вместе к Аркадию Петровичу.

Через пару минут Софья услышала разговор внизу, в гостиной. Мама спрашивала у отца:

– Как ты думаешь, правильно будет написать вот так: «Старшее поколение должно передавать опыт своей работы младшему поколению. Такая поддержка очень важна для детей».

– Напиши лучше: «Только такая поддержка может дать хороший старт для серьезной карьеры».

Софья задвинула тумбочку. Не слышать бы этого всего! Хрупкое ощущение радости, что она хранила до сих пор после ночи с Магрином, рассыпалось в пыль без малейшего следа. Снова вокруг нее – одна только толстая скорлупа, и хочется свернуться калачиком и отгородиться от всего мира. Отец – как палач, вошел, ударил топором и разом обрубил связь с родным, волшебным потоком. Это невыносимо! Сколько нужно ему сделать таких ударов, чтобы она потеряла эту тонкую связь навсегда? Нельзя ему позволить! Эта открытка по обмену нужна ей немедленно, пока ему не удалось отобрать самое драгоценное, сокровенное, без чего нет смысла жить дальше.

Надо кого-то выбрать. С одной стороны – тетя Шура, опыта у нее наверняка больше, но она ведь толком не слушает, что ей говорят, вдруг чего напутает? С другой стороны – салага с юношеским максимализмом, может, и талантливый скрапбукер, но что он может в жизни понимать? С одной стороны, ввязаться в затею тети Шуры – это предательство и нарушение чувства солидарности, а с другой – если лишить человека всяких шансов на работу, это может повлиять на всю его жизнь. Так же, как открытка для Софьи, должна повлиять на всю ее жизнь. В общем-то, справедливо. Только у Софьи жизнь точно станет лучше, она уверена, а вот у того парня?

Всю ночь Софья ворочалась с боку на бок, ей снились то холодная голубая комната и сверкающие полоски на штанах, то красная клетчатая скатерть и лимонные пироги. А потом в голову пришла спасительная мысль: а что мешает сделать сразу два обмена? Тогда у нее будет целых две открытки, вот тогда она и выберет или подсунет отцу сразу обе, для верности.

Неужели совсем скоро можно будет начать другую жизнь?

* * *

Чем больше Софья узнавала о Диме – брате Семена, тем меньше ей хотелось делать для него открытку. Начать с того, что для Димы это было не просто собеседование, а конечная точка долгого пути. Если верить Интернет-сайту крупной международной компании, в которой он хотел работать, устроиться туда было очень трудно. После предварительного отбора резюме соискатель должен был пройти несколько тестов: профессиональные, психологические, IQ и SHL, тест на знание английского языка, потом собеседование в отделе кадров. На работу предпочитали брать выпускников солидных технических вузов с красными дипломами или ученой степенью. Но и перспективы весьма привлекали: стажировки за рубежом, внушительный соцпакет, возможности карьерного роста. Собеседование с директором департамента должно было стать почти последней точкой, после этого только оставалось утвердить кандидата на вакансию в головном офисе где-то в Европе.

Но, что было хуже всего, Дима ей очень понравился, гораздо больше его младшего брата. Семен прислал ей ссылку на Димин блог – его дневник в Интернете, чтобы она выбрала, чем его зацепить. С фотографий улыбался симпатичный, открытый парень. Она листала страницу за страницей, читала остроумные рецензии на киноновинки и теплые обзоры своих любимых старых фильмов, заметки с забавными наблюдениями, и с каждым прочитанным постом он нравился ей все больше и больше. Писал Дима и о том, как хочет устроиться на эту работу, сколько у него планов и как муторно собирать бумаги и проходить все эти тесты и собеседования. Последняя запись сообщала: «Завтра у меня очень важный день. Поругайте меня!»

«Пуфф», – как сказала бы тетя Шура. Может быть, черт с ней, с открыткой? Это ведь не последний шанс. Можно отказаться. И все-таки интересно, почему Семен так не хочет, чтобы Дима устроился на эту работу? Конечно, между братьями и сестрами разные отношения бывают, но чтобы вот так свинью подкладывать?

А где-то рядом была долгожданная, манящая, зовущая за собой новая жизнь. Шанс на личную свободу против чьего-то шанса на хорошую работу.

Зацепку для Димы сделать было легко. Софья прекрасно чувствовала его, хотя ни разу не видела вживую. Прав был Семен – по блогу можно отлично узнать человека. Она немного поломала голову над формой – как сделать так, чтобы он не догадался, что это скрап? Во-первых, это должен быть только рисунок, без всяких там объемных-выпуклых-приклеенных элементов или с минимумом оных, может быть, распечатка на принтере и сверху несколько штрихов. Во-вторых, его не должны удивить яркие краски и необычные образы, не сможет она сделать настоящую скрап-открытку из объявления о сдаче квартиры, не доросла она пока еще до такого. Она покопалась в Интернете, нашла подходящий предлог – в городском кинотеатре скоро будет ретроспектива фильмов Феллини, а это один из любимых режиссеров Димы. Вот и отлично, значит, она нарисует рекламный буклет или маленькую листовку-афишу.

Над содержанием она размышляла целый час. Начинала что-то делать, комкала, бросала в мусорную корзину. Ей не хотелось, чтобы Дима выглядел на собеседовании идиотом. Пусть у него останется хотя бы один маленький шанс пройти его повторно.

Эх, посоветоваться бы сейчас с Надеждой Петровной. Хватит у Софьи сейчас сил на страницу альбома? Вряд ли. Она ведь обещала помочь! Или говорила только о том, что на нее можно сослаться? Поток переливался в руках, с каждым разом Софья чувствовала его все более отчетливо, кажется, если расфокусировать взгляд и смотреть сквозь пальцы, она увидит его смутные очертания. Но вот парадокс – чем лучше она чувствовала Меркабур, тем труднее ей было управлять им. А может быть, раньше это он управлял ею, а теперь ей самой нужно совладать с потоком, сделать вещь тонкую, изящную. По-лягушачьи плыть по течению реки совсем не то же самое, что заниматься синхронным плаванием. Софья открыла скрап-альбом на его единственной странице – с белыми колоннами и двумя человеческими фигурками на скамейке, прикрепила к листу скрепкой одну из визиток с буквой «N». Вздохнула и принялась ломать голову дальше. С открыткой для тети Шуры Софья разделалась быстро, буквально за полчаса, тут и думать было не над чем, это была самая простая из всех ее открыток. Но отдавать ее жутко не хотелось, к тому же она почти не верила, что охающая толстушка и впрямь способна ей помочь.

Собственно, вариантов было два. Или она сейчас придумает очень простую и четкую ситуацию, в которой завтра окажется Дима, или целиком отдаст себя потоку, и будь что будет. Что бы это могло быть? Пусть, например, у него во время собеседования внезапно сведет челюсть или пропадет голос. Нет, это Семена вряд ли устроит, встречу просто переназначат. Не хватит у нее фантазии на первый вариант, значит, остается только второй.

Софья взяла из пачки недоделанную листовку. Она сосканировала несколько обложек дисков с фильмами, сделала на компьютере коллаж и напечатала заготовки на принтере, целых двадцать штук, чтобы раздавать их на улице прохожим. Но особый эффект будет только у одной. «ФЕЛЛИНИ» – бросались в глаза издалека крупные черные буквы. Руки потянулись к серебристому маркеру, она сделала несколько линий, бросила взгляд на страницу альбома с прикрепленной визиткой. Ей кажется, или буква «N» на карточке стала ярче? Она пригляделась – стразы в кончиках буквы источали свет. Закрыла ладошками – светится! Как в детстве волшебная фигурка с фосфором, чуть зеленоватым светом. Потерла стразы пальцами, покрутила визитку так и сяк – вдруг чудом сработает? Но ничего не случилось. Она снова взялась за маркер, уже за другой – золотой. Через три штриха стразы разгорелись еще ярче, а потом вдруг потухли. Серебристый маркер исправил линию, и стразы снова тихо засветились. Она подсказывает! Сама карточка!

Утром Софья отпросилась с работы на пару часов. Она решила отдаться на волю случая. Будет раздавать листовки за пятнадцать минут до собеседования возле офиса компании. Попадет Дима в двадцать проходящих мимо людей, возьмет бумажку – значит, судьба такая. Нет так нет.

По дороге она встретилась с хмурой бледной девушкой, чей телефон дала ей тетя Шура, и передала конверт с открыткой. Над городом висела влажная пелена, даже не дождь, а мелкая водяная пыль, вдребезги разбитый туман. Сырость проникала глубоко внутрь, заставляла повыше поднять воротник куртки, натянуть капюшон. Софья волновалась, словно сама шла сдавать важный экзамен. В кармане лежала заветная пачка, в которой один лист отличался от всех остальных. Она посматривала на часы и ровно в девять сорок пять достала из кармана стопку. Софья всегда думала, что нет хуже работы, чем раздавать рекламу на улице. Она замялась, держа в руках первый листок. Начинать было стыдно, как будто она попрошайничает. Но пожилой мужчина с портфелем взял листовку охотно, улыбнулся и поблагодарил. Девушка в плаще, не глядя, взяла бумажку, скомкала и сунула в карман. Пацан с плеером в ушах повертел в руках и выкинул в урну. Листовки уходили одна за другой, а Димы все не было. Наконец, осталось два листка. Возле светофора топтались две грузные тетки под одним огромным цветастым зонтом.

– Дайте мне, девушка, что у вас там, – попросила у нее одна из теток.

Софья машинально отдала листок.

– Мне тоже, – попросила вторая.

И тут из-за угла появился Дима, в отглаженных брюках и на удивление чистых для такой погоды ботинках, она сразу его узнала.

– Девушка, дайте мне, – повторила вторая тетка.

– Брось, Таня, это ерунда, какое-то кино. Я думала, Феллини – это духи такие.

Софья оттолкнула тетку.

– Осторожнее, девушка! Смотрите, куда идете!

Софья протянула Диме листок и уставилась на его начищенные ботинки. Посмотреть ему в глаза сейчас – просто невыносимо. Он взял бумажку, хотел было сунуть в карман.

– Приходите посмотреть фильмы Феллини, – торопливо добавила она.

– Спасибо.

Софья наконец-то взглянула на него. Дима смотрел на листок, пробегал глазами текст. Он прочитал! И сразу внутри что-то ухнуло и оборвалось, как бывает, когда бежишь за последним автобусом, а он перед носом захлопывает двери и уезжает. Ноги стали слабыми, коленки подгибались.

– Феллини, – сказал он с нежностью, как о любимой девушке. – С удовольствием приду.

Кольнуло в глубине живота что-то знакомое – только в одном произнесенном Димой слове «Феллини» Софье послышалось дыхание родной ноты, пока еще не резонанс, только слабый отголосок. А может, ей только показалось? Сразу же захотелось вырвать у него листовку обратно. Но было уже поздно.

– Приходите, – тихо повторила она и побрела прочь.

Ушла Софья недалеко. Напротив офисного здания она заранее присмотрела маленькое уютное кафе, успела заказать чашку кофе и отпить пару глотков, когда увидела, как Дима выходит из здания. Так быстро? Часы показывали пять минут одиннадцатого. Собеседование не состоялось?

Он шлепал по лужам, как мальчишка, светлые брюки покрывались брызгами, а он улыбался и что-то насвистывал себе под нос. Может быть, его приняли без собеседования? Софья неожиданно для себя почувствовала смутное облегчение. Так или иначе, она узнает об этом не раньше, чем пообщается с Семеном или когда Дима сам напишет что-то у себя в блоге.

Софья подождала, пока он скроется из виду, допила кофе, нехотя натянула капюшон и вышла на улицу. Она мерила шагами лужи, разглядывала отражения туч и витрин. За углом на мокром асфальте лежала ее маленькая афиша. Вода размывала краску, буквы расплывались, и вдруг поплыл вслед за ними весь мир у Софьи перед глазами. Она плакала и сама не знала почему, только слезы наворачивались на глаза одна за другой. Дождь стал сильнее, холодные капли смешивались с горячими слезами, таяло что-то внутри, откликаясь на смешанный поток, и она чувствовала себя промокшей изнутри и снаружи. Как теперь в таком виде на работу идти?

Софья пересилила себя, позвонила на работу и сказала, что приболела и сегодня не придет. Домой идти так рано нельзя, мама замучает вопросами, чего доброго, еще решит, что она и вправду беременна. Может, надо было остаться в кафе? Пить кофе, разглядывать здание-монстра из стекла и бетона напротив и гадать, заполучил офис нового сотрудника или нет? Нет, в кафе ей будет неуютно. Она бродила по городу, по серому, залитому грязью парку, по хмурым улицам и унылым пустынным дворам. Возле бетонной глыбы городского банка она едва не столкнулась с отцом, который выходил из здания. К счастью, он смотрел в другую сторону. У Софьи сердце в пятки ушло, и она побежала прочь без оглядки, стараясь не попадать на центральные улицы, где он может проехать на машине, и снова вернулась в пустынный парк. Беглянка в собственном городе, прячется ото всех, она ведь совершила страшное преступление – прогуляла целый день работы!

Когда от голода подвело желудок, Софья съела пирожок с яблоками возле замызганного киоска и выпила стаканчик невкусного растворимого кофе. Сырость пронизывала до костей, кончики пальцев стали ледяными, но в тепло не хотелось. Пусть будет холодно и мокро, так же, как на душе. Серое влажное время тянулось бесконечно, вместе с ветром перебирало грязными листьями, играло тучами и обдавало едкими брызгами из луж. Когда бледное лицо города накрыл серой вуалью ранний осенний вечер, она наконец-то пошла домой, почти с радостью, продрогшая насквозь и голодная.

Горячий душ подарил короткие минуты блаженства. Жаль, нельзя прямо в махровом халате устроиться на диванчике и выпить кружку бульона. Родители не поймут. Пришлось переодеться в приличный домашний костюм и спуститься к ужину. Слава богу, отец был озабочен какими-то рабочими проблемами и не приставал с дурацкими расспросами.

После ужина Софья долго сидела перед компьютером и не решалась открыть блог Димы. Рядом лежал раскрытый альбом, поблескивали визитки. Чему она больше обрадуется? Если открытка сработала или наоборот? Она набрала в грудь побольше воздуха и набрала знакомый адрес. Когда она прочла последнюю запись Димы, ей стало трудно дышать. Сказать, что она была удивлена, – ничего не сказать.

Что все это значит?

Сработала открытка или он сделал это сам?

А Семен… как же она в нем ошибалась!

И самое главное – родная нота – то глубинное, неповторимое, взрывоопасное и одновременно нежнейшее в мире чувство, которое она так редко испытывала рядом с людьми раньше и все чаще ощущала теперь – с Магриным, с Надеждой Петровной, – оно звучало в сообщении Димы в полный голос. И даже не столько в самом сообщении, сколько в том, что еще было в этой записи. Потому что было в нем удивительное и неповторимое. Такое, что она сразу забыла про мокрый и скользкий сегодняшний день. Она утонула в потоке комментариев – от восхищенных до рассерженных – и поспешно свернула страницу.

Нет, ну какие же они противные – эти подростки! Скажи Семен сразу, в чем дело, и Софья не мучилась бы так долго, и не мокла бы сегодня целый день под дождем, и, может быть, сделала бы совсем другую открытку. Надо было поверить своему первому впечатлению, ведь сначала он ей понравился! Но как можно доверять подростку, который хочет помешать собственному брату устроиться на отличную работу?

И все-таки сработала открытка или нет?

Софья взяла голубую визитку. Тихо, на цыпочках, спустилась на кухню, забрала форму со льдом, которую специально положила в морозилку еще вчера. Она вынимала кубик за кубиком, катала их по визитке, пока лед не таял. Странно, но карточка не размокала, оставалась твердой. Семен выходить на контакт не хотел.

Софья водила ледяным кубиком взад и вперед, а думала почему-то о близняшках-операторах Валечке и Олечке. Может быть, потому, что думать о Семене и Диме не было сил.

Отношения между сестрами всегда казались ей натянутыми, она ловила струнки недовольства друг другом и мелочного раздражения. Олечка всегда жаловалась, что с Валечкой совсем никакой жизни нет – все время заставляет то работать, то учиться, то полы мыть и не пускает в ночные клубы. Кажется, что разница в возрасте между ними составляла не восемь минут, а восемь лет. Софья была единственным ребенком в семье и думала, что братья и сестры, тем более двойняшки, должны быть самыми близкими друг другу людьми, как муж с женой, или даже еще ближе. Подсознательно она искала волну нежной привязанности, родственного тепла, но все время ловила лишь гнетущую рябь взаимного недовольства и ссоры. Она не понимала, почему Валя шпыняет свою сестренку, такую непосредственную и живую, зачем загоняет ее в унылые рамки работы и учебы? Но теперь, после того как она так ошиблась в Семене, ей вдруг захотелось присмотреться к сестрам поближе. Что, если она чувствует только внешнюю, поверхностную сторону? И если это касается не только Валечки и Олечки? Софья словно нащупала новую дверь в иное измерение – то, где можно чувствовать тоньше и проникать глубже. Она пока не видела ее и не могла открыть, только ощущала пальцами шероховатое дерево и холодную металлическую ручку, но ей было любопытно, так любопытно, что даже захотелось пойти завтра на работу.

Софья вздрогнула – ледяная визитка наконец-то отозвалась.

– Привет. Чего хотела? – услышала она, едва прояснилось перед глазами.

Вид у Семена был недовольный, похоже, она отвлекла его от чего-то интересного. Телевизор ничего не показывал, голубые стены освещал тусклый и неровный свет, барная стойка слегка подтаяла. Визитка откликается на настроение своего владельца.

– Хотела напомнить насчет своей открытки на обмен, – ответила она.

– Какой обмен? Мы же договорились, обмен будет, когда твоя открытка сработает. А она не понадобилась.

– Откуда ты знаешь? Может, это как раз она и сработала?

– И чем ты это докажешь?

Софья молчала.

– И потом, мы же договорились, что он должен облажаться. А он сам отказался от этой работы. Понимаешь, сам!

Софья помотала головой.

– Он читал открытку. Он читал ее перед тем, как зайти в офис. Я видела своими глазами.

– Ну хорошо. И что в ней было? – Пацан сложил руки на груди и задрал подбородок.

– Феллини. Я сделала рекламную листовку, под ретроспективу Феллини. Найди ее, она все еще должна быть у Димы, в кармане плаща.

– Я имел в виду, как именно она работает, твоя открытка?

Софья молчала. Она и сама не знала. В конце концов ответила вопросом на вопрос:

– А ты сам всегда знаешь, как работают твои открытки?

Семен молча покрутил пальцем у виска. Выходит, даже в мире скрапбукеров Софья – странная личность.

– Почему ты мне сразу все не рассказал про брата?

– Я профессионал. Я не спрашиваю у людей, зачем им открытки. Надеялся, что ты тоже кое-что уже понимаешь в этом, – он саркастически усмехнулся. – Нет, все-таки из девчонок редко получаются хорошие скрапбукеры.

– Значит, ты не сделаешь для меня открытку?

– Нет, конечно, – он ухмыльнулся.

– Жалко, что нельзя прокрутить этот день назад и посмотреть, что бы произошло, не отдай я Диме свою открытку, – она сказала это вслух самой себе, а потом обратилась к Семену: – Ты помогаешь ему открытками? То, что он делает, – это настоящее чудо, тут не обошлось без Меркабура, я его прямо-таки чувствую.

– Как же! Он принципиальный, никакого скрапа не признает, да и не нужен он ему. У него талант. Мы с ним вообще парни талантливые.

– Ты точно совсем не хочешь мне помочь? – последний раз спросила она на всякий случай.

Спросила и тут же мысленно себя обругала. Ну и зачем? Тон вышел дурацкий, будто она что-то выпрашивает у подростка. Впервые в жизни она пожалела, что у нее совсем нет отцовских качеств. Уж он бы на ее месте управился с пацаном одним только взглядом.

– Сорри, мне тебе предложить нечего, – ответил Семен. – Обмен мне пока не нужен, если что, я тебя сам найду. У тебя визитка есть?

– Пока нет.

– Ладно, некогда мне. Пока, счастливо оставаться!

В короткий миг, когда картинка перед глазами подернулась рябью, как телевизор, у которого отключили антенну, где-то на грани между мирами она услышала смутно знакомую мелодию. Успела подумать: откуда это? Что-то совсем недавнее и приятное. И тут же забыла о ней, потому что над визиткой тети Шуры поднимался из крохотной чашечки горячий пар. Что там у тетки, как сработала открытка? Софья вытащила из кармана кусок хлеба, раскрошила.

Если бы кто-то заглянул в мансарду несколько мгновений спустя, то увидел бы девушку, которая с мечтательным видом водит пальцем по маленькой карточке. А если бы кто-то развернул окно браузера в ее компьютере, то прочел бы запись в блоге Димы:

«Я сегодня шел по прекрасным офисным коридорам, с первоклассным евроремонтом и смотрел на красивых людей: мужчины в дорогих костюмах, элегантные девушки на тонких каблуках и со стильными бэйджиками на белоснежных блузках. Я увидел себя в зеркале, начищенные ботинки и выглаженные брюки, лоснящуюся физиономию и безукоризненную благожелательную улыбку и подумал – а кто это там, по ту сторону стекла, весь такой чистый и красивый?

Потом я пришел к секретарше большого босса. Она сидела в идеальной приемной, ни пылинки, ни соринки, и на столе у нее в вазе стоял аккуратный тюльпан такого же цвета, как помада на ее губах. Она спросила мою фамилию, посмотрела в компьютер, улыбнулась и попросила подождать десять минут. Я сел на гладкий кожаный диван и принялся смотреть на папки, разложенные у нее столе. Верхняя называлась: „На подпись“.

Звонил телефон, и секретарь отвечала механическим голосом. Заходили люди, отдавали ей бумаги, она клала их в папку, и люди говорили ей: „Спасибо“. Я представил, как вечером они будут забирать свои бумаги и смотреть: подписано или нет? А утром принесут ей новые листки. Это похоже на колесо или карусель. День за днем, бумага за бумагой, подпись за подписью.

И через каких-нибудь полчаса мою судьбу тоже решит подпись.

И я стану игрушечной фигуркой в карусели, подшипником в колесе, в прекрасном сверкающем колесе из стекла и стали, безупречном и бесшумном, адски красивом колесе.

Я всегда буду такой чистый и красивый и не смогу больше сделать ни одной безобразной куклы. Мои руки перестанут меня слушаться.

Мне стало страшно.

Тогда я встал и ушел.

Я убежал оттуда, как трусливый школьник с экзамена.

А потом, как ребенок, прыгал по лужам, и это было клево.

Да, друзья, я делаю кукол из папье-маше. Идиотское занятие для чувака вроде меня, правда?

Вот они, здесь, под катом. Можете меня отфрендить».

Первый комментарий был от человека с ником «Despot»:

«Я ж говорил, что эта работа – не для тебя».

В следующем кто-то написал:

«Ваши „безобразные“ куклы запали мне в душу. Вам нельзя бросать это дело».

За первыми двумя следовали сотни других комментариев.

* * *

Инга смеялась. Смех начинался где-то в пятках, поднимался вверх по ногам, пробирался по спине и охватывал все тело, заставляя его мелко дрожать. Из глаз брызнули слезы, а она все никак не могла остановиться, хохотала и хохотала, пока ее окончательно не закрутило.

Она висела на канате, опутанная сложной системой карабинов. До заветного срока осталось два дня, а она болтается на веревке в парке приключений и ржет как испуганная лошадь.

Кристофоро Коломбо, ну что она вообще тут делает? Еще пара-тройка таких «экстримов», и у нее просто-напросто съедет крыша. И тогда будет наплевать и на квартиру, и на открытки, и даже на пропавших родителей. От этой мысли Инга внезапно протрезвела. Поросенок-то был или нет? К ней уже бежал инструктор в куртке цвета хаки с логотипом парка «Адвентура».

С первым шагом в пропасть она попала в другую реальность. Инга отчетливо помнила тот не по-осеннему солнечный день, когда она стояла на перилах моста, а под ней была бездна. То есть на самом-то деле внизу текла река. Только осенью вода бывает такой чистой и прозрачной, что с высоты видны большие камни на дне и опоры моста до самого их основания. Но когда надо сделать шаг вниз, то понимаешь, что это именно бездна.

– Давай, не стой! Еще минуту простоишь и уже не сможешь прыгнуть.

Она набрала полную грудь воздуха и шагнула. И тут же желудок подкатился к горлу, а время остановилось. Мгновение она прожила без единой мысли, где-то за пределами ума и тела. Земля поменялась местами с небом. Где-то в облаках плывет река, а в голове звенит пустота – повелительница времени и пространства. Вверх-вниз, вверх-вниз, раскачивается под ногами прозрачная вода, будто Инга уселась на гигантские качели. «Я прыгнула!» – вдруг поняла она. И тут же радость затопила все тело, до самых кончиков пальцев, родился-вырвался из груди крик, а на глазах выступили слезы. И закрутились в голове слова, одни только русские, все итальянские как корова языком слизнула. А потом несколько долгих минут казалось, что не существует на свете ничего, кроме всепоглощающей радости.

И с того самого шага мир вокруг неуловимо изменился. Потом, дома, прислушиваясь к пению тети Марты из-за стены, Инга пыталась понять – что в ней есть теперь такого нового, благодаря чему она сможет делать настоящие скрап-открытки?

Ответа не было. Она перебирала цветную бумагу, что-то вырезала, получалось симпатично, но жизни в ее открытках было не больше, чем в дохлых мухах. Инга расстраивалась, бросала все, бегала по дому, пыталась отдраить плиту после готовки каши тетей Мартой, проветривала квартиру в бесплодной надежде избавиться от вездесущего запаха одеколона Артура Германовича. Снова садилась за стол, и опять ничего не получалось. Инга держала в руках лиловую открытку с нежными розами (ух, здорово получилась!), но она была пустая, безжизненная, как бетонная опора моста. Стоп! Ее вдруг осенило. Раньше она не понимала, как можно отличить живую открытку от мертвой. А теперь точно знает. Но как? Она открыла запертый на ключ ящик стола, достала заветные карточки. Провела пальцем по золотым часам и ощутила легкое дуновение ветерка. Он бежал вверх по руке, а вслед за ним – колючие мурашки, даже гусиная кожа выступила. Инга вздрогнула, отложила открытку, взяла другую – с Розой. И снова побежал по пальцам легкий ветерок. Ей стало не по себе. Она вытащила за хвостик маленькое перышко из подушки, поднесла к открытке, но перо не шелохнулось. А ветерок играл мурашками, насмехался над ней. И тут только она поняла: у нее получилось. Она сделала не просто шаг в пропасть, она сделала шаг к скрапбукингу. Что-то проснулось внутри нее, и теперь она чувствует ветерок. А значит, сможет стать скрапбукером! Что, если ей не хватило экстрима?

Прыгать второй раз Инга посчитала бессмысленным. Она долго перебирала журналы и газеты, копалась в Интернете, звонила по объявлениям в газете. Сразу отметала все, где требовались дни или недели на подготовку, – скалолазание, прыжки с парашютом, дайвинг, походы в горы и пещеры. В конце концов, остановилась на углях.

Тренинг (а именно так это называлось в объявлении) начинался долго и скучно. Инга чувствовала себя участницей дурацкого спектакля. На сырой поляне люди всех возможных возрастов и калибров – от бодрой старушки в смешных коротких брюках до тощей девицы в разноцветных татуировках – хороводом бродили вокруг костра и повторяли белиберду, которую Инга никак не могла запомнить. Разобрала только одно слово – «агни».

– Вы должны довериться стихии Огня! – упорно повторял инструктор, бодрый дяденька в тоненьких очках, с бородой и в спортивном костюме.

Инге с некоторым натягом удалось доверить себя толстой резинке во время прыжка с моста. Она бы доверилась хорошему человеку, но огню? От пламени шел жар, и ее стало подташнивать, закружилась голова. Наконец, мутный хоровод закончился, дрова прогорели, осталась дорожка тлеющих углей, ярко-алых в наступивших сумерках.

Первой после инструктора по углям пошла старушка. Она переставляла ноги медленно, немного неуклюже, как будто шла по песку, и улыбалась. В конце показала всем ступни – сухие, старческие, но без малейших следов ожога. Вслед за ней на угли театрально шагнула татуированная девица, но тут же взвизгнула и перешла на бег. Спустя пару секунд она уже опустила ноги в заранее приготовленный таз с водой и переминалась в нем с ноги на ногу.

– Вы должны расслабиться. Огню нужно доверять, – талдычил одно и то же инструктор.

Настала очередь Инги.

Она сняла кроссовки, носки и встала у края огненного пятна. Земля отдавала накопленное тепло, от углей шел жар. Она подняла ногу, потрогала пальцем крайний уголек, отдернула ногу – горячо ведь!

– Доверься ему! – зашипел ей прямо в ухо инструктор и снова повторил свою белиберду.

Инга отмахнулась от него. Внутри нее что-то происходило. Что-то снова неуловимо менялось, она прислушивалась к себе, и внутренний голос шептал: «Я могу прыгнуть с моста. Могу ли я ходить по углям? Могу? Я – могу?!»

– Быстрее давай, а то угли прогорят! – выкрикнул кто-то из группы.

– Не можешь, лучше отойди! – подхватил другой.

– Тссс, – сказал инструктор. – Не мешайте, проявите терпение. У нее получится, я верю.

Нельзя встать босиком на раскаленные угли и не обжечься. Еще час назад Инга была в этом убеждена. Да, но ведь и оживающих открыток, в которые можно провалиться, как в сон, тоже не бывает! Реальность распадалась на части, отказывалась состыковываться. Голова совсем поплыла. «Интересно, если я пройду по углям, значит, скрапбукером уж точно могу стать?» – эта мысль выплыла спасительным кругом и потащила за собой. Инга зажмурилась и сделала шаг вперед, потом еще один. В ступнях покалывали огоньки, но она не ощущала боли. Она шла и шла вперед, и с каждым шагом что-то сдвигалось внутри нее, так неотвратимо, что вдруг захотелось вернуться на два дня назад, когда она еще стояла на мосту, и никогда не делать первого шага в пропасть.

Инга пришла в себя, только когда обнаружила, что обнимается со старушкой в коротких брюках. И снова, как после прыжка, все тело заполнила невообразимая радость и легкость. Даже спину захотелось пощупать – не растут ли крылья?

– Теперь ты понимаешь? – спросил инструктор.

– Что? – удивилась Инга.

– То, чего ты хочешь, на самом деле ближе, чем ты думаешь.

Всю дорогу обратно она думала: что-то снова сдвинулось внутри, но что? Она сделала шаг в сторону от неверия, попала прямо на горячие угли и не обожглась. Значит, сдвинулась вера? Или весь мир вокруг съехал с катушек, раз такое происходит с ней? В стопах все еще таился жар, поднимался по ногам, наполнял тело изнутри, и хотелось искренне поверить: то, чего она хочет, на самом деле ближе, чем она думает. Но можно ли превратить тепло в веру? И, самое главное, будет ли от этого толк?

Дома тетя Марта не удосужилась поздороваться, только молча покосилась на племянницу – чувствует что-то, старая калоша. Весь вечер в доме было подозрительно тихо, даже Павлуша молча чистил перышки. Инга снова садилась за стол, но открытки по-прежнему не поддавались. И все так же щекотал прохладный ветерок пальцы, когда она брала в руки настоящие скрапбукерские карточки. Теперь она ощущала поток и в тяжелых бронзовых ножницах. Ветерок бежал по выпуклым крохотным бабочкам, поднимался по руке, спину мурашками охватывала дрожь, но поток не слушался, не хотел втекать в ее жалкие поделки.

Самой сильной была мамина открытка из Ниццы, у Инги начинало ломить руки и ноги. Она отличалась от всех, эта открытка, только непонятно, чем именно. Время поджимало – до встречи с Магриным осталось два дня, два коротких дня. Инга уже продвинулась далеко, но сколько же ей еще предстоит пройти! Как будто она посадила в землю зернышко и каждый день его поливает, росток только-только показался из земли, а ей уже сегодня нужны плоды. Сейчас все только в ее руках, в прямом и переносном смысле слова.

«Скрапбукером невозможно стать за два месяца», – кажется, так сказал Магрин. Кристофоро Коломбо, почему она решила, что у нее получится? Наверное, потому, что другого выхода нет. Остается только делать шаг за шагом, снова и снова, в этой новой непонятной реальности, где плывет голова и едет крыша. Поросенок-то был или не был?

И на кой черт вообще ее занесло в этот парк с пионерскими развлечениями? Слово «экстрим» в рекламе привлекло? Она успела залезть на скалу, прокатиться на тарзанке и вот теперь висела на канате. Вообще-то она почти разобралась с системой карабинов, но когда под ногами с хрюканьем промчался поросенок, розовый в ярко-зеленую крапинку, ее пробил смех. Она смеялась и смеялась, никак не могла остановиться и, в конце концов, совершенно перестала понимать, где находится и что с ней происходит.

– Ну как вам поросенок? – спросил инструктор, распутывая Ингу. – Правда шокирует?

– Вы что, хотите сказать, что он тут специально бегает?

– Ага, это новая идея шефа. У нас тут еще есть собака в фиолетовую полоску и пара розовых кошек. У нас же парк приключений! Мы стараемся гостей удивлять. Вы не беспокойтесь, животные не страдают, краска специальная, такой и на людях рисовать можно.

Он подтолкнул висящую Ингу, она ухватилась за карабин и поехала дальше. Мир вокруг ускорялся, проезжали внизу кусты и дорожки, все еще кружилась голова, и она вдруг поняла: эта реальность другая, но еще не та, что ей нужна. Магрин хотел, чтобы она рискнула жизнью, и она рискнула. «А у вас что, есть что-то еще?» – отпечатался в памяти его насмешливый голос.

Надо сделать шаг дальше. Надо найти такую ситуацию, где она будет рисковать не только жизнью, но и чем-то еще. Чем-то, что ей дорого. Поставить себя за грань, которую она никогда бы не смогла перешагнуть прежде. Сделать то, что она может сделать только ради самых близких на свете и дорогих ей людей.

Она доехала до конечной опоры, отстегнулась и пошла к выходу. Инструкторы уговаривали ее пройти полосу препятствий до конца, но она отмахнулась, слишком много надо было успеть сделать. Да и зачем ей теперь эти детские игры? У нее здесь даже дух ни разу не захватило, разве можно это сравнить с шагом в пропасть или в огонь? Теперь надо готовиться к завтрашнему дню, использовать последний шанс.

Мир вокруг сошел с ума, сдвинулся с привычной точки опоры. Инга так притерпелась к этой мысли, что не удивлялась никаким странностям. На ближайшем вещевом рынке она нашла лавочку с карнавальными костюмами (неужели уже готовятся к Новому году?) и купила золотое платье феи, почти такое же, как внутри открытки с шариками. Золотистые колготки и туфли с огромными золотыми пряжками нашлись в ассортименте вьетнамских палаток. «Оцен курасиво», – говорил продавец и поднимал вверх большой палец. С париком пришлось поломать голову. В конце концов она выбрала обычный блондинистый парик и обрызгала его из баллончика золотистым лаком. Волосы немного слиплись, но искрились в солнечных лучах, и впрямь как у сказочной героини. Последний атрибут, которого не было в открытке, но который позарез был нужен ей в реальности, – маленький золотой ридикюль с длинной ручкой, чтобы изящно повесить через плечо, – пришлось купить в дорогом магазине.

За этими хлопотами первая половина дня прошла мгновенно, сжавшись по ощущениям до четверти часа. Только так, в режиме ускоренной съемки, чтобы не осталось ни одного крохотного промежутка между принятым решением и действиями, чтобы нельзя было задуматься и в ужасе остановиться в последний момент.

Инга соврала тете Марте, что идет на костюмированную вечеринку, и влезла в «волшебное» платье. Тетка в эти дни была удивительно молчалива, как будто язык проглотила. Рыжий Тараканище приходил поздно и сразу ложился спать. Все обитатели квартиры затаились, словно ждали: выйдет у Инги что-нибудь или нет? Тетка достала театральный грим из старых запасов – потрепанные баночки и коробки из пожелтевшей бумаги бог знает какого года выпуска. Кисточка щекотала щеки, на них ложился ровный золотой слой, а внутри у Инги все дрожало. «Слезу из меня можно вышибить только дубинкой», – повторяла она себе и часто-часто моргала, чтобы не потек грим. А если ее кто-нибудь узнает? И сможет ли она сама смотреть на себя в зеркало после такой выходки? И потом, эти уличные попрошайки, музыканты и прочие – у них там, наверное, все места поделены и своя иерархия, надо отдавать дань какой-нибудь «крыше» или что-то в этом роде. Опять же милиция может ею заинтересоваться. Под ложечкой противно засосало.

Инга надела длинный плащ и, несмотря на теплый осенний вечер, натянула на самый лоб капюшон. Она одним махом спустилась по коротенькой лестнице и выскочила на улицу. У подъезда уже ждало такси. Водитель болтал по телефону и не обратил внимания на ее золотистое лицо. Инга вжалась в сиденье и мечтала, чтобы эта поездка никогда не кончилась. Ей хотелось попасть в аварию или застрять в огромной пробке, только бы не выходить из машины. Но пустые в воскресный вечер улицы стремительно пролетали мимо, и вот уже она расплачивается и хлопает дверцей. Перед ней снова Большая Торговая, такая же, как внутри открытки, только все вокруг – настоящее. Стереть бы сейчас грань, провалиться туда, откуда можно в любой момент вернуться в свою уютную, безопасную комнату.

Она долго выбирала место. В начале улицы выстроились рядами вдоль тротуаров художники и картины. Мелькали перед глазами кошечки и собачки, райские закаты и яркие геометрические абстракции, портреты и шаржи. Дальше пестрели сувенирные палатки, а ближе к концу улицы, там, где она делалась шире и перетекала в площадь неправильной формы, выступали уличные артисты. В этот теплый вечер, один из последних перед долгой скучной зимой, пешеходную улицу насквозь заполнил народ, лился мощным потоком, растекался по палаткам и кучковался там, где разыгрывались маленькие спектакли. Да, пожалуй, сегодня местечко надо поискать. Толпа на площади была особенно плотной, Ингу толкали локтями, задевали сумками, и каждый раз она мучительно вздрагивала, и внутри у нее звенело, будто вся она была сделана из множества чувствительных колокольчиков. Они дребезжали вразнобой, разламывали изнутри тело, и каждый новый шаг вперед давался с трудом: хотелось бежать отсюда подальше, забыть про все и смириться с тем, что она никогда больше не увидит родителей.

А потом Инга заметила квадратную черную тумбочку, в точности такую же, как была в открытке. И все колокольчики зазвенели в унисон, поймали общую ноту и запели дружным тоненьким хором. Вообще-то тумбочек было четыре, Инга вспомнила, что недавно здесь стоял небольшой подиум для какого-то рекламного мероприятия. Она никак не могла сообразить, что произошло раньше – ее «визит» к вонючему клоуну или та рекламная акция, когда она видела на Большой Торговой подиум. Реальность и странный «открыточный» мир тесно переплелись и на миг слились в одно целое, и она уже перестала разбирать, где же теперь «по-настоящему», и чем это «по-настоящему» отличается от «выдуманного кем-то».

Инга видела себя со стороны. Вот обычная девушка скидывает плащ и превращается в золотую фею. Из кармана плаща появляется небольшая коробочка, фея бросает в нее сама первую десятку. И вот уже на черном постаменте стоит не шевелится, как неживая, смешная золоченая фигурка, только развеваются на легком ветерке блестящие кудри.

Все было совсем по-другому, не так, как в открытке. Хотя многие уже носили пальто, ботинки и теплые куртки, Инге ни капельки не было холодно. Напротив, ее бросало в жар, и она боялась, что на платье выступят следы пота. Синтетика сразу начнет пахнуть, и она будет похожа на того мерзкого вонючего клоуна. Туфли совсем не жали, и стоять было нетрудно, в чисто физическом смысле. Тут она вспомнила про руки и на всякий случай сложила их как тогда, в открытке, как будто обнимает огромный стеклянный шар. Скосила вниз глаза – ух ты, десяток в коробке лежит уже три! А она-то замечталась, забыла, что нужно делать реверанс или этот… как его там. Больше всего она боялась, что кто-нибудь сейчас ее узнает. Например, знакомый бизнесмен, для которого она работала переводчиком на встрече с итальянскими партнерами, выйдет погулять с семьей, увидит ее, начнет здороваться и удивляться. Или, еще хуже, коллеги по институту или собственные студенты узнают в золотой девочке-попрошайке свою преподавательницу. И так тошно, невыносимо стало от этой мысли, что вылетело на миг из головы, ради чего она это делает. Сбежать! Она почти сделала шаг вниз, но наткнулась на детский взгляд. Снизу на нее смотрела маленькая девочка с измазанным, липким ртом и облаком сахарной ваты на палочке, крепко зажатой в ручке. Красные колготки с девчонки сползали, грязноватая курточка сидела криво, но распахнутые глазенки с длинными ресницами смотрели на Ингу с таким незамутненным любопытством, какое бывает только у совсем маленьких детей. Инга аккуратно поставила ногу обратно и подмигнула ребенку. Чумазая рожица расплылась в улыбке.

– Мама, смотли, какая тетя! – пискнула девочка.

– Ах ты грязнуля, опять перемазалась вся. Пойдем отсюда, – ребенка потянула за руку ярко накрашенная девица в короткой юбке и высоких сапогах на шпильках. В руке юная мамаша держала початую бутылку пива.

– Не хаааааачу! – заверещал детский голосок.

Мать попыталась подхватить девчонку на руки, но та отчаянно вырывалась, брыкалась и визжала в истерике.

– Танюха, оставь ребенка в покое! – Из толпы вынырнула еще одна девица в таких же ботфортах, пыхнула прямо на Ингу сигаретным удушливым облаком и продолжила, обращаясь к ребенку: – Анечка, солнышко, хочешь сфоткаться с тетей феей?

– Хочуууууу! – Девочка кулачком размазывала по лицу слезы вместе с грязью.

В коробку лег полтинник. Девица с сигаретой поставила ребенка на тумбочку рядом с «феей». Инга подумала, что ни за какие коврижки не сможет здесь, в настоящей жизни, вести себя так же безобразно дико, как тогда, в открытке. Она сдержала желание достать влажную салфетку и вытереть чумазое личико, положила руку девочке на плечо, и ее вдруг накрыло облаком. Прикосновение к теплому детскому плечу подействовало, мир вдруг стал ярче и четче, все чувства разом обострились. Не то чтобы она подобно орлу разглядела экран телевизора в окне здания на другом конце площади или расслышала, как продавец рекламирует товар в сотне метров отсюда, – ничего такого. Просто все вокруг вдруг стало целостным, единым, ярким, и сама точка восприятия сдвинулась так, что слегка закружилась голова. Площадь стала единым живым организмом, но и каждого, кто стоял рядом, Инга чувствовала целиком. И тут же первым делом бросилась в глаза разница, острый, режущий диссонанс между ребенком, чье тепло она все еще чувствовала под рукой, и мамашей, которая искала в мобильнике кнопку фотографирования, попутно прихлебывая из бутылки. Ингу под дых ударила острая боль, ее разрывало на части, мучительно закружилась голова. Она попыталась растянуть губы в улыбку, но от этого становилось только больнее. И снова она увидела себя со стороны: здоровая девица в золотом прикиде, с развевающимися на ветру блестящими локонами держит за плечо маленькую чумазую девочку и показывает розовый влажный язык обалдевшей мамаше.

Она не хотела больше ничего делать, но тело отказывалось слушаться. Лицо само корчило дурацкие рожи, кулаки складывались в заправские кукиши, руки строили «длинный нос» и залихватски упирались в бока. Только об одном удалось ей договориться со своим телом – не показывать всей площади задницу, обтянутую золотистыми колготками. К Инге стекался народ. Одни смеялись, другие тыкали пальцами, третьи качали головами, она ловила укоризненные, осуждающие, поощрительные, веселые, равнодушные взгляды. Нет, не взгляды – она ловила чужие эмоции и впечатления, как бабочек сачком. И от этого площадь раскрашивалась новыми, непривычными красками, раскачивалась, плыла разноцветными волнами, и было этих ощущений так много, что казалось, она сейчас взорвется, потому что не может впитать в себя их все. А люди все шли и шли, многие клали десятки, монетки, иногда сотни и полтинники. Один раз ей даже пришлось спуститься и наполовину опустошить коробку, потому что деньги в нее уже не помещались. Она сложила купюры в ридикюль, прикинула на глаз сумму и усмехнулась: может, ну ее к черту, профессию преподавателя и переводчика? Так, глядишь, и на возврат долга Тараканищу наскребет, жаль только, что зима скоро.

Инга не отдавала отчета, сколько времени она уже стоит на тумбочке и как долго раскачивается перед ней в едином порыве площадь-толпа, и только постепенно ощущала, как наваливается тяжелая, давящая усталость. На город накатывались сумерки, накрывали шумную сцену мягким темным занавесом, и люди потихоньку начали расходиться. Инга уже решила заканчивать и как раз собиралась слезть со своего постамента, когда услышала:

– Ты посмотри, какая красотуля. Эй, золотце, тебя как зовут?

Вслед за вопросом последовал дружный гогот. Инга скосила глаза – компания подростков, не то школьников-переростков, не то пэтэушников. В руках – банки с коктейлями и бутылки с пивом, половина курят, половина сплевывают себе под ноги каждые пять секунд.

– Ты чего молчишь? Тебя папа с мамой не учили, что, когда спрашивают, надо отвечать?

Инга замерла, застыла и вправду стала статуей. Это же все глупость, открытка, можно просто взять и вернуться в свою уютную комнату, где нет никого, кроме нее и Павлика. И тут же в животе похолодело – это не игра, не открытка, она на самой настоящей улице, и вступиться за нее некому. Ой! Она едва сдержала стон – вот козел, ущипнул ее за бедро!

– Смотрите-ка, не шевелится. Санек, кинь ей десятку, – скомандовал самый старший, небритый парень в кепке набекрень.

Санек кинул купюру, Инга механически, с трудом двигая ногами, присела в строгом поклоне, тут же выпрямилась обратно, обхватила невидимый шар и снова замерла. Пока приседала, оглядела мельком улицу – совсем недавно здесь прогуливалась пара милиционеров, а теперь их, как назло, нигде не видно.

– Куколка! А если мы тебе сотню дадим, отсосешь? – спросил кепчато-небритый и гаденько усмехнулся.

– Гы, с детства мечтал фею трахнуть, – подхватил кто-то сзади.

У Инги вспыхнули щеки. Хорошо, что под гримом не видно, как они покраснели. Парень бросил в шляпу сотенную купюру. Инга машинально, не отдавая себе отчета, сложила ноги в реверансе, наклонила голову и снова выпрямилась.

– Дура отмороженная. Ну ее на фиг, – махнул рукой Санек.

– Погоди, – остановил его небритый. – Золотце, ты не поняла? Мы тебе за что сотню дали? Давай спускайся, а то хуже будет.

Инга еще раз с надеждой оглядела площадь. На них никто не обращал внимания. На нее навалилась тяжелая, отупляющая беспомощность. И тут же стукнуло изнутри, как будто сердце хотело вырваться наружу: разве она не этого ждала? Вот он, подходящий момент, чтобы открыть ридикюль. Кристофоро Коломбо, это случится прямо сейчас или уже не случится никогда.

* * *

Ничего не вышло. Софья сразу поняла это, как только увидела пустую клетчатую скатерть в бурых чайных пятнах и засохших крошках. Сегодня тетя Шура не была расположена к гостеприимству. Кстати, самой ее нигде не было видно. Разве так бывает – заглядываешь в визитку, которая зовет тебя настойчиво, как почтовая программа, сообщая о новом письме, а там никого нет?

Софья водила пальцем по клеткам, машинально давила крошки и размышляла. Интересно, отчего люди всегда уверены, что знают, как будет лучше для их родственников? А что, если они ошибаются? Любопытно, какой он – племянник тети Шуры? И может ли в принципе человеку нравиться профессия системного администратора? Софья никогда не понимала, как можно любить, к примеру, бухгалтерию, приходила в ужас от одного вида сметных расчетов или чертежей с цифрами, а программирование, с которым пришлось вскользь столкнуться в институте, и вовсе считала чертовщиной и тарабарщиной. По ее личному опыту, не может быть во всем офисе более недружелюбного и замкнутого типа, чем системный администратор. Даже в веселом и дружном коллективе универмага, где она работала в подарочном отделе, сисадмина она слегка побаивалась, он вечно ворчал по малейшему поводу и всегда был чем-то недоволен. И хотя обычно она интуитивно ощущала внутреннее настроение людей, админ оставался для нее загадкой, она так и не понимала, ворчит он по-настоящему или прикидывается.

– Пуф, вот она, красавица, тут как тут! – Софья вздрогнула от оклика.

В этот раз тетка явилась в огненно-рыжей жилетке, под цвет всклокоченных волос.

– Ох, знала ведь я, что ничегошеньки у тебя не получится! Надо было к Катерине пойти, ну так она и запросит взамен черти-знает-что! Ладно, еще не поздно.

– Совсем ничего не получилось? – зачем-то уточнила Софья.

– Твоя открытка ни черта не работает! Фу, полная халтура. Обычный кусок картона.

Врет, ей-богу, врет – сразу понятно, даже здесь, в Меркабуре, пусть пальцы не чувствуют, но голова-то у нее есть! Вслух Софья сказала:

– Не может быть такого! Просто не зацепила, наверное, вы ведь мне ничего не рассказали про вашего племянника.

– Тетя Шура лучше знает! – Она хлопнула по столу широкой ладонью, аж крошки дружно подпрыгнули. – И не спорь со мной, так-то.

– В таком случае я хочу забрать ее обратно и проверить, – сказала Софья.

– Ну вот еще! Некогда мне. Я к тебе со всей душой, а ты мне – халтуру. Говорю не работает – значит, не работает! – Она достала из кармана жареный пирожок в засаленной бумажке и смачно откусила.

– Не имеете права. Или возвращайте мою открытку, чтобы я сама убедилась, что она не работает, или давайте обменную.

Софья, выражаясь языком детективов, блефовала. Она почти ничего не знала о правилах обмена открытками, но интуиция подсказывала, что тетя Шура именно этим и пользуется. Обычно Софья не умела настаивать на своем и легко сдавалась, но тут вдруг ясно почувствовала, что может надавить.

– Тетя Шура, я пока по-хорошему прошу вас вернуть мне мою открытку, – твердо сказала она. – И не вздумайте что-нибудь в ней испортить, я прекрасно ее помню.

Тетка замерла с недоеденным пирожком в руке и уставилась на Софью с таким видом, как будто собиралась сделать из нее очередной пирог. Потом вытерла руки об скатерть и проворчала:

– Пуффф… Ну черт с тобой. Завтра передам, заберешь так же, как отдавала.

Не успела Софья опомниться, как скатерть поплыла пятнами перед глазами, и ее разом вынесло обратно. Настроение вконец испортилось. Опять ничего не вышло. Это она поначалу думала, что не очень-то рассчитывала на тетку, а теперь, когда осталась всего одна визитка, ей стало невыносимо грустно.

Она полезла в сумочку. Странно, но ажурной визитки нигде не было. Не может быть! Не могла же она ее потерять! Наверное, оставила на работе, в столе, где она иногда украдкой перебирала свои сокровища.

Ну и хорошо. Последний шанс нельзя так же глупо провалить. Надо обязательно сделать страницу для альбома и все как следует обговорить с Надеждой Петровной. Конечно, с открыткой для Димы она ей подсказывала, но пацан ее все-таки наколол! Жаль, не возьмешь ее обратно и не проверишь – она рассчитана на определенного человека, вряд ли найдется другой такой любитель Феллини, которому предстоит важное собеседование. В глубине души Софья была уверена, что это именно ее листовка заставила Диму отказаться от работы. Она и сама толком не знала, как открытка должна была сработать, но чувствовала, что в последней записи в блоге Димы и ее собственном ощущении офиса звучала общая мелодия, как если бы они в две руки играли одну композицию на фортепьяно.

Всю ночь Софья не спала, ворочалась с боку на бок, беспокоилась из-за потерянной визитки и несработавшей открытки для тети Шуры. С утра она перерыла все бумаги в столе, но визитки нигде не было. Потом она выскочила ненадолго в проходную – забрать обратно открытку у той же хмурой девушки, а когда вернулась, решила еще раз перерыть сумочку. Странно, но ажурная визитка нашлась на своем месте, среди остальных. Почему она вчера не смогла ее найти? Может, она приклеилась сзади к карточке тете Шуры? Софья не стала ломать голову, больше всего ее сейчас интересовала открытка. Она была, пожалуй, самая простая из сделанных ею – почти чистый лист чуть желтоватого картона. Заголовок был составлен из печатных букв, вырезанных из гладких журнальных страниц, как составляют письма с требованием выкупа в криминальных фильмах. А слова из них складывались простые, типично офисные, канцелярско-бюрократические: «Должностная инструкция». Снизу черной тушью нарисована круглая печать, буквы по кругу сообщали: «Соблюдай меня!» Зацепки Софья сделала сразу две, чтобы подействовали наверняка. Самая примитивная должна была привлечь внимание практически любого – половинка сотенной купюры как бы случайно приклеилась к самому краешку страницы, словно лист был в нее вложен. Хотелось перевернуть страницу и увидеть там второю половинку или вовсе отцепить купюру, но это была всего лишь половинка, причем приклеенная весьма и весьма надежно. В другом уголке специально в расчете на системного администратора Софья прилепила наклейку с надписью «Designed for Microsoft Windows XP», которую с трудом отодрала от своего ноутбука.

До конца обеда оставалось еще двадцать минут, и она решила испробовать открытку где-нибудь не в офисе. Уж слишком подозрительно косится на нее последнее время Ванда. К тому же Софья не знала, как сработала последняя карточка, с бабочкой, и дошла ли она вообще до адресата, или, может быть, он просто выкинул ее, не глядя. В общем, решила пока не будоражить коллектив, который еще не отошел от выходки Достоевского.

Софья забрела в грязный двор, со всех сторон окруженный блеклыми хрущевками, и оказалась в коробке, куда редко заглядывал солнечный свет. Под ногами в ворохе листьев блестели упаковки из-под сигарет, бумажки и мятые банки – разноцветный калейдоскоп, не говоря уже о собачьих какашках. Здесь само пространство искривлялось так, что неуютный холодок бежал по телу. Какой унылый, беспросветный двор!

Она застегнула повыше воротник куртки и огляделась по сторонам – любой бездельник подойдет. Первым на глаза ей попался помятый мужичонок с серым небритым лицом в рыжей жилетке с надписью: «ЖЭУ-0315». Мужичонок сидел на скамейке, потягивал из бутылки пиво, рядом валялась метла. Софья подошла, тихонько села с противоположного конца, закрыла глаза. Сидеть рядом было тяжело, и не только от перегарного ядовитого смрада. Кажется, побудь вот так поблизости пару часов, и ничего в этой жизни уже не захочется, словно похоронили тебя заживо под грязным ватным одеялом, и нет никакой возможности из-под него выбраться. Меньше всего хотелось с этим типом сейчас заговорить. Впрочем, он сам опередил Софью. «Значит, напросился», – решила она.

– Девушка, что такая грустная? – спросил дворник, протягивая ей бутылку. – Хочешь выпить?

– Почитайте. – Софья сунула ему под нос свою открытку.

– Что это? – удивился тот.

– Должностная инструкция.

– Вы что, проверять меня пришли? – При слове «инструкция» он сразу перешел на «вы». – А у меня все в порядке. Рабочий перекур. Имею право.

– Просто прочитайте.

Софья с трудом сдерживала желание зажать нос.

– О блин, а что это здесь, денежка вроде, – он наконец-то сфокусировал взгляд. – Приклеилась, не отдерешь! Вы это мне зачем дали?

Она терпеливо ждала. Мужичок схватился за голову, как будто его пронзила внезапная боль. Софья воспользовалась моментом и выхватила у него из руки открытку. Отошла в сторонку, села на соседней скамейке. Некоторое время дворник раскачивался из стороны в сторону, держась за затылок. Она испугалась, что ему сейчас станет плохо, и придется вызывать скорую. Потом он встал, поднял метлу, оглядел двор и покачал головой. Ширк-ширк, ширк-ширк – размеренно задвигалась метла в его руках. Он работал как заведенный, ни на минутку не останавливался. Метр за метром двор становился чище, летели в черный пакет банки и бутылки, и вокруг становилось светлее, словно солнце удивилось тому, что происходит, и из любопытства впервые решило заглянуть в серую коробку хрущевского двора. Открытка работала! Значит, надежда есть.

Обеденный перерыв подходил к концу, но Софья не двигалась с места. Миллионы людей в стране были бы счастливы, если бы смогли заставить работать своих дворников (а также сантехников, лифтеров, вахтеров и уборщиц) одним легким взмахом белого картона. Но ее мучил вопрос: а если бы месяц назад кто-нибудь вручил ей метлу и показал такую открытку? А если бы отец знал о Меркабуре? Однажды она бы нашла у себя на столе рекламный листок, поддельный журнал или открытку к собственному дню рождения. А потом ходила бы каждый день на работу, выступала на оперативках, улучшала производительность труда и годами корпела над кипами пыльных бумаг, пока не превратилась бы в придаток большой системы, в белку, вращающую чужое блестящее колесо. Это теперь она, слава богу, скрапбукер и чувствует, когда в руки ей попадает не просто листок бумаги. Но правильно ли она делает, что хочет избавиться от опеки отца с помощью открытки?

Бред, глупости, эта «должностная инструкция» будет действовать, в лучшем случае, день. Завтра дворник, может, и поработает до обеда, а потом снова будет сидеть тут на лавочке и похлебывать пиво. Какой же должна быть открытка, чтобы подействовать раз и навсегда? При этой мысли проснулись и зашевелились смутные сомнения. Что-то было не так с этой «должностной инструкцией». С самого начала она в чем-то ошиблась. Может, тетя Шура и права.

Софья прогуливалась мимо дворника и поражалась произошедшей с ним перемене. И следа не осталось от тяжелого ватного одеяла. Она чувствовала здоровую мужскую силу, какая бывает обычно у деревенских жителей и работников простого физического труда. И от нее было хорошо, так хорошо, что можно было стоять рядом и смотреть. Как в том анекдоте, когда можно бесконечно наблюдать, как кто-то работает.

И что самое удивительное – двор выправлялся вслед за ним. И не только асфальт стал чище, а кривизна пространства, та самая, от которой ломило все тело еще полчаса назад, растворялась, исчезала, а выстраивалось что-то новое, легкое и приятное. Как будто кто-то расправлял мятую обертку от фантика, разглаживал ногтем фольгу и делал это с таким вниманием, что вот-вот сама по себе появится новая конфетка. Софья не выдержала, улыбнулась себе под нос, сунула открытку в карман.

– Семеныч! Здорово, начальник, – окликнул дворник мужика в мятой кожаной куртке с папкой под мышкой и сигареткой в зубах.

– Здоров, Николай! – Мужик сплюнул и выкинул на асфальт бычок.

– Ты что делаешь-то? Вот же мусорка есть рядом.

– Да ладно тебе! – отмахнулся мужик и пробурчал под нос что-то неразборчиво-матерное.

– Слышь, Семеныч, а мне сегодня выговор полагается.

– С чего бы? – усмехнулся тот.

– А я сегодня выпимши.

– Так иди и проспись. – Семеныч покрутил пальцем у виска. – Совсем с ума посходили, то премию требуют, то выговор.

Мужик скрылся в подъезде, а дворник закатил глаза вверх и сказал себе вслух, загибая по очереди грязные пальцы:

– Метлу новую вовремя не выдал – раз, скамейку к теще на дачу увез – два, мусор на землю бросает – три, выговор не дает – четыре. Сяду вечером, все про него напишу куда следует!

Он снова взялся за метлу, бормоча себе под нос в такт взмахам:

– И лопату сперли – раз, и побелку для бордюра – два, и мешков мусорных раз в сто лет дают – три!

С последним взмахом по двору с грохотом покатилась пустая пивная банка. Дворник проследил ее траекторию, махнул рукой:

– А, это уже не мой участок.

Софья решила еще раз испробовать открытку в столовой, куда направилась сразу, как вернулась в офис, тем более желудок уже подводило от голода. Бочкообразная тетка за кассой, глядя на которую, сразу становилось понятно, почему сотрудники часто жалуются на маленькие порции, сразу ухватилась за половинку купюры:

– Это что вы мне такое даете? Тут только половина, мы рваные деньги не берем.

Потом мигнула, протерла пухлой ручищей глаза, отдала открытку обратно Софье.

– А что это вам налили такое в тарелку? – Она сморщила нос.

– Лапшу… – не успела Софья ответить, как ее поднос опустел.

– Танюха, тащи сюда виповскую. А эту гадость вылей вообще, что вы только в нее кладете, лупить вас надо ссаными тряпками!

Тощая девица в заляпанном фартуке с удивлением покосилась на начальницу, но кастрюлю послушно убрала.

Софья не помнила, когда последний раз в столовой она доедала до конца порцию супа. Виповская лапша разительно отличалась от всего, что она пробовала на работе раньше. Она смотрела, как тетка переставляет тарелки на раздаче, уносит прочь тощие серые котлеты, а взамен выставляет пухлые и поджаристые, с тонкой хрустящей корочкой, и снова чувствовала: что-то неуловимо меняется в пространстве. Вот сотрудница столовой шустро протирает столики, хотя обычно они остаются грязными до вечера. Энергия действия передавалась от одного к другому, сонно-вялая атмосфера встряхнулась, встрепенулась, и пошли от брошенного камня живые круги по стоячей воде.

Пока Софья ела, тихонько хихикала: какой полезной получилась эта простая открытка! Каждому бы такую в руки, этот мир, пожалуй, стал бы чуточку лучше. А что будет, если подсунуть ее сразу директору? Пожалуй, кое-кто сразу останется без работы. А может быть, наоборот, некоторым придется в кои-то веки поработать.

– Девушка, приятного аппетита! – подсела к ней толстуха, когда очередь у кассы закончилась. – Посоветуйте, пожалуйста, у кого можно текст на компьютере набрать?

– А что вы хотели напечатать?

– Так в санэпидемстанцию надо сообщить, у нас на кухне тараканы лошадиных размеров и плесень по углам развелась. Может, поможете, а?

Софья чуть не поперхнулась. Это что, можно считать побочным эффектом – сразу жалобы писать?

– Нет, извините, мне пора бежать, много работы. Попросите кого-нибудь другого.

Толстое лицо вдруг скуксилось, щечки собрались в тугие комочки, и тетка шумно, по-детски разревелась. Потом достала из недр необъятного халата огромный платок, шумно высморкалась и вытерла лицо.

– Ой, не могу! Это ж чем я сегодня столько людей накормила!

Она прикрыла пухлой ладонью лоб, лоснящееся лицо приняло выражение вселенской скорби и отвращения, как будто ее саму только что заставили слопать жирного таракана. И ведь правду говорит, искренне, от души, Софья чувствует. Лучше и не знать, в самом деле, чем здесь людей кормят.

Она в ужасе отодвинулась, поспешно попрощалась и выскочила из столовой, не доев котлету, весь аппетит разом пропал. Черт с ним, с побочным эффектом, Софью больше волновало другое: тетя Шура соврала или «должностная инструкция» все-таки действует не на всех? Тогда она решила опробовать открытку на местном системном администраторе.

Все компьютерщики сделаны из одного теста. Что-то их отличает от всех прочих офисных сотрудников: то ли небрежный цинизм, то ли привычка ворчать по поводу и без, то ли непонятный жаргон, которым они сыплют налево и направо, словно потешаются над окружающими. И еще они всегда смотрят чуточку сверху-вниз, как жрецы, причастные к некому тайному знанию, недоступному простым смертным.

Админов в конторе было двое – худой и толстый, они вечно ходили парочкой, поэтому Софья про себя звала их буквой «Ы». На месте оказался только усатый толстячок, как всегда в свитере с оленями, он сидел, уткнувшись в монитор, и щелкал мышкой.

– Ты один? – Софья зачем-то задала идиотский вопрос, одновременно пытаясь вспомнить, как его зовут.

– Леха в отпуске, – ответил он, не поднимая головы и продолжая щелкать.

Черт, хоть бы оторвался на секунду, когда с ним разговаривают. Она беспомощно огляделась. Комната напоминала свалку отходов компьютерного завода: коробки, железки, винтики россыпью, отвертки и мотки проводов, куча грязных клавиатур в углу, рядышком – круглый старый монитор с треснутым экраном. С подоконника на всю эту картину грустно смотрел одинокий засохший кактус. Софья подавила желание открыть окно и впустить в душный кабинет хотя бы чуточку свежего воздуха.

– Это не ты случайно в коридоре потерял? Там, возле вашей комнаты, валялось, – она протянула админу открытку.

Толстяк охотно оторвался от экрана и вздохнул с облегчением.

– А что у тебя там?

К ее удивлению, наклейку от ноутбука он проигнорировал, и даже сотенную купюру не стал пытаться отрывать, а первым делом потрогал печать и спросил скорее у самого себя, чем у Софьи:

– Интересно, на каком струйнике напечатано? Буквы аж прямо выпуклые.

– По-моему, тушью нарисовано, – от неожиданности прямо ответила Софья.

– Ого, – уважительно сказал он. – Какой допотопный способ.

Сработала открытка или нет? Или на сисадминов Меркабур в принципе не действует?

– В общем, это не твое? – в конце концов сказала она и отобрала открытку.

– Не мое, – согласился толстячок, чьего имени она так и не вспомнила, и снова уткнулся в монитор.

Пока Софья шла по коридору, открытка нестерпимо жгла руку. Так и хотелось всучить ее всем и каждому, просто так, чтобы посмотреть, как мощно раскрутится офисное колесо. М-да, если нарисовать такой плакат и повесить перед входом в здание… Нет, нельзя, в офисе работают триста человек, ее снова утянет на «ту» сторону, тем более если эти триста человек будут видеть плакат каждый день. А можно повесить на своем рабочем месте табличку: «Вышла на минутку» – и сделать универсальный чудо-отчет для совещаний и совсем не работать, а только делать вид. Впрочем, чтобы изображать видимость работы и даже получать за это премии, многим сотрудникам никакие открытки не нужны. Вот только она так не сумеет без своего маленького волшебства. А что, если попробовать? Отец будет доволен, целый день можно заниматься чем хочешь. Софья даже остановилась. Разве это не выход?

Взгляд упал на знакомый плакат: «Компания – это наша судьба!» Побежал по кончикам пальцев ледяной холод, Софью передернуло. Как хорошо, что его рисовали не скрапбукеры. Она представила, как изо дня в день будет врать, дома и на работе, это войдет в привычку, и физически ощутила, как искривляется ее собственное пространство, как сдвигается внутри нее нечто, отчего воздух теряет прозрачность, становится мутным и притупляются, как в глухом тумане, ощущения. Софье захотелось отряхнуться, как будто она взяла в руки что-то большое и пыльное. Она встрепенулась и поспешила к себе. В самом деле, надо хоть немного поработать, отвлечься, а то она совсем с ума сойдет с этим Меркабуром.

Новости спустя пару часов принесла, как всегда, первая сплетница отдела – Лилечка, и звучало сообщение диковато и очень по-русски:

– Админ взбунтовался!

Сердце екнуло от радости: открытка все-таки работает! Софья сразу представила себе, как усатый толстячок с дубинкой в руке громит директорский кабинет, вдребезги разносит монитор и окна, берет в заложницы секретаршу и требует сделать его директором или предоставить оплачиваемый отпуск на три года. Смахнула наваждение, прислушалась к щебету Лилечки. По ее словам выходило, что админ ходит по комнатам, удаляет со всех компьютеров игры, включая пасьянсы и саперы, а у кого находит на мониторе или под столом листочки с паролями, сразу заставляет менять (о ужас, в пароле должно быть не меньше двадцати букв и цифр и еще пара каких-нибудь тире, а то и восклицательных знаков), и записывать он эти пароли запрещает! В результате половина офиса ходит и бубнит себе под нос полную абракадабру, а вторая половина втихаря корябает свои пароли в укромных местечках и прячет в глубоких карманах, а то и декольте. Но это еще не самое страшное, хуже всего, что теперь нельзя зайти ни в Одноклассников, ни на сайты знакомств, и вообще он грозится, что Интернет сделает строго по заявкам не больше получаса в день! Кроме того, из пустых кабинетов он утащил три ноутбука. Поначалу народ подумал, что компьютеры украли, одной пожилой сотруднице чуть не стало плохо, но потом выяснилось, что он собирается написать директору докладную записку о халатности отдельных сотрудников, которые оставляют без присмотра ценное оборудование.

Немного позже секретарша шепотом сообщила Софье, что на стол директору легла целая кипа докладных записок от админа. Но самый непостижимый факт шокировал офис так, что до вечера в курилках снова усиленно клубился дым: админ потребовал от генерального написать заявку на замену клавиатуры, да еще с указанием обоснования. А какое тут может быть обоснование: ну пролил человек кофе, с кем не бывает.

Ванда, эта злыдня-барракуда, поглядывала на Софью весьма двусмысленно, так и сверлила взглядом. Неужели догадывается? А может быть, слышала что-то о скрапбукерах. Вот черт, она же не хотела давать в офисе очередной повод для сплетен, но не удержалась.

Вечером Софья решилась заглянуть в админский кабинет, вошла и ахнула. Когда он только все успел: и записки написать, и ноутбуки стащить, и навести такой порядок? И снова неуловимо поменялось пространство, еще полдня назад мертвое и затхлое, как заброшенный чердак, теперь оно наполнилось энергией, звало к действию. Находиться в комнате стало приятно, и она мельком подумала, что, если бы в каждый кабинет, и в столовую, и в коридоры, и в переговорные разом проникла подобная атмосфера энергичного действия, может быть, не так противно было бы здесь работать? Софья тут же прогнала от себя эту мысль. Нельзя позволить себе стать спицей в колесе, даже хромированном и отлаженном, как швейцарские часы.

– Тебе кактус не нужен? – Админ оторвался на секунду от монитора и тут же уткнулся в него снова.

– Нет, спасибо.

Уходя, она обратила внимание на бумажку возле принтера. Успела прочитать:

«Уведомляю об использовании нелицензионного программного обеспечения, в том числе…»

Нет, пожалуй, директор ей спасибо не скажет, если она точно так же «осчастливит» всех сотрудников. Завтра же возле дверей толпились бы представители всевозможных инспекций и спорили, кто из них первым опечатает двери.

Одно из двух: или тетя Шура соврала, или ее племянник – какой-то совсем особенный. А если соврала, значит, можно на нее надавить и заставить сделать обменную открытку. Софья мчалась домой как на крыльях. Может быть, получится?

Клетчатая скатерть на сей раз встретила Софью гостеприимно.

– Сегодня у меня творожники – пальчики оближешь! Давай наворачивай, сейчас тебе чайку налью.

Софья отклонила предложенную тарелку и прямо спросила:

– Тетя Шура, моя открытка работает. Я в этом уверена на сто процентов.

– Пуф, а кто тебе сказал, что она не работает?

Софья опешила:

– Так вы же в прошлый раз сами сказали, что полная халтура?

– Халтура. Она неправильно работает, и к тому же – с побочным эффектом, как плохое лекарство, поэтому я ее просто-напросто возвращаю.

– Что значит, «неправильно работает» и «побочный эффект»? – Софья искренне возмутилась. – Вы жаловались, что племянник ваш – умница, но лентяй и бездельник, и с работы, на которую вы его с трудом устроили, его вот-вот выкинут. С моей открыткой он будет честно работать без минутки отдыха, я в этом уверена.

– Дорогая моя, мой племянник взялся слишком рьяно соблюдать твою «должностную инструкцию». Если бы я ее вовремя не отобрала, он бы вылетел уже на следующий день. Вот тебе и побочный эффект. А работает она неправильно, потому что твои адресаты только слепо инструкцию выполняют, а внутренней радости от работы не появляется. Понимаешь? Пустота одна, и открытка твоя пустая и невкусная, как пирог без начинки. Вот если бы радость в ней была, человек бы один раз ее почувствовал и дальше сам работал, без всякого скрапа и Меркабура! Твоя открытка – как уздечка для лошади, убрать ее – и лошадка сбежит, а я от тебя хотела такую, чтобы лошадь та по собственной воле галопом неслась.

Софья молчала. Она и сама чувствовала – что-то не так с этой «должностной инструкцией», только объяснить не могла, а теперь поняла. И все-таки открытка сделана, и она работает. Софья уперлась:

– Ничего не знаю. Вы хотели, чтобы он не ленился и работал, и он работает, а если у него инструкции такие дурацкие, или их никто кругом не соблюдает, то я не виновата.

– Пууффф, ну как ты не понимаешь! – Тетя Шура забурлила, как кастрюля, забытая на плите. – Вот я тебе вместо открытки, которая раз и навсегда отца твоего заставит в твою жизнь не соваться, сделаю «отмазку». Показываешь любимому папе газетку, и он тебя целый вечер не трогает, и даже отпускает ночевать куда захочешь. Хочешь, сделаю? Запросто! Вот это будет справедливый обмен. Понятно теперь?

Софья не хотела никаких «отмазок». Она разглядывала клетки скатерти, и в голове у нее все окончательно перепуталось. Почему так по-дурацки вышло? Она ведь старалась. А тетя Шура оказалась не так уже проста, на первый взгляд, ерунду несет, а понимает гораздо больше, чем кажется.

Тетка смачно жевала сахарную плюшку. Крошки прилипли к губам, но она и не думала их вытереть. Пробурчала с забитым ртом:

– Точки перелома нет. Открытка должна в твоем клиенте вызвать пе-ре-лом. Это больно, зато действует на всю жизнь. Вот как если кость неправильно срослась, поломать ее и собрать заново.

Софья вспомнила Достоевского, и как Ванда ударила его по лицу, и тот сразу разобрался со своими кукишами. Он привык жить исключительно по правилам, а в той игре правила ни одного не было и быть не могло, всего-то и надо было, что просто ткнуть наугад, без всякой системы и логики. Вот прошел он точку перелома и сразу все свои планы с графиками принялся выкидывать.

– А можно, я еще раз попробую? – робко спросила она.

– Ну уж нет! – Тетя Шура так возмутилась, что крошки из ее рта полетели Софье в лицо. – Ты, дорогая моя, и так уже напортачила! Научись сначала открытки нормально делать, потом приходи. Плюшечку хочешь? Еще теплая.

Кружится, кружится и уплывает из-под носа клетчатая скатерть, заполняет все перед глазами одна красная клетка, и вот уже снова Софья у себя в мансарде, и снова ни с чем.

Она так и не поняла, сама ли выпала из визитной карточки, или тетя Шура выставила ее вон, обиделась, что Софья плюшку не захотела. Что же теперь делать? Долго думать она не стала, а взялась за новую страницу для альбома. Поток послушно тек по рукам, почти что светился. Нельзя упустить последний шанс на обмен, надо все-все заранее выспросить у Надежды Петровны и продумать, прежде чем обращаться к последней визитке.

Страничка делалась легко, одновременно и похожая на предыдущую, и все же – совсем другая. Софья нарисовала крупным планом скамейки, а белые колонны сделала из картона объемными, как в детской книжке-раскладушке. Над навесом летела к морю одинокая упитанная чайка с желтым клювом из бархата. Почему-то Софье казалось, что, чем крупнее рисунок, тем дольше получится встреча. Страница уже была почти готова, Софья чувствовала, что еще пара штрихов, и можно будет наконец-то нырнуть внутрь. Но тут ее внимание привлекла черная визитка Магрина, которую она поставила на верхнюю полку. Пушистые облака вдруг зашевелились и мягко-мягко, вкрадчиво заколыхались, поплыли, как настоящие. И разом вспомнилось желто-серое небо, нависшее сверху прозрачной громадой, и краткий миг единения, и сама она – синее море, и слова Надежды Петровны: «Тебе с ним лучше не встречаться».

Они звали, манили ее к себе обе – страница с белой скамейкой и черная визитка с взлохмаченными облаками. Софья протянула руку, дотронулась до поверхности, и мигом закружилась голова, втягивая ее в меркабурский мир.

Глава VII

Дом, милый уютный дом, как же Инга по нему соскучилась! Такой родной, что хочется его обнять, прижаться к занавескам, зарыться лицом в подушки диванчика. Цветы, бедняжки, погрустнели, опустили и сморщили зеленые листики. Со своими экстремальными приключениями она совсем забыла, что их надо поливать.

Только что за окном такси мелькал город, укрытый сумеречной дымкой, когда еще не зажглись фонари, но солнца уже и след простыл. С отстраненным любопытством, как будто смотрела телепередачу, Инга наблюдала за собой: едва знакомая девушка с золотым лицом на заднем сиденье машины, капюшон свободно откинут на спину, и она ни капельки не стесняется ни грима, ни растрепанных кудрей. На светофоре водитель обернулся и вопросительно посмотрел на нее так, словно собирался что-то сказать, но передумал.

– Что, никогда не видели, как фея с работы едет? – огрызнулась она в ответ.

Вот девушка с золотым лицом гордо несет себя мимо разом потерявших дар речи старушек на скамейке и исчезает в подъезде – не живое существо, химера, проскользнула и растворилась. Лужица мочи в лифте не пахнет, и на рекламных объявлениях не разобрать ни слова – будто китайскими иероглифами написано. Дверь на площадку колеблется мутной тенью, и ключ входит в скважину подозрительно мягко, как ложка в сгущенку. Вот и еще одна дверь, смутно знакомая, и этот коврик у двери с нарисованной таксой и надписью «Welcome» она уже где-то видела.

Когда она вошла в квартиру и увидела себя в зеркало, ее словно облили ведром холодной воды. Сначала в голове промелькнула наистраннейшая мысль: «А что это за раскрашенная девица у меня дома?» – и тут же вслед за ней: «Кристофоро Коломбо! Это же я! И я здесь последнее время не живу!» Разом прояснилось в голове, предметы вокруг приобрели четкие очертания, как будто в телевизоре настроили резкость. Инга тут же решила: плевать на тетку и Тараканище, да и Павлик не помрет за один вечер от голода. Главное сейчас – дом! Инга скинула плащ и принялась впитывать родное жилище всем своим существом. Она обводила пальцами плетеные подставки под цветочные горшки, переставляла толстые голубые свечи, открывала флакончики с духами и нюхала, как в первый раз, распахнула дверцы шкафа и зарылась носом в постельное белье, пахнущее кондиционером для стирки, намазала зачем-то руки кремом, пролистала глянцевый журнал на столике. Собственные ноги могли бы заверещать от удовольствия, если бы умели, когда на них оказались любимые пушистые голубые тапочки с веселыми ромашками. А на кухне было так хорошо, что даже трогать ничего не хотелось, просто сидеть и разглядывать знакомые черно-белые шкафчики, любимые чашки и тарелки. Как же замечательно быть дома!

Потом Инга долго оттирала в душе краску с лица мочалкой, пока кожа не стала красной и распаренной, как после очень горячей бани. Наружу из глубины неожиданно прорвалась мелкая нервная дрожь и теперь смывалась вместе с краской. Наконец, она завернулась в пушистый и душистый халат, замотала вокруг головы полотенце и занялась разными дамскими приятностями.

Когда Инга закончила со всеми привычными косметическими процедурами, по которым так соскучилась за последнее время, она, как обычно, устроилась на диване и уже взялась за пульт от телевизора, но тут взгляд ее упал на золоченый ридикюль, и тут же в голове разом закрутились события последних часов. Странно, что в ванной она полностью от них отключилась, как будто и не было ничего, и не видела она лезвия ножа возле своего живота, и не чувствовала, как страх сковывает по рукам и ногам.

– Золотце, пойдем с нами, а то я сейчас ножичком чик, а никто и не заметит. – Эту небритую рожу в кепке она не забудет никогда в жизни.

У Инги слова застряли в горле, стали вдруг острыми, будто она проглотила рыбный скелет. Она как раз собиралась открыть ридикюль, но при виде блестящего лезвия не могла пошевелить и пальцем, словно ее заморозили или превратили в камень. Только стук сердца гулко отдавался в ушах, барабанил изнутри, и время тянулось невыносимо медленно, словно она застряла внутри одной-единственной секунды, которая никогда теперь не закончится. Она так и будет вечно стоять, не в силах отвести взгляд от грязных пальцев, сжимающих в руке нож. Но рука у парня дрогнула, и кончик лезвия вспорол тонкую ткань платья возле пупка.

И тогда что-то сдвинулось. Только что она вся была внутри, ощущала каждую замершую клеточку, и спазм под ложечкой, и ухало все тело от бешеных ударов сердца, а потом она как будто упала в пропасть. Инга так и не поняла – провалилась ли глубже в себя, как кролик в шляпу фокусника, или оказалась снаружи, но только скованность разом прошла, а родился ей на смену безбашенный азарт, как тогда, в открытке, будто все кругом – не настоящее, и вовсе не боится она, что сейчас получит удар в живот.

Тогда руки стали действовать сами, словно ими управляла неведомая сила. Инга не чувствовала себя марионеткой, в ее руках родился волшебный материал, невидимая глина, и руки сами знали, как с ней управляться. Она мягко отодвинула нож ладонью, даже не порезалась. Спокойно открыла ридикюль, достала перьевую ручку из золотистого металла, заготовленную картонку и ножницы с бронзовыми ручками. Чудная, наверное, была картина – девушка в костюме золотой феи вырезает открытку, а компания подростков уставилась на нее, забывая прихлебывать пиво, как будто им показывают захватывающий боевик.

Своими контурами карточка напоминала мультяшное облако. Рука сама написала что-то на открытке, чернила оказались красными. Она выставила карточку прямо перед носом кепчатого. Он уставился на надпись, а Инга, не отрываясь, смотрела только на свои руки. Что это, глюк? Они светились мягким золотым светом, как у настоящей феи. Может быть, ей подсунули светящийся грим? В глубине живота нарастал яркий, нестерпимо горячий огонь. Кажется, она сейчас взлетит, как ракета, или одним ударом уложит на землю всех этих парней. Но этого не понадобилось. Один за другим они подбирались ближе, чтобы посмотреть на открытку, и замирали, открыв рот. Каждый низко кланялся, бил лбом в землю, как истовый верующий в церкви, и поспешно отползал задом, а потом бежал сломя голову. Не прошло и пяти минут, как все до единого подростки разбежались, а несколько зрителей вокруг захлопали и пополнили копилку Инги на пару сотен рублей.

Потом она уселась в такси и поехала домой. Что же было в той открытке, в виде облака? Инга не помнила. Она поспешно полезла в ридикюль, вытащила ножницы, не сдержалась и чмокнула их в ручки. До сих пор теплые, хранят огненный поток, что бежал совсем недавно по ее ладоням. Потом вытряхнула ручку, колпачок откатился в сторону, из пера вытекла лужица красных чернил, и, наконец, с трудом отцепила от подкладки открытку, которую второпях сделала сегодня утром, – со снежинками и бисером, спрятавшимися под белым кружевом. Вот только утром она не собиралась делать надписей на своем картонном «облаке». Надо же, никогда раньше Инга не замечала, что умеет писать таким красивым почерком, под старину, с завитушками. И что самое странное, никогда она раньше не слышала слова, которое написала на открытке:

«МЕРКАБУР».

И тем более непонятно, чего так испугалось это хулиганье. Что они увидели в открытке, что она сумела вложить в нее? Воспоминание о том, как она летела в пропасть с резинкой на поясе? Она усмехнулась. Струхнули, что ли? Рядом со словом она ухитрилась нарисовать маленькую карусель, схематично, но узнаваемо и довольно симпатично. Наверное, это из-за маминой открытки, накрепко отложилось в голове. От карточки с «Меркабуром» явственно дул свежий ветерок, как и от других скрапбукерских открыток. Только он был совершенно особенным – родным до коликов, как будто дул из мест, где она родилась. Откуда-то внутри откликнулась острая боль. Инга отбросила открытку с отвращением, как дохлого жука. Сейчас можно выбросить ее или лучше сжечь, и тогда все останется как раньше, просто и понятно.

Но если сейчас она избавится от этой карточки, второго шанса уже не будет никогда. И никогда она уже не спасет родителей и будет жалеть об этом всю оставшуюся жизнь. Инга заставила себя поднять открытку, пополам согнувшись от боли, с трудом уселась обратно на диван.

Нестерпимо захотелось в родной дом, туда, где лежала за окном неизменная труба, где все еще чувствуется присутствие мамы и папы. Вот бы сейчас обнять маму, рассказать ей, что она знает про скрапбукинг, расспросить ее обо всем. Но там, в том доме, сейчас только чужие люди, и видеть их совсем не хотелось.

Чем больше смотрела Инга на свое «облачко», тем сильнее у нее все болело внутри, словно там разыгрался настоящий шторм. Разом прошиб пот, и тут же забил озноб. Стало трудно дышать, будто из комнаты кто-то откачал воздух. Все тело кололо мелкими иголочками, к горлу подступила тошнота, и главное – острая боль пронзала насквозь, мучила нестерпимой пыткой.

Она вскочила и побежала к аптечке, дрожащими руками пыталась нащупать обезболивающее, но тут же села прямо на пол. Инга не могла сама себе ответить на вопрос: «Где у меня болит?» Она разглядывала снизу доверху комнату, но та уже не казалась родной. Почему здесь такой идеальный порядок? Какого черта все в одинаковых тонах? Комната мертвая, холодная, глянцевая, как в одном из тех журналов, что лежат аккуратной стопкой возле дивана, хуже, чем в гостинице. Фу, Кристофоро Коломбо, какая гадость, как она могла прожить здесь несколько лет?!

Внутри копилось, кипело раздражение. Она вскочила, переставила с места на место стулья, открыла и снова задернула шторы. Инга вспомнила, что однажды уже испытывала похожие ощущения, когда Алик вдруг показался ей совсем чужим. Дио мио, Алик, как давно она его не видела! Как давно они лежали вместе на этом диване, как будто прошла целая жизнь, сто лет, не меньше! И вот теперь эта квартира стала разом чужой и неуютной, словно она здесь в гостях у нелюбимого родственника.

Зачем нужны эти огромные вазы, высокие, с какими-то дурацкими сушеными листьями? Инга вытащила ветки, переломала их одну за другой и вытряхнула содержимое обеих ваз в мусоропровод. Потом пошла в ванную помыть руки и увидела ровные ряды баночек на полке. И от одного вида этих флаконов, выстроенных, как танки на параде, у нее закружилась голова. Инга схватилась за полку, а потом вдруг резким движением руки смела все банки и склянки с полки. Какой-то флакон разбился, по полу потекла перламутровая вязкая жидкость. Мелкие баночки раскатились по всей ванной, на полке остался лежать на боку одинокий пузырек. Ей стало легче. Чуть отпустила острая боль внутри. Лекарство нашлось.

Инга разбила вдребезги четыре тарелки. Она вытаскивала из шкафа аккуратно сложенные стопки белья и разбрасывала их по комнате, переставляла цветы и шептала им что-то, наполовину задернула шторы и скинула на пол диванные подушки.

Но для полного облегчения все равно чего-то не хватало. Боль внутри требовала активных действий, только так она соглашалась отступить и раствориться, и никакие другие лекарства тут помочь не могли. Тогда Инга поставила на плиту высокий казан для плова, не без усилий засунула туда два толстых глянцевых журнала, включила вытяжку, облила их растительным маслом и подожгла. Кухню наполнила нестерпимая вонь, вытяжка едва справлялась на полной мощности, а Инга вдыхала едкий дым, и, как ни странно, ей становилось легче дышать. С каждой гладкой глянцевой страницей умирал внутри кусочек боли, отмирал и опадал серым пахучим пеплом, и на свободное место прорывалось что-то новое, свежее, сильное, такое, что дух захватывало. Словно в один момент сгорел старый, засохший, вымирающий лес, и тут же из-под земли пробивались свежие зеленые ростки и стремительно росли, наполненные волшебной силой. Инга сорвала с холодильника плакат с Шарлоттой из «Секса в большом городе», скомкала, потом снова расправила, отодрала фотографию Паваротти, а сам плакат безжалостно засунула в казан. Уютная квартира на Парк-авеню горела синим пламенем.

Потом она уселась в комнате на полу, замоталась в скомканное одеяло и проплакала целый час. Спроси Ингу, когда последний раз она позволила себе хотя бы слезинку, она не смогла бы вспомнить. Даже когда пришло сообщение об исчезновении родителей, и когда она первый раз пришла в их опустевшую квартиру, лишь глухая тоска наваливалась многотонной тяжестью. Разве что когда она нашла студенческий альбом и ту страницу… в тот раз слезы хотели навернуться на глаза, но щеки так и остались сухими. А сейчас она плакала, тихо, беззвучно, одна за другой горячие капли стекали на губы, и она ощущала соленый вкус.

Когда слезы кончились, Инга почувствовала особенную пустоту. Не то щемящее одиночество, от которого хочется спрятаться или уткнуться кому-нибудь в плечо, а удивительную легкость, словно до этого всю жизнь таскала за собой огромный мешок, набитый мусором, а теперь наконец-то избавилась от него.

Она пошла на кухню и сделала себе чашку чая. Инга отхлебывала чай, разглядывала осколки тарелок и вдруг поняла, что в квартире – совсем тихо. Не играет музыка, молчит телевизор, и попугая не слышно, и от этого обостряются снова, как тогда на площади, чувства, и чай кажется намного вкуснее, чем обычно. И не хочется ничего слышать, а только продлить эту безмятежную тишину, просто сидеть и пить чай и ни о чем не думать.

Инга улыбалась сама себе, жмурилась от удовольствия, как кот на солнце, и тут вдруг ее осенило: «Кристофоро Коломбо! Я же теперь скрапбукер! Я могу! У меня есть что показать Магрину».

За широким декольте золотого платья пряталась в специальном кармане пачка открыток. Они слишком дороги были Инге, чтобы расставаться с ними хотя бы на минуту. Вот и черный конверт, и квадратная карточка с пушистыми, взлохмаченными облаками. Инга совсем забыла, что уже перевалило за полночь, и что она так и сидит в халате и мокром полотенце, и страшно подумать, во что превратилась маска на волосах.

От карточки Магрина дул ледяной ветер, аж колючие противные мурашки по коже бежали. Как же она работает? Инга погладила пушистое облако, потом легонько подула на него. Перья заколыхались, на миг ей показалось, что облако чуть сдвинулось, поплыло по открытке, но тут же снова замерло на месте. Она пробормотала про себя парочку русских слов, совсем уж неприличных. Именно сейчас, когда у нее на руках настоящая открытка, а завтра – последний день, чтобы показать ему, она опять не понимает, как работает эта штука! Инга вспомнила круглые совиные глаза, их внимательный взгляд, его спокойное «Вы ставите мне условия», и ее аж передернуло. Потом она вспомнила, что он был уверен: нельзя стать скрапбукером так быстро! А она стала, она смогла, она сделала настоящую открытку, пусть для этого пришлось превратить свою жизнь черт знает во что! М-да, и квартиру тоже – она огляделась по сторонам и рассмеялась.

Все уже не будет так, как прежде.

Может быть, ей подскажут что-то другие открытки? Инга взяла первой мамину открытку из Ниццы. Над синими бархатными волнами застыл воздушный шар, в небе болтался теплоход. Странно как, опять карусель сменила положение. И что это означает? Разноцветные шарики… клоун. Кажется, он обещал открыть ей секрет скрапбукинга, если она станет настоящей золотой феей? Она усмехнулась. Что ж, он не обманул. Что еще он может ей сказать, чумазый и вонючий хранитель родительского альбома? Альбом остался там, в другой квартире, спрятанный в портфель с кодовым замком.

Открытка с часами – какая она теплая! Инга принялась водить пальцами по циферблату, мысленно представляла, как крутятся стрелки и бьют куранты. Золотая фея, позолоченные часы… Стоп! Инга перерыла кучу разной ерунды, высыпавшейся из ридикюля, нашла маленькую коробочку с гримом, которую прихватила на всякий случай, чтобы подправлять макияж. Макнула палец, приложила золотистую пудру к чуть смазанной позолоте выпуклых стрелок. Комната поплыла перед глазами, замелькали золоченые римские цифры, колесики и часовые механизмы, потом картинка прояснилась, и все вокруг залил ровный золотой закат, теплый и летний. Инга стояла на верхушке высокой башни, похожей на колокольню, только вместо колокола в серединке были подвешены круглые часы с золотым циферблатом. Внизу распростерлось бесконечное поле оранжевых облаков. Рядом с ней стояла маленькая женщина в открытом белом платье. Черные кудри развевались на ветру, женщина улыбалась. Инга без труда узнала Розу, она была точно такой же, как в спальне со старинным комодом. Там, в декольте, прячется мягкая белая грудь, а эти руки, они способны на такие шалости… Кристофоро Коломбо, она опять чувствует себя так, словно ее застали за подглядыванием в чужую спальню!

* * *

Софья полулежала в плетеном кресле-качалке, разглядывала лицо Магрина, как будто в первый раз, пыталась понять, что в нем – настоящее, а что она дофантазировала. Смотрела на него и все равно не понимала. Тот же взгляд серых глаз, то же безупречное внимание, то же близкое, родное тепло, такое, что достаточно просто быть рядом – и больше ничего не надо. Как же хочется броситься ему на шею, обнять, прижать к себе, закрыть глаза, раствориться, ощутить его каждой клеточкой тела, отдаться целиком, без остатка, вот так же, как он ее сейчас слушает. Софья закрывала глаза, на миг погружалась в воспоминания и растекалась бескрайним морем, но тут же выныривала обратно, потому что чувствовала на себе внимательный взгляд и понимала: сейчас он не хочет быть так близко.

Сегодня Магрин был отстраненным, между ним и Софьей выросла невидимая стена, сквозь которую можно было только смотреть, но никак нельзя прикоснуться, даже если протянуть руку. На самом деле их разделял стол, покрытый цветастой скатертью, и высокая вазочка с яблоками и виноградом. Он сидел на деревянной табуретке и подпирал рукой подбородок. Уютную веранду просторного дачного дома окружал сосновый лес, вокруг щебетали птицы и стрекотали цикады, открывался вид на небольшую поляну. По небу плыли взлохмаченные белые облака, дул легкий ветерок, полный цветочных ароматов. Более уютное местечко трудно было вообразить! Вот бы остаться здесь с ним, хоть на пару дней, или на неделю, а может быть, на всю жизнь. Пусть даже этот мир – ненастоящий.

– Софья, я хочу предложить тебе заключить со мной контракт.

Она напряглась, качнулась вперед и поставила ноги на пол.

– Контракт?

– Да, постоянный контракт скрапбукера. Ты – очень талантливая девочка, и твой талант должен быть по достоинству вознагражден.

«Девочка», – Софью это слово покоробило. Это он ласково сказал или считает ее еще маленькой? Сколько же ему все-таки лет, тридцать или сорок? Крохотные морщинки вокруг глаз видны, только если смотреть близко-близко, так, что слышно дыхание.

– Кто вы, господин директор?

Магрин чуть заметно скривился.

– Софья, для тебя я просто Эмиль.

У Софьи в животе сделалось мягко и тепло.

– Кто ты, Эмиль? Для всех остальных? Для скрапбукеров?

– Я куратор. В этом городе я – главный по открыткам, и только я заключаю контракты со скрапбукерами.

– А что это значит – контракт?

Магрин откинулся на спинку, вздохнул и сказал:

– Для тебя, прежде всего, – свободу от опеки отца. Мы даем гарантию – он тебя отпустит в свободное плавание, с его самочувствием и здоровьем все будет в порядке. Деньги, достаточно для очень комфортной жизни. В твоем институте столько не зарабатывает даже директор. А еще мы даем полную страховку на все случаи жизни. Достаток и безопасность – вот что гарантирует скрапбукеру организация, которую я представляю.

– Звучит заманчиво, – пробормотала Софья.

– Ты сможешь заниматься только скрапбукингом, все остальные проблемы решит за тебя организация. Тебе предоставят хорошую квартиру и мастерскую, отличную медстраховку, годовую карту в любой фитнес-клуб города и раз в полгода – поездки на любой курорт мира за счет организации, если, конечно, ты сама этого захочешь.

– А безопасность? Неужели меня подстерегают какие-то опасности?

– Конкуренция – жестокая штука. Ты никогда не думала, что и тебе могут прислать открытку?

Софья вздрогнула.

– Эмиль, мне кажется, я смогу отличить скрап-открытку. Твоя визитка, все эти штуки в магазине у дяди Саши… они особенные.

– Иногда открытка может сработать раньше, чем ты успеешь о ней подумать, достаточно бросить взгляд. К тому же ее можно замаскировать. Ты обратила внимание, что во «Дворце связи» плакат не подействовал на дядю Сашу?

– Он тоже подписал с тобой контракт?

– Нет, но он продавец в скрап-магазине. Если бы я не мог его защитить, многие наши покупатели нашли бы способ отовариваться бесплатно. Но самое важное – это гарантия баланса.

– Гарантия баланса, – эхом повторила Софья.

– Да, мы выступаем в роли лонжи, страховки, образно говоря, не даем канатоходцу разбиться и возвращаем его обратно на канат, если он потеряет равновесие. Понимаешь, Софья, хороший скрапбукер – это человек, у которого голова витает высоко в облаках, а ноги крепко стоят на земле. Такое состояние поддерживать очень трудно. Но если ты подписываешь контракт, мы тебе его гарантируем.

Софья молчала. «Свобода от опеки отца»… он знал, чем ее зацепить. Но ей остро не нравилось слово «мы». Оно резало слух, оно было чужим, как будто среди благоухания цветов и пения птиц прямо тут, на веранде, возникла ржавая бочка с тухлой водой.

– Тогда… в ту ночь, ты был «ты» или «мы»? – Она замотала головой. – Ты тогда тоже был представителем организации?

Он неожиданно улыбнулся. Смеется над ней, что ли?

– Как ты думаешь сама?

Можно ли стать бескрайним небом и всего себя отдать без остатка синему морю ради… ради неважно чего, ради чего-то, кроме самого этого момента, когда два таких разных начала становятся одним? Хотелось ему верить. Вот сейчас одним легким движением руки он решит все ее проблемы. И родная нота будет звучать каждый миг, и весь мир запоет в унисон, и она никогда больше не почувствует себя потерянной, не захочет закрыться в прочную скорлупу и спрятаться от всего и вся. Мурашки по коже побежали. Софья вдруг поняла, что боится. Слишком сильно он ее цепляет. Что-то ненормальное, наркотическое есть в том, как она пьянеет от одного только его взгляда.

– Что я должна буду делать взамен? По контракту?

– Открытки. Заказы будут поступать через меня. Ты не будешь знать, для кого ты выполняешь работу, но будешь получать подробное задание и сможешь задавать вопросы, опять-таки через меня.

Через него. Магрин всегда будет рядом. Будет смотреть на нее своими огромными серыми глазами и слушать – такой родной и надежный, все на свете понимающий без слов.

– Но мои открытки… они иногда не работают так, как надо. Ты во мне уверен?

– Я в тебя верю. Кроме того, во-первых, мы тебя дополнительно обучим, во-вторых, все заказы проходят тщательную проверку до передачи заказчику.

– А в них не будет чего-то… криминального?

– Контракт не отменяет Кодекс скрапбукера. «Не навреди намеренно» – первое предупреждение Кодекса. Твои хранители должны были сказать тебе.

– А как же «Дворец связи» и мой плакат? Я помню, как избили продавца, – тихо сказала Софья.

– Ты этого хотела? – спросил он мягко, но Софья понимала, что сейчас он ждет только искреннего ответа.

– Я не знаю, – честно ответила она. – Я не хотела, чтобы кого-то покалечили, но когда я делала плакат, то вспоминала, как люди толкаются и ругаются из-за бесплатной пачки салфеток. Они… они раздражали меня.

– Ты ощутила, как изменился поток, – сказал он. – Я видел это по твоему лицу тогда, в кафе. У Меркабура есть темная сторона, та, что помогает рождаться самым страшным человеческим фантазиям. Если ты хочешь причинить боль или страдания человеку своей открыткой, ты обращаешься именно к этой его стороне, и она откликается, резонирует, начинает жить и в твоем сознании тоже. Ты зацепила только самый краешек. Если сделать открытку, заставляющую человека броситься под поезд, скрапбукера ждет кошмар, которого он, скорее всего, не переживет. Или сойдет с ума, или остановится сердце. Удручающие перспективы, не правда ли?

Софья вспомнила ощущение чужой, темной шкуры на своей коже и вздрогнула.

– Так что Кодекс не зря предупреждает, – добавил Магрин.

– Где бы мне его почитать, этот знаменитый Кодекс.

Магрин весело рассмеялся, взял из вазочки яблоко и с хрустом откусил.

– А его нельзя прочитать.

– Как это?

– Посмотреть можно. Это такой скрап-альбом, почти комикс, для воспитания подрастающих скрапбукеров. Забавная штука, очень поучительная. Хочешь взглянуть?

– Конечно.

– Странно, что тебе не показали его хранители.

– Они обещали в следующий раз, а у меня не дошли руки до альбома.

– Плохо, – покачал головой Магрин. – Альбом – это важно. А Кодекс я тебе сейчас покажу.

Он поднялся, зашел в дом и почти тут же вернулся с небольшим альбомом на кольцах, узким и длинным, похожим на настольный планировщик, только с толстыми страницами. Разноцветные буквы прыгали, как в «Букваре», складывались в два слова: «Кодекс скрапбукера».

Софья с любопытством открыла первую страницу. Размашистым почерком с залихватскими хвостиками сверху было написано «Заповеди скрапбукера», снизу она увидела три картинки.

На первой картинке нарисованный человечек с ножницами в руках шел по узкой дощечке между двумя скалами. Софья машинально провела пальцем вдоль выпуклой доски, человечек на картинке дернулся и полетел вверх тормашками, смешно дрыгая ногами. Под картинкой проявились буквы, она прочитала: «Храни равновесие».

На среднем рисунке человечек с довольной физиономией вырезал что-то из бумаги. Кончик листа отходил от картинки, Софья потрогала его, и человечек выронил ножницы. Тут же из-за рамки рисунка высунулась рука и схватила ножницы. Нарисованный человечек заплакал огромными слезами. «Береги ножницы», – появилась подпись.

Третья картинка полыхала огнем. Человечек спасался от пожара почти как Тарзан – спускался по проводу, держась двумя руками за книгу, которую использовал как карабин – повесил на провод переплетом вверх. Софья потрогала корешок книги, и картинка ожила. Человечек спрыгнул на землю, откуда ни возьмись возникла рука с пистолетом и нажала на спусковой крючок, но человечек предусмотрительно выставил вперед себя книгу, которая защитила его от пули. «Веди альбом», – запрыгали на странице буквы.

Софья перевернула страницу и снова увидела три картинки, на сей раз под заголовком: «Предупреждения». Перед ней были три перечеркнутых знака в красных кружочках, как на правилах дорожного движения. Внутри первого знака один человечек занес над головой другого огромный молоток. Подпись – «Не навреди намеренно». На втором человечек отрезал себе ножницами палец вместе с бумагой. «Не увлекайся», – прочитала Софья под рисунком. Наконец, на третьей картинке был самый обычный будильник.

– «Не пытайся изменить время», – прочитала она вслух. – Что это значит? Про «Не навреди» понятно, про «Не увлекайся» мне объяснили, а третье – это что?

– Я тебе потом расскажу, – сказал Магрин. – Изменить время слишком сложно, чтобы тебе об этом беспокоиться.

– А как понимать «предупреждения»?

– То и значит – это предупреждения, чего делать не следует. К примеру, если слишком увлечься, Меркабур может насовсем забрать тебя в один из своих миров.

– Да, мне говорили хранители, – вспомнила Софья и перевернула еще одну страницу.

Буквы в заголовке плясали, одни были написаны в зеркальном отражении, другие наезжали друг на друга. Она с трудом прочитала: «Непредсказуемые открытки». Здесь была только одна картинка: человечек стоял с разинутым ртом и смотрел на открытку, из которой вылезало трехголовое чудовище, похожее на Змея Горыныча. Три надписи рядом крупным шрифтом сообщали: «Для того, кого любишь или ненавидишь», «Для самого себя», «Для Меркабура».

– Что значит «Непредсказуемые открытки»? – спросила Софья.

– Значит, результат невозможно предсказать. Ты задумываешь одно, а открытка работает совсем по-другому. Сложно создавать открытку для того, кого знаешь слишком хорошо. Много эмоций, много иллюзий.

Больше страниц в альбоме не было.

– Это что, всё? Это и есть ваш знаменитый Кодекс?

– Он такой же твой, как и наш. Его автор – сам Меркабур. Правда, был один великий человек, который помог придать Кодексу понятную для обычного V. S. скрапбукера форму. Это сокращенный вариант, тебе пока более чем достаточно. Хочешь яблоко?

– Нет.

– В контракте указано, что мы не можем заказать скрапбукеру открытку из тех, что не рекомендует делать Кодекс. Тебе нечего бояться. Ну как, согласна?

Софья задумалась. Если бы он сейчас встал и погладил ее по щеке или хотя бы взял за руку, она бы, не раздумывая, сказала «да» и подписала любую бумагу. Но он сидел за столом, хрустел яблоком, и она вдруг поняла, что его внимание рассеялось. Он уже больше не слушает Софью, а думает о чем-то своем. Он такой же, как все.

– И все-таки, Эмиль…

Что-то в ее голосе, наверное, выдало ее ощущения, потому что Магрин отложил огрызок и опять собрался. И снова захотелось довериться ему целиком и полностью, выложить все свои сомнения, страхи, все, пережитое за последние дни, задать все-все вопросы, а потом по-детски уткнуться в плечо и превратиться в одно сплошное тихое счастье. Софья встряхнулась, качнулась взад-вперед, в голове слегка прояснилось.

– Ты чего-то недоговариваешь? – осторожно спросила она.

Он вздохнул, забарабанил пальцами по столу. Софья мучительно напряглась. Как жаль, что в Меркабуре она совсем не чувствует ложь! Вот если бы встретиться с ним в реальности! Надо будет обязательно это сделать, прежде чем на что-то соглашаться.

– Ты не сможешь работать больше ни на кого другого, – сказал, наконец, Магрин.

Она молча смотрела на него, и до нее никак не доходило, что же он имеет в виду.

– Ты не сможешь делать открытки больше ни для кого другого, понимаешь? Для себя тоже. Любую открытку ты будешь делать только по нашим указаниям.

– А если я нарушу условия?

– Твои действия будет рассматривать специальная комиссия, в составе – кураторы и скрапбукеры с большим опытом работы. Могут быть разные штрафы – лишение отпуска, работа без оплаты какое-то время или взыскание определенной суммы, тебя могут отправить в Меркабур на месяц или даже на несколько. Но тебе незачем нарушать контракт, если тебе нужна открытка. Каждый скрапбукер получает бонусы – несколько открыток в месяц для себя, по своему личному заказу, мы гарантируем их безопасность и высокое качество.

Софья задумалась.

– А если я потом передумаю? На какой он срок, этот контракт?

– Он пожизненный, – сказал Магрин и внимательно посмотрел на Софью. – Пожизненная гарантия достатка и безопасности.

– А вы можете перестать мне платить? А если вдруг закончатся заказы?

– Этого никогда не случится. Наше предприятие – одно из самых стабильных и самых старых в мире, и в нашей стране тоже, невзирая ни на какие революции.

– И все-таки, если я передумаю…

– Если ты отдашь свои ножницы, и комиссия даст согласие, теоретически, контракт можно расторгнуть. Правда, ты больше не сможешь быть V. S. скрапбукером.

– Теоретически?

– Я не припомню таких случаев на моей практике. Ты не передумаешь.

Он верил в то, что говорил. Софья чувствовала это даже здесь, внутри визитки. В самом деле, что такого в этом контракте? Нельзя делать открытки по собственному желанию? Но если отец от нее отстанет раз и навсегда, появятся деньги, интересная работа, свое жилье, тогда зачем ей открытки для себя? Если поток будет все так же играть волшебными волнами, преломляться в ее руках, выплескиваться в бумаге и красках, а Эмиль будет рядом, значит, родная нота будет звучать постоянным фоном всей ее жизни. Чего еще можно хотеть?

– Софья, я предлагаю тебе отличные условия. Поверь, я предлагаю их не всем. Но лучшие скрапбукеры в этом городе работают на меня.

– Кто, например?

– Твой знакомый Семен. Как, по-твоему, он выглядит несчастным?

– А как же открытка по обмену? Зачем он тогда согласился, если все равно не мог ее сделать?

– Семен врал тебе с самого начала. Он и не собирался ничего для тебя делать. Воспользовался твоей неопытностью.

– Тогда зачем…

Она хотела спросить, зачем тогда Надежда Петровна дала ей визитку Семена. Но почему-то удержалась и спросила о другом:

– Откуда ты знаешь про Семена?

– Я знаю обо всем, что происходит в Меркабуре. Ну или почти обо всем, – он сдавил двумя пальцами виноградину, и сок брызнул на скатерть.

Если за ее спиной будет Магрин, никакие Семены не посмеют ее обманывать. С ним вообще – как за каменной стеной. Любимая работа и родной человек рядом – о чем еще можно мечтать? Надо соглашаться. Но Софья медлила. Разглядывала дощатый пол под ногами, вдыхала цветочные ароматы, вслушивалась в пение птиц. Магрин не торопил ее, ждал.

С какой любовью выписаны детали визитки каждого скрапбукера. А у Магрина просто на высоте! Интересно, он сам ее делал? Он сам – тоже скрапбукер? Ну да, конечно, иначе и быть не может. Вот, например, доски для пола – между ними немного неровные щели, лак блестит там, где на него падает солнце, там и сям видны следы сучков. Или это воображение само дорисовывает картинку? А это что такое? Сердце вдруг заколотилось сильнее. Под столом валялся белый лист бумаги с одной-единственной надписью крупным шрифтом. Софья прищурилась и прочитала: «Меркабур – это наша судьба». Откуда она здесь и зачем? Это что, хитрая агитация? Или, может, в надписи запрятан скрытый смысл? Софья покосилась на Магрина. Он сидел, прикрыв глаза, всем своим видом показывал: «Я не мешаю тебе принимать решение». В любом случае, с его места листок вряд ли было видно. Глупости какие, это, наверное, ее собственная фантазия. Интересно, а скрапбукеры делают открытки вдвоем? Что бы могло получиться у них с Магриным? От одной этой мысли дух захватило.

– Эмиль, а бывают такие заказы, которые нужно выполнять вдвоем?

– Бывают, но редко. – На нее снова внимательно смотрели круглые серые глаза. – Иногда нужно участие мужчины и женщины, особенно если делается хорошая вдохновлялка.

– А ты сам делаешь открытки?

Он хитро улыбнулся:

– Ты как думаешь?

«Я согласна», – подумала Софья. И душа запела, и по телу побежала теплая, радостная волна. Согласна, согласна! Это будет самый счастливый день в моей жизни. Красивый, поворотный, важный, куда лучше, чем какой-нибудь унылый выпускной или получение диплома.

– Эмиль, я…

И тут перед глазами закружился хоровод бабочек, язык онемел, слова застряли в горле, а цветочный аромат стал таким острым, что Софья мучительно закашлялась и принялась тереть глаза. Сквозь гул в ушах к ней пробивалась знакомая, едва слышная мелодия. А когда она открыла глаза, то снова сидела в своей мансарде, и за окном уже стояли плотные сумерки, а перед ней лежала открытка с пушистыми облаками и мятным холодком.

Он ускользнул? Почему? Ну почему в самый важный момент ее выкинуло из визитки? Софья гладила пушистые перья, дышала на них, дула, целовала со всей нежностью, но визитка молчала, и облака не хотели больше плыть по черному «небу». По небу ли? Голова в облаках, ноги на земле… Поначалу на глаза навернулись слезы, и подступило к горлу отчаяние, и хотелось куда-то бежать, искать Магрина в реальности, пешком обойти весь город, только бы найти и сказать одно-единственное слово: «Согласна».

Потом она отложила визитку, открыла окно и вдохнула запахи осеннего города. Воздух дышал первым легким морозцем, вот-вот пойдет снег. Окна в высотке напротив гасли одно за другим – время ложиться спать. Завтра снова работа, опять офисные будни, ежедневный театр с неизменно скучным репертуаром. И все-таки, откуда взялась в визитке Магрина та надпись? Проекция ее собственной фантазии? Как вообще эти визитки точно работают? У кого бы спросить?

Софья вернулась к столу, открыла альбом. Погладила гладкую белую колонну, на миг показалось, что та отзывается. Но секунда шла за секундой, а она все так же сидела за собственным столом. Тогда она взялась за карандаш и нарисовала в уголке шарманку. Водила пальцами по бумаге, прислушивалась к себе. Тишина. И визитка Магрина по-прежнему не отзывалась. Контракт… стабильное предприятие. Екнуло под ложечкой. Где она уже слышала про «стабильное предприятие»? Конечно, так же любит говорить отец. «Стабильное предприятие, надежная работа, перспективы роста, не то что эта твоя поделочная однодневная контора».

Софья встала, снова подошла к приоткрытому окну, поежилась. Пора доставать шапку и теплые перчатки на завтра. Что-то есть в заманчивом предложении Магрина неправильное, фальшивое, холодное. Что-то не так. А значит, надо попробовать все варианты до последнего, прежде чем соглашаться.

Она решительно вернулась за стол и взялась за последнюю визитку. Яркие узоры складывались в ажурные цветы. Где тут зацепка? Конечно, вот это место в самом уголке, оно неспроста испорчено автором. Софья потерла краешек, где узор немного выбивался из общего рисунка. И тут же поплыла перед глазами ажурная решетка, стали огромными цветы, и через секунду она обнаружила, что сидит на уютном красном диванчике возле приоткрытого окна, а за окном плещется море, и машут листьями-крыльями огромные пальмы. Обстановка в комнате, несмотря на некоторую вычурность, выдавала отменный вкус хозяйки (Софья теперь не сомневалась, что визитка принадлежит женщине). Снова автору удалось из казалось бы кричащих и не подходящих друг к другу вещей создать удивительную гармонию. Пестрые ковры, плетеная мебель, кальян в уголке и подставки под цветы – необычная, но стильная смесь колониального стиля с восточным. Обладательница визитки – модный дизайнер?

– А, привет! Рада видеть в моей скромной визитке. – Хозяйка не замедлила появиться, но лицо ее и тело скрывал черный восточный наряд, только яркие глаза обдавали жаром, как полуденное солнце. – Меня зовут Джума.

– Софья.

– Рассказывай, что привело тебя ко мне. – Джума устроилась в кресле напротив.

По комнате растекался пьянящий аромат терпких восточных духов. Софья рассказывала и следила за идеальными ногтями и безупречно гладкими тонкими пальцами, а на низком столике перед ними появлялись восточные сладости. Рядом с Джумой она постепенно почувствовала облегчение. Это и не самоуверенный подросток со своими комплексами, и не взбалмошная старая тетка. Джума с интересом расспросила ее об отце, и Софья, опять-таки с удивлением, заметила, что она слушает почти так же внимательно, как Магрин, и рассказывать так же ей легко и приятно.

– Ты хочешь открытку на обмен, так ведь?

– Да.

– Что ж, я могу такую сделать.

– Чего вы хотите взамен? – прямо спросила Софья.

– Будем на «ты»? Знаешь, мой муж, я имею в виду реального мужа…

Софья поперхнулась. Она как раз откусывала что-то белое, липкое и очень сладкое, когда услышала эту фразу. «А что, в Меркабуре тоже бывают мужья?» – чуть было не спросила она, но прикусила себе язык. Не стоит опять показывать, что она совсем мало знает о скрапе.

– Так вот, – продолжала Джума. – Мой муж последнее время страдает депрессией. Все время ворчит, ругается, недоволен всем на свете. Ему бы помогла открытка, но, сама понимаешь, я не могу ее сделать.

– Хорошо, я попробую.

– Тебе будет несложно. Я знаю, что именно ему нужно. Это должны быть «розовые очки».

– «Розовые очки»? – удивилась Софья.

* * *

– Здравствуй, – услышала Инга.

Она посмотрела вниз, но увидела только пушистое одеяло из облаков. Что это за странное воспоминание? Где можно найти такую высокую башню, чтобы смотреть сверху вниз на облака? Может быть, это где-то на юге, высоко в горах? На Кавказе, например. Потом Инга оглядела себя с ног до головы – она по-прежнему была Ингой, причем на голове у нее все еще держался тюрбан из полотенца. Значит, в этой открытке не воспоминание? А что тогда?

– Здравствуй. – Роза обращалась именно к ней, к Инге. – Кто ты? У тебя знакомое лицо.

– Зддд-рравствуйте, – запинаясь, ответила она. – Меня зовут Инга, и я…

Она хотела добавить: «Я – племянница Марты», – но ей вдруг стало неловко, как будто она сейчас признается, что в курсе чужой тайны.

– Я так рада тебя видеть. Я здесь уже столько времени одна! Хотя тут, в Меркабуре, время течет совсем по-другому. Какой сейчас год?

– Две тысячи девятый, – ответила Инга.

«Столько времени одна». Кристофоро Коломбо, Роза на самом деле пропала из реального мира! Она выглядит так же, как много лет назад! Она что, живет здесь, в открытке?! Это же как в тюрьме. Хуже, чем в тюрьме, здесь ей даже не с кем поговорить. Разве что вид получше, вид вообще особенный. Оранжевое поле облаков завораживало, затягивало, казалось, можно смотреть на него вечно, и никогда не надоест.

– Господи, сколько лет прошло, – вздохнула Роза. – Моя дочь стала взрослой женщиной, у нее, наверное, теперь есть муж, дети, а у меня, получается, – внуки.

– Я с ней знакома.

– Правда? Расскажи мне про нее, пожалуйста. – Роза взяла Ингу за руку, та вздрогнула от мягкого прикосновения.

Инга рассказала все, что знала, хотя знала не так уж много. В самом деле, она понятия не имела, есть ли у Дины Львовны муж или дети, но почему-то ей казалось, что она одинока. Впрочем, об этом Инга говорить не стала, а вспомнила комнату со старинным комодом, бережно хранимую пачку открыток и ножницы с бронзовыми ручками.

– Ваш муж умер, – решилась она добавить в конце.

– Да, – спокойно ответила Роза. – Я чувствую. Как и то, что моя дочь часто брала в руки эту открытку. Я всегда чувствую ее, но здесь, в Меркабуре, нельзя увидеть близкого человека оттуда, из реального мира.

– Что такое Меркабур? – спросила Инга.

– Ты не знаешь? – удивилась Роза.

– Наверное, знаю, – Инга вспомнила свою открытку для хулиганов. – Но не помню. Или помню, но не тут. Расскажите, пожалуйста.

Они беседовали долго. Оранжевые облака все так же висели внизу, окрашенные неизменным мягким золотым светом. «Вечный закат», – подумала Инга, и от этой мысли вдруг пронзило до кончиков пальцев острое желание сбежать, не дослушав безумно интересный рассказ Розы о Меркабуре. Инга с трудом сдержала себя, развернула полотенце, расправила слипшиеся волосы. В закатном свете они тоже казались золотыми.

– У Меркабура много разных значений. Изначальный смысл – колесница. Что-то вроде средства передвижения между мирами, измерениями, и даже во времени. Символ Меркабура – карусель. Обыкновенная детская карусель. Сел в игрушечный самолетик, проехал круг, и ты уже в другом мире.

Карусель… так вот она зачем? Выходит, мамина открытка перемещает между мирами? Или как?

– Инга, мне очень знакомо твое лицо. Мне кажется, ты слишком молода, чтобы я помнила тебя по реальному миру. Может быть, я знала кого-то из твоих родных?

– Мою маму зовут Надежда Петровна.

– Ты – племянница Марты, – сразу догадалась Роза, и ее щеки зарумянились. – Мы… мы с ней были лучшими подругами.

– С Мартой все в порядке, – поспешила Инга уверить Розу.

– Я так и думала, я чувствовала. А какая она теперь? Расскажи мне. – Роза взяла Ингу за руку, отчего в глубине живота закололи мелкие приятные иголочки.

– Ммм, – замялась Инга. – Ну, конечно, характер у нее не сахар, и она развела толпу котов, и кормит голубей на улицах, и со всеми ругается, но, по-моему, жизнью она вполне довольна.

– Марта развела кошек? – хихикнула Роза. – Как это на нее похоже, уж если чем увлекается, то на полную катушку.

– Ага. Главных любимцев зовут Алла Борисовна и Филя.

– Да, я помню, она эту певицу еще тогда очень любила. А кто такой Филя?

– Это… это ее новый муж. То есть теперь уже нет, но был. Тоже певец.

– Муж Марты? – удивилась Роза.

– Нет, муж Аллы Борисовны.

Роза задумалась о чем-то своем, Инга разглядывала облака – безмолвные, мертвые. Ни ветерка, ни птицы, и стрелки часов неподвижны, мертвое небо, мертвая башня, и только Роза – живая, воздушная, в белом платье. Ей снова захотелось сбежать. Каково это, все время быть в открытке? А мама и папа, они тоже пропали, и если не утонули, то…

– Роза, а как вы попали в открытку? Как туда вообще попадают?

– Инга, ты ведь скрапбукер, или я ошибаюсь?

Инга замялась. Интересно, ей уже можно считать себя скрапбукером?

– Ну, в общем, скорее да, чем нет.

– И не знаешь таких элементарных вещей? Неужели тебе никто не объяснил? – ахнула Роза. – Ай-яй-яй, ну и времена у вас там. У тебя и скрап-альбома еще нет? Ты и про Кодекс не знаешь?

– Альбом есть. Мне мама оставила.

– Нет, я про твой собственный альбом, с твоим хранителем?

Инга покачала головой и спросила:

– А что это значит – хранитель?

– Инга, не знаю, в какую историю ты попала, но ликбез тебе надо провести.

Роза оглядела небо, потом глянула на часы, на полотенце Инги, развешенное на ограждении башни, потом на саму Ингу и добавила:

– Расскажу быстро самое важное, что успею. Остальное – в следующий раз.

– Я никуда не тороплюсь, – Инга так разволновалась, что замахала руками.

– Тебе нельзя здесь быть долго, – покачала головой Роза. – Я сейчас объясню, почему.

Роза говорила торопливо, сбивчиво, не все было Инге понятно, но она боялась перебивать. И чем больше рассказывала Роза, тем лучше себя чувствовала Инга. Облака внизу окутывали покоем и безмятежностью, она так бы смотрела и смотрела на них целыми днями. И потом, может быть, это и не закат вовсе, а рассвет. Здесь и не поймешь, где восток, а где запад. Вечный восход солнца – что может быть прекраснее? Она пропускала мимо ушей некоторые слова Розы, потом спохватывалась и снова слушала во все уши.

Про альбомы, хранителей и Кодекс скрапбукера ей стало более-менее понятно. Пока Роза рассказывала, как важно сохранять равновесие между Меркабуром и реальностью, Инга слушала вполуха, разглядывая облака, и толком не уловила, как его держать, этот баланс. Зато спектр всего, что можно сделать с помощью скрапбукинга, ее поразил до глубины души. Стало понятно, почему Тараканище так жаждет воспользоваться ее услугами. Уж точно не семейные воспоминания собирается запечатлеть! Но больше всего Ингу мучил один вопрос.

– И все-таки, как вы попали в открытку?

Роза промолчала, только погладила Ингу по руке.

– Роза, – осторожно начала Инга. – Я знаю про вас и Марту. И я знаю, что вы хотели сделать открытку для Марты, чтобы спасти ее из тюрьмы. Как же вы попали в открытку?

– Тебя это не пугает? Мои отношения с Мартой, – обеспокоенно спросила Роза.

– Другие времена. Сейчас этим никого не удивишь, – Инга посмотрела Розе в глаза и невольно залюбовалась ярким румянцем на ее лице.

На самом деле она соврала. Нет, она, конечно, уважала альтернативные отношения, как современная женщина, но при одном воспоминании о цветочной поляне и мягких нежных руках ТОЙ Розы из ТОЙ открытки какая-то ее часть начинала сходить с ума. И просыпалась неуемная дрожь в животе, и за краешек сознания цеплялась странная мысль: эта цветочная волна, опьяняющие капли росы, они гораздо более настоящие, чем то, что было у нее с Аликом и с другими мужчинами. Она не разрешала сама себе задать вопрос: «Что, если и я тоже?..» Слишком боялась услышать собственный ответ. И тогда думала: может быть, дело вовсе не в том, какого пола партнер? А в чем тогда?

– Меня не пугает, – сказала Инга, сдерживая внутреннюю дрожь, потому что Роза все еще смотрела на нее вопросительно.

– Мне сейчас кажется, я была неправа, когда делала ту открытку для Марты. Я как с ума сошла. Я совсем не подумала ни о Дине, ни о Льве, хотя он, в сущности, был хорошим человеком и очень меня любил. А может, я просто была слишком самоуверенной. Да, я считала, что смогу сделать такую открытку, какую до меня еще никто не делал в нашем городе. Рискнула, несмотря на предупреждение Кодекса, и даже не понимала тогда, чем я рискую.

Роза задумалась, провела тонкими пальцами по вискам.

– Так что это за открытка? – осторожно спросила Инга.

– Открытка? Ах да. Слышала ли ты выражение: «Все, что с нами происходит, уже когда-то было»?

– Да, я видела эту фразу в мамином альбоме.

– Вот как? Надя меня удивляет, – покачала головой Роза. – Я хотела сдвинуть время. Немножко вернуться в прошлое.

У Инги поползли вверх брови. Что это? Может быть, у Розы слегка помутился рассудок за столько лет? А здесь, интересно, вообще можно сойти с ума? Она вглядывалась в неподвижные, застывшие силуэты облаков, ей мерещились то холмы, то волны, то сказочные чудовища. Пожалуй, можно.

– Я ведь уже говорила тебе, что Меркабур – это средство передвижения? – продолжала Роза. – Но это не только колесница между мирами. Представь себе, что время – это карусель. Ты смотришь на нее сверху, так, что она кажется плоской, она как будто нарисована и крутится перед тобой.

Инга сразу представила себе мамину открытку, а Роза между тем продолжала:

– Тогда оказывается: все, что происходит, – оно сразу и в прошлом, и в настоящем, и в будущем. А значит, все, что с нами происходит, уже когда-то было. Это своеобразный девиз Меркабура. Говорят, что управление временем – высшая степень мастерства скрапбукера. Можешь, конечно, мне не верить, – она махнула рукой. – Большинство скрапбукеров считают это легендой или занимательной философией, а третье предупреждение Кодекса – шуткой, но в тот раз у меня не было другого выхода, кроме как поверить. Марта попала в серьезный переплет, ее арестовали. Якобы она воровала что-то из театра. То ли декорации втихаря продавала, то ли костюмы. Хотя это, конечно, глупости. Кому они нужны, бутафорские декорации и пыльные костюмы под старину? Ходили слухи, что в нее влюбился сын кого-то из министерских шишек, а она ему отказала. Могла бы, конечно, сделать для него открытку, и он бы сам отстал, но поленилась и просто высказала ему все, что думает, причем не в самой вежливой форме. Ну, ты же знаешь Марту. Папаша то ли оскорбился отказом, то ли побоялся, что сын захочет жениться на простой гримерше, да еще с сомнительной репутацией, то ли обиженный сынок его подговорил, в общем, Марта попала в тюрьму. Когда я узнала, у меня в душе все перевернулось. Моя Марта, она жить не могла без двух вещей – театра и своих открыток. И потом, она всегда была такой утонченной натурой, так глубоко чувствовала жизнь, и вдруг – в тюрьме.

Инга потерла кончик носа. Это тетя Марта – утонченная натура?! Чего-то она в этой жизни не понимает. Роза продолжала рассказывать:

– В ее арест было вовлечено слишком много людей. В театре многие не любили ее, охотно давали показания. Я бы не смогла и не успела для всех для них сделать столько открыток. И потом, арест – это уже такое пятно на репутации, он стал бы последней точкой, ее бы в любом случае потом никуда не взяли на работу. У меня был только один шанс спасти ее – откатить время назад и сделать так, чтобы министерский сынок не обратил на нее внимания. С открыткой для того парня все оказалось просто, а вот с первой… Я провела много дней в библиотеке. Я тогда была лучшей скрапбукершей в городе, даже лучше Марты. Верила, что у меня все получится.

– Я никогда раньше не слышала, что тетя Марта сидела в тюрьме.

– А она и не сидела, – улыбнулась Роза. – У меня получилось. Почти. Только я не учла одного нюанса… я слишком любила Марту. Я поняла это, только когда уже все было сделано, и в роковой момент встречи тот тип не обратил на Марту ровным счетом никакого внимания. На следующий день не было ареста, и я была просто счастлива. Я потеряла контроль над собой. Сначала я плакала, потом мне стало вдруг необыкновенно легко, захотелось прыгать, петь и танцевать, а потом… слишком много эмоций. Невыносимо захотелось снова быть с ней рядом. Ты знаешь, почему близкие люди не могут встречаться в Меркабуре? Того, кто в реальности, сразу утягивает следом. Я так и не разобралась, как работает сдвиг по времени. Думала, что это как карусель, которую на мгновение остановили и чуть-чуть прокрутили назад. Но когда прошли две недели, и стал приближаться тот момент, в который я делала открытку, все вокруг начало разваливаться на куски. Это было очень странное ощущение. Я только почувствовала, что реальность – или не реальность – я уже не понимала этого – распадается, ломается и рассыпается, как песочный замок. Это было по-настоящему страшно.

Роза отвернулась, пригладила локон у виска, потом вздохнула и продолжила:

– Я отчаянно цеплялась за все свои самые яркие воспоминания: как впервые увидела новорожденную дочь, как она росла, ее первые шаги и первые зубы. Я вспоминала наши встречи с Мартой и мои лучшие работы. Я перебирала в памяти самые красочные отпечатки – как цветет под нашими окнами черемуха в мае, как играет волнами утреннее море в Коктебеле, как мама выставляет меня за дверь, на прогулку, а в глазах у нее такие теплые-теплые, мягкие огоньки, и она протягивает мне пушистый красный шарф. Но ничего не получилось. Я поняла: есть только один выход – поскорее сделать что-то новое, создать другой мир, иначе я тоже исчезну. Я тогда часто читала дочери какие-то сказки… и вспомнила про эту башню в облаках. Решила, что буду как спящая красавица. И почти стала ею…

Роза снова замолчала, закрыла глаза и добавила тихо:

– Я каждый раз чувствовала, когда открытку брали в руки Лев или Дина. Потом Лев исчез, а Дина в последнее время касалась ее все реже и реже. Потом я почувствовала кого-то незнакомого, впервые, за много лет. Значит, это была ты.

– Роза, – тихо спросила Инга и почему-то перешла на «ты». – Роза, ты ведь не стареешь. Ты умрешь здесь когда-нибудь?

– Я не знаю.

– А если сжечь открытку?

– Я не знаю.

– А ты бы этого хотела?

– Я бы хотела еще раз увидеться с Мартой. Пусть она не входит в открытку, это опасно, пусть только возьмет ее в руки, я почувствую. Это моя мечта.

Инга вдруг поняла, что сейчас расплачется. Сердце нервно стучало. В этом мертвом воздухе так душно, хочется набрать полную грудь воздуха, но не получается. Даже больно дышать. Дио мио, сколько же боли в рассказе Розы! Она сейчас сидит напротив и улыбается, но в душе у нее такое… Столько лет быть рядом с дочерью и не иметь возможности увидеть ее! Ой, где дубинка, пора вышибать из Инги слезу! Не может быть, чтобы она расплакалась из-за дурацкой романтической истории.

Инга встряхнулась, шумно выдохнула. Уф, да что же это такое! Никогда она не была такой сентиментальной. Мало ли какие трагедии в жизни происходят, за всех переживать никаких слез не хватит. Нет, но ради этой мымры! Роза, бедняжка, не знает, в какую вредную старую каргу превратилась сейчас Марта. Просто сердце разрывается.

С другой стороны, что-то есть в этом восхитительное и упоительное, Роза – спящая красавица, Инга – золотая фея. И не так уж плохо здесь, в открытке. Облака такие мягкие, так и легла бы в них. Инга сжимала в руках краешек сухого полотенца, дыхание постепенно успокаивалось, становилось безмятежным, как облака. И Роза, она такая красивая в этом белоснежном платье… Прекрасная дама. Откуда это, про прекрасную даму? Голова кружится, мысли уплывают. Реальный мир вдруг показался далеким, иллюзорным, как давно забытый сон.

– Инга! – Роза потрясла ее за плечо. – Инга, тебе нужно немедленно возвращаться! Давай, зажмурь глаза, я постараюсь вытолкнуть тебя обратно. Вспомни, кто ждет тебя там, в реальности. Кто у тебя есть? Муж, дети, родители?

Родители! Инга мигом протрезвела. Она здесь из-за родителей.

– Роза! Мои родители, они пропали. Ты не знаешь, они могут быть здесь, в Меркабуре?

Роза только покачала головой.

– Надя тоже была скрапбукером, причем очень неплохим. Если они пропали, то, скорее всего, они хранители в чьем-то альбоме. Мой случай – исключительный, в открытках люди застревают редко.

– Их можно оттуда вытащить? И как?

– Найди того, кто сейчас главный по открыткам. Куратора. Если он захочет подписать с тобой договор, ну, чтобы ты на него работала, делала открытки для него, возможно, он поможет. Найди его. Только он сумеет вернуть твоих родителей. И кроме договора, тебе нечего ему предложить.

– Магрин, – прошептала Инга. – Все-таки он.

– Только у тебя очень мало времени! Если оно еще есть. – Роза опустила глаза. – Чем дольше они в Меркабуре, тем труднее вернуть их обратно. Мне, например, уже не вернуться никогда.

– Если хоть один шанс есть, значит, я их спасу, или я не дочь своих родителей!

– Инга, тебе пора. Давай же, зажмуривай глаза. И не появляйся здесь хотя бы неделю.

– Роза, а что означает открытка с каруселью? – спросила Инга, уже успев зажмурить глаза.

А когда открыла их, то испугалась. Вокруг было темно, она протянула руку и наткнулась на какую-то кучу. Неужели у нее тоже реальность распадается? Инга вскочила, сделала шаг, споткнулась и чуть не упала. Увидела знакомый огонек выключателя, щелкнула и вздохнула с облегчением – слава богу, она у себя дома. Ну и бардак же она устроила! Надо бы прибраться.

Взгляд упал на открытку с часами, Инга неожиданно для себя легко прочитала ее по элементам. Просто пуговка, складки ткани, кружево – спокойный уют родом из детства. Билетик: скрапбукинг как билет в Меркабур, в один конец. На ткани штамп – определение слова «tender» – нежность. Клетка с птицей – значит, в открытке придется томиться, как в тюрьме. У часов нитка-хвостик закручена и пришита – связь времен через скрапбукинг. Как она всего этого раньше не замечала?

С легким ощущением дежавю Инга сняла с головы полотенце и задумалась. Магрин. Дио мио, как же его найти, если эта его чертова визитка не работает?

Тетя Марта! Она пообещает отдать ей открытку с Розой, и Марта обязательно расскажет, как найти Магрина. Улетучились разом слезы из глаз, прошел приступ сентиментальности, сразу же захотелось действовать, и побыстрее. Жаль, что еще не утро, спать-то совсем не хочется.

Инга лежала в постели без сна, а по груди разливался жаркий огонь. Она впервые по-настоящему, до конца поверила, что ее родители не умерли, что они сейчас в альбоме. А значит, можно их увидеть, можно спасти, можно вытащить. И одна эта вера накрывала таким счастьем, дарила такое облегчение, что летать хотелось от радости.

* * *

Какая же она была дурочка, что отложила на потом ажурную визитку! С нее надо было начинать. Единственное, о чем Софья не жалела, – это открытка для Димы. Впрочем, теперь все это неважно. Джума вселила в нее прочную надежду. Опираясь на такую надежду, можно горы свернуть, а не то что розовые очки вырезать из картона. Если Джума не способна сделать для ее отца именно такую открытку, как нужно, значит, никто не сможет. Потому что из всех скрапбукеров только она сразу поняла, в чем вся сложность отношений между Софьей и ее отцом. К тому же общаться с ней – одно сплошное удовольствие, никакой пустой болтовни или глупых мальчишеских амбиций, все логично и понятно.

«Розовые очки» – открытка по обмену, которая должна была избавить мужа Джумы от депрессии, – лежали в сумочке, ждали только проверки. На этот раз Софья решила рискнуть и попробовать открытку прямо на себе. Это было странно и страшно, как будто она хирург и сама себе делает операцию под местной анестезией, но в то же время весело, словно этот самый хирург в изрядном подпитии и самом что ни на есть боевом настроении духа. Вот только как сделать, чтобы открытка на нее подействовала? Ведь она смотрит на нее, а видит скорее процесс. С крохотными стразами пришлось повозиться, и кое-где, если приглядеться, заметны следы клея. Ажурный рисунок объемным маркером она наносила с особенным удовольствием, так легко и хорошо он ложился, и поток играючи укладывался вслед.

Надо посмотреть на открытку со стороны, не как на собственное творение, а как на что-то совершенно отдельное. Пожалуй, надо представить, что автор этой открытки – кто-то совсем другой, как если бы она ее нашла в почтовом ящике. Вот если бы ей кто-то подарил такие забавные розовые картонные очки, с крохотными стразиками, кружевными узорами, изящной формы, разве она не захотела бы их в шутку примерить?

Софья поднялась и выглянула в коридор. Время обеденного перерыва, в отделе выпуска никого нет, и коридор пуст. Поначалу она хотела попробовать открытку на ком-нибудь другом, но уже в офисе решила, что лучший кандидат – она сама. По крайней мере точно будет знать, что происходит. И если вокруг начнут происходить странные вещи, она сразу же догадается, что это открытка. Она сделала себе пометку – написала на ладони «Мерк.», чтобы быстро прийти в себя, если что.

Она закрыла дверь и приложила к лицу розовые картонные очки. Голова чуть закружилась, комната поплыла в сторону, а потом вернулась на место. Софья сразу почувствовала поток. Наверное, скрапбукеры не так воспринимают открытки, как все остальные. Или другие просто этого не осознают, а Софья ясно ощущала, как вокруг глаз пощипывает, как косметическая маска или крем, играется сама с собой волна потока, так же, как в пальцах, когда она делает открытку. Софья хихикнула. Ну что ж, посмотрим на мир сквозь розовые очки Меркабура. Кстати, надо их спрятать подальше. Она засунула открытку обратно в сумочку и уселась на рабочее место. Комната выглядела как обычно, все той же унылой клеткой с крохотным окошком под потолком. За окном уже не увидеть листьев, а только кусочек серого осеннего неба. Софья в нетерпении заерзала на стуле.

Первой на рабочее место явилась барракуда-Ванда, уселась возле своего цветка и принялась бережно протирать влажной тряпочкой мясистые листья. Лампы дневного света странным образом искажали цвета, и руки у Ванды казались зелеными, как листья ее любимца. Софья с интересом наблюдала за движениями пальцев – так ловко и бережно мать не вытирает попу младенцу. А что, у нее и лак сегодня на ногтях зеленый? Вроде с утра был розовый? Здорово у нее цветок растет. Просто на глазах… на глазах из горшка протянулся тонкий зеленый росток, зацепился за трубу отопления, обвился вокруг и потянулся наверх. Нет, Софья, конечно, слышала, что вьюнок очень быстро растет и за все хватается, но чтобы вот так вот? И потом, разве этот мясистый в горшке – вьюн? А на столе-то, на столе у Ванды что творится! Софья открыла рот: у нее на глазах стопка отчетов превратилась в аккуратную прямоугольную полянку с цветущими ромашками, а полуразвернутый чертеж расправился и стал ослепительно-зеленым газоном. Потом газон стал расползаться, перевесился через край стола, стек вниз и вскоре уже заполнил всю комнату, а по плоттерам и сканерам поползли вьющиеся побеги, и на них уже проклевывались крохотные белые цветочки. Комната стала зеленой и благоухающей, укрылась влажным тропическим полумраком, запахло свежей травой, захотелось вдохнуть полной грудью. Софья разглядывала диковинные цветы, выросшие вместо запасной упаковки картриджей, когда открылась дверь. Вошел Фанис, как ни в чем не бывало, прошел по зеленому ковру на свое рабочее место и принялся перебирать веселые полевые кашки, белые и розовые. Из-за уха у него высунулся нежно-голубой василек, а из-под воротника выглядывал клематис. Ванда тем временем опрыскивала разлапистую драцену, раскинувшую листья там, где пять минут назад стоял шредер. Грубоватые черты ее лица в зеленом свете стали женственнее, мягче, ее почти можно было назвать красавицей. На столе у Софьи пышно расцвел великолепный розовый куст. Она разглядывала огромную кроваво-красную бархатистую розу, когда к ней подошла Ванда и протянула горшок с россыпью прелестных каланхоэ.

– Какие хорошенькие. – Софья ласково потрепала пальцем крохотные оранжевые цветочки и попыталась их понюхать.

В лице Ванды что-то изменилось. Она смотрела на Софью со странной смесью удивления и плохо скрываемого удовольствия и все еще протягивала горшок.

– Подпишите, Софья Павловна.

Софья уставилась на цветочки, протянула руку, увидела на ладони «Мерк.», снова ощутила, как играется вокруг глаз шаловливый поток, и сердце бешено заколотилось. С ума сойти, это же все действие открытки, это Меркабур! Она умеет справляться с этой волшебной силой ловко, как заправский наездник – со строптивой лошадью, а чуть не поверила, что все это происходит на самом деле! Она крепко зажмурилась, попыталась стряхнуть наваждение. Потом протерла лицо ладонями, открыла глаза и увидела перед собой унылую серую комнату, ехидную ухмылку Ванды и пачку бумаг, которую она протягивала Софье.

– Да, конечно. Извините, задумалась.

Она подписала бумаги и добавила:

– Вы так замечательно ухаживаете за цветком.

Барракуда вылупилась на Софью, как будто та наступила ей на ногу.

– Я хочу сказать, он у вас отлично растет. Ни у кого другого так бы не рос. Правда, так здорово!

Софья привычно сжалась в ожидании очередной язвительной реплики. Лицо Ванды исказилось, а из разреза блузки с любопытством выглянула мохнатая астра (м-да, поток еще не перестал действовать до конца). В конце концов, она сквозь зубы пробормотала:

– Спасибо.

Как только Ванда вернулась к себе, Софья шумно выдохнула с облегчением. Черт, не хотелось бы, чтобы кто-нибудь другой подсунул ей настоящую скрапбукерскую открытку! Это же как крышу-то сносит, знали бы все люди, наркомафия бы разорилась.

Следом за Вандой тянулась странная, непривычная волна. Словно посреди пустынной выжженной земли и сухих колючек в самом деле неожиданно вырос тоненький зеленый росток. Софья с удивлением заметила, как в ней просыпается симпатия к Ванде. Вот если забыть все ее нападки, интриги, оскорбления, а видеть только, как она ухаживает за своим цветком, то как будто другой человек перед глазами. Ведь любит же, по-настоящему любит, всю себя отдает своему разлапистому зеленому детищу, любо-дорого смотреть, и дай ей в руки целый сад, получится настоящий маленький рай, какой видела Софья пять минут назад, а то и еще чудеснее.

– Софья Павловна, вы плохо выглядите. – Барракуда снова приняла хищный вид, и вокруг ее шеи обвилась колючка. – В отделе выпуска работать тяжело, у нас тут техника, не все справляются. Подумайте, может быть, вам не стоит гробить здесь здоровье.

Софья только усмехнулась про себя. Странно, но симпатия никуда не делась, а слова проскользнули мимо, словно Ванда не к ней обращалась, а читала вслух какой-нибудь роман. Софья подхватила сумочку, вышла в туалет, заперлась в кабинке и снова примерила розовые очки. Ух, очень любопытно, как выглядят другие сотрудники сквозь розовые очки? И снова заиграл поток, и приятно защипало вокруг глаз.

В коридоре навстречу никто не попался, а когда Софья вошла к себе в комнату, то первым увидела Фаниса и чуть было не ойкнула. На нем красовался высоченный поварский колпак, рукава были закатаны до плеч, а вокруг пояса как влитой сидел белоснежный фартук. Прямо на своем столе Фанис раскатывал огромную лепешку из теста, потом ловко подбрасывал вверх и крутил на одном пальце, как заправский пиццайоло. На месте плоттера стояла пышущая жаром печь, и оттуда доносился аромат, от которого текли слюнки.

– Ништяк получилось! – произнес он, положил скалку и спросил у Софьи: – Вы что-то хотели?

– Нет-нет, я просто задумалась, – ответила она и заметила, какой взгляд метнула на нее Ванда. – Горгона Медуза умерла бы от зависти.

Софья уселась на свое место и залюбовалась Фанисом. Нет, определенно не зря говорят, что можно бесконечно смотреть, как человек работает. И с каким удовольствием работает! Бьет из его ловких рук ключом живительная энергия, и кажется, что ничего вкуснее его пиццы и быть не может! Вот присмотреться еще чуть-чуть, и наверняка можно будет уловить знакомый поток, потому что сразу видно – вдохновение где-то рядом. Софья улыбнулась, протерла рукой лицо, смыла с себя шаловливые искорки, и перед ней снова оказался старый, знакомый Фанис, уныло почесывающий затылок. На столе перед ним пылилась пачка рекламных листовок, а сам он вертел в руках грязный картридж и пытался разобраться в какой-то инструкции.

Почему пицца? Без очков Софья бы голову дала на отсечение, что в глубине души Фанис мечтает косить сено, или там корову доить, на худой конец – рассекать по колхозному полю на тракторе. А если уж чего и готовить, то шашлыки жарить или жене помогать пельмени лепить. Чудная штука – эти очки. И только подумала о них Софья, как снова заиграли искорки вокруг глаз, и Фанис теперь одной рукой ковырялся в картридже, а другой мял плотный комок теста.

Вернулись с обеда близняшки, Олечка и Валечка. Софья представила, как снова примеривает очки, и тут же девушки преобразились, одна за другой. Олечка стала тоненькой и прозрачной, как в кино привидений изображают, вместо рабочего комбинезона на ней уже было легкое, струящееся платье, а за спиной вытянулись ажурные крылышки, блестящие, как у стрекозы. Она порхала от плоттера к столу, кружилась в танце, укладывала пачки бумаг, прозрачные руки двигались легко и изящно, ну просто бабочка от цветка к цветку летает, воздушная, невесомая, с огромными голубыми глазами, и кудряшки рыжие сияют – глаз не отвести. Раз – с изысканным па ложатся в стопку готовые чертежи, два – и Олечка демонстрирует великолепную растяжку, дотягиваясь большим пальцем ноги в белом чулке до кнопки полноразмерного сканера. Валечка, напротив, округлилась, из угловатого подростка в комбинезоне превратилась в пышную женщину с румяными щеками и в цветастом фартуке, а в руках у нее красовалась такая же щекастая лялька. Не ребенок, не младенец и не малыш, а именно лялька – розовощекая, с огромными ресницами, пускающая пузыри из слюней и плотно упеленатая во что-то розовое с зайчиками. От нее повеяло таким домашним уютом, что нестерпимо захотелось все бросить, срочно стать мужчиной, жениться на Валечке и удочерить ляльку. Или лучше самой превратиться в ляльку, вот так безмятежно лежать на руках и пускать пузыри.

Софья мигнула, протерла глаза и увидела в руках у Валечки увесистый том проектной документации. Олечка в уголке уткнулась в потрепанную книжку в мягкой обложке, с комбинезона свисали прозрачные крылышки, вздрагивали, наверное, в особо трогательные моменты повествования. Да, чудненько выглядит ее отдел в розовых очках – у Ванды вокруг пояса вьюнок обвился, ну ладно, еще можно за украшение принять, Фанис на одном пальце небольшую лепешку крутит, Валя поет колыбельную шестому тому сметных расчетов, а Оля расправляет крылья, как заправский ангел. Комната стала другой, ожила, наполнилась свежестью, и дышать стало легко и радостно, как будто кто-то распрыскал вокруг живую воду или веселяще-тонизирующий газ, и хотелось тоже сделать что-нибудь эдакое, душевное и полезное, действенное во всех смыслах этого слова.

Надо бы пойти умыться холодной водой, и все наваждение разом сгинет, тогда можно будет заняться работой, и сотрудники перестанут коситься на нее с подозрением, а то уже Олечка показывает на нее Вале пальцем и что-то озабоченно шепчет. Софья все собиралась встать и пойти в туалет, но оттягивала момент, говорила себе, что вот полюбуется на отдел еще пять минут, и все.

А через пять минут в комнату ворвался Пчелкин, как обычно, на взводе, словно ему с утра вожжа под хвост попала, и с красными, воспаленными глазами, и сообщил, что у него горит срочнейший проект, и заказчики грозятся ему штрафными санкциями, нашествием саранчи и атомной бомбой.

– Чем вы тут вообще занимаетесь! Развели бардак, делают, блин, что хотят. Когда моя система заработает, эффективность вашего отдела в первую очередь повысится раз в двадцать.

Глядя, как Пчелкин потрясает у нее перед носом заявкой на размножение документации, Софья не удержалась и снова подумала об очках. Вокруг глаз тут же снова защипало, и она чуть со стула не упала, увидев Тимофея.

Перед ней стоял рыцарь в полном облачении, опираясь на внушительный меч, с открытым забралом сверкающего, начищенного шлема. С аккуратно стриженной бородой, скрывшей все прыщи, лицо Пчелкина приобрело сдержанно-благородный вид. В свободной руке Тимофей держал щит с надписью: «ISO-9001». Чем не Дон Кихот?

– Будете с нами сражаться за своевременное выполнение заявки? Или готовитесь к бою с заказчиком? – съехидничала Софья.

Тимофей молча поднял кверху меч, нахмурился и изобразил такой выпад, что она чуть не взвизгнула и отпрыгнула в сторону. Потом мигнула, мысленно сняла очки и услышала недоуменный голос Тимофея:

– Да что вы дергаетесь так? Толку с вами сражаться…

– Вы не волнуйтесь, все будет в порядке. Сделаем.

Дверь снова открылась, в комнату вприпрыжку забежал крупный щенок с палкой в зубах, весело виляя хвостом. На шее у щенка вместо ошейника болтался галстук в тонкую полоску. Щенок потыкался влажным носом Софье в колени, сунул ей в руки палку, громко радостно залаял и встал на задние лапы. Она оторопела, уставилась на палку в руках, и снова ее спасла надпись «Мерк.» на тыльной стороне ладони. Протерла глаза, перед ней стоял Юра, как всегда безупречный, протягивал ей документы.

– На нормоконтроль передадите?

– Конечно. – Софья улыбнулась и подумала, что он опять не хочет лишний раз сталкиваться с влюбленной в него нормоконтролершей.

Он повернулся спиной, она хихикнула – потешный хвостик высовывался из-под пиджака, покачивался из стороны в сторону. Пчелкин вертел в руках острый кинжал с хитрыми вензелями на лезвии. Софья вздохнула. Хватит, так она совсем с ума сойдет с этими очками. Пора как следует умыться.

В туалете Софья уже включила кран и набрала в ладони холодной воды, когда ее пронзила любопытнейшая мысль. А что, если посмотреть сквозь розовые очки на саму себя? В зеркало? Что она увидит? Ходячую подарочную упаковку с бантиком вокруг пояса? Девушку, идущую по канату и жонглирующую открытками?

Она помотала головой и решительно окатила лицо водой из ладоней. Еще немного, и ей вызовут психиатрическую бригаду и отвезут ее в частную клинику.

Хотя работы было навалом, время тянулось бесконечно долго. Так бывает в последний рабочий день перед отпуском. Вечером пришлось задержаться и доделать все, что они не успели из-за горящего проекта Пчелкина. Когда Софья уходила, на улице стемнело, да и в офисных окнах уже почти нигде не горел свет. Охранница в вестибюле разгадывала кроссворд и слушала трескучее радио.

– У вас, кажется, тушь потекла, – заметила она, когда Софья сдавала ключи.

Софья повернулась к большому зеркалу. В самом деле, синие разводы под правым глазом. Она сегодня столько раз терла глаза и умывалась, странно, что на ресницах вообще осталась тушь. Она достала влажную салфетку, аккуратно промокнула синюю тень под глазом, и вдруг все лицо закололо мелкими иголочками. Софья сначала испугалась, но тут же с облегчением поняла – опять поток. Не успела ни о чем подумать, только глянула машинально – стерлась тушь или нет? Так вот он какой, взгляд на себя через розовые очки, – взгляд, равный шагу в пропасть.

То, что она увидела в зеркале, было слишком прекрасно, чтобы оказаться правдой. То, что она чувствовала, было слишком чудесно, чтобы расстаться с этим хоть на миг. Закружилась голова, и сама она превратилась в чистый поток, в одну сплошную живительную энергию действия, почувствовала себя настоящей волшебницей. Так вот оно как! Оказывается, игра с потоком в руках и бронзовыми ножницами – это жалкий детский лепет, едва слышный отголосок, это все равно что слушать «Биттлз» в исполнении Рабиновича, как в старом добром анекдоте. Разве может что-то на свете вообще иметь значение, когда она сама – поток? Отец, который мечтает сделать из дочери карьеристку, мать с дурацкой воспитательной книгой, какие-то открытки, сослуживцы, директор, Барракуда, унылые стены офиса, Магрин, его большие понимающие глаза, слияние желто-серого неба и бескрайнего моря, все вдруг стало таким мелким, таким неинтересным. Какое все это вообще имеет значение? Это же просто сон, игра воображения, выдуманные люди, причудливые иллюзии. Ну уволится Софья, ну стукнет отца очередной инфаркт, и даже если мама останется одна, и если Софья вообще исчезнет и никогда к ним не вернется, да пусть все они умрут, это ровным счетом ничего не значит. Потому что никого из них на самом деле не существует.

Реально только одно – поток. Он пульсирует глубоко внутри в едином ритме с осенним вечером, с хмурым небом, с порывами ветра, с каждой напряженной тучей, наполненной дождем, с хитросплетениями улиц, со всем городом, от уютного центра до бесцветных коробок на окраинах, с реками, морями и океанами, пустынями, лесами, да что там с лесами – со всей планетой! Вся Вселенная сейчас – внутри нее. И ничто больше не имеет значения. Растворяться в потоке, погружаться в него еще глубже, сливаться с ним так, чтобы не она стала потоком, а поток становился ею, так, чтобы весь мир по ту сторону невидимой грани тоже принадлежал ей. Вот сейчас она глубоко вдохнет и погрузится в него целиком, и тогда…

Ее дернули за руку, потом больно ударили по щеке. И еще раз, и еще, и без остановки до тех пор, пока она не поняла, что все еще стоит в холле перед зеркалом, и обе щеки горят огнем.

Глава VIII

Инга примчалась в квартиру родителей в восемь утра и застала картину, от которой внутри что-то оборвалось. Рядом с трубой, с ее любимой старой ржавой змеей, вовсю орудовал экскаватор. И вдоль трубы уже тянулась траншея. Они собираются ее закопать! Почему вдруг? Спустя столько лет, ни с того ни с сего. Инге пришла в голову мысль, что, когда труба полностью скроется под землей, родителей уже нельзя будет спасти. Уф, что за глупости, ну при чем тут родители и труба! Просто и то и другое – слишком грустно, настолько, что не хочется в это верить.

Она стрелой взлетела по короткой лестнице, ворвалась в квартиру, чуть не споткнулась о плотное рыжее тело.

– Извините, пожалуйста, Алла Борисовна, – пробормотала она.

Кошка подняла морду, рыжие круглые глаза смотрели с сочувствием. Фу, какие глупости, как может кошка сочувствовать? Они ж только и думают, что бы пожрать и где бы нагадить. Квартиру уже начал пропитывать едкий кошачий запах. После этих постояльцев придется делать ремонт.

Тетя Марта восседала на кухне в полосатом махровом халате, наливала себе густой темный чай из чайника и хрустела сухарем.

– Тетя Марта!

– Доброе утро, деточка моя. Чаю будешь?

– Тетя Марта! – Инга захлебывалась возмущением. – Вы… вы все знали и ничего не сказали мне!

– Так. – Она поставила чашку на стол и положила сухарь. – И что ты теперь знаешь?

– Все. – Инга шлепнулась на табуретку напротив. – Или почти все. Я знаю про Меркабур, про скрапбукеров, и я знаю, куда пропали родители. Вы ведь тоже знали, с самого начала?

– И что с того, деточка?

– Как что?! Мы должны их спасти!

– Так. – Тетка стукнула ладонью по столу. – Я никому ничего не должна. Надя сама прекрасно знала, что она делает, не маленькая уже. А тебе я просто запрещаю что-нибудь предпринимать.

– С какой это стати?

– С такой. Меньше всего твоя мама хотела, чтобы ты стала скрапбукером. Она просила меня никогда и ни при каких обстоятельствах не говорить с тобой на эту тему. И я не собираюсь!

– Хорошо, – согласилась Инга. – А если я вам что-то покажу?

Она достала из сумочки открытку с золотыми часами, протянула тетке. Та посмотрела внимательно, но в руки брать не стала и несколько отстранилась.

– И что там?

– Роза, – ответила Инга.

Дио мио, что же она делает, шантажирует тетку и совсем не думает о последней мечте доброго, чудесного, бескорыстного человека! Бедная Роза, что же ей так не везет-то. Но Инга ничего не могла с собой делать. В конце концов, Роза ее поймет, должна понять, она же все прекрасно про всех понимает.

Тетка всплеснула руками.

– И слышать ничего не хочу! Убери это от меня.

Инга опешила. Неужели жертва Розы была напрасной? Столько лет в открытке, а эта старая мымра даже в руки ее взять не хочет! Кристофоро Коломбо, жалко-то как Розу, аж снова слезы на глаза наворачиваются. Да что ж она стала такая слезливая! Надо закупить сотню-другую носовых платков.

– Но Роза… она так просила, чтобы вы хотя бы взяли открытку в руки, хоть разочек!

Инга сообразила, что уже не шантажирует, а совсем наоборот – упрашивает, но уж очень жаль было бедняжку, просто сердце разрывалось.

– Убери! – завопила тетка. – Не хочу ее видеть!

Тогда Инга вскочила и сунула открытку прямо под нос тетке.

– Или вы мне прямо сейчас скажете, где найти Магрина, или я вам насильно суну в руки эту открытку!

В животе у Инги стало холодно, будто она проглотила кусок льда.

– Зачем он тебе, деточка? – невозмутимо спросила тетка и откусила кусок сухаря.

– Как зачем? Я заключу с ним договор, и он освободит папу с мамой.

Тетка поднялась, нависла над Ингой грозной тушей и потрясла кулаком:

– Договор?! Я тебе такой договор покажу, ты у меня попляшешь! Забудь про все это немедленно! Ты не увидишь больше родителей, смирись с этим и забудь. И нечего их спасать! Они бы сами этого не хотели! – И добавила уже тихо, самой себе: – Вот знала же Надя, что добром все это не кончится.

– Да? Не хотели? Тогда почему вы дали мне ту открытку, с каруселью? – Инга уперла руки в бока, ей захотелось влезть на табуретку, чтобы тоже нависнуть над теткой.

– Да как раз на тот случай, если ты окажешься такой вот идиоткой! Карусель, между прочим, – твой единственный спасательный круг!

– И в чем же заключается его спасательность?

– Раз такая умная и во всем разобралась, сама и подумай.

Они орали друг на друга в полный голос. Кошки в ужасе разбежались по углам. Посуда в буфете слегка дребезжала, когда раздавался звонкий голосок Инги, и замолкала в ответ на хрипловатое контральто тетки.

– Ах так! Или вы мне сейчас же все объясняете, или я все равно найду Магрина и подпишу с ним договор. Или я найду тот альбом, где мои родители сейчас хранители, и тоже провалюсь в этот чертов Меркабур, и мама вам спасибо не скажет! И пусть вас совесть мучает до конца жизни! Мало того что из-за вас один человек до скончания веков торчит один-одинешенек в открытке, я тоже пропаду!

– Ты какого хрена мне указываешь, что делать, деточка?! Возьми-ка себя в руки и сядь. Быстро села! – скомандовала тетка таким тоном, что Инга оторопела и опустилась на табуретку.

– На, – тетка звякнула чашкой с блюдцем. – Успокойся и выпей чаю.

Она тоже уселась и с шумом отхлебнула.

– Ты думаешь, твоя старая тетка – совсем дура? – продолжила Марта уже другим, ворчливым тоном.

Тетка обычно вскипала как вулкан, но, извергнув поток лавы, тут же остывала.

– Чтобы ты знала, деточка, с тех пор как пропала Роза, я не сделала ни одной открытки. Как ты думаешь, почему я так рано ушла на пенсию, почему живу в своей берлоге и света белого не вижу?

Инга не знала, что ответить.

– Мои вдохновлялки были лучшими в этом городе, – продолжала тетка. – Настоящим-то гримером я стала уже потом, когда Роза пропала. А до этого только числилась формально. Помнишь афиши у меня дома? Ни один, веришь, ни один спектакль, – она подняла вверх указательный палец, – не обходился без моих открыток. Режиссер, сценарист, художник, композитор – они все пользовались моими услугами. Не зря же наши спектакли гремели по всей стране, затмевали порой даже театр на Таганке. Знала бы ты, деточка, как они все валялись у меня в ногах, как умоляли сделать еще хотя бы одну крохотную открыточку. Но я решила: нет, не желаю иметь ничего с общего с этим Меркабуром, который унес у меня мою дорогую Розу. Поклялась себе: пальцем ни прикоснусь ни к одной открытке, ни к чужой, ни к собственной.

– Неужели вы не пытались найти Розу?

Марта откусила сухарь и пробурчала с забитым ртом:

– Не стоит вся эта скрапбукерская чепуха выеденного яйца. Поверь мне, можно прекрасно и припеваючи жить без всяких меркабуров. А Надя все равно уже слишком давно там, – она махнула рукой. – Ничего не получится.

– Не верю! У меня получится, вот увидите. Только помогите мне найти Магрина, а дальше я сама разберусь.

– А вот с Магриным, – тетка снова стукнула кулаком по столу. – Я тебе вообще запрещаю общаться! На пушечный выстрел к нему не подходи, понятно? И думать забудь про договор! Ничего хуже и придумать нельзя.

– Но почему? Что в нем такого, в этом договоре?

– Лучше вообще ничего не знать про скрап, чем сидеть на контракте. Слава богу, я в свое время отказалась, а если бы нет?

Инга встала, отвернулась к окну. Ерунда какая-то… Почему мама не хотела, чтобы Инга стала скрапбукером? Зачем прятала от нее такую большую, волшебную, необычную часть своей жизни? Что страшного может быть в каком-то там контракте? Да ради папы с мамой она готова хоть десять лет бесплатно на Магрина работать, только бы они вернулись, были сейчас рядом. И в кухне витал бы снова блинный тяжелый дым, мама наливала душистый чай с травками, и отец рассказывал бы со смехом, какие новые слэнговые итальянские словечки он откопал за последнее время.

Инга смотрела на улицу, в глазах ее застыли невыплаканные слезинки. Экскаватор успел продвинуться на несколько метров, теперь он грохотал совсем близко. Ржавая труба, родная до колик в животе, доживала под окном последние дни. А когда ее закопают, ничего уже не будет таким, как прежде. Болезненный спазм подступил к горлу. Она смахнула слезу и вдруг уловила в себе что-то новое. Глубоко в животе поселилось тепло, и родилась вдруг странная уверенность, что, даже если весь дом вместе с трубой закопают под землю, это внутреннее тепло останется. Как будто Инга открыла в себе неизменную, постоянную часть, и, опираясь на нее, как на единственную твердую точку на всей земле, можно свернуть горы. Она обернулась.

Тетка украдкой посматривала на открытку с золотыми часами, брошенную у края стола.

– Возьмите ее, пожалуйста. Она бы этого хотела. Просто чтобы вы подержали ее в руках.

– Роза… какая она теперь? – спросила тетка, немного помолчав.

– Такая же. Там, у нее в открытке, высоченная башня, а сверху можно разглядеть только оранжевые облака, целое поле золотых облаков, то ли рассвет, то ли закат. И Роза в белом воздушном платье…

– Как это на нее похоже, – фыркнула Марта. – Сентиментальная дурочка. И зачем только она это сделала?

– Тетя Марта, а что будет, если я порву открытку? – Инга взяла карточку, голос ее дрогнул.

Марта замигала, уставилась на ее руки.

– Почему мама не хотела, чтобы я стала скрапбукером?

– Потому что не хотела, чтобы ты пережила то, что пришлось пережить ей.

– Что именно?

– Выбор. Слишком много соблазнов… и слишком большая ответственность.

– Вы знаете, почему они пропали?

– Хотела бы я знать… Не могу себе представить, что могло случиться. Но если она пошла на это сознательно, да еще и мужа с собой прихватила, то у нее должны были быть веские причины. Черт его знает! – почесала в затылке Марта. – Здесь что-то нечисто.

– Неужели вы не хотите разобраться в этой истории?

– Не хочу. – Тетя поджала губы. – Как бы там ни было, Надежда понимала, что делает. Уж я-то ее знаю. И меньше всего она хотела, чтобы ты в это ввязалась.

– Где мне найти Магрина?

Инга подняла открытку, взялась обеими руками посередине, начала ее надрывать.

– Ты сделала хотя бы одну открытку? У тебя получилось? – спросила Марта. – Твой вчерашний бал-маскарад показался мне подозрительным. Я что-то почувствовала… неужели ты сделала открытку?

– Да, – с гордостью ответила Инга, по животу разливалось живительное тепло. – Я скрапбукер, я настоящий скрапбукер. Даже если мама не хотела…

– Чудесненько, вот так чудесненько, – раздался из коридора бодрый голос. – Именно это я и хотел услышать!

Кристофоро Коломбо! Она так увлеклась разговором с Мартой, что совершенно забыла о Тараканище.

– Доброе утро, дамы! – Он вошел в комнату, вслед за ним, как обычно, тянулся едкий одеколоновый шлейф. – Ну вот, Инга Иннокентьевна, теперь мы с вами и договоримся. Уж теперь-то вы не будете отпираться, что знаете насчет услуг, какие умела оказывать ваша мама?

– Шли бы вы… лесом. Не до вас сейчас, – буркнула Инга, спрятав за спину открытку с часами.

– Ой, ну зачем же вы так, – он потер усы, сел рядом на табуретку. – Вы же прекрасно помните, вас со мной связывают обязательства. Всего-то небольшая услуга и карусель, и останетесь спокойно жить в этой чудесной квартире. И даже без вида на трубу, – добавил он, взглянув в окно.

– Я лучше отдам вам квартиру, чем буду делать для вас открытки, – когда Инга это произносила, то с удивлением поняла, что в самом деле готова это сделать.

– Значит, вы отказываетесь от наследства? Сами, добровольно?

Инга разинула рот. Нет, сказать ей было совершенно нечего, она собиралась крикнуть: «Не надо!» – но слова застряли у нее в горле. Тетя Марта со всей своей силищей обрушила на голову Таракану чугунную сковородку. Тот охнул и медленно стек на пол.

– Постоялец, говоришь? – Тетка довольно потирала широкой ладонью ручку сковородки.

– Тетя… – выдохнула Инга. – Дио мио, что ж вы делаете-то?

– Деточка, знаешь, пожалуй, я помогу тебе найти Магрина. По крайней мере отшивать подобных типов входит в его обязанности.

– Спасибо, тетя Марта.

– Но контракт ты не подпишешь у меня ни за какие коврижки! Я ему скажу это лично. Просто не-поз-во-лю!

– У меня есть его визитка. Вы знаете, как ей пользоваться?

– Активировать визитку? Что может быть проще! Тащи ее сюда.

– Тетя…

– Ну что еще?

– А с этим мы что будем делать? – Она показала на Тараканище на полу.

Они посмотрели друг другу в глаза, и вдруг Инга впервые в жизни ощутила родственную связь с Мартой. Откликнулась эхом родная частичка – то неуловимо общее, что отличает их с Мартой от всего остального мира. Это что же, надо обязательно человека по башке треснуть, чтобы понять, как тебе дороги твои родственники?

– Павлуша – хромоножка! Павлуша – уррродец! – вопил на всю квартиру попугай.

Что это с ним? Всю жизнь ведь считал себя красавцем. Инга подсыпала попугаю корм, подложила рваную газету и спрятала от него зеркальце, но он продолжал упорно, хрипло верещать:

– Павлуша – уррррод!

– Тетя Марта, это вы моего попугая обзывали? – крикнула Инга, выглядывая в коридор.

– Ну вот еще, делать мне нечего, только с попугаями разговаривать.

– А кто? Этот, что ли? – Инга махнула рукой в сторону кладовки, откуда раздавался настойчивый стук и сдавленное мычание.

– Ну, знаешь, какая хозяйка, такие и домашние животные, – тетя Марта демонстративно погладила округлый шелковистый бок Аллы Борисовны.

– В каком это смысле? – Инга уперла руки в бока.

– Деточка, я вовсе не хочу сказать, что ты уродина…

– А что тогда?

Разговор прервал особенно настойчивый стук из кладовки.

– Тетя Марта, ну что нам с ним делать? Нельзя же его так долго держать взаперти! Он нам всю кладовку разнесет.

– Ты же теперь скрапбукер. Вот и решай.

Два часа назад они с Мартой крепко связали охающего Артура Германовича, засунули ему в рот кляп и спрятали с глаз подальше, в кладовку. Тетя Марта сказала, что с теми, кто шантажирует скрапбукеров, разбираются быстро и надежно, и Магрин не просто должен помочь, это его святая обязанность.

– Что ж ты, деточка, сразу тетке-то не сказала? Постоялец, видите ли, нашелся. Я так и почувствовала – что-то неладно, тут же поближе к тебе переехала. Еще и карусель ему зачем-то понадобилась. Подозрительно… что-то тут не то.

Потом Марта попыталась воспользоваться визиткой Магрина, но ничего не получалось.

– Занят, наверное. Попробуем попозже.

И вот теперь Магрин все еще не отвечал, а Тараканище в кладовке (самое место для тараканов), кажется, бился ушибленной головой об дверь.

– Он так долго не протянет, или совсем башку расшибет, или соседи прибегут, – озабоченно сказала Инга. – Ему надо сделать открытку, чтобы он все забыл.

– Не получится, – покачала головой Марта. – Как только открытка выпадет из поля его зрения, память вернется. Надо его отвлечь, пока Магрин не появится. Повесить у него что-нибудь перед носом, чтобы все время действовало.

– А нельзя что-нибудь сделать такое, чтобы его в Меркабур утащило? Я бы специально для него нарисовала отличную тюрьму. С удобствами.

– Деточка, в Меркабур способен попасть только скрапбукер, но никак не этот хмырь. Мы можем лишь сделать открытку, чтобы чем-то его как следует занять. Придумай для него какое-нибудь бесконечное занятие.

Недолго думая, Инга сбегала в соседний детский магазин и притащила здоровую коробку – пазл из четырех тысяч крохотных кусочков. Осталось только сделать открытку, точнее, псевдодокумент, потому что вряд ли хитрый Таракан стал бы читать хоть что-то, похожее на открытку. Тетя Марта снизошла до помощи Инге. Сама она наотрез отказывалась даже прикасаться к ножницам, но советы давала охотно. Идею они взяли самую простую. Инга написала простенькую бессмысленную расписку, в которой заявляла, что не собирается оказывать господину-кредитору ее родителей никаких услуг.

– Не знаю, насколько ты уже познакомилась со скрапом, но в каждой открытке, прежде всего, должна быть зацепка – нечто, что задевает твоего адресата за чувствительное место, вызывает эмоции. Это крайне важная штука, от нее зависит, на кого открытка подействует, а на кого – нет. Иногда, чтобы открытка или визитка сработала, надо выполнить какое-нибудь хитрое действие, что-то вроде кода или пароля. Но у нас тут с тобой самый простой случай, – поясняла тетя Марта.

Инга вырезала бронзовыми ножницами кусочек из коробки от пазла и приклеила внизу, под распиской. Она боялась, что ничего не получится, но стоило взять в руки ножницы, как вдоль пальцев подул легкий прохладный ветерок, бесшумно стекая на бумагу, ложился послушным ручейком. В конце она прямым текстом, без обиняков, написала: эту расписку можно обсудить, только когда пазл будет собран.

Дальше все пошло так, как было задумано. Инга включила в кладовке свет и просунула под дверь расписку. Выждав пару минут, они с Мартой распахнули дверь и сунули Таракану под нос коробку. Когда убедились, что тот не может оторвать от нее взгляда, развязали его и проводили в гостиную. К удивлению Инги, которая все еще не верила до конца в силу открыток, Артур Германович растер затекшие руки и тут же с жадностью набросился на пазл. Скатал ковер, высыпал на пол гору фигурных деталей и принялся увлеченно в ней копаться.

– Долго будет открытка действовать?

– Пока все не соберет правильно, – хохотнула Марта. – На всякий случай повесь расписку у него перед носом.

– Не соберет, – хихикнула Инга. – Там десятка частей не хватает.

Инга прицепила листок булавкой к обоям аккурат напротив горы деталей. Невольно залюбовалась – противный рыжий усатый дядька в домашнем халате с вниманием хирурга, приступающего к операции, вкладывал одну детальку в другую.

– Деточка! Давай-ка быстро дуй сюда! – раздался с кухни окрик Марты.

– Что там, тетя Марта?

Инга вошла, посмотрела на стол и застыла как завороженная. По визитке Магрина плыли, как живые, взлохмаченные облака.

– Я пойду к нему сама, – твердо заявила Марта. – Сама поговорю!

– Тетя! – взмолилась Инга. – Не надо, пожалуйста!

– Деточка, я знаю о скрапе гораздо больше тебя. Не перечь мне. Наше первое дело – разобраться с этим рыжим хмырем.

– Тетя Марта!

– Ну что еще?

– Я встречусь с ним сразу же после вас.

– Ну, если он захочет…

Однако на деле все вышло совсем наоборот. Как ни старалась Марта, как ни дула на визитку (чуть не сдула все облака), как ни гладила пушистые облачные хвосты, карточка ее не пускала.

– Да, деточка, похоже, он хочет видеть только тебя. Запомни как следует: ты должна потребовать, чтобы он избавил тебя от шантажиста. Это его прямейшая обязанность, и ты ничего ему не должна взамен. И не вздумай подписывать никаких контрактов! Даже не разговаривай на эту тему вообще!

Инга кивнула, про себя подумала: «Как же как же, тебя забыла спросить, дорогая тетя», – легонько дунула на пушистое облако и тут же провалилась внутрь. Не успела толком остановиться круговерть перед глазами, как она поймала на себе внимательный взгляд серых глаз, и ей сразу же стало неуютно.

– Здравствуйте, Инга.

Они сидели в кабинете, гулком и пустом, от гладких стен отражалось эхо. Больше ничего в комнате не было, только пустой стеклянный стол, два жестких стула и холодный искусственный свет.

– Здравствуйте, Эмиль Евгеньевич! Я вас искала. – Инга заерзала на стуле.

– Инга, у вас есть одна вещь, которая мне сейчас очень нужна. Я хочу ее у вас купить.

– Вообще-то я хотела поговорить совсем о другом, – скороговоркой начала Инга. – Это вопрос по вашей части.

– Давайте сначала обсудим мой вопрос. Мне нужна открытка с каруселью, вы ее упоминали.

Кристофоро Коломбо! И он туда же. В ней что, бриллианты зашиты или секретные спутниковые карты, в этой открытке с каруселью?

– Она не продается. Мне прислала ее мать перед тем, как исчезнуть, – ответила Инга.

– Мы договоримся. – В его голосе была ледяная уверенность, и только. – Сегодня мы встретимся с вами в том же кафе, в пятнадцать ноль-ноль, и вы принесете открытку с каруселью. Тогда и поговорим обо всех ваших вопросах.

Инга не успела ничего возразить, как голова снова закружилась, и спустя пару секунд она вернулась на кухню, только эхо все еще играло последними словами Магрина. Вот тебе и сюрприз. Главное, ни за что не рассказывать об этом тетке, она упрется рогом и отберет открытку! То есть Инга, конечно, и сама не собиралась отдавать карусель Магрину, но придется взять ее с собой, хотя бы чтобы он вообще согласился с ней разговаривать.

– Хочет встретиться в кафе, – коротко сказала она тетке и выслушала очередную тираду по поводу контракта, скрапбукеров и надежд ее мамы.

Инга слушала, как Марта повелительно гремит над ухом, и ей опять стало грустно. В сотый раз она думала: почему мама все за нее решила? Почему не рассказала ей, не дала возможность выбрать, стать скрапбукером или нет? Почему заранее посчитала, что Инге это не по плечу? Разве хоть раз она не добивалась того, что хотела? Отличница, комсомолка, спортсменка, в жизни не встречалось такого дела, с которым бы Инга не справилась.

На встречу она мчалась, как лодка на подводных крыльях, оставляя за собой вихрь нетерпения, надежды и сомнений. Ради родителей она готова подписать контракт хоть с самим дьяволом, не то что с Магриным. И плевать, что думает по этому поводу Марта. Без пяти три она ворвалась в кафе растрепанная, в джинсах и мятой рубашке, и даже не заглянула в дамскую комнату, чтобы причесаться.

Он сидел на том же месте, словно с момента их последней встречи прошло пять минут, а не целая неделя, а по ощущениям Инги – все полгода. Все тот же уютный полумрак окутывал кафе, только в стакане между ними стоял не пластмассовый цветок, а живой тюльпан с поникшей головкой. Ей показалось, или, когда Магрин увидел ее, в круглых серых глазах проснулось любопытство?

– Вы принесли открытку с каруселью?

Инга достала из сумочки карточку и молча протянула ему. Он некоторое время рассматривал открытку (она успела заказать себе чашку кофе), потом рассмеялся.

– Так это вы, что ли, золотая фея? Признаться, не ожидал. Еще думал, кто это забавляется.

– А вы, помнится, говорили, что скрапбукером нельзя стать за месяц? Я стала им за неделю. Я хочу поговорить о моих родителях.

– Положим, вас еще нельзя назвать полноценным скрапбукером. Одна поделка еще ничего не значит.

Инга передернулась, слово «поделка» неприятно задело ее, царапнуло за больное место.

– Неделю назад вы ставили мне условие – принести сделанную мной открытку, и я ее принесла.

– Поговорим об этом потом. Где открытка с каруселью?

– Я отдала вам открытку с каруселью.

Магрин повертел в руках картонное облако.

– В самом деле, здесь вы тоже нарисовали карусель. Меркабур к вам благосклонен, раз проявил себя так легко в ваших руках. Но вы же прекрасно понимаете, что я имел в виду совсем другую открытку, работу вашей мамы.

– Я принесла и ее тоже. Давайте сначала поговорим о моих проблемах. Одна из них имеет к вам самое прямое отношение.

– И все-таки, Инга, как вы любите ставить условия! Давайте так, вы мне сейчас отдаете карусель, а я готов взамен обсудить ваши проблемы.

– Разве в ваши обязанности не входит разбираться с теми, кто шантажирует скрапбукеров?

– Карусель, Инга.

Инге захотелось стукнуть его по голове чем-нибудь тяжелым. Она нехотя достала из сумки открытку с каруселью. Отдавать ее в чужие руки было больно, как дать отрезать собственный палец. Инга положила карточку на стол и накрыла ладонью.

– Вас кто-то шантажирует? – спросил Магрин и ухмыльнулся. – Забавно.

– Не вижу ничего смешного. Он требует, чтобы я отдала ему карусель и оказывала какие-то услуги. Тетя Марта говорит, что вы должны с ним разобраться.

– О, старушка Марта! Давненько я о ней ничего не слышал. Да, действительно, она права, V. S. скрапбукеров в этом городе защищаю я. Но я еще не решил, стоит ли называть вас скрапбукером.

Инга пожалела, что не взяла с собой тетку. Ух, она бы сейчас ему показала, кого и как стоит называть! Интересно, откуда он знает про Марту? Та небось последнюю открытку делала лет тридцать назад, сколько же ему тогда лет?

– Я сделала еще одну открытку. Не знаю, как вы узнаете о них, но эту я сделала совсем недавно. Сейчас мой шантажист, здоровый усатый дядька, с увлечением пятилетнего ребенка собирает пазл из нескольких тысяч кусочков. И будет собирать до тех пор, пока вы с ним не разберетесь.

– Хорошо, если это действительно так, в ближайшее время я узнаю об этом по своим каналам и решу, что с ним делать. А теперь мне нужна карусель. – Он протянул раскрытую ладонь и посмотрел Инге в глаза.

Ей стало не по себе. Захотелось спрятаться, провалиться под стол – все что угодно, только бы не отдавать открытку с каруселью. Вот загвоздка, с одной стороны, эта карточка – последняя весточка от родителей и наверняка имеет особое значение, ведь не просто так мама ее прислала. С другой стороны, по всему выходит, что этот неприятный тип с круглыми совиными глазами – единственный, кто может их освободить. Но рука сама не поднималась ее отдать! Вцепилась, и все тут, и не хочет слушаться.

– Не дам, – сказала Инга неожиданно сама для себя, потом добавила: – Скажите, Эмиль Евгеньевич, правда ли, что вы можете вернуть моих родителей в реальность, если я подпишу с вами контракт?

Магрин положил ладонь на стол и расхохотался так громко, что официанты дружно обернулись. Других посетителей в этот послеобеденный час в кафе не было.

– Ну вы даете! А с чего вы решили, что я захочу заключить с вами контракт? Думаете, я готов вербовать каждую наивную девочку, как в публичный дом, что ли?

Инга аж подпрыгнула на месте, когда услышала про «наивную девочку» и «публичный дом», а Магрин продолжал холодным, не терпящим возражений тоном:

– Что вы о себе возомнили? Едва умеете держать в руках ножницы, а уже хотите контракт. И почему я вообще трачу на вас время? Я обещал вам, что расскажу, где находятся ваши родители, но вы, похоже, уже узнали об этом и сами. Поверьте, им там совсем неплохо. У вас есть все шансы стать хорошим скрапбукером, у вас есть отличный учитель – это ваша Марта, но вы хотите от меня слишком многого. Отдайте немедленно открытку с каруселью, я хорошо вам за нее заплачу, хотя и этого делать не обязан. Она принадлежит не вам, это открытка Надежды, а Надежда сейчас – в Меркабуре, и у меня есть все права конфисковать карусель. Я устал от вас и от ваших нелепых условий.

Инга вдруг поняла, что по ее лицу текут горячие, тяжелые слезы. Ей стало невообразимо стыдно. Когда она последний раз плакала на глазах у чужих людей, в общественном месте? Она не помнила. Наверное, когда еще играла с погремушками. Ну почему так все несправедливо? Ведь он же дал ей шанс, зачем? Она так надеялась! Неужели вот сейчас он ее раздавит, и все будет потеряно? Да не может быть такого, или она не дочь своих родителей!

– Послушайте, Эмиль. – Ее голос не дрожал, она говорила громко и четко. – Вы даже себе не представляете, что я пережила за последнюю неделю. Я прыгала в пропасть и ходила по углям, я видела поросенка в зеленую крапинку, я вырядилась в дурацкий костюм и собирала деньги на улице, меня чуть не зарезали хулиганы, я разгромила собственную квартиру, а моя тетка чуть не убила моего шантажиста сковородкой! В конце концов, я плачу при людях впервые за всю свою сознательную жизнь и ненавижу себя за это! Я свернула горы и, если понадобится, перейду море вброд. Я отдам вам открытку с каруселью, хотя сейчас это самое дорогое, что у меня есть. Только дайте мне шанс вытащить родителей, я не хочу, чтобы они стали как Роза. Я сделаю такую открытку, что вы сами меня будете упрашивать подписать контракт!

Магрин сидел, откинувшись на стуле, и разглядывал ее, как диковинный цветок в оранжерее. Инге чудилась насмешка в его круглых глазах. Или он сейчас даст ей шанс, или она завтра пойдет искать пистолет. Привяжет его к стулу, как угодно, и будет пытать, пока он ей все не расскажет. Но его ответ снова был неожиданным.

– Я дам вам задание. Справитесь – я подумаю о контракте. Но вы должны отдать мне карусель прямо сейчас.

– И шантажист. Вы обещали с ним разобраться.

– Я уже сказал насчет шантажиста.

Инга вернулась в квартиру родителей опустошенная. Как будто стала вдруг легче на десяток килограммов, даже захотелось встать на весы. Глаза опухли и покраснели, но это сейчас не имело значения. Главное, она добилась своего. И пусть опять мучительно ноет все внутри, словно всю ее душу порвали на мелкие кусочки и перемешали так, что теперь этот пазл уже не под силу собрать самому господу богу, но она выцарапала у Магрина самое главное – шанс.

– Ну? – спросила тетка.

– Сказал, если обе открытки на самом деле мои, он разберется с шантажистом.

– Ну, а что я тебе говорила? Он просто обязан.

– Тетя Марта, а кто он вообще такой? Вы давно его знаете?

– Видела разок… неприятный тип. Как вылупится, так хочется душу дьяволу продать, только бы этот его взгляд не видеть.

– Верно подмечено. Сколько же ему лет?

Тетя Марта посмотрела на Ингу как-то странно, но ничего не ответила. Сказала вместо этого:

– По глазам вижу, что ты не отказалась от своей затеи. Что он сказал насчет контракта?

– Дал мне задание.

Марта всплеснула руками.

– Даже если ты спасешь Надю, и она появится здесь, и узнает, что ты подписала контракт, она меня убьет на месте.

– Тетя Марта, вы ведь знаете наш семейный характер. Уж если я чего решила…

Тетка поджала губы.

– Я ничего этого не слышала!

– Какого черта он вообще распоряжается всем? Скрапбукерами, контрактами? – задумалась Инга вслух.

– Его назначила организация.

– И что в ней такого?

– Уф, все тебе надо объяснять! Ей-богу, ты как ребенок. Организация – это вроде научного института или академии. Мы с тобой в Меркабуре – как начинающие рыбаки в океане на утлой лодочке. А куратор – это опытный океанолог на корабле, напичканном техникой. Он может разговаривать с потоком на его языке, а мы только жестами объясняемся, понимаешь?

– Не понимаю, – возмутилась Инга. – Какого черта эта типа академия вертит скрапбукерами как ей вздумается?

– Не вертела бы, если бы они сами этого не хотели, – вздохнула Марта.

Инга заглянула узнать, как поживает их невольный пленник. Засмотрелась на него с таким удовольствием, что даже присела в кресло и некоторое время наблюдала. Может, надо было найти ему занятие посложнее? Вышивать копию «Тайной вечери», например. Или связать покрывало для двухспальной кровати. Или сделать диораму Куликовской битвы. То-то он бы сейчас мучился! Рыжие усы грустно повисли вниз, как у голодного кота, он щурился, перебирал детальки, что-то шептал про себя и временами тихонько постанывал то ли от напряжения, то ли от удовольствия. Уже был готов порядочных размеров угол. Инга подавила в себе желание подойти и пнуть готовый кусок ногой, растоптать его. Кто его знает, вдруг он ее стукнет в ответ.

Павлуша немного поклевал за день корма и снова причитал по поводу своей внешности.

– Хромоножка. Уррродец. Хромоножка.

– Павлик, я же тебя все равно люблю, а? – ласково сказала ему Инга, и он ненадолго затих.

Она выглянула в окно – траншея уже тянулась во всю длину трубы. Удивительно, как быстро они работают, как-то не по-российски. Она поежилась и отвернулась. Этот дом уже никогда не будет таким, как прежде. Даже если вернутся родители. От грустных мыслей отвлекла Марта, позвала ужинать.

Тетка поставила перед Ингой тарелку и сказала:

– Послушай, деточка. Раз уж ты вляпалась во все это дело, мне нужно рассказать тебе про открытку с каруселью. Давай, тащи ее сюда.

– Ее Магрин забрал, – угрюмо ответила Инга.

Остаток вечера она собирала по кухне осколки от разбитой тарелки и отскребала от стен яичницу. В ушах эхом гремел вопль тети Марты: «Что ты наделала, дура! Профукать такую открытку!» Причем почему-то обиднее всего было само слово «профукать». Еще чуть-чуть, и Инга снова заплачет. Нет, все-таки надо купить носовых платков, хоть пару десятков.

* * *

Они сидели возле костра у маленького озера. Софья куталась в куртку Магрина, вдыхала его запах, такой особенный, что нельзя было сказать, пахнет ли это одеколоном, или мужским потом, или табачным дымом, этот запах был сплетен из тоненьких нот, едва уловимых, но родных. Лицо Магрина освещала полная луна и всполохи пламени. Озеро излучало умиротворение и спокойствие, как иконы в тихой деревенской церкви. Хотелось впитывать в себя осенний вечер, первое влажное дыхание зимы, шорох пожухлых листьев, потрескивание веток в костре и темно-синюю шапку неба над головой, обсыпанную блестками-звездами. Сосны повсюду распространяли свежий аромат, в котором хотелось купаться, как в ванне. Всю дорогу до озера они молчали, Софья держалась за горячие щеки, от обиды дрожал подбородок. Когда она вышла из машины и спустилась к озеру, то вдруг разом, как в воду нырнула, погрузилась в тихую прелесть вечера, почувствовала все озеро сразу, целиком, и тогда ей стало необыкновенно хорошо. Как будто вернулась в то место, где не была уже бесконечно долго, место, роднее, чем дом, ближе, чем самый близкий человек, место, где стоит только закрыть глаза, как отпускают все тревоги, и незваные слезы облегчения сами катятся из глаз.

– Почему здесь так хорошо? Ты можешь объяснить? – сказала она, наконец, забыв и про щеки, и про застывшую на подбородке холодную слезинку, и про то, что он ее несколько раз ударил.

– Здесь источник природной энергии, место силы. Это очень глубокое озеро, хоть и маленькое на вид. До дна несколько десятков метров – почти пропасть. В озере чистейшая вода, и оно никогда не замерзает.

Софья спустилась вниз, зачерпнула ледяную воду, умылась. Все лицо защипало иголочками, но совсем не такими, как после «розовых очков», это сама свежесть проникала сквозь поры кожи. Она все ждала, что Магрин подойдет сейчас, обнимет ее крепко-крепко, утянет за собой, туда, где безбрежное море соединяется с желто-серым небом в едином порыве сотни маленьких вихрей, и луч солнца на мгновение коснется иссиня-черных буйных волн. Ждала и одновременно боялась. Почему он тогда подошел к ней, почему увел ее в ту гостиницу? Ведь не влюбился же с первого взгляда, Софье уже не пятнадцать лет, чтобы верить в такие глупости.

– Эмиль. – Она поднялась выше, туда, где он уже развел костер. – Эмиль, почему ты… почему мы были вместе в ту ночь?

– Ты помнишь, что было перед этим? – Его взгляд стал мягким и теплым, как кошачье брюшко. Глядя в такие глаза, нельзя ни возмущаться, ни требовать, можно только вздыхать и неотрывно следить за ними.

– «Дворец связи»? – ответила Софья. – При чем тут это? Ерунда какая-то.

– Ты была на грани. Вспомни себя – ты сидела над чашкой чая и смотрела в одну точку, ты вся была в потоке, его можно было почувствовать физически. К тебе даже официант не подходил, боялся, как санинспектора. Я тогда подумал: еще мгновение, и эта девочка растворится, растает, как будто и не было ее никогда.

– Ты хотел меня вернуть?

– В том состоянии ты бы попала далеко не в лучший из миров Меркабура, – ответил он и посмотрел на нее с сочувствием.

Софья отвернулась, потом подняла глаза и спросила:

– Но почему тогда мы были с тобой в постели, а сегодня… в общем, первый способ нравится мне больше.

– Хотел бы я знать, что ты учудила сегодня, как пришло тебе это в голову и куда смотрели твои хранители. Не думай, что бить тебя по щекам доставляет мне удовольствие, но до гостиницы мы бы не успели доехать.

– Почему именно секс, Эмиль?

– Пойми разницу. Вот представь, человека чуть не сшибла машина, остановилась в сантиметре перед носом, у него кратковременный шок, истерика. Его нужно облить холодной водой или дать пощечину, как тебе сегодня. А теперь представь, что человек потерял всю свою семью, и у него тяжелая депрессия. Тут одной пощечиной не отделаешься, нужны методы посильнее.

– Но я не теряла свою семью! Я вообще никого не теряла! – возмутилась Софья.

«Методы посильнее»! Значит, секс для него – это метод. Она насупилась и уткнулась носом в холодные коленки.

– Ты почти потеряла связь с этим миром. Чтобы общаться с Меркабуром и создавать по-настоящему сильные открытки, нужна крепкая зацепка здесь, в реальности. Дети, любимый человек, близкие люди, красивое место, где тебе очень хорошо. Все что угодно, что тебя держит, не отпускает, что зовет вернуться.

– И теперь ты меня здесь держишь? Секс – это метод удержать меня?

Магрин поморщился, отвел взгляд, подкинул веток в костер. Софья прислушивалась к себе: похоже на влюбленность то, что она к нему испытывает? И честно отвечала себе: нет. Влюбиться – это день и ночь думать только об одном человеке, мечтать, чтобы он был рядом, в упор не видеть ни одного недостатка, ревновать к каждой встречной и, как в песне, «краснеть удушливой волной, слегка соприкоснувшись рукавами». Скорее, она относится к Магрину именно так, как можно относиться к красивому месту, к этому озеру, например. Сюда хочется вернуться, здесь хорошо просто быть, но мир не перевернется с ног на голову, если она никогда больше здесь не появится. Да, в нем звучит родная нота, резонирует с ее собственной внутренней волной, это притягивает, но одновременно и отталкивает, пугает, сводит с ума. Был бы на его месте кто-то другой, не связанный со скрапбукингом, и с такой же родной нотой, и она бы захотела провести с ним рядом всю свою жизнь. Но что-то в Магрине ее останавливало. Ее чувство к нему – подобно мотыльку, который тянется к огню, но сгорает, едва коснувшись пламени. И все же мысль о том, что секс для него – всего лишь метод, неприятно колола, как будто Софья проглотила гвоздь.

– Я не смогу все время присматривать за тобой, Софья. Плохо то, что тебя здесь сейчас ничто не держит. Иначе не случилось бы то, что произошло сегодня. А в тот раз… я вытащил тебя силком. Была бы ты мужчиной, пришлось бы применить более грубые средства. И потом, наш секс – это ведь был не только секс? Ты не могла не почувствовать. – Он улыбнулся и снова посмотрел на Софью таким мягким взглядом, что сердиться на него было невозможно.

– Ты спасаешь так всех скрапбукеров? – все же спросила она и тут же почувствовала, что Магрина это задело.

Он долго молчал, ворошил длинной веткой угольки в костре. Софья подумала, что сейчас расплачется, непонятно отчего. Наконец, он отложил ветку, повернулся к ней и взял за руку. Тепло горячих ладоней проникало в ее холодные пальцы, и по ним словно бежал поток – Меркабур или что-то другое?

– Я знаю, что тебе хотелось бы услышать. Скажу тебе честно – мне было хорошо с тобой. Да, признаю, я с тобой работал, но это была не просто работа. Там, в потоке, ты восхитительна. Твой образ… море, сотни маленьких круговоротов, соленые брызги, я не видел ничего подобного. Правда, мне было хорошо. Я ценю и помню эти моменты.

Софья прислушалась еще раз к ощущениям в кончиках пальцев – он не врал. По крайней мере сейчас он верит в то, что говорит. Она притянула его к себе и наконец-то обняла. Рассыпалась вмиг прочная стена между ними, осколки разлетелись и стали первыми колючими снежинками, мучительной волной спало напряжение, затрещали взволнованные ветки в костре, и слезы все-таки брызнули из глаз.

– А теперь рассказывай, – повелительно сказал он. – Как тебя угораздило сегодня опять вляпаться?

– Я сделала «розовые очки», – ответила она, всхлипывая. – Открытку от депрессии.

– Покажи, – Магрин нахмурился.

Софья неохотно вылезла из его объятий, достала из сумочки открытку, протянула ему. Он сразу же попробовал примерить «очки», покачал головой.

– Софья-Софья… Ты чудо в перьях.

– Эмиль, а почему контракт запрещает делать открытки для себя или по своему желанию?

– Он так устроен, иначе нельзя гарантировать баланс. Представь, что одинокий скрапбукер – это как пилот маленького моторного самолета, от него одного зависит, приземлиться или разбиться. А когда ты подписываешь контракт, ты садишься в огромный «боинг». И если ты делаешь открытку без спроса, это все равно как если бы ты зашла в кабину пилота и начала переключать случайные тумблеры – результат непредсказуемый. Так понятно?

Софья кивнула, хотя чуяла, что есть тут еще какой-то подвох.

– Так что ты решила насчет контракта? – спросил Магрин как бы невзначай.

– Я не знаю.

– Пока тебя здесь ничто не держит, поток постоянно будет пытаться утащить тебя. Соглашайся.

– Зачем? – Она подняла на него глаза. – Может быть, если меня здесь ничто не держит, там мне и в самом деле будет лучше? Может быть, мир Меркабура для меня – родной? Может быть, там я буду счастлива, буду на своем месте? Захочу, и там тоже нарисую озеро, и сосны, и звезды, и костер. Я сама придумаю собственный мир, и в нем будет только то, что я захочу.

– Ты не можешь придумать мир. Можешь его увидеть, почувствовать, пропустить через себя поток и дать ему творить или не дать, но ты не можешь придумать мир. Все уже придумано до тебя.

– Могу. – Она надула щеки и отвернулась. – Неважно, там я – хозяйка мира, а здесь – никто.

– Софья. – Он тяжело вздохнул и повертел в руках открытку. – Когда ты примеряла вот эти очки, тебе хорошо удавалось управлять потоком?

– Отлично.

– Тогда почему мне пришлось тебя опять вытаскивать силком? Только не говори, что ты сознательно хотела уйти в Меркабур там, в холле твоего офиса.

– Откуда ты узнал, что я на грани? – Она обернулась и посмотрела ему в глаза. – Почему ты появляешься всегда так вовремя?

Снежинки кружились над его головой, оседали на ресницах, на плечах и тут же таяли. Он и сам был как грань между мирами, снаружи – холодный воздух и первый снег, а внутри огонь – такой же яркий, как этот костер, и родная нота – в полную силу.

– Скажем так, я всегда чувствую, когда у нас в городе кто-то готов к переходу между мирами, – ответил он.

– И всегда вмешиваешься?

– Когда считаю нужным и когда у меня есть возможность. Послушай, Софья, я не хотел бы на тебя давить. Поверь мне, я много лет работаю с Меркабуром, тебе действительно лучше заключить контракт. Я говорю это не потому, что… – Он оборвал себя на полуслове, подкинул ветку в костер и задумался.

– Так почему? – напомнила она.

– Извини, но я это заберу. – Он поднял вверх «очки», и у Софьи противно засосало под ложечкой. – Тебе нельзя это держать при себе. И вообще… лучше бы ты пока не делала открыток. Займись своим альбомом. Ты ведь давно в него не заглядывала, так?

– Так, – она кивнула, а сама лихорадочно соображала.

Черт, что делать? Джума ждет открытку, наверное, обменная открытка для ее отца уже готова, она ведь обещала. Но рассказать Магрину про Джуму? Да ни за что на свете! Он устроит так, что они с Джумой больше никогда не встретятся, и опять будет настаивать на своем контракте. «Контракт» – слово, которое пахнет металлом и бетоном, хромированными спицами огромного колеса. Даже если это контракт с Магриным. Такой родной, созвучный человек – и холодная, чужая нота в слове «контракт». Странная дисгармония, фальшивый звук плохого синтезатора в симфоническом оркестре. Почему так? Верить ему или нет? Софья привыкла доверять интуиции, но внутренний голос молчал, или же она боялась его услышать.

– Возьми вот эту открытку, – он протянул ей карточку.

– Что это? Карусель… Смешная какая, и фигурки ламинированные.

– Карусель – символ Меркабура. Это традиционная открытка, которой скрапбукеры пользуются сами. Помнишь Кодекс? Открытка для себя – это всегда риск, поэтому обычно ее делают только очень опытные мастера. Карусель – это как компас. Она показывает, в каком направлении ты движешься и насколько близко ты подошла к грани между мирами. Вот смотри, солнце – это Меркабур, а море – наш, реальный мир. В нормальной ситуации в самом низу, на море, должен быть пароход, а вверху – воздушный шар. Это называется «точка нормальности», разные скрапбукеры изображают ее разными картинками, но суть – всегда одна. Когда ты начинаешь делать открытку, работать с потоком, грань между мирами смещается, и кораблики оказываются в небе, а шар опускается к морю. Чем больше повернута карусель относительно точки нормальности, тем сильнее сдвигается грань, тем больше нарушен баланс. Если бы у меня была эта открытка, когда я подошел к тебе там, в офисе, пароход и шар поменялись бы местами – это знак того, что ты готова к переходу, самый опасный момент. Следи за открыткой все время, она тебе поможет.

– Спасибо.

– Я хотел тебе еще кое-что сказать. Ты – начинающий скрапбукер. Да, и не спорь со мной. Когда человек впервые соприкасается с Меркабуром, его сознание очень сильно меняется. Человека просто клинит, бросает из одной крайности в другую. Это трудный процесс. Главное, понимать, что это временно. Я не зря все время говорю про альбом, он поможет тебе легче преодолеть это переходное время. Видишь, я не настаиваю на контракте, – он сделал паузу и очень внимательно посмотрел на Софью. – Но я настаиваю, чтобы ты чаще работала с альбомом. Понимаешь?

Софья набрала полную грудь воздуха. Аромат сосен наполнял ее всю целиком вместе с дыханием озера, с первыми снежинками, с теплым взглядом внимательных серых глаз. Ей вдруг захотелось сохранить этот вечер. Ведь другого такого уже не будет. Она наклонилась, подняла сосновую веточку. Жаль, что нельзя положить в карман снежинку.

– Пообещай, что сделаешь еще одну страницу. Я все равно узнаю, – сказал Магрин.

– Обещаю, – она улыбнулась.

А что еще ей остается, если Джуме нечего отдать? Последняя надежда – Надежда Петровна.

* * *

День в офисе прошел как во сне. Софья с кем-то встречалась, разговаривала, улыбалась, но смотрела на мир из-за привычной толстой скорлупы, не позволяя ни одному человеку или событию потревожить ее внутреннее состояние, звонкое и летящее со вчерашнего вечера.

По дороге домой Софья забежала в лавочку к дяде Саше.

– А, милая барышня. Да вы просто сияете, рядом с вами и люстра не нужна. Ну как, вы уже сделали альбом?

– Да-да, все хорошо, – пробормотала в ответ Софья и углубилась в изучение витрины.

Какое здесь все живое! Разноцветные пуговицы, бусины и шнуры так дышат весельем, что хочется по-детски расхохотаться и пуститься танцевать. Фигурные дыроколы, того и гляди, начнут лязгать зубами, как заправские крокодилы. Скетчи и фоны один за другим навевают романтические мысли. А сколько здесь разных непонятных штуковин! Надо будет как-нибудь прийти отдельно и расспросить как следует дядю Сашу, для чего нужны все эти инструменты. Одних только маркеров под сотню разных видов! Не говоря уже о целой витрине украшений. И сам он – хозяин-распорядитель всех этих сокровищ – как маг-алхимик в волшебной лавке, сидит на своем бархатно-синем табурете, излучает уют и доброе тепло, такой родной, почти как собственный дедушка. Какое все-таки удивительное качество объединяет людей, причастных к скрапбукингу, – они все как родственники, с ними сразу легко и свободно, словно сто лет их знаешь.

– Я гляжу, вы уже познакомились с нашим любимым господином директором? – спросил дядя Саша, когда она расплачивалась.

– Откуда вы знаете?

– Да по глазам видно.

Ничего от него не скроешь! Он, как старушка-соседка на лавочке, – все и про всех знает.

– Дядя Саша! – решилась спросить Софья. – Как вы думаете, контракт с Магриным стоит того, чтобы его подписать?

Он улыбнулся и принялся теребить потрепанный шарфик, как застенчивая первоклассница – подол школьного платья.

– Милая барышня, нашли о чем спросить у скромного продавца. Разве же я разбираюсь в таких вещах? Разве могу я отвечать на такие вопросы?

– А если я очень попрошу? – тихо сказала Софья.

– Спасибо за покупки, приходите к нам еще, – он протянул ей пакет.

Ей показалось или он отрицательно покачал головой? Вот теперь думай-гадай.

– И вам спасибо, – она машинально улыбнулась и помахала ему рукой.

Дома она отказалась от ужина под удобным предлогом – сотрудница на работе угощала по случаю дня рождения, сразу же, не переодевшись, села за рабочий стол у себя в мансарде и вывалила покупки из пакета на стол. Для альбома у нее уже есть одна готовая неопробованная страница, вот она, перед глазами – объемные колонны, жирная чайка с бархатным желтым клювом и нарисованная шарманка. Но она подождет, Софья заглянет к хранителям позже. Она погрузилась в ощущения прошлого вечера. Поток преломлялся сквозь пальцы, как луч солнца – через цветное стекло. Она играла потоком вместе с воспоминаниями, вдыхала аромат сосновой веточки, и ей чудился запах Магрина, словно она опять уткнулась носом в его куртку. И чувствовала – он знает: сейчас она сохраняет воспоминание о нем. Пальцы сжимали ножницы или карандаш, а перед глазами растекалось сотней маленьких вихрей море, а потом рождалось поле хрупких снежинок, и они таяли на поверхности чернильного озера. Это было похоже на сон наяву, она то с головой погружалась в Меркабур, и поток окутывал ее от макушки головы до кончиков пальцев, то выныривала в реальный мир и с удивлением смотрела на маркер или лист бумаги в собственных руках. Время от времени Софья посматривала на открытку с каруселью, удивлялась – в самом деле, работает. Вот она утекает вслед за потоком на ту сторону, и в ответ дергается, переезжает вверх, к солнцу, пароходик. Возвращается назад, смотрит – он уже съехал обратно в бархатно-синее море. Игра с Меркабуром была увлекательнее самой азартной рулетки. Как будто по своей воле то погружаешься в глубокий сон с волшебными сновидениями, то легко просыпаешься, без тяжелого уханья сердца и тревожных мыслей «Где я?», а потом снова ныряешь в то же место сна. Как на качелях в детстве, вверх-вниз, захватывающе, и не хочется останавливаться.

Когда Софья вдоволь наигралась, и страница-воспоминание была готова, она услышала тихую мелодию, какую обычно включают возле кроватки младенца. Сначала она выглянула из окна мансарды, потом отодвинула тумбочку, услышала голоса родителей, прислушалась к разговору внизу и через мгновение удивленно вскинула брови.

– Паш, а что ты больше всего любил в детстве делать? – спрашивала мама.

– Я не помню.

– Я обожала в куклы играть, кормила их пирожками из пластилина, шила им одеждки. Эх, Паш, мне так внуков хочется! Я бы с ними нянчилась.

– Рано еще Софье о детях думать. Пусть сначала карьеру сделает, такую, с которой после декрета назад уже не откатишься. А детей еще успеет родить, сейчас раньше тридцати умные люди и не рожают.

– Не знаю, в карьере ли женское счастье, – вздохнула мама.

– Что за глупости! Для моей дочери – в карьере. Тсс, новости начинаются!

Софья задвинула тумбочку обратно. Они оба думают только о себе – только отец хочет гордиться одними ее успехами, а мама – совсем другими. Откуда-то все еще доносилась едва слышная, но знакомая мелодия. Телевизор? Нет, не похоже. Это где-то здесь, наверху. Сбились настройки в мобильнике? Софья покопалась в бумагах на столе, взгляд сам остановился на странице с выпуклыми колоннами. Это же музыка оттуда, из альбома, из Меркабура! Она накрыла ладонями колонны, звук стал громче, голова закружилась, и спустя долю секунды Софья обнаружила, что снова сидит на знакомой скамейке, только на этот раз солнце светит радостно, по-утреннему, и на набережной – оживленное движение. Бегают спортсмены, гуляют мамочки с колясками, прогуливаются матроны с крошечными лохматыми собачками, влюбленные парочки держатся за руки, кто-то уже плещется в волнах. Если бы она не знала про Меркабур, можно было поверить, что она и в самом деле сидит на берегу моря.

– Софья!

– Надежда Петровна!

Они крепко обнялись, Надежда Петровна разглядывала ее с таким любопытством, словно у нее на лбу открылся третий глаз. Софья обратила внимание, что руки Надежды Петровны теперь светились мягким светом до самых локтей, оставляя в воздухе золотистый след. Иннокентий Семенович смущенно топтался в сторонке и время от времени покашливал.

– Как долго ты не появлялась!

– Я нашла визитки! Все три! Но у меня ничего не вышло.

– Три? – удивилась Надежда Петровна. – Но я оставляла только две. Собственно, только двоим я могу доверять, и поэтому… а кто третий?

Так вот оно в чем дело! А Софья еще думала, почему ей достались эти чудаки для обмена. Наверное, произошла какая-то ошибка.

– Джума, Семен и тетя Шура, – ответила она.

– Джума? Кто это? Расскажи мне все, пожалуйста. Только коротко.

Они уселись на скамейку, и Софья рассказала сначала про Семена и тетю Шуру. Расспросить бы сейчас Надежду Петровну о контракте, но не хотелось снова услышать: «Тебе не надо встречаться с Магриным». Их с Эмилем отношения такие глубокие и личные, не очень-то приятно, когда кто-то судит о них со стороны. В конце концов, она решила подойти к этому вопросу издалека.

– Надежда Петровна, а вы знали, что Семен подписал контракт и все равно не смог бы сделать для меня обменную открытку?

– Когда он успел? – Она нахмурилась. – Бедный мальчик, а я здесь ничего не почувствовала. Конечно, он слишком молод, Магрину нетрудно было его обработать.

Внутри у Софьи что-то заныло, как коленки, если их ободрать об асфальт.

– Софья, девочка моя, если Магрин или кто-то другой когда-нибудь предложит тебе контракт, я тебя умоляю, очень хорошо подумай, прежде чем даже обсуждать это.

– Почему?

– Я когда-нибудь расскажу тебе свою историю, и ты сама все поймешь. А теперь объясни мне, кто такая Джума и где ты нашла визитку?

– Я пришла в ваш подъезд, увидела надпись на стене…

– Это понятно, – она махнула рукой. – Я и не сомневалась, что ты догадаешься. А визитка, она что, была вместе со всеми в почтовом ящике?

– Ну да. Такая ажурная, очень красивая, и цвета яркие. Я еще удивилась – такие разные цвета и так гармонично сочетаются.

– Кого-то мне это напоминает… – задумалась Надежда Петровна. – Что дальше?

Софья рассказала про комнату Джумы и про заказ на «розовые очки».

– Боже мой, Софья, я надеюсь, ты не взяла у нее открытку? – заволновалась ее собеседница.

Софья покачала головой.

– Слава богу! А эти «очки», ты уже их сделала?

– Почти, – соврала она.

– Послушай, не отдавай ей пока ничего. И самое главное, не бери ничего у нее. Очень странно, я знаю всех скрапбукеров в городе, но с такой визиткой? Она или новенькая, или приехала временно, или… или кто-то маскируется. Не нравится мне все это. Вот чувствую, не стоит иметь с ней дело. Тебе самой не кажется, что она слишком хорошо себя ведет? Чересчур положительная? Вообще-то, скрапбукеры обычно довольно капризные люди, и каждый – со своими тараканами в голове.

– Да уж, жениться на скрапбукерше – это был самый рискованный поступок в моей жизни, – вставил Иннокентий Семенович.

– По-моему, она самая нормальная из всех. – Софья пожала плечами. – И потом… вы тоже кажетесь мне вполне нормальной.

– А ты не поддавайся первому впечатлению. – Иннокентий Семенович улыбнулся и обнял жену. – С Надей, между прочим, не соскучишься.

Он добавил еще что-то по-французски, Софья не поняла.

– И все же, поверь моему чутью, не бери ничего из ее рук, – добавила Надежда Петровна. – Я бы не говорила, если бы не беспокоилась за тебя. Будь очень осторожна! А с твоим отцом мы что-нибудь придумаем, я тебе обещаю.

Толстые чайки прохаживались перед ними по берегу, грелись в жарких лучах почти летнего солнца. Мелодия становилась то тише, то громче, то вовсе пропадала в шелесте волн. Карусель! Конечно, никакая это не шарманка, где-то здесь поблизости есть настоящая старинная карусель, она крутится, и эта музыка именно оттуда.

– Мне подарили открытку с каруселью, – сказала Софью.

Надежда Петровна вздрогнула.

– Кто?

– Я… я не знаю. Мне положили ее в почтовый ящик.

– Ты не заметила, в уголке нет моей монограммы? Буквы «Н» и «П», объединенные в одну?

– Да, я тоже обратила на это внимание.

Надежда Петровна и ее муж переглянулись.

– Твои предчувствия тебя не обманули, – вздохнул Иннокентий Семенович.

Надежда Петровна приложила палец к губам, как будто хотела сказать ему: «Тссс!» – но тут же убрала его обратно.

– А что не так с каруселью? Ее тоже не стоило брать? – удивилась Софья. – Она работает как компас, верно? Я заметила, когда делала сегодня страницу.

– Это замечательная открытка. С ней все в порядке, можешь ею пользоваться. – В голосе Надежды Петровны явственно слышалась грустная нотка, и, словно в ответ, небо потихоньку затягивалось облаками, море шумело сильнее.

– Откуда вы знаете про нее?

– Софья, эту открытку я сделала сама, много лет назад, еще до того, как подписала контракт.

– Она не выглядит такой уж старой, – удивилась Софья.

– Реставрация… маленькая хитрость. Контракт не запрещает восстанавливать старые открытки. Я оставила только картон из основы, а вместе с новыми картинками добавила кое-какие скрытые возможности.

– Вы… продали ее? Или подарили?

– У нас есть дочь. Там, в реальном мире. Я не знаю, как и почему попала к тебе открытка, но я оставляла эту открытку специально для своей дочери и очень не хотела, чтобы о ней узнал кто-то еще.

У Софьи вдруг заболело сердце. Грудь пронзила острая, тоскливая боль, и воздух стал неподвижным, обрушился на нее внезапной тяжестью, накрыл мутной, соленой водой. Над морем сгущались тучи. «Это отражение», – внезапно поняла она. Я чувствую боль Надежды Петровны, и она отражается во мне и в обстановке тоже. Она улыбнулась сквозь силу, и тучи сделались реже, расползлись в стороны.

– Хотите, я найду ее? Я отдам ей открытку обратно. Она тоже V. S. скрапбукер?

– Я не знаю, Софья. – Надежда Петровна вдруг стала казаться старше, проступили озабоченные морщинки. – Когда мы оказались здесь, она еще не была скрапбукером. Сейчас я чувствую что-то, отдаленно, но не могу сказать точно.

– Я могу дать ей альбом, она придет сюда, увидится с вами.

– Ни в коем случае! – Она вскочила. – Нельзя! Родным и близким людям нельзя встречаться в Меркабуре, когда они по разные стороны миров. Ее утянет, мигом, и я никогда себе этого не прощу.

– Тогда я отдам ей открытку с каруселью, – настаивала Софья. – И я поговорю с ней или просто понаблюдаю за ней и расскажу вам, как у нее дела.

– Хранители не имеют права просить владельца альбома о чем-то личном.

Небо разгладилось, солнце заиграло на притихших волнах. Толстый полосатый кот вальяжно развалился на соседней скамейке.

– Вы меня не просите. Я сама решила вам помочь. Как ее зовут, где мне ее найти?

Надежда Петровна что-то сказала, но у Софьи вдруг заложило уши.

– Повторите, пожалуйста, я не расслышала.

Надежда Петровна с мужем хором кричали, Софья ничего не слышала, пыталась читать по губам.

– Ничего не получается, – услышала она наконец. – Я же говорю, хранителям в альбоме нельзя говорить о личном. Срабатывает защита. Такие условия…

Иннокентий Семенович произнес несколько непонятных слов, Софья только поняла, что он ругается.

– А написать?

– Бесполезно, ты все равно не увидишь.

– А ваша квартира! – вспомнила Софья. – Я же знаю адрес, я приду туда и буду ждать.

– К сожалению, туда никто не придет. Видишь ли, моя дочь не знает, что я скрапбукер. И об этой квартире она тоже ничего не знает.

– Все равно, как туда войти? Может быть, я найду что-то, какую-то зацепку, фотографию?

Иннокентий Семенович сказала что-то жене, Софья не расслышала. Снова, как в первую их встречу, поднялся ветер, и она поняла, что сейчас ее выбросит из открытки.

– Где ключ от квартиры? – прокричала она.

На этот раз ветер был стремительным, нарастал с ураганной силой, уже и след простыл и чаек, и гуляющих с собачками, только висело над головой тяжелое небо да ухали волны.

Последний порыв ветра плеснул в глаза мелкой пылью, в глазах мучительно защипало, Софья заморгала, принялась тереть их кулаками, а когда открыла их, то увидела перед собой мансарду и открытку с белыми колоннами. В ушах эхом звенела подсказка, которую она успела услышать.

Если найти дочь Надежды Петровны, может быть, взамен она поможет разобраться с отцом? Если она стала скрапбукером?

Глава IX

Инга что есть силы стукнула по столу, бумаги и карандаши подпрыгнули, несколько маркеров скатились на пол. Она скомкала начатую открытку и кинула в закрытое окно. Бумажный шар ударился о стекло, упал на подоконник. Когда она обещала Магрину сделать такую открытку, что он сам будет просить ее заключить контракт, то была уверена – так оно и выйдет. Уж если она смогла за одну неделю стать скрапбукером! Но ее впервые в жизни одолели сомнения. Как только она села за стол, то сразу подумала: а вдруг она больше не сможет сделать ни одной настоящей открытки? И так страшно стало, что все тело охватила слабость. Несколько минут она сидела, не шевелясь, и смотрела в окно, где вдоль верной подруги детства – толстой ржавой трубы – тянулась широкая траншея. Потом взяла заготовку, начала вырезать что-то из цветной бумаги и тут же поняла – ничего не выходит.

Инга привыкла идти по жизни уверенной походкой покорительницы любых трудностей, но сейчас ей будто сломали ногу, и она хромала не хуже собственного попугая. Павлик уже порядком достал Ингу своими криками. Время от времени ей хотелось задушить назойливую птицу. Каждый вопль Павлика «Хромоножка» напоминал ей самой, что скрапбукер из нее неполноценный. Ничего толком не знает, ни у кого не училась, и учить-то некому. Тетя Марта и разговаривать с ней не хочет. Открытка с Розой куда-то запропастилась, наверное, старая мегера все же прибрала ее втихаря. Хотя… что там говорила Роза? У каждого скрапбукера должен быть альбом, и в нем должен найтись хранитель, который как раз и должен ее учить. Ну конечно, ей нужно сделать альбом. Во-первых, если она настоящий скрапбукер, то в нем появится этот самый хранитель. Во-вторых, он ее чему-нибудь да научит. Вопрос теперь в том, с чего начать делать альбом?

Инга наведалась в лавочку дяди Саши. Какая же она была глупая, когда спрашивала про товары для V. S. скрапбукеров! Ничего удивительного, что в ответ она услышала стандартную отговорку. В магазинчике все дышало потоком – каждая пуговица, каждая ленточка, каждый клочок бумаги, так же как и продавец, и даже его облезлый шарфик. Она выбирала материалы наугад, предпочитая те, от которых по ладоням сразу бежал ветерок. Купила зачем-то дорогой набор пестрых разноцветных лоскутков. Дядя Саша добавил к покупкам подарок – обложку для альбома – и пожелал удачи. И с чего она в прошлый раз решила, что он похож на ослика Иа?

Домой она проскользнула потихоньку от Марты. Заглянула в гостиную, забрала у Артура Германовича пустую тарелку: он все-таки поел, не отрываясь от пазла. Дела у него шли не очень-то быстро. Интересно, он ночью спит? Выглядит плохо – взлохмаченный, под глазами синяки. Главное, что все-таки отрывается от пазла, чтобы дойти до туалета, а то не хватало ему еще здесь горшок поставить.

Исполненная приятных предвкушений, Инга разложила перед собой покупки. Ну, теперь все зависит только от нее самой. Инга взялась за ножницы, с удовольствием почувствовала знакомый холодок. Внутри проснулась радость. В животе ожил и запрыгал детский разноцветный мячик, в котором собралось все самое лучшее: нежное и трогательное, как младенческие пяточки, извечно прекрасное, как плеск лазурных волн летним утром, такое, что грудь готова разорваться от восторга при каждом вдохе.

Инга вырезала первую деталь, приклеила к заготовке страницы. Взяла любимый золотой маркер, обвела по контуру, принялась выводить рисунок. И чем дольше рисовала, тем яснее понимала – не получается. Она мучительно вспоминала, как легко это вышло у нее в прошлые разы. Стычку с хулиганами она помнила очень смутно, как будто это случилось много лет назад, где-то в прошлой жизни. Но еще вчера, под руководством Марты, она делала «открытку» так легко, так непринужденно, почему же ничего не выходит теперь, когда это нужно позарез? А где-то внутри продолжала пульсировать удивительная внутренняя радость. Инга улыбалась сквозь слезы. Кристофоро Коломбо, так скоро крыша совсем поедет – у нее ни черта не получается, а она улыбается как последняя дура! Надо сосредоточиться, надо хорошенько подумать, ведь ничего же ей не мешает, в самом деле, даже попугай притих и молча чистит крылышки.

– Дай-ка угадаю, – прогремел от порога голос.

Инга подскочила на месте от неожиданности.

– Тетя, ну разве так можно! Меня чуть инфаркт не хватил.

– Деточка, я пришла к тебе только потому, что ты делаешь альбом. Раз уж ты профукала карусель, то придется помочь тебе с альбомом. Дай-ка угадаю – не получается ничего?

– Точно. – Инга выдохнула с облегчением, ожидая от тетки простого и полезного совета.

– Помнишь, я подожгла альбом твоих родителей?

– Еще бы не помнить!

– Ты ожила на моих глазах. Весь твой идиотский расчет, как одурачить и разговорить старую тетку, разлетелся в пух и прах. Вспомни, что ты тогда чувствовала! Ни на что не рассчитывай, ничего не жди, просто наблюдай за собой. И еще кое-что. Насколько я тебя знаю, деточка, ты наивно полагаешь, что от тебя одной зависит, получится открытка или нет.

– А от кого же еще? – удивилась Инга.

– А ты подумай, – тетка гоготнула. – Хорошо подумай, а может, и помолись.

– Помолиться?! Тетя! Ну почему нельзя просто, по-человечески объяснить мне, в чем дело?

– А я по-человечески и объясняю. Разве нет? Пойду-ка я лучше кошечек покормлю. Алла Борисовна, не дай бог, похудеет от переезда. – Тетка удалилась, оставив Ингу в полном недоумении.

Дио мио, вот только помолиться ей сейчас и не хватало! И с чего бы вдруг Марта об этом заговорила, вроде бы тетка никогда не была религиозной? И потом, что значит: «Не от тебя одной зависит»? Тогда от кого? Или от чего?

Инга повертела в руках ножницы – с ними, что ли, поговорить? В ответ по рукам побежал ветерок. Кто ты и что ты, Меркабур? Волшебный мир или таинственный поток, творческая сила или коллективная фантазия, инструмент или живое существо? «Живое» – эхо пролетело по комнате, как тогда, в визитке у Магрина, и тут же поплыла голова, все вокруг стало мягким, ватным, покрылось туманной пеленой. «Сумасшедшая или идиотка, а впрочем, не одно ли и то же? – мелькнула на заднем фоне мысль, а вслух Инга прошептала: – Меркабур… помоги мне, пожалуйста». И с этой секунды ее собственные руки перестали ей принадлежать. Сначала она так испугалась, что пыталась сложить их на груди или подложить под себя и усесться сверху, но они рвались к ножницам, к картону и бумаге, к цветным ленточкам и бусинам. Потихоньку, осторожно, как будто отпускала с поводка дикого зверя, она давала своим рукам свободу, с удивлением смотрела, как из золотой фольги ножницы ловко вырезают высокую шляпу, вроде цилиндра. Наконец, убедившись, что ничего страшного не происходит, она глубоко вздохнула и целиком отдалась потоку, продолжая каждую секунду бороться со страхом. Все предметы вокруг: стены, окно, труба за окном, шкаф и кровать – потеряли очертания, стали расплывчатыми, мягкими, словно сшитыми из ткани, как плюшевые игрушки. Она четко видела только стол, инструменты и материалы. Руки выбирали ленточки, краски, маркеры, перед глазами рождалась картинка. Ингу разрывало на части. Поток нес ее так мощно, что казалось, за спиной выросли реактивные двигатели, и было дико страшно от того, что ни черта не понятно. Потом голос разума утих окончательно, и только страх все еще бился выброшенной на берег рыбой, щекотал внутри живота, постепенно утихая. Время потеряло свой ход, реальность растворилась, и маленький ее кусочек напрочь выпал из осознания и памяти.

Когда Инга очнулась, то увидела перед собой готовую страницу альбома. Осталось только проделать дырки, чтобы надеть ее на кольца в папке. Страница дышала теплым, летним, веселым ветром, перекликалась с разноцветным мячиком радости в животе. Из золотого цилиндра яркими, бесформенными мазками вырастала радуга, и блестели вокруг россыпью крохотные стразы. Инга перевела взгляд выше. В левом верхнем углу расположился рисунок, она бы и сама себе не поверила, что умеет так здорово рисовать. Красный нос, рыжие патлы, щетина торчит сквозь белила на щеках – не может быть, это же клоун!

И стоило ей только подумать об этом, как перед глазами все заполнила радуга, а когда вид прояснился, она крепко вцепилась руками в первое, что подвернулось под руку, и завизжала, успев только подумать: «Интересно, там, в реальности, мои вопли тоже слышно, и какое сейчас у меня, должно быть, лицо?» Инга чуточку пришла в себя и огляделась по сторонам. Первое, что она увидела и от чего ей снова захотелось завопить, на этот раз возмущенно, – это знакомая небритая рожа в гриме. Она сразу почуяла терпкий запах давно не мытого тела. Пиджак на клоуне был тот же, в дурацкий горошек, а вот шляпа и кроссовки поменяли свой цвет на другой, золотистый. Выглядели на нем эти вещи дешево и пошло, как вьетнамская бижутерия. Они мчались в хлипкой утлой лодчонке по бурной горной речке в окружении ядовито-зеленых джунглей, и вода под лодкой искрилась разными цветами подобно ожившей радуге. Инга вцепилась обеими руками в борт, а клоун ловко орудовал оранжевым веслом.

– Здравствуй, золотце! Где мои конфеты? – Он перекрикивал шум потока.

– Я думала, это мой альбом! – возмутилась Инга. – Откуда вы здесь взялись?

– Перехожу по наследству, – хмыкнул клоун. – Откуда я знаю, почему меня именно в твой альбом занесло? Один Меркабур ведает.

– Постойте-ка. Значит, в мамином альбоме вас больше нет? – пыталась сообразить Инга.

– Наде больше не нужен альбом. Она сейчас сама в чьем-то альбоме.

У Инги екнуло сердце.

– Что это означает? Ее уже нельзя оттуда вытащить? Совсем-совсем? – спросила она упавшим голосом.

– На этот вопрос тебе могут ответить только два «М».

– Магрин и Меркабур?

– Умница, золотце! Слушай меня сюда. Сейчас я тебе кое-что покажу, а с тебя конфеты. В следующий раз явишься без конфет, даже разговаривать не буду.

Лодка подпрыгнула на камне, у Инги душа ушла в пятки. «Тьфу ты, это же все не настоящее», – уговаривала она себя, а страх все равно щекотался противной щеточкой, играл тоненько на нервах, не давал толком соображать.

– На, – клоун вручил ей весло. – Представь себе, что это Меркабур, и управляйся с ним.

Инга обалдела. Он что, совсем очумел? Ну разобьются они сейчас, а толку? Инга очнется у себя в комнате, клоун, как птица феникс, возродится небось на следующей странице, и что?

– Чего стоишь, золотце? Все в твоих руках.

Инга неохотно взяла весло, навстречу мчался узкий, крутой поворот. Она попыталась опустить весло, повернуть лодку, но та отказывалась слушаться. Сейчас они влетят прямо на огромный валун и разобьются. Она зажмурилась, лодка неуклюже подпрыгнула и плюхнулась вниз, обдав Ингу с ног до головы радужными брызгами, а когда она снова открыла глаза, поворот остался далеко позади.

– Тьфу ты, ученица, скрапбукер называется. Я ж тебе говорю, представь себе, что река – это Меркабур, и ты им управляешь.

Инга вконец запуталась. Только что тетка ее учила чуть ли не молиться Меркабуру, а теперь этот паяц заявляет, что им нужно управлять.

– Золотце, управлять – не означает повелевать ему, – он будто читал ее мысли. – Договорись с ним, найди общий язык, проси его, обещай ему, и самое главное – доверься ему так, чтобы он доверился тебе.

Инга неловко подняла весло. В сотне метров впереди разноцветный поток пробивался в крохотный проход между двумя огромными валунами, едва в ширину лодки.

– Глаза закрой, – прокричал на ухо клоун.

Она зажмурилась. Какая разница, смотреть вперед или нет, все равно она никогда в жизни не управится с этой посудиной. Хотя, если послушать клоуна, справляться надо не с посудиной, а с самой радужной рекой. Вот если бы она сейчас сидела за столом в комнате… Кристофоро Коломбо, да она же и так сидит у себя в комнате за столом!

– Расслабься и почувствуй, – вкрадчиво шипел на ухо клоун. – Не думай.

«Не думай», – эхом отозвалось в голове. Легко сказать «не думай»! Дио мио, почему все так сложно с этими открытками, почему нет простых и понятных правил, как в иностранном языке: глаголы первой группы спрягаются так, глаголы второй – эдак, в таких-то случаях – определенный артикль, а в других – неопределенный, все ясно, логично и понятно. «Не думай!» Да проще не дышать! Она набрала в грудь воздуха и замерла. Спустя несколько секунд Инге стало казаться, что она легкая, как воздушный шарик, и едва касается лодки. Она бросила весло на дно, раскинула руки в стороны и в ту же секунду всем телом ощутила поток. Она была потоком! Это она плывет в лодке, которая вот-вот врежется в огромный валун, и она же мчится радужной рекой, огибая камни, скалистые выступы и изогнутые стволы деревьев. Легкое, приятное, щекотное, то, что скользит по ее поверхности, – это лодка, и она же сама – тоже в лодке. И там и тут… не думать, только чувствовать! Она попробовала шевельнуть рукой, толкнуть лодку вправо, но лодка не слушалась. Река текла сквозь ее руку и не слушалась ни капельки.

– Ну, давай же, верь ему. Пока ты не научишься доверять потоку, он тебя не послушает. Золотце, давай!

Она сама была потоком, и доверять потоку сейчас означало довериться самой себе: не той умнице Инге, которая с отличием окончила университет и чьи лекции называют образцово-показательными, и не той Инге, которая с безупречным вкусом обставляла любимую квартирку, и не той Инге, из которой слезу не вышибить дубинкой, и даже не той Инге, которая верит, что плетет свою жизнь своими руками, будто свитер вяжет. Довериться потоку означало поверить тому настоящему, которое прячется в ней так глубоко, что нельзя его ни понять умом, ни описать словами – только почувствовать всеми фибрами души.

– Давай! Давай! Давай! – Клоун скандировал, как заправский болельщик на стадионе.

Поток стал с ней единым целым. Они слились в экстазе, как любовники на пике страсти, только вместо яркого и острого оргазма все ее существо заполнил мягкий, нежный свет. Инга открыла глаза и даже не мыслью, лишь легким намеком на мысль направила лодку аккурат в проход между валунами, до которого оставалось буквально пара метров. Посудина послушно скользнула в узкую расщелину, пролетела в сантиметре от валуна и помчалась по волнам дальше.

– Браво! Золотце, умничка! – Клоун захлопал в ладоши и приблизил к Инге свою размалеванную небритую физиономию с явным намерением чмокнуть ее в щеку.

Инга инстинктивно дернулась, и все тело пронзила острая боль – связь с потоком разорвалась, голова резко закружилась до тошноты, и спустя мгновение она обнаружила, что сидит в комнате, сердце ухает как сумасшедшее, стучит в ушах, а с улицы в такт раздается оглушительный грохот. Она посмотрела в окно – там орудовал хищный трубоукладчик. Труба погружалась в траншею. Инге захотелось вдруг выскочить и закричать: «Стойте, что вы делаете, сейчас же перестаньте!» Тогда ее точно упрячут в сумасшедший дом. Все остальные жильцы наверняка счастливы, что наконец-то, спустя столько лет, избавятся от этой детали пейзажа.

Она вздохнула, задернула шторы и вернулась за стол. Сердце быстро успокоилось, ум стал кристально ясным. Руки буквально чесались. Инга отложила альбом и взялась за открытку для Магрина. Поток играл в руках, ластился, как комнатная собачка, Инга улыбнулась от удовольствия. Как странно было знать, что не сама она делает открытку, а доверяет самую важную сейчас вещь в своей жизни странной, потусторонней, до конца непонятной силе. По крайней мере стало ясно, что иначе нельзя и быть не может. Сейчас все зависит только от него – от Меркабура. Инга усмехнулась, надела наушники, включила плеер.

Ridi, Pagliaccio, sul tuo amore infranto!

Ridi del duol, che t’avvelena il cor!

Смейся над собой, Инга, над своей уверенностью, своей самовлюбленностью. Грязный клоун учит тебя, как надо жить. Она расхохоталась, принялась за работу и сразу решила, что упакует в эту открытку то самое, единственное, перед чем Магрин не сможет устоять. Стоило ей взять лист бумаги, как четкий секунду назад мир стал ватным, мягким, расплылись очертания предметов вокруг, и только ножницы засияли сами по себе. Дело пошло как по маслу.

Когда Инга закончила, бронзовые ножницы стали горячими, крохотные бабочки отпечатались на ладонях. Она не удержалась и чмокнула теплые ручки. Какая классная штука – эти ножницы! Кристофоро Коломбо, она совсем сошла с ума – ее переполняет благодарность к какой-то железяке.

Инга была по-настоящему довольна открыткой. С одной стороны, карточка удалась стильной и яркой, хоть на выставку, хотя обычные скрапбукеры ее бы, пожалуй, не поняли. С другой стороны, горячий ветер бил из нее теплой, но мягкой силой. Магрин не устоит, иначе и быть не может! Нестерпимо захотелось поделиться успехом хоть с кем-нибудь, но только не с тетей Мартой. Мало ли чего от тетки ожидать. Инга сунула открытку под нос попугаю. Тот уставился одним глазом и грустно прохрипел:

– Хромоножка.

– Тьфу на тебя, – выругалась Инга.

Выглянула в коридор – в кухню важно шествовала Алла Борисовна, переваливаясь с боку на бок. Инга подхватила теплую пушистую тушку, прижала к себе и прошептала:

– Ну хоть тебе скажу: я классный скрапбукер, честное слово!

– Муррмяу! – отозвалась кошка и вцепилась ей в грудь острыми когтями.

– Магрин не сможет мне отказать, и скоро я увижу родителей, – шептала Инга сама себе, и по всему телу разливалась нежная радость, пропитывала до мозга костей, до кончиков пальцев и простиралась дальше, за пределы тела, так, что воздух вокруг нее почти светился.

Алла Борисовна громко мурчала и терлась о лицо влажной мордой.

* * *

Ключ был под ковриком. Скрапбукеры могли себе позволить то, что простые люди помнили только по старым советским фильмам. На самом деле, они и дверь могли не запирать, так, повесить сверху ограждающий плакатик, вроде охраняющего заклинания, но это было уж как-то чересчур вызывающе. Софья присела на корточки. В коврике ощущалось дыхание потока. Как это, интересно, удалось Надежде Петровне? Вышивала она его или раскрашивала? Сейчас он такой серый и замызганный, что уже не разглядишь, и только поток по-прежнему живой и яркий. В прошлый раз она даже не заметила, что он вообще есть, этот коврик, и именно так он и работал – обнаружить его мог только тот, кто знал о нем. Шутки ради Софья попробовала отодрать его от пола просто так, но ничего не выходило, пальцы соскальзывали, коврик намертво прилип к полу. Она рассмеялась, достала из сумочки ножницы с бронзовыми ручками, подсунула их под коврик, тот легко приподнялся, и под ним обнаружился самый обычный ключ. Софья подозревала, что помимо ключа есть что-то еще, что не допускает в квартиру нежеланных посетителей, но не могла понять, что именно, да и времени у нее не было разбираться.

Она вошла в квартиру с замиранием сердца, как верующий человек входит в церковь, как поклонник художника – в его мастерскую, осторожно закрыла за собой дверь и прислонилась к ней. Ощущение потока здесь было таким сильным, что кружилась голова и подкашивались ноги. Крохотная однокомнатная квартирка-студия была обставлена просто и функционально, вроде жилья для посуточного съема. В кухонном уголке, отделенном от комнаты барной стойкой с парой стульев, пристроились низенький холодильник, микроволновка, узенькая плитка на две конфорки и пара шкафчиков. Посреди комнаты стоял небольшой диван, а возле окна – широкий стол, заваленный всякой всячиной. Окно прикрывали выцветшие оранжевые жалюзи. Всю стену напротив «кухни» сверху донизу занимали стеллажи. Половина из них была похожа на ящики для хранения архивов у них в офисе и явно предназначалась для бумаг и документов, а другая половина весело переливалась самыми разными цветами. Десятки папок, ящичков и коробочек, желтых и красных, зеленых и синих, полосатых и в горошек, пестрели веселыми этикетками.

Софья подошла к стене со стеллажами и некоторое время разглядывала их, завороженная, как ребенок – витрину «Детского мира». Бережно, по одному, она доставала ящички, гладила их с нежностью, изучала надписи и рисунки, открывала и с любопытством заглядывала внутрь. На одном был приклеен снаружи пакетик с жемчужиной, и в ящике оказалось несколько наборов разноцветного жемчуга. На другом – скотчем прилеплен кусочек кружевной ленты, и внутри нашлось несколько мотков лент разной ширины, разных цветов и узоров. Одну за другой она открывала коробки и таяла от восторга. Да это же скрапбукерский рай! Здесь выбор на порядок больше, чем в магазинчике дяди Саши. Сколько же лет собирала Надежда Петровна все эти материалы?

Софье захотелось прямо здесь и сейчас сделать какую-нибудь открытку. Интересно, хозяйка бы разрешила? Стоп, она же пришла сюда не за этим. Она собиралась найти дочь своих хранителей! Софья странным образом чувствовала себя виноватой перед этой незнакомой девушкой, как будто случайно взяла у нее без спроса семейную реликвию. Как же найти ее? Софья внимательнейшим образом пересмотрела все вещи на столе. Первое, что ее удивило, – нигде не было ножниц, совсем никаких. Стояли банки и подставки с маркерами, карандашами, фломастерами, мелками, пастелью и ручками, бутылочки с клеем, коробки со скотчем, лежало несколько дыроколов, какие-то заготовки, фигурные линейки, трафареты. В большой коробке на подоконнике обнаружилась куча разнообразных штампов от милых сердечек до колыбелек и чертиков. Нигде: ни возле дивана, ни на столе, ни на барной стойке, ни в ванной – не было ничего, по чему можно было судить о хозяйке или ее семье. Никаких фотографий, визиток, записок, телефонных книжек – ничего подобного. В отчаянии Софья заглянула в холодильник, но тот оказался пуст и вообще выключен. И что теперь? Рыться в стеллажах? Это ж сколько времени и терпения потребуется! Под столом стояла яркая оранжевая урна. Софья вытряхнула содержимое на пол, принялась копаться в обрезках и мятых бумажках. Один скомканный лист показался ей знакомым. Пахнет как-то… колбасу в него, что ли, заворачивали? Вот и жирное пятно расплылось, но рисунок знакомый. Точно, это же схема проезда к их собственному офису, распечатанная с корпоративного сайта. Софья сама такую печатала, когда первый раз ехала в этот проклятущий офис. Что это значит? У Надежды Петровны был там заказчик? Интересно, кто? Внизу, под схемой, курсивом была напечатана надпись: «Ингусик, жду тебя всемь возле нашего офиса, у нас впереди нескучная ночь». Означает ли это, что дочь Надежды Петровны зовут Ингой? И как это проверить? Она даже фамилии ее не знает! Так или иначе, эта Инга должна знать хоть что-нибудь о Надежде Петровне. И похоже, что с ней встречается кто-то из ее собственной конторы, если этот кто-то, конечно, еще не уволился, потому что непонятно, как давно здесь лежит эта бумажка. Значит, его нужно найти. Но нельзя же подходить к каждому сотруднику с вопросом: «Вы случайно не встречаетесь с некой Ингой?» Выход только один – надо сделать открытку. Можно прямо здесь, ножницы у нее с собой, а материалов – в изобилии. Пожалуй, Надежда Петровна не обидится.

Софья провозилась с открыткой добрых два часа – уж очень много материалов было, и все хотелось попробовать. В одном из ящичков она нашла гербарий и прикрепила к открытке высохший букетик фиалок. Кажется, фиалка – на языке цветов – тайная любовь? В другом ящике она нашла стопку вырезок со стихами и сонетами, выбрала подходящее стихотворение Пушкина, про цветок. Сверху прикрепила клепку от джинсов – как символ свободного, раскованного стиля, призыв заговорить открыто, сделать признание. В углу проставила штампиком несколько дат, как напоминание: время идет, чувства остаются нераскрытыми, потом может быть поздно. Добавила еще несколько деталей – бирку с номером, мягкую ткань по краям.

Уходя, она аккуратно положила ключ на место, прикрыла ковриком, проверила – без ножниц не открывается.

На следующий день в офисе Софья с любопытством приглядывалась к каждому встречному. Многие сотрудники были женаты, впрочем, кто сказал, что они не могут иметь любовницу? И как теперь поступить, показывать открытку всем по очереди, стоять с ней перед проходной под видом сбора взносов на день рождения какому-нибудь заму или подсовывать в столовой вместо меню? Долго думать не пришлось. Едва она пришла на рабочее место, как вспомнила, что на сегодня как раз назначен командообразующий тренинг. Отличная возможность, наверняка придут многие сотрудники.

Народ подтягивался в актовый зал вяло и неохотно. Когда прошло пятнадцать минут от объявленного момента начала тренинга, а свободных мест все еще оставалось множество, кадровичка засуетилась и принялась обзванивать отделы. Пришел Фанис, уселся в первом ряду, рядышком расположилась Ванда, достала пилочку и принялась полировать ногти. Притащилась нормоконтролерша Лилечка, села недалеко от Юры Суханова, на ходу дожевывая сосиску в тесте. Юра смотрел прямо перед собой, невозмутимый, как бюст Ленина, но Софья чувствовала: ему хочется куда-нибудь пересесть. Последним примчался Пчелкин, с красным распухшим глазом, бурча под нос, что приходится заниматься всякой ерундой.

Приглашенный консультант, бойкая девушка с короткой стрижкой и ярким макияжем, долго и бодро щебетала о пользе и смысле командообразующих мероприятий. Софья еще со школы, если не с детских утренников, ненавидела дурацкие коллективные игры, от хоровода вокруг елки до зарницы, и по той же причине плохо переносила свадьбы, юбилеи и прочие массовые развлечения с участием тамады. Она не находила в них ровным счетом ничего, кроме натужного, показного веселья и дурного пьяного угара. В другой раз она бы молча развернулась и ушла, пусть ее хоть на кусочки режут, но сейчас с нетерпением ждала начала тренинга и подходящего момента. Первый же этап оказался ей на руку. После того как их разбили на команды, каждой группе вручили большой лист бумаги, установленный на мольберте, краски, фломастеры, блестки, которые прилипали куда угодно, только не к бумаге, и велели изобразить коллективную картину. Игра называлась «Развитие коллективного творчества». Само словосочетание «коллективное творчество» казалось Софье таким же диким и нелепым, как коллективное ковыряние в носу. Однако сотрудники взялись за дело с неожиданным энтузиазмом. Фанис принялся обводить лист по контуру, выводя неровную рамку, незнакомая толстая потная тетка наклонилась и с кряхтеньем рисовала в уголке уродливую розочку. Софья терпеливо ждала в сторонке.

Готовая картина напоминала творчество пациентов городской психбольницы, она однажды видела такие на выставке. Было в ней что-то жуткое, отчего мороз продирал по коже. Мрачная тревожность сочеталась с фантастической аляповатостью. Прямо сказать, повесить такое не то что в офисе – в офисном туалете – не каждый бы решился.

На следующем этапе тренинга участники каждой команды должны были по очереди выразить комплимент картине своих соперников. Софья, недолго думая, достала свою открытку и приклеила прямо в центре картины. Потная тетка возмутилась, что этот листок портит весь вид, и к тому же разрешается использовать только материалы, выданные консультантом. Но милая девушка-организатор возразила, что каждый должен приложить свою руку к картине, и если Софья хочет сделать это именно так, то пусть так оно и будет, в конце концов, это же творческое самовыражение.

Участники команд расселись по креслам. Консультантша выставила картину на всеобщее обозрение и вызвала первого участника. Софья замерла на кончике кресла, краем уха услышала, как тихонько хлопнула дверь, обернулась – посмотреть на тренинг пришел Шалтай-Болтай, сел в заднем ряду.

Первым вышел Пчелкин.

– Я быстренько скажу и пойду, ладно? – спросил он у девушки. – Работы невпроворот.

«И вы тут еще со своим тренингом», – можно было прочитать на его красной физиономии продолжение фразы.

– Хорошо, начинайте. – Девушка улыбнулась ему радужно и приветливо, словно угощала чаем любимого родственника.

Тимофей уставился на картину и замер, разглядывая ее с таким любопытством, будто там показывали блокбастер. Девушка с намеком кашлянула, тогда он очнулся и произнес:

– Я очень люблю свою жену Леночку. Как встретил ее, с тех пор не только не изменял, даже порнуху в Интернете не смотрю.

У девушки-консультанта глаза стали как у рыбы-телескопа. По рядам прошел шепоток.

– А картина отличная. Вот эта розочка удалась, что-то в ней есть… цепляет. Ну, я пошел?

Консультантша молча кивнула. Шалтай-Болтай пересел поближе.

Следующим вышел начальник одного из производственных отделов, Софья совершенно забыла, как его зовут. Уставился на открытку, почесал в затылке и сказал с видом прилежного ученика, отвечающего на вопрос учителя:

– Лялечка – восхитительные ноги, Тонечка – самые мягкие на свете сиськи, и Маша, у нее потрясающая попка. Мечтаю поближе познакомиться с Ниночкой и ее прелестными округлостями, но что-то она пока не отвечает взаимностью. Мне, знаете ли, нужно разнообразие. Жену, конечно, люблю тоже.

Что он сказал по поводу картины, никто уже не расслышал. Софья хихикнула и отметила про себя: «Не он». Зал заполнил гул голосов.

– Тише, пожалуйста! – Консультантша захлопала в ладоши.

Похоже, она понятия не имела, что делать, поэтому решила вести тренинг дальше по заданной программе. Софья сидела между Юрой Сухановым и Лилечкой. Она до сих пор чувствовала себя немного виноватой перед Юрой после истории с галстуком и решила хотя бы временно оградить его от тумбочкообразной поклонницы. Когда Суханов все с тем же невозмутимым видом вышел вперед, несмотря на шипение из рядов: «Надо прекратить это безобразие», Лилечка напряглась так, что от нее можно было заряжать батарейки. Юра посмотрел на картину и сразу же сказал:

– Мне нравится мой сосед по даче, Максим, – и продолжил, обращаясь к притихшему в одно мгновение залу: – Картина неплохая, я думаю, когда несколько человек делают каждый свой вклад, лучше просто и не могло получиться.

«Тактичный, как всегда», – подумала Софья и только потом, когда по залу промчалась физически ощутимая волна любопытства, смешанного с отвращением, до нее дошло, что он имел в виду насчет Максима.

Тут же поднялась Лилечка, бледная, с дрожащими руками, она выскочила вперед еще до того, как Юра сел на место. Краем глаза Софья заметила, как Альберт Фарисеевич, сидевший сзади, придержал ее за плечо, пытаясь остановить, но она рванула вперед, словно бы и не заметив этого.

– Не слушайте его, он пошутил. У него такое чувство юмора, не все понимают. – Она перекрикивала поднявшийся гул, консультантша хлопала в ладоши, Шалтай-Болтай подался вперед, встал и хотел что-то сказать, но его никто не слушал.

Тут взгляд Лилечки уперся в открытку в центре картины. Она замерла, и тут же из глаз ее потекли слезы.

– Я люблю Юрочку Суханова. Я жить без него не могу.

С переднего ряда зашикали, зал стремительно заполнила тишина, Юра покраснел, но сидел все такой же прямой и с каменным лицом.

– Юрочка, – она обращалась прямо к нему. – Я же не требую взаимности, я даже не надеюсь. Ты просто разговаривай со мной иногда, ладно? Здоровайся, дай посмотреть на тебя лишний разочек. Мне же много не надо, один твой взгляд – счастье, рукопожатие – большущее счастье. Тебе ведь это нетрудно, правда, руку мне пожать? А я потом целый день руки не мою. И столько нежности во мне, что вот-вот она перельется через край, теплая, как молоко из нутра доброй буренушки. Вот смотрю я на тебя и думаю – ты всегда такой занятый, бледный, у тебя столько работы. Прижаться бы к тебе, забрать себе твою усталость без остатка, накормить тебя вкусненьким. Во мне любви много, понимаешь, Юрочка? Я не хочу, чтобы ты мне принадлежал, хочу только заботиться о тебе, ну хоть самую капельку. Домашним супчиком бы тебя угостить хоть раз, да ты не берешь из моих рук.

Лилечка захлебнулась во всхлипываниях, Юра превратился в статую, перестал дышать. Ватная тишина заполнила зал. Софья лихорадочно думала, что теперь делать и пытаться ли остановить это безобразие. Но сообразить ничего не успела.

– Что это вы тут устраиваете, Лилия Андреевна? – поднялся Шалтай-Болтай. – У нас здесь корпоративный тренинг, а не вечер для тех, кому за пятьдесят.

– В самом деле, что это вы себе позволяете?! – выкрикнул голос из зала, и к нему тут же присоединились другие голоса.

– Сорвали тренинг!

– Занимаетесь личными делами в рабочее время!

– Да он же вам в сыновья годится, Лилия Андревна! Не стыдно?

– Уж молчали бы лучше!

– Вы же замужняя женщина, у вас дети!

Громче всех кричал начальник отдела, который любил мягкие прелести.

Лилечка вся съежилась, скуксилась, закрыла лицо руками. Никто не подходил к ней, только презрительные взгляды буравили насквозь. Софья не могла оторвать от нее глаз. Все тело заломило, словно в него разом воткнулись тысячи иголочек, она передернулась, на коже выступили противные пупырышки. К горлу подступила мучительная, нестерпимая тошнота. Если сейчас каждому из людей в зале дать в руки камень, и если Шалтай-Болтай даст команду «Бей»… Софья случайно столкнулась глазами с Лилечкой и вздрогнула. Никаких камней не нужно. И так уже очень, очень больно – сильнее боли она в жизни не ощущала. Мелкие рыжие кудряшки Лилечки выглядели сейчас особенно жалко, по щекам потекли черные разводы, фигурка ее сгорбилась, но ничего этого Софья не различала. Она видела только яркую, пульсирующую боль. Она чувствовала себя в эпицентре страшного столкновения. Отчаяние на пике отверженности, воспаленное одиночество, желание провалиться на месте давили с одной стороны, а с другой стороны напирали мощной волной единодушное презрение, мелкие оглядки – а замечает ли директор? – и раздражение, граничащее с ненавистью. Сейчас Лилечка была живая, она жила, проживала, переживала внутри себя целую жизнь, а все люди вокруг были мертвыми. И в то же время к ней тянулись нити клейкого, грязного любопытства, и каждый упивался чувством собственного превосходства.

Всё то холодное, чужое, мертвое, чего Софья так боялась в офисе, сконцентрировалось, собралось в один отвратительный шар, который неотвратимо катился навстречу и вот-вот обрушится на нее. Софья подумала, что сейчас она или встанет и завизжит, или сойдет с ума, или ее вывернет наизнанку прямо здесь.

С места поднялся Альберт Фарисеевич. Спокойно вышел вперед, долю мгновения смотрел на картину, хотел было что-то сказать, но вместо этого сорвал с мольберта лист бумаги и разорвал на части, потом еще раз и еще раз, вместе с открыткой. На плачущую Лилечку он не обращал ровным счетом никакого внимания. Он прокашлялся и громко сказал:

– Коллеги, я думаю, этот тренинг вышел не очень удачным. Прошу кадровый отдел впредь более внимательно относиться к выбору командообразующих программ. Я думаю, наш консультант предложит нам взамен сорванного тренинга что-нибудь другое, более интересное.

Сквозь мутную пелену перед глазами Софья мельком заметила, как Альберт Фарисеевич бросил многозначительный взгляд на Ванду. Лилечка наконец-то выскочила из зала совещаний, вслед за ней потянулись остальные сотрудники. Как из тумана, Софья слышала обрывки фраз:

– Она никогда мне не нравилась.

– Интересно, за срыв тренинга ее премии лишат или объявят выговор?

– А мне ее жалко. Такая непроходимая дура, ведь не пятнадцать лет уже.

Последним ушел Юра. Софья видела, как он выходил из зала совещаний все с тем же каменным лицом, не замечая ничего вокруг. И ей стало противно до омерзения. Он же мужчина! Неужели ему не жалко Лилечку, он ведь мог бы просто по-мужски найти в себе силы и утешить ее, защитить от нападок. Ну хоть как-то. Или накричать, даже ударить ее, все что угодно, только не ходить с лицом истукана. Софья думала об этом отрешенно, мысли проплывали в голове и так же уплывали, как облака на равнине, которым не за что было зацепиться.

– Какая удивительно добрая картина вышла у нашей команды, – язвительно сказала Ванда, как только Софья вернулась в отдел.

«Что-то знает», – вяло подумала Софья и взялась за план-график выпуска проектной документации. Внутри у нее все замерзло, холод затопил ее до самых кончиков пальцев, она ровным счетом ничего не чувствовала. А вокруг выросла плотная, тяжелая, толстая скорлупа, какую не пробил бы и пушечный снаряд.

– Валя, мы сегодня успеем выпустить три комплекта смет до обеда? – спросила она.

– Да, Софья Павловна, один уже готов.

Софья бросила выразительный взгляд на Олю. Та сразу же отложила книжку и взялась за переплетную машинку.

Лилечка тихонько вошла в комнату, хлюпая носом, села за свой стол и разложила большой чертеж. Никто не обращал на нее внимания. Даже Фанис держал при себе свои сомнительные шуточки и прочие «ништяки» и с сосредоточенным видом изучал какую-то инструкцию.

Пожалуй, никогда еще отдел выпуска документации не работал так быстро и слаженно, ни на что не отвлекаясь, весь рабочий день.

Дома отец, как обычно, спросил Софью:

– Как дела на работе?

– Отлично, пап. Сегодня выпустили сверхпланово два комплекта. Производительность растет не по дням, а по часам, уже на двадцать процентов подняли.

– Ну вот, молодец! Я наконец-то слышу от тебя цифры, это совсем другое дело, – он похлопал дочь по плечу.

За ужином Софья жевала медленно и методично, грызла зубами кусок мяса и абсолютно не чувствовала вкуса. Потом поднялась к себе, села за стол и увидела ножницы.

«Ненавижу, – подумала она. – Не-на-ви-жу! Ненавижу этот Меркабур!» Лучше бы она вообще про него ничего не знала. Зачем это все нужно? Эти альбомы, открытки, этот поток – глупости, нет в них никакого смысла. Они только вскрывают боль и злость, и наружу вырывается столько страшного, едкого, беспощадного, что хочется закрыть глаза, заткнуть уши и провалиться сквозь землю. Зачем, зачем им трогательный, живой, настоящий мир? Зачем ей знать, что где-то есть родная нота? И что это вообще такое, на что оно похоже? Софья пыталась вспомнить, хотела ощутить снова, как это – когда всю ее заполняет хрупкая радость, когда все вокруг отзывается, звучит в резонанс, на общей ноте, но ничего не чувствовала. Молчит мансарда, лежат перед ней уродливые страницы альбома с белыми колоннами, и ножницы с бронзовыми ручками – старые и страшные, настоящая рухлядь.

Краем глаза она заметила какое-то движение на полке. А, черная визитка Магрина. Облака плывут, пушистые. Куда, зачем? Она внимательно посмотрела на карточку, облака тут же застыли, а внизу запиликал телефон.

– Соня, тебя спрашивают, – кричала снизу мать. – Какой-то Эмиль, кто это?

– Мам, скажи, что я в ванной или что меня дома нет. Я сейчас занята.

«Никогда, никогда больше в жизни я не сделаю ни одной открытки. Ни за что», – прошептала она. Пусть лучше она будет ходить на работу, выполнять план, выйдет замуж за какого-нибудь начальника, получит должность заместителя директора, пусть ее лицо станет серым и ничего не выражающим, пусть она всю жизнь проведет под толщей скорлупы, лишь бы только никогда больше не чувствовать и не видеть ничего похожего на то, что произошло сегодня.

«Никогда в жизни», – шептала она, и на ее глазах бронзовые ручки ножниц темнели, пока не стали почти черными. Только крохотные бабочки остались светлыми и теперь стали еще заметнее. Софья достала большой пакет, собрала со стола гору бумаг, карандаши, маркеры, краски, завязала надувшийся пакет крепким узлом – завтра по дороге на работу выкинет на помойку. Потом она приняла душ, спустилась вниз и легла спать в обычной спальне. Всю ночь ее мучили кошмары. Временами Софья просыпалась со смутно знакомым ощущением – словно прилипла к коже чужая, темная шкура, но не хотела вспоминать, откуда ей знакомо это чувство, предпочитала нырнуть обратно в тяжелые, дурные сны.

«Когда у ребенка не ладится с карьерой, можно помочь ему найти работу. В хорошем, дружном, увлеченном общим делом коллективе человек становится более дисциплинированным и ответственным, учиться любить свою работу», – выводила в соседней комнате ее мать в свете ночника.

* * *

– Инга, вы меня снова удивляете. Отличная работа, я ее возьму. Сколько вы за нее хотите?

– В чьем альбоме мои родители? Как мне их найти?

– Это не имеет никакого значения. Все равно вы не сможете их увидеть. Сколько я вам должен за открытку? Это работа, и я вам за нее заплачу.

– Вы все еще не хотите подписать со мной контракт?

Его зацепила открытка, Инга совершенно точно это видела. Когда он ее взял, то сразу сощурился, будто смотрел на восход солнца, и на мгновение напрягся, потом чуть заметно улыбнулся, но тут же снова принял невозмутимый вид, надел маску равнодушного всезнайки. Они сидели все в том же кафе, за тем же столиком. Отсутствовал только уютный полумрак – одна штора была открытка, девушка в униформе оттирала стекло. В стакане перед Ингой стояла живая ромашка с мохнатой головкой и растрепанными лепестками.

«Он в меня просто влюбится! – пело внутри Инги что-то веселое, залихватское, задорное. – Влюбится, влюбится!»

– Инга, вы феномен, и очень любопытный. – Магрин сидел к ней боком, разглядывал что-то за окном.

Инга довольно улыбнулась, замерла в ожидании. В ней все еще пульсировала внутренняя радость, та, что наполнила ее, пока она делала открытку. Магрин тем временем продолжал:

– Может быть, на следующий год я подумаю о том, чтобы взять вас на контракт.

Она удивленно вскинула брови. Он, наверное, чего-то не понял.

– Но вы же сами сказали, что родители не могут ждать так долго! Что их нельзя будет вернуть! – Ее голос неожиданно дрогнул.

– Инга, поймите меня правильно, – он сел, взял ее за руку обеими ладонями, Инга дернулась, но сдержала желание отнять руку. – Я не изверг, не садист, чисто по-человечески мне вас очень жаль, но у меня есть свои интересы. Я – не благотворительная организация. Ваша мама – взрослая женщина, опытнейший скрапбукер, она прекрасно понимала, что она делает и чем рискует. С другой стороны, будучи там, в альбоме, они никогда не заболеют, не состарятся, не попадут в автокатастрофу.

– Не увидят внуков, не обнимут родную дочь, не отметят с друзьями юбилей, – продолжила за него Инга.

– Всегда приходится выбирать, – он пожал плечами. – Некоторые скрапбукеры специально уходят в Меркабур, когда еще полны сил и здоровья. Строят там себе идеальный мир, живут в нем.

– А что будет потом, Эмиль Евгеньевич?

– Когда потом?

– Ну, они так и будут всегда там, в альбоме, как Роза?

– Пока существует альбом, и жива его хозяйка, они будут в нем. Когда хозяйка покинет этот мир, неважно, естественным способом или уйдет в Меркабур, поток будет решать за них. Они или перейдут в другой альбом, или уйдут туда же, куда уходят люди, умирающие в нашем мире.

– И все-таки, я же вижу, что вам понравилась открытка. Скажите честно, неужели я вас совсем не интересую как скрапбукер?

– Инга, у меня на этот год есть только один контракт. Такие условия мне ставят сверху.

– И на эту вакансию много претендентов? – Она усмехнулась, во рту стало горько, словно она откусила лимон.

– Нет, – он покачал головой. – То есть желающие, конечно, есть. Но на эту вакансию не бывает слишком много достойных кандидатов.

– Тогда в чем же дело?

– Есть одна очень талантливая девочка. И ей очень нужен контракт, чем скорее, тем лучше.

– Нужнее, чем мне?

– По правде сказать, в ней я заинтересован больше.

Все. Вот так вот. Так всегда бывает. Ты проходишь конкурс, отбор, готовишься к соревнованиям, ночами не спишь, а все уже решено заранее, все места распределены. Нечего даже и рыпаться. «Инга, ты уже слишком взрослая, чтобы верить в справедливость», – сказала она себе. Надо что-то придумать, прямо сейчас, пока он еще настроен на разговор с ней, пока она не превратилась из равноправного партнера, с которым можно заключить договорные отношения, в назойливую муху. Не может быть, чтобы у нее не было шансов! Так думала голова, а внутри билась, хлопала крыльями неубиваемая, незатихающая радость. Бывают, интересно, анти-анти-депрессанты? Нельзя же так все время ходить и радоваться, даже если на ногу упадет батарея! Но сейчас не это важно, важно другое – ни в коем случае нельзя снова превратиться в просительницу, надо держать себя на равных, надо предлагать себя как выгодный товар.

– Моя открытка, вот эта, сегодняшняя, ее можно назвать работой профессионала? – спросила Инга.

Он кивнул, изучая ее своими круглыми глазищами, как визажист, перед тем как взяться за дело.

– Но я же только начала работать. Вы сами говорили, скрапбукером нельзя стать за два месяца, а я стала им за две недели!

– Инга, помните, вы принесли мне чужую открытку?

– Это была ошибка! Я хотела вызвать вас на разговор, любыми средствами.

– Неважно. Откуда она у вас? Теперь-то вы можете сказать?

– Мне дал ее человек, с которым я встречаюсь. Ему подложили эту открытку в служебную почту.

– То есть вы не знаете, кто автор открытки?

– Нет.

Инга не могла понять, к чему он клонит.

– Тогда я вам скажу. Эту открытку сделала та девушка, которой я собираюсь в этом году предложить контракт. Это одна из ее первых работ. Отдайте ее тому, кому она предназначалась, и посмотрите на результат.

Он порылся в портфеле, вернул ей открытку с бабочкой. По рукам подул теплый ветерок, запахло цветами.

– И что потом?

– Потом у вас все вопросы отпадут сами.

– У меня нет ни малейшего шанса? – Инга перестала дышать.

– Есть. Если та девушка откажется от контракта, я заключу его с вами.

– И что же мне теперь делать?

– Ждать. – Он мягко улыбнулся, у Инги свело судорогой ногу.

Как это вообще можно, ждать? Уму непостижимо! Да она не дочь собственным родителям, если будет сидеть сложа руки, пока Меркабур прибирает их к себе.

– Да, кстати, Инга. Думаю, вас теперь можно назвать настоящим V. S. скрапбукером. Сегодня я постараюсь разобраться с вашим шантажистом.

– Хорошо бы, а то он уже плохо выглядит, – машинально ответила она.

Магрин удивленно приподнял брови.

– Тяжело все-таки собирать пазл из четырех тысяч частей, особенно если деталей не хватает.

Он рассмеялся.

– Честное слово, вы мне нравитесь! На следующий год я буду настаивать на вашей кандидатуре.

Издевается, что ли? Инге захотелось дать ему пощечину.

– Когда я узнаю, с кем будет заключен контракт? – холодно спросила она.

– До первого ноября. Такие правила.

Значит, осталось всего две недели. Она вежливо прощалась с Магрином, а сама думала только об одном: надо найти соперницу и уговорить ее не подписывать контракт. У этой девицы ведь тоже родители есть, она должна понять. Ингу вдруг озарила мысль, от которой сердце забилось сильнее. Магрин сказал, «хозяйка альбома», а та девушка стала скрапбукером совсем недавно. Что, если… Надо найти ее во что бы то ни стало. Если понадобится, она привяжет Алика к кровати и будет пытать утюгом, пока он не вспомнит все, что касается этой открытки.

Инга не стала возвращаться на родительскую квартиру. Позвонила, попросила тетку покормить попугая и помчалась к себе. Когда вошла, сначала испугалась: мамма миа, к ней что, забрались воры или хулиганы? Вещи разбросаны, на полу рядом со скомканным одеялом – осколки большой вазы (она не помнила, как разбила ее), в ванной все вверх дном, на кухне пахнет гарью, в кастрюле – остатки горелой бумаги, хрупкие черные листы. И дом какой-то… полосатый. Будто местами чужой, местами родной.

Инга прикинула, сколько времени потребуется, чтобы навести порядок, и решила, что до вечера управится. Набрала номер Алика, скороговоркой проговорила:

– Жду тебя сегодня ровно в восемь, отговорки не принимаются.

Пока Алик молча пыхтел в трубку, Инга вспомнила, что все-таки разговаривает с любовником, а не со студентом, и добавила:

– Я соскучилась по тебе. Закажу ужин в ресторане, креветки-гриль, белое вино. Все как ты любишь и кое-что еще.

– Вообще-то я и сам хотел с тобой встретиться. – Голос Алика звучал устало. – Честно признаться, э-э-э… отличная программа на вечер, но я хотел кое о чем поговорить.

– Значит, в восемь?

– Я приеду.

Она заказала по телефону ужин и вино. Где-то на краю сознания мелькнула мысль, что теперь, когда у нее есть Внутренняя Радость, секс должен превратиться во что-то неописуемое и прекрасное. Дио мио, о чем она думает! У нее есть последний шанс на спасение родителей, а она мечтает потрахаться! Тьфу! Инга отставила сладкие грезы и целиком погрузилась в уборку квартиры. Кажется, выкинула много лишнего, но к моменту встречи была во всеоружии.

Алик с порога поцеловал ее и вежливо, по-дежурному произнес:

– Рад тебя увидеть.

Некоторое время они оба молча жевали креветки, с хрустом разламывали розовые масляные панцири и вытирали пальцы салфетками. Алик посматривал на вырез шелкового халатика, но Инга не замечала в его глазах огонька желания. Наконец их взгляды столкнулись, и они хором сказали друг другу:

– Я хочу у тебя что-то спросить.

Получилось смешно, но никто не рассмеялся.

– Ты первая, – терпеливо сказал Алик.

– Помнишь эту открытку? – Она протянула ему карточку.

– Странно, и я с тобой хотел поговорить об открытках.

– Ну да? – Инга поперхнулась вином.

– Ага. У нас в конторе последнее время творится какая-то ерунда. Сегодня у нас был тренинг, ну знаешь, эйчарное мероприятие для промывания мозгов, обычное дело. Представляешь, сотрудники начали ни с того ни с сего нести какую-то пургу. Кто в кого влюблен, началось безобразие, оказалось, что одна толстая тетка солидного возраста и страшенного вида влюблена в молодого начальника. Ее, конечно, закидали камнями. В общем, перед тем как нести всю эту чушь, все сотрудники смотрели на картину.

– Картину? – живо заинтересовалась Инга.

– Ну да. На тренинге надо было всем вместе нарисовать картину. И там в серединке была карточка, очень похожая на открытку. Что-то такое самодельное, вроде как аппликация, еще засохший букетик приляпан. Только глянешь – и голова начинает кружиться, то ли от сирени, то ли еще от чего. Я порвал ее в клочки, и это сумасшествие прекратилось. Ерунда какая-то… Это что, новый метод НЛП? Я вспомнил, как мы с тобой в прошлый раз поругались из-за открытки, и подумал: вдруг ты об этом что-то знаешь?

Инга глубоко задумалась. Если сейчас рассказать ему про Меркабур, про родителей, про Магрина, он точно решит, что она сошла с ума. Нет, если бы он поверил, то, возможно, дал бы какой-нибудь по-мужски логичный и простой совет, но он не поверит ни за что на свете. Слишком это выпадает из его картины миры.

– Знаешь, ты прав. В самом деле, это новый психологический метод, что-то вроде НЛП или двадцать пятого кадра. Он очень секретный, о нем мало кто знает, – она принялась вдохновенно сочинять. – Даже не знаю, кому понадобилась такая глупость, хулиганить на этом вашем мероприятии. Может, она что-то с кем-то не поделила.

– Почему ты думаешь, что это именно она, а не он?

– Ну, это очень женский метод. Мужчины и открытки – это как-то плохо совмещается.

– Я тоже так подумал. В нашем офисе последнее время черт-те что творится – один очень серьезный товарищ пришел как-то на работу в галстуке с микки-маусом, а другой сотрудник выкинул кресло из окна, хорошо еще, что не убил никого.

– Как ты думаешь, кто бы это мог быть?

– У нас есть одна стерва. Каждый раз, когда что-то происходит, у нее такое хитрющее выражение лица. И потом, последнее время она выглядит как-то не в себе. Забывает все, путает. Чувствую, что она к этому причастна.

– А как ее зовут?

– Ванда Цветкова, она работает в отделе выпуска. А что?

– Ну, мне кажется, исчезновение моих родителей и тот тип, что требует у меня квартиру, все это как-то связано с этим новым методом.

– А что ты о нем знаешь? Об этом методе?

Взгляд Алика стал очень ласковым. Они сидели на диване, Алик обнял ее за плечи, положил руку на колено.

– Расскажи мне, очень любопытно. Как им пользоваться?

Инга отодвинулась. Его дыхание, запах дорогой туалетной воды, горячая рука – чужие, неприятные, хочется прогнать их от себя. И он туда же. Он такой же, как Артур Германович. Небось спит и видит, как бы залезть в кресло повыше легким движением открытки. Зачем она с ним встречается? Ведь не любит его ни капельки. И не будет у них никакого феерического секса, и быть не может. Потому что нет контакта, не откликается глубинное, радостное, теплое на Алика, не видит она в нем ничего родного и близкого, не хочется довериться ему целиком. Да лучше с грязным клоуном из альбома переспать!

– Алик, посмотри на эту открытку повнимательнее, пожалуйста. – Она сунула ему под нос карточку с бабочкой.

– Я не хочу, – он отвернулся.

– Обещаю, ничего страшного не случится. Здесь нет никого, кроме нас с тобой.

– Ну да, конечно, ничего не случится. А завтра я узнаю, что стал двоеженцем, – он тоненько хихикнул.

– Боишься? Не доверяешь мне?

– Просто не хочу.

– Хорошо. Тогда закроем эту тему. – Инга встала, подошла к окну.

Открытка лежала на столе, грубая и простая. На ней бабочка расправила два крыла, одно – мягкое и бархатное, а другое – из простой бумаги, но с золотыми узорами.

Инга украдкой посматривала на Алика. Тот задумчиво очищал от панциря очередную креветку. Он такой холодный и такой красивый! Весь одет с иголочки, как всегда, гладко выбрит, принес букет цветов. И пустой, как барабан, стукни по нему – только эхо и услышишь. И глупый. Вот глупый, он же не понимает! Инге вдруг стало его жалко, как маленького мальчика, который не хочет съесть конфетку, потому что ему жалко разворачивать фантик. Расшевелить бы его. Что с ним сделает эта открытка? Он начнет танцевать голышом? Споет «Марсельезу»? Сходит по-малому в цветочный горшок? Как бы она отомстила ненавистному начальнику на месте той, другой? Инга была уверена, что эта Ванда просто-напросто по-мелкому мстит. Как странно, как не похоже это на скрапбукера. Знать не понаслышке радость потока и потешаться над коллегами по работе? Все равно что профессору медицины с ехидным удовольствием втыкать самую толстую иглу шприца в мягкое место пациента.

Она решительно вернулась на диван, едва отдавая себе отчет в том, что делает. Обняла его, съела прямо из его рук креветку, облизала пальцы. Инга целовала его лицо, глаза, чувствовала, как его руки забираются под халатик, как движения становятся грубыми, жадными. И не испытывала ни малейшего возбуждения, как будто в ней отключили функцию «секс». Она обнимала его правой рукой, а левой ухитрилась взять со столика открытку. Целовала веки, не давала ему открыть глаза. Потом осторожно взяла его руку, обхватила указательный палец и провела им по контуру бабочки. Когда Алик понял, в чем дело, и выскользнул из ее объятий, было уже поздно.

Дио мио, и на что только способны золотые феи!

* * *

Бездомный котенок умеет смотреть в глаза так, что становится мучительно стыдно, если не подберешь его или хотя бы не покормишь. Он – сама доверчивость, мурчит, трется шкуркой об ногу, тянется к человеку крохотной душонкой и всем своим видом говорит: «Моя жизнь сейчас – в твоих руках».

Инга терпеть не могла кошек. По крайней мере раньше терпеть не могла. Последнее время она уже не понимала, что ей, на самом деле, по душе. Но она и прежде никогда не проходила мимо котят на улице. Звонила знакомой, увлеченной кошатнице, та приезжала и забирала их. Просто из чувства долга и воспитания. Инга никогда не интересовалась дальнейшей судьбой подобных малышей.

Алик сейчас тянулся к ней, как бездомный котенок. Положил голову на колени и смотрел снизу бесконечно открытым и доверчивым котеночьим взглядом. Инга улыбалась ему, потому что не могла не улыбаться, но в глубине души надеялась, что это их последний совместный вечер. Ей не было грустно за себя, за себя она радовалась. У нее душа болела за Алика, как за уличного котенка, который отчаянно и безуспешно ищет себе хозяина.

Поначалу она решила, что открытка на него не подействовала, и он выпустил ее из объятий просто потому, что обиделся. Но он вдруг предложил ей сыграть в шашки.

– Алик, у меня нет дома шашек. Даже в компьютере.

– Тогда в карты.

– В преферанс вдвоем не получится.

– В дурака! – Он вдруг расхохотался. – Сто лет не играл, и вдруг почему-то так захотелось!

Инга согласилась из одного только любопытства: что же будет дальше? Они играли в дурака на раздевание, пока Алик не остался в одних трусах. Потом он украл у Инги тушь и носки, тушью нарисовал себе гусарские усы, а носки напялил на уши, отчего стал похож на спаниеля-уродца, наконец, залез с ногами на кровать и принялся на ней прыгать, взлетая до потолка. Инга всерьез опасалась за сохранность кровати. За свой рассудок она уже давно не боялась, хотя пузатый мужик с нарисованными усами и ушами из носков, прыгающий на кровати в семейных трусах, – зрелище не для слабонервных. На короткий момент она и сама с головой погрузилась в бесшабашное веселье, хохотала так, что забыла про все на свете, и плевать, что во всем виновата открытка с бабочкой.

Когда Алик предложил сыграть в прятки, Инга залпом выпила бокал вина и сказала ему, как ребенку:

– Я уже устала. Давай просто отдохнем?

И вот теперь он положил голову ей на колени и вроде бы успокоился.

– С тобой так легко, – признавался он. – Когда я долго тебя не вижу, мне чего-то начинает не хватать.

Инга гладила его по голове, и на глаза ей наворачивались слезы. Ее опять раздирало на части. Кристофоро Коломбо, да когда же это прекратится! Это невыносимо – все время делить внутри одновременно радость и острую боль.

Алик скорчил рожу и показал ей язык. Она обвела пальцем нарисованные усы и улыбнулась ему. Он довольно рассмеялся.

Зачем он ей? То есть понятно, зачем он был нужен той, другой Инге. Он был красивой картинкой в ее персональном глянцевом журнале, отличным дополнением к дизайнерской квартире и дорогому шелковому белью. Теперь, когда она сменила глянец на альбом скрапбукера, он казался ей таким же чужим, как если бы посреди квартиры стоял ткацкий станок. Он стал грузом из прошлой жизни, и она вздохнет с облегчением, когда они выяснят все отношения и расстанутся. Внутри сразу же зашевелилась глубинная радость. Алик был как фальшивое окно на фотообоях, а у нее теперь есть настоящее окно в мир, и ей нестерпимо хочется почувствовать, как бутафорские крылья за спиной сменяются настоящими, и все вокруг меняется вместе с ней.

И вместе с тем сейчас ей было больно смотреть на Алика.

Алик – человек-картинка. Он не живет, а фильм снимает, причем строго в рамках написанного им самим сценария. И чем строже он следует сценарию, тем более нарисованным становится – плоским, двумерным, как персонаж в старом анимационном фильме. А цепляется за Ингу своим котеночьим взглядом только потому, что рядом с ней в его жизни появляется третье измерение. Инга вдруг отчетливо поняла, что он тянется именно к той глубинной радости, что живет внутри нее, что он заприметил эту радость гораздо раньше, чем она сама. Даже не заприметил, а бессознательно учуял, как голодный котенок чует колбасу в сумке прохожего. Вот и вертится вокруг, как школьник рядом с другом, у которого есть игровая приставка, – а вдруг даст поиграть? А не поиграть, так хоть посмотреть, прикоснуться к удовольствию, впитать в себя частичку чужого азарта.

Он взял ее ладонь, принялся загибать ее пальцы по одному. Инге безотчетно захотелось отнять у него руку.

– Ты сегодня какая-то особенная. Ты мне так нравишься, что я тебя боюсь, – теперь он принялся целовать ее пальцы.

Когда они расстанутся, его жизнь станет совершенно плоской. Если он, конечно, не найдет себе кого-то другого. Будет бегать за каждой юбкой, как котенок на улице – за всеми прохожими подряд, пока кто-нибудь не подберет его и не заберет в настоящий, объемный мир.

Инга перевела взгляд на открытку с бабочкой, одна сторона – из мягкого бархата, а другая – из простой бумаги. И что в ней такого особенного? Почему Магрин считает, что ее авторша – намного способнее Инги? Прежде чем расставаться с Аликом, надо все выяснить как следует про эту даму.

– Алик, расскажи мне про эту Ванду. Какая она? Сколько ей лет?

– Под сорок, наверное. Обычная стервозная баба, и глуповатая причем, – он пожал плечами. – Считает себя неотразимой. Повсюду таскает за собой пилочку и ногти точит. У нас про нее поговорка ходит: «Как вы жопой ни крутите, все равно не Нефертити».

– У тебя есть ее телефон?

– Просто позвони в офис, тебя соединит секретарь. Так ты мне расскажешь про этот новый чудо-метод психологии?

– Я сама в нем еще толком не разобралась.

– Ну и черт с ним, – его поцелуи поднимались все выше по руке.

Инга собралась с духом, отняла руку и тихо сказала:

– Алик, нам надо расстаться.

Она хотела добавить: «Давай останемся друзьями», – но ничего более идиотского в такой ситуации нельзя было придумать. И дело не в том, что звучит банально, но какие из них друзья? У них даже нет общих интересов.

– Ты это серьезно?

– Да.

Некоторое время он молчал, переваривая услышанное, а потом началось что-то невообразимое. Инга была уверена, что они сейчас тихо и мирно поговорят и расстанутся как нормальные взрослые люди, не связанные ничем, кроме секса. Она никогда бы раньше не подумала, что Алик – всегда такой спокойный, практичный, деловой – способен на подобные страсти. Может быть, это открытка все еще действовала на него?

Он умолял ее на коленях, целовал руки, спрашивал: «Ну почему?»

Он обещал ей развестись и жениться на ней: «Это давно надо было сделать!»

В истерике он заходился кашлем, Инга боялась, что у него прямо сейчас начнется приступ астмы.

Он клялся, что или найдет деньги на оплату долгов ее родителей, или своими рукам задушит кредитора.

Он бегал по комнате и грозился выброситься из окна: «Моя смерть будет на твоей совести!»

Инга молчала. Она с трудом сдерживала отвращение. Ко всему прочему Алик так и не смыл нарисованные усы, только размазал их по щекам и оттого выглядел еще противнее.

Сейчас она заставит его умыться, одеться и выставит вон. Прямо сейчас. Надо только привести его в чувство. Можно на всякий случай спрятать открытку, вылить на него стакан холодной воды, накричать, дать пощечину, в конце концов. Но Инга сидела и молчала, не могла сдвинуться с места.

Сначала ее затопила жалость. Почему он так себя ведет? Унижается, угрожает… Она ни на минуту не допускала мысли, что он ее любит. Любовь Алика – это как айсберг в пустыне, мираж, да и только. Может быть, он понимает, что теряет вместе с Ингой что-то ценное, трепетное внутри себя, что-то, что его хоть самую капельку, но тормошит. А может быть, все гораздо проще, может, его больно бьет по самолюбию сам факт, что его бросает женщина, его, успешного до самых кончиков наманикюренных ногтей, обеспеченного, и вдруг бросает какая-то учительница итальянского.

Но это не важно. Важно, что ему и в самом деле больно.

Инга вдруг ясно поняла, что, если сейчас выкинет его из дома, как бездомного котенка, ее собственная, живая внутренняя радость померкнет. И что теперь от каждого ее выбора, от каждого решения зависит, будет ли эта радость тускнеть и покрываться пылью или засверкает новыми красками.

Она не может его так просто бросить. И вовсе не потому, что он устроил весь этот цирк.

Ей захотелось растормошить его, крикнуть: «Очнись! Тебе нужна не я, тебе нужно встряхнуться, оторваться от плоскости, сделать что-то сумасшедшее!»

Как жаль, что Магрин забрал ту открытку. Она вышла такой сильной, что Инга сама себе удивилась, как если бы собственными руками собрала вертолет. Может быть, сделать для Алика еще одну, такую же? Не получится. Скрап-открытки – работа штучная, они – как состояние души, не повторяются. Что же ей теперь делать с Аликом?

Она стала скрапбукером. И если у нее возникла неразрешимая проблема, у нее теперь есть больше вариантов решения, чем у любого другого. У нее теперь есть новая степень свободы.

Она сделает для него такую открытку, которая заменит ему Ингу. И Алик отпустит ее сам. В его двухмерной жизни снова появится объем, даже если ради этого ему придется пережить немало неприятных минут.

Алик сидел на полу в трусах и рубашке спиной к Инге, вздыхал и вертел в руках бокал из-под вина. Что ж, придется отложить момент расставания.

Первым делом она спрятала подальше открытку с бабочкой.

– Алик. – Ее голос стал вдруг хрипловатым. – Если ты очень хочешь, мы можем повстречаться… еще немножечко.

– Правда? – Он обернулся к ней, и Инге снова стало не по себе от его котеночьего взгляда.

– Правда. – Она села рядом и прислонилась к его плечу. Нельзя выгонять бездомных котят. Когда Инга сделает открытку, они расстанутся легко и спокойно, и в душе у нее сохранится теплая, чистая внутренняя радость. Но все это будет потом, когда она вернет родителей.

– Алик, ты познакомишь меня с Вандой?

– Хоть с папой римским.

С большим трудом и многочисленными обещаниями не бросать его, Инга к поздней ночи наконец-то выставила умытого и одетого Алика за дверь и вздохнула с облегчением.

Теперь ей нужно посоветоваться с кем-то, понять, чем же она лучше, эта другая скрапбукерша. Открытка с бабочкой – сильная штука, но та, которую Инга сделала для Магрина, – ничуть не хуже. Она посмотрела на часы – время двенадцатый час, ехать в родительскую квартиру уже совсем не хочется. Инга взяла трубку телефона, набрала номер, не дождавшись ответа, включила автодозвон. Тетя Марта ответила с третьего звонка.

– Деточка, это ты? Раз уж ты вернулась к себе, может быть, ты заберешь наконец-то свою болтливую птицу? Аллочка Борисовна очень нервничает из-за нее.

– А как там наш гость?

– У него уже получается гораздо лучше. Собрал половину пазла.

– Вот как? Значит, Магрину совсем нельзя верить?! Он ведь обещал мне, что сегодня же разберется с ним.

– Ну, деточка, знаешь… вообще-то он хотел. Он звонил, но я попросила его немного подождать.

– Подождать? Тетя Марта, что вы там еще придумали?

– Да ничего такого. Просто хочу задать нашему гостю несколько интересных вопросов.

– Тетя Марта! Только не убейте его случайно!

– Деточка, я тебе обещаю, что все будет в порядке. Я за ним пригляжу еще немного, а потом лично сдам его с рук на руки Магрину. Я бы с твоего позволения хотела пожить здесь еще. У моих соседей, в самом деле, ремонт.

– Да ну?

– Мои деточки очень пугаются перфоратора. Так ты заберешь своего павлина-мавлина?

– Да, я завтра заеду. Тетя Марта… а труба, ее уже закопали?

– Какая труба?

– Ну, там, под окном.

– А, этот ржавый кошмар. Еще возятся, но я надеюсь, скоро от нее здесь и следов не останется. Ну ладно, пока уже, а то у меня чай остывает.

– Подождите!

– Ну что еще?

– Как можно узнать, какая из двух разных скрап-открыток лучше?

– А что, по-твоему, лучше, «Мона Лиза» Леонардо или «Травиата» Верди?

– Хочешь сказать, несравнимо? Ну хорошо, а тогда как узнать, кто из двух скрапбукеров лучше?

– Деточка, как ты считаешь, кто лучше – Ван Гог или Сальвадор Дали? Не морочь мне голову глупыми вопросами.

– А если сравнить Сальвадора Дали с учеником художественной школы?

– Среди скрапбукеров нет учеников художественной школы. Нельзя быть немножко беременной, ты или скрапбукер, читай Сальвадор Дали, или нет. Все, я пошла чай пить.

– Приятного аппетита.

Инга ощутила внутри внезапную пустоту. Что-то перестало быть таким, как раньше. Минуту назад она наслаждалась мыслью, что придумала, как расстаться с Аликом, как будто только что мир спасла, а теперь что-то изменилось. Словно она только что восседала, как принцесса, на семи матрасах, а теперь ей горошину в самую серединку подложили. Хотя она не особенно-то и надеялась, что тетка, в самом деле, объяснит ей, чем один скрапбукер лучше или хуже другого.

Ладно, будем считать, что насчет долгов и родительской квартиры пока не надо голову ломать. И тут она подпрыгнула, словно горошина выросла прямо у нее под задницей. Вот интересно, что на самом деле нужно было от Инги Артуру Германовичу? Теперь очевидно, что ему нужны были от нее не столько деньги, сколько именно услуги скрапбукера. Почему такая сложная схема – дать родителям денег в долг, дождаться их исчезновения, шантажировать Ингу? Почему бы не пойти сразу же к тому же Магрину или какому-нибудь скрапбукеру и не заплатить ему просто-напросто? Наверное, он хотел сделать что-то, от чего предостерегал Кодекс. Навредить кому-то? Инга вспомнила мерзкие рыжие усы Тараканища, едкий запах одеколона, приторную манеру выражаться. И как он сидел, сгорбившись, перед кучей деталей и составлял пазл, и его дрожащие руки вставляли одну детальку в другую. Чего он хотел от потока? Она закрыла глаза, представила, как дует вдоль пальцев легкий ветерок, играет воздухом, устремляется к рыжему-усатому, окутывает его сверху донизу, проникает внутрь… Инга охнула и скорчилась.

В нем пряталась боль. Пусть ее трудно разглядеть обычным зрением, но стоит посмотреть на него, даже мысленно, сквозь поток, как это сразу становится понятно. Он хотел избавиться от мучившей его боли. Но почему таким способом? Почему он просто не попросил, она ведь поняла бы и, возможно, помогла. Хотя та Инга, с которой он впервые встретился, не только не смогла бы ему помочь, но и не захотела. Из той Инги слезу нельзя было вышибить даже дубинкой.

Ей вдруг стало не по себе. Что с ним, интересно, сделает Магрин? Надо в этом разобраться, каким бы противным ни был Таракан, но, может быть, что-то можно для него сделать? Иначе получится, что к ней обратился человек, которому больно, а она его не просто оттолкнула, а можно сказать, сдала в компетентные органы. Тьфу ты, он же хотел отобрать у нее любимую квартиру, приперся к ней жить, а она его спасать собралась неизвестно от чего! Однако, стоило ей начать думать о том, как бы ему помочь, в глубине просыпалась такая радость, что хотелось подпрыгивать, словно и в самом деле внутри мячик завелся. Кристофоро Коломбо, да у нее так скоро крыша совсем поедет! Нашлась тоже мать Тереза. Надо отвлечься, заняться какими-нибудь делами. Она вскочила, принялась наводить порядок в квартире.

И все-таки, чем та, другая девушка лучшее нее? Посоветоваться бы еще с кем-нибудь, кто понимает во всех этих скрапбукерских делах. Но с кем? Остается только одно – грязный вонючий клоун в ее альбоме. Хорошо, что в этой квартире остались кое-какие материалы, а ножницы и альбом она всегда носит с собой, не расстается ни на минуту.

До двух ночи Инга вырезала, клеила, рисовала, наконец, страница была готова. С десяток секунд у нее кружилась голова, а потом возникла знакомая рожа в шляпе и мрачно спросила:

– Привет, золотая! Где мои конфеты?

Глава X

Холодный белый асфальт под ногами казался мягким. Снег покрывал улицы скользкой клеенкой, пока еще прозрачной, но уже не тающей. Скоро ноябрь, наступает самое унылое время года, когда утром уходишь на работу еще в темноте, а вечером возвращаешься уже в темноте. Ничто на замерзающих серых улицах не радует глаз, только и остается, что разглядывать витрины. От работы до дома, если идти пешком, примерно сорок минут и сорок восемь витрин.

Четыреста восемьдесят три шага нужно сделать, чтобы пройти первый квартал от работы в сторону дома. Но сначала – одиннадцать ступеней, чтобы подняться с цокольного этажа, где находится отдел выпуска, и восемь ступеней, чтобы спуститься с крыльца.

Софья теперь все кругом считала, как козленок из мультфильма. Сколько оборотов ключа нужно сделать, чтобы открыть дверь в кабинет. Сколько мужчин в офисе носят костюмы, а сколько – свитера. Сколько раз за день Олечка открывает книжку, сколько листьев у цветка Ванды, сколько раз в день Фанис произносит «йоханый бабай». Всю ее голову заполнили цифры – десятки, сотни цифр, так много, чтобы не осталось места ни для чего другого.

Она навела в делах идеальный порядок. Расходные материалы учитывались до каждого листа бумаги, до каждого грамма тонера. Заявки на размножение и накладные листы были разложены по папкам. Журналы выдачи велись с маниакальной педантичностью, без прочерков и сокращений. Достоевский не смог бы придраться, если бы захотел. Но Софье было все равно, она перестала остро реагировать на чужое вранье, больше не бежал холод по кончикам пальцев, не подкатывала тошнота к горлу. Она искала новые цифры, чтобы заполнить все без исключения пространство в голове, чтобы ни для одной мысли, ни для одного чувства не осталось даже самого крошечного уголка.

Софья ходила домой пешком. Отец мог бы купить ей машину, но беспокоился, что дочь со своими странностями не справится с вождением.

Она шла домой и считала, сколько витрин в каждом магазине.

За перекрестком две ее самые любимые – на углу цветочный магазин, в одном из окон каждый день выставляют новые композиции, а второе, с корзинками, садовыми украшениями и гномиками, всегда напоминает ей о лете. За цветами – лавка сувениров и антиквариата. Софья мельком глянула в окно и вдруг остановилась, как будто перед ней выросла невидимая стена. Не может быть!

Сквозь стекло мощным водопадом бил поток. Как же так? Она была уверена, что больше никогда не почувствует Меркабур, что забыла, как преломляется в ладонях цветной луч. Откуда эта волшебная, с ума сводящая волна?

Это была кукла.

Чтобы узнать, кто сделал эту куклу, ей не нужно было читать табличку: «Авторская работа художника Дмитрия Лопухина». Она называлась «Офисная фея» – кукла из двух не похожих друг на друга половинок. Левая половинка носила золотое платье, золотой чулок и золотую туфлю с огромной пряжкой, а правая – строгий офисный костюм, узкую юбку, блузку в тонкую полоску, черную лодочку на шпильке и часы. Половину лица покрывал золотой грим, с этой стороны развевались золотистые кудри, а вторую половину, бледную до белизны, украшали только лихорадочное пятно румянца на скуле и половинка очков в черной прямоугольной оправе. С «офисной» стороны темные волосы были гладко зачесаны на затылок. Золотое платье и офисный костюм зигзагом сходились на груди и на животе. Половинки лица соединяла улыбка, совершенно одинаковая с обеих сторон. Слева к золотой груди было приколото ярко-красное сердце, покрытое сплетением золотых нитей. В золотой руке фея сжимала волшебную палочку, а в «офисной» – ежедневник, крошечный, но филигранно выполненный, даже маленькая закладка торчала.

Трогательная фигурка рождала двойственное ощущение: от золотой половинки в груди просыпалось тепло, словно там всходило солнце, а от «офисной» по коже бежал мороз, хотелось поежиться и обнять себя руками. Огонь слева, холод справа – обе половинки излучали мощный поток. Софья бы не удивилась, если бы здесь, перед витриной, начали собираться уличные художники или артисты. Она глаз не могла оторвать от «офисной» феи, как будто смотрела на собственное отражение, только в каком-то другом световом диапазоне, в каком никогда еще не видела себя в зеркале. Поток пробивал не только витрину, но и толстую, прочную скорлупу, которой окружила себя Софья. Уходить не хотелось. Может быть, купить фигурку? И что тогда, фея будет стоять рядом, а Софья – каждую минуту чувствовать все это, вспоминать и… нет, ни за что на свете! Лучше она снова будет считать. Она стремительно пошла прочь, заполняя себя новыми цифрами. Сколько красных машин проехало по улице? Сколько людей идут навстречу в пальто, а сколько в куртках? А сколько до сих пор носят с собой зонтик? Два, три, четыре. Вон та старушка с длинным зонтом и в шляпе похожа на Шапокляк.

В скорлупе, отделявшей ее от мира, наметилась тонкая, едва заметная трещина.

– Тебе два письма пришли, – сообщила ей мать с порога. – Необычные такие, и пахнут. От поклонников, что ли?

– Наверное, какая-нибудь рекламная акция, – пожала плечами Софья, снимая пальто.

Она мельком посмотрела на себя в зеркало – надо же, как будто за несколько дней стала старше лет на пять. «Взгляд руководителя», – назвал бы это папочка. В самом деле, сотрудники отдела теперь выполняли распоряжения Софьи быстро и без лишних вопросов, даже Ванда помалкивала. Отец с каждым днем сиял все ярче, и все чаще можно было увидеть, как он расслабляется в кресле со сборником кроссвордов в руках. Доволен, будто ему подменили дочь на другую, больше подходящую к его стандартам. Вчера он подарил Софье дорогой кожаный ежедневник, почти такой же, какой сжимала в руке «офисная фея».

После ужина она некоторое время сидела в гостиной и смотрела с отцом какую-то передачу, но не различала изображения на экране и не разбирала слов, словно само понятие «телевизор» лежало в каком-то другом измерении. Потом Софья ушла к себе в спальню. Она больше не поднималась в мансарду с тех пор, как выкинула все материалы для скрапбукинга.

На тумбочке лежали конверты. Один – ярко-желтый, другой – черный и очень толстый. Софья села на кровать и взяла оба, по очереди понюхала. Желтый пах сладкими, тяжелыми духами, черный, на ощупь мягкий, – мятной прохладой. Второй от Магрина, можно даже не гадать. Почему он не схватил ее в охапку, как тогда, раньше, не увез куда-нибудь, не растормошил? Почему только звонил, почему вызывал ее своей визиткой? Наверное, хочет попрощаться. Сказать, что не вышло из нее скрапбукера, что это занятие – не для нее. Софья отложила черный конверт и вскрыла желтый. Из него выпал еще один конвертик, поменьше, белого цвета и записка, написанная на плотной желтой бумаге аккуратным почерком с завитушками. Такими буквами только приглашения на свадьбу писать.

«Дорогая Софья! Я знаю, что ты сделала для меня отличную открытку, и что она не попала ко мне не по твоей вине. Я все равно чувствую себя в долгу и хочу тебе помочь. Я сделала открытку, о которой ты просила, и посылаю ее тебе. Удачи! Будь счастлива. Твоя Джума».

Вот так. Все очень просто. Можно сейчас пойти к отцу, сказать ему:

– Посмотри, пожалуйста. Ты случайно не знаешь, кто мог это прислать?

И на следующий день можно будет подать заявление на увольнение, заняться поисками отдельной квартиры, найти работу по душе. Одним легким взмахом волшебной палочки феи. Раз – и все. Но какое это теперь имеет значение?

Она не стала открывать белый конверт с открыткой.

Осталось только попрощаться с Магриным. Что ж, если он так хочет, то попрощаемся. Она вскрыла черный конверт. Что это, открытка или детская поделка? В твердый кусок картона, вырезанного из коробки, был вшит детский мячик. Софья сразу поняла, что это именно мячик, а не просто куча лоскутков. Яркие куски ткани – однотонные и полосатые, в горошек и в цветочек – были пришиты один на другой, а сверху их покрывал хаотичный узор разноцветных нитей. Швы тоже были разные – зигзагообразные и прямые, обметочные и пунктирные. По обе стороны от мячика, словно крылышки, расположились белые цветы, а над ним распростерла крылья синяя птица. Софья поддалась первому желанию и смяла мячик ладонью. В груди стало тепло, она глубоко вздохнула.

Внутри мячика пряталась простая незатейливая радость, как в первых детских воспоминаниях, – когда мама улыбается и целует в макушку, когда из песка получился куличик, когда по травинке ползет зеленая гусеница, когда барахтаешься в реке в надувном круге или мчишься по двору на трехколесном велосипеде, а папа кричит: «Молодец!» Она сидела, мяла открытку и глупо улыбалась, ни о чем не думая. Нет, она не чувствовала потока, даже намека на него. Просто кусок тряпок, который хочется тискать, мять пальцами, сжимать, гладить, как плюшевого медведя. Она так и заснула, положив голову на подушку, не раздеваясь, свернулась калачиком и погрузилась в глубокий, спокойный сон.

Утром, собираясь на работу, она снова несколько минут мяла мячик, а потом положила открытку в сумочку. Ей сразу стало легче, как будто теперь вместе с ней был верный, надежный талисман. Похожее чувство уже возникало у нее раньше, в тот раз, когда она брала с собой на работу свою самую первую открытку с ластиком. Как давно это было! Словно целая жизнь прошла. Тогда, как и сейчас, она не знала, чем поможет ей карточка, но ясно чувствовала: что-то изменится. Открытка с мячиком не была похожа на другие. От нее не кружилась голова, не плыл мир перед глазами, но она работала. Действовала медленно, но верно, как гомеопатическое лекарство.

Протирая сонные глаза, Софья выползла на кухню. Получила тарелку с яичницей и гренками. В любое утро мамины гренки – в меру поджаристые, хрустящие, румяные – можно было отправлять на конкурс «Мистер гренок и мисс гренка мира». Софья еще толком не проснулась, а мама, уже бодрая, подтянутая, энергичная, доставала из кухонного шкафа большую кастрюлю с мукой. Наверное, собирается сделать к обеду или к вечеру пирожки. Поразительно, мама готовит еду по меньшей мере три раза в день, а фартук у нее всегда белоснежный, без единого пятнышка. Если бы Софья взялась жарить пирожки, кухню бы потом не отмыли и десять уборщиц. Она хрустела гренком и смотрела, как мама уверенной рукой месит тесто. И вдруг ей показалось… она перестала жевать. Нет, не может быть! Мама накрыла миску с тестом пленкой и поставила в уголок, возле батареи. Потом вымыла руки, уселась за стол рядом с Софьей и открыла свою писательскую тетрадь.

– Ты чего застыла? Ешь, а то на работу опоздаешь.

Она не знала, чему больше удивляться – тому, что она снова легко чувствует поток, или тому, что видит его в маминых руках. Тем временем наваждение сгинуло. Минуту назад ей казалось, что сквозь мамины ладони струится в тесто поток, так же как он раньше вливался сквозь ее собственные руки в открытку. Но сейчас, когда мама взяла ручку, ее гладкие, ухоженные руки стали обычными.

– Мам, а что ты любишь делать больше всего на свете?

– Заботиться о твоем отце и писать мою книгу, – не задумываясь, ответила та.

Интересно, если бы мама открыла пирожковую или кулинарию, она была бы счастлива? Если бы каждый день в ее руках играл волшебным светом поток, была бы ее жизнь другой?

Сорок минут прогулки, восемь ступеней вверх, одиннадцать ступеней вниз, четыре двери слева и три справа, и она на своем рабочем месте. Лилечка уже здесь, последнее время она приходит на работу первой. Нормоконтролерша вела себя почти так же, как раньше, разве что больше работала. Никто не вспоминал злополучный тренинг, все сделали вид, что ничего не произошло, даже Юра. Не было пересудов в курилках, не шушукались в столовой вечные сплетницы, не переписывались бурно в корпоративном чате молодые сотрудницы. Так в электричке люди вдруг замолкают и начинают увлеченно смотреть в окно или утыкаются в свои книги и журналы, когда по проходу едет инвалид со страшным увечьем, даже если он не просит денег.

Лилечка склонилась над бумагами, ее губы что-то беззвучно шептали, карандаш в руке чуточку подрагивал. Софья опустила руку в сумочку и сжала мячик. Какой чувственный, литературный монолог произнесла тогда Лилечка, обращаясь к Юре. Вот если бы сейчас перед ней лежал не том со строительными расчетами, а любовный роман, увидела бы Софья поток? Если бы всю свою нерастраченную страсть, все оттенки романтического чувства, тончайшие движения влюбленной души Лилечка вкладывала не в бесплотную любовь к прекрасным принцам, а упаковывала бы в строки дамского романа, из разряда тех, какие любит читать Олечка, что тогда? Она была бы сейчас счастлива? Или все равно влюблялась бы, к примеру, в молоденьких редакторов? Или влюблялась бы, но вместо страданий радовалась новому источнику вдохновения?

Тем временем в офис подтягивались другие сотрудники. Фанис скрючился под столом – он не только переобувал ботинки, но и менял носки и заодно протирал ноги влажной салфеткой, стараясь, чтобы никто не заметил. Ванда полировала пилочкой ногти и хмурила брови. Олечка и Валечка уже облачились в рабочие комбинезоны, Олечка подкрашивала ресницы, а Валечка проверяла электронную почту.

Софья улыбнулась и снова впустила пальцы в мячик, мягко и с явным удовольствием, как кошка запускает когти в тугую оболочку любимого хозяйского дивана. «Селекционер» – вот холодное, колючее слово, которое отлично подходит к Ванде. Здорово бы она смотрелась в оранжерее, где рядом с каждым кустиком – подробная табличка, где надо следить за влажностью и освещением, где бы под ее началом копались в земле практикантки в резиновых перчатках. Она бы непременно вывела сорт цветов, способный выжить при любых капризах погоды, назвала бы его «Ванда стрессоустойчивая» и разбила в пух и прах любого, кто посмел бы высказать хоть одно критическое замечание. Софья невольно залюбовалась этой картиной. И снова, как в тот раз, когда на ней были «розовые очки», почувствовала смутную симпатию к Барракуде. Надо будет как-нибудь при случае послать ее в ботанический сад, интересно, как она отреагирует?

Валя уже в который раз разъясняла Олечке, как правильно пользоваться переплетной машинкой. Софья каждый раз поражалась, что в сестре нет ни капли раздражения, хотя у любого другого на ее месте давно кончилось бы терпение – в сотый раз объяснять одно и то же. Она опять сжала мячик и сразу же подумала, что из Валечки получилась бы отличная учительница – строгая, но терпеливая и справедливая. Она бы сумела увлечь детей, ее бы уважали родители. Из таких людей выходят Учителя с большой буквы, ученики их потом вспоминают долгие годы после окончания школы. Вот Валя еще раз показывает Оле, как пользоваться машинкой, и на ее лице ясно читается удовольствие, а Софья слышит отголоски знакомого потока. Если бы все учителя вели уроки вместе с потоком! Дети полюбили бы школу. Вале нет еще и двадцати, не поздно поступить в педагогический институт. Надо будет как-нибудь поговорить с ней, намекнуть, посоветовать.

Хлопнула дверь, вошла знакомая сметчица.

– Фанис, не посмотришь плечо? Вчера работала до девяти, сегодня руку поднять не могу.

Тот вопросительно посмотрел на Софью, без ее ведома последнее время ничего в отделе не делалось.

– Только недолго, – улыбнулась она.

Широкие ладони легли на плечо сотрудницы, и та вскоре вздохнула с облегчением, а Софья потянулась к мячику. Странно, раньше она не замечала, сколько в Фанисе простой, незамысловатой доброты. Да, прямо сказать, он лентяй, и человек не самого далекого ума, и любит схалтурить, и хвастается по поводу и без, но ведь это он кормит котят возле офиса, и он всегда находит деньги для помощи детским домам, и он недавно первым ходил сдавать кровь, когда одному из коллег понадобилась срочная операция. Фанис умеет делать массаж, к нему частенько заглядывают сотрудники из соседних отделов, и он никому не отказывает. Раньше Софью это раздражало, она думала, что это – очередной способ отлынивать от работы. Может, из него получился бы врач или массажист? Но почему тогда в самую первую их встречу ей сразу привиделась корова? Пожалуй, из него бы вышел отличный ветеринар. Из тех душевных даже не врачей, а врачевателей, которым необязательно учиться в институте на отлично, потому что они сердцем чувствуют причину болезни и лечат не столько лекарством, сколько искренним вниманием и теплыми ладонями, из которых льется поток. Вот сейчас, когда Фанис мнет плечо, закрыв глаза, когда его пальцы обхватывают шею, в них ведь играет Меркабур! Самый настоящий, что ни на есть.

К горлу подступил комок. Вдруг разом толстая, прочная скорлупа, отделявшая Софью от мира, треснула так, что посыпались вокруг осколки, и в сердце заколола острая боль. В Фанисе звучала родная нота! В этом простом, деревенском парне, который больше всего на свете боится вонючих носков и мечтает о большом телевизоре и путевке в Турцию, играла, переливалась, откликалась на все самое глубокое, внутреннее, искреннее, что только могло быть в Софье, настоящая родная нота. Она с трудом сдержала дикое желание подойти и обнять его. И сказать на ухо: «Фанис, бросайте-ка вы наш отдел, идите лучше на ветеринара учиться. Будете коров лечить и котов». Она не удержалась и хихикнула так, что на нее недоуменно оглянулись сотрудники. Софья не обратила внимания. Наверное, они уже привыкли, что начальница отдела немного странновата.

Она вышла в коридор, сжимая в руке теплый радостный мячик, и чуть не столкнулась с клоуном, даже ойкнула от неожиданности. Нарисованная улыбка, лицо в белой пудре, красный накладной нос и беретка с помпоном – разве ожидаешь увидеть такое в офисном коридоре? Она на всякий случай помотала головой, и видение развеялось – перед ней стоял Альберт Фарисеевич. Кто бы только мог подумать! Его нынешнее место в каком-то смысле не так уж далеко от истинного предназначения. Вот только родная нота вряд ли себя проявит, пока он работает шутом при директоре, а не для зрителей. И скорее всего, для него выбор уже сделан раз и навсегда, не сможет он перешагнуть через себя и радикально сменить профессию. Даже жалко его!

– Здравствуйте. – Она сочувственно улыбнулась ему, а он только кивнул в ответ, чем-то озабоченный.

Софье вдруг стало до чертиков любопытно посмотреть в новом ракурсе на Шалтая-Болтая. Она припомнила подходящий предлог и направилась в кабинет директора. По дороге ее остановил Пчелкин:

– Софья Павловна, ну почему я опять должен учить работать ваших девочек?

– А что опять случилось?

– Вчера в трех коробках тома разложили не по порядку. И на титульной странице первого тома – какое-то пятно. Селедку вы, что ли, едите прямо на документации?

– В следующий раз исправимся, – улыбнулась она, ей не терпелось добраться до Шалтая-Болтая.

– Ну как же вы не понимаете! Проектная документация – это не просто готовый продукт. Это лицо нашей организации! Вот будут в гостях у нашего заказчика коллеги, посмотрят на этот том, и что о нас подумают? Мы должны сделать так, чтобы с нами всегда хотелось работать, чтобы наш продукт был самым лучшим, и чтобы это было видно по первым же страницам. А у вас там пятно.

Послушав Тимофея, хотелось взять в руки флаг и лезть на баррикады, выкрикивая: «Ура нашей проектной организации!» Нет, политик из него не выйдет, он слишком принципиальный. А вот проповедник… такой бы повел паству за собой, церковных прихожан хлебом не корми, дай послушать такого горячего, убежденного товарища, который совершенно точно знает, как всем правильно нужно жить. Софья представила себе Пчелкина с бородой и в рясе и сделала такое лицо в попытке сдержать смех, что он только молча покачал головой, махнул рукой и пошел по своим делам.

Софье повезло – у директора как раз никого не было. Она сидела в кресле для посетителей в его кабинете. Смотрела, как он разговаривает по телефону и улыбается, а свободной рукой подписывает бумаги и делает глазами знак секретарше, чтобы принесла кофе. Она влезла в свою кипу бумаг, помяла мячик. Кем бы он мог стать? Ни одной мысли в голову не приходило. Она мяла его снова и снова, пока Шалтай-Болтай не уставился на нее удивленно. Тогда она убрала руку и улыбнулась ему. Он договаривался с кем-то о встрече, записывал время в календаре, и ей вдруг померещился поток.

Он был на своем собственном, родном, ему предназначенном месте. Вот почему он в офисе улыбается чаще всех. Управлять, организовывать, состыковывать, находить общий язык, разрешать конфликты, ублажать заказчиков и проверяльщиков, быть строгим, но справедливым отцом коллективу, не отказывая себе в удовольствии иметь любимчиков, строить стратегические планы и тактические атаки – все это было его родной стихией. Здесь он был королем собственного королевства, и для него оно было волшебным. Софья улыбнулась, пробормотала: «Зайду как-нибудь в другой раз» – и тихонько вышла. Шалтай-Болтай извинительно развел руками.

До самого вечера Софья ходила по этажам, заглядывала в кабинеты, что-то спрашивала и рассматривала людей с таким любопытством, будто она видела их впервые, и в то же время от того, разглядит она в них что-нибудь или нет, словно зависела вся ее жизнь. И в каждом человеке, пусть на самом глубинном, невидимом слое, находилось то, что под действием поразительного мячика с детской радостью просыпалось и звучало в резонанс с ее внутренней струной. И каждый был ей симпатичен, и сыпались вокруг толстые скорлупки. Если бы могли они мановением волшебной палочки стать реальными, она бы все коридоры засыпала шелухой своих рассыпающихся оболочек.

Стоило Софье перестать каждые десять минут мять руками тряпичный радостный мячик, как офис менял свой цвет. Снова серыми и неприветливыми становились лица, снова возникало ощущение, что на этой офисной планете она – инопланетянка, зеленый человечек с рожками вместо ушей.

Под конец рабочего дня в буфете Софья столкнулась с сотрудником, которого она не знала, но лицо показалось ей смутно знакомым. Где она встречала его раньше – на общем собрании, в столовой, в очереди за ключами на вахте? Нет-нет, где-то в совсем других обстоятельствах. Парень носил дорогой серый костюм в тонкую полоску, белую рубашку и неплохой галстук. На безымянном пальце – обручальное кольцо, на мизинце другое, серебряное, из кармана торчал ежедневник. От него веяло таким холодом, что Софья почувствовала – между ней и этим миром все еще есть преграда. Он отхлебывал кофе и говорил в блестящую черную трубку, похожую на панцирь огромного насекомого:

– Солнышко, у меня много работы. Нет, я не могу забрать Костика. Обещаю, в следующий раз. Я в зоопарк его свожу в выходные, честное слово.

Он опустил телефон, их глаза на мгновение встретились. Усталые, серые глаза и выглаженный костюм – вместе они идеально вписывались в офисные стены. Софья сразу вспомнила, где видела его раньше. Это он требовал бант, когда она заворачивала игрушечную машинку и представляла себе хохочущего карапуза. И сразу же поднялась внутри горячая волна, и она почувствовала ответное тепло, как если бы их вдруг соединил невидимый инфракрасный луч.

– Ваш сын, наверное, очень любит игрушечные машинки? – спросила она.

Парень молча кивнул, поправил галстук.

– Купите ему сегодня еще одну.

Он нахмурился, будто хотел сказать: «Не ваше дело», – но потом передумал, словно тоже почувствовал связывающий их лучик, и произнес:

– Да, пожалуй, куплю.

Вокруг Софьи треснула и рассыпалась в прах еще одна, очередная оболочка, ей померещился хруст. Сотрудники офиса, закованные в костюмы, как в панцирь, задушенные галстуками, носящие бледные, будто инеем покрытые лица, и покупатели в отделе упаковки – те, кто смущенно улыбается, кто несет с собой искренние и теплые чувства, чтобы запаковать их в синие банты и розовую бумагу, – это одни и те же люди.

Это сам офис – невидимый дирижер послушного оркестра – заставляет их играть фальшивую, вымученную ноту. Они злятся и срываются друг на друге, они иногда ненавидят себя и всех вокруг, мир становится для них враждебным и чужим, как недавно для Софьи, и они верят, что за свое существование нужно все время бороться. А все потому, что они себя не слышат. Их заглушает махина отлаженного, хромированного офисного колеса, ни на мгновение не дает им побыть в тишине, чтобы вдруг случайно они не посмели выбиться из общего стройного хора. Некоторые из них играют чужую мелодию так долго, что уже никогда не услышат тихий голос собственного сердца. Его звучание искажается, и тогда кажется, что бравурный деловой марш – и есть истинная родная нота, а значит, нет в мире внутренней радости, а есть только холод и одиночество. И чтобы не было мучительно пусто от того, что нет с миром настоящего резонанса, хитрая офисная машина подменяет его фальшивым мажорным вальсом – командообразованием и корпоративными вечеринками. Тогда каждый на мгновение чувствует себя частью чего-то целого и важного, но уже в следующий миг остро ощущает внутри пустоту и тут же стремится заглушить ее бутылкой водки или телевизионным сериалом. От этих мыслей у Софьи сводило скулы и подступал комок к горлу.

Забыть голос своего сердца, испытать однажды, каково это – когда весь мир входит в резонанс с твоей внутренней стрункой, когда все вокруг откликается и поет вместе с тобой, и забыть настоящую сладость жизни, какую не заменит никакой на свете торт, – что может быть страшнее?

Сколько их – потерявшихся, марширующих, напевающих себе под нос все подряд или навсегда замолчавших в бесплодной попытке услышать свою родную ноту?

На Софью вдруг накатилась такая черная волна, что она судорожно сжала в руке тряпичный мячик, чуть не порвала открытку. Сжала и сказала сама себе:

«Больше всего на свете я люблю делать открытки».

Она представила, как берет в руки ножницы, и льется по рукам, преломляется, как луч солнца сквозь цветное стекло, волшебный поток… и тогда весь мир становится ею, и она становится всем миром. Вот он – момент, ради которого стоит не просто жить – совершать безумства.

Софья ушла с работы в половине шестого, еще до конца рабочего дня. Дома отказалась от ужина, только прихватила, не удержалась, два пирожка прямо из сковородки, и бегом поднялась в мансарду. Отец посмотрел на нее обеспокоенно, мама руку на лоб положила – уж не заболела ли?

– Хочу дома поработать, папа, – пробормотала она, но он, кажется, не поверил.

Стол был пуст, как взлетное поле аэродрома. Какая же она дура, она все выкинула! Ничего страшного, сейчас она что-нибудь придумает. На стол полетели конверты от старых пластинок, журналы, конфеты (пригодятся фантики), она достала из ящика старые карандаши, офисный клей, а где же ножницы? Она нашла их под столом.

Софья подняла ножницы бережно, как ребенок берет в руки любимую куклу. Что с ними? Ручки совсем почернели, только бабочки выделялись теперь еще сильнее крошечными светлячками.

Сейчас бы увидеться с Надеждой Петровной, рассказать ей все, поделиться – только она ее сможет понять. Софья принялась вырезать нарисованную радугу из конверта от пластинки. Она перебирала карандаши, вырезала картинки из журналов, рисовала и клеила, но ничего не получалось. Не возвращался в руки поток, не бежал больше по пальцам, мертвыми оставались горы вырезок и картонные листы. Через два часа у нее руку сводило судорогой от ножниц, но она все никак не решилась их выпустить.

Неужели Меркабур отвернулся от нее? Не простил предательства, поверил, что она на самом деле хотела его забыть?

В отчаянии Софья взяла с полки альбом. Она прикладывала к щекам страницы с белыми колоннами, водила по ним пальцами, вдыхала запах красок и клея, обнимала альбом и прижимала к себе, но он не отзывался.

Она больше не скрапбукер, и у нее нет больше хранителей?

Неужели она теперь всего лишь инструмент офисного оркестра? Она уронила голову на руки и по-детски шумно, навзрыд расплакалась.

* * *

– У меня не получилось найти вашу дочь, – тихо сказала Софья.

Огромная луна смотрела на нее круглым глазом, протягивала, как длинную руку, дорожку света по гладкой поверхности спокойного моря.

Софья только что вытерла слезы облегчения и крепко обняла Надежду Петровну. Как все-таки хорошо с ней рядом!

– Что с тобой случилось? Я уже почти совсем перестала тебя чувствовать, мы боялись, что скоро нам придется переехать в другой альбом, – озабоченно спросила та.

– Я и сама думала, что я больше не скрапбукер, – на глаза снова навернулись слезы. – Если бы не ваша открытка с каруселью. Она удивительная. Это ведь не просто компас, если повернуть круг ножницами против его нормального хода, так, чтобы ракета оказалась в море…

– Да, – улыбнулась Надежда Петровна. – Моя карусель – особенная, больше ни у кого такой нет. У нее есть и другие секреты.

Они сидели все на той же скамейке, аллею позади них освещали фонари, и, несмотря на глухую ночь, откуда-то по-прежнему доносилась мелодия карусели-шарманки. Фигуру Надежды Петровны окружало ровное золотистое сияние, как у святых на иконах.

– Вы светитесь почти целиком, – прошептала Софья.

– Меня забирает Меркабур, – она грустно улыбнулась.

– Я вас больше не увижу? – испуганно спросила Софья.

– Увидишь. Просто скоро я потеряю последнюю возможность когда-нибудь вернуться. Но не будем об этом. Что с тобой приключилось?

Софья рассказала обо всем, что произошло во время тренинга, только не сказала, зачем сделала ту открытку, чтобы они не почувствовали себя виноватыми. Вместо этого она попыталась описать все свои ощущения – коллектив против Лилечки, и как давили на нее с двух сторон чужая боль и ненависть, словно по ней проехались два танка подряд.

– Бедная девочка. – Надежда Петровна обняла ее еще раз. – Дело ведь не в скрапбукинге и не в Меркабуре. Ты умеешь чувствовать чужие эмоции, как свои собственные, я поняла это еще тогда, когда увидела тебя маленькой девочкой. Ты умеешь сопереживать. Это очень важная способность для скрапбукера, она усиливается по мере общения с Меркабуром, но ты ведь чувствовала это и раньше, не так ли?

– Мои чувства – это одно! Но что значит – дело не в скрапбукинге?! Ведь если бы не открытка, ничего бы этого не было!

– Открытка в данном случае – всего лишь катализатор. Все это было и раньше, и страдания влюбленной женщины, и тихие насмешки коллектива – ты же не думаешь, что никто не замечал ее увлечения?

– Но она не мучилась раньше до такой степени! Они же все, все не просто смеялись – они тыкали в нее пальцами, они ее унижали, все вместе, одновременно, как сапогами по больному месту, и ни капельки сочувствия! Даже от того человека, в которого она так влюблена. Если бы директор дал им в руки камни, они бы ее забили до смерти. Они же не подростки, не дети, взрослые люди, а ведут себя как… не знаю кто.

– Скрапбукер всегда ходит как по лезвию бритвы, я тебе уже говорила. Привыкай к тому, что из-за открыток будут обостряться конфликты, взрываться эмоции, что любая вялотекущая проблема может превратиться в такую, которую нужно решать немедленно. Сильная открытка – это и катализатор, и эпицентр землетрясения сразу. Место взрыва, последняя капля, точка, в которой внезапно сходятся все линии.

– Почему все так сложно? Я думала, это будет легко, как будто я – волшебная фея, и в руках у меня волшебная палочка.

– Никто не обещал, что это будет просто, – вздохнула Надежда Петровна. – Все это не так страшно, как кажется. Ты привыкнешь. Главное – нужно держать баланс, крепко стоять на ногах. У тебя должна быть зацепка в реальном мире – что-то, чего не хочется бросать ни за что на свете, и зацепка в Меркабуре – то же самое, что-то, ради чего ты готова быть кратером извергающегося вулкана, не только что эпицентром землетрясения.

– Мне кажется, меня совсем ничто не держит ни в том, ни в другом мире, – покачала головой Софья. – Может быть, мне и вправду заключить контракт?

Надежда Петровна резко замотала головой, как будто хотела сказать так много и сразу, что не могла все это выразить словами.

– Подумай хорошенько, если у тебя нет зацепок, тогда как же ты ухитрялась держаться до сих пор?

– Меня каждый раз спасает Магрин. Хотя вы и полагаете, что его следует остерегаться, но без него я бы уже давно потеряла связь с одним из миров.

Софья рассказала про открытку с тряпичным шариком, сотканным из детской радости. Надежда Петровна все время переглядывалась с мужем, пока слушала эту историю, потом спросила:

– Он не написал, кто автор этой открытки с мячиком? – Софье показалось, или ее голос чуть заметно напрягся?

– Нет. Я не знаю.

Надежда Петровна погрузилась в свои мысли, перебирая в руках носовой платок, которым недавно вытирала Софье слезы.

– Так странно, – задумалась Софья. – Почему тогда, в розовых очках, люди казались мне не такими, как под действием этого мячика? В тот раз, в розовых очках, мне представлялось, что наш инженер – повар и делает пиццу, а теперь я подумала, что из него бы вышел отличный ветеринар.

– А ты что больше любишь, собак и кошек или пиццу?

– К домашним животным я как-то равнодушна, а вот пиццу, если вегетарианскую, то очень люблю, – призналась Софья.

– Я думаю, открытка Магрина дала тебе прикоснуться к чему-то сокровенному в других людях. Нужно было что-то совершенно настоящее, глубокое, искреннее, что тронуло бы тебя настолько сильно, чтобы ты захотела вернуться в Меркабур.

– А очки?

– Это же «розовые очки»! Само их название говорит о том, что видишь мир в искаженно-радостном свете. Любишь пиццу? Твой подчиненный превращается в повара. Нравится балет? Девушка из твоего отдела начинает танцевать. Как пришло в голову сделать тебе такую открытку?

– Так, – Софья пожала плечами. – Настроение было плохое.

– Если бы это был заказ, я бы решила, что кто-то нарочно дал его тебе, в надежде, что ты останешься в Меркабуре, – задумалась Надежда Петровна.

Софья вздрогнула, но ничего не ответила. Потом подумала и сказала:

– Меня бы все равно утащило, раз меня ничто не держит. Не эта открытка, так другая. Если бы не Магрин…

– А как он с тобой работает? – поинтересовалась ее собеседница.

– Когда меня утягивало в Меркабур, Магрин на меня… просто физически воздействовал.

Надежда Петровна с любопытством глянула на нее, но ничего не сказала. Лунная дорожка и фонари играли тенями, и выражение ее лица трудно было разобрать. Софья вздохнула и продолжила:

– А когда я захотела избавиться от Меркабура, Магрин прислал мне открытку с мячиком. Как ни крути, выходит, он меня спас. И наверное, он прав, что мне сейчас без контракта никак нельзя. Или лучше забыть совсем про Меркабур.

– Ты ведь мне не поверишь, если я просто скажу тебе: «Не подписывай»?

Софья покачала головой.

– У нас сегодня еще есть время, – Надежда Петровна посмотрела по сторонам. – Я расскажу тебе кое-что, о чем я не рассказывала никому, кроме Кеши.

Иннокентий Семенович поправил очки, грустно улыбнулся и произнес:

– Один несу тяжкий груз ее признаний.

Лунная дорожка играла на тихих волнах, дул чуть заметный теплый ветерок, принося знакомую мелодию, погода не собиралась портиться, как в их прошлые встречи.

– Когда я была в твоем возрасте, я подписала подобный контракт.

– С Магриным? – удивилась Софья. – Сколько же ему лет?

– С его отцом, Евгением. Он передал Эмилю свое дело по наследству. Я была молода, а в советские времена таким, как Магрин, легче было манипулировать нами, скрапбукерами. Даже джинсы тогда были пределом мечтаний, а он мог достать все что угодно. Это сейчас в жизни помимо скрапа столько возможностей, что не каждый соглашается, а тогда редко кто отказывался от контракта и всех связанных с ним привилегий. Поначалу все шло просто замечательно. Я получала конверты с заказами и такие же конверты отдавала ему обратно, с готовыми открытками. Открытки раньше было делать гораздо интереснее, чем сейчас. Не было всех этих готовых наборов, фигурных ножниц, штампов, украшений, ленточек, и чего только мы не придумывали! Чтобы сделать красивый отпечаток, использовали вместо штампа кочерыжку от капусты, например, макали ее в краски или чернила. Часто пользовались обертками от шоколада, вырезали картинки из обычных открыток, в ход шли популярные тогда карманные календарики, марки, новогодние гирлянды. Массу интересных деталей можно было добыть из старых школьных учебников. А достать пачку бархатной бумаги – уже счастье, – она мечтательно улыбнулась.

– Я тоже делаю открытки из чего попало. Даже из коробок от обуви, правда, моя мама покупает обувь таких фирм, какие немало платят дизайнерам за коробки, – вставила Софья.

– Потом родилась дочь, – продолжала Надежда Петровна. – С ней было много хлопот, я перешла на минимум заказов. Но отказаться совсем нельзя даже во время декрета, по контракту скрапбукер обязан выполнять не меньше двух заказов в месяц. Однажды на улице ко мне подошла женщина, очень худая, нервная, в темных очках. Она была вся такая несчастная, какая-то замученная, рядом стоять и то было больно. Женщина сунула мне под нос открытку, одну из моих старых работ, с признанием в любви, и сказала: «Я нашла тебя. Это все из-за тебя!» Оказалось, она вышла замуж за нелюбимого человека. Он ухаживал за ней несколько месяцев, и она каждый раз ему отказывала. Потом он пришел к ней с моей открыткой, и тогда она решила, что тоже его любит, и согласилась выйти за него замуж. Свадьбу сыграли очень быстро, уже через месяц она поняла, что это была ошибка, но оказалось слишком поздно. Во-первых, у нее были очень консервативные родители, и они не приняли бы ее обратно, во-вторых, она уже ждала ребенка. А потом он начал ее изводить ревностью. Сначала просто упреками, потом стал избивать. Она тогда сняла очки, и я увидела синяк у нее под глазом. Я никогда не забуду ее лица. И ее состояние… только краешком сознания к нему прикоснуться – вечный страх, за себя, за ребенка, некуда спрятаться, некуда бежать – мне чуть не стало плохо прямо на улице.

– Неужели можно сделать такую открытку, чтобы насильно влюбить кого-то в себя до такой степени, чтобы женщина согласилась выйти замуж за нелюбимого человека?

– Я до сих пор не знаю, было ли все дело в моей открытке или нет, – покачала головой Надежда Петровна. – Обычно открытка перестает действовать, стоит только убрать ее с глаз подальше. Но если она, например, повесила ее на стенку возле кровати и любовалась ею каждый день… а она могла так сделать, если в первый момент открытка ей понравилась. Тогда я не думала об осторожности, выполняла каждый заказ так, чтобы он как можно лучше соответствовал пожеланиям клиента. Потом я старалась придумать какую-нибудь защиту, что-то вроде предохранителя. Но хуже всего было не это.

– Что же может быть хуже?

– Она на коленях умоляла меня сделать другую открытку. Такую, чтобы он добровольно согласился на развод – разменять жилплощадь, платить алименты, и самое главное – чтобы оставил их с ребенком в покое. А я ничем не могла помочь.

– А что будет, если нарушить условия контракта?

– Смотря какие условия. Я попыталась выяснить, какие решения обычно принимает комиссия в похожих случаях, Сделать открытку, которая противоречит желаниям клиента… Довольно серьезное нарушение. Несколько месяцев в Меркабуре и крупный денежный штраф. А дочь была тогда совсем еще крохой, я не могла ее оставить, кормила грудью.

– Вы могли отправить ту женщину к Магрину. Вы могли заказать для нее открытку, вам ведь полагались бонусные открытки по контракту?

– Открытка тогда стоила или очень больших денег, или серьезных услуг. Ей нечего было предложить Магрину. Из свободных скрапбукеров, не на контракте, я знала только Марту, но она уже не делала тогда открыток. Бонусные открытки можно заказывать только для себя или членов своей семьи. И я ничем не могла помочь. Советовала ей пойти в милицию и подать на него заявление, развестись через суд, уехать в другой город, найти психолога, обещала помочь деньгами. Она не взяла у меня ни копейки, только сказала напоследок: «Ведьма! Таких, как ты, надо сжигать на костре». Сказать, что я была шокирована, – ничего не сказать. До того момента я была уверена, что делаю хорошее, доброе дело, помогаю людям. И только тогда я поняла, в какой ловушке оказалась. Я не могла ни бросить Меркабур совсем, ни уйти в него навсегда – контракт крепко держал мой баланс. А на руках у меня была еще и маленькая дочь. С тех пор я начала потихоньку собирать сведения о заказчиках. Это было трудно, Магрин тщательно скрывал все, связанное с клиентами. Но со временем я отыскала нужные ходы, научилась находить получателей открыток. Когда я обнаружила, что многим людям мои работы помогали изменить свою жизнь к лучшему, мне стало гораздо легче. В моей квартире есть два альбома – белый альбом и черный альбом. В белом альбоме я сохраняла информацию о тех, кому мои открытки помогли, чью жизнь они сделали лучше, или о тех, для кого они оказались лишь мимолетной шуткой. Черный альбом я начала с записи о той несчастной женщине. Я решила, что, когда моя дочь станет взрослой и самостоятельной, я выберу из своего черного альбома тех, кто пострадал больше всего, и попробую им помочь – сделаю для них хорошие открытки и приму то наказание, какое определит комиссия. После этого я хотела расторгнуть договор…

– Тогда вам пришлось бы отказаться от ножниц.

– Да, я надеялась, что смогу это сделать. Дочь выросла, она живет отдельно, но я до сих пор не готова. Скрапбукинг слишком много значит для меня, и дело даже не в деньгах. Иногда я думала, что мне легче будет остаться в Меркабуре, чем больше никогда не брать в руки ножницы. Наверное, я понимала это с самого начала, потому что пообещала себе, что моя дочь ни за что не станет скрапбукером. Я не хотела для нее такой жизни, как моя. Поэтому я никогда не занималась скрапом дома. Организация купила мне квартиру-мастерскую, где ты уже побывала. Дочь думала, что я работаю бухгалтером, каждое утро я уходила в ту квартиру, как на работу.

– Она до сих пор совсем ничего не знает?

– Может быть, теперь, когда мы пропали, она о чем-то догадывается? Однажды, когда она была совсем маленькой, она сделала что-то очень похожее на открытку. Хулиганы во дворе дразнили очкарика, и она устроила так, что у них всех «выросли» нарисованные усы, и целую неделю их ничем нельзя было отмыть. Не знаю, помнит ли она этот случай. Магрин, конечно, узнал об этом. Он знает обо всем, что творится в Меркабуре. Он дал мне ножницы для нее. Я отказалась отдавать их дочке, контракт не обязывает это делать. Он ответил, что раз ножницы у меня в руках, то я должна отдать их кому угодно, у кого есть дар. Тогда я нашла тебя.

Софья молчала. Плеск волн стал громче, он заглушал мелодию карусели, половинка луны спряталась за облаком, ехидно подмигивала с неба.

– Софья. – Надежда Петровна взяла ее за руку. – Прости меня. Пойми, я была молодая, я не все понимала. Если у тебя есть дар, рано или поздно ты получишь в руки ножницы. И рано или поздно такие как Магрин находят тебя. Теперь я знаю, потому что чувствую, что моя дочь тоже стала скрапбукером. Здесь, в Меркабуре, чувства так обостряются… как будто с той стороны, в реальном мире, кто-то набивает точки и тире на телеграфе, а я получаю их здесь, но могу расшифровать только половину. Ты не держишь на меня обиду?

– Я не знаю, – покачала головой Софья. – Если бы вы спросили меня тогда, когда я делала свои первые открытки, я бы вас благодарила. Потом, после той истории во «Дворце связи», а особенно после случая с тренингом, я бы вас возненавидела. Но теперь я не знаю. Наверное, это просто жизнь, вы правы, рано или поздно происходит то, что должно произойти.

– Софья… Мне кажется, открытку с мячиком сделала для тебя моя дочь. Мне так подсказывает интуиция. И она сейчас тоже на грани, и тоже мечется, не понимает, что ей делать с даром, как все начинающие скрапбукеры. Я сделала все неправильно. Не нужно было защищать ее от этого. Я должна быть сейчас рядом с ней, помочь ей разобраться во всем, но я отказалась, отдала ножницы тебе – и вот я теперь рядом с тобой. И ты для меня теперь – тоже как дочь.

Софья молчала. Море снова стало гладким, она разглядывала лунную дорожку и гальку у себя под ногами. В глазах у Надежды Петровны стояли слезы. А может быть, это свет фонарей так падал на лицо. Софья чувствовала – надо сказать что-то важное, что говорят только самым близким людям, которым прощают все на свете. Но вместо этого она спросила:

– Как вы оказались в Меркабуре? Почему контракт не защитил вас?

– Идея с альбомами, которые я тщательно вела много лет, оказалась глупостью. Когда я поняла, в чем дело, я не знала, как мне быть дальше. Между белым и черным альбомом тоже всегда сохранялся баланс. В них было всегда одинаковое количество записей. Поначалу мне так не казалось, но потом я поняла, что делаю некоторые записи неправильно. Например, человека выгнали с работы, я его записываю в черный альбом, а он нашел себе другую, еще лучше. Или как с той женщиной – она ведь вышла замуж, свадьба – это счастливое событие, а вон как все вышло. Приходилось отслеживать судьбу клиентов месяцами, годами, прежде чем я поняла, что между черным и белым альбомом держится баланс.

– Так, может быть, контракт не так уж плох? – спросила Софья, все еще разглядывая круглую гальку у себя под ногами. – Вы же сами сказали – открытка работает катализатором. Может быть, все эти события рано или поздно все равно случились бы с адресатами открыток?

– Да, я думала и об этом тоже. Пока не столкнулась с одной очень особенной открыткой. Ее получателем был мальчик, совсем юный, ему было двенадцать лет – немного моложе твоего знакомого Семена. Для него был заказ на открытку-приключение, ко дню рождения. Это такая штуковина, вроде компьютерной игры, в которой принимаешь участие. Например, можно побыть суперменом или полетать на драконе. Только эта игра очень короткая, потому что в Меркабуре нельзя бывать слишком долго, но зато весьма и весьма реалистичная.

«Да уж», – подумала Софья. Трудно было поверить, что мир вокруг – ненастоящий. Запах моря пьянил голову, а при такой луне – только в любви признаваться.

– Потом мальчик пропал без вести. Его родители сходили с ума, он был единственным ребенком, причем поздним, они его боготворили. Я представилась учительницей мальчика и пришла к его родителям, выразить сочувствие. Увидела у него на столе открытку и обнаружила, что ее немного подправили. Самую малость. Вместо пяти минут приключения – бесконечный цикл в образе человека-паука. И я даже не могла рассказать его родителям, что прямо перед ними – вход в мир, где сейчас находится их мальчик! Правда, запертый вход – на открытку поставили защиту, чтобы никто не мог уйти вслед за ним. Такая нелепость! Я до сих пор не понимаю, как я сразу не догадалась, что он – тоже скрапбукер, причем очень талантливый. Но почему моя открытка сработала именно так, если она должна была выбрасывать обратно ровно через пять минут?

– И почему же?

– Я пошла к Магрину. Он сказал, что мальчик подписал контракт и совершил какой-то серьезный проступок. Так я узнала, каким способом наказывают тех, кто нарушил условия контракта: одних скрапбукеров – руками других. Я спросила, как долго мальчик будет там оставаться. Магрин сказал, что до особого решения комиссии, и потребовал, чтобы я не вмешивалась не в свое дело и забыла про этот случай. Я, конечно, не могла забыть. То, что я смогла выяснить об «особых решениях комиссии», повергло меня в ужас. Чаще всего никаких решений не следовало, люди оставались в Меркабуре навсегда. Он же был совсем пацан, наверное, влюбился в девчонку или хотел получить хорошую оценку, да мало ли соблазнов у ребенка! Но Магрин ни для кого не делает исключений. Он говорит: такие правила, и все тут.

Улыбчивые морщинки у глаз Надежды Петровны погрустнели, она махнула рукой, потом вытерла одинокую слезинку со щеки.

– Но ведь этот мальчик был несовершеннолетним! – возмутилась Софья. – Как он мог что-то подписать сам?

– Контракт подписывается в Меркабуре. Государственные законы здесь не действуют. Я стала искать способ вернуть его оттуда. Много времени проводила в библиотеках, перерыла весь Интернет, разговаривала с очень многими людьми, изучила полную версию Кодекса вдоль и поперек. Один человек мне сказал, что в Ницце, в городском музее хранится уникальная старинная открытка, которая может мне помочь. Мы приехали в Ниццу, и я нашла ее – старую желтую карточку с бумажной дверью. Я заказала у знакомой открытку для смотрителя музея, и карточка оказалась у нас. В самом деле, открытка – уникальная. Можно открыть дверь и попасть в любой из миров Меркабура, главное, правильно настроиться. Я нашла мальчика, я обещала помочь ему. Он не хотел разговаривать со мной, обиженный подросток, ненавидящий весь мир, который не дал ему играть по его правилам. Мы провели целую неделю в городских архивах, искали, как воспользоваться открыткой с дверью, чтобы вернуть человека, и, наконец, нашли. Хорошо, что Кеша свободно владеет французским, он мне очень помог. Оказалось, все очень просто. Надо было выбрать яркий, солнечный день, в который совсем не хочется расставаться с этим миром, крепко взять за руку любимого человека, чтобы постоянно чувствовать его живое тепло, и «пройти» в эту дверь. Мы выбрали пляж. Лежали на солнышке, загорали, пили коктейли, Кеша читал любимый журнал. Потом мы взялись за руки, я открыла открытку, нашла мальчишку, схватила его в охапку. Это были очень необычные ощущения, я физически видела границу двух миров. Одна моя рука – там, в Меркабуре, держит упрямого подростка, тащит его наружу, а другая – сжимает Кешину ладонь, и там, снаружи, все залито солнечным светом. Мне так хотелось вернуться к этому свету, я тянула его изо всех сил. Но когда парень до конца поверил в то, что происходит, то дотянулся до Кеши и бросил его внутрь, а сам исчез снаружи. Дверь захлопнулась, мы остались в Меркабуре.

– Вот козел! – Софья не сдержалась.

– Я не обижаюсь на него. Я его прекрасно понимаю. Подростку сидеть в крохотном мирке однообразного, монотонного приключения – это же с ума можно сойти. Да он, наверное, до конца жизни будет ненавидеть комиксы. Слава богу, Меркабур над нами сжалился, наверное, мои способности подействовали, но этот мир – вечная летняя Ницца – не так уж и плох.

Ницца – так вот они где. Интересно, настоящая Ницца – такая же? Луна поменяла цвет от ярко-желтого к бледно-синеватому. Вдали, на горизонте, родилась бледная серая полоска рассвета.

– Софья, тебе пора, – сказала Надежда Петровна.

– Я хочу попробовать, – произнесла Софья и, наконец, посмотрела на своих хранителей. – Где мне сейчас найти эту открытку? Может быть, у меня получится вернуть вас?

– Нет. Лучше даже и не пытайся, – поспешила ответить Надежда Петровна. – Мы уже один раз попробовали, это оказалось слишком рискованно.

– Тогда я хотя бы найду вашу дочь и буду посредником между ней и вами.

Надежда Петровна улыбнулась сквозь слезы, взяла руку Софьи и легонько сжала ее.

– Таких благодарных хранителей ты не найдешь во всем мире, – добавил Иннокентий Семенович, который все это время молчал.

Софья потянулась к Надежде Петровне, хотела ее обнять, но перед глазами все вдруг померкло. Едва она сообразила, что ее выкинуло из альбома, как увидела красное, разъяренное лицо отца.

– Что у тебя с лицом? – кричал он. – Что ты тут делаешь?

Софья понятия не имела, как она выглядит после часа, проведенного в Меркабуре. Но, очевидно, не самым лучшим образом. Почему отец в мансарде? Он же никогда сюда не поднимается?

– Ты выглядишь как наркоманка. Мне сегодня звонила сотрудница из твоего отдела, сказала, ты странно себя ведешь.

«Ванда! Вот стерва», – подумала Софья, но ответить ничего не успела.

– Завтра же поедем к Аркадию Петровичу. А всю эту ерунду, – он показал пальцем на стол. – Я сейчас же заберу.

Софья замерла, не в силах пошевелиться. Надо встать, надо возразить ему, надо убедить его. Вместо этого она со слезами на глазах смотрела, как он сметает со стола в мусорный пакет альбом с хранителями и открытку с каруселью. Вскочить бы сейчас, оттолкнуть его, так, чтобы он упал и ударился посильнее! Но она сидела как прикованная.

– Я все это выкину! Всю эту чепуху!

– Не надо, – Софья не выдержала и взмолилась. – Пожалуйста, не надо выкидывать, я все объясню, в этом нет ничего плохого!

– Не выкидывай, – послышался с лестницы мамин голос. – Лучше возьми с собой, покажешь Аркадию Петровичу, может быть, он что-то посоветует.

– В самом деле, возьму. – В пакет упали ножницы с бронзовыми ручками, Софья с тоской проводила их взглядом. – Завтра в десять будь готова.

Остаток вечера Софья пролежала, скрючившись на полу возле отдушины. Хотя крики отца были прекрасно слышны и так.

– В кои-то веки я думал, что дочь наконец-то стала нормальным человеком! А тут захожу – она держит в руках какую-то картонку и сидит с видом полной дебилки, разве что слюна изо рта не течет! Здоровая девица двадцати с лишним лет, а вырезает какую-то ерунду из бумаги!

Потом послышался грохот, отец выматерился.

– Ну вот, разбил. Это же подарок Бориса Федоровича! А если он в гости придет? Ох, у меня что-то в сердце колет.

«Это он о негритенке», – догадалась Софья.

– Не переживай, – тихо отвечала мама. – Склеим, будет как новый.

– А дочь тоже склеишь? – возмущался отец.

Ночью Софья не спала, она тихо собирала вещи. Кое-что ценное у нее осталось – визитки скрапбукеров, карточка Магрина, открытка с тряпичным мячиком.

Она тихонько спустилась вниз. В гостиной увидела на столе мамину тетрадь, не удержалась, заглянула. Ровным почерком вверху страницы было выведено:

«Не надо бояться помощи психотерапевта. В некоторых случаях без него просто не обойтись».

Софью передернуло. Она прошмыгнула в свою спальню, нашла спортивную сумку, закинула туда кое-какие вещи. С тумбочки упал на пол маленький белый конверт. Сердце подпрыгнуло вверх, как мячик, в ушах зашумело. Это же открытка Джумы для отца!

* * *

– Золотце, ты меня обманываешь. Обещала ведь конфеты принести.

Инга в ужасе зажмурила глаза. Меньше всего ее сейчас волновали обиды клоуна. Интересно, все хранители такие… такие… она даже слов не могла подобрать. Такие долбанутые на голову? Сумасшедшие? Безбашенные?

Сегодня шляпа на клоуне была разноцветная, как будто он обвернул вокруг головы радугу. Это было первое, что успела увидеть Инга перед тем, как зажмурить глаза. Потом она посмотрела вниз, и ей тут же захотелось обратно, в свою уютную квартирку. Но, сколько она ни старалась, вернуться назад у нее не получалось.

– Даже не пытайся, золотце. Ты же в альбоме, тут я хозяин. Не выпущу тебя, пока мне не захочется, – он злобно хихикнул. – Трусиха. Открой глазки-то, родная!

Инга приоткрыла один глаз, охнула и зажмурилась обратно. Ничего себе мирок! Она соорудила вполне симпатичную, классическую для обычного скрапбукинга страничку – зеленая «полянка» с орнаментом из ромашек и васильков. А куда в итоге попала? Выходит, куда клоун хочет, туда и затащит ее, какое бы райское местечко она ни изобразила на странице.

Они раскачивались на огромных качелях в утлой деревянной люльке, вроде аттракциона «Лодочки» в старых советских парках. Качели взлетали вверх под самые облака, причем в нижней точке они всякий раз оказывались в другом месте. Это Инга обнаружила, когда все-таки решилась открыть глаза, крепко вцепившись в ободранную деревянную скамейку обеими руками. Они то приземлялись в пустыне, лицо обдавала жаркая сухая волна, днище шкрябало об песок, то ныряли в тропический лес с риском врезаться в дерево или запутаться в лианах, то спускались в заснеженную тайгу, успевая зачерпнуть пригоршню снега. Температура и влажность сменяли друг друга так же быстро, как пейзажи. В ушах свистел ветер, лицо горело. Интересно, в Меркабуре можно простудиться или обгореть?

– Золотце, ты в компьютерные игры играешь? Много там болячек подцепила?

– Они, знаете ли, не такие реалистичные. – Она уже не удивлялась, что клоун читает ее мысли.

Когда Инга потихоньку привыкла к стремительному взлету под облака и такому же спуску, она почувствовала, как в нее вливается знакомое остро-сладкое удовольствие – вкус полета пополам с адреналином. Радость внутри отозвалась, затрепыхалась, словно росли в животе крылья и щекотали изнутри. Только в самой верхней точке, когда мир внизу становился совсем уж далеким, сердце по-прежнему замирало так, что нестерпимо хотелось исчезнуть из хлипкой лодчонки и оказаться где-нибудь в другом месте.

– Как вас зовут? – спросила Инга.

– О! Ну надо же, она до меня снизошла. С которой встречи? – Клоун скорчил рожу, нарисованная улыбка растянулась в стороны. – Называй меня на «ты», золотце, я теперь тебе ближе папы с мамой.

Инга нахмурилась. Он сделал картинный поклон, ловко удерживая равновесие, и произнес:

– Извини, родная, задел больное место. Зови меня просто – Скраповик.

– А нормального имени у тебя нет?

– Забыл. – Клоун развел руками, и было непонятно, врет он или говорит правду.

– Послушай, Скраповик. – Инга все-таки зажмурилась, когда они едва не врезались в необъятный баобаб посреди саванны. – Как можно узнать, кто из двух скрапбукеров лучше? Или хотя бы, какая из двух открыток лучше?

Она проводила взглядом стадо жирафов, оставшееся внизу.

– Золотая, скрапбукеров не сравнивают по абсолютной величине. Нет таких весов и нет таких килограммов, в которых можно было бы измерить вес скрапбукера.

– А по относительной? – Инга была серьезна, как никогда, и клоун не стал ерничать.

– У каждого есть своя специальность, призвание или вроде того. Как человек с талантом к музыке может быть скрипачом или оперным певцом или дирижером, так и скрапбукеры – один лучше всего делает вдохновлялки, другой – любовные привороты, третий – сказки для детишек, четвертый – карьеристов снабжает, пятый – политиканов.

– А я?

Клоун прищурился, послал ей воздушный поцелуй.

– Золотая моя, солнце моей души, ты даришь радость.

Инга поверила ему сразу и на слово. Он и не думал шутить. Так вот она откуда, треклятая, ничем не вытравимая радость. Значит, это теперь ее скрапбукерское призвание.

– Значит у той, другой, специальность – более нужная Магрину?

– Золотце, ты о чем?

Лодочка снова взлетела под самое небо, солнце беспощадно жарило, по спине ручейком струился пот.

– Слушай, останови эту штуковину, я не могу так разговаривать! – возмутилась Инга, перекрикивая ветер.

Клоун щелкнул пальцами, люлька зависла, накренившись. Инга глянула вниз – ровная гладь океана, редкие барашки волн.

– Можно пониже?

– Капризничаешь, золотая! – Он все же опустил люльку, теперь она болталась над самой водой, вроде судна на воздушной подушке.

Инга с облегчением вздохнула.

– Я хочу подписать контракт с Магриным. В обмен на контракт он вернет родителей, но Магрин говорит, что на этот год у него есть другая кандидатка, и она ему нравится больше.

– Золотце, зачем тебе контракт? С ума сошла? Меньше всего я хотел бы оказаться в альбоме контрактника. – Он картинно надул щеки, отвернулся, съежился калачиком и пробурчал: – Пробовал, не хочу.

– Моя мама работала по контракту?

Он кивнул, не поворачивая головы. Потом обернулся, скорчил рожу и сказал:

– И, как видишь, ее все равно угораздило загреметь в альбом. А мы ведь столько лет с ней рука об руку, почти как родственники. Не одна ты, между прочим, скучаешь.

Бедная мама! Столько лет терпеть эту вонючую зловредную рожу? Теперь, когда ветер перестал бить в лицо, она снова почувствовала запах грязного тела.

Клоун повернулся к Инге, тихонько щелкнул пальцами, небо стремительно окрасил восхитительный закат, достойный самой романтической сцены всех времен и народов.

– Золотце. – На лице его появилось сочувственное выражение, явственно различимое несмотря на грим. – Мне тебя жаль, честное слово. Ты не думала, что есть другой выход?

– Какой?

– Очень просто. Ты находишь альбом, где твои папа и мама – хранители, и уходишь туда. В Меркабур, насовсем. И они всегда будут рядом с тобой, а кому-то очень повезет с такой толпой хранителей.

– Но это же как в тюрьме! – возмутилась Инга.

– Золотце, это у вас там тюрьма! В ваших душных офисах и однокомнатных квартирах. А здесь ты – сама себе хозяйка.

Он взмахнул рукой, люлька помчалась над волнами, и минуту спустя внизу показались пальмы и чудесный пляж с белым песком и тихим прибоем.

– Искупаться не хочешь, родная? Добро пожаловать на райские острова, – он снял шляпу и ловко изобразил реверанс. – Да, скрывать не буду, не каждый хранитель умеет выбирать такой мир в Меркабуре, какой ему нравится. Большинство ограничиваются тем, что изобразил на странице альбома скрапбукер. Но, как видишь, при некотором опыте можно вертеть Меркабуром, как тебе захочется.

Инга вылезла из люльки. Ступить на твердую землю, даже если это был мягкий теплый песок, в который она сразу провалилась по щиколотку, оказалось необыкновенно приятно.

– Ты можешь так у себя в реале? Махнула рукой, и вот ты уже в месте твоей мечты. Никаких тебе долгих часов в самолете, границ, таможни, отпуска один раз в год.

Он щелкнул пальцами, песок под ногами превратился в траву. Инга стояла на цветочной поляне, прямо перед ней высился прекрасный замок, вдали сверкало голубой гладью озеро.

– Но это же все понарошку, это плод твоей фантазии!

– Понарошку, – передразнил клоун и скорчил гримасу. – Сама ты понарошку! Это у вас там всё понарошку – эти ваши телевизоры, Интернет, компьютерные игрушки. А у нас тут все по-настоящему. Это, между прочим, – баварский замок Нойшванштайн, его построил романтический король Людвиг, большой поклонник Вагнера.

– Ты, наверное, много путешествовал в реале.

– Просто я поддерживаю связь с другими хранителями. Нас много, и нам не нужен переводчик, мы чувствуем миры друг друга без слов. Жаль, что больше никто конфет не любит так, как я их люблю.

– Скраповик, – Инга улыбнулась ему мягко, как только могла. – Покажи мне мир, в котором сейчас мои родители.

– Вуаля!

Теперь у нее под ногами оказалась галька. Ветер играл белыми барашками волн, над морем сгустились тучи, небо прорезали зигзаги острых молний. Белые скамейки под навесами украшали берег, по гальке прохаживались жирные чайки. За рядом скамеек вдоль просторной набережной тянулись особняки и отели. «Это же Ницца!» – догадалась Инга. Она только успела открыть рот, как клоун перебил ее:

– Извини, пообщаться с ними здесь нельзя. Ничего не выйдет. Но здесь не так уж и плохо, да? Погода не всегда такая. Видишь эти тучи? Видимо, Надя сегодня не в настроении. А если ты застанешь меня в депрессии, то увидишь всамделишний ад. Здесь все просто, ты безмятежен – и над тобой голубое небо, а перед тобой – райский пляж. Ты меня злишь – тогда получай!

Небо потемнело, стало нестерпимо горячо. Люлька болталась над черным чревом, из которого извергалась раскаленная магма, в нос и в глаза забивались серые хлопья, дышать стало тяжело.

– Вулкан, – прокричала Инга. – Убери нас отсюда! Я тебе верю, тут все – настоящее.

– Вот то-то же. – Он щелкнул пальцами, и они снова очутились на райском пляже.

Инга с облегчением опустила ноги в прохладную морскую воду.

– Правда, я мастерски умею справляться со своими эмоциями? Учись, родная. И забудь про всякие контракты и прочие глупости. Посмотри коллекцию Нади, и ты все поймешь сама. Лучше совсем не быть скрапбукером, чем быть на контракте, это я тебе от всей своей чумазой души говорю. Счастливо, родная!

Клоун снял радужную шляпу, поклонился и вдруг исчез вместе с люлькой.

– Подожди, Скраповик!

Поздно. Ласковые волны под ногами превратились в мягкий коврик. Она сидела за своим столом, за окном все еще было темно. Взгляд упал на перекидной календарь на столе. Первое ноября наступит ровно через неделю.

Меркабур… что держит ее здесь, в этом мире? Алик? Попугай Павлик? Это смешно. С таким же успехом можно сказать, что ее здесь держит любимый сериал или журнал. С другой стороны, она еще так молода! Каково это, влюбиться по-настоящему, выйти замуж, родить ребенка? Хотя Инга не была так уж уверена, что хочет семью и детей, малыши никогда не приводили ее в умиление. Работа? Она ее совсем забросила последнее время. Взяла отпуск за свой счет, передала все пары другому преподавателю, ее ученики тоже наверняка нашли ей замену. Занятия со студентами, экзамены, частные уроки – все это было в прошлой, очень далекой жизни. И сколько она ни перебирала воспоминания о работе, ничего не нашлось в них настолько яркого, чтобы пожалеть о том, что этого никогда больше не будет. Не отзывалась и внутренняя радость на робкую мысль о том, чтобы вернуться на работу. Кажется, она вообще больше не представляла себя на старом месте. Совсем.

Интересно, а жить в Меркабуре постоянно – это похоже на краткий визит в альбом? Или это тот случай, когда не нужно путать туризм с эмиграцией? Как там говорил Магрин, многие уходят в него специально, правда, уже в возрасте, а ей ведь нет и тридцати. И все же – он такой заманчивый, волшебный, а главное, этот параллельный мир и глубинная радость внутри нее связаны, как две стороны одной монеты. Ей теперь без Меркабура совсем никуда. «А у нас тут все по-настоящему», – звучал в голове голос клоуна. Мысли вдруг завертелись в другую сторону. Его последняя фраза, что-то в ней зацепило Ингу, но что?

«Посмотри коллекцию Нади». Вот! Что это значит? Она перерыла всю родительскую квартиру и не нашла никакой коллекции. И потом, где мама выполняла свои заказы? Инга никогда не видела, чтобы дома она занималась чем-то, хотя бы отдаленно похожим на скрап. Неужели на работе? И зачем ей нужно было работать, если за открытки платят столько, сколько никакому бухгалтеру и не снилось? Только из-за статьи за тунеядство в советские времена или для пенсии? Но имея такого покровителя, как Магрин, неужели нельзя было найти место, где она могла бы числиться только формально?

Инга внезапно ясно и отчетливо поняла, что ее мама никогда не работала бухгалтером. Она всегда приходила домой вовремя, не пропускала ни одного праздника, часто говорила, что взяла отгул, у нее никогда не было годовых отчетов, аудиторских проверок и всего прочего, что заставляет нормальных бухгалтеров до глубокой ночи корпеть над сведением дебета с кредитом. Или ее дела были в идеальном порядке, или… куда же она тогда ходила каждый рабочий день? Где-то ведь было у нее рабочее место?

Инга схватила телефон, набрала номер. Долго слушала гудки, дождалась наконец-то сонного голоса:

– Кто бы ты ни был, звонящий, иди-ка ты на хрен…

– Тетя Марта!

– Деточка, ты совсем выжила из ума? Три часа ночи. Я только недавно спать легла, – возмутилась тетка.

– Вы должны немедленно сказать мне, где работала моя мама.

– В бухгалтерии, где же еще. Нашла о чем спросить посреди ночи.

– Тетя Марта! – По всей видимости, интонация у Инги получилась очень выразительная, потому что тетка все-таки ответила:

– У нее есть квартира, однушка, где-то в спальном районе. Она там устроила себе мастерскую. Но я понятия не имею, где это находится! Она мне не говорила. Зуб даю. Спокойной ночи, деточка, оставь в покое свою старую тетку.

– Подождите!

Инга лихорадочно соображала.

– Квитанции! В серванте, в правом среднем ящике лежит подшивка оплаченных квитанций на квартплату.

– Ох, ты меня в Меркабур загонишь или сразу в гроб. Сейчас посмотрю.

Инга прыгала вокруг телефона, держала кулачки, прислушивалась к шуршанию. Ей померещился мужской голос на том конце провода, она замотала головой – откуда ему взяться? Наверное, тетка забыла выключить телевизор.

– Тебе повезло, что сегодня я в добром расположении духа, потому что Филечка сегодня наконец-то покакал. Представляешь, три дня был запор, я уже думала, придется нести к ветеринару.

– Тетя Марта! Я вас умоляю! Я вашему Филечке самолично буду клизму делать, только скажите адрес.

– Ладно, записывай: улица Гагарина, дом пять, квартира двадцать один.

Инга вызвала такси и помчалась в спальный район на другом конце города, не задумавшись, как она попадет внутрь. Если понадобится, взломает замок, выломает дверь или влезет в окно от соседей, но войдет в эту квартиру. В конце концов, по праву наследства это ее законная собственность.

В тусклом свете желтой лампочки ее встретила самая обычная дверь, обшитая дерматином. Такие старые и неприметные двери сейчас трудно отыскать в приличном доме. Хотя и дом этот с грязным, вонючим подъездом на окраине спального района вряд ли можно было назвать приличным. Инга посмотрела себе под ноги. Перед дверью лежал серый замызганный коврик, один его край отогнулся, и под ним что-то блестело. Ключ! С ума сойти, мама в наше-то время держит ключ от квартиры под ковриком! Будет странно, если никто до сих пор не обокрал эту квартиру.

Она вошла, нащупала выключатель, включила свет. Первое, что бросилось в глаза в комнате, – куча мусора на полу и перевернутая урна. Что за странные воры, которые начинают грабеж с мусорного ведра? Наверное, это сама мама что-то выкинула по ошибке, искала и по какой-то причине не успела прибраться. Инга нашла в ванной совок и щетку, сгребла все в мусорный мешок. Надо будет выкинуть на обратном пути.

Обстановка совсем не походила на ее родную квартиру. Все очень просто и функционально, но обои свежие, и мебель современная – похоже, не так давно мама делала здесь ремонт. Стеллажи с материалами привели Ингу в полный восторг. Тут можно магазин открывать, и выбор будет побольше, чем у дяди Саши. На столе лежали обрезки бумаги, какие-то бусины, несколько карандашей, веточки засохшей сирени – похоже, в последний раз мама не успела прибраться.

Как странно. Если бы пару месяцев назад ее привели в эту квартиру, она бы ни за что в жизни не подумала, что эта рабочая студия принадлежит ее матери. Кроме стола и разбросанного мусора, все кругом было на своих местах, ящички и полки в стеллажах заполнены со свойственной маме аккуратностью, но здесь не было ни одной детали, которая говорила бы о хозяйке хоть что-то личное – ни на кухне, ни на столе, ни в ванной. Даже мыло не такое, какое мама любила покупать домой. Инга сидела на диване, разглядывала комнату, размышляла. Почему все-таки мама скрывала от нее такую важную часть своей жизни? Почему она не хотела, чтобы Инга стала скрапбукером? Боялась, что она захочет сразу уйти в тот, другой мир? Выходит, там не так уж и хорошо? Повинуясь внезапному импульсу, Инга поднялась, заглянула в ящик дивана. Там лежали несколько старых простыней, хорошо ей знакомых. Пару лет назад навещала маму, когда та болела гриппом, и знакомая наволочка в рыжий цветочек напомнила ей родное лицо, и сразу же захотелось обнять ее. Инга расплакалась. Ревела и проклинала себя. Это что, она теперь будет плакать по каждому поводу, как маленький ребенок? Или только до тех пор, пока не выплачет все слезы за предыдущие двадцать с лишним лет ее жизни?

Потом она немного успокоилась, сделала себе чай и принялась исследовать содержимое стеллажей. Материалы можно оставить на потом, больше всего ее интересовали папки с документами. Заказы, какие-то списки, но где же та самая коллекция? В самом нижней левой секции она нашла толстую пожелтевшую тетрадь в белой псевдокожаной обложке, какие делали еще в советские времена. Страницы в клеточку хранили вырезки из газет, записи аккуратным маминым почерком и фотографии. В Италии, куда Инга несколько раз ездила на практику, она часто видела в католических храмах уголки, куда в благодарность покровителям прихожане приносили свидетельства радостей своей жизни – свадебную фату невесты, серебряное изображение руки или ноги, ползунки или распашонки. Белая тетрадь напомнила ей именно этот обычай. В ней нашлись фотографии свадеб и младенцев, сообщения о вручении каких-то наград, сложенные вчетверо афиши спектаклей, вырезанные из книг заглавные страницы, статьи из журналов о художниках и поэтах, вырезки со стихами и просто заметки:

«В. защитил кандидатскую диссертацию, получил два патента».

«П. после развода снова женился, у него двое чудесных детишек».

Снизу другой ручкой приписано: «Бывшей жене оставил квартиру, помог устроиться на работу».

Были и бытовые заметки:

«Сосед З. Р. перестал играть на барабане по ночам».

«Р. достал джинсы своей мечты».

«Муж М. научил ее водить машину».

А вот этим достижением Инга бы гордилась, неужели открытка способна и на такое? Это ж не каждому наркологу или психологу подвластно:

«Вл. бросил пить и курить, устроился на работу».

Интересно, какая специализация была у мамы? То есть не была, конечно, а есть! Она забыла спросить у клоуна, а тут столько всего разного, что сразу и не поймешь.

На каждую страницу тетради ее внутренняя радость откликалась взрывной волной. Каждую страничку заполняла родная, теплая, искрящаяся радость. Инга подумала, что любой, кому доставалась мамина открытка, хотя бы на краткий миг прикасался к этой радости. Теперь она там, в Меркабуре, и не может ни для кого сделать ничего хорошего. Разве что для того скрапбукера или скрапбукерши… нет, не может быть, чтобы они были в альбоме какой-то стервозной бабищи.

Инга листала альбом и понимала: ей пока нельзя туда, в тот мир. Теперь каждый выбор в ее жизни или прибавляет в ней внутренней радости, или отнимает ее. И непонятно, что случится с этой радостью в том мире. Надо ли ее хранить глубоко в себе или, наоборот, делить ее с другими, чтобы она росла, чтобы не пропадала? А если она исчезнет совсем, эта радость, сможет ли Инга жить по-прежнему? Да сможет ли она жить вообще? Разве что, если начисто забудет все, что случилось с того момента, когда она открыла студенческий альбом родителей.

Она пролистала белую тетрадь до конца, собиралась уже поставить ее на место, когда обнаружила в дальнем углу полки еще одну тетрадь, такую же, только в черной обложке. Открыла первую страницу, прочитала:

«М. вышла замуж, муж регулярно избивает ее».

Снизу красной ручкой: «Не может справиться с ненавистью ко мне?»

Фотографий и вырезок в черной тетради было мало, только встречались изредка некрологи – крохотные объявления в толстых черных рамках, вырезанные из газет.

«Р. написал прекрасные стихи, их сначала приняли к публикации, потом отказались публиковать, он попал в психбольницу, тяжело заболел».

«С. сделал открытие, но его не поняли, он провалил защиту диссертации».

«Н. сначала добился потрясающего успеха, но потом буквально за год стал алкоголиком».

«С. после увольнения с работы сел писать научную книгу, но не довел работу до конца и внезапно покончил с собой».

И снова снизу приписка красной ручкой: «Его коллега уехал в Англию и опубликовал целый ряд статей в научных журналах. Работе (общей с С.) прочат большое будущее».

Что это? Тоже результат действия открыток? Нет, не может быть! Это какая-то ошибка. Может быть, это неудачи других скрапбукеров? Может, вообще все эти заметки – не об открытках ее мамы, может быть, она просто собирала все известные ей случаи? Инга потрясла головой: не стоит себя обманывать. Заказы поступали от Магрина, выполнять их ее вынуждал контракт. «Не навреди намеренно» – контракт не требует нарушать Кодекс, значит, в открытках не было намеренного вреда. Почему же так вышло у всех этих заказчиков? Случилось ли бы с ними то же самое, если бы они не получили скрап-открытку? Может быть, поэтому мама так не хотела, чтобы Инга стала скрапбукером? Боялась, что открытки дочери, по контракту или без него, тоже будут пробуждать в людях не самые лучшие качества вопреки ее желаниям.

Инга вдруг почувствовала азарт. Как в тот момент, когда она делала шаг в пропасть, когда одним-единственным усилием – не воли даже, а чего-то неведомого, но очень сильного, поднимающегося из глубины души, – заставляла себя прыгать с моста, ходить по горячим углям, выходить на улицы города в золотом костюме, рисовать открытку на глазах у хулиганов. Эта тоненькая ниточка, которая связывает самую ее человеческую суть с настоящим, опасным, реальным миром, где можно упасть в пропасть, где можно открыткой убить человека, а можно нести радость, – эта ниточка и есть то, ради чего стоит жить в этом мире, это ее предназначение. Нет, она не готова променять даже один-единственный шаг в пропасть на океан меркабурского спокойствия и безмятежности.

Ей не нужен мир, которым можно управлять легким движением руки.

Ей нужен риск. Она хочет держать этот баланс сама.

И на ее пути скрапбукера не должно быть ничего, кроме радости.

Но если контракт – единственный способ спасти родителей – то она на это готова. А потом придумает, как его расторгнуть. Загвоздка только в одном – надо отговорить соперницу.

За окном светало. Инга посмотрела на часы – надо привести себя в порядок перед встречей с Вандой. Волна азарта пробрала ее до самых кончиков пальцев, Инга бережно положила на место обе тетради, еще раз оглядела комнату и смахнула набежавшую снова слезу. Вымыла кружку, тщательно вытерла полотенцем, поставила на место. Пусть будет полный порядок.

Закрыв дверь, она некоторое время стояла перед ковриком, потом тяжело вздохнула и сунула под него ключ. Если мама так хотела, пусть так и будет. Вдруг она вернется раньше, чем Инга об этом узнает?

У входа в подъезд Инга едва не столкнулась с худенькой девушкой, которая несла в руках большую спортивную сумку. Что она тут делает в такой ранний час? Наверное, возвращается из другого города, с вокзала или из аэропорта. Лицо, усыпанное веснушками, показалось ей смутно знакомым. Но Инга слишком сосредоточилась на предстоящем разговоре с соперницей – Вандой, чтобы сколько-нибудь долго предаваться воспоминаниям.

* * *

Той ночью, после разговора с отцом, Софья долго сидела в мансарде с маленьким белым конвертом в руках. Доставала открытку, разглядывала. Маленькая белая карточка, меньше стандартной открытки, пахнет тяжелыми сладкими духами. Почти чистая, только в серединке – кроссворд из четырех пересеченных слов. Заполнены только две буквы: «не». Как Джума догадалась, чем можно зацепить отца? Внизу кверху ногами, как это обычно бывает в газетах, написан маленькими буквами ответ на кроссворд, слова складывались в предложение: «Она – не часть твоей жизни». Как все просто у Джумы! И почему она так не нравится Надежде Петровне?

Софья положила открытку с кроссвордом обратно в белый конверт, долго вертела в руках, ощупывала, как слепой – листок с текстом, написанным азбукой Брайля. И никак не могла понять сама себя: почему, ну почему она не хочет отдать ее отцу? Ведь завтра, когда она уйдет, ему наверняка опять станет плохо. Разве эта карточка – не проявление заботы о нем, даже в некотором смысле – способ выразить дочернюю любовь? Тогда в чем же дело? Трудно понять. Чувства притупились. Вокруг нее снова выросла толстая скорлупа, но ей не хотелось плакать, как это бывало раньше после подобных разговоров с отцом. Битый час она смотрела на конверт, пока не поняла, что не сможет его отдать. По крайней мере не сейчас. Ей нужно как следует подумать, причем подальше от отца, без эмоций, без тягостного ощущения скорлупы вокруг, когда она и сама в себе толком не может разобраться.

В первую очередь, она должна вытащить Надежду Петровну с мужем в реальный мир. Это важно, это надо сделать как можно быстрее, или будет слишком поздно. «Меня забирает Меркабур», – так ведь она сказала? Вряд ли Софья сможет найти ту открытку с дверью, тем более что она осталась там, в Ницце. Или она у того мальчика? Куда он вернулся в реальный мир: прямо на пляж или к себе домой? Надо будет поискать в Интернете и в газетах, может быть, за последние несколько месяцев где-то писали о мальчике, который пропал, а потом внезапно нашелся во Франции. А еще надо наведаться в квартиру Надежды Петровны, может быть, там, в ее черном альбоме, найдется адрес этого мальчика или хоть какие-то сведения о нем. Если Софья не сможет быстро найти открытку с дверью, она сделает ее сама. Отыщет способ, расспросит Магрина, других скрапбукеров, пообещает им все что угодно, но сделает такую открытку.

Она положила белый конвертик в сумку. Найти бы сейчас свои ножницы… но дверь в кабинет отца была заперта на ключ, а ключ он держал где-то у себя в спальне. Наверняка проснется, если Софья войдет, будет только хуже. Жалко, что она не умеет открывать замки проволочкой или как там это делают взломщики и трудные подростки. Скоро рассвет, мама встает рано, пора уходить.

Софья тихо открыла входную дверь, аккуратно прикрыла ее за собой, спустилась вниз. Куда ей теперь идти? Меньше всего ей хотелось бы сейчас оказаться в чужом и холодном гостиничном номере. Ответ пришел сам собой. Она поедет в квартиру Надежды Петровны и сразу же начнет искать что-нибудь про мальчика. Ноутбук она взяла с собой, а Интернетом можно пользоваться с мобильного телефона. Внизу она вызвала такси и вскоре уже была возле знакомого дома. Когда она входила в подъезд, чуть не столкнулась с высокой брюнеткой, чуть полноватой, но очень привлекательной – от нее прямо-таки исходил вихрь энергии. Надо же, как рано народ на работу ходит! Впрочем, отсюда далековато добираться до центра. Кстати, она совсем не подумала – отец может найти ее на работе! Хотя какое значение теперь имеет эта работа? И все-таки надо будет на всякий случай позвонить и сказать, что она приболела. Вряд ли Шалтай-Болтай потребует с нее официальный больничный, она ведь дочь самого Пал Палыча. Недельку можно спокойно «поболеть», прежде чем она решит, что делать дальше.

Софья поднялась наверх и застыла перед дверью и ковриком. Как же она не подумала! Интересно, как приподнять этот чертов коврик и достать ключ без ножниц? Она присела, попыталась ковырнуть его пилкой для ногтей, бесполезно – намертво прилип. Вот тебе и на! И что теперь, все-таки гостиница? И никаких ножниц с собой больше нет, даже маникюрных. Хотя разве дело в самих ножницах? Что такое вообще эти ножницы? Посредник между Меркабуром и этим миром, такой же, как ее собственные руки. Она глубоко вдохнула, представила, как льется вдоль пальцев знакомый поток, зажмурилась… и нащупала ключ!

Она вошла в квартиру и с облегчением вздохнула. Как хорошо и спокойно в этой маленькой студии, как в настоящей крепости. Чисто, уютно и дышится как-то по-другому, чем у нее дома, – легче, что ли. Надо же, она и забыла, что в прошлый раз выкинула мусор из корзины. А ей казалось, что она решила прибраться как-нибудь потом. Софья сделала себе чашку кофе, мельком удивилась, что кухонное полотенце – сырое. Конечно, на улице так промозгло, а форточка приоткрыта. Она поежилась, захлопнула форточку, устроилась на диванчике и разложила свое немногочисленное богатство.

Из всего скрапбукерского арсенала у нее остались только визитки, которые были спрятаны между книгами. Альбом, открытка с каруселью и бронзовые ножницы теперь были у отца. Материалы значения не имели, здесь их хватало с избытком, к тому же она смогла бы сделать открытку даже из старой газеты. Софья не спеша тянула кофе из кружки, думала о том, как будет рвать и метать отец, когда узнает, что она ушла и даже не оставила записки, и о том, что напишет мать в своей книге. «Когда ребенок уходит из дома» – будет называться эта глава, и ничего, что ребенку – уже почти двадцать три года. Эти мысли проплывали мимо, как будто она думала не о своих родителях, а смотрела сериал по телевизору. Куда больше ее занимал вопрос, как вытащить хранителей. В глубине души она понимала: дело вовсе не в том, что она равнодушна к своим родителям, это все проклятая скорлупа. Все, что с ними связано, слишком больно, чтобы позволить себе почувствовать это.

За размышлениями Софья не заметила, как наступило утро, хмурое, словно весь город обернули грязной целлофановой пленкой. Она позвонила на работу, предупредила девочек в отделе, потом отпросилась лично у самого Шалтая-Болтая. Теперь бы встать, поискать адрес того пацана, но сил совсем не было. Диванчик окутывал уютной домашней атмосферой, словно она погрузилась в теплое мягкое облако. Если бы у него были руки, он бы сейчас гладил ее по голове и утешал. Она не заметила, как заснула, свернувшись клубочком.

Мобильный телефон разбудил ее уже после обеда. Назойливый писк означал, что пришло новое сообщение. Странно, она же вроде бы отключила звук? Софья протерла глаза, потянулась к телефону, прочла:

«Сегодня в 15.00 возле нашей гостиницы. Эмиль».

Эмиль! Вот кто наверняка знает, где сейчас открытка с дверью. Скажет ли? Она посмотрела на часы – уже третий час, надо срочно вызывать такси. На мобильнике она обнаружила десяток пропущенных звонков от отца и мамы. Значок на экране показывал, что звук отключен. Странно, почему тогда она услышала сообщение Магрина? Никогда не знаешь, какие странности поджидают тебя в реальном мире.

Эмиль снова увез ее за город. Всю дорогу они молчали. Софья раздумывала, рассказать ли ему о том, что она сбежала от родителей, и что ее отец, быть может, сейчас пьет сердечные лекарства, но Магрин снова окружил себя непроницаемой стеной. Так они и ехали, как чужие, – Софья забралась на заднее сиденье и от всего загородилась своей толстой скорлупой, а Эмиль был рядом и как будто бы не рядом.

Машина свернула в коттеджный поселок «Чудо-вилладж» и остановилась возле игрушечного замка. Если бы не соседние солидные дома, можно было подумать, что они въезжают в детский парк развлечений, только с каким-то зловеще-психоделическим оттенком, как фильм «Стена» группы «Пинк Флойд». В уютном дворике стояли диснеевские фигурки – Микки-Маус, Дональд Дак, моряк Папай с банкой шпината, а посерединке – фонтан с Русалочкой, правда, отключенный на зиму.

Магрин позвонил в дверь, и из сказочного домика вышел грузный седой мужчина с тяжелым плохо выбритым лицом и волосатыми ручищами, сразу видно – бизнесмен из разряда «между законом и порядком». От него приятно пахло, спортивный костюм известной марки явно не относился к ассортименту дешевого рынка. Они с Магриным молча пожали друг другу руки, Софью он представлять не стал. Хозяин дома посмотрел на нее так, будто она сидела в очереди к зубному, – со смесью сочувствия и отвращения.

Внутри домик-игрушка делился на две половины. Слева коридор вел в комнаты, насколько могла судить Софья по приоткрытым дверям, с вполне обычным и довольно уютным евроремонтом. Но хозяин повел их в правый коридор, в почти настоящий Диснейленд. Одна сказочная сцена на стенах коридора сменялась другой, пока они не оказались в огромной розовой комнате, наполненной таким холодом, что стыли руки и ноги. Под уютным балдахином посреди горы подушек сидела молодая женщина того возраста, когда уже начинают появляться первые морщинки, но на улице еще обращаются «девушка». Ее наряд – пышное розовое платье с кринолином, крылышки за спиной и прозрачные туфельки с огромными розами – больше подошел бы пятилетней девочке. Она держала в руках длинную розовую палочку.

– Эмильчик! – Она соскочила с кровати, бросилась к Магрину и чмокнула его в щеку, оставив яркий розовый след помады. – Как я тебе рада! Мороженого хочешь?

Он улыбнулся и кивнул. Розовая «фея» махнула своей палочкой, и спустя минуту в комнату вошла девушка в костюме Белоснежки с тремя вазочками на подносе. Все трое уселись за низенький розовый столик. Софью слегка мутило. Она зачерпнула чуть-чуть ложкой – было приторно сладко.

– Как поживает твое королевство?

– Хорошо, только гномы плохо слушаются, и Белоснежка совсем от рук отбилась.

За спиной «феи» трепыхались ажурные крылышки. Софью тошнило все сильнее и сильнее. Она поджала губы, с трудом сдерживая рвотные позывы, ткнула Магрина ногой под столом. Он озабоченно посмотрел на нее и сказал:

– Иди, подыши воздухом.

Она поспешно выбежала во двор. Возле фонтана с Русалочкой ей стало легче. Там, в игрушечном замке, весь мир был вывернут наизнанку. И от этого в голове что-то перепутывалось, сжималось, расправлялось, съезжало с катушек почти так же, как в ледяной клинике Аркадия Петровича, только тут все вдобавок было еще и приторно-сладким.

– Как вы? – К ней подошел хозяин домика.

– Как же вы тут живете? – вырвалось у нее.

– Мы уже привыкли. Держим круглосуточную прислугу, тут в соседнем доме знакомый врач живет. – Он понял ее вопрос по-своему.

– Очень вам сочувствую.

На обратном пути Софья села на переднее сиденье.

– Эмиль, кто это? Что с ней такое? Мне было так плохо.

– Я заметил. Я хотел, чтобы ты почувствовала.

– Зачем? – Софье захотелось его стукнуть.

– Ее зовут Зоя. Много лет назад я предлагал ей заключить контракт.

– Ты что же, мне угрожаешь?

– Вовсе нет. С чего ты решила? Я тебя предупреждаю. Как это делает Кодекс.

– Предупреждаешь о чем?

– Иногда попытка удержать баланс приводит к тому, что человек теряет ориентиры. Он больше не понимает, где находится. Когда Зое было пятнадцать, она сделала для племянницы, которая мечтала побывать в Диснейленде, открытку и решила ее проверить на себе. Теперь она думает, что находится в Меркабуре. Поначалу она бегала кругами по своей комнате и кричала: «Это не она! Я не тут! Я делала не такую открытку!» Она ничего не ела, не пила, никак не могла успокоиться. Пришлось колоть успокоительные, кормить насильно. Ее отец – человек с большими связями. Он нашел меня, но к тому времени уже ничего нельзя было сделать. Я предложил отправить ее насовсем туда, в открытку. Он, конечно, не поверил мне, чуть не убил, думал, что я издеваюсь. Пришлось ему кое-что показать. В конце концов, он все понял, но отказался. Он все еще надеется, что найдется способ привести ее голову в порядок. Чтобы обеспечить ей более-менее приемлемую жизнь, я посоветовал ему сымитировать открытку. Ты еще не все видела. У них там и в самом деле ходят люди в костюмах гномов, видеокамеры следят за волшебной палочкой, и прислуга исполняет простенькие желания. Мать, правда, ее бросила. Бедная девочка не воспринимает людей, если они не в костюмах, просто не замечает, как будто их нет, даже родную мать. Отец с ней встречается, только переодевшись в какого-нибудь диснеевского персонажа.

– Эмиль… но это же ужасно! Как они все там до сих пор не сошли с ума? Та же прислуга.

– Они не чувствуют это так сильно, как ты. Для них это просто странность, прихоть сумасшедшей дочки хозяина. Кто-то смеется, кто-то сочувствует.

– Неужели совсем ничего нельзя сделать?

– Если бы она подписала контракт, была бы сейчас успешной здоровой женщиной. У нее уже была бы семья, дети, свой дом, счастливые родители. А так… все-таки лучший выход для нее – уйти в Меркабур. Когда ее отец больше не сможет за ней ухаживать, я отправлю ее туда.

– И все-таки я не понимаю… как могло такое случиться?

– Сейчас трудно сказать. Меркабур – тонкий мир, он требует чуткого понимания и обращения. У нашей организации огромный опыт, мы находим способы защитить своих скрапбукеров от подобных ситуаций.

– И часто такое бывает?

– Бывает, – он пожал плечами. – Скоро въедем в город. Посидим где-нибудь, поговорим?

Встреча с помешанной Зоей пробила брешь в скорлупе Софьи. Теперь, когда она вдруг со всей ясностью осознала, что сбежала из дома, и отец, должно быть, рвет и мечет, ее начала колотить мелкая, противная дрожь. А может быть, это сказывался краткий визит в приторно-сладкий домик. Магрин за рулем излучал само спокойствие. Прижаться бы к нему сейчас, заразиться его уверенностью, хоть на минуточку почувствовать себя как за каменной стеной.

– Поедем туда, где нет людей, – попросила она.

– На улице холодно, – заметил Магрин.

Софья вдруг первый раз подумала: интересно, у него есть жена, дети? Почему он не пригласит ее к себе? Но не стала спрашивать, просто ответила:

– Мы можем посидеть в машине.

Он свернул на проселочную дорогу, припорошенную снегом, и через некоторое время остановился на краю белого поля. Ветер играл последними редкими листьями, которые вырвались из снежного плена, над полем висели тучи, налитые чернилами.

– Если ты откажешься, я заключу контракт с другим человеком, – он отвернулся.

– Эмиль, – тихонько попросила она. – Эмиль, если я не подпишу этот контракт, мы будем с тобой продолжать встречаться? Или я стану тебе неинтересна?

– Если ты не сойдешь с ума, как Зоя, и не пропадешь в Меркабуре, как Роза, то почему бы и нет? – Он повернулся и хитро сощурился.

Софья никак не могла понять, шутит он, говорит серьезно или издевается. С неба повалил снег, крупными хлопьями, как будто над ними кто-то тряс огромную пуховую подушку, засыпал лобовое стекло так, что поле пропало из вида.

– Ты не подпишешь? – сказал он почти утвердительно.

– Я не знаю. Я могу подумать еще?

– У тебя есть неделя. Я жду от тебя ответ до первого ноября.

– Я еще кое-что хотела спросить…

– Я тебя слушаю.

Она снова поразилась, как быстро растворилась стена между ними, как весь он превратился во внимание, в того хорошо знакомого ей Магрина, которому хочется безоговорочно доверять.

– Ты что-нибудь знаешь об открытке с дверью? Такой дверью, через которую можно вытащить хранителей из альбома?

– Ты хочешь вернуть своих хранителей в реальность? Что же они такого для тебя сделали? – Он искренне удивился.

– Но они попали туда по ошибке! Их обманули! Почему контракт не удержал Надежду, почему они оказались в альбоме, да еще сразу оба? Выходит, и контракт – тоже обман?

– Надежда влезла не в свое дело. Она не понимала до конца, что делает. – Магрин провел рукой по лицу, словно хотел снять усталость. – Она должна была пойти официальным путем, подать жалобу, потребовать повторно собрать комиссию в расширенном составе, включая независимых скрапбукеров. Теперь это уже неважно. Как неважно и то, где находится открытка с дверью. Она работает не так, как ты думаешь.

– А как?

– Забудь об этом. Я тебя очень прошу. Не из-за контракта, а просто как твой друг. – Он протянул руку к Софье, потрепал ее по щеке. Она вдохнула его запах, так быстро ставший родным, прижалась к ладони щекой и упрямо сказала:

– Я хочу их оттуда вытащить.

– Ты как маленькая девочка, – он покачал головой. – Хорошо. Знаешь что? Подпиши со мной контракт, и я верну их в реальность. Взамен ты будешь полгода работать бесплатно. Договоримся или как?

– Это удар ниже пояса, – глухо сказала Софья.

– Для тебя так будет лучше. У меня есть на примете другая девочка, тоже очень талантливая, но я действительно считаю, что тебе нужен этот контракт. Нужен, понимаешь? Причем тебе он нужен гораздо больше, чем мне.

Снег укрыл лобовое стекло плотным покрывалом, и в машине стало темно. Магрин щелкнул лампочкой, Софья посмотрела ему в глаза, медленно взяла его за руку и прислушалась к своим ощущениям. Эмиль не врет. Он сам верит, что контракт для нее – это благо. Но она не может позволить ему решать за нее. И никому не может. Чем он, в сущности, отличается сейчас от отца?

– Эмиль, ты хоть понимаешь, что ты мне сейчас говоришь? – тихо спросила она.

– Понимаю. Больше того, ты – первая, кому я это говорю. Не в моих привычках кого-то уговаривать. Обычно уговаривают меня, – усмехнулся он.

– Если бы твоя дочь была скрапбукером, ты бы сказал ей то же самое?

– Моя дочь не стала бы скрапбукером. Она бы заняла мое место.

Магрин освободил руку из ладоней Софьи, от него повеяло холодком. Она что, задела больное место? Ей вдруг захотелось извиниться. Или расплакаться и уткнуться ему в плечо. Или и то и другое сразу.

– Эмиль, мне так сложно сейчас, ты даже не можешь себе представить. Я… я ушла из дома.

– Ты молодец, – совершенно серьезно сказал он. – Тебе есть где жить?

Она кивнула.

– Слушай, а что мы с тобой все как на похоронах? Сидим тут мрачные, когда такой снег валит, – Эмиль вдруг улыбнулся и хитро подмигнул ей.

Он выбрался из машины, потом открыл дверцу со стороны Софьи и вытащил ее, упирающуюся, в одном свитере, на заснеженное поле. Пухлые снежинки садились на лицо и волосы, прилипали к ресницам. Софья запрокинула голову, поймала несколько штук ртом и чуть не поперхнулась, потому что за шиворот ей обрушился внезапный холод. Эмиль довольно улыбался и лепил новый огромный снежок. Она завизжала, зачерпнула в обе ладони снега, и вскоре они так самозабвенно играли в снежки, как нынешние школьники способны играть только в компьютерные игры. Потом они, запыхавшись, повалились прямо на землю, валялись на снегу, и Софья представляла себе, как их сейчас заметет с головой, и они превратятся в двух лежачих снеговиков.

– Ладно, поехали, а то дорогу занесет – не выберемся, – сказал Магрин и поднялся.

На обратном пути Софья заснула. Ей снилось, что она стала белым полем, а Магрин был снегом, и сыпался на нее сверху пушистыми хлопьями, и укрывал ее мягким покрывалом, а потом они вместе таяли, превращались в бурную реку, и эта река промывала всю ее изнутри так, что она ощущала внутри только чистоту, словно и в самом деле была всего лишь белым полем.

А потом, когда она уже вышла из машины, Магрин сказал тихо, будто сам себе, так, что она едва расслышала:

– Голова-то у тебя всегда была в облаках, а вот что теперь насчет ног на земле? Может быть, ты справишься и без контракта? Решай сама.

После этих его слов она снова задумалась. Поднималась по лестнице, а сама размышляла: что будет, если она, в самом деле, согласится на контракт? Что в нем, в сущности, плохого? Контракт – это гарантированный баланс: между черным и белым, между реальным миром и волшебным потоком.

Вечером квартирка показалась Софье еще более уютной. Она снова устроилась на диванчике с чашкой кофе. Интересно, а без контракта, управляет ли сам скрапбукер этим балансом? Бывает ли белое без черного или черное без белого? И что такое вообще этот Меркабур? Она вспомнила, как бежит по пальцам волшебный поток, как преломляется он в ее руках, как лучи солнца – сквозь цветное стекло. Кто кем управляет? Меркабур – это инструмент в ее руках или она сама – инструмент в руках Меркабура? И сразу же поняла: неверно ни то и ни другое, они просто сливаются и становятся одним целым, как инь и ян, как две половинки одного яблока, как река и ее берега, как море, в котором отражается небо. И между этими половинками держится неизменное равновесие. После прогулки на свежем воздухе тошнота, наконец, успокоилась, и захотелось есть. Софья заказала на дом пиццу и принялась искать информацию о пропавшем мальчике. Начала с Интернета, но не нашла ничего подходящего. Дети пропадали и находились, кто-то убегал из дома, кто-то загулял в гостях у друзей, кого-то, увы, находили погибшим или утонувшим, но рассказа о внезапном появлении в Ницце или у себя дома пропавшего мальчика ей не встретилось. Тогда она взялась за стеллажи. Ящики с материалами и инструментами пропускала, сосредоточилась на папках и коробках с документами. У Надежды Петровны царил порядок, как в городской библиотеке. Подшивки с заказами были рассортированы по годам и месяцам. Самые старые оказались самыми толстыми, а папки за последние годы были совсем тоненькими. Софья нашла подшивку за текущий год, открыла с замиранием сердца. Внимательно прочитала страницу за страницей все записи вплоть до самых последних в мае, было их не так уж и много. Она терпеливо пролистала подшивки за последние три года, но ничего похожего на открытку для мальчика не нашла. Вообще ни одной открытки-приключения. В основном деловые заказы – привлечение партнеров, работа с инспекциями и разными проверяюще-разрешающими органами, парочка довольно скучных вдохновлялок для свадебных фотографов и ничего похожего на подарок для ребенка. Софья еще раз просмотрела весь стеллаж, нашла на нижней полке те самые альбомы – белый и черный. Просмотрела мельком оба – никаких записей о мальчике. И никаких вычеркнутых записей или следов вырванных листов, ничего такого. Почему-то Надежда Петровна ничего не хотела записывать об этом случае. Возможно, у нее были на то свои причины.

Софья уселась на полу и еще раз оглядела стеллаж сверху донизу. Ящики и папки, картотеки и подшивки, тетради и альбомы. Короткие истории из жизни клиентов, сиюминутные капризы чередуются с точками поворота. Встанет у человека на жизненном пути скрапбукер, незаметно переведет стрелки, и вот уже паровоз судьбы устремляется по другим рельсам. Из подшивки с заказами люди переезжали в черные и белые альбомы, некоторые потом снова возвращались в картотеку заказов и опять попадали в альбом, иногда в тот же самый, иногда в другой. И так до бесконечности, наматывают круги, как на карусели. И едва Софья уловила эту мысль, поймала знакомое ощущение махины вращающегося вала, как вдруг разом поняла все, словно непроницаемую тьму вокруг нее разгладили мягкие лучи света. Она поняла, что ей нельзя заключать контракт ни за что на свете, и одновременно поняла, что Магрин и в самом деле считает: контракт для нее – это благо. Она просто не создана, чтобы стать частью механизма, – и неважно, будет ли это хромированное и холодное офисное колесо или теплая и яркая карусель Меркабура. Быть инструментом оркестра, подчиняться дирижерской палочке – это не для Софьи, она соло-музыкант, только так она по-настоящему может жить в унисон со своей родной нотой, а иначе и смысла никакого в жизни нет. Магрин же, как и отец, – человек системы, и в самой принадлежности механизму он не видит ничего противоестественного ни своей, ни чужой натуре.

А еще она поняла, что контракт – не подходящий способ вернуть Надежду Петровну. Это будет неправильно, она не сможет нормально жить после возвращения. И не от того, что ее потом замучает совесть, а потому, что в обоих мирах нарушатся тонкие связи между Софьей и ее хранителями, разорвутся и выстроятся неправильно. Софья не могла объяснить, почему она решила именно так, а не иначе, она это просто чувствовала.

Остается только сделать открытку с дверью. Но как? У скрапбукеров наверняка должна быть какая-то библиотека, архив – одним словом, копилка знаний. Магрин упоминал скрап-библиотеку. Причем скорее всего вход в нее тоже выглядит как открытка. Жаль, что Софья не догадалась спросить об этом ни у Надежды Петровны, ни у Магрина. Хотя Эмиль бы сказал: вот подпишешь контракт, покажу тебе самые ценные книги. Альбом отобрал отец, значит, у Надежды Петровны больше ничего не спросишь. Все, что у нее осталось, – это визитки. Софья без колебаний выбрала ажурную визитку Джумы. Потерла уголок, в котором узор выбивался из общего ритма, тут же поймала легкое головокружение и провалилась внутрь. А когда открыла глаза, то ахнула. Никогда не знаешь, какие странности поджидают тебя в Меркабуре.

Глава XI

С самого начала встречи все пошло не так. Иногда, бывает, летишь на крыльях навстречу мечте и любишь весь мир или хотя бы надеешься на скорое и легкое разрешение проблемы, а все выходит гораздо хуже, чем казалось поначалу. Инга чувствовала, как в ней копится раздражение, липкое и мерзкое, как муха с перепачканными в дерьме лапками.

Они сидели в маленькой унылой кафешке напротив офисного здания. Из разряда тех, где тетки по старой советской привычке едят обед прямо с подноса, не снимая шапки, и накрывают стакан компота куском хлеба, салфетки порезаны на крохотные клочки, а столы украшают вазочки, вырезанные из пластиковых бутылок. Инга взяла себе чашку чая, но не прикасалась к ней, брезгливо отодвинула от себя. Вдыхать ароматы здешней еды – сомнительное удовольствие, но другого подходящего для разговора места поблизости не нашлось.

Инга долго думала, как лучше начать беседу, потом решила взять быка за рога. Ванда, на первый взгляд, не показалась ей такой уж стервой – очень вежливая, ухоженная, стильно одетая, разве что с несколько грубоватыми чертами лица.

– Послушайте, Ванда, – сразу же начала Инга. – Простите, что отнимаю ваше время. Я хотела бы поговорить с вами о скрапбукинге.

Та и бровью не повела, только кивнула и положила на стол сцепленные между собой руки.

– Это ваша работа? – Инга достала из сумочки открытку с бабочкой.

Ванда глянула издалека мельком, кивнула.

– Вы собираетесь подписать контракт с Магриным в ближайшее время?

Та снова кивнула. Кристофоро Коломбо, она говорить-то вообще умеет?

– Вы знаете, что каждый год Магрин заключает только один контракт со скрапбукером? – Она продолжала, не дождавшись очередного кивка. – Но мне нужен контракт именно в этом году! Мои родители волей случая оказались в альбоме, и мой единственный шанс вернуть их в наш реальный мир – подписать контракт. Вы сейчас – моя соперница.

Инга собралась с духом. Она с детства не любила просить кого-то о чем-то. Тем более о таких важных и серьезных вещах.

– Ванда! Я вас очень прошу: вы могли бы отложить подписание контракта на следующий год? Я вам заплачу.

– Вы можете сделать для меня несколько открыток? – У Ванды наконец прорезался голос, низкий, приятный, обволакивающий бархатом.

– Пока не подписала контракт, да, могу. Если вы закажете прямо сейчас и пообещаете, что откажете Магрину.

– Хорошо, – Ванда кивнула. – Я обещаю, что не буду подписывать в этом году контракт, а вы взамен сделаете для меня несколько открыток.

Инга аж оторопела. По спине поползли мурашки. Она никак не ожидала, что конкурентка согласится вот так сразу. Что-то здесь не так. Обманывает?

– Вы напишете мне расписку, что отказываетесь от контракта.

– Хорошо.

Под диктовку Инги Ванда вывела ровным, аккуратным почерком: «Я, Ванда Цветкова, обязуюсь в текущем году не вступать в договорные отношения с…». Инга внимательно разглядывала соперницу и одновременно прислушивалась к себе. Внутренняя радость почему-то затихла, вместо того чтобы прорваться наружу мощным водопадом. Странно, ведь вот оно, сбывается то, чего она так хотела в последние недели. На расписке осталось жирное пятно, но Инга не обратила на это внимания.

– Вы отдаете мне открытки, я вам отдаю расписку, – сказала Ванда, когда поставила подпись и число.

– Какие открытки вам нужны? – спросила Инга.

– Мне хотелось бы уволить одну сотрудницу, получить должность начальника отдела и на будущее иметь такую открытку, которая однажды сделает меня заместителем директора. Не сразу, чтобы не было подозрений и глупых слухов, а со временем. Мне бы хотелось, чтобы окружающие видели во мне профессионала высокого уровня, – она выдала это список четко и быстро, словно приготовила заранее и выучила наизусть.

Инга искреннее удивилась:

– А почему вы не сделаете такие открытки сами? Или, может быть, директор – ваш муж, дядя или любовник?

В голосе Ванды появились холодные нотки, такие, что Инга начала верить, что эта женщина – и вправду та еще стерва.

– Это не ваше дело. Я согласилась на ваши условия, теперь вы соглашайтесь на мои.

Инга задумалась. Открытки-то сделать будет нетрудно, и все же что-то здесь не так. Почему молчит внутренняя радость? По идее, при встрече с другим скрапбукером поток должен встрепенуться, откликнуться, как рядом с дядей Сашей в его магазинчике.

– Что вы чувствуете, когда делаете открытку, Ванда?

Та смотрела на нее, поджав губы, всем своим видом показывая: не хочу отвечать и не буду. Прав был Алик, противная бабища. На вид вроде ничего отвратительного, а личина прячется дурная. Как улитка – снаружи красивая раковина, а внутри – слизняк.

– Без какого предмета нельзя сделать открытку? Ну, отвечайте, или я не буду для вас ничего делать!

– Без ножниц, – ответила Ванда сквозь зубы.

– Без каких ножниц? Какие должны быть ножницы?

Несколько человек за столиками оглянулись, Инга сама не заметила, как повысила голос.

– Ножницы как ножницы. Какая разница? Вы сюда для чего пришли? О деле разговаривать или о каких-то там ножницах? – огрызнулась Ванда.

На Ингу накатила волна разочарования. Все ясно.

– Ванда, вы же не скрапбукер.

– Но я ведь должна была попробовать?

Вот стерва! Даже ухом не повела! Врет, и не то что не краснеет, не смущается ни капельки, когда ее уличили!

– Но вы определенно что-то знаете о скрапбукинге.

– Что-то знаю, – она пожала плечами. – Сделайте для меня хотя бы одну открытку, и я вам расскажу то, что знаю.

– Ну уж нет! – Инга по-настоящему разозлилась. – Вы знаете, что бывает с теми, кто выдает себя за скрапбукера?

Она импровизировала. Инга не знала, что такого собирался сделать Магрин с Тараканищем-шантажистом, но чувствовала, что фальшивым скрапбукерам тоже свой «пряник» полагается.

– Договоримся по-другому, – жестко сказала она. – Вы сейчас рассказываете мне все, что знаете, а я ничего не говорю Магрину о том, что вы выдавали себя за скрапбукера.

– Так уж ли я боюсь этого вашего Магрина? – скривилась Ванда, но взгляд Инги вынудил ее замолчать.

– Если вы мне соврете, я найду способ заставить вас почувствовать себя очень неуютно, – пообещала Инга. – Вы даже не узнаете, что это было – вклейка в журнале, квитанция на квартплату, приглашение на свадьбу, рекламный листок, телеграмма или билет в театр. Вы же не можете совсем ничего не читать?

Ванда достала из сумочки пилку и с противным звуком принялась пилить ярко-красный ноготь на большом пальце. Бочкообразная работница кафе с грязной тряпкой в руках посматривала на них с явным неудовольствием – расселись тут и не едят ничего. Инга только взглянула на тетку, и та испарилась, как утренняя роса. Дио мио, долго еще здесь будут испытывать ее терпение?

– Ванда, я не шучу. Вы ведь не понаслышке знаете, как может действовать открытка, не так ли?

– Хорошо. – Ванда отложила пилку, посмотрела Инге в глаза. – Я расскажу то, что вы хотите узнать.

– Вот и чудесно. – Инга все-таки отхлебнула чай и поморщилась.

– Вашу соперницу зовут Софья Павловна, и она с недавних пор работает начальником нашего отдела. Скажу вам честно, с ее появлением работа в этой конторе стала просто невыносимой. Я даже подумывала о том, чтобы уволиться. Мало того что она совершенно не выполняет своих прямых обязанностей, отдел постоянно срывает план, и все мы остаемся без премии, так она еще и пользуется своими скрапбукерскими штучками. Один сотрудник выкинул кресло из окна, системный администратор чуть не сошел с ума и заставил всех учить наизусть пароли, во время корпоративного тренинга люди вдруг начали рассказывать о своих любовных похождениях. В общем, не офис, а сумасшедший дом.

– Какая она, эта Софья Павловна? – поинтересовалась Инга.

– Обычная девица, совсем молоденькая, дочь состоятельных родителей, избалованная, капризная. Наверняка устроилась по блату, иначе кто бы взял ее без опыта работы на такую должность? Тощая, бледная как смерть, вся в веснушках. За собой не следит, одевается как попало, косметикой почти не пользуется. Ни с кем не дружит, не общается, на всех смотрит сверху вниз, выглядит этакой царевной Несмеяной. У нас ее все сразу невзлюбили, только никто вида не показывает, потому что директор уж очень ее защищает.

– Где мне ее найти?

– Она взяла больничный, сегодня ее нет на работе. Адрес наверняка имеется в отделе кадров, но вам его не скажут, да и мне тоже.

– А почему вы так уверены, что странные случаи произошли из-за открыток, и что именно Софья – их автор?

– Я не могу сказать точно, автор она или нет, но открытки я видела своими глазами. Я знаю, что Достоевскому она совала под нос свой план, разрисованный какими-то зверюшками, после чего у него съехала крыша, а на тренинге она прицепила в центр общего плаката какую-то открытку.

– Достоевскому? – Интересно, у этой Ванды у самой-то все в порядке с головой?

– Это прозвище одного из наших сотрудников, он всех достает, поэтому Достоевский, – пояснила Ванда. – А еще я видела у нее очень забавную открытку с каруселью.

– С каруселью. – Инга про себя ахнула. – Скажите… Там был в уголке значок, монограмма из букв «Н» и «П»?

– Да, был. Я обратила на него внимание, он ярко блестел.

Так вот, значит, для кого Магрин отобрал у нее бесценную открытку с каруселью. Ту самую, которую делала ее мама и отправила ей, своей дочери! А эта… пользуется, занимается какой-то ерундой. В самом деле, что за мелочность, владеть таким потрясающим инструментом, как Меркабур, и использовать его, чтобы шутить над коллегами? Этого Инга никак не могла взять в толк с самого начала, не понимала и теперь.

– Как вы думаете, она согласится отложить контракт на следующий год?

– Вряд ли, – покачала головой Ванда. – Она любит повторять, что очень скоро уйдет на другую работу, гораздо лучше. Она говорит, что мечтает о ней, что это будет совсем другая, новая жизнь.

– Думаете, ей так уж плохо быть начальницей отдела?

– Она смотрит на нас как на дохлых крыс. И работой не занимается совсем. Давно бы уже вылетела, если бы не ее связи, – вздохнула Ванда и продолжила, понизив голос: – А еще я знаю, что она спит с этим вашим Магриным, с куратором.

У Инги глаза на лоб полезли. Так вот оно в чем дело! К этой другой у него просто-напросто есть личный интерес. Как все банально, как пошло… Он просто любит тощих блондинок больше, чем брюнеток в теле.

Потом Ванда добавила громче:

– Я думаю, уговаривать ее – это безнадежно. Я вам правда сочувствую, от всей души. Хочу сказать, что у вас все же есть один шанс.

– Какой же?

– Избавьтесь от нее. Я же знаю, у вас, скрапбукеров, есть свои методы. Отправьте ее… сами знаете куда. Тогда у вас будет контракт, я получу свою должность, наш отдел заработает нормально. Нам всем станет хорошо.

– Всем станет хорошо, – повторила Инга вслух. – Ванда, если я сделаю такую открытку, вы найдете возможность отдать ее вашей Софьей Павловне?

– Никакая она не моя, – криво улыбнулась Ванда. – Открытку, конечно, отдам. Это же в наших с вами интересах.

Инга взяла у Ванды номер телефона и попрощалась. С облегчением она вышла на свежий воздух, втянула его полной грудью. Столовские запахи дешевых бумажных котлет и грязных тряпок впитались в волосы, кожу, в легкие, отравили всю ее насквозь. Теперь она почувствовала себя мухой, которая влипла в дерьмо. Она была сама себе противна. От внутренней радости не осталось и следа, словно это была лишь ее собственная глупая фантазия, кратковременное опьянение неизвестным наркотиком.

А Магрин-то хорош! Зачем он врал? «Ей нужнее этот контракт». Как бы не так! Просто он хочет всегда иметь эту девочку под рукой. Впрочем, он прямо так и сказал: «В ней я заинтересован больше». Джентльмены предпочитают блондинок. Перекраситься, что ли? Дочь обеспеченных родителей, избалованная, мажористая девица – на кой черт ей вообще сдался скрапбукинг? Издеваться над людьми? Ведь если то, что Алик рассказал ей про тренинг, – правда, то это очень жестокая шутка. А почему Алик должен был врать? Надо бы, кстати, позвонить ему, расспросить об этой Софочке.

И сама Инга тоже хороша… С чего она вообще решила, что ее предназначение – нести радость? Поверила этому придурку клоуну? В мире скрапбукинга все гораздо прозаичнее. Злые шутки, карьерные устремления, любовные привороты – одни сплошные манипуляции. Она же видела мамины альбомы, было там хоть слово про радость? И Магрин этот, ему потрахаться с девицей важнее, чем спасти ее родителей. Инге вдруг до колик захотелось с кем-нибудь поговорить. С кем-то, кто понимает. Она поймала такси и поехала на квартиру родителей.

Тети Марты не было дома. Кошки, противные морды, встретили Ингу дружным мявом.

– Идите к черту, пусть вас хозяйка кормит. – Инга сбросила сапожки, куртку, пошла в спальню.

Она с порога почувствовала, что Тараканища в квартире больше нет. Его неприятный дух – не столько запах, а само ощущение незваного гостя, чужака, – рассеялся и улетучился. Инга заглянула в комнату – на полу лежал почти собранный пазл. Что случилось? Шантажиста забрал Магрин, утащила куда-то Марта или он ушел сам и теперь снова будет преследовать Ингу? Или, может быть, они сговорились против нее все трое – тетка, Магрин, Таракан? Теперь она была готова ко всему.

– Павлуша – прррелесть! Прррелесть! Кушать! – Попугай встретил Ингу радостными воплями.

– Бедняжечка, тебя никто не кормил, никто не убирал. – Она погладила его пальцем по холке.

Инга собралась насыпать попугаю корм, когда ее внимание привлек вид за окном. Она облокотилась на подоконник, и у нее сжалось сердце. Труба уже лежала в траншее, вся целиком, от самого начала и до конца. Осталось только закопать и положить сверху асфальт. Когда же они успели? Еще чуть-чуть, и она больше никогда не увидит свое любимое ржавое, толстое чудовище, змею, полную городской мудрости, неиссякаемый источник детских фантазий. На глаза навернулись слезы. Кристофоро Коломбо, какая невыносимая штука – эта жизнь! Какая в ней, к черту, может быть радость?! Инга поспешила обратно к клетке, но сначала включила повсюду свет, а в комнате забубнил телевизор – средство от оглушающей тишины. Коты прятались от нее под кроватями и по углам, а она носилась по квартире, искала, во что бы вцепиться, чтобы не бросить все и не разреветься.

Инга чистила клетку попугаю, наливала свежей водички, насыпала корм, а в голове путались мысли, одна противнее другой, как ожившие холодные спагетти. Что же это было за наваждение? Как последняя дура, изобрела себе какую-то фантомную внутреннюю радость и ходила счастливая. Людям надо нести не радость, им нужны конкретные признаки успеха – деньги, квартиры, красивые жены и любовницы, виллы за границей, дорогие машины, шубы и бриллианты. А еще уважение, власть, социальное признание. Какая еще радость? И ей тоже нужно снова стать прагматичной и перестать реветь из-за всякой ерунды. Подумаешь, труба! Зато теперь эту квартиру будет легче продать.

Инга драила на кухне запущенную раковину и шептала вслух:

– Ненавижу! Ненавижу этого Магрина, этого придурка клоуна, эту капризную Софью! И кошек этих ненавижу, – она резко отодвинула ногой Аллу Борисовну, которая робко попыталась потереться о лодыжку мордой.

Кошка с обиженным мявом удалилась, а Инга застыла с тряпкой в руках. Если все они – и Магрин, и Софья, и Ванда – ищут только личной выгоды, почему она должна быть другой? Надо просто отправить Софью, в самом деле, в Меркабур, и все дела.

Она позвонила Алику.

– Ингусь, привет! Рад тебя услышать. Как прошла встреча?

– Это не Ванда делает открытки. Скажи мне, что ты думаешь о некой Софье Павловне, которая руководит отделом выпуска?

– Софья? Странноватая девица. Ни с кем не дружит, все больше молчит. По работе то вдруг выдает отличные идеи, и отдел начинает работать как сумасшедший, то совершенно запускает дела. Думаешь, это она? Ни за что бы в жизни не поверил, – удивился Алик.

– А как она тебе как человек? По характеру и вообще?

– Трудно сказать. Себе на уме и одновременно слегка не от мира сего. Кстати, имей в виду, у Ванды на нее зуб.

– Почему?

– Раньше этим отделом Ванда руководила, а тут один важный человек попросил хорошо устроить свою дочь, и Ванду понизили в должности. Конечно, она злится! И потом, сама Ванда – похоже, тоже жертва открытки, однажды на совещании она несла полную ерунду, забыла, что такое сканер.

– Ты мог бы для меня достать адрес этой Софьи?

– Без проблем. Но только в понедельник. Как узнаю, сразу позвоню тебе.

В понедельник, второго ноября, уже будет поздно. Придется Инге найти другой способ вручить открытку сопернице. Но она все же сказала Алику:

– Спасибо.

– Ингусь, ты как себя чувствуешь? У тебя все нормально?

– Все в порядке, а что?

– Какой-то голос грустный.

– Просто устала.

– Тогда отдыхай! Спокойной ночи.

– Счастливо.

Инге сразу стало легче только от одного его вопроса. С чего она решила, что Алик ее использует, что он чужой? Вон же, заботится, замечает оттенки ее голоса. Хорошо, что она его все-таки не бросила. Он такой спокойный, надежный, всегда готов выслушать, помочь. На него можно положиться.

Теперь осталось только узнать, как сделать открытку, чтобы утащить Софью в Меркабур. Инга постарается и сотворит для нее красивый, добрый мир. С кем бы посоветоваться? Она набрала номер тети Марты – тетка не отвечала после миллиона длинных гудков. Кстати, а куда подевалась открытка с Розой? Со всеми последними событиями Инга как-то совсем упустила ее из виду. Кажется, в последний раз она видела ее в тот момент, когда пыталась всучить открытку тете Марте. Неужели хитрющая старая карга все-таки утащила втихаря открытку? Надо будет при случае спросить. Остается только один советчик – придурок-клоун.

Инга достала альбом и ножницы, взялась за новую страницу. По поводу внешнего вида страницы можно не беспокоиться, хоть просто квадрат нарисовать и кружочек в серединку приклеить, клоун все равно устроит все внутри, как ему захочется. Она так и сделала, быстренько нарисовала и закрасила маркером черный квадрат – жизнь ей представлялась сейчас именно такой, а в серединке приклеила вырезанный бронзовыми ножницами оранжевый кружочек – как символ единственного светлого пятна, возможности избавиться от соперницы, подписать контракт и вернуть, наконец, родителей. В последний момент вспомнила о конфетах. Порылась на кухне и нашла пару коробок дорогих шоколадных конфет. Мама всегда держала в запасе несколько подарочных наборов, если срочно понадобится кого-то отблагодарить или о чем-то попросить. Теперь Инга понимала, что, если бы мама не подписала контракт, никакие подарки ей бы держать не пришлось – она бы просто делала открытки сама для себя. Почему тогда она его подписала? Может, не так уж и плохо работать по контракту, как представляет себе тетя Марта? Вокруг черного квадрата Инга наклеила несколько фантиков. Ну вот, все готово.

Страница сработала сразу же. Инга едва протерла глаза, как ее пробил озноб. Дио мио, что ж здесь так холодно-то? Она стояла по колено в снегу посреди бескрайнего белого поля. Что-то клоун сегодня поленился создать себе приятную обстановочку. Кстати, где он?

– Привет! – Голос раздался сверху.

Инга задрала голову – физиономия клоуна размером с трехэтажный дом смотрела на нее с неба. Рожа в гриме слегка колебалась, словно сделанная из облаков, но колючая щетина все равно пробивалась сквозь щеки из облачных белил. Шляпы на клоуне сегодня не было, рыжие патлы торчали по бокам, а посредине голова сверкала облачной лысиной.

– Золотая? Ты, что ли? – Его голос эхом разносился по заснеженной равнине, поднимая крошечные снежные вихри.

– Я тебе конфеты принесла, – заорала что было сил Инга. – Честно, принесла. Только почему-то не вижу.

– Плохо выглядишь. Я тебя не узнаю.

Инга оглядела себя. И вправду – тело стало странным, полупрозрачным, но одновременно тяжелым, как будто на нее надели чугунные ботинки – аж ногу трудно поднять.

– Спускайся, посмотришь поближе, – снова заорала она. Почти сразу же над ухом раздалось чавканье, и запахло потом.

– Так себе конфеты, – проворчал клоун, не прекращая чавкать.

– Моя жизнь – полное дерьмо, – сказала Инга.

– Кто бы сомневался. По тебе видно. Золотце, что ты с собой сотворила?

Инга поежилась, растерла ладоши. Ноги ломило от холода.

– Не мог бы ты перенести нас в мир получше?

– Нет, сегодня не могу. Этот мир ты сделала сама.

– А говорил, что все можешь.

– Этот мир слишком далеко от всех остальных меркабурских. Он близко к реальности. Совсем-совсем на грани. Чего явилась в таком виде? Да еще с конфетами. Выкладывай уже.

– Скраповичок, – Инга собрала все жалкие крохи симпатии к клоуну. – Скажи мне, а как сделать такую открытку, чтобы уйти насовсем в Меркабур? Ты мне так чудесно все рассказал в прошлый раз…

– Уйти или убрать кого-то? – Он скорчил рожу. – Быстро говори, я вранье чую лучше, чем Карлсон варенье.

– Увести, – Инга с трудом подобрала подходящее слово.

– Зачем это тебе? – Он скривил нарисованную бровь.

– У меня нет другого выхода.

– Выход всегда есть. По крайней мере, один.

– И какой же?

– Просто доверься ему.

– Кому это «ему»? – не поняла Инга.

– Меркабуру, кому же еще! – Клоун воздел руки к небу. – Он сам найдет решение. Ты только попроси его и доверься. Целиком и полностью. Не просто верь – знай, все будет так, как ты захочешь. То, чего ты хочешь, на самом деле ближе, чем ты думаешь. Помнишь? Только сначала приведи себя в порядок, а то, в каком виде явилась, уму непостижимо!

– Глупости. Ты или врешь, или слегка спятил тут. Сколько ты уже живешь в альбоме? Лет тридцать, как минимум, если ты хранитель моей матери?

Клоун молча ковырял в носу и жевал конфету.

– Ты научишь меня, как сделать такую открытку?

– Нет.

– Ну и на фига ты мне такой нужен, тоже мне, хранитель нашелся. Да ты просто не знаешь, как ее сделать.

– Знаю! Нечего тут меня подначивать. Нет, и все тут, – заорал он и выбросил пригоршню конфет в снег. – И вообще проваливай! Не нужна ты мне такая! Уйду я от тебя, злыдня!

– Скраповик, ну ты чего? Сам же говорил, как здесь хорошо. Уговаривал… ничего ведь плохого в этом нет.

– Дура ты! Проваливай сейчас же и забудь про эту затею или никогда меня больше в своем альбоме не увидишь. А еще я все Магрину расскажу. Проваливай!

Инга не успела опомниться, как ее подхватил мощный ледяной вихрь, напоследок окутал едким колючим снегом, от которого почему-то пахло крепким мужским потом, и выбросил обратно в комнату.

Ух! Она стукнула кулаком по столу. Вот ведь гад! Ну и что! Она и без него разберется. Да он врал все с самого начала! Про предназначение, про радость, про управление мирами. Нет никакого предназначения! И радости никакой нет и быть не может. Вот он поток, дует не просто ветерком – ураганным ветром – вдоль пальцев, и сейчас одна только Инга им управляет, а радости никакой нет – ни в потоке, ни в ней самой. Одна только глупая детская иллюзия. Это как переходный возраст, когда понимаешь, что мир – это не сказка, что он жестокий и прозаичный. Так и она, как скрапбукер, растет от наивных волшебных мечтаний до обыденного мира со всеми его неприятностями, разочарованиями и вечной борьбой за место под солнцем.

Выход есть всегда, и она отыщет его даже в пасти у крокодила. У нее еще есть время до первого числа – достаточно, чтобы отправить конкурентку на Тот Свет.

Инга посмотрела в окно. Снег припорошил траншею толстым слоем, все кругом – белым-бело, и не видать никакой трубы, как будто и не было ее никогда. По двору катился детский мячик – яркий, красочный, но рваный и оттого никому не нужный.

* * *

Софья не предполагала, что в визитке можно встретиться с кем-нибудь, кроме ее владельца. Поначалу она подумала, что это плод ее воображения. Потому что первое, что она увидела в знакомой уютной комнатке с видом на море, – это Ванду собственной персоной. Барракуда и Джума сидели на диванчике лицом к окну, спиной к Софье и о чем-то спорили. Поначалу она просто стояла, смотрела и думала: это мираж, или у нее мания преследования? Трудно ошибиться – фигура, прическа, одежда, грудной низкий голос – это была именно Ванда. Потом до нее дошел смысл слов, которые она услышала еще до того, как перед глазами прояснилась картинка.

– Почему ты от нее не избавишься? – спрашивала Ванда. – У тебя нет никаких шансов, пока она рядом с Магриным.

– Это опасно, – ответила Джума. – Я уже перепробовала все, что могла. Почему тебе так хочется быть начальником именно этого отдела?

Как только Софья четко различила все черты окружающей обстановки и не смогла сдержать вздоха, узнав Ванду, собеседницы разом повернулись и уставились на нее. Джума тут же махнула рукой, и Барракуда испарилась, словно и не было ее только что на розовом диванчике. Софья протерла глаза. Конечно, это Меркабур – фантомный мир, но выглядит-то он как реальный, не привыкла она к таким вот исчезновениям людей, как в кино.

– Софья, здравствуй. Присаживайся, рада тебя видеть, – Джума заулыбалась.

– Что все это значит? – спросила Софья.

– Что именно? – Джума изобразила полное непонимание.

– Откуда ты знаешь Ванду? Почему хочешь от меня избавиться?

– Сонечка, милая, с чего ты взяла, что мы говорили о тебе? Ванда – моя клиентка, мы обсуждали одну ее проблему.

Софья ушам своим не верила. Врет и не краснеет! Надо же, она так доверяла Джуме! Как могла интуиция так ее подвести? Не зря все-таки Надежда Петровна предостерегала! И вот ведь странное дело – Софья не расстроилась, не смутилась и даже не особенно была возмущена. Скорее, она испытывала отстраненное удивление, как будто прочитала в газете о том, что с завтрашнего дня для офисных работников введен специальный налог за вредность.

– Вы же говорили о Магрине! Ванда нашла тебя по визитке, так ведь? – спросила Софья. – Да, теперь я точно знаю: это она брала у меня визитку, я еще тогда удивилась: сначала карточка потерялась, потом – внезапно нашлась. Правильно, кто еще будет говорить: «Не смей копаться в моих вещах»? Только тот, кто сам копается в чужих.

– Она моя клиентка! – вспыхнула Джума. – Я права не имею говорить о делах клиентов!

– Почему ты хочешь от меня избавиться? – повторила Софья.

– С чего ты взяла, милая? Я тебе помогаю от всей души… Ты отдала открытку отцу? Она сработала? – как ни в чем не бывало, мягко и вкрадчиво спросила Джума.

– Слава богу, не отдала. Ты не ответила на мой вопрос.

– Ты меня обвиняешь? В чем? – Джума встала. – Я старалась, делала для тебя открытку, между прочим, просто так, ничего взамен не получив, а вместо благодарности – слышу только обвинения. Ты ею даже не воспользовалась!

– «Розовые очки» не нужны были твоему мужу, ведь так? Если он у тебя вообще есть, – сказала Софья. – Ты хотела, чтобы я осталась в Меркабуре? Признайся, хотела ведь!

– Нет, ну вы только посмотрите на нее! – Джума всплеснула руками, в ее голосе послышались скандальные нотки. – Взялась невесть откуда, забралась в койку к Эмилю, открытки по обмену ей подавай, так еще имеет наглость меня в чем-то обвинять?!

Софья сделала шаг назад. Сейчас Джума походила на базарную торговку или цыганку, из тех, кого в реальном мире она предпочитала обходить за версту. Вот бы сейчас… Стоп! Она прислушалась к внутренним ощущениям. А где же ее любимая скорлупа, в которую можно спрятаться? Софья всем телом чувствовала горячий напор Джумы, как будто на нее собрался извергнуться вулкан. Но мир и не думал оборачиваться привычной мутной пленкой. Напротив – внутри Софьи росло что-то новое, от чего она только яснее чувствовала происходящее вокруг. Она вдруг вспомнила Димину куклу – «офисную фею». Совсем недавно она и сама была на нее похожа, а сейчас волшебная сила Меркабура заполняет ее сверху донизу, так, что вся она целиком стала золотой, и исчезла граница, что делила ее напополам. Софья так погрузилась в собственные ощущения, что не вникала, о чем там вопит Джума. Она очнулась, когда услышала:

– Курва! Да ты просто шлюха, спишь с ним, потому что хочешь подписать контракт!

– Так ты влюблена в него… в Магрина! – осенило Софью.

– Да, я его люблю! Он – великий человек! А ты его не понимаешь и никогда не поймешь! Разве такая пигалица может быть рядом с ним?!

– Во-первых, я не пигалица, – спокойно ответила Софья. – Во-вторых, я с ним не рядом. Он такой… вообще сам по себе. А тебя мне жаль.

Ей и правда было жаль. В потоке, что горячей волной струился от Джумы, угадывалось что-то смутное, но очень знакомое. Она поняла: в Джуме пряталась такая же острая боль, как в Лилечке. Эта боль пульсировала в том же ритме, а сама Джума обжигала нерастраченной страстью, мчалась, сама не зная куда, как белка в колесе, а вокруг фейерверком била бешеная энергия. Софья вдруг подумала, что одновременно понимает и не понимает источник этой боли. Понимает больше умом, потому что знает по книгам и фильмам, как несчастна может быть отвергнутая влюбленная женщина, но не может понять до конца, потому что не испытывала ничего подобного. Она никогда не влюблялась ни в кого настолько, чтобы страдать. Ей было хорошо рядом с Магриным, она радовалась каждой встрече с ним, даже если они разговаривали о болезненных вещах, ей будет жаль, когда они расстанутся, но вряд ли внутри Софьи есть то, что может родить такую сильную, острую боль. Может, все дело в том, что она привыкла окружать себя толстой скорлупой, защищаться от собственных эмоций? А может быть, она просто никогда не испытывала потребности быть кем-то «принятой». Вечно в стороне от любого коллектива, всегда сама по себе, лучше всего она чувствовала себя в одиночестве.

Софья слушала истерические вопли Джумы и все продолжала удивляться сама себе. Обстановка в комнате в буквальном смысле накалилась, стало невыносимо жарко, ручеек пота побежал по спине. Но Софье не было ни страшно, ни больно, ни обидно, она даже неловкости не испытывала, чужая злость проходила мимо нее и сквозь нее. Она видела и ощущала ее, но не принимала на себя.

Ей больше не нужна скорлупа. И Джума ей тоже не нужна, но ее все равно жаль.

– А я тебе тогда поверила, – грустно сказала Софья и вздохнула. – Я тебе сочувствую.

– Да пошла ты, – в глазах Джумы заблестели слезы. – Засунь себе свои сочувствия… сама знаешь куда.

Софья только сейчас подумала, что Эмиль, с его поразительной способностью внимать собеседнику на все двести процентов, с его спокойной уверенностью, с умением быть то властным и далеким, то простым и свойским, наверняка объект воздыханий для многих женщин. И в то же время, уж если кто-то мог бы вправить Джуме мозги, то именно он.

– Джума… ты когда-нибудь говорила ему о своих чувствах?

Джума в ответ только усмехнулась:

– Поговори с ним. Просто поговори. Он не будет смеяться, не будет тебя унижать. Тебе станет легче. Поверь мне, – как можно мягче сказала Софья.

– Она еще будет мне советы давать! Пошла вон из моей визитки! Сейчас же! – Джума сорвалась на визг и взмахнула руками.

Жаркая комната растворилась, Софья снова увидела перед собой стену со стеллажами. Первым делом, не дождавшись, пока перестанет кружиться голова, она достала открытку Джумы для отца и порвала ее в мелкие клочки. Что бы там ни было, в ней не могло быть ничего хорошего. Странно, что Магрин не узнал об этой открытке, ему ведь известно все, что происходит в Меркабуре.

Софья никак не могла успокоиться, ходила взад-вперед по комнате, смотрела в зеркало и не узнавала себя. Лицо чужое – от яркого румянца даже веснушки побледнели. Никогда еще не было с ней такого, чтобы на нее орали, обвиняли, чтобы вообще просто рядом кто-то разговаривал на повышенных тонах, а она себя чувствовала спокойно и непринужденно и не искала, чем бы отгородиться. Интересно, теперь всегда так будет? Так здорово это было, будто она заново научилась ходить. И взгляд стал совершенно другим, не так, как если бы она сняла очки, а словно она смотрела теперь из какой-то другой, новой точки. Если человек рядом вне себя от крика – значит, ему плохо, значит, ему можно только посочувствовать. Почему эта простая мысль никогда раньше не приходила ей в голову?

Внутри Софьи словно поселилось цветное стеклышко-фильтр, способное пропускать мимо чужое и лишнее и впускать внутрь только то, что она выберет сама. Не щит и не скорлупа, что прежде отделяли ее от мира, а именно фильтр – нужное пропускает глубоко внутрь, а ненужное – сквозь себя и дальше, в пространство. И одновременно росла откуда-то уверенность, что теперь ее родную ноту – ту, что звучит в резонанс с целым миром, – не отнимут у нее ни офис, ни отец, ни десять Аркадиев Петровичей вместе с сотней самых лучших психиатрических клиник.

Чуть больше месяца назад, когда она делала свою первую настоящую открытку, Софья ясно ощущала за своей спиной поддержку неведомой силы и принимала ее, как подарок, в свои ладони. А теперь эта сила пряталась глубоко внутри нее. И разделить их было так же трудно, как душу и тело.

Надо поговорить с отцом! Ведь он же старый, больной человек и очень уставший к тому же. Как же она раньше не замечала? Сейчас, наверное, держится за сердце, переживает. Софья представила, как возвращается домой, хочет обнять отца, а он стучит кулаком под столу, подбородок у него трясется, он брызжет слюной и кричит:

– За что мне это? Не дочь, а просто наказание какое-то!

Сердце сжалось то ли от боли, то ли от тоски, то ли от прежнего желания спрятаться, которое вдруг нахлынуло и тут же отступило. Не слишком ли она в себе уверена? Ведь опять стушуется, и снова подступит комок к горлу, и на глаза навернутся слезы, и она не сможет поговорить с ним по-человечески. Надо сначала как-то потренироваться жить с новым ощущением, пусть оно окрепнет, пусть она его почувствует в полную силу. Звучит-то как по-идиотски! «Потренироваться жить». Только у нее такое может быть. Все остальные люди сразу живут по-человечески. В конце концов, она решила пойти завтра на работу и «потренироваться» на Ванде, а заодно и расставить все точки над «и». А с отцом поговорить придется в любом случае в самое ближайшее время, Софье позарез необходимо вернуть ножницы с бронзовыми ручками.

Усилием воли Софья снова переключилась на открытку с дверью. Остались три визитки: Магрин, Семен и тетя Шура. Эмиль… сможет ли она уговорить его помочь? Может быть, и сможет, но не хочет. Не тот он человек, которого ей хотелось бы о чем-то просить.

Софья выбрала визитку тети Шуры. Только она подумала о том, что в доме нет ни крошки хлеба, как раздался звонок в дверь. Ну да, визитка Джумы так ее шокировала, что она совсем забыла о заказанной пицце. Софья расплатилась, быстро сжевала маленький кусочек, не разобрав вкуса, раскрошила краешек лепешки и втерла в карточку с красно-белой скатертью несколько крошек.

* * *

Никогда еще Софья не шла в офис с такими чувствами – как школьница первый раз в первый класс. Ее снедало отчаянное любопытство. Так ребенку интересно, почему солнце встает каждый день и откуда берется снег. Чистое любопытство, и ничего, кроме любопытства! Ни страхов, ни тревог, ни плотной пелены вокруг, не холодеют кончики пальцев, не подкатывает к горлу тошнота, и вовсе не хочется спрятаться в темный уголок или провалиться сквозь землю. Яркая, родная нота играет внутри, поет, и никакому офисному оркестру не задушить ее даже самым громким маршем!

Но стоило Софье подняться на восемь ступеней и спуститься на одиннадцать, как ее уверенность несколько заколебалась, а как только она открыла дверь в отдел, так и вовсе испарилась. Может быть, в ней и звучала родная нота, но только вокруг ничего не изменилось. Ванда по-прежнему точила ногти и буравила Софью острым взглядом, Фанис вложил в какую-то техническую книгу туристический каталог и любовался им исподтишка, Валя тихо отчитывала Олю, невозмутимо грызущую палец, а из журнала на Лилечкином столе торчала фотография какого-то артиста – не иначе как влюбленная «тумбочка» пытается сменить объект обожания.

Софья глубоко вздохнула и громко поздоровалась. Как и в тот ее первый день, на нее сразу уставились несколько пар глаз, но любопытство в них читалось совсем иного рода: что еще выкинет эта диковинная зверушка? Только Валя, добрая душа, спросила:

– Как вы себя чувствуете? Поправились уже?

– Да, сейчас уже все в порядке, – ответила Софья.

Она уселась на свое рабочее место и улыбнулась сама себе. Офис все такой же, и комната унылая, и машины-насекомые стрекочут по-прежнему, и стол – та же старая развалюха, а ей так хорошо, что петь хочется. Софья потихоньку просматривала рабочие документы и выжидала подходящий момент для разговора с Вандой. Не потому, что оттягивала время, а просто хотела улучить минутку наедине.

За крошечным окошком под самым потолком уже виднелась полоска снега. Скоро зима, слякоть под ногами и промозглая сырость превратятся в солнечные и яркие морозные дни, в парках появятся ледовые городки и горки, в автобусах будут встречаться бодрые лыжники в спортивных штанах и смешных шапочках на затылке, а потом улицы украсят новогодние гирлянды и елки. Совсем недолго ждать осталось. Из всех праздников Новый год Софья любила больше всего – самый искренний день поздравлений, самые теплые подарки, самая нарядная и веселая упаковка. Вернуться бы к новогодним распродажам в отдел упаковки! У нее сразу же возникла куча идей, как можно устроить всю работу так, чтобы народ не стоял в очереди. Это что, опыт руководящей работы сказывается? Она тихонько рассмеялась себе под нос и оглядела сотрудников. Ну почему же они все такие скучные, такие безрадостные, бледные? И каждый сосредоточен только на том, чтобы внести свое звучание в нестройный хор офисного оркестра, они ничего не видят у себя перед носом, кроме партитуры.

От размышлений Софью отвлек Тимофей, который, как обычно, ворвался в отдел, уже с утра взмыленный, как бешеный пес. «Сейчас зарычит», – подумала она и решила его опередить:

– Дайте угадаю, мы опять срываем план выпуска? Я и сама ломаю голову, как теперь выкручиваться. У вас-то наверняка есть какая-нибудь ценная идея, как нам оптимизировать процесс. Так подскажите.

Пчелкин слегка опешил от неожиданности, но тут же пришел в себя и выдал длинный монолог, в котором, как была с самого начала уверена Софья, рационального звена практически не было, уж слишком идеальную картину он рисовал, – одно слово, проповедник. Она смотрела, как увлеченно Тимофей рассказывает, сразу видно – перед глазами у него рисуются волшебные картинки с идеальным проектным институтом. Софье вспомнились детские книжки-раскладушки, открываешь страницу – а там объемный медведь выпрыгивает или терем-теремок. Только у Тимофея вместо медведя – игрушечный главный инженер проектов с чертежом в руке, а вместо терема – макет большого копировального аппарата, и к реальности они имеют такое же отношение, как бумажный медведь – к настоящему. А что самое удивительное, в этом теремке – идеальном институте, а может быть, в том, как относился к нему Пчелкин, она явственно почувствовала знакомые нотки. Отголосок чистой радости созвучия с целым миром долетел до нее легким эхом. Тимофей показался ей ярким пятном на унылым фоне офисно-преданных лиц. Да, одна только мечта выстроить офисную жизнь по собственным правилам – уже измена Ему – невидимому дирижеру, все равно как без спроса сыграть на симфоническом концерте композицию «Раммштайна». Она улыбнулась Пчелкину, поблагодарила его, и тот впервые вышел из кабинета, не хлопнув дверью и не махнув рукой.

– Что это с ним, Софья Павловна? – удивилась Валечка.

– Влюбился, наверное, – хихикнула Лилечка.

А Софье стало еще любопытнее. Та Варвара, которой нос оторвали, показалась бы сейчас самой равнодушной женщиной на свете по сравнению с ней. Как можно расшевелить человека так, чтобы нащупать в нем родное и знакомое, чтобы зазвучало в нем что-то свое, и без всяких там розовых очков и волшебных мячиков?

– Кстати, о любви, – громко сказала Софья. – У меня подруга-маркетолог статистику собирает про любовные романы, так вот, оказывается, сейчас самый популярный любовный роман – «Евгений Онегин».

– Да ну? Не может быть! Это старье? Его даже в магазинах не продают, – возмутилась Олечка.

– Оля! – зашипела на нее Валя. – Это же Пушкин! «Мой дядя самых честных правил, когда не в шутку занемог…»

– Да еще и в стихах, – скривилась Олечка, а ее сестра молча подняла глаза кверху.

– А мне нравятся «Унесенные ветром», – мечтательно сказала Лилечка.

– Там же никакой романтики нет, – опять возразила Олечка.

– Ну как же нет! Скарлетт всю жизнь влюблена в Эшли, а он женился на другой.

– Какая же это романтика! Романтика – это когда мужчина любимой девушке дарит спортивную машину, раскрашенную под дракона, или все свое состояние тратит, чтобы спасти ее от смертельной болезни.

– Тьфу ты! Меркантилизм один, – скривилась Лилечка. – А вам, Софья Павловна, какой роман нравится?

Софья не стала ломать голову над своими предпочтениями и назвала первое, что пришло в голову:

– «Мастер и Маргарита».

Дамы определенно оседлали любимого конька. Но в споре рождалась не истина. В споре Софья снова ловила знакомый отголосок. Эхо созвучия с родной нотой отражалось от серых стен и преображало их веселыми красками. Лампа дневного света над ее головой с треском вспыхнула и погасла, Софья ухмыльнулась – как будто сам офис недовольно скривился, глядя на это безобразие.

Все утро Софья удовлетворяла свое жадное любопытство. Как только она отвлекалась на работу, все ее ощущения приобретали другие качества. Она проваливалась в хорошо знакомый однотонный мир, где повсюду ее окружали усталые лица, не хватало воздуха, а картинка была тусклее, чем в черно-белом телевизоре. Звучал тихо офисный марш, каждый сотрудник, как мог, выводил свою скрипучую мелодию. Без привычной скорлупы Софья различала этот серьезный деловой ритм особенно ясно – в стуке пальцев по клавишам или в шуме принтера, в телефонных гудках и гуле вентиляторов, в человеческих голосах, интонациях и настроениях. Но стоило ей только обратить свое внимание вовне, расшевелить и растолкать какого-нибудь сотрудника, как в нем отзывалось, откликалось то яркое и настоящее, из чего сразу же произрастали едва ли не родственные связи. Во всяком случае, люди это чувствовали, даже сухарь Юра похлопал ее по плечу. Черно-белая безвкусная картинка приобретала цвета и запахи. Офис выражал свое возмущение. Софья ходила по кабинетам, и рядом с ней повисали компьютеры, принтеры зажевывали бумагу, программы отказывались запускаться, нужные бумаги терялись, а в одной комнате даже прорвало батарею. К обеду Софья поняла, что чертовски устала. Вот так тормошить людей – это немалых усилий стоит. Но как только отвлекаешься, офис сразу же заглатывает всех снова. Это как дырявая лодка – сколько воду ни вычерпывай, тут же опять набирается. Вытащить бы их всех на сушу, но это можно только одним способом – уволить. А за это ей спасибо не скажут.

Софья так увлеклась процессом, что чуть не забыла про разговор с Вандой. Но, похоже, Барракуда и сама искала случая поговорить с Софьей, потому что, когда наступил обеденный перерыв, она тоже осталась на месте и дождалась, пока все уйдут.

– Ванда, – Софья подошла к ее столу и начала разговор первой: – Я знаю, что вы украли у меня визитку и как вы познакомились с Джумой, но знать ничего не хочу о том, что вы с ней замышляли.

Холеные белые пальцы с яркими пятнами огненно-рыжего лака барабанили по столу. Ванда явно не понимала, к чему клонит Софья.

– Вы поразительно нелюбопытны, – процедила она сквозь зубы.

– Вы хотите стать начальницей отдела, ведь так?

Ванда молча кивнула.

– Довольно скоро я, возможно, уволюсь.

В лице Ванды что-то едва заметно изменилось.

– Я могу дать рекомендацию директору. Он мне доверяет. Если честно, отличная начальница отдела вышла бы из Вали, – Софья сделала паузу.

На самом-то деле она собиралась посоветовать Вале пойти учиться в пединститут, но Ванде об этом знать совсем необязательно. Софья продолжила:

– Я могу посоветовать ему снова сделать начальником вас и даже порекомендовать вас на дальнейшее повышение.

– Чего вы от меня хотите? – Ванде объяснять ничего не нужно было.

– Мне нужна дверь. Уговорите Джуму сделать для меня дверь и получите вашу рекомендацию.

– Джума вас ненавидит. Вы спите с мужчиной, в которого она влюблена.

– Я знаю. Вам необязательно говорить, что дверь нужна для меня. Придумайте что-нибудь.

– А что это за дверь?

– Джума поймет. Просто скажите, нужна дверь для общей открытки, и все.

Софья могла бы сейчас попробовать нащупать в Ванде нечто, отчего та, возможно, почувствовала бы к ней если не симпатию, то хотя бы перестала так сильно ненавидеть. Но не хотела. Так даже удобнее. Пусть Ванда по-прежнему жаждет от нее избавиться. На всякий случай Софья сказала вслух:

– Я знаю, что вы терпеть меня не можете. Даю гарантию: эта дверь – ваш единственный шанс получить свое место назад. Иначе я еще подумаю, увольняться мне или нет.

– Стерва, – сказала Ванда своим глубоким грудным голосом.

Софья усмехнулась. Это раньше она бы забилась в свою скорлупу, а теперь спокойно смотрела на Ванду и думала: какая же Барракуда жалкая, какая несчастная. Как хочется ей сейчас поставить Софью на место, убедить саму себя, что она лучше, умнее, сильнее. Как завидует она Софье только из-за ее отца. Знала бы она, чему тут завидовать! А может быть, и отец был бы счастлив иметь такую дочь, как Ванда, и все бы у них сложилось по-другому. Эта мысль ее отчего-то покоробила. Так думать нельзя, все равно что заявить: мой нос лучше подошел бы соседке из третьего подъезда. И все же, как странно: сейчас, когда она так ясно ощущает всю гамму чувств Ванды, знает точно: Ванда больше не может ее обидеть. Кажется, ее теперь вообще нельзя обидеть извне. Только если она сама это позволит или допустит. Поэтому в ответ она сказала:

– Да, я стерва. Дверь будет?

Ванда ничего не ответила, но Софья поняла: будет, еще как будет. Если кто и способен заставить Джуму сделать дверь, то это Ванда.

После разговора с Барракудой, который непривычно легко дался Софье, без мучительного напряжения, спазмов в горле и неприятного осадка, по всему ее телу разлилось отстраненное радостное спокойствие. Где-то глубоко внутри обнаружилась прочная, надежная, непоколебимая, как самый неприступный замок, точка опоры. На этой волшебной точке держалась теперь и хрупкая радость, и родная нота, и так все это было естественно и просто, как наслаждаться первым весенним солнышком после долгой зимы. Когда Софья поняла, что не боится больше разговора с отцом, на глазах у нее выступили слезы: не от страха – от нежданного облегчения.

Она звонила в дверь собственной квартиры, словно в чужую. Софья так привыкла стоять перед этой дверью, мучимая самыми разными чувствами, что теперь сама не верила собственному спокойствию. Нет, полным спокойствием это называть было нельзя, скорее, это была уверенность, что она больше никогда не выйдет из этого дома раздавленной, униженной, с тоской и страхом.

Мама открыла дверь тихой тенью, молча поставила перед ней тапочки. «Ждет реакции отца», – поняла Софья. Она бросила в коридоре сумку и сразу пошла к нему в кабинет.

Отец сидел за столом, комнату наполнял удушливо-едкий запах корвалола. Сердце сжалось от боли. Он постарел за последнее время – виски совсем седые, лицо осунулось, глаза опутала паутина морщинок. Он поднял глаза, замахнулся дрожащей рукой – хотел стукнуть кулаком по столу, но сделал только взмах и сложил руки на столе, как примерный школьник.

При виде отца Софье на мгновение захотелось спрятаться в привычную скорлупу. Попросить прощения, проглотить слезы, чтобы притупилась боль и все встало на привычные места. Она закусила нижнюю губу. В глубине живота пела, рвалась наружу родная нота, торопилась облечь себя в слова. Если сейчас она не скажет того, что должна сказать, эта нота будет с каждым днем слышна все тише и тише, пока однажды не замолкнет навсегда.

Если сейчас отец не сможет и не захочет понять Софью, если у него опять прихватит сердце, она не будет виновата. Это он слепил идеальную картинку, образ своей дочери, а она живой человек, и нет ее вины в том, что она отличается от картинки. Она поняла это давно, еще когда собирала ночью сумку, потому и ушла. Иногда, чтобы выздороветь, нужно перетерпеть болезненную операцию. И сейчас эта операция предстоит им обоим.

Софья набрала в грудь побольше воздуха и заговорила:

– Папа, я увольняюсь.

Она не замечала, что по лицу ее текут слезы. С каждым ее словом за спиной рушился невидимый мост, отрезая последние пути отступления к прежней жизни.

– Я уважаю тебя и твое мнение, но я не хочу работать начальником отдела выпуска. И я не пойду больше с тобой к Аркадию Петровичу. И если ты будешь опять кричать на меня и учить меня, как нужно жить, я прямо сейчас уйду и не вернусь в эту квартиру до тех пор, пока ты не захочешь понять меня и поговорить со мной на равных, а не как с маленькой глупой девочкой. Мне больно говорить тебе все это, но я больше не могу молчать.

– Садись, – он вздохнул.

Софья села напротив, никак не могла поймать его взгляд, он все отворачивался, смотрел куда-то в сторону, безуспешно пытался унять дрожь в руках. Что она знает об отце? Думает о нем всегда только как о драконе, который стережет принцессу, или как о заборе с колючей проволокой. Чего он на самом деле хочет? О чем мечтает? Чем занимается на работе? Как относится к маме? Почему так любит кроссворды? Слезы все текли и текли, и она не пыталась их остановить. Словно это последние остатки толстой скорлупы тают, как лед на солнце, превращаются в соленые потоки. Она не всхлипывала и не рыдала, эта река слез была молчаливой и неспешной, только опухли веки. Она хотела сказать: «Папа, мне тебя жалко», – но вовремя остановилась. Нельзя ему говорить такое!

– Мне кажется, я тебя потерял. Поздно уже что-то обсуждать. Надо было воспитывать тебя раньше, я упустил где-то важный момент, я плохой отец, – он говорил это скорее самому себе, чем Софье.

– Пап, ты что? – Она протянула руку, коснулась его дрожащих пальцев. – Я же здесь, я рядом. Ты не меня потерял. Ты потерял свою мечту, фантазию, а я ею никогда не была. Никогда, понимаешь?

– Я тебя не узнаю. – Он освободил свои руки, спрятал под стол.

Без привычной скорлупы страха она и сама не узнавала отца. Неужели они теперь навсегда станут чужими? Только общая родная нота может спасти их отношения, она нужна прямо сейчас, незамедлительно, срочно, как реанимация. Софья положила руку в карман, сжала мягкий детский мячик, наполненный радостью. Эта открытка – единственный шанс узнать его лучше прямо сейчас, найти точку соприкосновения, найти дыру в холодной каменной стене, которую они построили между собой собственными руками.

Поток… в каждом человеке есть поток, она еще не встречала ни одного такого, которого он не касался бы хотя бы самым краешком. Где он прячется в отце? Ответа на вопрос не пришло. Вместо этого накатили вдруг воспоминания. Ссадина на коленке, алая кровь течет, больно и страшно. Рядом отец, обнимает, утешает, смазывает ранку зеленкой, дует изо всех сил, чтобы не так щипало. Вот они в магазине, папа покупает ей ранец, самый дорогой и красивый, а еще ручки, пенал и самый большой набор разноцветных фломастеров. Дом, старая уютная квартирка в хрущевке, они вместе строят замок из конструктора, и оба хохочут, когда на самой верхушке почему-то оказывается дверь, а все окна вышли вверх ногами. Неужели сейчас перед ней тот самый человек, который читал ей книги, когда она болела гриппом? Сказки отец презирал, он читал ей вслух детские энциклопедии и пояснял все, что считал нужным, хотя она ни о чем не спрашивала. Она не помнила содержания этих книг, только голос, четкий, размеренный, как у диктора по телевидению, звучал в воспоминаниях ровным потоком, как теплый свет, как нежная мелодия, как… как Меркабур! Софья застыла, пронзенная этой мыслью, даже слезы перестали течь. Как больно! Она думала, что готова к боли, но ошибалась.

Любовь к дочери – вот и все, что дал ему волшебный поток. А он не сумел воспользоваться подарком. И теперь он больше не видит ее, его свет тянется к вымышленной девочке, той, которой никогда не было и не будет. Как вернуть его теперь?

Софья достала из кармана открытку с мячиком. Одну его сторону она крепко сжала ладонью, потом встала, подошла к отцу, взяла его широкую руку и положила на мяч с другой стороны. Между ними теперь был комочек детской радости. Сперва отец посмотрел на нее так, словно она уже умерла, но спустя мгновение его лицо изменилось.

Она сжимала мягкую тряпичную поверхность, а по руке струился волшебный свет, мощный поток Меркабура, целый водопад – она дала ему полную волю. Он втекал в мячик, а оттуда – в ладонь по ту сторону мяча. Голова кружилась так, что тяжело было стоять. Софья перебирала детские воспоминания, будто перематывала пленку на бешеной скорости, собирала в памяти все-все случаи, когда она чувствовала поток в отце, и весь этот концентрированный коктейль пропускала сквозь себя, как солнечный луч – сквозь цветное стекло.

Софья не помнила, как долго она так стояла, но отпустила мячик лишь тогда, когда у отца закрылись глаза, и он уронил голову на стол.

– Папа! Папа, тебе плохо? – Изо всех сил борясь с головокружением, она трясла его за плечо.

Знакомый врач с кардиобригадой примчался через пятнадцать минут.

Все это время мама даже не поднимала глаз на нее. Софья ничего не говорила, она просто молча верила. Мыслей в голове не осталось, только одна бесконечная вера.

– Кардиограмму для него можно считать почти нормальной, клинических признаков инфаркта нет, но давление низковатое, – сказал, наконец, врач. – Сейчас я сделаю пару уколов, он скоро придет в себя.

Мама украдкой вытерла платочком глаза и потянулась к Софье. Она обняла мать, прижала к себе и с удивлением поняла, что впервые в жизни мама ищет у нее поддержки. Софья словно стала старше собственной матери, и это на ней теперь лежит ответственность, это в ее руках сила. Она гладила маму по голове, шептала глупые слова:

– Ничего страшного, теперь все будет хорошо.

Они вместе ждали у постели, пока отец проснется. Когда он открыл глаза, мама сжала в своих ладонях его руку, он благодарно кивнул, скользнул взглядом по Софье, отвернулся.

Она похлопала его по плечу и поднялась к себе, в мансарду. Ее все еще немного покачивало, на лестнице она чуть не упала. Вошла в любимую комнату и снова поразилась произошедшей перемене – ощущение Меркабура сбивало с ног, как в квартире Надежды Петровны, когда она оказалась там в первый раз. Удивительно, не так и много она сделала открыток, а каким наработанным стало это место!

Софья вдруг поняла, что у нее совсем не осталось сил. Она забралась на диванчик и укрылась пледом, ее трясло мелкой дрожью. Не прошло и пяти минут, как она крепко спала.

Ее разбудил тихий шорох. В комнате было уже темно, и только отблески света из домов напротив позволяли различать смутные силуэты. Щелкнул выключатель настольной лампы.

– Проснулась? – спросил отец.

Она потянулась и выбралась из-под пледа. Ужасно хотелось есть, но она села и вопросительно посмотрела на него.

– Софья, – он замолчал, собирался со словами, она терпеливо ждала.

Папа выглядел растерянным. Она никогда его таким не видела раньше. У стола лежал большой мешок – тот самый, с альбомом и ножницами.

– Я не знаю, – продолжил он, наконец. – Не знаю, смогу ли я когда-нибудь понять тебя, но я попробую. Ты моя дочь, значит, я должен суметь.

Она поднялась, подошла ближе, положила руку в его ладонь, улыбнулась ему. Он встал, отнял руку, посмотрел в сторону и сказал:

– Вот я тебе принес тут… В общем, можешь уволиться, если хочешь. Только отработай две недели и передай все дела, как полагается, чтобы мне не было за тебя стыдно перед директором.

– Конечно, папа.

Когда отец ушел, Софья первым делом отыскала в пакете ножницы. Бронзовые ручки сияли, словно их кто-то начистил. Она закрывала глаза и сквозь веки видела исходящий от них золотой свет.

Теперь у нее есть две зацепки, и никакой контракт ей не нужен. Ее крепко держит реальный мир и не отпустит больше Меркабур, она идет по канату между мирами с надежной страховкой, и в руках у нее – шест для баланса. Когда она работала в отделе упаковки подарков, ей уже случалось испытывать сладкое ощущение, ради которого она мчалась каждый день на работу, как ребенок – утром первого января к елке. А теперь оно стало во сто крат сильнее. И не только момент созвучия с другим человеком влек ее с отчаянной, непреодолимой силой. Сама возможность найти в ком-то рядом то волшебное нечто, которое откликается, резонирует, пульсирует живым светом, – достаточно весомая причина, чтобы не покидать реальный мир. Бесконечное любопытство к людям и азарт поиска родной ноты – вот ради чего она теперь с радостью будет встречать каждый новый день своей жизни.

Но только благодаря Меркабуру она может проявить себя в этот мир так, чтобы самую малость, совсем чуточку его сдвинуть. Ее собственных сил не хватит, но вместе с потоком, с его мощью и напором у нее что-нибудь да получится. Она не хочет переводить стрелки на чужих путях судьбы, она лишь хочет показывать людям те дороги, что скрываются от них в тумане.

Софья достала визитки. Сейчас она закажет открытку, официально, через Магрина, потому что именно на него работает лучший специалист в нужной области. Это будет вдохновлялка для одной немолодой женщины, которая пишет книгу и печет пирожки.

* * *

Укрыт пеленой мягкий ватный мир вокруг, привычно расплываются очертания предметов, руки тонут в столе, как в сыпучем песке, и сами вылавливают то лист бумаги, то пуговицу, то набор со стразами. Инга колдовала над открыткой, сражаясь с потоком. Ветер, бегущий по рукам, сопротивлялся, не слушался, но она укрощала его, как дрессировщик – тигра, и укладывала непокорный поток вопреки его собственному устремлению. Немного подумав, она пришла к простым логическим выводам: в Меркабур утягивает открытка, которая либо вызывает полное отвращение к реальности, либо дарит на той стороне столько счастья, что невозможно от него отказаться ни на секунду. Значит, чтобы подействовало наверняка, надо, чтобы открытка делала сразу и то и другое. В ее нынешнем состоянии лучше всего удавалась Инге первая часть. Она выбирала черные бусины, серые ленточки и рисовала, лепила мрачный мир, наполняя его всем, что творилось у нее на душе. Как она могла быть такой дурой? Попалась на удочку, как ребенок, поверила в Деда Мороза, которого не существует. А теперь, будь добра, живи по-старому, отстаивай каждый божий день свои права и никому не доверяй, все зависит только от тебя. И она боролась. Это ее полное право – заключить контракт и спасти родителей. Инга всхлипнула и достала черный маркер. Опять слезы! Нервная система стала ни к черту со всеми этими страстями.

* * *

Софья все субботнее утро не выходила из своей мансарды. Мама принесла ей наверх обед, погладила по голове, пожелала приятного аппетита, а Софья не могла оторваться ни на секунду. В ряд перед ней лежали визитки и картонная заготовка. На открытке должно быть семь дверей, сделанных разными людьми, так сказала тетя Шура. Значит, надо найти семерых скрапбукеров. Сама Софья, тетя Шура, Семен, Джума – это четверо. Еще та незнакомая девушка, кандидат на заключение контракта, и сам Магрин, если, конечно, получится его уговорить. А кто будет седьмым? Ладно, об этом Софья подумает потом.

Она начала со старых знакомых. Софья уже решила, что они соберутся на квартире Надежды Петровны, нельзя шокировать родителей таким количеством странных гостей. Позвонила Ванде, узнала, что дверь от Джумы будет готова к завтрашнему дню, сообщила адрес и время встречи. Прислушалась к ощущениям в кончиках пальцев – неизвестно, врет ли Джума, но, по крайней мере, Ванда точно не врет. Заглянула на чашку чая к тете Шуре, та с пыхтением гордо сообщила, что дверь уже сделана и дожидается своего часа. Семену она просто сделает заказ через Эмиля. Конечно, разговор с Магриным будет сложный, и Софья решила отложить его на потом. А кто будет седьмым скрапбукером? Битый час Софья ломала голову, пока не обнаружила самый простой и очевидный ответ. Может быть, заодно сможет найти ту девушку, с которой Эмиль хотел заключить контракт. А не найдет – придется спросить у него.

* * *

Мрачная половинка открытки была готова – почти как в детской байке, черные-черные окна в серой-серой башне, темный кошачий силуэт на фоне уродливого пролома в стене. Вторая половинка, которую Инга собиралась сделать яркой и разноцветной, как цирковое представление, никак не желала складываться. Она беспомощно пыталась нащупать в себе ту дурацкую радость, от которой пару дней назад не было никакого спасения, но обнаруживала лишь пустоту. Инга накупила ярких туристических каталогов, разглядывала спа-курорты, райские пляжи и идиллические альпийские пейзажи, но с таким же успехом она могла бы пялиться на стены собственного подъезда – ни одного проблеска мечты или удовольствия. Вернуть бы сейчас ту открытку с мячиком или хотя бы мамину, с каруселью, Инга ведь так и не разгадала ее секрета. И это самое обидное – теперь мамина открытка у какой-то чужой капризной девицы. Инга вздохнула. Или черт с ней, с прекрасной половинкой? Хватит и этой – внушающей отвращение. А еще нужна зацепка. Скрапбукеры – люди осторожные, чужих открыток так просто в руки не берут. Как только Инга поняла, что не сможет сейчас сотворить настолько восхитительный мир, чтобы в нем захотелось остаться, да и вообще вряд ли сделает что-то душевное и симпатичное, ей в голову пришла идея.

* * *

Софья быстро перекусила, переоделась и помчалась в торговый центр.

– А, милая барышня. Рад вас видеть! – раскланялся дядя Саша, кутаясь в серый шарфик.

– Дядя Саша! А я-то как рада! – Она обняла его через прилавок, посмотрела в прищуренные глаза за очками. – Дядя Саша, мне позарез нужен скрапбукер!

– Да ну? – удивился тот. – А в зеркало-то вы смотрели?

– Этого мало! Мне нужно семь штук. Семь человек, – поправилась она. – У меня точно есть четверо, насчет одного я сомневаюсь, одного не знаю где найти, а больше я вообще никого не знаю! Помогите мне, пожалуйста.

– Так, давайте по порядку. Кого вы не знаете, где найти?

– Эмиль… Ваш любимый господин директор сказал мне, что знаком с талантливой девушкой и, может быть, заключит с ней контракт. Она, скорее всего, тоже начинающая. Вы не знаете, кто бы это мог быть и где мне ее найти?

– Пожалуй, знаю, – усмехнулся дядя Саша, и Софья уловила в груди родную сладкую волну. – Есть одна новенькая, заглядывает иногда. Ее зовут Инга. Где найти ее, не знаю, но вы можете оставить записочку, если она появится, то передам.

– Спасибо вам! – Софья уже строчила записку на клочке бумаги. – А кто бы мог стать седьмым?

– Дайте угадаю, милая барышня. Не иначе как вы задумали сделать открытку с дверью?

– Откуда вы знаете?

Он только хитро улыбнулся себе в шарф.

– Вы кого-нибудь посоветуете?

Дядя Саша поманил ее к себе, она наклонилась, и он защекотал ее ухо бородой:

– Если вам очень, очень надо, то я могу сделать для вас одну дверь.

– Вы? – Софья аж подпрыгнула.

– А как вы думали? Разве могу я продавать то, в чем не разбираюсь? Я бы себе такого не позволил! Что, не ожидали от старика?

Он выглядел слегка обиженным, перебирал бахрому на шарфике, насупившись в куцую бороду.

– Что вы, дядя Саша! Я вас сразу заподозрила, с нашей самой первой встречи.

– Вот то-то же.

Софья оставила записку, взяла с дяди Саши обещание явиться завтра вечером на квартиру Надежды Петровны, крепко расцеловала его в обе щеки и помчалась домой. Надо срочно доделать заготовку и поговорить с Эмилем. А уж завтра – в воскресенье, первого ноября, – как сложится, так сложится. В конце концов, все, что с нами происходит, уже когда-то было.

* * *

Первый раз в жизни Инга позволила себе распотрошить чужую скрапбукерскую открытку. Взяла и разрезала пополам бабочку. Задумалась: какую половинку приклеить на свою открытку – мягкую бархатную или из простой бумаги, с золотыми узорами?

Она выбрала бархат. Что за странная вышла у нее открытка – серо-черный дом, а к нему приклеились разноцветные крылышки. Теперь нужно найти эту Софью, надо обязательно отдать ей открытку до того, как наступит первое ноября. Инга нутром чуяла, что контракт еще не подписан, что у нее еще есть один-единственный последний шанс. Из чего, интересно, ее соперница делала эту открытку? Золотые узоры нарисованы объемным маркером, бумага у простых крыльев – самая обычная, офисная. А вот это бархатное крылышко? Черт его знает. Но товары для скрапбукеров можно купить только в одном месте, наверняка она там хотя бы один раз, да бывала. Через полчаса Инга уже махала рукой дяде Саше. Сейчас она из него вытрясет все, что он только может знать. Но трясти никого не понадобилось. Едва он завидел Ингу, как обрадовался:

– Милая барышня! Как хорошо, что вы зашли. А у меня как раз для вас есть записочка!

Она поспешно развернула клочок бумаги.

«Здравствуйте, Инга! Пусть моя просьба покажется Вам необычной и неожиданной, но мне больше не к кому обратиться. Я очень прошу Вас сделать для меня дверь, это вопрос жизни и смерти. Я обязательно отблагодарю Вас, чем только смогу. Если Вы согласны, пожалуйста, принесите дверь завтра в 18:00 по адресу: Гагарина, 5, кв. 21. С уважением и наилучшими пожеланиями, Софья, Ваша коллега по V. S. скрапбукингу».

Не может быть! Инга перечитала адрес еще раз. «Засохший букетик приляпан», – вспомнила она вдруг слова Алика про открытку на тренинге. И в маминой квартире на столе она видела лепестки засохших цветов. Неужели эта стерва, ко всему прочему, еще и в маминой квартире живет? Дио мио, как же это все противно, как отвратительно! Что Инга сделала такого, что мир вокруг нее сошел с ума, хочет отнять у нее все самое дорогое, даже память о детстве, о родителях, одно за другим – альбом сожгла тетя Марта, открытку с каруселью отобрал Магрин, Тараканище покушался на родную квартиру, трубу под окном закапывают, а вот теперь еще оказалось, что в маминой квартире живет какая-то мерзопакостная девица!

– Что-то вы побледнели. И вообще выглядите сегодня не очень. Водички дать вам? – обеспокоенно спросил дядя Саша.

– Что такое «дверь»?

– Открытка-дверь между мирами. Чтобы ее сделать, нужно несколько скрапбукеров. Зато через нее можно вытаскивать людей из Меркабура или отправлять их на ту сторону. Очень удобная штука, только сделать ее трудно – во-первых, много скрапбукеров нужно собрать, во-вторых, правильную основу сделать, достаточно мощную, чтобы двери объединить, и прочную, как-никак, Кодекс предупреждает – это рискованная открытка.

У Инги потемнело в глазах. Значит, этой стерве мало, что она спит с Магриным, что он выбрал ее, она еще хочет небось навсегда избавиться от Инги. И определенно делает это гораздо более ловко и умело, чем Инга с ее жалкими попытками. Кристофоро Коломбо! «Ничего у стервы не выйдет, или я не дочь своих родителей», – тихо прошептала она.

– Что-что? – переспросил дядя Саша.

– Если вдруг еще ее увидите, то передайте, я приду, – сквозь зубы процедила она.

– Барышня, вам бы отдохнуть. На вас лица нет, – сокрушенно вздохнул дядя Саша.

– Я в порядке.

* * *

Они сидели за столом на знакомой, залитой солнцем веранде. В вазочке горкой лежала клубника, укрытая воздушным одеялом из взбитых сливок. Магрин смотрел на Софью с нескрываемым любопытством.

– Ты другая.

– Я поговорила с отцом, – вздохнула она.

– Трудно было?

Софья смахнула слезу. Все-таки как с ним хорошо! Он понимает все сразу, без слов и долгих объяснений.

– Эмиль, контракт, я…

– Я понял.

В груди радостно отозвалась обжигающая родная нота, вслед за ней накатила волна облегчения. Самое дорогое слово, которое может сказать мужчина женщине, один человек – другому: «понимаю». Даже и переживать не стоило, иначе и быть не могло, или он не был бы Магриным.

– Знаешь, я, на самом деле, рад.

Она удивленно посмотрела на него. Эмиль улыбался, хитрые морщинки собрались вокруг круглых серых глаз.

– Нет, конечно, я расстроен, что не получил контракта с такой замечательной, талантливой скрапбукершей. Но за тебя я рад и почти спокоен.

Софья потянулась и чмокнула его в щеку.

– Эмиль, я делаю дверь, – сообщила она.

– Я знаю, – он снова удивил ее. – Ты хочешь о чем-то меня попросить.

– Через тебя можно сделать заказ для Семена?

– Сделаем, не вопрос. Но тебе все равно нужна моя помощь.

– Ты мне поможешь?

Магрин взял большую ягоду, макнул в сливки, неспешно отправил в рот.

– Мне нужно семь дверей, – пояснила она. – Если ты не хочешь помочь, я поищу кого-нибудь другого.

– Ничего не получится.

Софья вздрогнула.

– Я хочу сказать, без меня все равно ничего не получится, – пояснил он. – Ты не справишься сама с силой потока… тебе понадобится помощь моей организации, иначе последствия могут быть самыми непредсказуемыми. Не говоря уже о том, что такое дело нельзя провернуть без официального согласия с нашей стороны. Дверь я могу сделать, это не проблема.

– А в чем тогда проблема?

– Давай сделаем так: я приду, куда ты скажешь, в нужное время, и мы все решим на месте.

– Хочешь сказать, ты все решишь как надо?

– Я ведь согласился прийти? – ответил он вопросом на вопрос.

Уф! Отчего с Эмилем все так? Минуту назад было легко и просто, а теперь стало неимоверно сложно.

– Знаешь, я за тебя тоже рада, – Софья хитро улыбнулась.

Он ответил мягким теплым взглядом и потянулся за следующей ягодой.

* * *

После разговора с дядей Сашей Инга сразу же помчалась в мамину квартиру, но никого там не застала, только нашла в раковине две грязные чашки. Эта девица, ко всему прочему, еще и свинья порядочная. Инга вымыла чашки и раковину, потом зачем-то помыла полы, выкинула остатки засохшей сирени. Остаться ждать здесь или явиться в назначенное время? Инга все-таки решила вернуться домой. В маминой квартире она будет слишком нервничать, а ей надо отдохнуть, набраться сил перед встречей с соперницей.

– Кррасавец! – встретил ее попугай. – Павлуша – красавец!

– Красавец, только хромаешь, – буркнула Инга.

– Красавец! – подтвердил тот. – Павлин!

Дверь Инга сделала. Она понятия не имела, как должен выглядеть заказ, поэтому просто вырезала из серой бумаги прямоугольник и нарисовала на нем ручку и почему-то глазок. Кто знает, как повернется разговор, у нее на руках должны быть все аргументы. Она разглядывала свою дверь и вспомнила, как возле подъезда дома на Гагарина, 21, чуть не столкнулась ранним утром с девушкой, которая показалась ей смутно знакомой. Где она видела ее раньше? Инга включила компьютер, залезла в Интернет. Она искала подборки новостей о странном случае во «Дворце связи». Пересмотрела с десяток видеосюжетов, пока не нашла тот самый. Вот она, эта девица, – тощая, бледная, с дикими глазами, жмется к стенке, а толпа вокруг напирает, ломится к прилавкам. А на стене рядом висит плакат. Дио мио, это же ее рук дело! Что же она там устроила?! Да разве можно таким психопаткам быть V. S. скрапбукерами! Инга просто благое дело сделает, если спасет мир от этой сумасбродной девицы с ее дикими шуточками. Инге сразу же стало легче. На ее стороне – не только ее законные права, но и здравый смысл.

Инга выглянула в окно. Трубу еще не закопали. От этого на душе стало спокойнее. Еще не все шансы потеряны, она будет бороться до последнего. Завтра, быть может, она наконец-то увидит родителей. Странно, но при мысли о долгожданной встрече Инга не испытывала ни радости, ни предвкушения, ни облегчения. Наверное, слишком настроена на борьбу, на тяжелый день, слишком сконцентрирована, чтобы позволить себе эмоции.

Она посмотрела на бронзовые ножницы и подумала, что ей может понадобиться помощь. Она позвонила тете Марте, та не удивилась и пообещала прийти. Инга даже не спросила насчет Тараканища – не все ли теперь равно?

Она улеглась в постель и подумала, что не сможет заснуть, но едва закрыла глаза, как провалилась в тяжелый, глубокий сон. Ей не снилось ровным счетом ничего.

* * *

Софья делала свою лучшую открытку. Никогда еще родная нота внутри нее не звучала так громко, в унисон с ветром за окном, с мерцанием луны в облаках, с биением сердец людей, что спят за чужими окнами без штор, с дыханием крадущегося по крыше кота, с размеренным ритмом движения на ночных улицах, с пульсом города. С вибрациями всего мира она ловила сейчас резонанс. Поток преломлялся в ее руках мощными лучами, и, когда Софья пропускала его сквозь себя, становилось тяжело дышать. Она доверилась Меркабуру вся, без остатка, не замечала хода времени, не отдавала себе отчета, что делают ее руки, только сохраняла тонкое ощущение каната под ногами, ловила баланс. «Держаться», – шептала она себе. И она держалась. Едва чувствовала, как поток перетаскивает ее на другую сторону, как нарочно будила в себе любопытство. Вспоминала, как ей удавалось найти созвучное в коллегах по работе, и внутри разгорался жадный азарт, возвращал ее к реальности, и тогда перед ней проступали очертания еще не готовой открытки. И снова ее подхватывал поток, уносил в неизвестные дали, и опять она выныривала обратно, цеплялась за светлеющее небо, за разноцветные корешки книг на полках, за открытку для мамы, что лежала на столе. Вверх-вниз, как на качелях, из одного мира в другой, главное, не терять связь и, целиком погружаясь в волшебный мир, все время помнить, пусть самой крохотной частицей сознания, что где-то есть другая жизнь, реальная, такая же увлекательная, такая же нужная.

Она колдовала всю ночь. Что-то делала, выбрасывала, отрывала, стирала, снова вырезала, клеила и рисовала. Когда Софью захлестывал поток, свет от бронзовых рукояток слепил глаза. Мансарда превратилась в настоящую Мастерскую. На диван она рухнула в шесть утра, забыв выключить свет, и проспала до самого обеда.

* * *

В пять часов в квартире Надежды Петровны собрались четыре человека. Софья специально пригласила тех, в ком была уверена, заранее. Они должны были привести в действие открытку все вместе, все семеро, но сначала ее нужно будет доделать.

Тетя Шура в реальности оказалось в точности такой же, как в своих визитках. Она уже успела достать из кармана пирожок в засаленной бумажке, и теперь по всей квартире витал запах лука и жареного теста. Дверь тети Шуры смело можно было использовать в качестве эскиза дизайна для семейного ресторанчика или кулинарии – она мастерски нарисовала витраж с аппетитными фруктами и пирожными. Семен оказался удивительно приличным на вид парнем и выглядел старше своего возраста – в брюках, пиджаке и рубашке он смахивал скорее на молодого менеджера, чем на школьника. Он тихо сидел в уголке дивана и читал что-то с экрана карманного компьютера. Его дверь с множеством хитрых запоров можно было описывать в фантастическом триллере. Дядя Саша принес самую простую и симпатичную дверь – из тонкого шпона, хоть в игрушечный домик вставляй.

Софья сидела за столом, ловила поток, пыталась соединить двери. В присутствии чужих людей ей трудно было настроиться, получалось не сразу. Когда дело наконец-то пошло, к ней подошла тетя Шура с пирожком в руке и закатила глаза кверху, не переставая жевать. Софья не возмутилась – она почувствовала поддержку, как если бы кто-то помогал ей настраивать музыкальный инструмент, на котором она собирается играть. Вскоре первые четыре двери были собраны. Вокруг них клубился плотный поток, как облачко пара над горячим камнем. Тетка отошла в сторонку, разглядывала скромный набор посуды в кухонном уголке.

– Тетя Шура, – спросила Софья. – Почему вы не сделали тогда для меня открытку по обмену? Ведь могли же.

– Меня попросили твои хранители, – ответила тетка. – И я с ними совершенно согласна. Никакая открытка не решила бы твоих проблем. Может, внешне ты бы с ними и разделалась, но внутри-то у тебя бы все осталось. Все равно что из тухлого пирожка начинку в свежее тесто закатать.

– Если хочешь знать, меня они тоже об этом просили, – откликнулся с дивана Семен. – Хотя я не мог так и так ничего сделать, я же на контракте.

Когда Софья до конца переварила их слова, у нее на глазах выступили слезы. Как же все-таки повезло ей с хранителями! Как чутко Надежда Петровна прочувствовала ситуацию. Не хочется думать, что бы с ней стало, если бы она отделалась от отца с помощью открытки. А что бы стало с ним? Между ними выросла бы такая ледяная стена непонимания – вулканом не растопить.

Магрин пришел ровно в назначенное время – без четверти шесть, как Софья его и попросила. С собой он привел худенького мальчика в очках и мешковатой толстовке. Как только Софья его увидела, в сердце больно кольнуло, и проснулись нехорошие предчувствия. Софья хотела спросить: «Это тот самый мальчик?» – встретилась с Эмилем глазами, он сказал:

– Я все объясню чуть позже.

С появлением Магрина в комнате родилось напряжение, как душным летним днем перед грозой. Тетя Шура спрятала недоеденный пирожок, Семен убрал игрушку. Только дядя Саша продолжал с любопытством изучать содержимое стеллажей.

Часы показывали без пяти шесть.

* * *

Инга сразу обратила внимание на красивую женщину, которая сидела на скамейке у подъезда. Элегантное белое пальто очень шло к азиатским чертам лица, подчеркивало смуглую кожу и черные волосы. Образ удачно дополняли высокие сапоги на тонких шпильках, изящная сумочка и яркий шейный платок в тон. Когда Инга проходила мимо, женщина схватила ее за рукав и спросила:

– Ты дочь Надежды Петровны?

– А что? – Инга насторожилась.

– Похожа.

– Я тороплюсь, – Инга дернулась в сторону подъезда.

– У тебя дверь?

– Откуда вы знаете?

– Сядь. Нам нужно поговорить.

Лифт не работал. По лестнице Инга поднималась вместе с новой знакомой, которая назвалась Джумой. Внутри у Инги все кипело, перед глазами в лиловом тумане метались красные пятна. Она не понимала, в потоке ли она, или это злости в ней столько, что плывет голова, но была полна решимости ни за что не отдавать свою дверь. Хорошо, что у нее с собой пистолета нет, а то убила бы эту девицу. Впрочем, у нее есть черная открытка – чем не пистолет?

Джума рассказала ей много чего интересного. Во-первых, когда мама не захотела, чтобы дочь стала скрапбукером, она отдала предназначенные ей ножницы другой девочке – Софье. Во-вторых, Софья очень боялась, что Инга заберет ножницы обратно, поэтому собиралась избавиться от нее с помощью открытки (да-да, всё, как и предполагала Инга). Теперь, по крайней мере, ей были понятны мотивы. Вместе со злостью на девицу с новой силой проснулась обида на маму.

Дверь в квартиру была не заперта. Инга вошла и оторопела. Она не ожидала увидеть столько людей – дядю Сашу, Магрина, толстую взлохмаченную тетку, паренька-ботаника и пацана лет двенадцати. Тощая девица сидела за столом. Страшноватая, прямо сказать, – вся рожа в веснушках, кожа да кости, и что только в ней Магрин нашел? В глубине живота металась, рвалась наружу боль, мешала сосредоточиться. Сил на дежурную вежливость не осталось.

– У тебя ничего не выйдет, – выпалила Инга с порога.

Девица удивленно приподняла брови. Поднялся с дивана Магрин, вздохнул и сказал:

– Софья, познакомься: это Инга, дочь твоих хранителей.

– Как хорошо, что я наконец-то нашла вас!

Софья подскочила к Инге, взяла ее горячую руку в свои узкие холодные ладони и скороговоркой, сбивчиво заговорила:

– Инга, послушайте меня! Ваши мама с папой – хранители в моем альбоме. Они попали туда по ошибке! Они очень мне помогли! Я хочу их вернуть в реальность. Для этого мне нужны семь дверей, в том числе ваша. Надеюсь, вы ее принесли?

Инга слышала слова, но не разбирала их значения, как будто Софья говорила на незнакомом языке.

– Ты у меня все отняла, – холодно сказала Инга. – У тебя мои ножницы, у тебя мои родители, ты распоряжаешься квартирой моей мамы, как своей собственной, даже ее открытка с каруселью – и та у тебя.

– Вот она, я давно хотела ее отдать, но не могла вас найти. – Софья порылась в сумочке и протянула Инге знакомую до боли открытку.

– Не надо мне лапшу на уши вешать! Могла бы спросить у них, как меня зовут и где меня найти.

– Меркабур не позволяет! Он так устроен.

– Спросила бы у своего любовника.

Семен хихикнул в ладошку, тетя Шура демонстративно отвернулась к окну. Джума прижалась к дверному косяку, словно боялась подойти ближе.

– Инга, она говорит правду, – Магрин подошел ближе, встал между ними. – Меркабур так устроен. Она не должна была этого знать.

Инга ощутила его присутствие физически, как будто он был водопадом и обдавал ее водяной пылью. Голова поплыла еще сильнее, а лиловый туман перед глазами стал гуще. Она забыла, что собиралась сделать только что, и замерла, как кукла, от которой на минутку отошел кукловод. Магрин понял это по-своему. Он кивнул, вышел в центр комнаты и внимательно оглядел присутствующих, как командир – солдат перед боем.

* * *

Софья с трудом сдерживала слезы. Едва только в комнату вошла Инга, она ощутила вихрь напряжения и что-то еще, очень тяжелое, отчего стало трудно дышать, словно на живот положили кирпич. Что-то с ней не так, с этой симпатичной чуть полноватой девушкой, которую она определенно встречала раньше. Когда Магрин сказал, что это дочь Надежды Петровны, Софье сразу бросилось в глаза, что они очень похожи с матерью. Как же она сразу не заметила! Та же фигура, посадка головы, густые волосы, но во взгляде Надежды Петровны кроются мягкость и теплота, какие появляются только с возрастом, а Инга вот-вот кого-нибудь подожжет глазами. И в то же время в той энергии, что ворвалась вместе с ней, было что-то удивительно знакомое и очень сильное. От Инги повсюду распространялась мощная волна, как расходится повсюду запах от букета цветов. «Это же она сделала открытку с мячиком, а вовсе не Эмиль!» – осенило Софью. Это она сумела вложить в комочек цветных лоскутков концентрированную детскую радость, это ее открытка помогла Софье найти контакт с отцом, и это благодаря ей она в самый последний момент вернулась к Меркабуру. Если бы не Инга со своим мячиком и не Эмиль, который вовремя подарил ей эту открытку, она бы навсегда потеряла свою родную ноту.

Софье страшно захотелось обнять Ингу. У скрапбукеров вообще было удивительное свойство, они все с первой встречи казались ей своими людьми. Так бывает, если неожиданно обрести единомышленников в деле, которое всем вокруг кажется нелепостью. Со скрапбукингом дело обстояло особо – в каждом из новых знакомых Софья ощущала контакт с потоком, и это сближало сильнее иных кровных уз. Инга выделялась среди всех, казалась удивительно своей – не столько внешне, сколько по ощущениям – словно сам Меркабур породнил их. Софья подумала, что ей хотелось бы иметь такую сестру. Скорее даже, если бы у нее была сестра, она испытывала бы к ней те же чувства, что сейчас к Инге.

Она попыталась рассказать Инге про ее родителей, но та словно не слышала ее. Слова, что произносила Инга, никак не вязались в голове у Софьи с тем, что она чувствовала, глядя на эту девушку. Нет, не бежит холодок по кончикам пальцев, эта девушка не врет, она и в самом деле говорит то, что думает, но что за странные вещи пришли ей в голову и почему? Когда Эмиль подошел к Инге, она вздохнула с облегчением. Сейчас он ее переубедит. Как все-таки хорошо, когда он рядом. Когда Инга замолчала, Софья подумала, что сейчас Магрин скажет какое-нибудь красивое напутственное слово. Как перед запуском ракеты, над которой все они долго работали. Она улыбнулась Эмилю, но он лишь скользнул по ней взглядом, и в груди едва заметно кольнуло.

– Ну что, все в сборе? – начал Магрин. – Все в курсе, зачем мы здесь собрались? Мы хотим помочь двум хорошим людям. Я бы тоже хотел, но моя организация требует сначала выполнить два условия.

Все молчали. Софья прислушивалась к себе, пыталась разобраться в предчувствиях, но не могла.

– Познакомьтесь, пожалуйста. Это Илья, – Магрин показал на мальчика. – Илья, может быть, ты наконец-то поздороваешься?

– Здрассьте, – буркнул пацан.

– Инга, – Магрин повернулся к Инге. – Вы знаете, как ваши родители попали в Меркабур?

Она нахмурилась, потерла кончик носа и сказала:

– Ну, раз маму не защитил контракт, видимо, она его нарушила?

– Ход мысли верный, – кивнул Магрин. – Я вам расскажу подробности. Ваша мама хотела спасти вот этого юношу. Илья тоже подписал контракт с нами, однако не выполнил его условий и вполне закономерно оказался в Меркабуре, до особого решения комиссии. Ваша мама пожалела его родителей и решила, что она лучше комиссии разбирается, как следует поступить с нарушителем. Вместо того чтобы подать официальную просьбу повторно собрать комиссию и пересмотреть дело, она решила вернуть его сама и нашла подходящий способ. Однако юноша оказался неблагодарным джинном из бутылки и в ответ бросил ваших родителей в открытку. В нашей организации ой как не любят, когда в ее дела вмешиваются подобным образом. Поэтому ваши родители до сих пор находятся в Меркабуре.

– Но, Эмиль, – тихо сказала Софья. – Как же так…

– Подожди, – он приложил палец к губам. – Я еще не все сказал. Надежда – один из лучших наших скрапбукеров с огромным опытом. Мне пришлось применить все свои способности к убеждению, и я сумел добиться разрешения вернуть их обратно, с помощью твоей, Софья, двери. Но с одним условием – мальчик должен снова оказаться там, где ему сейчас место.

Софья не верила своим ушам.

– Надежда Петровна так переживала из-за него, – сказала она. – Из-за его родителей тоже, у них он единственный сын. Она говорила, он ведь еще совсем ребенок, он не понимал, что делает. И наверняка нарушил контракт из-за какой-нибудь ерунды.

Она вспомнила слезинки в глазах Надежды Петровны.

– Илья, расскажи нам, пожалуйста, как ты нарушил контракт, – попросил Магрин.

– Я не нарушал! – возмутился пацан.

– Мальчик хотел нас обмануть, – нотки в голосе Магрина заставили бы замерзнуть горячий источник.

– Я не сделал ни одной открытки не по заказу.

– Мальчик втянул в это дело девочку, – тем же тоном продолжил Магрин. – Он не подумал об ответственности. О том, что вмешивается не только в свою жизнь, а в чью-то еще.

– Блин! Я хотел как лучше! – вскинулся Илья.

– Это еще никому и никогда не служило оправданием. Рассказывай.

Немногие могли устоять перед Магриным, когда он произносил свое магическое: «Рассказывай». Все смотрели на мальчика, тетя Шура и дядя Саша – с сочувствием, Джума и Семен – с презрением, только Инга уставилась в стену напротив, взгляд ее ничего не выражал, как будто она заснула с открытыми глазами. Мальчик вздохнул, опустил голову, как ученик, не выучивший урок, у доски, и невнятно, сбивчиво заговорил себе под нос:

– Ей было надо. Очень надо. Над ней все смеются в классе. Девчонки даже бьют. Маринка такая… странная. Не такая, как все. Не такая, понимаете? – Он оглядел всех исподлобья и уставился на Магрина. – Ей нужна была помощь.

Эмиль молчал.

– Они собирались устроить ей урок, – продолжал Илья. – В школьном сортире. Это… как объяснить без подробностей? В общем, после прошлого такого урока другая девчонка чуть с собой не покончила. Я хотел помочь.

Софья с трудом сдерживала слезы. Ей передавалось волнение пацана.

– Эмиль, – тихо сказала она. – Он не врет. Мальчик не врет, я точно знаю.

– Не врет. – Магрин кивнул и сказал Илье: – Продолжай, рассказывай.

– Я подумал, что, если я дам ей свои ножницы и буду держать ее руки в своих, у нас что-нибудь получится. Получится, что открытку сделал не я, значит, я не нарушаю контракт. И эта открытка защитит ее от всех. Думаете, легко было Маринку уговорить? Она сначала сказала, что я псих. А потом, – у мальчишки загорелись глаза, – она почувствовала! Поток, он был в наших руках, ее и моих сразу, это было так клево, круче всего, что было со мной в жизни!

Софья ощутила укол зависти. Вот если бы они с Эмилем взяли ножницы… в глубине живота в ответ проснулось сладкое тепло, напомнило об игре морских волн под желто-серым небом. Она посмотрела на Магрина – тот по-прежнему излучал холод, как ледяная скульптура. Мальчик молча сопел. Видно, вспоминал что-то, потому что губы его шевелились, а глаза смотрели вверх.

– Илья, что это была за открытка? – спросила она.

Он улыбнулся с таким видом, словно только что победил дракона и спас прекрасную принцессу. Впрочем, почти так оно и было.

– Они били сами себя. Издевались… тоже сами над собой. Один треснул себя молотком по пальцу, другой разбил об дверь башку, третий облизывал собственные ботинки, как раньше других заставлял.

У Софьи спазмом подкатил к горлу комок, когда она представила себе эту сцену.

– Теперь Маринку больше никто в школе пальцем не тронет. – Парнишка гордо расправил плечи. – Думают, что она ведьма. Или телепатка. Что-то вроде.

– Илья, – сказал Магрин. – Ты понимаешь, что с того момента, как ты подписал контракт, мы все несем ответственность? Мы отвечаем за тебя, а ты отвечаешь за соблюдение условий контракта. Организация, кураторы, скрапбукеры – мы все являемся частями сложной системы, в которой поддерживается равновесие. Ты сделал открытку без спроса, ты привлек постороннего человека. Представь, что ты привел гостя на городскую подстанцию и разрешил ему попереключать тумблеры. В результате в половине района вырубилось электричество. Где-то в темноте человек упал и сломал ногу, где-то из-за отключенного светофора произошла авария, где-то возникло замыкание, и случился пожар. Конечно, я утрирую. Система имеет свою защиту «от дурака». Но любой, кто совершает нарушение, должен понести наказание, чтобы уяснить – каждый шаг влечет за собой последствия. Это и есть ответственность, понимаешь?

– Но ведь ничего же не случилось! – выкрикнул пацан. – Вам жалко, да? Жалко? Лучше бы она по полу ползала в сортире и ее пинали ногами?

– Почему ты бросил Надежду Петровну? Почему оставил ее в открытке? – спросила у Ильи Софья.

– Я ее узнал! Вы же понимаете, автора открытки всегда можно отличить. Я думал, это она меня заперла! Я же не знал, что это все из-за контракта, что она не по своей воле. Ну разозлился я! Психанул.

– Софья, сегодня выбор за тобой. Ты работаешь с дверью. Выбирай – или мы сейчас отправим мальчика обратно, или никакой двери не будет и Надежда останется там, где она сейчас, – сказал Магрин.

– Я больше не буду, – всхлипнул вдруг пацан и сразу стал казаться на пару лет младше, совсем еще ребенком. – Оставьте меня здесь. Я учиться буду, стану хорошим скрапбукером.

Софья смотрела в большие серые глаза Магрина, подернутые пленкой льда, искала в них отзвуки родной ноты и не находила.

Сверкающее стерильной чистотой хромированное колесо надвигалось на Софью. Бесшумно двигались смазанные шестеренки, и отовсюду ее преследовал взгляд внимательных серых глаз. Магрин был в каждом уголке своей системы-организации. Он был там на своем месте. Софья сглотнула. Она никогда не сможет принять его целиком, он – часть чего-то слишком большого, слишком чуждого ей.

Пацан шмыгал носом, пытался сдержать блестевшие в глазах слезы. Тетя Шура стояла рядом и гладила его по голове, мальчик пытался сбросить ее руку. Софья не могла смотреть на эту картину, ей самой невыносимо хотелось заплакать. Она обернулась по сторонам, словно искала чего-то.

– Не верь ему, – подала вдруг голос Инга. – Не верь, должен быть другой выход. Он же сам сказал, всегда бывает несколько выходов. Так не бывает, мальчик вступился за девочку и за это наказан? Дио мио, теперь я знаю, почему мама была так против этого контракта. Это же черт знает что! Да и тебе я тоже не верю… никому не верю. Никто здесь не собирается спасать мою маму… к чему вообще весь этот спектакль? Просто хотите упрятать мальчишку обратно в Меркабур. И меня туда же.

– Инга, – Софья повернулась к ней. – С чего вы… с чего ты это решила?

– Софья, – вмешался Магрин. – Этот разговор не имеет смысла, пока ты не примешь решения насчет мальчика. Давай решим все вопросы по порядку.

Софья снова обернулась, обвела всех взглядом и внезапно поняла, чего ей так не хватает. Где она, привычная скорлупа, в которую можно спрятаться? Почему она должна решать это сейчас, когда все на нее смотрят, когда сердце разрывается от жалости при виде хнычущего мальчишки, когда от взгляда Инги начинают разламываться виски?

«Дура», – читала Софья одновременно в глазах Инги, Джумы и Семена. Дядя Саша подал Илье носовой платок, положил руку ему на плечо и укоризненно посмотрел на Софью.

Сможет ли она вот так взять, своими руками вынести приговор, отправить мальчика туда, откуда он, быть может, не вернется? Да никогда в жизни!

– Эмиль, мне жаль Илью, – начала она и остановилась.

В последний раз, когда она видела Надежду Петровну, та светилась почти вся в буквальном смысле этого слова. Если у нее есть шанс вытащить их в реальность, он уменьшается с каждым часом, с каждой минутой. С другой стороны, отдать сейчас мальчика Магрину – значит признать правила организации, права системы, отдать его хромированному колесу, своими руками вставить в ненавистный механизм еще один винтик. Своими руками? И тут же в груди не просто запела – взревела родная нота. Софья даже пошатнулась.

– Эмиль, где та открытка с комиксом?

Он улыбнулся, едва заметно, одними кончиками губ, и достал из кармана пиджака конверт. Софья схватила открытку, мельком оглядела стеллаж, вытащила один из ящиков и уселась со всем этим за рабочий стол. Нужно внести изменения, кое-что подправить. Яркая пуговица, несколько стежков, обрезать нитку любимыми ножницами, и последний штрих – толстая линия объемным маркером.

Софья не видела и не слышала ничего вокруг, словно осталась с открыткой наедине. Только опять появилось знакомое ощущение – сгорает мост за спиной, уже не вернуться обратно, нельзя передумать. А где-то внутри проснулась улыбка, искренняя, теплая, нежданная, как летний дождь. Она протянула Магрину исправленную открытку. Тот некоторое время разглядывал карточку, потом удивленно вскинул брови:

– Ты уверена? Не пожалеешь потом?

Магрин задал правильный вопрос. Она не пожалеет! Это решение – правильное, так говорит родная нота внутри. И впервые в жизни у нее достаточно сил, чтобы слушать только одну эту ноту, следовать ей и ничего не бояться. Наверное, это и есть равновесие.

– Эмиль, я уверена.

– Илья? – Магрин протянул мальчику открытку.

Парнишка переводил взгляд с открытки на Софью. Она не стала ему улыбаться, только пояснила:

– Я так решила ради Надежды Петровны. Теперь твоя очередь.

Мальчик нахмурился и кивнул.

– Ты должен расписаться, что согласен, – сказал Магрин.

Илья подошел столу, взял маркер и четкими печатными буквами написал на открытке свое имя, аккурат над линией, которую нарисовала Софья.

– Хорошо, а теперь сдай, пожалуйста, ножницы.

Мальчик испуганно посмотрел на Магрина.

– Временно, – уточнил тот. – Решение должно согласовать мое руководство. Если вариант Софьи их устроит, в чем я практически не сомневаюсь, получишь их обратно. А пока я тебя отпускаю. Возьми открытку и можешь идти.

Когда мальчик ушел, в комнате заговорили все разом.

– Тихо, тихо! – Магрин хлопнул в ладоши и, когда все успокоились, спросил у Софьи:

– Софья, откуда ты узнала, как мы работаем с детьми?

– Эмиль, я не знала. Это Меркабур подсказал, сам!

Магрин едва заметно вскинул брови.

– Я ничего не понимаю, – подала голос Инга. – Что здесь только что произошло? Что вы сделали с мальчиком?

– Инга, ваша мама поспешила вмешаться в ситуацию, толком не разобравшись. Обычно мы не афишируем работу с детьми, но вам я кое-что разъясню. Во-первых, контракт с детьми – временный. Семен знает, контракт действует до совершеннолетия, потом мы можем продлить его или отказаться от сотрудничества. Трудно сказать заранее, в ком проснется настоящий талант, а кто исчерпает себя в детских поделках. Иногда случаются весьма неожиданные вещи… – Он сделал паузу и закусил губу, словно что-то вспоминал.

Софье показалось, или в глазах у Эмиля промелькнула затаенная грусть?

– У нас очень сильная школа, – продолжил Магрин. – Мы помогаем способным детям стать профессионалами высочайшего уровня. Во-вторых, формулировка «перемещение в Меркабур до особого решения комиссии» означает печальные перспективы лишь для взрослых. Если бы Надежда не вмешалась, мы вернули бы Илью через пару недель, но, когда он, поддавшись эмоциям, оставил в Меркабуре сразу двоих, комиссия призадумалась.

– Значит, теперь мальчик в руках у Софьи? – подал голос дядя Саша.

Эмиль кивнул. Тетя Шура ахнула. Семен покрутил пальцем у виска и с усмешкой поинтересовался:

– На всю жизнь?

Одного взгляда Магрина оказалось достаточно, чтобы Семен оставил свое любопытство при себе. Другой взгляд – внимательный и обеспокоенный – был обращен к Софье, но она его не заметила. Внутри у нее в полный голос пела родная нота, а вместе с ней росла уверенность: Софья справится – и с мальчишкой, и со всем чем угодно!

* * *

Инга продиралась наружу сквозь туман, царящий в голове. Мысли путались, но ясно было одно – подростка упрятали в Меркабур несправедливо. Мальчик вступился за девочку – да за это награждать надо, а не наказывать! Они все здесь сумасшедшие, а эта Софья – самая настоящая стерва. И теперь ее приставили к бедному Илье. Слово-то какое неприятное – «опекун»! Не хотела бы она в детстве, чтобы ею командовала эдакая Софочка!

– Итак, первое условие выполнено, теперь перейдем ко второму, – сказал Магрин ровным тоном. – Моей организации нужен контракт на этот год, и сегодня истекает срок, в который его нужно заключить. Напомню вам о преимуществах контракта.

Он обвел присутствующих взглядом, чтобы убедиться, что его слушают достаточно внимательно, и продолжил:

– Контракт – это гарантия материального достатка, безопасности и психического здоровья скрапбукера. Каждому, кто подпишет контракт, предоставляется квартира, мастерская, медицинская страховка, отдых на лучших курортах мира.

– Что-то я не помню, чтобы мама разъезжала по лучшим курортам мира, – скептически вставила Инга.

– У нее контракт старого образца, – пояснил Магрин. – В советские времена предлагались совсем другие условия. Тогда сама возможность заработка частным образом уже была привилегией. Впрочем, Надежда могла бы подать заявление на пересмотр условий контракта, но, видимо, не очень к этому стремилась.

– Да уж, конечно, не стремилась, – пробурчала Инга.

Магрин продолжил:

– Материальный достаток – это только одна сторона вопроса. Главное, мы гарантируем безопасность, помогаем скрапбукеру удерживать равновесие между мирами и обеспечиваем защиту от открыток, которые могут иметь негативное воздействие.

– Угу, вот только он на всю жизнь и больше уже никогда ни одной открытки для себя не сделаешь, – вставила тетя Шура.

– Не забывайте про бонусы! – ответил Магрин. – У нашего контракта сейчас очень выгодные условия. В этом году я собирался предложить его Софье, но она отказалась. Кто из вас хочет подписать контракт?

Вот это да! Отказалась? Почему? Этого Инга совсем не ожидала. Она же пришла сюда, чтобы отговорить Софью! Когда-то давно, в прошлой жизни, Инга решила, что контракт ей не нужен. Что она не хочет быть под его надежной защитой, что хочет сама ходить по лезвию ножа, сама держать сложный баланс между мирами. Потом, когда она поняла, что тот, другой мир устроен так же банально, как и этот, привычный, что в нем каждый тоже ищет выгоды, ей стало все равно. Но ее желания сейчас не имеют значения. Вот он, единственный, долгожданный шанс вытащить маму с папой.

– Я хочу, – поспешила сказать она, пока ее никто не опередил.

– Вы уверены?

– Конечно! Я правда хочу. Мечтаю, сплю и вижу, что буду работать по контракту под крылом такой надежной, сильной конторы, что меня больше не будет колбасить, и не надо будет бояться застрять в Меркабуре. – Инга на мгновение сама поверила в то, что говорит.

– Учтите, Инга, сейчас не только от меня зависит, вернутся ли ваши родители. Я готов дать свое официальное согласие, если вы подпишете контракт, но открытка с дверьми – в руках у Софьи.

– Я ей не верю, – покачала головой Инга. – Значит, нет, не подпишу.

Туман в голове снова сгустился. Дио мио, как же трудно думать, как будто в голову натолкали кашу! Только злость заставляла Ингу цепляться за небольшой кусочек ясного пространства. И он туда же! Обещал ведь, что вернет, а тоже ее обманул. Почему? За что? Чем она заслужила такое отношение? Только ли тем, что джентльмены предпочитают блондинок?

– Эмиль Евгеньевич, да что вы ее уламываете?! – подала голос Джума. – Я подпишу, прямо сейчас!

– Наташа? Ты? – удивился Магрин.

– Наташа? – Софья с Ингой переспросили одновременно, в унисон, и хором продолжили: – Это же Джума!

Лицо Джумы-Наташи заметно побледнело, несмотря на смуглую кожу.

– Софья, ты объяснишь мне, почему вы обе называете Наташу Джумой? – спросил Магрин.

– Эмиль, она мне так представилась сама. Я нашла ее визитку здесь, у Надежды Петровны. Она хотела мне помочь решить мои проблемы с отцом. Если честно, то это для нее я делала открытку с «розовыми очками». Только не сердись на нее, пожалуйста. Я тебе все потом объясню.

– Софья, – он покачал головой, – ну куда ты только не умудрилась вляпаться! Да тебя просто за руку водить надо было. Я надеюсь, ты впредь будешь осторожнее. Пожалуйста, советуйся со мной почаще, а? Я ведь никуда не денусь.

Он обернулся к Джуме-Наташе:

– Наташа, ты в самом деле думаешь, что после всех твоих фокусов я подпишу с тобой контракт? Зачем ты вообще пришла?

– Она единственная здесь, кто говорит правду! – вмешалась Инга. – Она тоже знает, что Софья хочет отправить меня в Меркабур насовсем!

У Магрина брови поползли вверх, Джума-Наташа бросила на Ингу уничтожающий взгляд и заговорила:

– Одна девица другой стоит! Разве можно с ними контракт подписывать?! Этой Софье я, между прочим, никаких «розовых очков» не заказывала, врет она все, я хотела совсем другое. Инга тоже хороша. Пусть достанет из сумочки свою открытку, сами увидите!

– Наташа, забудь! Даже думать забудь о контракте.

– Но почему! Почему ты всегда мне отказываешь?

– Успокойся, пожалуйста! – Он повысил голос. – Мы поговорим позже.

– Опять потом! Не могу больше ждать! Не могу! Ну чем тебя эта бледная пигалица с веснушками зацепила? Посмотри на меня, пожалуйста. Хорошо посмотри. Я ради тебя на все готова. Неужели не видишь?

Инга фыркнула. Как она может так унижаться? И как вообще можно было влюбиться в этого ходячего робота? Хотя насчет пигалицы она права. Джума продолжала:

– Тебе нужен контракт на этот год, я знаю. Никто не согласится, кроме меня. Я, между прочим, художник по образованию, я буду делать лучшие открытки. Вот посмотри, я сейчас покажу…

Джума копалась в сумочке, а Инга вдруг почувствовала знакомое дуновение ветерка. Что-то происходит, но что?

* * *

Софья смотрела на Джуму, а вспоминала Лилечку. Как похожи эти две женщины и как не похожи сотрудники института на скрапбукеров! Здесь, сейчас она испытывала лишь две эмоции – удивление и сочувствие. Пожалуй, не будь Эмиль куратором, Софья могла бы и сама в него влюбиться, и даже как Лилечка – без надежды на взаимность, лишь бы иногда быть рядом. Но в Джуме было что-то еще – чуждое, отталкивающее. Накал влечения и страстное желание оградить Магрина от всех остальных? Софья отчего-то не чувствовала ни капли ревности. Наверное, потому, что никогда не считала, что Эмиль принадлежит ей. Она слушала монолог Джумы и чувствовала странное дыхание потока – непривычное, чужое и даже чуточку пугающее. Когда Джума достала из сумочки конверт, Софья, повинуясь первому порыву, кинулась к ней.

– Не открывай! Не надо!

Слишком поздно. Софья даже не успела разглядеть открытку. Комнату наполнил нестерпимо яркий свет, она зажмурилась, а когда открыла глаза, Джумы в комнате не было. Только валялась на полу брошенная сумочка.

– Вы же должны защищать скрапбукеров! Почему вы позволяете ей делать это? – К Магрину кинулась Инга, она уперла руки в бока и раскачивалась перед ним, как кобра, готовая к нападению.

– Делать что, Инга? – Под взглядом его совиных глаз Инга вроде бы чуточку протрезвела и перестала покачиваться.

– Софья! Она упрятала Джуму в Меркабур только что на ваших глазах.

– Инга, вы говорите глупости. Наташа отправила туда себя сама. Вы помните второе предупреждение Кодекса? «Не увлекайся». Она слишком многого хотела от потока, не смогла справиться с той силой, которую сама же и вложила в открытку. Заметьте, как раз от таких ситуаций защищает наш контракт.

– Может быть, ты мне все объяснишь? – ледяным голосом спросила Инга, повернувшись к Софье. – Зачем тебе открытка с дверью? Решила, что и меня можешь запросто в Меркабур отправить? На всякий случай, вдруг я у тебя ножницы попрошу, которые, между прочим, должны быть моими! А Джума чем тебе помешала? Ревнуешь к Магрину?

– Это все Джума тебе наговорила? – Софья не знала, как образумить Ингу. – Кто еще? Может быть, Ванда? Они ведь подружки, два сапога пара.

– Ладно, не хочешь отвечать, тогда возьми открытку.

Софья невольно отступила назад. Инга протягивала ей открытку, которую не хотелось брать в руки. Иногда так бывает – видишь книгу или диск с фильмом и уже чувствуешь, что смотреть его будет неприятно, что останется плохой осадок.

– Что это? – спросила она.

– Посмотри и все поймешь, – ответила Инга.

Софья взяла открытку за край двумя пальцами, но не спешила рассматривать. Откуда Инга взяла все эти глупости, можно и потом выяснить, а вот как прямо сейчас уговорить ее отдать дверь? Магрин молчал. Софья была уверена, что он может привести Ингу в чувство одним своим взглядом, но у него, кажется, кончилось терпение. Можно ли вообще убедить ее словами? Обиженную на весь мир? Софья признавала: у Инги есть право на обиду. Но почему она решила, что Софья хочет избавиться от нее? С какой стати и зачем? Слова тут не помогут. Софья подошла к столу, взяла свои тяжелые, сверкающие ножницы, потом передумала, положила их обратно. Инга не поверит ей, не возьмет ничего из ее рук. Если только… Она достала из сумки потрепанную открытку с тряпичным мячиком, повертела в руках. Инга не шелохнулась, словно не узнала свою работу. Софья посмотрела на карточку с каруселью, лежавшую на столе, – картонный пароход дрожал над бархатным морем, словно его держал крепкий якорь. Надо, чтобы Инга почувствовала поток! Она протянула ей открытку с мячиком.

– Это же твоя открытка? Сначала ты возьми ее обратно.

* * *

У Инги с новой силой закружилась голова. Мир снова стал мягким, обволакивающим, словно весь был сделан из пластилина. Расплываются в глазах лица людей. Почему они все на нее так смотрят? И только один предмет перед ней – четкий, как если бы она смотрела на него через поляризационные очки. Мячик. Пестрые лоскутки из набора. Она протянула руку, взяла открытку за край кончиками пальцев. В этом мячике должен быть сильный поток. Почему все наоборот, почему весь мир вокруг рассыпается в плоские тени, и только эта открытка – цельная, яркая, объемная. Что-то вспоминалось, но с трудом. Какое-то обещание. Какой-то баланс. Да, она ведь обещала себе, что будет держать баланс, чего бы ей это ни стоило. Она готова была на риск, готова сделать шаг в пропасть и довериться той невидимой лонже, что удержит ее на грани между мирами. Где она сейчас? Что с ней? Неужели этой открыткой Софья хочет запереть ее в Меркабуре? Нет, не может быть, это же ее собственная открытка, в точности такая, какой она отдавала ее Магрину. Она пришивала эти лоскутки один к другому, она вырезала основу из картона, она опрыскивала края золотым лаком. Она что-то вкладывала туда… радость? Какая она была, эта радость? Ерунда, она ничего не чувствует, ничего не получилось, порвать ее надо к чертовой матери! Инга сжала мячик руками с двух сторон.

Ничего. Никаких ощущений. Только мир сузился до одной-единственной точки – тряпичного комочка.

– Все, что с нами происходит, уже когда-то было. Кто это сказал? Где-то там, в недавнем прошлом, есть точка, где она сделала неверный шаг. Инга ведь знала, что каждый ее выбор теперь будет влиять на всю ее жизнь, но не думала, что до такой степени. Было же что-то огромное и светлое, как солнце, как детские воздушные шарики, как леденцы в жестяной коробке, как папин вязаный свитер с заплатками. И потерялось, где-то в одной-единственной точке. Инга сжимала, мяла, трепала в руках мячик и прокручивала события назад, как кинопленку. Когда же глыба обиды стала такой огромной, что заслонила все на свете? Может быть, дело в трубе, которую так не вовремя решили убрать? Или в Магрине, который предпочел ей другую только из-за того, что спит с ней? Стоп! А почему она решила, что именно поэтому? Ей сказала Ванда. Инга вспомнила кафе, наполненное тошнотворными запахами, и едкие, колючие слова, что иголками врезались в тело.

– Почему? Почему он выбрал ее, а не меня? – прошептала Инга и села прямо на пол.

Стоять у нее не было сил.

– Инга, – кто-то тряс ее за плечо. – Послушайте меня, Инга! Сначала я действительно выбрал Софью, по двум причинам. Во-первых, она слабее. Когда я ее встретил, мне стоило немалых усилий вытащить ее из Меркабура, и она все время норовила вернуться обратно. Я боялся, что она не удержится на грани. Во-вторых… я точно знал, что она умеет вскрывать то, что спрятано глубоко внутри, а нам сейчас как раз требуется скрапбукер с такой специализацией. Мне нужно было понять, на что способны вы. Может быть, я был слишком жестким, но я с вами работал. Я хотел подтолкнуть вас, заставить открыть свой дар, – продолжал Магрин. – Теперь я знаю – лучше всего вы умеете дарить радость. Это тоже нужно. Сейчас я уже не беспокоюсь за Софью и готов подписать контракт с вами.

– Радость… – Инга смотрела прямо перед собой, но ничего не видела. – Что это, радость?

– Инга, ты принесла открытку с дверью? – услышала она голос Софьи. – Мы должны вытащить твоих родителей, помнишь?

– Софья, это пока неважно, – перебил ее Магрин.

– Почему?

– У меня по-прежнему нет контракта, а у тебя теперь нет седьмой двери.

– Ты ведь знаешь всех скрапбукеров! Давай найдем кого-нибудь, сделаем заказ?

– Софья, я бы рад тебе помочь, но не могу. Ты делаешь открытку, значит, ты должна найти скрапбукеров сама, иначе Меркабур почувствует, и двери не лягут одна к другой, как надо.

* * *

Софья хотела его стукнуть. Ну как он ухитряется быть одновременно таким душевным и таким противным? И еще Инга… Что ж такое с ней творится? Того и гляди в обморок рухнет. Водичкой ее, что ли, побрызгать? У Софьи и самой голова закружилась.

– Я знаю одного скрапбукера, – подала вдруг голос Инга. – Это моя родная тетя, Марта. И она, между прочим, обещала прийти.

– Кто тут звал старую мымру? – хлопнула входная дверь.

Софья обернулась. В комнату ввалилась ярко накрашенная тетка внушительных размеров, отчего в квартирке сразу стало тесно. Пучок обесцвеченных волос на макушке перехватывала ярко-красная резинка, тетка носила полосатые туфли с большими пряжками и одета была в нечто с бахромой, больше всего похожее на чехол от дивана. За теткой пристроился мужичок с рыжими усами и кожаным портфелем.

– Деточка моя! – Тетка сгребла в охапку Ингу и подтащила к дивану. – Почему ты сидишь на полу? Что они с тобой сделали, эти изверги?

– Ничего, тетя, – вяло отозвалась та.

– Особенно этот хмырь, – тетка сверкнула глазами в сторону Магрина. – Он тебя мучил своими контрактами? Надеюсь, ты еще ничего не подписала?

Эмиль усмехнулся.

– Я принесла запасную дверь. На всякий случай. Но ты ведь все равно нам все обломаешь, не правда ли? – обратилась она к Магрину.

– Марта, с вами всегда было трудно иметь дело. Еще мой покойный отец жаловался.

– Я с вами, Магриными, слава богу, никогда никаких дел не имела и не собираюсь иметь! – заявила тетка. – Кто тут главный по открытке с дверью?

– Я, – ответила Софья. – А откуда вы узнали?

– Ну, когда Инга позвонила и трагическим голосом сообщила, что ей потребуется кое-какая помощь, я навела свои справки и…

Дядя Саша негромко кашлянул в свой шарфик.

– Старый проказник! – Тетка прошлепала к нему, заключила в объятия, и он затерялся в складках балахона. – Сто лет тебя не видела! А ты все такой же, и шарфику твоему давно пора памятник поставить.

– Тетя Марта, – хрипло спросила Инга. – А по-вашему, зачем она нужна, эта открытка с дверью?

– Я думала, ты знаешь, – изумилась Марта. – Мы же спасаем твоих родителей!

* * *

Вместе с теткой в комнате начало выстраиваться пространство. Предметы снова обретали свои нормальные очертания, но сил встать у Инги по-прежнему не было. Когда Марта рывком усадила ее на диван, у Инги из глаз вдруг снова полились слезы. Кристофоро Коломбо! Провалиться бы отсюда сквозь землю! Ну сколько можно реветь?!

– Инга, – она увидела перед собой веснушчатое лицо. – Инга, нам нужна твоя дверь.

Инга молча разглядывала серые глаза Софьи.

– Деточка, не тяни уже, долго мы тебя ждать будем? – грохотала сверху тетя Марта.

– Милая барышня, не бойтесь ничего, отдайте дверь, – произнес дядя Саша.

Может ли такое быть, что все ее обманывают? И все хотят от нее избавиться? Например, тетка хочет заполучить обе – нет, все три – квартиры, а дядя Саша – ну черт его знает, какие у него мотивы. А этот Таракан, усатый черт, что он здесь вообще делает? Стоит, жмется в уголке. Вид у него неважный, как-то он похудел и осунулся. Кто и зачем его позвал? Это подозрительно. Все логические соображения сходятся к одному: дверь нельзя отдавать ни за что. По крайней мере пока она не придет в себя и не разберется во всем как следует.

Но вместе с тетей Мартой в комнате появилось что-то еще, неуловимое, что так и подначивало Ингу достать из кармана приготовленную дверь и отдать Софье. Безбашенный, клоунский дух повсюду сопровождал Марту. Инга вдруг подумала, что у тетки и клоуна-Скраповика много общего. «Доверься потоку», – так он любил говорить.

Сейчас – главный выбор ее жизни. Или она будет во всем продолжать следовать только здравой логике и тщательно взвешивать все свои решения в трезвом уме и ясной памяти, или освободит в себе место для маленькой сумасшедшинки. И тогда в старости над ней тоже будут потешаться соседи, как над тетей Мартой, а нормальные люди начнут шарахаться в стороны. Но сейчас от ее выбора зависит, увидит ли она снова родителей. Инга достала из кармана дверь. По рукам побежал знакомый ветерок. Она закрыла глаза. Теперь поток мчался внутри нее, хотелось раскинуть руки, как тогда, на воображаемой горной речке рядом с грязным вонючим клоуном. Шевельнулось что-то внутри, затрепетало, как флажок на ветру. Инга разжала руку, бумажная дверь выпала на пол. И тут же веснушчатая рука подобрала листок. Вот и все… она уже не сможет отобрать ее обратно. Просто нет сил.

Пока Софья колдовала над столом, присоединяла новые две двери, Инга все яснее ощущала знакомую пульсацию в глубине живота, и рвалась наружу идиотская улыбка. Радость! Она улыбалась и плакала и не стеснялась своих слез. Дио мио, как легко и спокойно стало дышать! И неважно все, что было, и неважно, что говорит ей логика, и вообще все на свете теперь неважно. Только горячий пульс внутри, только поток, который в этой комнате стал таким мощным, что кажется, все они сейчас просто взлетят. Сквозь влажную пелену Инга рассматривала Софью – какая она? Светлая, воздушная и такая хрупкая, почти прозрачная – вся в потоке! Она вдруг разом поняла, почему Магрин так хотел заключить контракт именно с ней. Так драгоценную вазу из венецианского стекла хочется поставить в надежный шкаф, чтобы не уронить ненароком. Почему она раньше этого не видела? Слепая, что ли, была?

* * *

Воздух в комнате стал осязаемым, звенящим. Софья подумала, что при такой силе потока и таком напряжении сейчас дом рухнет, если они все вместе о чем-нибудь неосторожно подумают.

– Тетя Марта! – подала голос Инга. – А зачем ты притащила сюда этого… этого типа? Может быть, он тоже скрапбукер?

– Я не тип, вы знаете, как меня зовут, – вставил Артур Германович.

– Деточка, я не зря не отдала его сразу Магрину. Я пыталась выяснить, чего он на самом деле от тебя хотел.

Тараканище насупился. Тетя Марта оглянулась.

– Да уж, прости, дорогой, не просто так я тебя поила водочкой и песни с тобой пела. Ему нужна была не только ты. Ему нужны были ты и эта открытка, а по отдельности вы обе не имели для него никакого смысла, – она взяла со стола открытку с каруселью. – Твоя мама сделала просто сногсшибательную открытку. У этой открытки есть секрет – она поможет нам договориться с Меркабуром без всяких там Магриных-Шмагриных. И Софья уже сделала за нас с тобой половину работы, когда собрала все эти двери.

– Не может быть! Как это?! Тетя, почему ты мне не сказала раньше?

– Потому что раньше я этого и сама не знала.

– Так вот зачем мама ее прислала! – поняла Инга. – Это ее запасной вариант, она ведь такая предусмотрительная. Почему же не написала инструкцию?

– Слишком опасно. Из-за таких, как он, – тетя Марта ткнула пальцем в Таракана. – Однако у карусели тоже есть условие, не только у Магрина.

Инга даже спрашивать не хотела. Опять какие-то условия, наверняка невыполнимые!

– Деточка, все в порядке, – успокоила ее Марта и потрепала по плечу. – Просто придется поменяться. Кто-то уйдет в Меркабур, а твои родители вернутся.

– И кто же уйдет?

– Уйдет одна старая мымра, которая и так уже лишнего задержалась в этом мире. И не спорь со мной, деточка. Мне давно надо было так поступить. Во-первых, я должна Меркабуру. Нельзя зарывать в землю свой талант скрап-букера. Я знаю, поток скучал по мне, он примет меня, как любимую тещу, он скучает по каждому и всех нас считает своими. Во-вторых, это мой единственный шанс сделать Розу счастливой, пусть на том свете, – она сделала ударение на слове «том» и хихикнула. – Пусть прошло много лет, и жаль, конечно, что я уже давно не красотка, но в Меркабуре я смогу немного прихорошиться. Я нарисовала для нас с Розой очень милый и симпатичный мирок. Только сперва я возьму с тебя обещание.

– Тетя Марта… вы уверены? А кто же будет голубей кормить?

– Да черт с ними, с голубями. А вот о моих кошечках, будь добра, позаботься. Двоих можешь отдать в проверенные хорошие руки, но Аллочку Борисовну и Филю я оставляю только на тебя. Я оставила тебе подробнейшие инструкции. Филечку надо кормить диетическим кормом, а то у него может быть запор, а Аллу Борисовну нужно каждый день вычесывать.

– Тетя, я буду лично им каждый день попы мыть!

– Я уйду не одна. – Она помахала рукой, усатый с портфелем вышел в середину комнаты и натянуто улыбнулся.

– Ты возьмешь с собой этого… этого типа! – Инга соскочила с дивана. – Но почему?

– Потому что это его условие. Он не расскажет, как работает карусель, если я не пообещаю взять его с собой.

– А зачем ему туда?

– Марта, я сам расскажу, – перебил ее усатый. – Дело в том, что я очень болен. Жить мне осталось недолго, доктора дают не больше полугода. И скорее всего, последние несколько месяцев будут для меня ужасными. Я не хочу умирать в мучениях. Один только запах больницы сводит меня с ума. Да и вообще я не хочу умирать. Я часто пользовался услугами скрапбукеров, отдыхал в мирах Меркабура, они снимают стресс лучше любого психотерапевта. И я подумал – вот куда я могу уйти спокойно, без страданий, вот где я смогу прожить если не вечно, то еще много лет и в отличном самочувствии. Увы, мне сразу сказали, что уйти в Меркабур насовсем может только скрапбукер. Пришлось пустить в ход все свои связи, и я узнал, что если в момент перехода оказаться рядом со скрапбукером, то есть шансы и у обычного человека. Но как убедить скрапбукера добровольно уйти в Меркабур и как осуществить это технически? Я собирал информацию обо всех скрапбукерах в городе и наткнулся на заметку о том, что в Ницце пропали двое наших туристов. Инга, вы, наверное, все уже поняли. Вы не должны мне ни копейки. Все бумаги фальшивые, но подделаны мастерски, не правда ли? Я подумал, что вы захотите вернуть родителей, а я мог бы не рассказывать вам всю правду о карусели… Сказал бы, что мы просто сходим за ними вместе и вернемся обратно, а за то, что вы возьмете меня с собой, я прощу ваш долг.

– Инга, я все решила, – сказала тетя Марта. – Мы уйдем с ним вдвоем. Моя Роза будет счастлива, к тебе вернутся мать с отцом, для всех нас так будет лучше.

– А как же седьмая дверь? – спросила Софья.

– Карусель и будет седьмой дверью, – подал голос усатый человечек.

Софья спросила, уже примерно представляя ответ. Ей не нужны были слова и объяснения. Она почувствовала все еще раньше, когда тетка только упомянула открытку с каруселью. Она ловила дыхание потока и думала только об одном: действительно ли сама Марта так решила, или это поток вел сейчас всех своими, ему одному известными путями? Так или иначе, сегодня она увидит в этой комнате Надежду Петровну. Софья ощущала это так ясно, как если бы они уже стояли рядом.

* * *

У Инги заложило уши, как будто перед носом у нее взорвали огромную хлопушку.

– Тетя, но он же последняя сволочь! Он хотел меня использовать! Давай его заставим, пусть он расскажет, как пользоваться открыткой, – заявила она, когда от ушей отлегло. – Эмиль Евгеньевич, вы-то куда смотрите?

Магрин нахмурился.

– Видите ли, Инга, ваша тетя несколько ошибается. Возможно, карусель и обеспечит безопасность гм… операции по обмену. Однако я все равно могу запретить это дело. – Он бросил выразительный взгляд на Софью. – Но не буду этого делать. Я готов закрыть глаза. Но вы должны понимать, что помогать вам я не могу и не буду.

– Да ладно тебе, Инга, не так уж он и плох, к тому же болен. – Тетя Марта похлопала Артура Германовича по плечу. – Должна же я сделать в жизни хоть одно по-настоящему доброе дело? Да, и кстати, деточка, я оставляю тебе свои ножницы. Ведь твоей маме тоже нужен будет скрапбукерский инструмент, когда она вернется. Больше этих ножниц ты должна беречь только Аллочку Борисовну.

– Тетя Марта!

Кристофоро Коломбо, сколько же слез в ней помещается! Инга обнимала тетку и думала, что будет по ней скучать, и опять ощущала ее своей настоящей родней, как в тот раз, когда Марта стукнула этого усатого типа сковородкой по голове. Тетка права – надо помочь Тараканищу. Инга и раньше это чувствовала, так подсказывала внутренняя радость.

– Все-все, не будем устраивать долгих прощаний. Давайте все сделаем прямо сейчас, пока я не передумала. – Тетка в последний раз сжала Ингу в объятиях и отстранилась.

Марта достала две открытки – одну большую, другую – поменьше. Инга поразилась – она и не думала, что старая грымза умеет так здорово рисовать. Или скопировала откуда-то? Картинка была такая чудесная, что ее хотелось повесить на потолке. Потому что, если каждый день сразу после пробуждения первым делом видишь такую картину, жизнь просто обязана быть прекрасной. Ажурный мостик вел от уютного домика из белого камня к лазурному морю. Окошко было занавешено уютными полосатыми занавесками в цвет любимых носков тети Марты. Двор украшали дорожки в цветах и апельсиновые деревья, над волнами раскинули крылья чайки, вдали виднелись силуэты гор, а у крыльца струя воды била из фонтанчика в виде больших бронзовых ножниц. По дорожке топал упитанный рыжий котище. Открытка дышала нежностью и романтикой, идеальное местечко для медового месяца. На стене дома висела фотография в рамке – Дина Львовна, дочь Розы. С обратной стороны Марта приклеила открытку с золотыми часами.

Тараканище достал свою открытку, поменьше и попроще.

– Я давно ее приготовил. – Он смущенно улыбнулся.

Открытка была больше похожа на коллаж из журнала «Красивые дома» или что-то в этом роде: элегантная дорогая обстановка, теннисный корт, поле для гольфа, парочка длинноногих девиц возле голубого бассейна и почему-то леопард.

– Эмиль, кажется, ты остался без контракта. – Инга услышала шепот Софьи.

– Ничего, как-нибудь разберусь. Не бери в голову, я сам виноват.

Софья вздохнула с облегчением. Она почему-то решила, что он должен на всех рассердиться и на нее тоже.

Они собрались в кружок. Инга чувствовала себя участницей дурацкой игры, мистификации, спиритического сеанса и никак не могла поверить, что сейчас увидит своих родителей. Артур Германович взял открытку с каруселью, снял с нее две детальки – воздушный шар с выпуклой корзинкой и пароход с нарисованным дымом – и поменял их местами.

– Теперь вы, – он отдал открытку тете Марте.

Она легонько толкнула карусель. Картинки завращались, сначала медленно, потом все быстрее и быстрее. Наконец, стало казаться, что вокруг карусели дует настоящий ураган.

Один за другим они открывали свои двери. Первой открыла свою дверь – белоснежную, с почтовым ящиком и нарисованным голубем – Софья. За ней – Семен, потом, перекрестившись, тетя Шура, с улыбкой – дядя Саша, наконец, Марта открыла свою дверь из нарисованных занавесок в горошек. Открытка наполнялась потоком, оживала.

Инга в последний раз посмотрела на тетю и дернула свою дверь дрожащими пальцами. Марта, держащая за руку щуплого Артура Германовича, выглядела как волк из «Ну, погоди» под ручку с зайцем. Как можно любить тетку, которая делает хвостики на макушке, носит полосатые носки и туфли с пряжками? Инга уже не обращала внимания на слезы.

Комнату наполнил свист ветра. Ураган вокруг карусели достиг своего пика. Удивительно, что не оторвались картонные фигурки. Потом у Инги перед глазами все поплыло, пространство надвигалось на нее, пока весь мир не слился в одно яркое пятно света. Она зажмурилась, стало тяжело дышать, ветер сбивал с ног. Потом все внезапно стихло.

Когда Инга открыла глаза, под ногами, на полу, валялась открытка с каруселью, целая и невредимая. Над бархатным морем застыл пароходик с нарисованным дымом, под лучами солнца плыл по небу воздушный шар с выпуклый корзинкой.

– Инга! – услышала она два родных голоса одновременно.

– Мама! Папа! Я так соскучилась!

* * *

Софья топталась в сторонке. Надежда Петровна и Иннокентий Семенович в реальности выглядели старше. Больше седых волос, больше морщин, полнее фигуры. Они были здесь какими-то чужими, едва знакомыми. Обнимались с Ингой, смеялись, вытирали друг другу слезы. Тетя Шура шумно сморкалась в платок, дядя Саша шептал ей что-то на ухо. Семен снова уткнулся в свой карманный компьютер.

Когда все немного успокоились, Магрин отвел Надежду Петровну в сторону. Он что-то сказал (первую фразу Софья не расслышала), но лицо Надежды Петровны сразу сделалось озабоченным. «Я по-прежнему надеюсь на вас… никому не рассказывать», – долетали до Софьи обрывки фраз. Надежда Петровна несколько раз кивнула и пожала Эмилю руку. Магрин выскользнул за дверь, больше ни с кем не попрощавшись. Инга подошла к матери, они снова обнялись и заплакали.

Софье тоже захотелось уйти, но надо было поговорить с Надеждой Петровной, поблагодарить ее. Она огляделась вокруг, поискала, чем бы себя занять, чтобы не стоять как столб и не чувствовать себя лишней. Так бывает, когда случайно застаешь какой-то интимный семейный момент, только для своих. Она подняла открытку, которая лежала у нее под ногами. Что это? Неприятная какая! А бабочка знакомая. Это же ее собственная бабочка… Софья погладила крылышко, в нем цветным лучом заиграл поток. Привычно закружилась голова, поплыл мир перед глазами.

* * *

– А где Софья? – спросила Инга, когда они с мамой вытерли слезы и вдоволь наобнимались.

– Да, где она? Хочу посмотреть, какая она на самом деле, – ответила мама.

– Кажется, она воспользовалась вашей открыткой, – сказал Семен, не отрывая взгляда от маленького экрана.

– Не может быть! – Инга увидела лежащий на полу прямоугольник с взлохмаченной бабочкой. – Мама! Мама, я была такой дурой. Я же думала, я хотела… Она теперь там.

Инга не удержалась и опять всхлипнула.

– Господи боже, – вздохнула мама. – Как жаль, что меня не было рядом с тобой с самого начала.

– Надо что-то делать! – кипятилась Инга. – Я не могу ее там оставить!

– Инга, ну мы же теперь вдвоем, мы что-нибудь придумаем. Все будет хорошо, – утешала ее мама.

– Я пойду за ней.

– Не надо, – в маминых глазах отразился испуг. – Что, если вы обе там застрянете?

– Что же делать?

– Надо все просчитать, посоветоваться. Время еще есть.

Мама права. Надо все как следует продумать – способ, как ее достать, запасные пути для отступления, страховку, предохранитель, в конце концов. Надо успокоиться и придумать план взятия Бастилии. Дио мио, отчего так больно внутри? Как будто вырезают печенку. Что-то отрывается, обрывается, можно потерять сейчас что-то очень важное… и одновременно что-то рвется наружу, что-то сильнее ее самой.

Инга схватила открытку и провела пальцем вдоль крыльев бабочки прежде, чем мама схватила ее за руку. Вот и все, вот и кружится голова.

– Дочь стала взрослой, – успела она услышать голос отца, а потом провалилась в сумрак, наполненный шорохами.

* * *

Инга не двигалась, повинуясь инстинкту. Она шарила руками вокруг себя, но находила только пустоту. Когда глаза привыкли к темноте, она поняла, что стоит внутри башни, такой широкой и высокой, что не видно ни стен, ни пола, ни потолка. И под ногами – не пол, а узкая доска. Пахнет сыростью и плесенью, отовсюду слышатся шуршание и тягучие, заунывные кошачьи завывания.

– Софья! – позвала она громко и испугалась, услышав собственное эхо.

– Инга, – донеслось снизу.

От стен отразилось:

– Нга, нга, нга…

– Я тут, внизу! Прыгай!

Инга присела на корточки и посмотрела вниз. Там слабо светилась человеческая фигурка, раскинув руки и балансируя на точно такой же доске.

– Я промахнусь! – крикнула Инга.

– Нусь, нусь, нусь, – отозвались стены.

– Тогда обратно! – донеслось снизу. – Возвращайся!

– Щайся, щайся…

По спине у Инги бежала струйка холодного пота. Если она сейчас вернется в реальность, Софья так и будет торчать в этой башне? Но шагнуть вниз, в пропасть, и приземлиться на узенькую дощечку? Это тебе не с моста на резинке прыгать. А что будет, если Инга упадет? Интересно, что бы сказал сейчас грязный клоун? Пришлось бы ему по душе это место без шоколада?

– То, что ты хочешь, ближе, чем ты думаешь, – услышала она шепот.

– Кто это?

– Кто это? Кто это? Кто это? – отозвались стены.

Ближе. Ближе, чем ты думаешь. Как это понимать? Она глянула вниз – фигурка казалась теперь еще дальше. Инга неловко пошатнулась, чуть не упала, ее накрыла адреналиновая волна, ударила в живот и скатилась в пятки.

– Инга! – звал снизу голос.

– Нга, нга, нга, – откликались стены.

– То, что я хочу, ближе, чем я думаю! Ближе! – закричала Инга сама себе.

– Же, же, же, – отозвалось эхо.

Она потерла кончик носа.

– Просто доверься ему, – прозвучал в ушах шепот.

Она уже слышала эти слова. Тогда, на реке. В тот раз, в лодке, она сама была рекой. Дио мио! Эта темная башня – и есть она сама. Это у нее внутри было черным-черно, когда она делала открытку, это у нее на душе скреблись кошки и шептались мрачные мысли в голове. Надо слиться с потоком. Надо довериться ему и чтобы он доверился ей.

Она еще раз глянула вниз. Фигурка стала ближе. Она стояла не на доске, Инга ошиблась, Софья балансировала на канате, раскинув руки, легкая и воздушная, словно выступала в цирке.

– Я смогу, – прошептала Инга. – Я сама смогу, без всяких клоунов. Она близко.

Инга зажмурилась. Руки стали тяжелыми, ноги вросли в доски. Инга с трудом подняла ногу, хотела сделать шаг вперед, но остановилась. Это неправильно. Надо не так!

Она снова провалилась в ощущение. Вот они – страхи и обиды – ползут по спине-стене, как серые мыши. А ноги вросли глубоко в пол, и вся она – старая, замшелая башня. И только внутри болтается крохотный светлячок, цепляется из последних сил за тонкий канат. Где-то в том месте, где у башни должно быть сердце.

Инга поднесла руки к груди. В ладонях прятался светлячок, маленький, но такой яркий, что слепил глаза. Что это? Софья стала ночным жучком или это часть ее самой – Инги? Светлячок выпорхнул из ее рук и принялся выписывать в темноте светящиеся слова.

– Карус… – прочитала Инга.

И тут же раздался треск. Башня стремительно уменьшалась. Вот уже над головой потолок, а под ногами – пол. С каждым мгновением вокруг становилось все светлее и светлее. Откуда-то послышалась мелодия, детская, как из игрушки, что вешают над кроватью младенца. Перед глазами вспыхнуло, и тут Инга обнаружила, что сидит верхом на лошадке, над головой у нее – полосатый купол, а впереди – Софья верхом на такой же лошадке. Карусель! Инга хихикнула. Мимо проплывал незнакомый мир, сливался в одно разноцветное пятно, и от веселья захватывало дух, как мгновения назад – от ужаса. Карусель крутилась все быстрее, Инга, как ребенок, хохотала, к ней присоединялись смех Софьи и ускоряющаяся мелодия. Когда всю ее, до кончиков пальцев, заполнила радость, она кубарем скатилась с лошадки и охнула, уткнувшись во что-то мягкое.

– Девочки, вы в порядке? – раздался знакомый голос.

Инга открыла глаза, увидела озабоченное мамино лицо, знакомую комнату и обнаружила, что ее голова лежит у Софьи на животе.

– Ты слышала? – шепотом спросила Софья. – Как играет карусель?

– Все, что с нами происходит, уже когда-то было, – так же шепотом ответила Инга.

И они обе рассмеялись.

Эпилог

Мастерская скрапбукера – место особенное. В ней реальный мир соприкасается с волшебным потоком – Меркабуром.

Мансарде одного элитного дома повезло – она тоже стала Мастерской. В углу, в стеклянном шкафчике, бережно охраняемая от пыли, поселилась кукла – «Офисная фея», наполовину золотая, наполовину – сотрудница безымянного офиса. Непохожие друг на друга половинки сходились посередине зигзагом, и только улыбка была одинаковой с обеих сторон. Муза и богиня, она излучала поток, играла его непослушными волнами вместе со сверкающими бронзовыми ножницами и пространством самой комнаты. Рядышком пристроилась еще одна фигурка, склеенная из крупных осколков, – фарфоровый негритенок в жемчужных бусах отплясывал свой загадочный танец. На верхней полке стеклянного шкафчика стояли три «реликвии», как любовно называла их Софья. Мамина книга о пирожках пользовалась большим успехом, издательство уже запустило в печать второй тираж. Рядом с книгой расположилась любимая открытка Софьи. Когда она дарила Эмилю свои воспоминания о вечере у озера, сохраненные в бумаге и красках, он вложил ей в руку конверт:

– Если тебе когда-нибудь опять взбредет в голову делать открытку по обмену или ты найдешь себе еще какие приключения, пожалуйста, сначала посоветуйся со мной или воспользуйся этой открыткой.

С тех пор карточка с неприступной горой в шапке из пушистых облаков заняла свое место на полке. От нее веяло приятным мятным холодком. С другой стороны от книги пристроилась старая полароидная карточка, с которой на Софью смотрели клоун, молоденькая Надежда Петровна и маленькая девочка. Иногда Софье казалось, что клоун ей подмигивает.

Если у нее не получалась очередная открытка, она подходила к своему маленькому «музею», волшебному уголку, и ловила витающие в воздухе подсказки. Словно по всей ее Мастерской разбросаны были сотни нот, и все до единой – родные, только успевай выбирать.

Квартирку Инги теперь было просто не узнать. Знакомые изумлялись и спрашивали: ты что, переехала? Хотя адрес вроде тот же. «Да, теперь квартиру уже не снимешь для журнала. Зато теперь у тебя так хорошо, что не хочется уходить», – говорили они. Дом оброс уютными деталями, наполнился маленькими радостями, и каждая мелочь что-нибудь рассказывала о хозяйке. Над рабочим столом Инги на стенах не осталось ни кусочка свободного места. Распечатки мастер-классов, коллажи, фотографии теснили друг друга, а из самого центра смотрел на свою поклонницу с лучезарной улыбкой Лучано Паваротти – «муза» здешней Мастерской.

И тут был волшебный уголок – многоэтажная конструкция с гамаками, домиками, подставками и когтеточилками для неразлучной парочки – Аллы Борисовны и Филечки. За уголком для кошек на стене висела большая открытка в дорогой рамке – с белокаменным домиком и ажурным мостиком. Занавески в окошке были раздвинуты, за ними виднелась комната, а в ней – кровать с горой вышитых подушек. Это был знак, Инга прочитала о нем в записке от тети Марты, которую нашла в квартире родителей. Открытые занавески означали, что Марта и Роза встретились по ту сторону открытки. Инга прилепила в уголок маленькую фотографию видеокамеры – кто знает, вдруг Марта сможет оттуда понаблюдать за своими любимцами?

– Борррисовна! Дуррра! Павлуша – пррелесть! – ворчал попугай, прихорашиваясь перед зеркалом. – Хррромоножка – пррелесть!

Кошка невозмутимо мурчала, подставляя новой хозяйке пухлые бока для почесывания.

Когда Инга не могла понять, что и как нужно сделать в новой открытке, она вспоминала трубу из своего детства. Инга и жалела о том, что больше не увидит под окнами родительской квартиры ее знакомый силуэт, и одновременно радовалась этому. Потому что только детский взгляд, сохраненный в памяти, мог разглядеть все нужные подсказки в причудливых узорах ржавчины толстой железной змеи.

Третья Мастерская обрела вновь свою хозяйку. В квартирке-студии на улице Гагарина, пять, произошли кое-какие изменения. Здесь появились два дополнительных стола с набором ящичков и большая доска, на которой можно рисовать маркерами. К доске магнитом была прикреплена открытка с каруселью. Инга шутила, что они с Софьей как будто снова пошли в школу, но таких увлекательных уроков еще не было ни у одной из них. Иногда к ним присоединялся Илья. Софья бы ни за что не справилась с подростком, если бы не Надежда Петровна. Двоек на этих уроках никто не ставил, хотя Надежда Петровна оценивала их работы строже самого вредного критика.

Только одно огорчало Софью – контракт Надежды Петровны по-прежнему действовал. Она учила Софью с Ингой делать открытки, а сама для себя не могла сделать ни одной, только рассказывала и объясняла.

– Девочки, вам нужно обеим провести ликбез по инструментам и техникам. Надо научиться тиснению, попробовать декупаж и текстурные пасты. А про спрей, создающий эффект паутины, вы хоть слышали когда-нибудь? Просто как в каменном веке живете!

– Мам, ну это же не главное, – улыбнулась Инга. – Не так ведь важно, как выглядит открытка.

– В ваших открытках все должно быть идеально – от внешнего вида до точности воздействия, и не забывайте о предохранителях.

– Расскажите лучше, как правильно подбирать бумагу, в смысле потока, – попросила Софья Надежду Петровну. – Она вся такая разная по ощущениям.

Инга бросила на Софью завистливый взгляд – ей пока не удавалось различать в материалах для скрапа тонкие оттенки.

– Ты тоже почувствуешь, – улыбнулась Софья. – Это очень просто. Вот смотри…

Софья протягивала Инге карандаш и чувствовала, как исходящая от нее энергия питает родную ноту надежной, крепкой силой. Инга брала карандаш и удивлялась: почему рядом с Софьей внутренняя радость вдруг приобретает сразу миллион неповторимых оттенков?

– Знаете, о чем я подумала? – спросила однажды на занятии Надежда Петровна.

Инга и Софья переглянулись и дружно помотали головами.

– Вам пора сделать собственную карусель. У вас двоих она получится совершенно особенной, интереснее, чем моя.

Инга облизнулась в предвкушении, Софья погладила ножницы. И тут раздался дверной звонок.

– Эмиль, – удивилась Софья, когда гость вошел в комнату.

Надежда Петровна нахмурилась.

– Здравствуйте, дамы.

Когда с приветствиями и дежурными вопросами было покончено, Магрин уселся на стул и сообщил:

– Надя, вы помните наш последний разговор? Вы мне кое-что пообещали.

Надежда Петровна молча кивнула.

– Инга, я знаю про ту открытку с башней, которую вы сделали для Софьи, – продолжил он.

– Не хочу об этом вспоминать, – поморщилась Инга.

– Я знал о ней с самого начала и все же хотел, чтобы она сработала. Мне нужно было понять, могу ли я доверить вам… В общем, теперь я вижу, что вы – отличная команда.

Софья обняла себя руками, Инга забарабанила пальцами по столу, только Надежда Петровна оставалась невозмутимой.

– Надя, раз уж вы тут даете уроки, я попрошу вас взять на обучение новичка, – сказал Магрин. – Я уверен, что из нее выйдет отличный скрапбукер, не хуже любой из вас. Но мне нужно, чтобы вы ее приняли и поддерживали так же, как друг друга.

– Это ребенок? – спросила Надежда Петровна.

– Сейчас увидите. Заходи, – крикнул он кому-то в коридоре.

Когда гостья вошла в комнату, ахнули все трое. И у всех троих промелькнула одна и та же мысль: «Как похожа!»

Примечания

1

Доченька моя! (Исп.)

2

Как дела, моя дорогая девочка? (Фр.)

3

Dio mio! – Боже мой! (Ит.)

4

Пояснительная записка – раздел проектно-сметной документации.

5

Слава богу (ит.).

6

Ты одевайся и лицо мажь мукою (ит.).

7

Смейся, Паяц, над разбитой любовью, смейся, Паяц, ты над горем своим (ит.).

8

Красотка (ит.).

9

Карусель (англ.).

Content

Нелли Мартова
Ветер, ножницы, бумага, или V. S. скрапбукеры

Глава I

Глава II

Глава III

Глава IV

Глава V

Глава VI

Глава VII

Глава VIII

Глава IX

Глава X

Глава XI

Эпилог

Примечания