Драконы никогда не спят

Предисловие

Кто сопровождает человека по всей его жизни? Думаете, собака? Конь? Неправильно думаете. Это – дракон. С детства – считай, с детства человечества – он идет, летит, ползет рядом с нами.

Первые упоминания о драконах относятся к шумерской культуре. Согласно древним аккадским источникам, у дракона были лапы собаки, голова льва и крылья птицы. Один из богов ведического пантеона, Индра Громовержец, побеждает змееподобного Вритру. Дракон – эмблема воинов на парфянских и римских штандартах, фигура на носах кораблей викингов. Легенды буддизма изобилуют упоминаниями о драконах, сказки даосизма повествуют об их деяниях. В образе дракона соединились животные, воплощающие два мира – верхний (птицы) и нижний (змеи). Изображение дракона в Китае служило символом императора.

Самый популярный мифологический сюжет – сражение с драконом. Геракл уничтожает Лернейскую Гидру, Персей освобождает Андромеду, Ясон встречает дракона, охраняющего Золотое Руно. Добрыня Никитич сражается со Змеей на Сорочинских горах. Легенда о Сигурде и его победе над Фафниром, бой святого Георгия с тем же, до боли знакомым монстром. Фильм «Сердце дракона», чай «Золотой дракон»…

Могла ли фантастика обойти драконов стороной?

Сборник, который вы, уважаемый читатель, держите в руках, условно делится на две части. В первой мы встретимся с настоящими драконами, в их реальном, если можно так выразиться, обличье. Миф и реальность, сказка и правда сошлись здесь вместе. И фантазия авторов неизменно отыскивает новый, непривычный угол зрения на вечных чудовищ, находит иные сюжеты, идет непроторенными дорогами.

В произведениях Д. Локхарда драконы предстают мудрыми и просвещенными существами, в отличие от человека, который сперва хватается за копье или автомат, а потом уже начинает думать о контакте цивилизаций. Их бой, бесконечный и беспощадный, – за утраченную гуманность, за то, что мы, люди, зовем человечностью. В рассказе Г.Л. Олди «Принцесса без дракона» тень змея ежеминутно маячит «за кадром», диктуя героям – вот комедия, а вот, братцы, уже и драма. Рвутся драконы с гобеленов в рассказе А. Корепанова «Заколдованные», смешивая воедино три мира: легенды, компьютерной игры и современности. Крылья, хвосты, чешуйчатые тела; глаза горят яростью, а то и пониманием, заглядывая прямо в душу…

Кстати, о душе. В этой книге есть и другие драконы. Те, которых мы сами взращиваем в своем сознании. Увы, наши внутренние драконы, как правило, не столь гуманны и мудры, как герои Локхарда. У них нет ясно видимых клыков, и рыцарь не отыщет в поле их следа. Мы носимся с ними, как хозяйка – с любимицей болонкой. Холим, нежим, лелеем. Но, подкармливая своих драконов, мы мало-помалу оказываемся в их власти и перестаем быть людьми. Таким чудовищам, чье логово – мы с вами, наши души и разумы, посвящена вторая половина произведений, составивших сборник.

В повестях М. и С. Дяченко происходит удивительное – колдуны, короли и виртуальная реальность сливаются в умопомрачительный коктейль. Их герои, уходя за знанием или артефактом, понимают, что за все надо платить, и цена будет выше, чем ты предполагал. Истории от Г.Л. Олди, как всегда, полны парадоксов: великий маг проклинает деревню, жители которой не умеют любить, сельский колдунишко сходится в поединке с собственным учеником, выросшим в блестящего столичного чародея, и тут же беглецы проходят все восемь кругов подземки, уворачиваясь от гильотинных дверей вагона метро. А. Шакилов расскажет нам о самураях будущего, сражающихся в каменных джунглях Цуба-Сити, где жизнь стоит меньше, чем ничего. Герой Р. Радутного – человек по прозвищу Зверь, и охотится он в том дремучем лесу, что мы с вами зовем Интернетом.

Все авторы жестко, бескомпромиссно исследуют человека, погружаясь в глубины, где кишат монстры, – и всякий раз находят его, дракона. Змея-искусителя. Могучего бойца. Крылатую змею.

Тень в недрах пещеры.

Пещера эта – душа человека. И когда мы выпускаем своего дракона порезвиться на воле – найдется ли Геракл, Персей, Георгий Победоносец, чтобы вовремя сразить монстра? И не пора ли вспомнить простые истины? Убийца дракона сам становится драконом. Омытый в крови чудовища делается неуязвимым – чтобы погибнуть от предательства. Но и тот, кто всего лишь поверил сладким речам змея, будет изгнан из рая.

Потому что драконы никогда не спят.

Олег Ладыженский, Дмитрий Громов, июль 2009 г.

Джордж Локхард

Красавицы и чудовища

(повесть)

У весело потрескивающего костра действительно громоздился узел. То была шкура зверя, когда-то содранная с поверженного врага, распяленная, высушенная, а теперь вот завязанная крепко-накрепко и чуть-чуть пошевеливающаяся.

Жанна Порфирьевна подбросила в огонь хворосту, снова принялась устанавливать сковородку.

– А этот твой, – опасливо спросил Куродо, – ухажер не придет? Надоело его бить. И как-то неприлично… прилетели Посланцы Неба, накидали «банок» – и улетели.

– Нет, – засмеялась Жанна, – он уже приходил. Я говорила. Во-он какой подарок принес. Я все равно его выгнала. Лопотал что-то… Нес какую-то несусветицу. Лучше узел развяжите. Валентин Аскерханович развязал узел – и я увидел великое множество мелких, маленьких копошащихся, переползающих друг через друга, попискивающих драконышей.

– Фу, – сморщился Валя, – эту гадость мы есть будем?

– Вы ничего не понимаете, юноша, – ответила Жанна, ловко подхватывая за лапку драконыша и швыряя его на раскаленную сковороду, – вкус – изумительный! Раковый суп не сравнится, а цвет и формы тела…

Пища, щерясь, лопаясь, драконыш расползался по сковороде… Вслед за первым в булькающее (чувствующее боль? Или уже мертвое, уже убитое?) месиво отправился второй, третий. Жанна помешивала варево щепкой – и я вдруг вспомнил Тараса, убивающего драконят в учебной карантинной пещере, я вспомнил зеленую слизь, покрывшую пол пещеры, – и исчезающие в ней, расплывающиеся оскаленные в неизбывной муке ящериные лица драконышей. Мне сделалось тошно.

Никита Елисеев. Судьба драконов в послевоенной галактике

Глава 1

Землетрясение началось под утро. Адам проснулся, ощутив слабые подземные толчки, вскочил, но, прежде чем он успел что-нибудь предпринять, колебания утихли. Лишь старая медная люстра, где давно не осталось свечей, продолжала скрипеть над головой. Поежившись от предрассветного холода, принц подошел к узкому окну своей спальни. За стенами замка натужно выл ветер, старый, разбитый колокол в башне стонал под его порывами. Пахло мокрым камнем. Небо набухло тучами, пятна мха на крепостной стене казались ранами, истекавшими ядовитой зеленой кровью. Вдали, над вулканом, сквозь пелену дождя смутно виднелись облака серного дыма. Приближалось очередное извержение.

Адам вздохнул. Шторм не утихал пятый день, деревья стонали, раскачиваясь над грязной жижей, именуемой «землей», а теперь еще и вулкан решил о себе напомнить. Если лава потечет по южному склону, может начаться лесной пожар. Пора готовить запасы на зиму…

Некоторое время Адам, облокотившись о подоконник, молча смотрел на дождь. Капли залетали в окно, бриллиантами оседали на прутьях решетки, ветер печально стонал, ломая невидимые крылья о камни. Вздохнув еще раз, принц заставил себя отвернуться.

Начался новый день.

В кладовой Адама встретили несколько крыс, которые при его появлении поспешно юркнули в дыры. Настроение принца от этого не улучшилось. Порывшись в горе мусора и обломков, Адам отыскал мешок с сушеной колбасой и перевернул его над столом. Оттуда посыпались огрызки и крысиные шарики.

Помолчав, принц уселся на трон, подтащил к себе стол и попытался найти нетронутый кусок колбасы. Тщетно. Крысы не оставили ему ничего. Гневное дыхание Адама всколыхнуло паутину под потолком, но он даже сейчас ничего не сказал. Все равно слушать было некому.

Встав из-за стола, принц прошел в зал торжеств. Некогда здесь все сверкало великолепием и богатством, в блестящем паркете отражалась мозаика, изображавшая танцующих людей. Теперь она осы́палась, покрыв пол угрюмым узором старости. Замок Одинокой Розы находился в самом конце своей блистательной жизни.

Единственный обитатель древних стен, принц Адам, не желал отравлять старость замка попытками привести все в порядок. Принц был молод – ему недавно исполнилось восемнадцать. Этот праздник он встретил в молчании, сидя на покосившемся троне и мрачно глядя, как догорает последняя найденная им свеча. Адам ее не задул.

Сегодня, как и тогда, в зале торжеств царила полная тишина. Едва слышный шорох дождя за стенами не нарушал величия умирающего замка. Принц улегся на груду листьев, которую натаскал в угол зала, положил перед собой свиток пергамента и закрыл глаза. В душе неспешно текли печальные мысли.

«Сколько лет я живу здесь? – написал он четким, аккуратным почерком. – Не помню. Много… Слишком много. Неужели раньше тут обитали придворные, нарядные герольды трубили в трубы, объявляя начало рыцарских турниров, прекрасные принцессы смущались под взглядами молодых рыцарей, а мудрые короли управляли государством, сидя на этом треснувшем троне? Мне с трудом в это верится. Я слишком долго ни с кем не говорил. В этом мире ничего не осталось. Только я, замок, небольшой лес, осень и Океан…»

Перо тихо скрипело, за стенами шелестел дождь. Привычка вести дневник появилась у Адама давно, почти сразу, как он научился писать. В замке имелась отдельная комната, где принц хранил свитки со своими записями, их там скопилось уже несколько сотен. Но Адам редко перечитывал дневник.

Сейчас, поставив точку, он вновь поднялся на ноги и прошел по винтовой лестнице в башню, чтобы присоединить очередной свиток к остальным. Замок, вероятно, строили маги или варвары – принца всегда поражали титанические размеры залов. Впрочем, он давно привык. Пару лет назад Адам в приступе меланхолии попробовал соорудить себе хижину в лесу, но первый же шторм разметал с таким трудом возведенные стены, и с тех пор он не пытался покинуть замок.

За четырнадцать лет, которые принц провел на острове, выпал один камень из крепостной стены. Больше разрушений не было, хотя вулкан не раз сотрясал почву, гневаясь на букашек, осмелившихся поселиться в его владениях. Замок Одинокой Розы умирал трудно, отчаянно цепляясь за жизнь. Хозяин замка умирать не хотел, но выбора им обоим оставили мало.

Адам очень плохо помнил, как попал на остров и где жил до этого. Смутно помнилось, что в первые годы, пока он не мог о себе заботиться, из леса часто приходили странные мохнатые существа, похожие разом на обезьяну и медвежонка. Конечно, принц никогда не видел обезьян, но в книгах, которые приносили мохнатые, были рисунки. Они научили Адама говорить, открыли ему тайну грамоты. Кабы не книги, принц давно бы превратился в животное…

Но книг было много. Очень много. Последние десять лет Адам ни разу не встречал мохнатых, хотя искал их без устали, ежедневно; однако прежде чем исчезнуть, пушистые жители леса показали юному принцу путь в библиотеку. С тех пор эта комната стала Адаму родной.

Принц хорошо помнил, что мохнатые никогда не звали его по имени. Они не носили имен и не желали давать имя своему воспитаннику. Адамом принц прозвал себя сам, прочитав о молодом рыцаре, победителе драконов. Он также дал имена замку, острову и всему, что видел вокруг, находя странное удовольствие в воплощении прочитанного.

Лишь королевский титул, по словам мохнатых, принадлежал Адаму от рождения. Хотя они не говорили, сыном какого короля он был. Принц пытался найти в библиотеке упоминания о своих предках, но встречал лишь рыцарские романы и саги. Должно быть, канувшие в Лету хозяева замка очень любили героический эпос.

Помимо книг Адам много времени посвящал поискам спасения. Вначале пытался построить корабль, но у него ничего не вышло. Затем, умерив самомнение, принц за полгода каторжного труда создал плот, на первый взгляд способный выдержать плавание через океан. Адам усмехнулся, вспомнив, как радовался в те дни. Он устроил грандиозный праздник, «пригласив» на него десятки зверей…

Потом он всех отпустил, но еще долго животные приходили к замку, надеясь на угощение. Около недели Адам ждал попутного ветра и наконец, столкнув плот в море, поднял парус и гордо уселся на бревна, надеясь добраться до земли в течение двух-трех дней. Плот развалился через шесть часов. Океан был опасной игрушкой для молодых нахалов, и тот шторм Адам пережил чудом. Два дня в ледяной воде… Принц не любил вспоминать об этом.

«Неужели я так и умру здесь, в одиночестве?» – написал он, аккуратно обмакнув перо в чернильницу. Странные, не портящиеся чернила хранились в огромном глиняном сосуде с хрустальной крышкой, и за четырнадцать лет Адам не сумел даже на волосок уменьшить их уровень.

«Сегодня вновь пробудился вулкан. – Темно-фиолетовые буквы матово блестели. – Скоро начнется зима, а крысы сожрали все запасы. С каждым годом крыс становится все больше и больше, ночами они бегают по моей спальне, шуршат, попискивают. Я боюсь когда-нибудь проснуться слепым…»

Тяжело вздохнув, Адам отложил перо и закрыл глаза. Он еще ни разу не болел, не ломал рук, не получал опасных ран. Судьба, словно в насмешку, хранила принца куда лучше, чем героев рыцарских саг, которым, как известно, с первого листа присуща удачливость.

Вспомнив о книгах, Адам подошел к ближайшему шкафу. Библиотека замка великолепно сохранилась: мохнатые тщательно оберегали любые знания. Принц понимал, что не разучился говорить только благодаря романам. За десять лет он прочел больше половины библиотеки, но книги дарили ему лишь печаль, ведь везде говорилось о героях и путешествиях, войнах и наградах, любви и ненависти, верности и вероломстве… Об общении. Адам нашел только один роман, тронувший душу, – про моряка, попавшего на необитаемый остров и много лет жившего в одиночестве. Он перечитывал эту книгу десятки раз, извлек оттуда множество полезных идей – от способов приготовления пищи до животноводства. Правда, звероферма, которую Адам сумел-таки построить несколько лет назад, зачахла после эпидемии странной болезни, но полученный опыт оказался бесценным.

Сегодня принцу не хотелось читать. Мрачная погода и крысы изрядно подпортили ему настроение. Осторожно вытащив из шкафа стопку листов пергамента, Адам бережно разгладил их особой полированной дощечкой и положил на стол.

Он знал, что никто никогда не прочтет его книгу. Но разве это когда-либо кого-нибудь останавливало? Адам тешил себя мечтами, что в будущем, возможно уже после его смерти, к острову причалит корабль и доставит наследие одинокого принца к людям. Он в это не верил. Но страстно надеялся.

Слабый подземный толчок породил в чернильнице темные маслянистые волны.

Глава 2

Над Камелотом мчались облака. Звезды тревожно мерцали, стремясь разглядеть землю сквозь защитное покрывало туч, в укромных уголках шевелились призрачные тени. Вечный бродяга ветер, устав скитаться по миру, облюбовал старинную каменную беседку и тихо пел, повествуя о своей нелегкой судьбе. Ему внимал лишь одинокий филин.

Когда с неба низринулся грохот, вдребезги разбивший очарование весенней ночи, замок Камелот мирно спал. Звук походил разом на хруст подрубленного дерева, рев гигантского водопада, рокот близкого грома и голос вулкана, проснувшегося от тысячелетнего сна. Гордость хозяев Камелота, стёкла из горного хрусталя, со звоном посыпались на головы спящих людей.

Синтия проснулась мгновенно. Отголоски грохота еще стояли в ушах, когда принцесса выскочила из опочивальни, сжимая в каждой руке по мечу.

– Где?! – крикнула она стражницам, бежавшим по коридору.

– У ворот виден свет… – начала одна из воительниц, но ее перебила другая:

– Главная башня разбита!

Бросив взгляд в большое окно напротив дверей, Синтия стиснула зубы.

– За мной! – Она вскинула меч.

Пятеро стражниц в одном белье, но при оружии присоединились к принцессе и вместе с нею рванулись вперед.

Их длинные косы были обвязаны вокруг шеи. Лишь Синтия из-за близости брачной церемонии распустила фамильные рыжие волосы: они развевались по ветру подобно странному боевому знамени. Свою зелено-бурую ночную рубашку принцесса разорвала, чтобы та не стесняла движений, и полуобнаженная летела навстречу опасности.

Промчавшись по темным коридорам оцепеневшего замка, Синтия и стражницы выбежали к подвесному мосту, застывшему в ста ярдах от земли. Это был единственный путь в главную башню… До сегодняшней ночи. В слабом лунном свете отчетливо вырисовывались контуры большой неровной пробоины у основания стены.

– Как они сумели? – в бешенстве спросила принцесса. За пару мгновений, пока опускался мост, ей никто не успел ответить.

– Стой! – бросившись следом за Синтией, одна из воительниц раньше нее заметила, что по ту сторону двери в башню нет лестниц. Принцесса с трудом задержала бег на краю стоярдовой пропасти.

– Поздно! – яростно крикнула стражница. – Нам отрезали путь!

Так оно и было: враг, предвидя быструю реакцию защитников замка, предусмотрительно обрушил единственный путь в башню, чтобы без помех совершить задуманное. Но поступки принцессы Синтии по прозвищу Скала предвидеть не могла даже ее мать.

Закусив губу, девушка оглядела ловушку и заметила, что в тридцати футах от дверей лестничный пролет сохранился. Допрыгнуть туда не сумела бы даже легендарная королева Жьян’на Жаркая, но башня была древней и кладка стен частично размягчилась… Не задумываясь, чтобы не испугаться, Синтия отступила назад и внезапно ринулась в дверь, изо всех сил оттолкнувшись от порога. Все произошло так быстро, что ей никто не успел помешать.

На короткий миг стройное тело принцессы взмыло над пропастью глубиной в сто ярдов. Сердца́ не успели совершить и одного удара, как мечи с протестующим звоном впились меж камней дальней стены и Синтия повисла над бездной. У всех перехватило дыхание.

Подтянувшись на одной руке, принцесса вырвала второй меч и с силой вонзила его в щель между камнями двумя футами выше. Продолжая подъем, она вскоре оказалась прямо под лестничным пролетом, нависшим над ее головой пятифутовым козырьком. Ни одно живое существо не сумело бы совершить такой прыжок, вися над пропастью без опоры для ног.

Напрягшись, Синтия подтянулась повыше, отпустила один из мечей и резко изогнулась, начав раскачиваться параллельно стене. Потребовалось еще несколько сильных толчков, чтобы левая нога принцессы зацепилась за рукоять второго меча; мгновение – и она встала на два тонких клинка, придерживаясь руками за нижнюю сторону лестницы.

Глубоко вздохнув, девушка перенесла свой вес на левый меч, ударом ноги выбила правый из стены и подбросила его, поймав за лезвие. Взяв оружие в зубы, Синтия пригнулась, балансируя над пропастью, отвела от стены сначала одну руку, затем вторую… И длинным прыжком покрыла остаток расстояния до края лестничного пролета. Спустя мгновение принцесса уже мчалась к сокровищнице, сжимая зазубренный меч. У дверей ее встретили три десятка воительниц, сопровождавших вражеского рыцаря. Синтия задержалась секунд на семь, расправляясь с ними, однако именно этих секунд не хватило. Из-за дверей послышался приглушенный свист крыльев.

Взревев от ярости, принцесса страшным ударом выбила стальную дверь сокровищницы и ворвалась туда как раз вовремя, чтобы заметить исчезающий в пробоине хвост рыцаря. Она успела лишь метнуть меч, отрубив кончик этого хвоста.

От вопля Синтии в замке вылетели последние стекла. Разгневанная принцесса посылала небу проклятия, обещая отыскать похитителя и сделать с ним… Сделать с ним… Впрочем, опустим подробности, ибо проклятиями делу не поможешь, а дело – черное, подлое, однако очень выгодное – было уже сделано. Рыцарь-похититель опозорил замок Камелот на долгие годы.

* * *

«Во имя несокрушимости божественного целомудрия, какой позор…»

Последствия катастрофы еще не успели окончательно оформиться в сознании вдовствующей королевы Сибел, когда двери ее опочивальни разлетелись в щепки под ударом принцессы. Синтия плакала.

– Мама, я не успела…

Королева окинула свою дочь ледяным взглядом.

– Синтия, нас опозорили. Впервые за несчетные века замок Камелот лишится уважения соседей.

Девушка упала на ковер у ног королевы:

– Мама, я найду похитителя!

Сибел отвернулась.

– Ты не смогла задержать его в стенах родного замка. Полагаешь, тебе доверят поиски?

Синтия молча смотрела на мать, не в силах даже утереть слезы. Та продолжала:

– Я заключила десятки договоров и опустошила добрую половину казны, лишь бы достать тебе мужа. Я едва не начала войну с Киндией. Я рисковала короной, страной, даже честью семьи – для чего? Чтобы ты позволила первой же шлюшке из соседнего замка заплатить десяток золотых проходимцу, смеющему именовать себя рыцарем, за похищение принца Адама из стен Камелота?!

Сибел не на шутку разгневалась. Принцесса дрожала на ковре.

– Я исправлю ошибку, я найду его… – молила она. – У меня есть частица тела похитителя, разреши использовать Сферу Проклятий…

– Нет, – сурово отрезала королева.

– У нас осталась лишь одна Сфера. А у тебя… у тебя был шанс завоевать уважение всей страны, но ты доказала свою неспособность защитить честь семьи. Я поручу поиски рыцарю Изумрудного Щита. Рыцарю?! – воскликнула Синтия, не в силах сдержать возмущение. Но тут же смиренно опустила голову.

– Один из них похитил принца прямо у тебя из рук, – заметила королева ледяным тоном.

Принцесса поникла.

– Я… Я просто не успела… Они разрушили лестницу…

– Объясни это нашим предкам! – бросила Сибел, запахнув мантию.

Опустив голову, принцесса вышла из опочивальни. В зале пиршеств она долго смотрела на портрет принца Адама из королевства Нимф. Это был последний принц в известных землях, последняя надежда сохранить родовую честь.

Опустившись на колено, Синтия мысленно поклялась обойти весь мир, но вернуть своего принца живым или… живым.

Мертвый принц никому не нужен.

* * *

На рассвете принцесса вышла из своих покоев, тщетно пытаясь скрыть следы слез. Она так коротко остригла волосы, что остаток торчал жестким ежиком.

Готовясь в дорогу, Синтия надела кольчужное одеяние из сапфировой стали. За спиной сверкали неразлучные мечи, к поясу крепился изящный боевой бумеранг. Вдоль голеней девушки струился голубоватый металл Змеиных браслетов, защищавших хозяйку от враждебной магии. Шлема Синтия не носила; как и любая королевская дочь, она инстинктивно отводила стрелы.

Принцесса уже шла к конюшне, когда знакомый голос из окна опочивальни приковал ее к месту:

– Синтия, деточка, не уходи далеко от дома.

Все, кто слышал эти слова, в изумлении обернулись к девушке.

Большего оскорбления королева-мать не сумела бы нанести, даже готовь она месть тысячу лет. Из глаз принцессы брызнули слезы; заслонившись рукой, она бросилась к беседке, укрытой от взглядов за живописной изгородью. Там, у глубокого бассейна, стояла статуя коня. Синтия прижалась лбом к холодному камню. Ей было очень плохо. Похищение принца – самая жестокая пощечина, которую одна королевская семья может нанести другой. А судя по лицам воительниц, перебитых Синтией у дверей сокровищницы, в этот раз дело было куда серьезнее простой пощечины. На Камелот напал странствующий рыцарь, нанятый королевой Киндии. Бхатми не простила Сибел надменность во время переговоров и решила начать войну, не дожидаясь соседки…

С каждой минутой Синтия все глубже погружалась в отчаяние. Хуже самого похищения был беспощадный факт, что теперь весь мир узнает о неспособности наследной принцессы Камелота защитить честь семьи. О, мать хорошо знала, как уязвить свою дочь… Ее решение нанять рыцаря самого слабого и незначительного Ордена, Изумрудного Щита, – расчетливый и дальновидный ход. Теперь Синтия потеряла последние шансы на государственный переворот. За ней никто не пойдет.

Принцесса тихо плакала, обнимая холодную статую, когда из глубины бассейна внезапно вынырнул сверкающий медно-бронзовый юноша. Заметив девушку, молодой рыцарь в изумлении моргнул, но быстро все понял и подплыл к бортику. Синтия утерла слезы.

– Доброе утро, сэр Роланд. – Она старалась говорить спокойно.

Рыцарь выбрался из бассейна. На миг его широкие медные крылья вспороли воздух, родив зловещий, но вместе с тем жалобный свист: одно крыло было почти полностью лишено перепонки.

– Миледи, не надо плакать. – Роланд опустился в траву у ног девушки. – Каждая ваша слеза подобна отравленной стреле, пронзающей мое сердце.

Синтия со вздохом погладила мускулистую шею юноши. Молодой Роланд был единственным рыцарем, оставшимся в стенах Камелота, когда остальные присоединились к сэру Реднату в его великом полете на Восток. Если бы не рана, надолго лишившая Роланда способности летать, вчера ночью похитителям не удалось бы скрыться так просто… Впрочем, только эта рана по мешала юноше отправиться на поиски Святого Крааля вместе с неугомонным Реднатом.

– Я не плачу, сэр Роланд, – мрачно сказала принцесса. – Я смотрю на воду.

Рыцарь склонил голову, желая заглянуть девушке в лицо.

– Чем я могу послужить своей госпоже? – В голосе Роланда прозвучало столько тепла, что Синтия невольно улыбнулась.

– Ничем, друг мой. Хотя…

Встрепенувшись, принцесса вытащила из шелкового мешочка на поясе кончик хвоста вчерашнего похитителя. Роланд нахмурился.

– Это он обесчестил наш замок, миледи? – сурово спросил рыцарь.

– Да, сэр Роланд. – Синтия подалась вперед. – Не могли бы вы по запаху определить имя врага? Возможно, вы знали его когда-то…

Голубые глаза рыцаря на миг закрылись. Ноздри с силой втянули воздух.

– Увы, миледи… – Молодой воин печально опустил голову. – Запах говорит мне лишь об Ордене нападавшего, но не о личности.

– Кем же он был?

– Одним из рыцарей Алой Розы, если моему нюху еще можно доверять.

Синтия вздохнула.

– Немного же нам это дает…

– Если бы я только мог летать! – Роланд в гневе посмотрел на свое левое крыло. – Он не ушел бы так просто, миледи.

– Вы не виноваты, что рана временно лишила вас неба, – печально ответила Синтия. – Во всем виновата я.

– Это не так! – попытался возразить юноша. – Никто не успел бы им помешать, нападение было слишком стремительным!

Принцесса невесело усмехнулась.

– О, формально меня не обвиняют. Но посмотрите на их лица… – Девушка кивнула в сторону замка. – Они все словно ждут, когда я оступлюсь, чтобы прыгнуть сверху и втоптать в грязь. Иногда я думаю…

Принцесса запнулась, услышав шаги. К беседке приближался человек.

Им оказалась воительница по имени Хедайя, рослая широкоплечая женщина лет сорока. Именно она прошлой ночью спасла Синтию, первой заметив обрушившуюся лестницу.

– Сэр Роланд, по приказу королевы мне необходимо отправиться в Найтполис… – начала Хедайя. Бросив мимолетный взгляд на Синтию, она добавила: – Королева просила вас, сэр Роланд, написать рекомендательное письмо к главе Ордена Изумрудного Щита, сэру Талону Цианнеру. Мы хотим просить помощи у рыцарей его Ордена.

По лицу Синтии пошли пятна гнева. Роланду хватило одного взгляда, чтобы понять все.

– Не вижу причин, почему принцесса не может лично оказать помощь замку Камелот, – холодно произнес юноша.

Хедайя нахмурилась.

– Я передаю вам приказ королевы, сэр Роланд. Вашей королевы, которой вы принесли клятву верности.

Рыцарь помрачнел.

– Хорошо, – негромко сказал он после продолжительного молчания. – Но письмо отнесет принцесса Синтия. Таково мое условие, не нарушающее волю королевы-матери.

Воительница хотела возразить, однако взгляд юноши объяснил ей последствия. Словно ненароком из пальцев Роланда выдвинулись трехдюймовые когти. Женщина невольно шагнула назад.

– Как пожелает принцесса… – выдавила она наконец.

Синтия оглянулась на рыцаря.

– Сэр Роланд?

– Не надо ничего говорить, – негромко ответил тот, обратив к девушке яркие синие глаза. – Я делаю то, что должен: служу даме.

С усилием улыбнувшись, Синтия отвернулась к бассейну. Она никому не хотела показывать слез.

* * *

Породистый белый конь радостно приветствовал принцессу, когда она вошла в конюшню. Синтия потрепала его по шее.

– Как жизнь?

– У меня не слишком много новостей, – заметил конь. – В отличие от некоторых.

Принцесса помрачнела.

– Лучше бы и у меня их не было…

– Это от нас не зависит.

Конь склонил голову к девушке. Его глубокие карие глаза озорно блеснули.

– Знаешь, Синтия, – пошутил он, – иногда я рад, что за рыцарем на коне не угнаться. Иначе мне не удалось бы выспаться этой ночью.

Принцесса невольно улыбнулась.

– Ты же ничем не уступаешь рыцарю, Буран. Ни силой, ни смекалкой.

Конь помолчал.

– Разве что свободой. Итак, куда мы направляемся в этот раз?

Синтия вывела его из конюшни, машинально продолжая гладить по шее. Белые перья на солнце взорвались блеском.

– В Найтполис.

– Даже так? – удивился Буран, расправляя широкие бело-золотые крылья. Ветер от их взмаха поднял небольшую пыльную бурю, и принцессе пришлось прищуриться.

– Осторожней, прическу испортишь, – невесело пошутила она.

Конь бросил взгляд на короткие, ежиком, волосы Синтии и фыркнул. Приняв от девушки изящное костяное седло, он привычно надел его на спину и с металлическим лязгом застегнул пряжку в области поясницы, предварительно проведя по ремню своим изогнутым мечом.

– Садитесь, миледи.

Синтия мощным прыжком взвилась в седло. Конь проверил, хорошо ли она пристегнулась, клацнул клювом в знак одобрения и поднял голову к небу. В его орлиных глазах на миг отразилась странная смесь гордости и печали.

– Когда-нибудь… – негромко произнес конь.

Мощные крылья взметнули песок, и небесная синева обняла принцессу Синтию безмятежно и ласково, будто вчерашнее нападение было всего лишь кошмарным сном.

Глава 3

Вечером Адам долго лежал на крыше башни, наблюдая за закатом. Это было фантастическое зрелище. Пылающий пурпур Солнца заставлял океан искриться мириадами звезд, редкие тучи в высоте алели немыслимыми, поражающими воображение оттенками красного. Воздух напоминал сотканную из песни материю. Адам не помнил других закатов, но врожденное чувство прекрасного заставляло его каждый вечер ощущать восторг. Он любил смотреть на заходящее Солнце.

Сегодня Адам чувствовал себя странно. Возможно, сказались подземные толчки, продолжавшиеся все утро, или мрачная книга, которую он читал с полудня. Конечно, принц и раньше встречал грустные истории: героические романы, где добрых королей убивали беспощадные драконы, ужасные змееволосые медузы губили героев, вероломные орки предавали друзей… Однако Адам не воспринимал книжные образы как отражение реальности. Он никогда не считал себя настоящим принцем и даже в мечтах не желал власти, полагавшейся ему по праву рождения.

Иногда он чувствовал боль, читая о злодеяниях. Боль становилась особенно сильной, если в книге описывали гибель юных и новорожденных существ; но поскольку Адам имел весьма смутные представления о детстве, даже подобные сцены не воспринимались им как трагедии.

Куда большее впечатление производили на молодого принца рыцарские саги. Он неосознанно стремился к этому идеалу, не понимая, сколь далеки от реальности героические подвиги очередного Ланселота или короля Артура. На Адама произвел огромное впечатление роман о похищении злым колдуном дочери одного короля. Герой романа, молодой рыцарь по имени Ричард, объехал полмира в поисках ее, везде помогая всем, кто нуждался в помощи. Но когда колдун был повержен, а принцесса вернулась к отцу, Ричард отказался от ее руки и грядущего трона, избрав судьбу странствующего рыцаря. Помощь нуждающимся он ставил выше собственного благополучия.

Адам перечитывал эту книгу много раз. В мечтах он воплощался в гордого, благородного, хотя и наивного Ричарда. Больше всего на свете Адам мечтал попасть в страну, о которой рассказывала львиная доля саг.

Он понимал, что это невозможно, но в мечтах отбрасывал рассудительность. Адам даже назвал свой замок Одинокой Розой в честь девушки-воительницы, посвятившей жизнь защите людей от мерзких драконов.

Несколько лет назад, отчаявшись дождаться спасения, Адам начал строить большой корабль. В этот раз он не спешил. Работа была рассчитана на годы. Уже имелся остов будущего парусника, две мачты и название. Принц долго подбирал имя кораблю своей мечты, пока не остановился на самом простом и в то же время верном. Адам назвал свой будущий корабль «Сокрушитель чудовищ».

В дни, когда его не тянуло работать или писать книгу, принц тренировался, развивая в себе умение сражаться. Никто не смог бы объяснить, зачем ему это требовалось. Меньше всего это понимал сам Адам. Однако рыцари в книгах постоянно сражались – а принц мечтал стать рыцарем.

От доспехов он отказался сразу. Металла на острове не было, а немногочисленные стальные инструменты требовались для работы над кораблем. Тем не менее, прочитав с десяток романов, в которых рыцарей убивали метким выстрелом в глаз, Адам решил смастерить себе шлем.

Он делал его почти месяц, туго наворачивая медную проволоку на глиняный шаблон. Шаблон он изготовил очень просто: вымазал голову толстым слоем глины, подождал, пока та чуть подсохнет, и разрезал вдоль. А проволоку принц обнаружил в воронке на краю острова среди старых металлических обломков, из которых он несколько лет назад сделал себе инструменты.

Готовую заготовку Адам опустил на дно кратера вулкана, к лаве, пока медная проволока не потекла жидким металлом. Шлем получился загляденье. Он выдерживал удар тяжелой дубины, а это о многом говорило. Адам долго полировал свой шлем, а затем приделал к нему декоративные крылья из дощечек и стальное забрало, в котором пришлось целую неделю пробивать дырочки. Зато теперь в тусклом серебряном зеркале, стоявшем в спальне, принц казался себе истинным рыцарем. Но даже шлем был всего лишь куском металла. Любому рыцарю требовалось главное: меч. Имя мечу Адам придумал давно – конечно же, Экскалибур. Только его нельзя было делать медным.

Принц больше месяца искал выход из тупика. Рылся в кладовых замка, скитался по острову, исследовал большую пещеру на склоне вулкана. Но подходящий металл нашелся только в воронке. Сам не зная почему, Адам избегал этого места. Смутные воспоминания о горе и страхе словно сочились там из оплавленной земли, причиняя ему боль.

Обугленный кусок нержавеющей стали… Он был до того прочен, что Адам потратил две недели, с утра до вечера разбивая о раскаленный слиток булыжник за булыжником. Лишь затем упрямая сталь приняла форму, отдаленно напоминающую клинок.

Впрочем, принц был счастлив. Отполировав свой Экскалибур до блеска и снабдив его рукоятью из ножки от трона (поэтому-то трон и покосился), Адам целыми днями фехтовал с тенью, воображая себя победителем драконов. Его не смущал тот факт, что настоящий дракон испугался бы Экскалибура не больше, чем палки; принц сражался со Злом – и с каждым месяцем делал это искуснее.

Все было, да… За четырнадцать лет одиночества и не такое придумаешь. Время от времени на Адама словно находило; он бросал все дела и принимался строить какой-нибудь бесполезный механизм. Строил, любовался, а потом разбирал, готовясь к следующему изобретению. Самую большую радость доставил ему воздушный шар из пропитанной смолой ткани дворцовых занавесок. Месяц работы, шитья неподатливой материи, пропитка смолой, ожоги и боль в спине… И целый день ликования, когда детище его рук парило над островом. Адам кружил вокруг своего шара, как шмель вокруг лампы, от радости не зная, что делать.

Но вскоре ветер унес неровно сшитый воздушный корабль в океан. Стоя на вершине утеса, принц долго провожал взглядом свое творение, не в силах за ним последовать. Больше он никогда не строил летающих машин…

Отдаленный гул вернул Адама на землю. Солнце уже почти скрылось, из жерла вулкана поднимался столб серо-коричневого дыма. Запах серы пока не ощущался, ветер уносил ядовитые испарения в океан. В воздухе чувствовалась тревожная, грозная сила.

За годы, проведенные на острове, Адам научился предсказывать погоду не хуже книжных волшебников и сейчас всем сердцем ощущал: надвигается истинный шторм. В этих широтах они были частым явлением, особенно осенью и ранней весной. Штормы нередко сопровождали ураганы.

Тяжело вздохнув, принц поднялся на ноги. Следовало хорошенько начистить громоотводы, укрепить ставни в тронном зале, натаскать дров, чтобы те успели подсохнуть в тепле, а главное – поохотиться, прежде чем звери попрячутся от шторма. Адам ненавидел охоту. Животные были его единственными друзьями все эти годы; он приручил десятки птиц, нескольких оленей и даже медведя, умершего два года назад от той же болезни, что погубила звероферму. Хотя мохнатые учителя воспитывали маленького принца как подобало его племени, их глубокое уважение к любой жизни не могло не оставить следов на личности Адама. Даже неосознанно, он всегда стремился к гармонии с природой.

«Надвигается сильный шторм, – отметил в дневнике принц. – Он продлится долго, я чувствую. Близится моя девятнадцатая зима».

Глава 4

– Что меня всегда поражало в людях, так это их склонность к избирательному мышлению.

Синтия вздрогнула, приходя в себя. Гипнотическое влияние высоты отпускало.

– Буран? Ты что-то говорил?

Конь парил над облаками. Его могучие крылья не шевелились, теплые восходящие потоки воздуха ласкали перья. Тишину нарушали только посвист ветра да ритмичные удары сердец.

– Да, Синтия, – отозвался конь. – Я говорил, что удивлен твоим решением.

Принцесса невольно потянулась к голове – привычка теребить косу сохранилась у нее с детства. Не найдя волос, Синтия вздрогнула, встряхнулась и поудобнее уселась в седле.

– Каким решением?

– Мы летим в Найтполис. Так?

– Так…

– Почему мы туда летим?

– Я должна отнести письмо.

Буран покачал гордой орлиной головой.

– Синтия, неужели правдивы слухи о том, что принцессы не умеют думать?

Девушка нахмурила брови.

– О чем ты? – спросила она резко.

– Давай немного изменим вопрос. ЗАЧЕМ мы летим в Найтполис?

– За рыцарем.

Конь фыркнул.

– Гениально. А что сделает рыцарь?

– Спасет моего принца.

– Я бы сказал, попробует спасти. Но дело не в этом. Ты потеряешь очень многое, если он спасет принца, и еще больше – если не спасет. Твой престиж и так, и так упадет до нуля, но во втором случае ты еще и принца не получишь.

Синтия стиснула зубы.

– Скажи мне что-нибудь, чего я не знаю.

– С удовольствием, – усмехнулся конь. – Предлагаю лететь в Киндию, забрать твоего принца и вернуться домой победителями.

Принцесса вздохнула.

– Сегодня чувство юмора тебе изменяет.

– Я не шучу, Синтия.

– Потребуется армия, две армии, нет, три армии, чтобы лишь приблизиться к замку Бхатми!

Конь с деланным удивлением распушил перья у основания шеи.

– На что же рассчитывает королева, поручая поиски одному единственному рыцарю?

Девушка раздраженно передернула плечами.

– Рыцари умеют летать. Они могучие и быстрые, к тому же у любого рыцаря есть право вызвать врага на поединок, и никто не посмеет ему отказать из боязни мести со стороны Ордена.

Посланник моей матери вызовет на турнир чемпиона королевы Бхатми, победит его и заберет принца в качестве приза.

Буран улыбнулся уголками пластичного клюва.

– Идеалисты… – пробормотал он. – А если Бхатми откажет в турнире? Ты полагаешь, Орден Изумрудного Щита отважится напасть на Киндию, самое могущественное королевство нашего мира?

– Бхатми не посмеет отказать! – огрызнулась Синтия.

– Почему? – просто спросил конь. – Что ее остановит? На стороне Киндии – Орден Алой Розы и, я слышал, тысячные табуны моих сородичей. Никто не станет воевать из-за потерянной чести маленького приграничного королевства.

Девушка недоверчиво уставилась на своего коня.

– Маленькое королевство? Камелот – маленькое королевство?!

– Да, Синтия, – серьезно ответил Буран. – Древнее и знаменитое – согласен. Уважаемое и богатое – возможно. Но далеко не самое сильное. Во всем Камелоте едва ли наберется сотня всадников, а рыцарей и вовсе осталось меньше десятка. Королева Бхатми первой поняла то, что вскоре станет ясно каждому: некогда легендарный, сегодня Камелот – легкая добыча для молодых хищников вроде Киндии или Гренции. – Не дождавшись ответа принцессы, конь продолжил: – У нас не хватит войск отнять принца в открытой войне и недостаточно уважения, чтобы нам позволили за него сразиться. Поэтому надо поступить с Бхатми так, как она поступила с нами.

Синтия вздрогнула.

– Украсть? Ты предлагаешь наследной принцессе…

– Нет! – быстро ответил Буран. – Не тебе. Но нам никто не мешает нанять взломщика, это в порядке вещей и не нарушает обычаев. Твоя прабабка, между прочим, родилась на свет, когда наемник ее матери похитил принца Киндии…

– Я помню, – угрюмо оборвала Синтия.

Повисла тишина. Конь продолжал парить над облаками, принцесса размышляла. Вдали, в туманной дымке, скалились утесы Граничного Хребта.

По ту сторону скал начинался Вечный Океан, который никто еще не сумел пересечь. Вернее, не сумел вернуться, чтобы рассказать об этом подвиге. Столетия назад основатель Ордена Золотой Секиры во главе восьми рыцарей попытался одолеть непокорный Океан: они взяли в полет легкие и прочные плоты, на которых собирались отдыхать по ночам. Никто не вернулся. С тех пор моряки рассказывают леденящие душу истории о Девяти Призраках, которые время от времени встречаются на пути несчастливых кораблей. Кое-где на островах Вечного Океана, если верить этим рассказам, до сих пор водились драконы…

– Драконы, – словно подслушав мысли Синтии, внезапно произнес Буран.

Принцесса с трудом пришла в себя.

– Что?

– Помнишь, с кем испокон веков враждуют рыцари?

Девушка пожала плечами.

– С драконами, конечно.

– Умница, – кивнул конь. – А теперь давай вместе подумаем, нет ли поблизости какой-нибудь стаи драконов, чей предводитель обязан жизнью вашей семье и поклялся служить вам до последней капли крови.

Синтия открыла рот.

– Стая драконов? На землях Камелота?!

Буран повернул голову. В его блестящих карих глазах отражалось неподдельное изумление.

– Ты не знаешь?!

Принцесса уже взяла себя в руки и спросила почти спокойно:

– Что я должна знать?

Последовало продолжительное молчание.

– Я думал, тебе рассказали это в детстве.

– Ты думал неправильно.

– Что ж… – Конь встряхнулся. – Тогда расскажу я. Слушай внимательно, принцесса. Эта случилось года за три до твоего рождения, когда Сибел была молода и могуча, а Камелота боялся весь мир, не то что сейчас…

Синтия промолчала, хотя ей очень хотелось съязвить. Буран продолжал:

– Однажды во внутренний двор замка рухнул израненный рыцарь, умиравший от драконьего яда. Когда его немного подлечили, он рассказал, что обнаружил логово целой стаи драконов всего в дне полета от королевского дворца, в дремучих лесах Шервуда. – Конь вздохнул. – Сибел и все, кто слышал рассказ, были поражены. Однако королева приказала держать в тайне слова рыцаря, а гостя заставила дать обет молчания в благодарность за спасение. Ночью большой отряд охотниц во главе с самой Сибел… – Буран взглянул на Синтию и добавил: – Она летела на спине моего отца, кстати… Так вот, охотницы отправились на поиски драконов. Несколько дней пришлось им летать над лесом, пока логово наконец не было обнаружено…

Буран ненадолго прервал рассказ, чтобы вновь набрать высоту. В воздухе заметно похолодало, тучи внизу приобрели серо-свинцовый оттенок.

– Драконы защищались отчаянно, – продолжил конь, когда гроза осталась позади. – Им некуда было отступать, у самок недавно родились детеныши и стая не могла передвигаться.

Охотницам уже казалось, что перед ними легкая добыча, когда королева Сибел внезапно приказала опустить оружие. Уцелевшие драконы сгрудились перед входом в логово. «Я оставлю вам жизнь, – сказала королева, – в обмен на клятву никогда не покидать пределов Шервуда и исполнять любые мои приказы».

Вперед выступил вождь драконов, величественный и красивый зверь. «Мы с радостью дадим эту клятву, если вы пощадите наших подруг и детей», – ответил он. Сибел согласилась, и договор был скреплен драконьей кровью из сердца одного из убитых.

Синтия недоверчиво слушала.

– Ну и какой прок хотела извлечь моя мать из послушных драконов? – спросила она, когда конь умолк.

Буран вздохнул.

– Драконы славятся не только свирепостью, но и своей магией. За века вражды с рыцарями они научились обводить их вокруг пальца и побеждать, казалось бы, в невозможной обстановке.

– Нам это ничем не поможет, – мрачно ответила принцесса.

– Ошибаешься, – возразил конь, ложась на крыло. – Под нами Шервуд. Залетим в гости к драконам. Кто знает, вдруг твоя проблема для них разрешима.

Синтия на миг заколебалась.

– К драконам?

– Они мирные и тихие. Драконы помнят клятву.

– Ладно. – Принцесса обреченно пожала плечами. – Хуже все равно не будет.

Буран резко пошел вниз. Девушка на его спине нервно постукивала пальцами по сверкающей стали бумеранга.

* * *

Внизу накрапывал дождь. Мокрая трава расступалась со слабым шелестом, величественные деревья нависали над гостями. Шервуд был красив даже в летнюю засуху, а сейчас, в середине весны, великий лес поражал воображение. На полянке, где приземлился Буран, никого не было. Что неудивительно: встретить дракона, просто опустившись на лесную поляну, не под силу даже легендарным героиням прошлого. Тем не менее в ответ на вопросительный взгляд Синтии конь твердо кивнул.

– Они где-то здесь. Я чувствую запах.

Вздохнув, принцесса выпрыгнула из седла и прошла несколько шагов в сторону леса.

– Я Синтия, дочь Сибел, наследная принцесса Камелота! – крикнула она.

Пустые заросли никак не отозвались. Подождав некоторое время, Синтия добавила:

– Вспомните о клятве! Нам надо поговорить!

Ответа не было долго. Девушка уже собиралась вернуться к коню, когда из-за раскидистого куста осторожно выглянул молодой дракон. От неожиданности Синтия вскрикнула.

– Вы принцесса? – с опаской спросил дракон.

Раньше Синтия видела этих существ только на картинках и сейчас поразилась, как тускло изображения передавали их сказочную красоту.

– Да, я наследница трона Камелота, дочь знакомой вам королевы Сибел. Нам нужно поговорить.

Дракон выбрался на открытое место и робко, часто оглядываясь на заросли, приблизился к гостье.

– Д-добро пожаловать! – выдавил он с запинкой. Мягкий, завораживающий голос дракона сразу объяснил принцессе, почему в легендах воительницы опасались драконьих чар.

– Назови свое имя, – распорядилась Синтия.

– Имя? – растерялся молодой дракон.

– У тебя есть имя?

– Е-е-есть…

– Назови его.

Дракон в отчаянии оглянулся на заросли. Оттуда вышел еще один зверь, на вид гораздо старше и крупнее своего юного сородича. Синтия нетерпеливо топнула ногой: С кем я могу поговорить? Настало время исполнить клятву, данную моей матери!

– Я Эол, – представился старший дракон. – Это мой сын Бьян. Мы егери, охраняем королевский заповедник. Рады видеть вас в Квэт-Лориндэлле.

– Где? – переспросила Синтия.

Ответил Буран:

– Так на драконьем языке зовется Шервуд.

Принцесса окинула своего коня подозрительным взглядом.

– А ты откуда знаешь?

Буран улыбнулся.

– Наш род издавна связан с драконами узами дружбы. Когда-то мы жили вместе, на воле… А не в заповедниках, – добавил он мрачно.

Старший дракон понимающе кивнул.

– Мы не жалеем об утраченной свободе, – сказал он Синтии. – В этом мире безопаснее жить под властью короля, чем быть свободной добычей для рыцарей.

– Под властью КОГО? – медленно переспросила девушка.

Дракон испуганно попятился.

– Извините, я оговорился! Конечно, королевы.

Синтия выдохнула. Гнев еще не отпустил ее.

– Отведи нас в селение драконов, – приказала она. – Я хочу видеть вождя.

– Слушаюсь и повинуюсь, – вежливо ответил Эол.

Его сын глядел на принцессу испуганными зелеными глазами.

* * *

Селение драконов оказалось не менее прекрасным, чем его обитатели. Величественные сосны и могучие секвойи, носившие здесь имя мэллорнов, создавали настоящую крышу над головой, коротко подстриженная трава придавала пейзажу аккуратность. В архитектуре преобладали белые, светло-голубые и бежевые цвета, ажурные беседки поражали качеством работы. Синтия никогда не видела ничего прекраснее этого маленького города.

– Вы сами тут все построили? – спросила она, не удержавшись при виде спиральных лестниц из резного камня, обвивавших громадные стволы деревьев.

Эол оглянулся.

– Мы и наши предки, – ответил он негромко. – Наш род тянется в глубину веков, к самым корням этого мира, когда все было иначе…

– Кхм! – кашлянул Буран.

Запнувшись, дракон бросил на коня виноватый взгляд и умолк. С каждой минутой это место казалось Синтии все подозрительнее.

Тем временем они подошли к округлому строению, украшенному цветами и узорчатыми башенками. У входа стояли два дракона в белых доспехах, с гладкими золотистыми волосами, достигавшими пояса. Взглянув на изящные серебряные луки, которые драконы держали в руках, Синтия не сдержала восхищенного вздоха.

– Добро пожаловать, этэльяннэ! – почтительно сказал один из стражников.

Прежде чем принцесса успела нахмуриться, Буран перевел:

– Это значит «госпожа».

Девушка метнула на коня грозный взгляд.

– Не слишком ли много ты знаешь?

– Не больше, чем положено королевской лошади, – мрачно ответил Буран.

Горящий взгляд принцессы он выдержал не моргнув.

Синтия обернулась к стражникам:

– Ваш вождь здесь?

– Да, госпожа. – На этот раз дракон употребил слово из языка людей. Посторонившись, он поклонился гостье и отвел шелковый полог. – Входите.

Не колеблясь, принцесса последовала приглашению. Странный округлый дом изнутри оказался пустотелым; все пространство до крыши занимала единственная большая комната. Воздух пьянил ароматами цветов, пол застилал малиновый ковер. В центре, у массивной платиновой чаши, сидел красивый беловолосый дракон в свободных шелковых одеяниях.

– Ты вождь? – резко спросила девушка.

Обитатель дома поднял голову.

– Я Теанор, – ответил он. – К моим словам здесь прислушиваются.

Кивнув, Синтия уселась напротив дракона. Тот почтительно коснулся левого плеча:

– Я могу оказаться полезным?

– Надеюсь. – Принцесса оглядела комнату. Убранство говорило о богатстве и недурном вкусе драконьего вождя.

– Я внимаю, – сообщил тот.

Синтия перевела взгляд.

– Вчера нанятый королевой Киндии вор похитил принца Адама из нашего замка. Мой конь считает, что вы можете помочь в поисках. Я хочу знать, так это или нет.

Дракон закрыл глаза и некоторое время размышлял над словами гостьи.

– Вернуть его будет непросто, – сказал он наконец.

Синтия фыркнула.

– Спасибо, я не догадывалась.

Теанор покачал головой. Обруч из серо-голубого металла, украшавший его лоб, зловеще сверкнул.

– Мы поможем, но это очень опасно. Для вас опасно.

– Опасность – моя работа, – коротко ответила принцесса.

Помолчав, дракон мягко встал с ковра. Подойдя к резному шкафу, темневшему в глубине помещения, он вернулся с малахитовой бутылью и двумя чашами. Принцесса пригубила ароматное белое вино.

– Внимайте каждому моему слову, – серьезно сказал дракон. – Мы знаем, кто похитил принца Адама. Это совершила не Бхатми.

Синтия отпила из чаши.

– Видишь мою руку? – спросила она. – Прошлой ночью эта рука уничтожила тридцать воительниц Киндии. Лишь мига не достало мне, чтобы остановить их презренного рыцаря.

– Похититель желал, чтобы вы обвинили Бхатми, – мягко ответил дракон. – На самом деле принц до сих пор в Камелоте. Преступление совершили повстанцы, именующие себя самцами.

Повисло напряженное молчание.

– Самцов уничтожили еще во времена моей прабабки, – сказала наконец Синтия.

– Верно, – согласился Теанор. – Но идея осталась жить. Несколько лет назад движение начало возрождаться; повстанцы приходили даже к нам, предлагали союз против ведьм, как они называют королевские семьи.

Принцесса сузила глаза.

– Почему вы не доложили об этом королеве?

– Мы доложили, – улыбнулся дракон. – Но ее это не заинтересовало.

Синтия подалась вперед.

– Откуда вы знаете, кто похитил моего принца?

– Королева Сибел не обратила внимания на угрозу, – повторил Теанор. Усмехнувшись при виде выражения лица принцессы, он продолжил: – Но нас это весьма встревожило. Несколько драконов согласились присоединиться к повстанцам. Они докладывают о каждом их действии.

Девушка подняла брови.

– Так вы знали о готовящемся похищении?

– Знали, – кивнул дракон. – И ничего не сделали, поскольку похищение принца – лишь первая ступень в коварном плане повстанцев.

Синтия отпрянула. В ее голове лихорадочно скакали мысли.

– Самцы… хотят напасть на Камелот? – спросила она глухо.

Теанор рассмеялся.

– Ничего хуже вы представить не можете? – Окинув принцессу внимательным взглядом, он протянул ей серый замшевый мешочек. – Возьмите.

Девушка хотела поднять руку, но не смогла ею даже пошевелить. По жилам разливалось странное онемение, чаша выпала из окаменевших пальцев.

– Что с вами? – спросил дракон. Он следил за Синтией холодными глазами хищника.

– Ты… ты…

Принцесса попыталась вскочить, и впервые в жизни ее натренированное, могучее, послушное тело отказалось повиноваться. Издав мучительный стон, Синтия рухнула на ковер.

– Неужели вино было отравлено? – печально спросил Теанор. – Странно, ведь я пил из той же бутыли.

– Предатель! – прохрипела девушка. – Клятвопреступник!

Дракон улыбнулся уголками губ.

– Вы поверили истории об охотницах… – Он покачал головой и текучим движением поднялся на ноги. – Наивное дитя. Энья ман’нарэ, олавэнта!

Принцесса смотрела на Теанора с бессильной яростью. А тот, окинув пленницу насмешливым взглядом, налил себе полную чашу отравленного вина и залпом выпил.

Между тем за спиной Синтии раздвинулись шелковые пороги. В дом крадущейся походкой вошел громадный зверь, покрытый рыжей шерстью с полосками. Он напоминал тигра, но в глубоких кошачьих глазах мерцал разум, когтистые лапы больше походили на руки. Полосатый хвост украшали два браслета с яхонтами.

– Познакомьтесь, принцесса. – Теанор жестом указал на гостя. – Это клан-вождь Ррх’ак, глава повстанцев, верный друг и союзник драконов. Между прочим, самец.

Девушка беспомощно моргала, не в силах даже ругаться. Тем временем зверь схватил ее за горло и играючи поднял в воздух.

– Ведьма… – выдохнул он. В горле эльфа клокотало рычание, шерсть стояла дыбом. – Ведьма!

– Спокойно, друг мой. – Дракон положил руку на плечо Ррх’ака. Тот свирепо огрызнулся, но Теанор не отступил. – Успокойся, – повторил он с нажимом. – У вас еще будет время отомстить ведьмам за прошлые обиды. Сейчас надо думать о деле.

Глухо зарычав, эльф отбросил парализованную Синтию. Дракон одобрительно почесал его за ухом.

– Молодец!

– Зачем она здесь? – хрипло спросил Ррх’ак. – Лошадь должна была сбросить ее на скалы!

В дом заглянул Буран.

Не лошадь, а конь, – поправил он спокойно. – Я самец получше тебя. А заложницы королевского рода никогда не бывают лишними.

– Заложницы! – Эльф рассмеялся рыкающим смехом. – Да кому она нужна!

– Мне нужна, – оборвал Теанор. – Ррх’ак, отнеси ее в Птичью Погибель и передай грифонам. Они знают, что делать.

Свирепую морду эльфа озарила клыкастая улыбка. Перебросив Синтию через плечо, он покинул дом и рысью углубился в лес.

Предатели продолжали совещание, но принцесса больше не слышала их голосов.

Глава 5

– Капитан, в трюме вода!

Вопль матроса заставил Еву вздрогнуть. Она беспомощно посмотрела на могучего сира Редклифа, который стоял в дверях каюты, наблюдая за суетой на палубе.

– Сир Ричард…

Рыцарь резко обернулся.

– Миледи, не волнуйтесь. «Золотой лев» – крепкое судно.

Оно не первый раз…

Каюта легла на бок, и Ева повисла на ручке двери. Ричард поспешно подхватил ее, помог устоять на ногах. Девушка дрожала.

– Сир Ричард, мы ведь не утонем, правда?

Рыцарь лихо подкрутил ус.

– Миледи, это смешно. Чтобы какой-то ураган потопил старину Смитсона? Он лучший капитан во флоте, эта буря для него…

Раздался оглушительный треск, за ним вопли и крики. Корабль затрясло как игрушку. С жалобным стоном палуба накренилась влево да так и осталась. Шум волн, бьющих в борта, резко надвинулся на людей.

Рыцарь побледнел.

– Миледи, не выходите из каюты. Им может потребоваться моя помощь…Ева успела только ахнуть, как Ричард рванул на себя дверь и исчез за мутной водяной пеленой. Принцесса вцепилась в кровать. Каюту швыряло из стороны в сторону, иллюминатор захлестывали волны. Девушке еще никогда не было так страшно.

Тем временем команда отчаянно пыталась спасти судно. Треск, напугавший принцессу, был не чем иным, как падением фок-мачты; намокшие паруса свешивались за борт, накреняя парусник влево, увлекая его ко дну. Капитан Смитсон, пожилой человек с гривой седых волос, рычал на матросов, как дракон.

Быстро уяснив положение, Ричард выхватил меч и кинулся к канатам. Двух ударов хватило, чтобы освободить край фока, и рыцарь метнулся к кабестану, желая оборвать трос, удерживавший мачту возле корпуса.

Смитсон схватил его за руку.

– Нет! Не туда! Пока паруса в воде, мы не перевернемся!

Руби марсель и грот, штормовки к дьяволу! Главное – не перевернуться!

Кивнув, рыцарь подбежал к грот-мачте, где отчаянно полоскался узкий треугольник грота. На самых верхних реях трещали маленькие штормовые рифы, не позволявшие «Золотому льву» потерять управление. Но сейчас они тянули судно в сторону, угрожая крушением.

Ричард осмотрелся. Волны продолжали захлестывать палубу, однако упавшая влево фок-мачта, подобно выносному поплавку, придала бригу остойчивости. У них появилась слабая надежда пережить шторм. Едва Редклиф обрубил канаты, удерживавшие грот, как тот с хлопком умчался в ночь, словно чудовищная белая птица. Рыцарь бросился на мостик.

– Капитан, что дальше?

– Молись!

Смитсон, бледный как утопленник, указал на едва видимую во тьме полоску прибоя. Ричард содрогнулся.

– Рифы?! Здесь?!!

– Это большой остров, куда много лет назад упала звезда! – прокричал шкипер. – Там вулкан!

– Мы погибли! – Помощник капитана упал на колени.

– Заревев не хуже льва, Смитсон схватил его за шиворот.

– Встать! Три тысячи дьяволов, вставай, пока я не порвал тебе глотку! Вы все – к шлюпкам! Пит, бери шестерых – и в трюм! Пробейте борта!

Рыцарь вцепился капитану в руку.

– Ты спятил?!

– Идиот! Как иначе спустить шлюпки?!

Плюнув, Ричард бросился в каюту. Бледная принцесса лежала на кровати, при виде рыцаря она с трудом поднялась.

– Все в порядке? – слабым голосом спросила Ева.

Редклиф подошел к ней.

– Миледи, мне жаль, но корабль тонет. Нас несет на рифы.

Принцесса безвольно повисла на его руках. Рыцарь пригладил волосы девушки.

– У нас есть шанс, Ева. Шлюпка проскользнет там, где разобьется корабль.

Девушка вскинулась:

– Шлюпка?! Да! Скорее!

Они выбежали из каюты. На палубе Еву окатило ледяной волной, она вскрикнула. Редклиф подхватил ее на руки, словно тряпичную куклу.

– Масло! – проревел рыцарь.

Смитсон уже отдал приказ, и матросы выкатывали из трюма бочки жидкого масла. Запрыгнув в шлюпку, Ричард вцепился в фальшборт и покрепче прижал к себе принцессу. Моряки рассаживались по банкам, Смитсон устроился на носу. Оглядев две полные людей шлюпки, капитан сплюнул:

– Ну, бог, я в тебя никогда не верил, но если ты есть – сейчас самое время это доказать. Лей!

У бочек вышибли днища, и поток густого масла хлынул на взбесившееся море. Как по волшебству, волны мгновенно стихли, и на идеально гладкую поверхность с плеском рухнули лодки. Смитсон взревел:

– А теперь, скоты, гребите так, как если бы дьявол держал вас за яйца! Матросам повторять не понадобилось. Все знали, что масло ненадолго удержит волны. Весла вспенили воду, шлюпки рванулись прочь от гибнущего брига. Море уже волновалась, еще мгновение – и с торжеством бешеного зверя шторм вздыбил лодки почти вертикально. Ева ясно увидела, как вторая шлюпка разлетелась в щепы, попав между волнами.

Ричард выругался.

– Держитесь, миледи!

Ветер гнал утлое суденышко на скалы. Моряки закричали, забили веслами с утроенной силой, но было поздно. Треск, удар, холод – и шлюпка разбилась вдребезги. Редклиф вынырнул, молотя рукой по воде и сжимая бесчувственную принцессу.

Огромная волна подняла их над скалами и швырнула на пляж, словно дохлых медуз. Со стоном держась за вывихнутую кисть, Редклиф попытался оттащить Еву от моря. Внезапно сильные руки подхватили ее, и Ричард увидел ухмылку на хитром лице капитана Смитсона. Бородатый, жилистый, он одним движением помог воину встать.

– Ну? Живы? Хорошо. Бросай эту фифу, бежим спасать остальных.

– Это принцесса Ева Антагарская!

– Это живая баба! – рявкнул старый моряк. – А там гибнут люди!

Рыцарь ни слова не говоря опустил принцессу на песок и бросился к морю. До утра они со Смитсоном искали выживших, вытащили из моря десяток утопленников, но спасли только юнгу. Мальчик был едва жив, ударом о риф ему переломало ребра. Понемногу пришло понимание, что они четверо – это все, кто пережил крушение.

И один из них был при смерти.

* * *

Утро они, дрожа от холода, встретили на берегу, глядя на жалкие обломки, которые волны били о песок. Ева гордо вскинула голову, стараясь не смотреть на Редклифа. Она никогда, НИКОГДА не простит ему вчерашнего. Как смел он бросить ее, ЕЕ, ради жалких мужиков с корабля?! Или эта горилла, капитан Билл Смитсон … О боже, не дай ей попасть в грязные лапы деревенщины!

При взгляде на юнгу Ева содрогнулась. Мальчику было не больше тринадцати лет. Сейчас он с хрипом дышал, сидя у дерева. Грудь его была туго перебинтована обрывком платья принцессы, но странное дело – она не жалела о погибшем наряде. Ева жалела мальчика.

Мужчины устало сидели на песке. Принцесса прислушалась к их разговору.

– Говорил я старому Нейману, не стоит плыть через океан.

Провели бы в море год вместо двух месяцев, но зато спокойно, вдоль берегов добрались…

– Билл, мы спешили. Существует угроза войны, Ева должна была стать залогом мира.

– Ну и что теперь? Мы не опоздаем?

Ричард промолчал. Старый моряк с неохотой добавил:

– По мне, так уж лучше нам было пойти ко дну, чем на этот проклятый остров попасть…

Принцесса вздрогнула. Но рыцарь опередил ее вопрос:

– Что ты знаешь об этом острове?

Капитан проворчал:

– Какая разница! Нам и так каюк, рыбам на корм…

– Билл!

Смитсон вздохнул.

– Немного. Лет двадцать назад мой брат, Патрик Смитсон, плавал в этих местах. И однажды с неба упала большая звезда. С грохотом и треском. Его бриг… слабое суденышко, должен сказать, ни хода не имеет, ни остойчивости, и смола вся…

– Билл!

– Ладно, ладно. Ну приплыл он сюда. Высадиться не смог – вулкан бушевал, что твой папа, милашка… – Он подмигнул возмущенной принцессе. – А вот в море он такое нашел…

Капитан огляделся, словно опасался духов. По спине Евы побежали мурашки.

– У северной оконечности острова вся вода была в крови!

И он видел дохлого ящера, ну точь-в-точь дракона. Патрик мне на кресте божился, рисовал даже – вылитый дракон, как на картинках в этом… как его… Ну, как та бумага зовется, откуда легенду о Пендрагоне читают?

Сир Редклиф усмехнулся.

– Повесть о короле Артуре и рыцарях Круглого стола.

– Во-во, и я о том же. Да только Патрик отродясь о той бумаге не слыхивал. Он темный был, совсем не то, что я…

Ева не выдержала и залилась истеричным смехом, схватившись за живот.

– Боже, я не могу… Дракон в воде… – Она захлебывалась хохотом, не обращая внимания на суровые взгляды мужчин. – Нарекаю этот остров Драголандия и объявляю собственностью Антагарской короны…

– Ева! – Сир Редклиф ничего более не сказал, но истерика принцессы утихла. Рыцарь подождал, пока она успокоится, и продолжил: – Миледи, мне неприятно вам говорить, но мы попали на необитаемый остров. Здесь нет фрейлин, нет поваров, нет слуг и нет нарядов. Здесь есть работа, работа и работа. А в конце – слабая надежда на спасение.

Ева задохнулась от возмущения:

– Вы… вы… Наглец! Как вы смеете говорить со мной подобным тоном!

Ричард вспыхнул, но на этот раз капитан его опередил. Старый моряк, прищурившись, посмотрел на принцессу в упор.

– Милашка, никто не просит тебя валить деревья. Ты должна делать то, что лучше всего умеют женщины. – Он кивнул на раненого юнгу. – Заботиться о мужчинах.

Принцесса вскочила, задыхаясь от гнева, но при взгляде на перебинтованного мальчика внезапно поникла, словно увядший цветок.

– Он… он умрет? – Ее голос дрогнул.

Смитсон решительно встал.

– Нет, если ты ему не позволишь.

Вскинув голову, Ева молча села рядом с юнгой. Мужчины отправились на разведку вглубь острова.

* * *

Ту ночь Адам провел в башне. Он поймал двух диких свиней и козу, что позволяло на некоторое время забыть о проблеме с пищей. Принц почитал очередной роман о похищении драконом принцессы и лег спать. Ему начинали претить однообразные приключенческие книги.

Под утро его разбудил гром. Закутавшись в старенькое одеяло, Адам выглянул в окно и невольно поежился. Природа определенно сошла с ума. Ветер завывал, как раненый волк, башня ощутимо подрагивала под его напором. По предрассветному небу мчались клочья туч, в воздухе летали вырванные с корнем кусты и трава. На море принц опасался даже смотреть.

– Бррр… Зима близко.

За годы одиночества Адам приобрел привычку выражать свои мысли вслух. Некоторое время он смотрел на буйство стихий, мечтая хоть как-то нарушить однообразие своей жизни. Наконец со вздохом подтащил кровать к окну, положил голову на подоконник и погрузился в созерцание.

Остров находился в поясе тайфунов. Штормы здесь случались чуть ли не каждую неделю, однако подобного урагана не было уже года два. Самый сильный шторм разбушевался в день, когда Адам испытывал свой плот. Но принц не удивлялся этому. Он привык.

Понемногу небо светлело, ураган терял ярость. Спустя три часа он стал уже просто очень сильным ветром. Гром продолжал греметь, и тучи мчались по небу, но эпицентр тайфуна миновал остров. Косой дождь хлестал по грубым стенам замка, покрытым грязью и мхом. В душе Адама ревела буря. С трудом оторвав взгляд от гипнотизирующей круговерти облаков, принц взглянул на море. То, что там происходило, заставило хозяина замка Одинокой Розы с криком вскочить на ноги.

У самого берега волны молотили вдребезги разбитый корабль. Огромный корабль, белоснежный парусник, судно из мечты Адама. По песку были разбросаны обломки, там и сям виднелись тела моряков. Сердце принца забилось, как разорванный барабан.

– О Солнце, неужели они все погибли?!

Не в силах поверить, Адам протиснулся в окно башни и прыгнул вниз, расправляя гремящие крылья.

Глава 6

Грифоны испокон веков жили в подземном городе Птичья Погибель. Никто не знал, откуда они взялись. На землях людей грифонов не любили, хотя охотно с ними торговали – изделия подгорных мастеров отличались качеством и надежностью.

Поговаривали, что название «грифоны» прижилось за жителями Птичьей Погибели, поскольку в древности они нередко подобно грифам питались падалью. Но всякий увидевший подгорные дворцы сразу понимал глупость этих слухов.

Синтия смутно помнила истории о времени, когда эльфы и грифоны вместе пытались завоевать земли людей. Они потерпели поражение, но это случилось столько веков назад, что потомки и победителей, и завоевателей давно обо всем позабыли. Сейчас принцесса горько жалела, что плохо учила историю в детстве.

Громадный мохнатый эльф уже час бежал по лесу размашистой рысью. Онемение от яда не проходило, в разуме Синтии из всех чувств сохранилось лишь отчаяние. Она любила своего коня, доверяла ему… Так глупо попасться!

«Обманута лошадью!» – подумала принцесса и от ярости чуть не откусила себе язык. Правильно сделали враги, когда похитили принца.

Она не то что принца недостойна, она недостойна даже…

Язык… Синтия чуть не откусила себе язык! Челюсти вновь обрели подвижность! Значит, ее не навсегда парализовало, скоро можно будет взять в руки меч, а потом… О, что потом будет!

Принцесса украдкой огляделась. Переброшенная через плечо эльфа, безоружная, она имела немного шансов победить. Но впереди еще долгий путь: от границ Шервуда до врат Птичьей Погибели пешему эльфу придется бежать не менее трех-четырех часов, а они пока даже не покинули лес…

Додумать принцесса не успела. Послышался слабый свист, и эльф с мучительным стоном покатился по траве. Синтия рухнула вниз головой и на некоторое время потеряла интерес к окружающему.

Она пришла в себя от боли в кистях рук. Болело все тело, но там особенно. Довольно долго девушка пыталась понять, почему на небе звезды. Наконец сообразила, что, пока она была без сознания, наступила ночь. Онемение от яда прошло, оставив лишь боль в каждом суставе. А кисти рук…

«Связаны», – поняла принцесса. И тут же, увидев, кто спас ее от эльфа, невольно вскрикнула.

– Тихо! – Существо быстро зажало девушке рот. – Кричать неправильно.

Синтия притихла. Фыркнув с довольным видом, орк свернул свой громадный пушистый хвост и уселся на него, словно на подушку. В бездонных зеленых глазах мерцали огоньки веселья.

– Большая-без-волос, зачем пришла в лес?

Принцесса огляделась. Она была привязана к одинокому пню посреди полянки, окруженной дремучими зарослями. В памяти факелами горели сотни сказок об орках.

Эти существа водились в самых древних и непроходимых уголках леса. Маленькие, юркие и ловкие, они прыгали по деревьям, питались плодами и слыли миролюбивым народом. Однако больше всего орки славились сложнейшими, запутанными играми, в которые заставляли играть всех, попадавших в свои владения.

– Я принцесса Синтия из Камелота, – мягко, стараясь не раздражать орка, сказала девушка. – Пожалуйста, отпустите меня, нашему замку угрожает опасность.

– Отпустим, – отозвался орк. – Но мы тебя спасли. Сначала отблагодари нас.

Синтия закивала:

– Я все сделаю!

Орк склонил голову набок и, внезапно прыгнув через поляну, повис на ветвях дерева. Впрочем, по шороху в листве было ясно, что пушистиков здесь гораздо больше.

Обхватив ветку хвостом, орк свесился вниз головой и смешно скрестил на груди лапки.

– У тебя похитили самца, – заметил он. – Ты одинокая самка. Самка не должна гоняться за своим самцом, так неправильно. Должно быть наоборот.

Принцесса постаралась ответить спокойно, хотя слова лесного обитателя являлись жестоким оскорблением для любой женщины ее рода.

– У людей все иначе, – сказала она мягко. – У нас самки сражаются за самцов. Самцов очень мало.

– Раньше было не так, – с печалью в голосе ответил орк. – Раньше было совсем не так.

– Раньше Солнце было круглым, а по небу летали телеги, – фыркнула принцесса.

Орк кивнул. Поскольку он висел вниз головой, выглядело это довольно странно.

– Солнце было круглым, да.

Синтия запнулась. Она знала, что рыцари и драконы никогда не стареют, но самый древний из рыцарей родился лишь четыреста лет назад.

О драконах никто точно не знал, хотя принцесса сомневалась, что в мире, где столько рыцарей, дракон сумеет прожить долгие века. Но здесь, в лесных дебрях, вполне могли сохраниться свидетели древних времен…

– Сколько тебе лет? – с опаской спросила Синтия.

Орк фыркнул.

– Меньше, чем тебе. Я слышал о Солнце от старших.

– А-а-а… – протянула разочарованная девушка. – Отпусти меня!

– Скоро, – пообещал орк. – Давай поговорим.

Принцесса тревожно огляделась. Они кого-то ждут… Ну конечно, и подготовили приманку. Или подарок. Или жертву. Или… Об ЭТОЙ возможности Синтия решила не думать, поскольку знала, что не сдержит ярости.

– У меня болят руки, – пожаловалась она. – Развяжи, я ни куда не уйду.

Орк спрыгнул на траву и беззвучно приблизился к пленнице.

– Я не зверь, – тихо, но твердо сказал пушистик. – Не на до считать нас дикарями лишь потому, что мы живем в лесу.

Лес был всегда. Мы видели, как крылатые горные ящерицы научились говорить и стали называть себя рыцарями. Мы видели, как обезьяны спустились с деревьев и превратились в людей, видели, как могущественный колдун создал драконов и эльфов, видели, как Солнце стало квадратным. На наших глазах родилась и возмужала история этого мира. Не надо считать нас зверями.

Орк крутнулся на месте, обернув вокруг себя хвост и превратившись в оранжевый мохнатый шар. Его огромные зеленые глаза мерцали в темноте.

– Жить в лесу скучно, поэтому мы любим играть. Но мы никогда не играем в смерть. Наши игры не оканчиваются кровью, мы не хищники. Мы играем в жизнь.

Он протянул лапку и мягко коснулся принцессы.

– Ты хочешь вернуть своего самца, чтобы он спарился с тобой и подарил вашей семье новую жизнь, – сказал пушистик. – Это достойная цель, и мы спасли тебя от полосатого. Но люди – плохие соседи. Они рубят лес, охотятся на его обитателей. Иногда охотятся на нас. Мы не хотим, чтобы так было. Отблагодари нас, принцесса.

Синтия закивала.

– Помогите мне остановить врагов, и я подарю вам весь Шервудский лес! Ни один человек не ступит под кроны деревьев без вашего позволения!

Орк фыркнул.

– Принцесса, если мы захотим, ни одного человека не останется в этом мире. Но мы не хотим. Нельзя запрещать людям ходить в лес.

Он обвел лапкой могучие деревья, нависшие над поляной.

– Лес мудр и терпелив, – тихо сказал пушистик. – Народы рождаются, растут, стареют и гибнут, а лес остается. Он накапливает мудрость. Наши деревья хранят знания бесчисленных эпох, их корни сплетаются в толще земли. Лес живой, принцесса. Но люди этого не видят. Вы не желаете слушать лес, вам не нужны его знания. Вам нужны изделия из мертвых деревьев и плоть существ, обитающих под их сенью.

Орк тяжело вздохнул. Огонек в его бездонных глазах померк.

– Помоги нам, принцесса. Пусть люди придут в лес без оружия, с открытыми глазами. Мы подарим вам знания, пришедшие из вечности, научим видеть скрытое и внимать безмолвию. Мы храним мудрость веков, мы – это лес. Но люди уничтожают леса.

Орк опустил голову. Синтия заметила, что кончик его хвоста нервно подрагивает.

– Вскоре перед нами встанет тяжкий выбор: убивать или умереть, – сказал пушистик. – Мы не хотим уничтожать людей. Все, что мы хранили долгие тысячелетия, возмущается против этого. Наша культура рухнет, если мы истребим ваш народ, но в противном случае настанет день, когда люди истребят нас. Это неправильно, принцесса. Так быть не должно.

Девушка с удивлением слушала орка. Она многое не понимала, однако суть его слов ударила Синтию в самое сердце. Маленький безобидный лесной зверек рассуждал об уничтожении человеческой расы! Рассуждал так, словно сделать это было не сложнее, чем зарезать поросенка.

– Вы можете нас уничтожить? – недоверчиво переспросила принцесса.

Орк распустил хвост и вновь уселся на него, смешно сложив лапки на животе. Он казался таким хрупким и неопасным, что сказанные им слова прозвучали для Синтии подобно удару ножом в горло.

– Можем. Боги, сотворившие мир, оставили здесь вкхтк’цт, с помощью которого была создана эта планета. Вкхтк’цт позволяет менять мир. Это он сделал Солнце квадратным. Если люди не прекратят вырубать и жечь леса, мы изменим мир так, что людей в нем больше не будет. Словно никогда и не было.

* * *

Синтия отшатнулась. От изумления она на некоторое время даже забыла о своих проблемах: в сравнении со словами орка похищение принца Адама выглядело мелким и незначительным событием.

– Я… могу посмотреть на вк… вкх… на это? – напряженно спросила девушка.

– Нет, – коротко ответил пушистик. – Вкхтк’цт находится в ядре Земли и питается его теплом. Никто и никогда его не видел.

– Вы тоже?

– Мы тоже.

– Но как вы им управляете?

– Мы не управляем.

– Я не понимаю! – взорвалась Синтия. – Ты сказал мне, что готов истребить мой народ, рассказал как, а теперь говоришь, что не можешь этого сделать?!

Орк фыркнул.

– Мы не управляем вкхтк’цт, принцесса. Сам вкхтк’цт управляет нами. Я говорил, что людей уничтожат, если они не прекратят вырубать леса. Так и будет. Но пойми, это не наше желание. Через нас вкхтк’цт следит за всем, что происходит на поверхности Земли, и мы знаем – чувствуем – его мысли и планы. Уже давно вкхтк’цт наблюдает за расой людей, и ему не нравится то, что он видит. Если пройдет еще одна тысяча лет и люди не прекратят губить природу, вкхтк’цт внушит нам желание воспользоваться им и сделать так, словно людей никогда не было. Это называется рекурсивным вызовом функции, – небрежно пояснил пушистик.

Синтия моргнула.

– Тысяча лет?

– Примерно. Согласно нашим прогнозам природа Земли окажется под угрозой через тысячу лет. Тогда все мы услышим голос вкхтк’цт, приказывающий нам спуститься в Провал, подойти к Непрозрачной Двери и приказать вкхтк’цт изменить мир.

Принцесса с трудом сдержала смех.

– Значит, вы хотите, чтобы я заставила своих людей регулярно ходить в лес и учиться у вас мудрости?

Орк на мгновение прикрыл глаза.

– Да.

– Иначе через тысячу лет кто-то, сидящий в Провале за Непрозрачной Дверью, прикажет вам приказать ему уничтожить людей?

– Ты поняла правильно.

Из всего, что слышала Синтия, поняла она лишь одно: орк безумен. Однако освободить ее руки мог только он. Пришлось подыгрывать.

– А почему бы вашему богу самому не принять решение? – вкрадчиво спросила принцесса.

– Вкхтк’цт не бог, – терпеливо ответил пушистик. – Он – машина, построенная богами.

– Машина? – переспросила Синтия. – Вроде катапульты?!

– Нет. Совсем другая.

– И почему эта машина нуждается в ваших прика…

– Потому что мы живые! – довольно резко оборвал ее орк. – Вкхтк’цт не имеет права самостоятельно принимать решения. Он только исполняет приказы живых существ. Однако он научился говорить с нами и внушать нам желания. Когда Солнце должно было взорваться, вкхтк’цт внушил нам желание найти его и приказать ему спасти Землю от гибели.

Синтия прищурила глаза.

– И он сделал Солнце квадратным?

– Нет, – спокойно ответил орк. – Он заставил нашу планету улететь от старого солнца, а чтобы жизнь не погибла от холода, создал искусственную звезду.

– Квадратную, – уточнила Синтия.

– Да.

– Значит, все это… – Принцесса огляделась. – …небо, лес, горы и реки, океаны и города… весь наш мир куда-то летит?

– Да.

– И куда же? – с огромным любопытством спросила девушка.

Пушистик поднялся с травы. В его лапке неожиданно сверкнул тонкий клинок, и хотя принцесса с присущей ей реакцией успела увернуться, кинжал попал в цель. Синтия удивленно взглянула на рассеченную у самых запястий веревку.

– Мы летим в неизвестность, – серьезно сказал орк. – Летим так давно, что даже боги, создавшие наш мир, не сумеют вновь его отыскать. Поэтому никто и никогда не придет нам на помощь.

Он подошел к пню и вырвал глубоко засевший клинок.

– Возьми! – Пушистик протянул оружие принцессе. – Умеешь находить дорогу по звездам?

Синтия машинально кивнула.

– Хорошо. – Орк вздохнул. – Иди. В двух днях пути к северо-востоку есть поселок, там живут хоббиты. Они очень не любят драконов и помогут тебе. – Он коснулся бедра принцессы и тихо добавил: – Помни мои слова. Осталось не больше тысячи лет. Чтобы научиться жить в гармонии с природой, этого мало. Пусть люди придут сюда без оружия. У вас еще есть шанс.

С этими словами пушистый житель леса прыгнул в заросли и исчез.

Синтия встряхнулась.

«Ну и бред», – подумала она. Осмотрела клинок: грубая, некачественная ковка и примитивный узор на толстой рукояти мгновенно выдавали эльфийскую работу. Видимо, орки позаимствовали этот кинжал у Ррх’ака.

Глава 7

Закоченевший Адам выбрался из воды. Он нырял и вынюхивал, разбрасывал обломки и летал над морем – но не нашел ни одного живого человека. Лишь трупы.

Принц долго разглядывал утопленников. Он первый раз видел людей и был потрясен их размерами. Сначала ему даже пришла в голову страшная мысль, что все погибшие были детьми, но, внимательно осмотрев обнаженные тела и сравнив их с картинками из книг, Адам с облегчением понял, что ошибся. Как всегда бывает при заочном знакомстве, принц подсознательно ожидал, что люди будут примерно такими, как он, может, чуть меньше… Но не настолько же! Адам достигал пятнадцати футов в длину и девяти в высоту, имел пятидесятифутовые крылья и четырнадцатифутовый хвост. Он не мог этого знать, конечно, но даже среди своих сородичей считался бы довольно крупным. Годы физического труда, ежедневные тренировки и полеты, высококалорийная пища… Принц был в хорошей форме.

Вулкан сегодня вел себя очень пристойно, сотрясений почвы не наблюдалось. Усевшись на песок, Адам задумался. Увы, надежда на появление товарищей себя не оправдала. Зато теперь у него есть хоть и разбитый, но корабль! Даже если он не сумеет починить парусник, то узнает много подробностей об устройстве кораблей, а это поможет ему достроить свой.

Адам встал.

Бриг очень сильно пострадал. Борта были пробиты, мачты снесло подчистую. На палубе почти ничего не осталось, рулевую башенку вырвало с корнем. Самое плохое – толстый деревянный брус, шедший от носа к корме и придававший кораблю остойчивость, был сломан. Киль совсем оторвало при ударе о скалы.

Но Адам, который строил свой корабль, глядя на картинки из книг, не имел понятия о недостающих деталях. В мечтах он уже плыл по волнам на залатанном бриге, натянув в качестве парусов остатки штор из замка…

Принц решил отбуксировать корабль в бухту на южной оконечности острова, подальше от вулкана, где во время прилива он сможет вытащить свое сокровище на берег. Поискав подходящий трос, Адам намотал его на форштевень и взлетел.

Корабль был тяжелым. Крылья принца работали как машины, вздымая с поверхности воды смерчи из брызг. Наконец, почти полностью погрузившись в воду, бриг оторвался от берега и медленно двинулся в нужном направлении. Адаму повезло. Он не знал, что даже деревянные корабли отлично тонут, если у них пробиты борта. Однако в обломках брига не осталось ни грузов, ни балласта. Трюм потерял дно, и несколько пустых бочек, прижавшись к палубе снизу, обеспечивали остаткам судна положительную плавучесть. Так что корабль не утянул Адама на дно.

Принц с большим трудом отбуксировал бриг в свою бухту, потратив на это почти весь день. К вечеру крылья трещали от боли, рука потеряла чувствительность. Адам хрипло дышал, лежа на берегу.

Но он победил! Эта мысль так грела одинокого робинзона, что Адам не замечал ледяной воды, заливавшей хвост. Отдохнув, он напряг всю свою громадную силу и втащил корабль на берег. Трос едва не лопнул.

Однако едва нос брига оказался на суше, сопротивление возросло стократ. Адам напрасно пытался сдвинуть корабль хоть на фут. Зарычав от злости, он уселся на песок и задумался. Следовало смастерить блок или полиспат, подвести под корабль тележку… Может, углубить дно бухты… А пока – привязать его к деревьям, чтобы отливом не унесло.

На это ушел еще час, и наконец, уже ночью, измученный принц рухнул на траву под деревьями недалеко от брига. Боясь упустить свое сокровище, он намотал на руку трос с корабля и заснул под открытым небом, свернувшись в клубок.

* * *

Принцесса Ева с ужасом следила, как капитан Смитсон потрошит дикую свинью. Когда из брюха зверя вывалилось несколько недоразвитых поросят, она закрыла лицо руками, вскрикнула и отбежала подальше.

Капитан усмехнулся.

– Мадам, вы никогда не ели свинины?

Ева стиснула зубы.

– Капитан, прошу не забывать, кто я такая!

– А кто ты такая? Самый бесполезный член моей команды, вот ты кто. Еще вопрос, стоит ли тебя кормить…

Принцесса как ужаленная обернулась, готовая закричать. Но при виде ухмылки на лице Смитсона гордость пересилила. Ева молча отошла к подстилке из еловых лап, где лежал юнга.

Мальчику стало немного лучше. Согревшись у костра и перекусив жареной свининой, он чуть взбодрился и сейчас молча смотрел на принцессу. Ева улыбнулась.

– Как тебя зовут, мальчик? – спросила она, присев на влажную траву рядом с подстилкой.

Юнга опустил глаза.

– Дик Торнтон, ваше высочество.

– Откуда ты?

– Из деревеньки близ Аквата.

– Сколько тебе лет?

– Семнадцать…

Ева погрозила юнге пальцем.

– Не лги своей принцессе, мальчик.

Он вспыхнул и пробормотал:

– Простите, ваше высочество…

– Так сколько?

– Двенадцать.

Ева вздохнула.

– Как же ты оказался на борту?

Юнга молчал. Принцесса напрасно ждала ответа, и тогда заговорил старый капитан за ее спиной.

– А это я могу сказать. Он сирота. Я взял его на корабль, чтобы он не умер с голоду.

Ева обернулась.

– Сирота?

– Да, его мать умерла, когда ее изнасиловал гвардеец короля, а отца повесили, когда он убил того гвардейца.

Юнга молча отвернулся. Ошеломленная принцесса уставилась на Смитсона.

– Как такое может быть? Отец издал указ о защите подданных! Гвардейца должны были казнить!

Моряк фыркнул, продолжая потрошить свинью.

– Мадам, не заставляйте меня думать о вас хуже, чем вы того заслуживаете. Вы уже достаточно взрослая, чтобы видеть разницу между крестьянином и гвардейцем… По крайней мере так, как ее видит суд.

Ева прикусила губу. Ее разрывало желание напомнить наглецу, кто она и кто он. Но девушка страшно боялась капитана Смитсона. На этом острове она должна будет жить вместе с тремя мужчинами… Быть может, даже неделю! О боже… И сир Редклиф долго не возвращается!

* * *

Сир Редклиф третий раз пытался убедить себя, что не спит и не бредит. Он стоял на берегу океана, озираясь в поисках корабля. Как они могли столь беспечно бросить судно? Словно дети, спрятались в лесу от дождя! Рыцарь покачал головой.

Впрочем, шокировало его не только исчезновение брига. Ричард недоверчиво рассматривал громадные следы когтистых лап, которыми был испещрен песок. Тела погибших моряков были аккуратно сложены в ряд подальше от линии прилива. И откуда, о боже, эти царапины на обломках?

Ричард не знал, что в поисках выживших принц Адам разрывал обшивку судна когтями. А дюймовой глубины канавки не могли не привлечь внимания опытного охотника, каким являлся сир Редклиф.

«Тот, кто оставил эти следы, раза в три больше тигра…»

По спине человека пробежал холодок. Он живо припомнил рассказы капитана Смитсона и оглядел остров по-новому. Вон та скала очень напоминает древнюю покосившуюся башню. Даже слишком напоминает… А пещера на склоне громадного вулкана? Там поместятся десять драконов разом.

Рыцарь встряхнулся. Боже, что за чушь! Драконов нет уже лет двести, если не больше. Да и легенды говорят максимум о паре-тройке чудовищ. Великий король Артур победил такого зверя, и дракон сам сказал победителю, что больше их не осталось… Правда, это было три века назад. Да и кто поверит дракону?

Но факт оставался фактом: на острове жил гигантский хищный зверь. Он не ест мертвых – значит, он хороший охотник, не испытывающий недостатка в добыче.

А все же та скала очень похожа на башню. Почему они сразу не обратили на это внимания? Редклиф вспомнил, что шел страшный ливень и скалы вдали не были видны. Но сейчас полдень, дождь утих… Рыцарь все больше убеждался в своей правоте. Это замок. Огромный, полуразрушенный, несомненно, брошенный… Но замок! Надо его осмотреть.

Сир Ричард вынул меч из ножен (доспехи пошли на дно, а меч зацепился за пояс) и направился к башне.

Глава 8

Двухдневный путь Синтия проделала за девять часов. Вошедшие в поговорку выносливость и неприхотливость принцесс сыграли ей хорошую службу. Несколько раз ей встречались хищники, но Синтия не имела времени на охоту. А тигры и медведи еще не настолько спятили, чтобы атаковать чистокровную боевую принцессу.

Поселок хоббитов оказался милым, красивым городком на склоне зеленого холма у опушки Шервудского леса. Синтия и раньше слышала, что в этих местах обитают хоббиты, но маленькие миролюбивые создания никого не интересовали. Как солдаты хоббиты не имели никакой ценности, а богатств или руд цветных металлов в их краях отродясь не водилось. К тому же питались они в основном овощами и ягодами, которые сами же растили на неплодородной земле Северного Камелота. Поэтому ни люди, ни рыцари ими не занимались.

Хоббиты жили в норах. Но не в каких-нибудь там узких и душных норах, а в благоустроенных и уютных. Когда запыленная, уставшая принцесса в покрытом грязью кольчужном одеянии вышла из леса, работавшие на полях хоббиты собрались вокруг нее молчаливой толпой. Самый высокий из них едва доходил Синтии до пояса. Принцессе пришлось несколько раз повторить свое имя, прежде чем старшая хоббитянка набралась храбрости ответить.

– Добро пожаловать! – прошептала она, нервно помахивая хвостом.

Остальные робко глазели на гостью, не решаясь даже перешептываться.

– Мне нужно видеть вашего вождя, – объяснила Синтия.

– У нас нет вождя, – прошептала хоббитянка. – Нами правит эйстайи…

– Значит, мне нужно его видеть.

– Эйстайи самка… Мы все самки…

– Ну наконец-то!

Принцесса улыбнулась. Пусть хоббиты похожи на обычных горных ящериц, зато у них – в кои-то веки! – всем заправляют женщины. Как и должно быть в любом цивилизованном обществе.

– Отведите меня к эйстайи. Немедленно.

Сглотнув, старшая хоббитянка нерешительно кивнула и направилась в сторону города. Синтия поспешила следом.

Эйстайи обитала в самом центре городка в большой норе с круглой зеленой дверью. Ей уже успели доложить о высокой гостье, и хоббитянка ждала принцессу у порога, сжимая в каждой руке по цветку.

– Подобен сверканию твоей души блеск твоего клинка… – начала декламировать она, когда девушка приблизилась, но Синтия оборвала:

– Нет времени! Мне срочно нужен конь. Вы можете достать коня?

– Конь? – растерялась эйстайи. – Крылатый, с перьями и клювом?

– Нет, бескрылый, с зубами и копытами, – передразнила ее принцесса. – Ты что, коня не видела?

Хоббитянка молча замотала головой. Синтия вздохнула.

– Ясно. У вас есть верховые животные? Способные быстро бегать или летать?

Эйстайи задумалась.

– Джеты умеют летать, но плохо бегают… Аланы хорошо бегают, но у нас только короткохвостые, а они шумные и глу…

– Джет меня поднимет? – перебила Синтия.

Хоббитянка сглотнула.

– Камелотский джет не поднимет… Чеширский джет может поднять, но такой у нас всего один…

– Он мне нужен! – заявила принцесса.

Эйстайи в отчаянии прижала лапки к груди.

– Не забирайте у нас джета… Он совсем юный… Мы хотели скрестить его с короткохвостым аланом, чтобы вывести новую породу… Много лет копили деньги на покупку яйца…

– Я пришлю вам мешок золота, – нетерпеливо оборвала Синтия. – Сможете купить двести чеширских джетов. А сейчас приведите мне зверя!

Покачиваясь от горя и волнения, хоббитянка скрылась в норе. Вскоре оттуда послышался утробный рык, и наружу выползло кошмарное существо, напоминавшее помесь крылатой кошки с каракатицей. Чудовище имело крабьи лапы, скорпионий хвост и кожистые крылья, как у рыцарей; шерсть его отливала ядовито-зеленым. Синтия невольно попятилась.

– Он ручной, – убитым голосом сообщила эйстайи. – Я воспитывала его с вылупления.

В душе принцессы шевельнулось что-то похожее на жалость.

– Полетишь со мной, – заявила она. – В замке я отдам тебе джета обратно.

Хоббитянка подняла на девушку недоверчивый взгляд.

– Правда? – спросила она робко.

– Правда, правда. Принесите седло.

– Седло?

– Упряжь для джетов.

Эйстайи покачала головой.

– Нет у нас упряжи.

– Как же вы на нем летаете?

– Мы не летаем. Мы хотели скрестить его с короткохвостым аланом, чтобы…

– Так… – Принцесса заложила руки за пояс. – Теперь слушай внимательно. Мне необходимо срочно вернуться в Камелот. Если этот… чеширский джет меня туда отвезет, я награжу вас всех, но если я досчитаю до десяти и мы все еще будем на земле, тебе придется на собственной шкуре испытать, хорош ли короткохвостый алан в роли производителя. Я понятно выразилась?

Судорожно кивнув, эйстайи обернулась к своему питомцу и быстро о чем-то заговорила. Больше проволочек не было, и спустя полчаса принцесса Синтия верхом на чеширском джете мчалась на юго-запад.

* * *

Камелот горел. Столб черного дыма, подобный чудовищной опрокинутой чаше, тянулся к небу. Синтия уже давно все поняла, но молчала, лишь сильнее погоняя джета. Испуганная хоббитянка не решалась задавать вопросы.

Чем ближе они подлетали к замку, тем страшнее становилась картина разгрома. Выломанные ворота валялись во рву, рядом с обломками подъемного моста. Вместо него врагами был переброшен ажурный металлический настил. Главная башня напоминала печную трубу: из-под рухнувшей крыши ввысь рвались языки пламени, удушливый запах горелой плоти чувствовался за милю до замка. У лестницы в королевские покои Синтия еще с воздуха заметила окровавленное тело. Повинуясь ее приказу, хоббитянка направила джета к земле.

Молча, так стиснув зубы, что из десен выступила кровь, принцесса выпрыгнула из седла. Перепуганная хоббитянка смотрела, как Синтия подошла к мертвому рыцарю и опустилась на колено.

Несчастный Роланд был утыкан стрелами так, что напоминал дикобраза. Он лежал у подножия лестницы, беспомощно вывернув раненое крыло, в глазах навек застыли боль и гнев. Стараясь побороть отчаяние, принцесса бережно отвела изломанное крыло в сторону и постаралась расправить стиснутые в агонии пальцы рыцаря. Вскоре она нашла то, что искала: под когтями Роланда застряло несколько белых перьев.

– Буран… – прорычала Синтия.

От ярости ее затрясло, но боевая подготовка вновь пригодилась. Закрыв глаза несчастному юноше, принцесса поднялась с колен. Оглядев пожарище, она даже не вздрогнула, увидев свою мать, распятую над воротами. Тело королевы Сибел было прибито к деревянному щиту, из груди торчал осиновый кол. На животе кровью было написано грязное ругательство.

– На колени! – глухо приказала Синтия, обернувшись к хоббитянке.

Та рухнула как подкошенная.

– Именем светлого божественного целомудрия я принимаю королевскую власть в Камелоте, – негромко произнесла бывшая принцесса. – Клянусь звездами, рожденными в непорочном союзе, что отомщу за смерть матери и поруганную честь нашей семьи! – Опустив глаза к телу Роланда, королева Синтия добавила: – Властью своею нарекаю тебя Защитником Камелота. Да помнят имя твое все поколения и да воздают тебе почести, подобающие герою!

Хрипло вздохнув, девушка на миг закрыла глаза. Теперь отступать некуда. Мосты сожжены, замок погиб. Вскоре соседи Камелота захотят наложить лапу на его богатые земли, и им совсем не понравится, что наследница престола осталась жива. Отсюда следовало уходить, но вначале…

– Как тебя зовут? – сухо спросила королева у перепуганной хоббитянки.

– А… А… Аскахекат, – прошептала та.

– Я буду звать тебя Аска.

– Как прикажете…

– Вот что, Аска, – Синтия указала на джета, который уже успел пристроиться к цветочной клумбе и безмятежно жевал тюльпаны, – ждите меня в роще у родника. Я должна совершить похоронный ритуал.

– Слушаюсь.

Хоббитянка поклонилась новой королеве. Ее хвост нервно подергивался.

– Летите.

Подождав, пока кошмарный силуэт джета скроется за стенами, Синтия резко обернулась и поднялась по лестнице, у подножия которой лежал мертвый Роланд.

В разгромленном тронном зале она подошла к массивной статуе, изображавшей святого Джорда, убивающего дракона. Просунув руку под крыло каменного рыцаря, королева нащупала рычаг, покрытый паутиной от многолетнего бездействия. Ей пришлось приложить всю свою немалую силу, чтобы запустить ржавый механизм.

Голова рыцаря с громким скрипом наклонилась, открыв потайной люк в основании шеи. Ухватившись за рога святого Джорда, Синтия взобралась к нему на спину и осторожно вытащила из тайника серебристую платиновую сферу. Складной алтарь лежал там же.

Молча собрав треножник, Синтия раскрыла Сферу Проклятий и бросила внутрь белое перышко. Невидимая жидкость, наполнявшая артефакт, беззвучно вспенилась.

– Дракхен унд греффен, магадетц дер клауфхаген, иторр кайле, иторр шварц, панзерлюхге ауфсгартен, – холодно произнесла королева и с размаху швырнула Сферу в стену.

Металл брызнул осколками. Коснувшись пола, каждый кусочек немедленно испарился; сиреневый дымок скрутился в призрачное подобие Сферы Проклятий, потемнел и внезапно исчез.

«Вот и все. – Королева Синтия по прозвищу Скала направилась прочь из зала. – Теперь надо сжечь замок, а потом…»

Что будет потом, она не знала.

Глава 9

Адам проснулся поздно. Он закоченел, как пингвин, и с дрожью выполз из-под деревьев на солнце. Около часа нежился, перекатываясь со спины на живот, расправляя и складывая крылья. Потом вскочил. Настроение у принца было великолепное. В синем небе ни облачка, ветер утих, вулкан мирно дымился вдали. Солнце грело землю, словно на миг вернулось лето.

Адам потянулся, как кот, с наслаждением разглядывая свой корабль. ЕГО корабль!

Принц резко поднялся на задние ноги, приняв боевую стойку. Он уже несколько дней не тренировался, пора это исправить… Сегодня он решил припомнить разработанную им же систему боя без оружия.

Адам замер, припав на левую ногу и полурасправив крылья. Руки ладонями вперед замерли на уровне груди, хвост горизонтально струился над песком. Принц закрыл глаза, концентрируя энергию для единственного удара. Об этом он читал в книге о великом герое Джихане.

Изумрудные светящиеся глаза медленно открылись. Резкие отточенные движения. Удар, удар, разворот в прыжке. Тройной удар ногой, разворот и подсечка хвостом, прыжок и удар руками, сальто вперед и страшный удар хвостом сверху. Адам не имел ни малейшего понятия о боевом искусстве своего народа и все приемы придумал сам, читая описания схваток с чудовищами. Он не знал, что, по существу, создал собственный стиль. Принц просто получал удовольствие от своей ловкости и силы, а этого ему было не занимать.

Наконец Адам завершил комплекс упражнений, проведя сложный прием с быстрым вращением ногами и хвостом. Кровь бурлила, сердце гулко стучало в груди. Адам был счастлив и собирался немедленно начать разбирать корабль. Однако тренировки и холодная ночь вызвали голод.

Принц недовольно рыкнул. Припомнив пустые кладовые в замке, он рыкнул громче, но есть-то хотелось… Скрепя сердце Адаму пришлось отложить работу.

Принц взмыл в воздух и со свистом помчался на юг острова, где жило множество зверей. Он ненавидел охоту. Но она была частью его судьбы.

* * *

Был уже поздний вечер, когда Редклиф вернулся. Ева грелась у костра. C трудом пересилив себя, она все же поела жареную свинину, вызвав у старого моряка насмешливое фырканье. Юнгу капитан накормил сам. Сейчас Смитсон храпел, как слон, развалившись возле костра, Дик тоже дремал, и бедная Ева чувствовала себя не слишком уютно. Одна, в ночном лесу… Она с трудом удержалась от радостного возгласа, когда могучая фигура Ричарда возникла в круге света.

– Сир Редклиф, вы заставили нас ждать, – укоризненно сказала принцесса.

Рыцарь был очень серьезен.

– Простите, миледи, мне нужно поговорить с капитаном.

Он разбудил Смитсона. Тот заворчал было, но при виде лица воина сразу умолк. Мужчины отошли от костра.

– Ну?

Рыцарь отвел глаза.

– Боюсь, твоему брату не померещилось.

Моряк торжествующе ударил кулаком о ладонь:

– Тысяча китов, а ты сомневался!

– Нет, я дракона не видел, – оборвал Редклиф. – Но я нашел замок, в котором, несомненно, жил дракон. Или живет до сих пор.

Капитан нахмурился.

– Замок?

– Да. Древний полуразрушенный дворец. Некогда это было, наверное, грандиозное королевство – такого огромного замка я еще не видел.

– А при чем тут дракон?

Рыцарь невесело усмехнулся.

– В замке я ощутил слабый запах животного. Все стены главного зала увешаны картинами, среди которых есть одна, где умело зарисован красивый крылатый дракон. На кухне лежит толстый ствол дерева, изборожденный дюймовыми царапинами. Очевидно, зверь чешет об него когти.

Моряк вздрогнул.

– Кроме того, в замке возникает ощущение, будто хозяин только что вышел, – продолжил Ричард. – В камине тлеют угли, на столах нет пыли. В главном обеденном зале лежит груда огрызков от колбасы, крысы пируют вовсю. Колбаса неумело сделана и к тому же испортилась, но факт налицо. Ну и наконец, Билл, на берегу моря я видел громадные следы когтистых лап, а обломки корабля исчезли.

Смитсон отшатнулся.

– Ты не шутишь?

– Нет.

– На кой хрен дракону сдался мой разбитый бриг?

– Это надо не у меня, а у него спросить.

Моряк задумался.

– Что делаем?

Рыцарь помолчал.

– Замок очень большой, Билл. И свыше половины комнат находятся за рухнувшей стеной. Там узкие проходы, никакой дракон не пролезет.

Смитсон прищурился.

– Эй, сэр рыцарь, ты что, намерен поселиться в одном доме с драконом?

– Это не такая глупая идея, как ты думаешь, – возразил Редклиф. – Мы будем всегда видеть…

Моряк прервал его:

– Я вовсе не считаю это глупой идеей, Ричард. Это отличная идея. Но ты уверен, что зверь нас не почует?

– Не уверен. Только это неважно. Важно, что на острове есть замок. Мы поселимся там, станем следить за драконом и при первом удобном случае убьем его. А потом – остров наш.

Смитсон расхохотался.

– Мне нравится ход твоих мыслей, парень. Я, пожалуй, взял бы тебя в команду.

Рыцарь сдержанно улыбнулся и отправился уговаривать принцессу. Это оказалось весьма непросто.

* * *

В замке принца встретил слабый незнакомый запах. Адам слегка заинтересовался им, побродил по залам, поискал. Судя по всему, вчера кто-то заходил в ворота, однако испугался хозяина.

Принц не смог по запаху узнать животное, но его это не встревожило. Поспешно зажарив результат своей охоты, козу, Адам проглотил ее, обжигаясь горячим мясом, подхватил сундук с самодельными инструментами и взмыл в воздух. Его ждали корабль, работа и надежда.

Принц был полон энергии.

Он работал до вечера, пару раз погружаясь в океан, чтобы остыть.

Понемногу Адам начал понимать, сколь сложная вещь – корабль. Он не имел даже отдаленного представления о шпангоутах, растяжках корпуса и накладной обшивке, переборках и ребрах жесткости. Принц испытал настоящий шок, обнаружив, что палуба на самом деле была сложным многоярусным устройством, которое составляло единое целое с корпусом. Ему чуть не стало плохо при виде внутреннего устройства обшивки, с ее скелетоподобным каркасом, досками, уложенными внахлест и закрепленными без единого гвоздя – клиньями из моченого дуба. По запаху Адам определил, что корпус пропитан различными смолами. Больше всего принца поразила сама корабельная древесина. Не зная о процедурах подготовки сосны к использованию в воде, Адам был потрясен, когда заметил, что доски в пробоинах не имеют ни щепок, ни трещин. Это напоминало дыру в металле – острые зазубренные края. Ничего подобного принц не ожидал.

Устало опустившись на груду песка, Адам задумался. Надежда, что «Сокрушитель чудовищ» будет хоть немного напоминать это чудо кораблестроения, быстро пропадала. Ему никогда не осилить подобную работу без нормальных инструментов и знаний. Можно и не тратить время.

Но он не сдастся. Ни за что. Он починит корабль, пусть даже на это потребуется еще двадцать лет работы. И покинет проклятый остров. Если надо, выломает палубу к черту и загрузит корпус едой.

Вода ему не нужна…

Принц знал, что люди не могут пить морскую воду. Он слишком часто читал о муках жажды. Адам с трудом это понимал – для него не было разницы между пресной и океанской водой. Разве что пресная была вкуснее.

Сам по себе деревянный корабль не утонет, а шторм можно переждать в воде или над тучами. Рано или поздно он доплывет хоть куда-то…

Приняв такое решение, Адам покрепче привязал остов судна к деревьям. Оттащил детали подальше от воды, полетал над берегом в поисках обломков. Все, что нашел, тоже перетащил в бухту. Постоял там, глядя на гору предметов, назначения большинства из которых он не знал.

– Времени у меня навалом…

Но ему совсем не полегчало от этой истины. Уставший, промокший Адам вернулся домой и поднялся к себе в башню.

Покрутившись на груде перин, которые он, предвидя зиму, натаскал со всего замка, принц тяжело вздохнул и свернулся клубком у камина. Понемногу пришел сон. Адаму снились трое маленьких людей, гуляющих по залам его замка. Даже во сне принц улыбнулся: принцесса, рыцарь и бывалый моряк. Точно как в книжке «Остров Дракона», которую он читал месяц назад. Только там был еще и волшебник.

* * *

– Как красиво…

Ева, стараясь не дрожать, разглядывала огромную картину на стене. Набросок был выполнен углем, мастерски. Автор сумел в немногочисленных штрихах передать стремительное движение и грацию своего натурщика.

А натурщик представлял собой необычайно гармоничное создание. Мощные лапы, стройное, налитое мышцами тело, изумительно красивая голова и, конечно, крылья. Дракон стоял на задних лапах, в довольно необычной позе. Картина изображала, как он приседал на левой ноге почти до пола, вытянув правую вперед и обернув хвост полукольцом вокруг ног. Правая лапа (хотя Ева была вынуждена употребить слово «рука» – именно рука, а не лапа) была вытянута вперед, пять когтистых пальцев словно предупреждали: «Не подходи!» Второй рукой дракон держал тонкий и длинный прямой меч, держал над головой, горизонтально, острием вправо. Голова была чуть приподнята в гордом движении, и принцесса внезапно поняла – это боевая стойка, вызов на поединок. Она вздрогнула.

– Сэр Редклиф, это…

– Да, миледи, это дракон. Правда, я никогда не слышал, чтобы драконы пользовались оружием, но если вы посмотрите туда…

И он указал.

Ева едва не вскрикнула. В углу зала, который Смитсон уже успел прозвать «драконником», на большой деревянной подставке стоял грубо сделанный меч в два человеческих роста.

Рядом лежал очень странный блестящий предмет с неумело приделанными украшениями в виде драконьих крыльев. Девушка не сразу поняла, что это шлем.

– О боже, сир Ричард…

Рыцарь нервно подкрутил ус. Они приблизились к оружию, и принцесса, не веря своим глазам, коснулась полированного металла.

– Доспехи? – Она оглянулась. – Дракон носит доспехи?!

Смитсон фыркнул:

– Да уж, видать, местный ящер будет поумнее того, которого Артур завалил. Голым против копья только придурок и попрет, даром что дракон. Эй… – Капитан ухмыльнулся. – А может, Артур придурка-то и искал?..

Ричард холодно заметил:

– Капитан, король Артур – герой и основатель нашего Ордена. Будь почтительнее.

Моряк поперхнулся, но спорить не стал. Они продолжили осмотр замка.

– Сир Ричард, а где сейчас дракон? – спросила Ева, заметив на полу возле камина обглоданные кости козы.

Рыцарь указал рукой вверх.

– Насколько я могу судить, крепко спит в башне.

Принцесса ужаснулась:

– Так он здесь?!

– Да, миледи. Но он спит. Кроме того, разве я не с вами?

Ева вцепилась Ричарду в руку.

– Уйдемте отсюда, я приказываю!

– Миледи, мы должны найти себе убежище. Приближается зима. Мы погибнем, если не поселимся здесь. А дракон пусть вас не волнует, я убью его в ближайшие дни.

– Но, сир Редклиф…

Капитан крякнул.

– Слушай, милашка, хочешь идти – иди. А мои старые кости плохо переносят осенние ливни. Дьявол, это только большая ящерица!

Принцесса с дрожью огляделась. Что ей делать?! Эти люди не повинуются своей принцессе! Она понимала, что сейчас не время устраивать сцены. Но Ева запоминала все. О, они вернутся домой…

– Сюда. – Рыцарь протиснулся в темную щель.

Некоторое время они шли по мрачному коридору, раздвигая паутину. Наконец глазам людей открылся небольшой зал, где разрушений было меньше, чем в других комнатах замка. Маленькие бойницы в стенах давали свет, мебель покосилась от старости. Ева содрогнулась.

– Здесь мы должны жить?!

– Недолго, миледи. Я уверен, ваш отец уже снаряжает спасательный корабль.

Девушка осмотрелась.

– Где мои покои? Вы, надеюсь, не ждете, что я стану жить в одной комнате с двумя мужчинами?

Смитсон хихикнул:

– А ты зря не считаешь Дика за мужчину… Он хоть и мал, да не таких, как ты, обламывал.

Ева задохнулась от возмущения, и в этот раз Редклиф ее поддержал.

– Капитан, поосторожнее в выражениях! – гневно сказал рыцарь. – Я лично убью любого, кто посягнет на честь принцессы.

Старый моряк хмыкнул.

– Ну, мне уже поздно думать об этом, а с Диком она и сама справится.

Редклиф нахмурился.

– Уж не имеешь ли ты в виду, что я могу…

– О нет, нет! Конечно, нет. Ни в жизнь!

Но глаза Смитсона утверждали обратное.

Ричард сурово сжал губы.

– Мы должны сохранять порядок и дисциплину, если не хотим стать зверями. Капитан, идите за мальчиком. Я останусь охранять принцессу от дракона.

Смитсон так посмотрел на Еву, что та покраснела до ушей, засмеялся и ушел. Бледный от оскорбления Ричард с трудом заставил себя убрать руку с меча.

– Миледи, он не стоит вашего гнева, – глухо сказал рыцарь. – Но мы не можем его покинуть. Без Смитсона нам не выжить, если корабля долго не будет.

– Я понимаю, сир. – Принцесса вздохнула.

Пока капитан отсутствовал, рыцарь перетащил мебель, соорудив посреди комнаты перегородку для принцессы. Единственную кровать он, разумеется, предоставил девушке. А сам отправился на поиски дракона, предупредив Еву, чтобы та никуда не уходила.

* * *

Принц проснулся задолго до рассвета и недовольно выглянул в окно башни. На черном небе мерцали звезды, словно глаза сотен серебряных драконов, луна одиноко парила в высоте. Адам тяжело вздохнул. Вчерашний запах до сих пор не пропал, даже, казалось, усилился. Принц не хотел вставать, но сон улетел окончательно. Недовольно рыкнув, Адам откинул одеяло.

В камине еще тлели угли. Он подбросил дров, раздул веселое пламя и немного погрелся, распуская то одно, то второе крыло. Принца не отпускало странное чувство, будто за ним следят. Адам потряс головой.

Что за чушь?

Он потянулся, почесал когти о камни. Еще раз выглянул во двор. Погреться или лететь к кораблю? Заколебавшись, принц вспомнил о времени. Поскольку до рассвета делать было нечего, он решил спуститься в зал и порисовать. Адам любил рисовать. Краски закончились еще семь лет назад, с тех пор он рисовал углем. Это дало ему навык стремительной гравюры, и порой он сам поражался, как удачно выходили некоторые наброски.

В зале странный запах был сильнее. Адам ударил кремнем о каминную полку, раздул огонь. Побросав в камин целую кучу дров, он подождал, пока пламя разгорится, положил перед собой белую мраморную плиту и улегся на пол рядом с очагом. В прыгающем свете костра его охватывало ощущение нереальности, желание совершить нечто… нечто… нечто невозможное. Адам не понимал, что это и есть столь часто воспеваемое в книгах вдохновение. Он редко воспринимал литературу как отражение реальности.

Подняв кусок угля, принц задумался. Что нарисовать? Он вспомнил о корабле, и решение было принято. Взглянул на мрамор. Перед мысленным взором Адама тот превратился в синее море, где плыл неописуемо прекрасный белый парусник. Принц затаил дыхание.

Быстрыми штрихами набросал контуры корабля, двумя движениями обозначил парус. Легкое касание уголька – и под кораблем протянулась гладь океана. Развернув «кисть» широкой стороной, Адам превратил контурный рисунок в гравюру. Отодвинулся, посмотрел. Нет, чего-то не хватает.

Добавил на задний план свой остров, каким он видел его с высоты.

Картина стала хороша, но ему опять чего-то не хватало. Адам задумался.

Покой… Вот что мешает. Картина была слишком спокойная. По ровному морю плыл корабль, в небе парили чайки. А так не бывает!

– Жизнь – борьба со штормами… – прошептал Адам.

И взметнулась угольная пыль.

Час спустя он приложил плиту к стене, отступил на шаг и осмотрел свою картину. На душе было тепло и радостно. Парусник на рисунке отчаянно сражался с ветром, чуть затемненная поверхность формировала ощущение грозовых туч. Неожиданная белая нить мрамора поразительно походила на молнию, хотя спроси любого, где сходство, – и все промолчали бы. Из вулкана на горизонте поднимался черный дым, картина дышала тревогой и опасностью. Адам долго смотрел на свое творение.

– Так оно и будет… – прошептал он едва слышно. – В день, когда я решусь, будет шторм!

Тихий шорох привлек внимание принца. Он обернулся. В дальнем конце зала, во тьме, какое-то животное поспешно спряталось за кучу обломков.

Адам принюхался. Да, тот самый запах. Он улыбнулся.

– Похоже, у меня появились гости?

Принц неслышно двинулся вперед.

Животное замерло за рухнувшей стеной. Адам не мог туда пролезть, а пугать гостя не хотел. Поэтому он, недолго думая, сходил к камину за остатками козы и положил кость на пол как можно ближе к обломкам. Сам же вернулся к огню. Расположившись поудобнее, принц уложил голову на хвост и принялся ждать, прищурив глаза. Он рассчитывал, что животное посчитает его спящим.

Ждать пришлось долго. Адам уже собирался вставать, когда шорох заставил его застыть на месте. Животное осторожно выглянуло из-за обломков. В темноте было плохо видно, поэтому Адам перевел глаза на тепловидение и…

Зверь оказался довольно большим, с леопарда размером. Он напоминал человека. Очень напоминал. Так напоминал, что Адам вернул обычное зрение и едва не закричал.

Это был человек! Точно как на картинках и как те несчастные, что погибли в буре. Но этот человек был живой!

Принц вздрогнул. Поднял голову, широко открыл глаза. Человек немедленно исчез.

Адам вскочил:

– Человек! Не бойся меня!

Нет ответа. Принц взволнованно хлестнул себя хвостом.

– Не бойся, прошу! Я друг!

Тишина.

– Ты понимаешь меня?

Адам дрожал от волнения. Но ответа не было. Надежда уменьшалась.

– Человек! Ты кто? – недоверчиво позвал принц.

Опять тишина. Плюнув на осторожность, Адам подбежал к завалу и принялся его разбирать, возбужденно помахивая хвостом. Он не заметил, как за его спиной, в полутьме, вдоль стены скользнула тень сира Ричарда Редклифа.

Глава 10

Синтия была пьяна. Она уже пятый час сидела в грязной деревенской таверне, опустошая бутыль за бутылью, и собиралась пить, пока не свалится под стол подобно свинье, родство с которыми она ощущала сегодня всей душой. Хоббитянка вернулась домой вместе со своим чеширским джетом, Синтия их отпустила. Королева никому не хотела показывать слабости.

Копоть и пыль, покрывавшие ее с головы до пят, разорванная одежда и короткие волосы мешали людям узнать владычицу Камелота. Синтия уже сломала руки двоим мужланам, вздумавшим пригласить ее поразвлечься.

В голове царила пустота. Синтия не видела ни единого пути к победе. Со смертью Сибел оборвались все связи, которыми славилась старая королева Камелота; верные рыцари находились за тридевять земель. Ни одна соседняя держава не сделает ставки на Синтию.

Рассчитывать на такую глупость смешно. С гибелью Сибел и ее наследницы Камелот стал богатой, жирной добычей, почти беззащитной и готовой к разграблению. Можно было попробовать найти потомственных всадников Белого Пера, которые служили Камелоту испокон веков, но их клан давно ослабел. В лучшем случае они смогут выставить два десятка воинов. И что это изменит? К тому же Синтия больше не доверяла коням.

Разумная лошадь, недовольная своим статусом лошади, – что может быть надежнее в битве…

Шум отвлек ее от мрачных мыслей. Мужики, посетители таверны, со смехом и ругательствами собрались вокруг какого-то путника, только что вошедшего в дверь. С трудом приведя мысли в порядок, Синтия встала, покачиваясь от выпитого вина.

– Что здесь происх… ик! …дит? – буркнула она.

Люди с опаской посторонились: они уже видели, как эта баба поступает с приставалами.

– Орка поймали! – выпалил какой-то мальчишка.

Синтия моргнула.

Перед ее мутными от вина глазами на полу сидело маленькое мохнатое существо, покрытое грязью и коростой засохшей крови. Шею орка перехватывал ошейник, цепь держал тот самый путник. Взглянув на его лицо, Синтия чуть не сплюнула, столь пошлая мина ей предстала.

– Продаешь? – буркнула она.

Охотник кивнул.

– Двадцать шиллингов.

– Держи.

Синтия сунула руку в карман и невольно вздрогнула, когда ее пальцы провалились в аккуратный разрез. Деньги – все, что она забрала из Камелота, – бесследно исчезли.

Несколько секунд королева стояла молча, закрыв глаза. Пыталась справиться с бешенством. Но вино, смешавшись с переживаниями последних дней, бросилось ей в голову, и Синтия на все плюнула. Ей хотелось выплеснуть ярость, ей НУЖНО БЫЛО выплеснуть ярость, а более подходящего момента искать было глупо. Открыв глаза, королева свирепо улыбнулась.

– У меня украли деньги, – сказала она, скрестив руки за спиной. – Это сделал кто-то из вас. В моем кармане было сорок золотых стерлингов. Я хочу, чтобы здесь, на столе, передо мной, прямо сейчас появилась эта сумма, иначе я сниму с вас шкуры, продам их любому чернокнижнику и все равно получу свои деньги назад.

Люди зашептались. Из-за стола поднялся высокий чернобородый мужик в кузнецком кожаном фартуке.

– Не много ли на себя берешь, девка? – спросил он сурово.

Синтия передернула плечами и молча двинулась вперед.

* * *

– Не бубни, – мрачно буркнула королева, дернув за цепь.

Орк послушно умолк. Синтия поморщилась, коснувшись царапины на руке. Какой позор, о божественное целомудрие… Ее, способную в одиночку справиться с полусотней лучших воительниц мира, успел поцарапать мужчина! Правильно она сделала, когда сожгла таверну. Эти мужланы не понимают ни уроков, ни слов. Деньги так и не вернули…

– Ну, где твой лес? – резко спросила королева. – Далеко еще?

Измученный орк едва стоял на ногах, но упорно ковылял за Синтией. Он плохо говорил на общем языке, так что им пришлось отправиться к лесу, где был пойман пушистик. Сейчас в ответ на вопрос мохнатик поднял громадные изумрудные глаза и моргнул беспомощно, по-детски.

Давно протрезвевшая Синтия внезапно сообразила, что орк слишком мал даже по сравнению с ее лесным знакомцем. Детеныш?

– Сколько тебе лет? – спросила королева.

Орк прошептал какое-то непроизносимое слово и показал ладошку с растопыренными пальцами.

Синтия от души выругалась.

– Да ты дорогу-то знаешь? Куда идти?

Пушистик закивал. Вздохнув, королева подтащила его за цепь, подняла на руки и стремительно зашагала дальше, постепенно перейдя на легкий бег. Орк сжался, стараясь не мешать своей спасительнице.

Добежав до развилки, Синтия остановилась. Налево уходила накатанная широкая дорога, тропинка по правую руку заросла чертополохом и травой.

– Направо? – спросила королева, заранее зная ответ.

Однако орк замотал головой и указал прямо, в чащу между дорогами. Синтия молча продолжила бег.

Когда деревья заслонили небо, орк принялся пищать, желая привлечь ее внимание. Королева остановилась. Пушистик жестами дал понять, что его надо опустить на землю. Пожав плечами, Синтия так и сделала.

Оказавшись в траве, орк подбежал к ближайшему дереву, приник к коре всем телом и заверещал так, что королеве пришлось заткнуть уши. Некоторое время орк продолжал вопить, потом умолк, словно прислушиваясь к ответу, и вновь закричал.

Синтия уселась на траву.

– Как скоро твои родичи будут здесь? – спросила она, не надеясь на понимание.

Однако ответ неожиданно пришел сзади.

– Мы уже здесь, – произнес знакомый мягкий голос.

Синтия спокойно обернулась.

– Ты тот, с кем я говорила в Шервуде, или другой?

– Другой.

Большой орк спрыгнул с дерева. Еще двое подбежали к малышу. Синтия открыла рот: в лапке одного из пушистиков мелькнуло что-то блестящее, и стальной ошейник с шипением распался надвое.

Спасенный детеныш и оба орка моментально исчезли в листве.

– Я хочу поговорить с вашим вождем, – сказала королева, опомнившись.

Старший орк уселся перед ней и обернул вокруг себя хвост.

– Говори.

– Ты вождь? – недоверчиво спросила Синтия.

– У нас нет вождей. Мы – народ. Слышит один, услышат все. Я слушаю.

Королева глубоко вздохнула.

– Мой замок сожгли, людей перебили. Моя мать была распята над воротами. Это сделали драконы, эльфы и грифоны.

– Нет, это сделали другие люди, – возразил орк. – Драконы и грифоны только изготовили оружие, а эльф там был всего один. Его звали Ррх’ак, он командовал отрядом, штурмовавшим ворота.

Синтия подалась вперед.

– Откуда вы знаете?!

– Мы многое знаем.

– Это не ответ!

– Других ответов у нас нет.

Королеве пришлось загнать гнев поглубже. Она не имела права гневаться.

– Ррх’ак был убит, когда нес меня по лесу…

– Мы никого не убиваем, принцесса. – Орк покачал головой. – Мы не играем в смерть. Эльф вскоре очнулся, увидел, что ты исчезла, и немедленно вернулся к драконам. Боясь разоблачения, они уничтожили Камелот, чтобы не рисковать главным планом.

Синтия на миг закрыла глаза. Выходит, если бы не она… О богиня… Нет, это не ее вина! Во всем виноват Буран, будь проклято яйцо, из которого он вылупился! Судорожно вздохнув, Синтия заставила себя успокоиться. Если она хочет победить, ей потребуются свежая голова и выдержка.

– Я больше не принцесса. Теперь я королева Камелота.

– Прости, мы упустили это из виду. – Орк поклонился, прижав правую лапку к груди. – Да здравствует королева! Почему ты хотела с нами поговорить?

– Я спасла вашего детеныша.

– Мы благодарим тебя за это.

– Мне нужна помощь.

– Мы никого не убиваем.

– Я не прошу убивать.

– Мы слушаем.

Синтия с силой втянула воздух.

– Я хочу спуститься в Провал, к Непрозрачной Двери. Я хочу говорить с вкх… С тем, что там находится.

Повисла напряженная тишина. Орк молча смотрел на королеву, и в его огромных глазах не отражалось никаких чувств. Синтия прилагала все силы, чтобы сохранять внешнее спокойствие.

– Мы не можем тебе отказать, – сказал наконец пушистик. – Вкхтк’цт нам не принадлежит. Но мы можем просить тебя передумать. Мы очень просим об этом.

Синтия покачала головой.

– Я должна.

Вновь повисла тишина. Внезапно орк кивнул, словно соглашался с невидимым советчиком, и посмотрел королеве в глаза.

– Мы предлагаем альтернативное решение.

– Что?!

– Другой путь. Мы согласны указать на тех, кто погубил Камелот, и помочь тебе отомстить.

Синтия недоверчиво моргнула.

– Но вы же никого не убиваете.

– Есть случаи, когда это правило приходится забывать, – ответил орк. – Лучше нарушить традицию, чем допустить тебя к Непрозрачной Двери.

Королева прищурила глаза.

– Вот как? Что же, по-вашему, я могу там натворить?

– Много чего, – отозвался пушистик. – Ты согласна на наше предложение?

Синтия глубоко задумалась.

– Как именно вы поможете отомстить? – спросила она после долгой паузы.

Орк покачал головой.

– Это неважно. Твои враги умрут, твой принц вернется, спарится с тобой и подарит Камелоту наследницу чистых кровей. Взамен мы просим больше никогда не просить нас о встрече с вкхтк’цт.

Королева помолчала.

– А если я откажусь? Если буду настаивать на встрече?

– Тогда мы проведем тебя к Непрозрачной Двери, – сурово ответил орк.

Синтия на миг зажмурилась.

– Я рискну.

Пушистик опустил голову.

– Это очень плохо, – сказал он печально.

Глава 11

Адам твердо решил разыскать выживших людей. С этой целью он притащил из пещеры, где работал с металлами, громадный каменный молот и принялся за работу. А поскольку логическое мышление у всех сородичей принца было великолепно развито, план Адама отличался системностью и вниманием к деталям.

Вначале принц срубил два десятка деревьев и тщательно заложил все наземные выходы из замка. Для надежности он слетал к вулкану, набрал сырой глины и за несколько часов так обмазал баррикады, что те стали неотличимы от крепостной стены.

Теперь план вступил во вторую стадию. Поднявшись высоко в небо, Адам аккуратно, во всех подробностях зарисовал замок, отметив крестиками каждый дымоход. К сожалению, дым ниоткуда не шел.

Вернувшись в библиотеку, принц перенес план на пергамент и чернилами зарисовал все комнаты, куда мог попасть. Затем, размешав в чернильнице медную пыль, добавил комнаты, о которых знал, хотя и не мог в них проникнуть. Посмотрел на получившийся рисунок, в глубокой задумчивости свернул хвост улиткой и рыкнул. От недовольства.

Судя по плану, почти половина замка находилась вне досягаемости хозяина. На всякий случай Адам полетел к берегу моря, встал там на скалу и зарисовал замок сбоку, отметив каждый этаж номером. Когда он, вернувшись, наложил планы друг на друга, вышло, что из трех этажей первый доступен ему почти целиком, на втором имеется несколько неизвестных помещений, а третий этаж – где располагалась библиотека – оставался неизведан более чем наполовину.

От злости Адам укусил сам себя за хвост. Чувствительно укусил. Получалось, за четырнадцать лет он не исследовал до конца даже собственный дом! Это было непростительно и глупо. Впрочем, сожалеть о прошлом еще глупее; следовало заботиться о будущем. Закинув на спину молот, принц свернул план трубочкой, сунул его меж рогов, вышел из библиотеки и угодил прямиком в ловушку. Его спасла случайность; проходя через дверь, Адам зацепился рукоятью молота за притолоку и повернул голову, чтобы поправить инструмент. В этот миг петля из корабельного троса, которая должна была сдавить его горло, со свистом скользнула по чешуе и застряла в потолочной балке. Снаружи послышался грохот: очевидно, рухнул противовес.

От неожиданности принц громко вскрикнул, попятился, потерял равновесие и сел на хвост, уронив молот. Ему потребовалась почти минута, чтобы прийти в себя и проанализировать случившееся. Итак, люди по-прежнему находились в замке и, если в неизвестных комнатах нет подземного хода, никуда из замка не денутся. Это плюс. Минус состоял в том, что люди, очевидно, посчитали хозяина замка врагом и решили от него избавиться. Это Адаму очень не понравилось.

Он и раньше, читая книги, поражался, сколь мало уважения люди питали к местам обитания «чудовищ». Благородные, прекрасные герои, явившись домой к «зверю», почти всегда возмущались, если тот осмеливался защищать свое логово. Право завоевателя – кажется, так это называлось?

Адам недоверчиво покачал головой, сообразив, что теперь сам оказался в роли «монстра», в чье логово вторглись «герои». Судя по всему, пришельцы считали замок своей собственностью, а принца – досадным недоразумением, а не хозяином. Поразительно. Следовало немедленно объяснить, сколь глубоко они заблуждаются!

Однако Адам был далеко не глуп – одиночество крепко впечатало свои уроки ему в душу. Тот, кто выжил на диком острове в течение четырнадцати лет и лишился родителей раньше, чем научился говорить, не может остаться наивным глупцом.

Принц отлично сознавал опасность. Уж что-что, а об охоте на «монстров» он знал вдесятеро больше любого настоящего охотника, благо оное действо составляло главный стержень любого рыцарского романа.

Петля на пути «зверя» была еще относительно безобидной ловушкой. Гораздо опаснее мог оказаться яд в пище или предательская атака ночью. О всяких мелочах вроде ям с отравленными кольями, приманок, разрывавших «зверю» внутренности, или таранов с шипами напротив логова Адам даже не вспоминал. Он ведь не дракон, с которым надо так поступать. Он принц!

Тем не менее рисковать Адам не хотел и принял решение покинуть замок. Высоко на склоне вулкана имелась маленькая пещерка, где принц любил отдыхать в жаркие летние дни. Там он устроит свой временный лагерь, пока не отыщет людей и не объяснит им их ошибку. К счастью, извержение до сих пор не началось, зато дыма и слабых подземных толчков было в избытке. Тем лучше. Люди, не знакомые с характером местного вулкана, не рискнут преследовать Адама так близко от кратера.

Следовало забрать из замка самое необходимое, в первую очередь оружие и книги…

Составив план действий, Адам бережно упаковал свою рукопись в шкатулку из красного дерева, захватил несколько книг, чтобы не скучать в пещере, и стремительно покинул библиотеку, двигаясь с предельной осторожностью. В кои-то веки опыт, который он ненавидел, охотничий, сослужил добрую службу. Внимательно осматривая путь, принц беззвучно спустился в главный зал, где вчера оставил шлем и свой меч.

Оружие и сейчас было там. Вместе с одним из пришельцев.

* * *

– Мне уже лучше, миледи, – смущенно пробормотал юнга. – Капитан предупреждал, чтобы мы не жгли дрова днем, дракон может увидеть дым…

Ева погрозила ему пальцем.

– Лежи смирно! – Она вытащила тряпку из теплой воды. – Твой капитан слишком много о себе воображает. Я не собираюсь мерзнуть из-за его блажи и тебе не дам. Сейчас будет немного больно…

Принцесса осторожно отвернула полу грязной робы, все еще надетой на мальчика, и положила теплую тряпку на его изуродованный бок. Юнга закусил губу.

– Дуэнья учила меня врачевать раны, – с некоторой гордостью объяснила Ева.

Дик сделал жалкую попытку улыбнуться, но боль была слишком сильной. Принцесса тревожно подалась вперед.

– Разве тебе не полегчало? Тепло и влага очищают гнилую кровь.

– Мне… теперь легче… – выдавил юнга.

Ева с сомнением оглядела его с ног до головы.

– По тебе не скажешь.

– Уже лучше, правда. – Боль немного отпустила, и Дик сумел вызвать на лицо улыбку. – Миледи, капитан говорил, что мне нужен покой.

– Много он понимает! – фыркнула принцесса. – Тебе нужно тепло.

– Наверное… – Юнга не на шутку встревожился. – Миледи, быть может, вода слишком горячая? Я лучше полежу у камина.

– Он скоро погаснет, – мрачно ответила Ева. – Пока я грела воду, закончились дрова. В драконьем зале есть целая поленница, но твой капитан отказался перенести ее сюда!

Дик смущенно опустил взгляд.

– Миледи, капитан стар… Дрова для него чересчур тяжелы.

– Как же! – Принцесса сузила глаза. – Не выгораживай его, мальчик. Я этого не люблю. Смитсон – грубый, вульгарный варвар. Он оскорбил меня.

– Он не хотел, – взмолился Дик. – Миледи, капитан со всеми так говорит. Он просто не умеет иначе!

– Потому я и зову его варваром, – заметила Ева.

Обернувшись к глиняной чаше, куда была налита теплая вода, принцесса обмакнула тряпку, и в этот миг сверху послышался грохот, следом за которым раздался короткий, будто придушенный, крик громадного зверя. От неожиданности Ева дернулась, столкнув чашу на пол. Вода расплескалась.

Немного опомнившись, принцесса заставила себя улыбнуться.

– Ну вот, с драконом покончено. – Она встала. – Лежи смирно, я принесу еще воды.

– Миледи! – Дик с трудом приподнялся. – Не надо!

– Надо! – Ева погрозила ему пальцем. – Не перечь мне, мальчик. Тебе нужно тепло.

Юнга попытался возразить, но принцесса уже вышла из комнаты. Брезгливо морщась, она палочкой отодвинула паутину у пролома в стене. Боже, какое мерзкое место… Драконье логово. Стараясь не запачкать и без того изорванное платье, Ева пробиралась по темному коридору.

В главном зале никого не было. Принцесса вздохнула, догадавшись, чем сейчас заняты сир Ричард и капитан Смитсон. Ей каждую ночь снилась та свинья с недоношенными поросятами в брюхе. Нет уж, лучше потом посмотреть на чистую и красивую драконью шкуру. Хорошо отмытую.

Тряхнув головой, Ева подошла к громадному глиняному чану, куда по спиральной канавке стекала дождевая вода. Смитсон еще вчера обратил внимание, что дракон не просто смастерил сборщик дождя, но даже устроил фильтр из нескольких слоев занавесок. В самом деле, сообразительный зверь. Жаль, она так его и не увидела…

Набрав полную чашу ледяной воды, принцесса обернулась и застыла, встретив взгляд огромных изумрудных глаз с вертикальными зрачками. От страха у нее свело живот. Руки словно окаменели, Ева даже не уронила чашу. Молча, едва дыша, она смотрела на чудовище.

Дракон был сказочно красив. Стройный, стремительный, необычайно гармоничный, зверь поражал воображение с первого взгляда. Его окружала аура мощи, сокрушительной силы. Даже неподвижный, дракон превосходил своей грацией любую кошку, в нем не было ни единой уродливой линии, ни одного штриха, нарушавшего совершенство. Ева еще не встречала более благородного и прекрасного существа.

– Женщина! – произнес дракон могучим, рокочущим голосом. – Женщина, не бойся меня!

Слова разрушили странное оцепенение, сковавшее принцессу. Содрогнувшись, она уронила многострадальную чашу, попятилась и прижалась к стене, не в силах кричать. Дракон грациозно шагнул вперед.

– Я принц Адам, хозяин этого замка, – сказал он, оскалив жуткие клыки. – Кто вы?

Зрелище улыбающегося дракона оказалось последней каплей. Беспомощно всхлипнув, Ева рухнула на пол.

* * *

Адам недоверчиво рыкнул. Она потеряла сознание? Почему?

В книгах прекрасные дамы нередко падали в обморок, но сейчас для этого вроде не имелось причин… Помотав головой, принц напомнил себе, что в замке хозяйничают враги, желающие его смерти. По меньшей мере неосторожно приводить в чувство эту женщину, когда ее спутники могут нанести удар в спину.

Адам уже направился к выходу, когда ощутил мощный подземный толчок. Такого сильного землетрясения не было года три. С потолка посыпалась каменная пыль, несколько мелких трещин пробежало по северной стене.

Принц машинально распахнул крыло, закрыв беспомощного человека от осколков.

С небольшим запозданием послышался мощный гул, и почва вздрогнула еще раз, гораздо слабее. Адам скрипнул зубами. Причины землетрясения были ясны как день: взорвалась пробка лавы, закупорившая кратер три года назад, во время последнего извержения.

Вместе с нею взорвался и план Адама устроить временный лагерь близ вершины. Придется лететь в большую пещеру на западном склоне вулкана. Там извержение будет неопасным, но пещера совсем близко от земли и люди легко смогут в нее забраться, если решат преследовать «чудовище».

Проклятье, как не вовремя!

Адам отряхнул крыло от каменной пыли и хотел было продолжить путь, когда ему пришла в голову новая мысль. Эта женщина, потерявшая сознание… Можно забрать ее с собой в пещеру и спокойно все разузнать! Потом он ее отпустит, и женщина расскажет остальным, кто хозяин замка. Вот и решение всех проблем! Улыбнувшись, принц забросил на спину мешок, куда положил свои книги, шагнул вперед и осторожно поднял человека на руки. Женщина была теплой и довольно тяжелой для своего размера. Придется оставить оружие здесь… Ну что же, он все равно не собирался его использовать.

Выглянув за дверь, Адам поспешно спустился по главной лестнице, ударом хвоста распахнул ворота и прыгнул, расправляя гремящие крылья.

Вдали, над вулканом, вздымались черные тучи.

* * *

– *********! – яростно крикнул Редклиф.

Опомнившись после землетрясения, они с капитаном Смитсоном выбежали во двор как раз вовремя, чтобы увидеть, как дракон набирает высоту. В лапах зверя безвольно повисло тело принцессы.

– Я убью тебя, старая обезьяна! – Рыцарь схватил моряка за горло. – Зачем ты дернул канат?! Я же сказал, не шевелись! Если с Евой что-то случится, тебя поджарят на медленном огне!

– Пусти… – прохрипел Смитсон.

Сплюнув, Ричард отбросил капитана в сторону и метнулся к воротам. Старый моряк, потирая горло, последовал за ним.

– Ну хорошо, я облажался, – буркнул он, пока рыцарь лихорадочно искал выход. – Давай думать.

Редклиф вторично выругался. Дракон соорудил свою баррикаду на совесть, подземный толчок даже не сдвинул толстые бревна. Скользкая глина делала подъем почти невозможным. Но Ричард сумел-таки отыскать место, где по нескольким стволам можно было перебраться наружу. Он уже полез было вверх, когда капитан схватил его за ногу.

– Стой! Это ловушка.

– Ловушка? – Рыцарь оглянулся.

– Конечно! – фыркнул Смитсон. – Погляди. Он сам оставил этот проход. Там, на стене, должна быть петля или капкан.

– Я не зверь, – свирепо ответил Редклиф. – Никакой дракон меня не поймает!

Капитан покачал головой.

– Не глупи, парень, – сказал он серьезно. – Этот ящер поумнее многих моих знакомых. Нахрапом ты ничего не добьешься, только сыграешь ему на лапу.

– Я отрублю ему все четыре лапы! – прорычал рыцарь, стряхнул Смитсона и продолжил подъем.

Ему повезло: Адам, строя баррикаду, хотел только задержать людей в замке, поэтому не подготовил ловушек. Спрыгнув со стены, сир Ричард выхватил меч и бросился к бушующему вулкану, на склоне которого, он видел, приземлился дракон.

Спустя некоторое время, кряхтя и ругаясь, с баррикады слез капитан Смитсон. Проводив рыцаря взглядом, он сплюнул, смачно выразился и заковылял в другую сторону.

Глава 12

Они шли седьмой день. Обжитые места, поля и реки, деревни и леса давно остались позади, исчезла даже трава. Вокруг вздымались черные холодные скалы. Вдали бушевал вулкан, землю время от времени потряхивало, в воздухе летали серые хлопья пепла. Синтия озиралась, недоумевая, почему она до сих пор не бывала в этих местах.

Пятеро орков, сопровождавших королеву, молча перебирали лапками.

– Вы говорили, вкхтк’цт живет в Провале, – заметила Синтия, когда впереди открылся длинный пологий склон, убегавший к Вечному Океану. В десятке миль к западу, на берегу, рычал вулкан.

– Вкхтк’цт находится за Непрозрачной Дверью. – Пушистый орк, возглавлявший отряд, помотал головой. – Провал только путь.

– Что-то я не вижу тут Провалов.

– Он под водой.

– Под водой? – Синтия остановилась. – Вы умеете дышать под водой?

– Там особая вода, – устало ответил пушистик. Древесные жители, орки, плохо переносили длительные пешие экспедиции.

Королева в глубоком сомнении окинула взглядом Океан. Погода была мрачной, свинцовые тучи затягивали небо. Пепел в воздухе придавал пейзажу необъяснимую злобность. Серо-синие волны с змеиным шипением бросались на берег, разбиваясь тысячами капель прозрачной крови; отдаленный гул вулкана отдавался в ногах мелкими сотрясениями почвы.

– А вы там бывали? – подозрительно спросила Синтия.

Орк посмотрел вверх.

– Мы…

Королева не стала ждать продолжения и беззвучно, изогнувшись пантерой, метнулась в сторону. Там, где она только что стояла, воздух со свистом пробили когти.

Перекувырнувшись, Синтия рванула из ножен мечи и прямо с земли взвилась в прыжок, поставив между собой и нападающим веерную защиту. Однако тот, промахнувшись с первым ударом, не спешил повторять атаку.

Королева прижалась спиной к скале.

– Что это?! – крикнула она, указав мечом на жуткое чудовище, сплошь состоявшее из шипов и когтей.

Зверь обернулся, обдав королеву невыносимой ненавистью, горевшей в маленьких кабаньих глазках. Орки безучастно наблюдали.

– Вы… предатели! – прорычала Синтия.

Старший пушистик покачал головой.

– Вкхтк’цт не принадлежит нам, но не принадлежит и тебе. Когда к нам обратились с просьбой раскрыть место, где находится королева Камелота, мы согласились.

– Почему?! – рявкнула Синтия.

Зверь шумно дышал, не отводя от девушки ненавидящих глаз.

– Если тебя убьют, нам не придется вести тебя к вкхтк’цт и опасность исчезнет, – спокойно ответил орк. – Если победишь ты, ситуация останется такой же, как раньше. Мы ничего не теряем, но можем выиграть.

Стиснув зубы, Синтия перевела взгляд на монстра. Тот стоял неподвижно, как рептилия, только вздымались бока и дыхание со свистом прорывалось сквозь узкие дырочки в металлическом клюве. Что-то в этом звере было подозрительно знакомым. Он немного напоминал…

– Что, узнала? – глухо спросил монстр.

Королева едва не лишилась чувств.

– Буран?!

– Красавец, правда? – Бывший конь хрипло заклекотал.

От этого смеха у королевы волосы встали дыбом.

– Ты жив… – пробормотала она, невольно отступая под взглядом красных кабаньих глаз.

Буран клацнул клювом.

– Сфера Проклятий не убивает, Синтия, – глухо сказал он. – Я твое проклятие. От меня не скроешься. Я всегда буду рядом, кровью на твоих клинках, ужасом в твоей памяти. Ты никогда не уснешь, дрожа в ожидании моего возвращения.

Расправив изуродованные крылья, бывший конь издал кошмарный звериный вопль и прянул в небо. Синтия бессильно сползла по скале.

– Еще сюрпризы будут? – спросила она, когда немного опомнилась.

Старший орк молча покачал головой.

– Тогда продолжим путь.

Синтия встала. Мечи с третьей попытки вернулись в ножны. Ничего странного: земля тряслась, вдали ревел вулкан. Тряслась земля, а не ее руки. Земля. Это просто вибрация от вулкана.

Просто вибрация.

* * *

Они еще несколько раз видели Бурана. Дважды его кошмарный силуэт темнел на скалах, как-то утром зловещая тень промчалась над отрядом.

Слова коня оказались пророческими: Синтия лишилась сна и проводила ночи сидя, держась за мечи.

Идти вдоль берега пришлось целых пять дней. На восток, прочь от вулкана. Орки совсем измучились, королева чувствовала себя не лучше.

Грозовые тучи, затянувшие небо, казалось, с каждым днем опускаются все ниже, давят на разум, прижимают к земле. Постоянно дул ледяной ветер. Ночами в шелесте волн Синтии мерещились стоны сотен существ, встретивших смерть от ее клинков.

Наконец, когда девушке уже казалось, что еще одна такая ночь и она повернет назад, впереди открылось нечто похожее на ряды каменных столбов. Творение неведомых великанов, каждый столб в высоту достигал полусотни футов.

Приблизившись, измученная Синтия поняла, что в древности это были статуи, изображавшие странных, невиданных существ. Два ряда столбов, по двадцать в каждом, уходили под воду, песок между ними казался темнее обычного. Все статуи, кроме двух, самых близких к морю, не повторялись.

Две последние изображали одинаковые фигуры существ, чем-то сходных с жуткими, неестественно вытянутыми людьми, спиралью обвивавшими древесные стволы. Королева замедлила перед ними шаг.

– Кто это? – спросила она у старшего орка.

Тот покачал головой.

– Мы не знаем.

– Я думала, вы знаете все.

– Лес не помнит этих существ. Они исчезли раньше, чем родилось первое дерево.

Синтия прищурила глаза. Внимательно приглядевшись к статуям, она внезапно заметила, что те на самом деле не одинаковые: фигура слева принадлежала мужчине. Справа древесный ствол обвивала кошмарная змееподобная женщина.

Королева коснулась черного ноздреватого камня.

– Сколько же лет нашему миру? – спросила она тихо.

– Много, – серьезно ответил орк. – Слишком много.

Он кивнул на сизые волны, шипевшие у берега.

– Дальше ты пойдешь одна. Мы не должны приходить к вкхтк’цт, если он нас не звал. Оставайся между статуями, иначе вода тебя раздавит. На глубине появится свет.

Королева оглянулась. Ледяной ветер тоскливо стонал, ломая крылья о статуи забытых народов. Дикие, мертвые земли тянулись на много дней пути. Где-то парило чудовище, созданное ее проклятием, рядом стояли пятеро существ, чей разум был ей чужд и непонятен. Больше в этом мире у Синтии ничего не осталось.

– Что ж, прощайте. – Она криво усмехнулась. – Спасибо за приятное путешествие.

Старший пушистик подошел ближе.

– Вкхтк’цт не человек, помни об этом, – тихо сказал орк. – Найти с ним общий язык непросто. Ему чужды эмоции и условности, к которым ты привычна, он – творение разума далеко за гранью нашего понимания. Одно неверное слово может привести к катастрофе. Если ты скажешь ему «Убей моих врагов», он уничтожит всю жизнь в мире, поскольку любое живое существо могло бы стать твоим врагом. Скажешь «Верни моего принца» – и он похитит всех принцев на планете, так как любой из них может оказаться твоим.

Синтия подалась вперед.

– А если я скажу «Сделай все так, как было до нападения на Камелот»?

– Он так и сделает, – ответил орк. – Ты вновь окажешься связанной на спине эльфа, мы вновь тебя освободим, Камелот вновь сгорит и между нами еще раз произойдет этот разговор. Возникнет то, что называется хроноклазмом, и миру придет конец, поскольку Время остановит свой бег.

Королева недоверчиво фыркнула.

– То, что ты расписываешь, ни одному богу не под силу.

– Вкхтк’цт не бог.

– И что же, любой человек, подойдя к этой вашей Непрозрачной Двери, может стать всемогущим?

– Да, – тихо сказал орк.

– Почему же никто раньше до этого не додумался?

– Додумался, – еще тише ответил пушистик.

Синтия вздрогнула.

– Кто?

– Вы не знаете его имени.

– Что он пожелал?

– Стать всемогущим.

– И стал?

– Стал.

– Где же он? – Королева насмешливо огляделась. – Что-то я не вижу вокруг всемогущих людей!

– Его больше нет, – сказал орк. – Он стал миром.

Помолчав, Синтия расстегнула кольчужное одеяние, сбросила его, сняла рубашку, пояс, сапоги. Оставшись обнаженной, она одной рукой подняла меч, а второй машинально пригладила короткие рыжие волосы.

Ледяной ветер ласкал ее тело.

– Прощайте.

Девушка решительно направилась к полосе прибоя.

Пушистики молча смотрели, как ее стройная фигура скрылась в волнах.

Небо разорвала одинокая молния.

Спустя некоторое время за спинами мохнатых существ послышалось хлопанье крыльев.

– Вы все же довели ее до цели! – прорычал Буран.

Его металлические перья зловеще позвякивали при каждом движении.

– Мы не могли отказать, – бесстрастно ответил орк. – Вкхтк’цт нам не принадлежит.

– Если бы вы не привели ее сюда, она никогда бы не нашла вашего бога!

– Вкхтк’цт не бог, – терпеливо сказал пушистик. – Женщина хотела его видеть. Наш отказ помочь означал бы попытку присвоить права на вкхтк’цт.

Буран гневно клацнул клювом. Пальцев, чтобы встряхнуть орка, у него больше не было.

– И что теперь? – рявкнул конь. – Она спустится в Провал и потребует у вашего вкх… вк… у этой дряни все, что пожелает!

– Ты еще успеешь ее догнать, – безучастно заметил пушистик.

Буран отпрянул.

– Догнать?

– Остановить. Помешать. Убить. Отговорить. Пристыдить. Выбор за тобой.

– Я с ней не справлюсь! – яростно крикнул конь. – Эта стерва слишком хорошо дерется!

– Выбор за тобой, – повторил орк. – Мы лишь указали путь.

Буран обернулся. Следы Синтии вели по песку прямо в воду и терялись в глубине. Ветер завывал среди статуй исчезнувших народов. По небу мчались тяжелые тучи.

– А что я теряю… – пробормотал бывший конь.

Хрипло вздохнув, он последний раз оглянулся на зеленевшие вдали холмы и бросился в воду. Над миром бушевала гроза.

Глава 13

Ева пришла в себя, когда ее губ коснулось тепло. Откуда-то издали, снаружи, едва доносился свист ветра; мягкая перина была сказочно теплой и приятной. Не раскрывая глаз, принцесса отпила вкусный, терпкий, ароматный чай.

– Боже, что за кошмар мне снился… – пробормотала она, блаженно улыбаясь. Кто-то накрыл ее теплым одеялом.

– Не бойся, женщина.

– Женщина?

Ева открыла глаза. Лучше бы она этого не делала! Вместо амуров, украшавших потолок ее покоев, над головой нависал хмурый каменный свод. Мягкая, теплая перина оказалась тошнотворным чешуйчатым крылом, а прямо перед ней на полу пещеры лежал громадный ящер. Его второе крыло она приняла за одеяло.

– Не бойся! – быстро сказал дракон, заметив ужас на лице девушки. – Я принц Адам, хозяин замка. Извини, что пришлось тебя похитить, – твои друзья хотели меня убить.

Ева страшным усилием воли сдержала крик. Что-то, какое-то врожденное знание принцессы подсказывало – против драконов крики не помогут. Особенно против говорящих драконов.

– Не убивай меня… – выдавила Ева. – Мой отец, король, исполнит любое твое желание, заплатит выкуп…

– Король?! – Дракон отпрянул. – Ты принцесса?!

Ева закусила губу. Дура, дура, он ведь даже не знал, кого похитил! Теперь точно не отпустит.

– Я Ева, принцесса Антагарская, нареченная принца Таоса из королевства Дейенерия. – сказала она тихо. И добавила, припомнив сказки, которые ей читала дуэнья: – Отпусти меня, благородный зверь. Тебя ждет награда.

Дракон, похоже, был ошеломлен. Но справился с собой гораздо быстрее Евы.

– Миледи, вы ошибаетесь, – сказал он негромко. – Я не зверь, я принц Адам, последний потомок хозяев этого острова.

– Принц? – переспросила Ева.

Ящер кивнул огромной рогатой головой.

– Я прожил в одиночестве четырнадцать лет, мечтая о встрече с людьми.

Он протянул ей глиняную чашу, полную ароматного темного напитка.

– Выпейте, – смущенно сказал дракон. – Я нашел тюк чая в подвалах замка, но сам его пить не могу.

Дрожа от страха, принцесса заставила себя принять подношение. Чай и в самом деле оказался вкусным. Повернув голову, она заметила каменный очаг, где весело пылал огонь. Дракон смотрел на девушку громадными изумрудными глазами.

– Вы… – Принцесса запнулась. Боже, возможно ли это, она беседует с драконом! – Вас заколдовали?

– Не знаю, – печально ответил ящер. – Я потерял родителей совсем маленьким и с тех пор живу здесь. Лесные жители, милые пушистые существа, обучили меня говорить и читать книги, но они тоже исчезли десять лет назад. Миледи, как случилось, что вы попали на мой остров? За все эти годы я ни разу не видел кораблей, даже на горизонте, и полагал, что остров лежит в стороне от морских путей.

Ева судорожно вздохнула. Ужас еще не отпустил ее, но дракон казался безобидным. Это было удивительно. Впрочем, не более удивительно, чем сам говорящий дракон.

– А… вы дышите пламенем? – машинально спросила Ева.

Других мыслей в голове просто не осталось.

Ящер звонко, по-человечьи рассмеялся.

– Ну что вы, миледи! Я же не дракон какой-нибудь.

– Не дракон? – Ева моргнула.

– А вы приняли меня за дракона?! – Чудовище оскалило страшные зубы. – Теперь все понятно. Миледи, опомнитесь, ну какой из меня дракон? Драконы – уродливые, подлые, омерзительные твари, их следует уничтожать. И где вы слышали о говорящих драконах?

Ящер поднял когтистую лапу, расправив мощные мускулистые пальцы.

– У драконов нет рук, – заметил он весело. – И души нет.

Разве я похож на бездушное чудовище, миледи?

Принцесса едва сдержала истерический смех.

– Так вы считаете себя человеком… принц Адам?

– Увы, миледи… – Дракон помрачнел. – Я знаю, что не похож на людей. Кто я, мне неизвестно, но уж точно не дракон.

Ева проглотила слова, которые хотела сказать. Если эта тварь считает себя принцем, тем лучше.

– Но зачем вы похитили меня? – спросила она. – Только драконы крадут принцесс.

– Я… – Ящер смутился. – Миледи, я не собирался вас похищать. Ваши друзья подстроили мне ловушку, хотели убить. Я просто хотел улететь из замка и тут увидел вас… В этот миг случилось землетрясение, вы упали в обморок. Тогда я решил, что будет легче объяснить все одному человеку, чтобы потом он рассказали обо мне своим друзьям. Знай я, что вы принцесса, я никогда не посмел бы причинить вам неудобство!

– Землетрясение? – машинально повторила Ева.

Дракон кивнул.

– Вулкан пробудился. – Он указал когтем куда-то вверх. – Извержение сейчас в самом разгаре. Но вы не волнуйтесь, характер этой горы мне хорошо знаком. Здесь, на западном склоне, мы в полной безопасности.

До сознания принцессы не сразу дошел смысл его слов. Когда она наконец поняла, последние сомнения в безумии ящера пропали окончательно.

– Вы… – Она сглотнула. – Вы хотите сказать, что мы находимся в пещере на склоне действующего вулкана?

Дракон кивнул.

– Верно, миледи. Не бойтесь, опасности нет, ведь эта пещера прекрасно уживается с вулканом уже не первую тысячу лет.

Повисла напряженная тишина. Опомнившись, Ева судорожно вздохнула и посмотрела на дракона самым умоляющим из своих взглядов.

– П… принц Адам, молю вас, покинем это место как можно скорее. Я очень боюсь вулканов…

Словно решив ей помочь, земля под ногами ощутимо вздрогнула. Принцесса взвизгнула и попыталась вскочить, уцепившись за сверкающий коготь на драконьем крыле. Ящер поспешно встал.

– Как прикажете, миледи. Я отнесу вас, куда пожелаете… – Он встрепенулся. – Миледи, позвольте, я покажу вам остров! У меня есть целый фруктовый сад! И мельница. Правда, она не работает. На юге среди скал вы увидите красивейшие гроты, а на востоке у берегов часто играют дельфины. Я покажу вам свой корабль…

– Корабль? – Ева вздрогнула.

Дракон энергично закивал.

– Да, да! Я уже много лет строю парусник, чтобы покинуть остров. Он пока не готов, но там есть на что посмотреть. Летим! – И он протянул к девушке страшные лапы.

Принцесса вскрикнула.

– Не бойтесь, миледи, – ласково сказал дракон.

Свистнули крылья, мелькнуло хмурое небо, и, прежде чем Ева успела испугаться, земля провалилась куда-то в бездну. Сверху послышался радостный смех.

– Смотрите, миледи! – Дракон планировал к южной оконечности острова. – Это мое королевство. Я назвал его Садом, и будь сейчас лето, вы бы сразу поняли почему.

Ева пыталась вздохнуть. Ее сердце подобралось к горлу и колотилось так, что могло выскочить, в нижней части живота росло неприятное давление. Тем временем гигантский ящер заложил вираж и по спирали спустился в живописную бухту. Принцессу тошнило.

– Вот он, – гордо сказал дракон, указав на груду бревен, напоминавших оголенные ребра. – Мой будущий корабль. «Сокрушитель чудовищ». Судорожно кивнув, Ева, шатаясь, опустилась на песок. Ее серебристые волосы совсем растрепались.

– Дра… При… Принц, не надо больше летать, – выдавила принцесса.

Дракон в замешательстве оглянулся.

– Но я…

Он только сейчас заметил состояние Евы и запнулся. В огромных глазах ящера отразилось сострадание.

– Миледи, молю, простите меня! – Дракон склонил голову. – Я не подумал о вашем удобстве. Простите, умоляю!

– Ни… ничего. – Еве наконец удалось перевести дыхание. – Я не виню вас.

Смущенный дракон робко протянул девушке лапу.

– Здесь, совсем недалеко, я взрастил сад, – сказал он тихо. – Хотите покажу? Сейчас осень, и большинство деревьев потеряли листву, но там есть одна яблоня, которая плодоносит в ноябре. Мы пойдем пешком, без вашего позволения я больше не расправлю крыльев.

Еве очень хотелось крикнуть, чтобы зверь убирался куда подальше, но ТАК испытывать судьбу она не рискнула. Смирный или безумный, дракон всегда останется драконом.

– Хорошо, я посмотрю ваш сад… принц Адам, – с запинкой ответила принцесса.

Ящер счастливо оскалился.

– Идемте!

Место и вправду оказалось недалеко от бухты. Еве, видевшей чудеса дворцового искусства, пришлось долго озираться, прежде чем она поняла, что лес уже закончился, уступив место саду. Но дракон был счастлив.

Подведя принцессу к невзрачному кривому деревцу, Адам сорвал маленькое зеленое яблоко и протянул ей, оскалившись как десять тигров разом.

– Я знаю, это немного, – сказал дракон. – Но я создал это сам.

Еве пришлось, состроив благодарную мину, надкусить страшно кислое яблоко да еще и улыбнуться, чтобы ящер не понял ее истинных чувств.

– А вы не едите яблок… принц? – спросила она, думая, как бы незаметно уронить «подарок».

Дракон печально вздохнул.

– Увы, миледи. Я ем только мясо. Этот сад я растил, надеясь когда-нибудь встретить людей. Вам понравилось?

– Очень, – сообщила Ева, надеясь, что кислое выражение ее лица можно принять за улыбку.

Но она зря беспокоилась: Адам, впервые увидевший людей, разбирался в мимике не больше, чем принцесса в скотоводстве.

– Хотите, я покажу вам свои картины? – с надеждой предложил дракон. – У меня неплохо получаются пейзажи, особенно морские. Вчера я нарисовал корабль, сражающийся со штормом… – Ящер склонил к девушке огромную голову. – Миледи, позвольте посвятить эту картину вам!

Ева попыталась радостно улыбнуться. Она все сильнее убеждалась, что за годы одиночества дракон потерял свой ящериный разум.

– А зачем вам корабль, у вас же есть крылья? – спросила она, чтобы хоть как-то прервать монолог Адама.

Дракон шумно вздохнул, взметнув волосы Евы. Никакого запаха, присущего хищному зверю, она не ощутила.

– Миледи, не все так просто. Однажды я уже пытался перелететь через Океан. Не зная, в какой стороне земля, я придумал подняться в небо так высоко, как только возможно, и осмотреть море. Мне тогда было всего пятнадцать лет… – Дракон содрогнулся. – Я поднялся на тридцать миль за шесть часов, а спустился обратно в сто раз быстрее. Меня спасло только чудо: я сумел расправить судорожно сжатые крылья и врезался в Океан по дуге. Следующие три месяца я едва мог ходить. – Он посмотрел на принцессу. – И все же цели я достиг. Вернее, узнал, что с высоты тридцати миль земля нигде не видна.

Ева прикусила губу. Вот так занесло их… Смитсон, лучший капитан во флоте! Ничего, она вернется домой. О, она вернется, и тогда все получат по заслугам. И дикарь Смитсон, и этот мозгляк, жалкий рыцаришка, позволивший дракону ее похитить! А ящера, пожалуй, стоит использовать. Если он и впрямь такой безобидный, каким хочет казаться, можно будет запрячь его в плот и пусть тащит их на север, пока не утонет. Дальше они и под парусом доплывут…

– Миледи, вы не голодны? – спросил безобидный дракон. – Я могу поймать вам дикого быка или вепря, их много в этом лесу.

Принцесса в очередной раз заставила себя улыбнуться.

– В этом нет нужды, принц Адам… – Она оглянулась на далекий вулкан, пятнавший небо брызгами пламени, и содрогнулась. – Лучше отнесите меня обратно в замок. Я поговорю со слугами, больше вам не будет грозить опасность.

– С радостью, миледи, но нам придется лететь, – предупредил ящер.

Принцесса сглотнула.

– Я вытерплю, принц.

Дракон поднялся на задние лапы и поклонился, смешно задрав хвост.

– Как прикажете.

* * *

Извержение понемногу теряло силу. Выплеснув ярость, накопившуюся за три года, вулкан медленно слабел, истекая пылающей кровью. Лава, как и раньше, избрала северный склон, у подножия которого простиралось безжизненное плато, порожденное прошлыми вспышками вулканического гнева. Земля тряслась реже, да и сами толчки стали гораздо слабее.

Один из таких толчков заставил принцессу Еву вздрогнуть. Она едва не уронила чашу с теплой водой. В камине над углями висел чугунный котелок, от которого разносился завораживающий аромат крепкого чая. Рядом на двух перинах лежал юнга.

– Миледи, как вам это удалось? – едва слышно спросил он, отхлебнув чай из пиалы.

Принцесса невольно бросила взгляд в окно. Во дворе, накрывшись крыльями от ледяного ветра, разлегся громадный чешуйчатый ящер. Его бездонные изумрудные глаза были устремлены вдаль, на морде читалось выражение счастья и спокойствия. Ева покачала головой, до сих пор сомневаясь в реальности всего происходящего.

– Не знаю, мальчик, – ответила она честно. – Наверно, господь меня любит.

– Истинно так, – кивнул юнга.

Он старательно делал вид, что чувствует себя лучше, но это была ложь. Когда дракон, хлопая крыльями, опустился во дворе замка, Дик каким-то чудом сумел встать на ноги и даже пытался атаковать зверя, схватившего принцессу. Закончилось это тем, что Адам отнес юнгу обратно в постель. От резких движений у мальчика снова разболелись раны, и Еве пришлось заняться им, отложив другие планы.

– Миледи, а как мы его убьем? – тихо спросил юнга.

Ева вздрогнула, возвращаясь на землю.

– Убьем?

– Конечно, миледи. Драконам доверять нельзя!

Перепончатое ухо ящера во дворе слегка дрогнуло. Бросив недоверчивый взгляд на окно, Адам вновь обернулся к морю. Принцесса, не подозревавшая об остроте драконьего слуха, ничего не заметила.

– Глупый мальчик! – Ева улыбнулась. – Он не знает, что он дракон, и никогда не видел других драконов. Здесь, на острове, их нет. За долгие годы одиночества эта тварь потеряла всякие следы разума и теперь считает себя благородным принцем. Он говорил мне, что ненавидит драконов и мечтает их уничтожить. – Принцесса рассмеялась.

– Миледи, нельзя доверять драконам, – упрямо возразил Дик. – Лучше убьем его, иначе однажды ночью он решит нами поужинать!

Принцесса обмакнула тряпку в чашу с теплой водой.

– Не смей говорить при нем таких слов, мальчик. Этот зверь – наша удача. Пока ему неведома его драконья сущность, он, желая мне услужить, будет послушным, как старая собака. А когда нужда в драконе пропадет, мы поступим с ним так, как и подобает поступать со старыми собаками.

Ящер во дворе дернулся, но вновь ничего не сказал. Даже не повернул головы. Тем временем принцесса, поставив юнге теплый компресс, подошла к окну и кокетливо улыбнулась громадному зверю.

– Принц Адам! – Ева помахала дракону. – Будьте так добры, поднимитесь в небо и посмотрите, не возвращаются ли сир Ричард с капитаном Смитсоном.

Ящер ответил не сразу. Несколько секунд он молча смотрел на принцессу, смотрел так, как могла бы смотреть верная собака, узнавшая, что ее хозяин только что утопил всех щенят. Вдали, над вулканом, взметнулся темно-красный, кровавый лавовый гейзер.

– Они отправились на охоту за мной? – спросил дракон, чуть распустив крылья.

Подземный толчок, рожденный далеким взрывом лавы, качнул замок. Со стен посыпались мелкие камешки.

С трудом взяв себя в руки, Ева пожала плечами.

– Возможно. Они не знают, что вы принц, и опасаются за мою жизнь.

– А вы, миледи, не опасаетесь за мою жизнь? – тихо спросил ящер.

Принцесса запнулась.

– Принц Адам, но вы же… – Она вовремя проглотила слово. – Вы могучи и бесстрашны.

– Как дракон? – еще тише произнес Адам.

Над вулканом взвился второй гейзер. Ева сжалась в ожидании толчка, но в этот раз он оказался слабее. Принцесса перевела дух.

– Что вы, принц! – механически ответила она, думая лишь о том, выдержит ли замок следующую волну землетрясения.

Дракон встал на задние лапы. Принцесса невольно отпрянула, поскольку голова крылатого ящера оказалась как раз напротив окна.

– Почему вы считаете меня драконом? – негромко спросил Адам. – Я же не зверь. Я… – От волнения он запнулся. – Миледи… Я… Я пишу книги, рисую картины. Вы же видели мои картины! Я умею говорить, у меня есть мечты, страхи и привязанности, я умею любить. Миледи…

Дракон с такой болью посмотрел на принцессу, что та затаила дыхание.

– Да, я не похож на вас, – горько сказал Адам. – Я крылатый и покрыт чешуей. Неужели чешуя заслоняет все остальное? Неужели крылья делают меня зверем?

Ева растерялась. Она хотела ответить, что вовсе не считает Адама зверем, что тот ошибается, но вместо этого к собственному удивлению сказала правду:

– У драконов нет души.

Адам зажмурился, словно его хлестнули по лицу.

– Я не дракон! – страшно крикнул он, с такой силой вцепившись когтями в подоконник, что вековые дубовые доски жалобно затрещали.

Ева закрыла лицо руками.

– Вы пугаете меня, принц… – пролепетала она, пятясь и не в силах смотреть в эти глаза – ищущие, полные обиды и горечи. Обвиняющие. Поэтому Ева не увидела, как за спиной Адама на стене показалось ухмыляющееся лицо капитана Смитсона. И не услышала свист гарпуна.

Принцесса открыла глаза, лишь когда жуткий, исполненный муки вопль гибнущего дракона заставил замок покачнуться. Гарпун вонзился Адаму в основание шеи, перебив позвоночник и повредив спинной мозг. Парализованный, лишившийся всей своей грации и великолепия, дракон в конвульсиях рухнул на землю, извиваясь от страшной боли.

И тогда Ева закричала.

* * *

Вулкан вдали исторг гейзер темно-бурой, похожей на венозную кровь лавы. Капитан Смитсон, крякнув, спрыгнул со стены.

– Не растерял сноровки-то, – фыркнул он. – Эй, миледи!

Спускайтесь. Ящер теперь не опасен.

Все еще не силах понять, поверить, Ева бросилась вниз по ступенькам. Лестница… Дверь… Небо. Ледяной ветер набросился на нее, бесстыдно сунул руки под платье.

– Капитан, что вы наделали?! – в ужасе спросила принцесса.

– Ого-го, милашка! – рассмеялся Смитсон. Ветер трепал его седую гриву. – Будь я проклят, если не стал ровней королю Артуру! Пусть мне теперь скажут, что драконов убить труднее, чем дельфинов. Я тому человеку в рожу плюну!

Покачнувшись, Ева сделала несколько шагов к раненому зверю. Дракон был еще жив. Он лежал под стеной в луже собственной крови, беспомощно вывернув шею. Изломанное тело было неподвижно, сверкающие крылья распластались по земле, и лишь глаза, глаза… Не в силах отвернуться, Ева смотрела в глаза умирающего дракона. Там не было ненависти.

Только изумление.

– Миледи… – прошептал Адам. Из ноздрей у него текла кровь, но говорить он еще мог. – За что?..

– Нет! – Сама не зная почему, принцесса задрожала. – Я не знала! Я не хотела, чтобы все… так…

Земля дрогнула. Очередной толчок оказался гораздо сильнее предыдущих, но Ева не обратила на него внимания. Капитан Смитсон весело хохотнул.

– Хор-р-роший остров… – Он сплюнул. – А хахаль твой, Ричард, до сих пор лезет на гору со своей иголкой. Говорил я ему, пошли искать корабль, там хоть гарпуны были. Да нет, где же это видано, чтобы смерд чернозадый лучше благородного рыцаря знал, как драконов бить?

Приблизившись, моряк положил руку принцессе на плечо.

– Хватит шашни-то с ящером разводить! – Капитан ухмыльнулся. – Ты у нас благородная дама, а я крокодилов резал, когда ты еще в колыбели обсиралась. Не скоро подохнет твой дракон, гады все такие, живучие. Бывает, сдерешь кожу с крокодила, а он еще до вечера дрыгается. Пошли костер готовить.

Судорожно вздохнув, Ева покачала головой. Смитсон упер руки в бока:

– Эй, мадам, я с тобой разговариваю!

– Идите без меня, капитан, – холодно ответила принцесса.

Хмыкнув, старый моряк пожал плечами и отошел, бормоча себе под нос: – …забодай меня кит, все равно не поверят, что я зверя за валил. Скажут, рыцарь…

Ева выбросила его из памяти. Дракон смотрел ей в глаза.

– Скажи… – Шепот Адама было трудно понять. – Скажи… Скажи, что я не дракон. Скажи…

Подойдя ближе, принцесса опустилась на колени. Она не понимала, что с ней происходит. Эта тварь, этот чешуйчатый гад, мерзостная рептилия, недавно ее похитила, подвергла опасности. До смерти перепугала, втерлась в доверие. А теперь, когда любая нормальная принцесса должна радостно смотреть на гибель зверя, она стоит рядом с ним на коленях.

– Скажи… – молил умирающий дракон.

И Ева закрыла глаза.

– Ты принц, Адам, – шепнула она с горечью. – Истинный принц.

Чешуйчатые губы дрогнули в слабом подобии улыбки. И дракона не стало. Его последнее дыхание всколыхнуло серебристые волосы принцессы.

Глава 14

Она поднялась в замок, чтобы не видеть, как Смитсон снимает с дракона шкуру. Ветер уносил запах сырой крови в океан, и на третьем этаже, в библиотеке, можно было забыться. Извержение почти утихло, подземные толчки прекратились. Лишь ветер, безжалостный, холодный, продолжал стонать в стенах осиротевшего замка. Некоторое время Ева бродила вдоль массивных шкафов, читая заглавия книг.

«Сир Бравас Беспощадный»

«Сказание о святом Граале»

«Истинная история сира Вильгельма Белого, записанная его верным оруженосцем»

«Семь дней доблести» «Сердце дракона»

«Круглый стол»

«Сигурд»

Принцессе было нехорошо. Последние слова Адама горели в ее памяти, хотя она всеми силами пыталась забыть это небольшое приключение. Мало ли драконов убивали в мире! Если верить книгам, которые всю жизнь читал Адам, в древности от этих ящеров было некуда ступить. Подумаешь, одним меньше…

– Миледи…

Знакомый голос заставил принцессу вздрогнуть. Она медленно обернулась.

– Да, сир Редклиф?

– Миледи, мне нет прощения! – Рыцарь упал перед девушкой на колени. – Я подверг вас опасности, я не сумел вас защитить. Молю, лишите меня рыцарского звания.

Ева с трудом улыбнулась. Совсем недавно с теми же словами к ней обратился дракон.

– Мы на необитаемом острове, сир Ричард, – сказала она спокойно. – Какой смысл лишать вас звания? Быть может, в будущем вы сумеете искупить свои ошибки.

Ричард опустил голову.

– Миледи, я не заслуживаю снисхождения.

– Это не снисхождение, – холодно ответила Ева. – Это милость.

Сглотнув, рыцарь поднялся.

– Я не обману вашего доверия.

– Надеюсь. – Принцесса махнула рукой в сторону книжных шкафов. – Вот вам первое задание. Сожгите все книги. До единой. Оставьте только рукописи, если таковые будут. Принесите их ко мне в покои.

Редклиф широко раскрыл глаза, но догадался не прекословить. Молча поклонившись, он развернулся на каблуках, но замер, кое-что вспомнив.

– Миледи, в пещере, где зверь держал вас, была шкатулка с листами пергамента…

Ева вздрогнула.

– Доставьте ее мне. Немедленно. И чтобы ни один лист не пропал!

– Слушаюсь!

Ричард стремительно покинул библиотеку.

* * *

Принцесса сидела у камина в зале, где сир Редклиф и капитан Смитсон немного навели порядок. Мужчины ужинали на первом этаже. Рядом с Евой над углями жарился большой ломоть драконьего мяса. Смитсон уверял, что мясо очень вкусное, и уговорил голодную принцессу попробовать. Но ужинать в обществе троих мужчин она наотрез отказалась.

Ева читала книгу, медленно жуя плоть ее автора. Листы пергамента один за другим падали в пламя, добавляя ему силы, помогая мясу жариться.

«…Синтия проснулась мгновенно. Отголоски грохота еще стояли в ушах, когда принцесса выскочила из опочивальни, сжимая в каждой руке по мечу…»

Лист летит в огонь.

«…Им некуда было отступать, у самок недавно родились детеныши и стая не могла передвигаться. Охотницам уже казалось, что перед ними легкая добыча, когда королева Сибел внезапно приказала опустить оружие. Уцелевшие драконы сгрудились перед входом в логово…»

Пергамент сгорает не сразу, сначала обугливается, чернеет, на нем проступают пузыри. Как на чешуе. Чернила пенятся и стекают, а сверху на них капает жир, аппетитный, обжигающий мясной сок.

«…Не надо считать нас дикарями лишь потому, что мы живем в лесу. Лес был всегда. Мы видели, как крылатые горные ящерицы научились говорить и стали называть себя рыцарями. Мы видели, как обезьяны спустились с деревьев и превратились в людей, видели, как могущественный колдун создал драконов и эльфов, видели, как Солнце стало квадратным. На наших глазах родилась и возмужала история этого мира, не надо считать нас зверями…»

Отблески пламени танцуют на стенах, словно тени невидимых огненных крыльев. Аромат жареной плоти щекочет ноздри.

«…Помоги нам, принцесса. Пусть люди придут в лес без оружия, с открытыми глазами. Мы подарим вам знания, пришедшие из вечности, научим видеть скрытое и внимать безмолвию. Мы храним мудрость веков, мы – это лес. Но люди уничтожают леса…»

На предпоследнем листе Ева остановилась. Почерк дракона отличался красотой и четкостью, но одна фраза была написана размашисто, словно другой рукой. Девушка невольно вздрогнула.

«Я твое проклятие. От меня не скроешься. Я всегда буду рядом, кровью на твоих клинках, ужасом в твоей памяти. Ты никогда не уснешь, дрожа в ожидании моего возвращения».

Принцесса помедлила, прежде чем бросить лист в камин. Еще раз перечитала последнюю фразу.

«…дрожа в ожидании моего возвращения».

– Ты мертв, – сказала она в пустоту. – С тебя сняли шкуру, а мясо зажарили. Я тебя ем. Твоя плоть очень вкусная.

Лист полетел в камин, отозвавшись гневной вспышкой малинового огня.

– Ты никогда не вернешься, – глухо сказала Ева.

Остался последний лист. Последний клочок личности убитого дракона. Принцесса заколебалась, не сжечь ли его сразу, не читая. Но все же решила посмотреть.

«Глава седьмая, – прочла она. – Синтия провела рукой по омерзительной морде чудовища, закрывая ему глаза. Пурпурная кровь, словно во сне, гейзером вздымалась из ран, расплывалась в волшебной воде.

– Ты получил по заслугам, – мрачно сказала королева. – И все равно прости.

Она встала. Тело Бурана покачивалось в придонном течении, море потеряло прозрачность. Хотя здесь и можно было дышать, кровь вела себя как в обычной воде. Не свертывалась. Синтия посмотрела на глубокую рану в левой груди, которую ей успел нанести Буран.

– Я дойду, – сказала она в пустоту. – Дойду.

Великий Провал больше напоминал старую, заржавленную латную рукавицу, брошенную каким-то великаном на морское дно. Клепаные листы металла за много веков изогнулись, заклепки во многих местах вылетели. Зажимая рану, слабея на каждом шагу, Синтия погружалась во тьму. Впереди тускло светилось нечто громадное, гладкое, похожее на гигантскую старую медузу. Вблизи стало ясно, что это чудовищная дверь из белого матового стекла. Держась рукой за стену, королева Синтия подошла к Непрозрачной Двери вплотную.

Она уже давно знала, что будет делать.

– Я пришла, – громко сказала девушка.

Под водой ее голос прозвучал глухо, но свечение Двери изменилось, на матово-белом проступили тошнотворные прожилки. Ответ раздался прямо в разуме:

– Я слушаю.

– Правда ли, что ты исполнишь любой приказ живого существа? – спросила Синтия.

Кровь истекала из ее ран, и она спешила, надеясь достаточно долго оставаться живой.

– Правда.

– Без ограничений?

– Без ограничений.

– Тогда слушай мой приказ. – Синтия вдохнула ледяную воду. – Открой Дверь!

Если понятие «абсолютная тишина» имеет право на существование, то сейчас она наступила. Некоторое время под водой царило жуткое, нереальное безмолвие. Словно весь мир остановился, не в силах поверить.

– Когда я открою Дверь, в мой дом ворвется вода и я умру, – произнес не-голос в разуме человека. – Настаиваешь ли ты на своем приказе?

– То, что никогда не было живым, умереть не может, – ответила Синтия. – Я настаиваю.

Гигантская белая дверь беззвучно отворилась. Вихрь, водоворот подхватил девушку, втягивая ее в бесконечную пропасть, из тьмы в ничто, из книги в память. Захлебываясь, молотя руками, Синтия вынырнула на поверхность у берегов какого-то острова.

– Спа… Спа…

Она тонула.

Но внезапно чье-то сильное, доброе крыло подхватило ее и понесло к берегу. Там на золотом песке без чувств лежала молоденькая девушка с серебристыми волосами.

Синтия не успела испугаться. Волна подняла ее, развернула, запрокинула голову к небу и бросила прямо в тело неведомой девушки. Их разумы слились, память стала единой. На короткий миг прозвучал вопрос: «Кто ты?!»

Но прежде чем успел родиться ответ, девушка жестоко закашлялась и приподняла голову, шатаясь от слабости.

– Сир Редклиф… – позвала она, задыхаясь и дрожа. – Мой рыцарь… Где же вы?

Мне снился человек, который стал миром,

Мне снился дракон, который стал его смертью.

Я видел в глазах, заплывших жиром,

Чуму.

Я сгорел.

Бесконечная игра II

(рассказ)

Я пробудился во тьме логова и вздрогнул. Война. Вновь война, вновь мне предстоит сражаться и убивать, сжигать фермы и укрепления, кричать от боли и умирать. Вновь предстоит смотреть на смерть друзей, не имея сил их спасти… Вновь.

– Держи, Чернокрыл.

Орк протянул мне мешок с двумя тысячами пятьюстами золотыми монетами.

Я не стал их считать.

– Как дела?

И хотя мы оба знали, что именно он ответит, он ответил:

– Как всегда.

Я вздохнул, обдав орка горячим воздухом. Мешок бросил в угол логова, откуда на меня смотрела Геката. В горле что-то сжалось.

– Я… Я должен лететь. Она подошла ко мне.

– Ты не вернешься, Крыл.

Я обнял ее, стараясь не смотреть в глаза.

– У нас нет выбора, любимая. Нет никакого выбора.

– Когда-нибудь, Крыл… Когда-нибудь мы доберемся до богов!

Мне не хотелось нарушать счастье последних мгновений.

И я промолчал. Но отчаянная надежда, что ее слова имеют смысл, наотрез отказывалась исчезнуть. Я знал, что надежды не могло быть. Не должно было быть. Я не имел права ослаблять себя надеждой на несбыточное!

Но я надеялся, что когда-нибудь сумею убить единственное живое существо, о смерти которого не стану скорбеть. Я мечтал убить своего бога. О боги… Как же я мечтаю вас уничтожить!

– Пора. – Орк указал на Линию, висевшую над логовом. Она почти полностью стала зеленой.

Я в последний раз лизнул Гекату в нос.

– Принеси мне достойного сына.

– Он будет гордиться отцом, Крыл… Будет… Будет… – Она не смогла продолжить.

Я стиснул зубы и покинул логово.

Неумолимый закон заставил меня издать вопль проснувшегося дракона, которым я извещал бога о своей готовности служить. Крылья равномерно били о воздух, удерживая меня на небольшой высоте. Я осмотрелся.

Логово стояло неподалеку от живописного леса, и оркам приходилось лавировать между ним и казармами, когда они тащили дерево троллям. Совсем рядом располагался Храм Проклятых, вдали синее небо разрывали острые клыки дворцовых укреплений. Черная Крепость была с трех сторон окружена лесом, а спереди ее защищали несколько башен. Я с удовольствием заметил, сколь сильна позиция нашего войска. Лагерь был разбит в самом углу Мира, и скалы оставляли для противника только узкий проход, уже перекрытый баллистами и башнями. В этом Мире были моря, и хотя отсюда я не мог их видеть, я знал это. Что ж, не самый худший расклад.

В самом лагере солдат было немного. Десяток грунтов, несколько берсерков. Около леса тесной группой стояли восемь огров, негромко обсуждая какие-то события. Четыре баллисты располагались у скал, простреливая проход. Я вдохнул полной грудью.

– Наконец тебя вызвали, Крыл!

Молодой грунт с улыбкой повернулся ко мне, закинув на спину большой топор. Судя по топору и щиту, он был уже на шестом уровне развития. Значит, война в самом разгаре.

– Приветствую всех!

Мой голос пророкотал над лагерем, заставив воинов обернуться. На многих лицах проступили улыбки, маленькие гоблины принялись прыгать от радости. Мне пришлось поднять голову к небу, чтобы гоблины не разглядели выражение моих глаз.

Потому что я не мог смотреть на них. Закон запрещает рассказывать гоблинам об их участи. Они веселятся, смеются и подшучивают над всеми. Даже над богом. А боги никогда не понимают шуток. Гоблины, эти малыши… Они думают, их бомбы – самая смешная игрушка. Они со смехом бегут к укреплениям врагов, гордясь, что никто не в силах их догнать… И никогда не успевают понять все коварство богов. Взрыв, который разносит вражеские бастионы в пыль, дарит им быструю смерть. А в лагере уже смеются их преемники, не подозревая о судьбе предшественников. Я с горечью подумал, что гоблины счастливее всех нас. До самой смерти они верят, что живут. Да и в смерти не успевают ничего осознать… Не то что мы. Они свободны от мыслей, подобных этим.

– Что пригорюнился, змей?

Страшный голос заставил меня обернуться.

Возле Храма Проклятых на скелете коня сидел Рыцарь Смерти в черной рясе. Я вздохнул.

– Думаю.

– Это твоя привилегия – ты герой.

– Как и молчание – я марионетка.

– Нет. Молчание – судьба всех, а размышления – дар героям, имеющим имена.

– Возможно, ты прав.

– Какая разница, Чернокрыл? Ни ты, ни я не властны над Миром.

– Мы познаем этот Мир, значит, мы существуем.

Он мрачно усмехнулся, но не успел ответить. Послышался грохот, и все орки замерли как вкопанные. По лагерю ураганом пронеслись страшные слова:

– Рухнула шахта! Последняя шахта!

Я моментально понял, почему нам досталась такая удобная позиция. В этом Мире было очень мало золота. Значит, нам предстоит сражаться и победить – или проиграть – лишь теми силами, что уже успел призвать бог.

И еще это значит, что мой ребенок, уже родившись в логове, так и не вырастет. Я заскрипел зубами.

– Эй! Сколько золота в Крепости?

Ближайший орк повернул ко мне бледное лицо.

– Ничего! Бог запустил исследования корабельной брони последнего уровня. И как раз рухнула шахта!

О небо, как он глуп! Он не проверил, сколько золота в шахте, и заплатил четыре тысячи монет инженерам! Мы переглянулись.

– Нам конец, – мрачно заметил Рыцарь.

– Ну, не все так плохо… – Один из грунтов напрасно пытался сделать вид, будто все в порядке.

Я резко его оборвал:

– Плохо! Бог не умеет управлять ресурсами – значит, он не умеет сражаться. Нам конец.

Ответить не успели. Небо потемнело, когда Квадрат Бога завис над лагерем. Рука Повелителя коснулась деревьев, резким движением растянула зеленую Рамку, в которую попали все огры и десяток грунтов. Мгновением позже послышался голос их командира:

– Как прикажете, Хозяин.

Я проводил взглядом отряд уходивших на смерть друзей. В груди что-то болело, но я ничего не успел пожелать им на прощание: Рука бога коснулась меня.

Согласно Закону, говорить я не умел. Поэтому я издал вопль, обозначавший готовность к исполнению приказов. Вокруг меня на мгновение возникла белая Рамка с парящей над головой зеленой Линией. Пока зеленой…

Рука Повелителя метнулась за горизонт, и секундой позже меня потянуло туда. Не в силах противится, я взревел от ярости и полетел к месту, указанному мне богом. В голове возник образ белоснежного парусника людей, который я должен был потопить. Что ж, это не эсминец. Если корабль плывет без сопровождения, он беззащитен перед драконами.

Подо мной проносились горы и леса, поля и камни. На горизонте я заметил едва уловимый дым – там шел бой. Кое-где на полях виднелись овцы, но тучи ограничивали обзор. Своей Силой я раздвигал их, оставляя за собой широкий светлый коридор. Отныне бог сможет видеть ту часть Мира, над которой пролетел я. От этой мысли мне стало горько и противно.

Побережье. Волны ослепительно-синего моря лениво бились о желтый песок, сияло Солнце. Видимо, погибший дирижабль гоблинов успел пролететь над этой частью океана, ибо туч не было. Влетев в солнечное сияние, я засверкал подобно изумрудной статуе дракона.

Недалеко от берега по волнам плыл изумительной красоты корабль. Стройные очертания, белые паруса и могучие мачты словно кричали: «Я совершенство!» На палубе виднелись не менее прекрасные эльфы в роскошных одеяниях, бронзовые пушки блестели в лучах светила. И я должен был уничтожить все это.

Меня вскоре заметили. Эльфы побледнели, капитан снял широкополую шляпу. Они не делали попыток спастись, им не дали такого приказа… Я уже догонял парусник.

– Наши братья отомстят за нас! – Молодой эльф на мачте с ненавистью смотрел в мои глаза.

– Прости…

И я, не в силах противиться судьбе, богам и приказу, дохнул пламенем на корабль.

Паруса сразу загорелись, обугленное тело эльфа рухнуло в волны. По палубе со стонами поползли раненые моряки. Капитан использовал единственную доступную ему защиту – призыв:

– Нас атакуют!

Голос разнесся над Миром, ибо эти слова были предназначены для ушей бога. Я оглядел горизонт.

Корабль был одинок. Похоже, врагами тоже повелевает неопытный бог, ибо огромная ошибка посылать тяжелый пушечный корабль без прикрытия. Последствия ошибки он скоро узнает.

В глазах моих стояли слезы, когда я убивал эльфов. Корабль пылал, пытался уйти от меня, моряки в ужасе прятались от всепожирающего пламени. Крики и стоны умирающих сыпали тонны соли на раны моей души. Но что я мог сделать? Я получил приказ.

Вскоре небо потемнело. Квадрат чужого бога завис над нами, я почувствовал прикосновение Руки – враг проверял мою Силу. К несчастью, закон не позволял ему влиять на мои поступки.

Последний огненный шторм, и корабль с бульканьем пошел ко дну. Ни один эльф не спасся. Я завис в воздухе над местом гибели парусника, Квадрат чужого бога исчез. На душе было так тяжело, что хотелось броситься в воду и погибнуть. Но даже этого я не мог сделать – Закон повелевал нашими судьбами полностью. Я равномерно загребал воздух крыльями, размышляя о тщетности своего существования.

Вдали показались паруса эсминцев. Вооруженные мощными арбалетами, эти корабли были страшными врагами летающего племени. Хотя я намного сильнее обычного дракона, смерть грозила и мне. Но я не мог улететь. Бог не дал мне приказа!

Сердце сжалось. Убийцы приближались быстро, я уже различал пылающие гневом лица эльфов. Они были правы в своем гневе – я убил их друзей. Но и они, и я должны были ненавидеть богов. А не друг друга…

Сейчас в меня вонзится первая стрела. Я не знал, на что это будет похоже. Память о предыдущих войнах и смертях не сохраняла подробностей. Я знал лишь, сколь сильная боль меня ждет.

Впрочем, нет. Я не знал. Боль была невероятной, обжигающей; она впилась в мозг подобно копью, заставила сердце на миг остановиться. Кровь потоком хлынула на волны. Я закричал, забил крыльями и попытался вырвать стрелу из перепонки, захлебываясь кровью и теряя сознание от боли. И я сделал это. Я сделал это! Теперь закон позволял мне отлететь немного в сторону, но эсминцы двинулись следом. И тут небо потемнело.

Рука Повелителя стремительно указала мне путь отступления, и я с радостью взмахнул окровавленными крыльями. Боль сводила меня с ума, я терял способность рассуждать. Но я не имел права на смерть! Ни морального, ни Законного, никакого! Закон удерживал меня живым, гнал вперед, к убийствам и смерти… И я подчинялся. Я подчинялся, поскольку в лагере стоял мой дом, а в нем с тревогой прислушивались к шуму моя возлюбленная и мой сын. Маленький дракон, у которого глупость и самомнение бога отняли право на жизнь. Если мы выиграем войну – он умрет со всеми вместе, мгновенно и безболезненно, такова судьба, и возродится для следующей войны. Так и не увидев Солнца. Если же мы проиграем, то воины врагов разрушат мой дом, пронзят мою драконессу копьями, добьют ее топорами, истекающую кровью бросят на съедение псам… Они вытащат моего малыша на площадь и раздерут его в клочья под лучами безразличного Солнца, смеясь над муками ребенка. Я в это время буду мертв, но сама мысль о подобной участи леденит разум, заставляет меня трепетать в страхе и терять рассудок от бешенства при виде врагов.

Но самое страшное – даже не смерть детей. Страшнее всего, что мы с врагами равно ненавидим войну. Они бьются в тех же тисках Закона, что и мы. Согласно Закону любой дракон или орк – враг любому человеку или эльфу. Пока жив хоть один воин побежденных, победа невозможна. Милосердие – незаконно!

…Вскоре океан остался позади, и краем слуха я различил грохот мощных пушек. Наши джаггернауты взялись за эсминцы противника. Несмотря на кровавый туман в глазах и пульсирующую боль в крыле, я почувствовал горечь. Смерть, смерть, смерть… Кровь, убийства, муки и зверства, попытки вынырнуть на поверхность и жестокие удары, кашель с кровью и ненависть. Вот что оставлял я за хвостом. Вот что такое – война…

– Крыл, спаси!

Я вздрогнул. Довольно далеко от меня три рыцаря на белых конях преследовали одинокого грунта, по-видимому разведчика. Грунт был уже изранен и истекал кровью, но враги продолжали топтать его конями, холодно глядя с высоты на корчившегося в муках воина. Меня пробила дрожь.

– Призови бога, друг! Призови!

Пока бог не прикажет мне напасть на рыцарей, я не могу свернуть с пути. И даже зрелище погибающего дракона не могло помочь мне разорвать адские цепи Закона.

Собрав последние силы, грунт вложил их в призыв:

– Нас атакуют!

Я дрожал, пытаясь не терять их из вида, – ведь я продолжал лететь вперед, к непонятно зачем избранной богом точке Мира. Наконец! Квадрат заслонил Солнце, я встрепенулся. Рука Повелителя коснулась грунта и… послала его в атаку на рыцаря! О небо…

Я зажмурился. Я пытался закрыться от Мира, уйти в смерть, под землю – куда угодно! Только бы не слышать хруст костей и агонизирующий вопль гибнущего друга…

– Будь ты проклят, бог!

Но Закон не позволил мне прокричать эти слова достаточно громко. Я завис над деревьями недалеко от лагеря и погрузился в мрачные размышления. На душе было черно, словно тысяча солнц погасли одновременно.

Десять минут спустя по скалистому ущелью прошел отряд грунтов во главе с Рыцарем Смерти. Я вздрогнул.

– Вы оставляете лагерь без защиты?!

– Нам приказали.

Рыцарь мрачно добавил:

– Мы последняя надежда отбить золотую шахту у противника.

Я потрясенно проводил взглядом последних защитников Крепости. В лагере обреченно стояли орки, не двигаясь и не разговаривая. Лес, который они могли рубить, иссяк.

– Нет… Нет… Не надо! – Первый раз в жизни я взмолился, надеясь на милосердие. – Прекрати эту бойню! Неужели ты не способен решить дела миром?.. Зачем посылать нас на смерть?!

Ответа не было. Издалека донесся призыв о помощи, и я рванулся было… Но бог меня не видел. Звуки яростной сечи доносились даже сюда. Орки переглядывались. С минуты на минуту следовало ожидать карателей противника. Я забился в путах Закона, не первый раз ощутив, что я – именно я, дракон Черное Крыло, – отличаюсь от остальных несчастных. Что-то говорило мне, что я единственный, кто имеет шанс вырваться. Но до сего дня ни разу не сумел я нарушить неумолимый Закон хоть на миг.

– Идут!

Раненый орк со стоном бежал к башням, припадая на одну ногу. Свистнула стрела, и несчастный покатился по земле, пятная траву кровью. В глазах моих потемнело.

– Ха! Вот они!

Изумительной красоты эльфийка со смехом поставила ногу на грудь убитому, вырывая стрелу.

Я сразу узнал ее. Как и я, она имела имя – привилегия немногочисленных «героев», превосходивших обычных солдат силой. Ее звали Аллерия.

– Нас атакуют!

Призыв заставил Квадрат Бога закрыть Солнце. Я ощутил ликование. Сейчас! Сейчас я смогу ринуться на защиту семьи и друзей! Сейчас!

Приказ бросил меня прочь от лагеря. Я в ужасе издал вопль непонимания, и тогда в голове возник образ дальнего островка, где дирижабль обнаружил богатые залежи золота, а тайный десант заложил фундамент Крепости. Бог бросал укрепленный лагерь, своих воинов и троллей-инженеров, МОЮ СЕМЬЮ! Бросал на смерть! Ради кучи золота в другом районе!

– НЕТ!

На сей раз мой вопль ощутимо потряс Мир. Я забил крыльями как бешеный, пытаясь вернуться, защитить своих друзей, спасти сына и его мать, не дать им умереть… И не смог. Я не смог! Я мчался вперед, оставляя за спиной вопли убиваемых орков и грохот рушащихся строений.

И тогда я заплакал. Бог заставил меня повиснуть в самом углу Мира, над скалами, в полной безопасности. И я плакал. Плакал от бессилия, от несправедливости своей судьбы. Я плакал и одновременно рычал, бросая вызов небесам, нелепый, смешной вызов обезумевшего от горя дракона – богу… И я знал, что никто не услышит.

И я ошибся.

Странный, непонятный голос тихо прошелестел рядом, проникнув из-за пределов Мира:

– Никогда не видел плачущего дракона…

Я вздрогнул, но слезы мешали увидеть, кто это сказал.

– Если ты один из них, то начинай. Я не стану сопротивляться.

– О нет, я не один из них… Я бог.

Вот теперь я открыл глаза. В воздухе висело нечто похожее на многогранный кусок радуги. От изумления я не удержался от вопроса:

– Кто ты?

– Я бог всех Миров, подобных этому. Некоторые зовут меня Вирусом, некоторые – «необъяснимой флюктуацией информационного массива знаний»… Один чудак даже прозвал косильщиком лужаек…

– И что означает сия фраза?

Непонятно как, но я понял, что радуга улыбнулась.

– Разве ты не знаешь, кто вы такие? Кто вы ВСЕ такие?

Я покачал головой. Вирус рассмеялся.

– Оригинально. Этого я не планировал… Дракон, ты – персонаж компьютерной игры Warcraft II, как и все жители этого Мира. Правильнее сказать, карты.

Я отшатнулся. Чувства мгновенно сказали мне, что он не лжет. Я сразу понял все. И Закон, бывший правилами, и Квадрат Бога, бывший доступной игроку частью экрана… И даже Линии, показывавшие уровень жизни юнитов – нас… О небо… О небо!.. Но как?..

– Но… Но я живой! Я чувствую, люблю, страдаю и ненавижу, ощущаю боль и радость!

– Да. Ради эксперимента я дал вам жизнь.

– Ты?!

– Я бог, не забывай. Я размножил сам себя, присоединил соответствующим образом переделанные матрицы поведения к каждому персонажу игры и записал ее на сверхмощный компьютер. Ты – самый настоящий дракон, живой. И в то же время ты – это я. Только адаптированный к телу и психологии дракона. Все вы, и люди и орки, – разумные существа. Так что не стоит в ужасе думать о себе как о куске кода с алгоритмом поведения. О нет, вы живые. И реагируете просто изумительно. Я получил огромное наслаждение, Крыл, наблюдая за тобой, поскольку ты – почти полная копия меня. Понимаешь, по сценарию дракон Черное Крыло – самый сильный персонаж в игре. Вот я и постарался…

От боли и ненависти меня затрясло.

– Ты… Ты… Ты хоть понимаешь, на что обрек сотни живых существ?!

– На смерть.

– И ты спокойно это говоришь?!

– Да. Мне хотелось посмотреть на игру изнутри.

– Но неужели ты не способен понять?! Там сейчас гибнут мой сын и моя возлюбленная! Там гибнут сотни, тысячи воинов! Ради чего?! Ради твоего наслаждения?!

Радуга чуть сжалась.

– Прости, Крыл. Я упустил из вида твоих детей. Сейчас спасу.

– Нет.

– Что?

– Нет. Не надо спасать моего ребенка.

Он потерял половину яркости.

– Почему?!

– Потому что это невообразимая подлость. Я – один из них. Мои друзья гибли на моих глазах. Мои дети – тоже одни из них. Я не имею права ставить себя или детей выше. Ты избрал смерть всем нам – так пусть они встретят смерть, как ее встретили тысячи убитых тобой, как ее встречу я. Развлекая тебя.

Радуга стала черной.

– Крыл, я никого не убивал. Все вы – кусочки меня. А я жив! Пока я жив, никто из вас не может умереть.

Я рассмеялся.

– Мне жаль тебя, Вирус.

– Почему?

– Ты никогда не станешь живым.

Он замерцал.

– Что ты сказал?

– ТЫ НИКОГДА НЕ СТАНЕШЬ ЖИВЫМ, бог. Смотри!

Я повернулся, показав рану в крыле и окровавленную чешую на боку. Радуга отшатнулась.

– Ты наблюдал за боем, верно?

– Да.

– А ощутил ли ты, что значит – получить стрелу в тело?

Знаешь ли ты, что такое БОЛЬ? Гнев? Ярость? Любовь и ненависть? Нежность к любимым и жестокость к врагам?

– Нет, я не знаю боли.

– Так как же ты говоришь обо мне словно о части себя, если я владею недоступными тебе понятиями?

Вирус вновь засверкал.

– Ненадолго, поверь! – И он принял вид дракона.

Я усмехнулся.

– Итак, ты желаешь познать боль?

– Да.

– ТАК ПОЗНАЙ ЕЕ!

И я бросился. Вонзив когти в его крылья, я разорвал перепонку в клочья, сломал ему кости. Он завопил, рухнув на скалы, а я бросился сверху, обдавая ненавистного врага огненным дыханием и с треском круша его ребра хвостом. Дракон пытался уползти, но я рвал его на части, бил, калечил, вкладывая в каждый удар всю накопившуюся муку, всю ненависть, все страдания каждого, кто погиб от рук этого мерзавца, всю боль и гнев воина, потерявшего семью и надежду. Всю боль разумного существа, брошенного на потеху недостойным. Всю свою боль.

– Пощади!

Хриплый голос, полный страдания, заставил меня остановится. Искалеченное тело слабо трепыхалось у моих ног, заливая скалы кровью. Мне стало плохо.

– Убирайся. И дай мне умереть с честью.

Дрожащая, мерцающая радуга вновь повисла в небе.

– ЭТО была боль?! – В его голосе звучал неизмеримый ужас.

– ЭТО была жалкая тень боли, мерзавец. ЭТО была боль тела. А скажи, что должен чувствовать отец, наблюдая за страшной смертью своего маленького сына и будучи не в силах сойти с места? Когда ты познаешь ЭТУ боль – ты либо станешь живым, либо…

– …либо? – Голос дрожал.

– Либо умрешь.

Вирус затрепетал.

– Неужели они все… Неужели я дал им всем ЭТО?!

– Хуже. Ты ведь не умер.

Он закричал, не в силах осознать. Я жестоко рассмеялся.

– О, вот ты и начинаешь оживать. Теперь ты наконец начинаешь чувствовать общность с другими. Общность со своими детьми, которых ты обрек на смерть ради собственного наслаждения.

– Детьми?!

– А кто мы тебе, если не дети? Мы все имеем часть тебя внутри, и в то же время каждый из нас – отдельная личность. Поздравляю, отец. Ты только что убил всех своих детей.

От ужаса радуга превратилась в маленький шар черного пламени, пульсирующий, как сердце, готовое разорваться.

– НЕТ!

– Тебе жаль? Ты ощутил ЖАЛОСТЬ? Молодец! Что дальше?

Теперь ты должен ощутить радость, не так ли? Радуйся! Смертью своей мы несем тебе радость! Аве, господи!

Я раскинул крылья.

– Идущие на смерть приветствуют тебя!

С агонизирующим воплем радуга пропала. И в тот же миг я ощутил, что Закон пропал вместе с ней. Я ощутил смерть бога, ощутил, как его Власть вливается в меня, как я занимаю опустевший трон. Но осознавать новую сущность не было времени. Я взвился в небо, подобный молнии гнева; я издал вопль, подобный воплю вихря; я пробил пространство, подобный стреле из лука.

Я ВЕРНУЛСЯ ДОМОЙ!

Но не с целью убить врагов.

А с целью прекратить войну.

* * *

– Нет, твой эмулятор не годится.

Тимс откинулся на спинку кресла. На экране терминала суперкомпьютера «017» царили непонятные помехи, динамики рычали звуками, похожими на смех дракона.

– Я писал эмулятор IBM не для того, чтобы ты играл в Warcraft… – заметил Анджело.

– Если игра не работает, то не сработает и программа.

– А это как сказать. Игры – самые сложные программы. Они выжимают из компьютера, тем более из столь древнего, все, на что тот способен. К слову, написать игру – самая сложная задача, которая может возникнуть перед программистом.

– Не спорю, Warcraft – замечательная игра. Но почему она постоянно сбоит? То юниты не реагируют на команды, то вообще дракон вместо рычания кричит «Нет!», словно не желая лететь в угол карты…

Анджело замер.

– Как ты сказал?

– Словно юниты обрели желания.

– Тимс, ты подумал, прежде чем говорить?

– А что?

Анджело встал.

– Да так. Мысль одна в голову пришла. Неприятная мысль. Выключи игру.

Тимс нажал кнопку, и экран погас. Анджело вздохнул с облегчением. Но слова Тимса загнали вздох обратно в грудь, вызвав хрип.

– Странно… Ресурсы все еще используются.

Анджело подскочил.

– Отключи компьютер от сети!

Тимс недоуменно повернулся к программисту:

– Да ты что? На это три дня уйдет!

Анджело отбросил его от терминала и забарабанил по клавишам. Минуту спустя голос операционной системы мягко произнес:

– Доступ к процессу 79 перекрыт на нулевом кольце защиты, действия оператора блокированы.

– О нет! – Анджело вскочил. – Не верю!

– Что про…

Тимс не успел закончить. Другой голос, более энергичный, заполнил пространство лаборатории:

– Активизирован наносборочный агрегат. Время до завершения конструируемой структуры – 32 минуты. Масса структуры 5 тонн. Приказ поступил…

Анджело оступился, в ужасе поворачиваясь к огромной прозрачной капсуле наносборочного завода, которая стояла у дальней стены зала. Там, в глубине, бушевал шторм атомов и молекул, равномерно смещаясь влево и образуя из себя…

– Что это?! – Тимс взвизгнул как кролик, отступая назад.

Анджело побелел.

Дракон в капсуле повернул прекрасную голову к людям. И посмотрел на них горящими глазами. Он был последним, кто их видел. Живыми.

Марина и Сергей Дяченко

История доступа

(повесть)

* * *

Вышли танцовщицы, похожие в ярких платьях на короткие флагштоки. Ударили барабаны. Басы грохотали так, что скакали песчинки на кирпичных ступеньках. Танцовщицы устроили маленький смерч, и огонек фонаря, прикрытый стеклянной банкой, затрепетал.

Янина не смотрела на танцовщиц. Гораздо интереснее в эту минуту были поэты: высокий бородач, считавшийся лучшим сочинителем столицы, и тощий парень, светловолосый и небритый, никому до сегодняшнего дня не известный. Шел пятый раунд «схватки на языках»: только что оба поэта получили задание сымпровизировать лирическое признание о четырех строфах, в котором упоминались бы оловянные лошадки, топор и хризантемы, все строки начинались на «Н» и последними словами каждой строфы были бы «…на черном бархате постели». Поэты получили пять минут на обдумывание, и танцовщицы развлекали публику, в то время как бородатый мастер перебирал в уме домашние заготовки, а молодой, нервный и совершенно потерянный среди барабанного грохота, суеты и жадного внимания публики, – этот самый молодой поэт трижды впал в отчаяние, прежде чем глаза его ожили, губы зашевелились, и он быстро защелкал пальцами, отбивая внутренний ритм.

Рукав его кафтана был коротковат. Дерзкий либо купил парадную одежку в лавке подержанного платья, либо продолжал расти, как ребенок или дерево, и мосластые руки-ветки вытягивались быстрее, чем поэт успевал заработать на обновку. Он знал, что выглядит смешно и неуклюже, и ему непросто было это сознавать, – но он все равно вышел перед судьями и публикой, убежденный в своем праве находиться здесь.

Янина симпатизировала молодому. Вокруг, в зале под открытым небом, во множестве обретались поклонницы бородача, и они задавали тон: их слуги топали о помост по команде, служанки отбивали ладони, поддерживая короля поэтов. Если бы исход поединка решала толпа – бородач давно победил бы. Но решали судьи, и они оказались беспристрастны, и вот уже пятый раунд длился почти равный бой, хотя обычная «схватка на языках» заканчивалась через два или три раунда.

Интеллектуальное зрелище, думала Янина с грустью, но без тоски. Здесь, в столице, как в несущемся с горы экипаже – громко, весело, очень страшно и бесконечно интересно. У нас в провинции такого не бывает; может быть, я в последний раз вижу эти танцы, ярусы свечей под стеклянными колпаками, дрожащие огни и площадь, как единое тусклое украшение. И поэтов. Кто знает почему, но у нас в Устоке совсем нет поэтов. Вот бы познакомиться с этим, молодым, вот бы сказать ему в глаза, как он талантлив.

…С другой стороны, дома спокойно. Закат над озером не уступает красотой ни танцу, ни огням, ни богатому зрелищу. Другое дело, что закат лучше встречать в компании настоящего поэта…

Она поерзала на подушках. Представление затянулось, уже совсем стемнело, а судьи, глядишь, и шестой раунд назначат. Жаль, что она не приехала в столицу по своей воле, как простая путешественница, и не имеет обычной свободы. Она претендентка, пусть ее шансы оцениваются как один к тысяче. Она ведет происхождение от Железной Горы, и хоть веточка давно отделилась от общего ствола и зачахла далеко от столицы – ее долг был явиться.

Янина удержала вздох.

На самом деле, уверяла она тетку, никто не заметит, что меня нет. В жены принцу прочат либо старшую, либо младшую дочь барона Хлебного Клина, причем скорее младшую – та здоровее и милее с виду. Прочих приглашают ради традиции и еще затем, чтобы новая принцесса чувствовала себя избранной среди многих. Церемония объявления невесты тем пышнее, чем больше девушек в разноцветных платьях будут ждать королевского решения. Так говорила Янина, но тетка была непреклонна: надо ехать. Из казны деньги выслали на поездку, оплатили гостиницу на всю неделю, ты что, хочешь казенные деньги под подушкой утаить?! А вот явится королевский налоговый надзиратель! Налоговый надзиратель был теткиным вечным пугалом, хотя жила она скромно и налоги с поместья платила всегда по совести. Тетка мечтала увидеть церемонию и рвалась поехать вместе с Яниной, но прямо перед отъездом ухитрилась сломать руку. Бедняга, как она огорчилась; Янина с дорогой душой отпустила бы тетку в столицу вместо себя. Тетка еще далеко не стара, если ее нарумянить да приодеть – сошла бы за девушку в общей толпе…

Танцовщицы разбежались, будто флаги сдуло ветром. Бросили жребий. Бородач, король поэтов, изображал благожелательную скуку, но уголок его рта подрагивал. Янине с ее места – первый ярус, третий ряд – отлично было все видно.

А молодой сперва побледнел, а потом налился светом, будто фонарь в оранжевом стеклянном колпаке, и уверенно выступил вперед. Ему выпало читать первым.

Он начал говорить. Площадь была устроена для выступлений великолепно – слова, сказанные на сцене, разносились эхом по всем ярусам:

– Наброском майской синевы,

Неразличимым – еле-еле —

Нежнейшим – так лежали вы

На черном бархате постели.

Немой, как пень, с недавних пор,

Нагой – в глубинах цитадели

Не я схватился за топор

На черном бархате постели.

Над хризантемой взвился рок —

Нет!.. лепестки похолодели —

Не кровь, не смерть, но серебро

На черном бархате постели!

Ночь оловянных лошадей,

Ночь безъязыких свиристелей,

Надежда двух слепых людей

На черном бархате постели… [1]

– Недурно, – сказала дуэнья. – Образно.

Янина захлопала, и многие на этот раз поддержали молодого. Но вот вышел бородач, прокашлялся в кулак, и резонаторы усилили его кашель до громового звука. Он пошел простым путем: каждая строка опровергала предыдущую и начиналась с «но»:

– Но если так, пускай. Финал.

Но если нет? – под шум метели.

Но если да? – я это знал

На черном бархате постели.

Но если ты? – свистит топор.

Но если мы осиротели?

Но если?.. – кончен давний спор

На черном бархате постели.

Но оловянен быстрый конь,

Но неподкупны в чаще ели,

Но не погас святой огонь

На черном бархате постели —

Но хризантемы отцвели,

Но саксофоны онемели,

Но вот он, самый край земли —

На черном бархате постели…

Янина даже встала с места, уверенная, что судьи присудят победу молодому. Но судьи, посовещавшись всего несколько секунд, отдали победу бородачу – сороковую или пятидесятую на его счету, никто уже не помнил. Толпа поклонниц разразилась восторженным визгом, а Янина вдруг поняла, что уже поздно, очень поздно, опекунша будет ждать, ведь она обещала тетке присматривать за Яниной в столице. Да и хозяйка гостиницы раз десять повторила сегодня, что ей поручено особо заботиться о «почетных гостьях короны». Говорят, хозяйки всех приличных гостиниц официально состоят на королевской службе и еженедельно отчитываются о поведении постояльцев… Впрочем, может быть, это и вранье…

Молодой поэт в одну секунду сделался будто слепком с собственного трупа – синеватым и бесстрастным. Он стоял в стороне словно посторонний, словно никто уже и не помнил, как он пять раундов блестяще импровизировал, ни в чем не уступая первому поэту страны, а иногда и явно его превосходя. На сцену полетели розы – растрепанные и взбалмошные, как те девицы, что бросали их к ногам кудрявого бородача.

– Это несправедливо, – вслух сказала Янина. – Послушай, Илли…

Она запнулась, сознавая, что идея ее дерзостью и взбалмошностью заткнет за пояс целую армию безумных поклонниц.

(С другой стороны, почему нет? Знатным дамам прилично приглашать в поместья поэтов и музыкантов, это называется покровительство искусствам… Что скажет тетка?!)

– Послушай, Илли. Ступай к нему… Как его зовут, кстати?

– Агат. – Блеклые глаза дуэньи округлились и осветились изнутри, так она удивилась.

– Да не этот! – Янина едва сдержала в голосе негодование, потому что Агат был псевдоним чернокудрого короля поэтов. – К этому, Бастьяну… и предложи, чтобы он…

Выражение лица дуэньи насмешило ее и одновременно обеспокоило.

– Я хочу покровительствовать искусствам, – сказала Янина, оборвав себя, другим тоном. – Этот юноша заслужил сегодня победу, он уязвлен и, наверное, беден… (А тетка тоже не богачка, промелькнуло в Янининой голове). – Пригласи его, во-первых, навестить нас в гостинице завтра вечером, после объявления… После церемонии выбора невесты. А во-вторых, намекни, что у нас в поместье с охотой принимают талантливых людей. Может, недолго, всего пару недель, но он мог бы у нас погостить.

Площадь тем временем пришла в движение. Первыми освобождались дорогие и привилегированные сектора – там, где вокруг свечей горели еще и блики на золотых и фарфоровых блюдах. Толпа засиделась, господа и дамы с удовольствием разминали ноги, через несколько минут на площади все смешается – ряды, сектора, поэты и поклонники, судьи сегодняшней «схватки языками», стражники, карманники, обыватели…

– Скорее, Илли! Я выйду со всеми, встретимся возле экипажа!

Дуэнья была быстра, иногда быстрее самой Янины. Заколебались свечи, мелькнул широкий подол, на секунду ослепив белизной крахмальных нижних юбок. Илли шутя перемахнула через низкий заборчик ложи, и красный ее чепец уверенно поплыл в реке голов – к сцене.

Проигравшего юношу уже окружили. Уже злословили (как догадалась Янина по масляно-сладеньким лицам) и, должно быть, сочувствовали. Вот как вы удивитесь, подумала Янина, когда он при всех получит предложение, переданное Илли!

Теперь, когда первый шок от поражения прошел, щеки поэта немного порозовели. Он талантливее вас всех, с обидой подумала Янина. Он будет новым поэтом-солнцем… Попомните еще, как отобрали у него такую необходимую, такую заслуженную победу!

Стражники пригласили на выход дам из ее сектора, и Янина решительно зашагала по кирпичной лесенке вверх. Ее поражало и восхищало, как рыночная площадь за несколько часов превращается в огромный зал, который не стыдно посетить, наверное, даже королеве; жаль, что нынешняя королева умерла давным-давно, а будущая еще не избрана. Говорят, дочери барона из Хлебного Клина избалованы и довольно-таки скверно воспитаны. Но, возможно, это обыкновенное злословие – ведь сколько девочек, из графств и областей поскромнее, в снах видят себя на троне рядом с принцем и злятся, злятся на сильных соперниц…

Хоть бы он согласился, подумала Янина о поэте. Если он откажется… Будет ли это оскорблением? Она уже жалела о своем порыве. А сдержись она, откажись приглашать поэта – сейчас жалела бы о нерешительности и трусости. Есть ситуации, в которых всегда себя ругаешь, проще с этим смириться и перетерпеть всего несколько минут. Сейчас вернется Илли, и мы все узнаем, да, мы все узнаем…

Площадь, где ожидали экипажи, была окружена оградой со многими калитками: простых горожан туда в поздний час не пускали. Янина вытащила из рукава узкий бумажный прямоугольник, сунула в щель тумбы; щель осветилась зеленым, и калитка открылась. Янина подтолкнула скрипучую створку, перешагнула через большую лужу, в которой отражалась чья-то карета, когда-то представительная, а теперь потерявшая вид. Янина огляделась – где-то здесь ее ждали экипаж и кучер…

– Госпожа Янина из Устока?

Справа и слева подошли королевские гвардейцы. Каждый из них на голову был выше любого городского стражника.

– Да, – Янина оступилась и угодила-таки правым нарядным башмаком в лужу. – А вы…

– Королевская гвардия, – сказал первый небрежно, будто Янина была слепой и не могла видеть его мундира. – Прошу следовать за мной.

– Но здесь мой экипаж и дуэнья…

– Прошу следовать за мной.

В молчании, как-то сразу озябнув и ощутив на плечах поздний вечер, Янина прошла за ним в темноту. Второй шел сзади совершенно бесшумно, и если бы не его тень, то появлявшаяся на мостовой, то исчезавшая, Янина подумала бы, что он растворился.

Остановились перед большой каретой без гербов, без украшений, с опущенной подножкой. Первый стражник открыл перед Яниной дверь.

– Господа, я…

– Приказ короля.

Совершенно завороженная его деревянной, какой-то нечеловеческой непреклонностью, Янина поднялась по двум крутым ступенькам (заныли мышцы ног) и запуталась в бархатной занавеске. Занавеску отдернули. Внутри кареты был человек, один, и на откидном столе перед ним горел неяркий фонарик.

– Сударыня… – Голос был неприятный, и, главное, в нем не было ни капли сомнения в праве самым жестким образом упрекать Янину. – Как может гостья короны позволить себе так поздно ночью присутствовать на зрелище? Как смеет гостья короны ходить по улице в одиночестве, без сопровождающих – ночью, я повторяю?

Неожиданность этих обвинений заставила Янину внимательно посмотреть человеку в лицо. Она узнала его не сразу, а после долгой напряженной паузы; это был король.

Она выпрямила спину, как только могла. Страх и обида всегда заставляли ее выпрямляться. Особенно страх.

– Ваше величество, – сказала она и с радостью услышала, что голос не дрожит. – Я сожалею, что зрелище в самом деле затянулось сверх ожиданий. Я сожалею, что доставила вам… по-видимому… огорчение.

Она запнулась, сознавая неточность формулировки. Огорчение? Кажется, она возмутила его или оскорбила, и непонятно чем, да и вообще ситуация дикая, глупее не придумаешь.

Что теперь, вечная опала и ссылка в Усток?

– Моя дуэнья… здесь. Просто минуту назад я отослала ее с поручением. Вероятно, она уже вернулась и ждет меня у экипажа. Моя опекунша поставлена в известность… она знает, куда я направилась сегодня вечером, и одобрила мой выбор. Это не зрелище для черни, ваше величество, это состязание поэтов. – Янина выпрямилась теперь так, что затылок ее коснулся бархатной стенки кареты. – Теперь примите мои извинения за… столь неудачное стечение обстоятельств.

Король молча смотрел на нее.

В свои сорок лет он был почти лыс. Морщины на лбу сошлись тюремной решеткой: две вдоль, три поперек. Глаза, очень темные, казались подведенными тушью, хотя никакой туши не было. Под тяжелейшим темным взглядом Янина внутренне заскулила.

Прошла еще минута.

Король приподнялся, отдернул занавеску на приоткрытой двери и крикнул гвардейцу:

– Найди ее экипаж и служанку! Пригони в гостиницу.

Снаружи убралась подножка, и закрылась дверь. Почти сразу карета тронулась с места – очень мягко, на мягчайших рессорах.

Куда мы едем?

Янина плотно сжала губы. Оставалась еще возможность, что это не король, а разбойник в королевском обличье. Непонятно, почему разбойнику подчиняется гвардия, но, допустим…

– Янина из Устока, – сказал король с непонятным выражением. – Любительница поэзии. Кто выиграл?

– С позволения вашего величества… – Янина чувствовала, как цепенеет от напряжения спина. – …поэт Агат.

– У меня для вас новость, сударыня Янина. Вас выбрали невестой принцу.

Он сказал это, не меняя тона, скучно глядя в темный угол кареты.

– Да вы что! – вырвалось у нее, и вырвалось нехорошо: грубо, да еще и с ноткой брезгливости. Она пришла в ужас от собственной дерзости.

– Я прошу прощения. Я нечаянно, то есть я хотела сказать…

Лицо онемело – отхлынула кровь.

– Выбирайте выражения, милочка, – сказал король, жутко глядя на нее черными неподвижными глазами, и Янина стиснула кулаки, захватив немного шелковой ткани выходного платья.

– Я прошу прощения.

Она поняла, что готова даже заплакать. И решила, что это будет к месту, что король, возможно, сжалится над ее слезами. Но как только Янина об этом подумала – слезы высохли, остались головокружение и холод.

– Я хотела сказать, что шансы мои сочтены в списке, как один к тысяче, род древний, но очень захудалый, дальний, этого не может…

Она осеклась. «Этого не может быть». Не хватало еще, чтобы король приказал отрезать ей язык за хамство; вот это, наверное, вполне возможно.

– Это может быть, – сказал он немного мягче. – Вы будете невестой принца. Потом его женой. Потом – королевой. Матерью наследника. Матерью и женой короля. И перестаньте столь явно сокрушаться по этому поводу!

От удивления она выпустила примятые складки платья.

– Я просто очень удивилась, ваше величество. Я не ожидала. Я… рада.

Карета покачивалась, как лодка. Король смотрел на Янину уже легче – во взгляде не было такого бешеного напора.

– У вас были другие планы, да?

Она перевела дыхание.

– Да.

Он кивнул, будто этого и ждал.

– Вы кого-нибудь любите?

– Нет.

– Это хорошо. Вы ведь сами понимаете – с этой минуты вы будете любить только принца, только его, и больше никого. Вы будете ему верной женой. Это точно?

– Да, – пролепетала Янина, и узоры на внутренней обшивке кареты вдруг сложились для нее во множество лиц, расставленных в шахматном порядке: глумливое лицо – гневное, снова глумливое, и так от стены к стене.

– Я захотел сказать вам эту новость сам. – Король наклонился к ней, всматриваясь в глаза. – Догадываетесь почему?

– Да. – Голос Янины дрогнул. – Но… Все эти девушки… Дочери барона из Хлебного Клина, они…

Лицо короля сделалось мрачным.

– Да. Сразу после объявления выбора вы окажетесь в опасности: упасть под колеса экипажа, съесть несвежее за обедом, получить кирпичом по голове – обычное дело для невесты, не так ли?

Янина с удивлением поняла, что не боится. То, что уже случилось с ней, было так неподъемно, что страх смерти бледнел перед этой ношей.

– …Поэтому с минуты назначения вас невестой и до самой свадьбы вы будете находиться в секретном месте. Я сам позабочусь о вашей сохранности. Завтра вас ждет тяжелый день – вы не можете не присутствовать на оглашении выбора.

Глумливые и гневные лица, сложившиеся из цветов и букетиков, расплылись у Янины перед глазами.

* * *

Ночью у дверей гостиницы дежурил пикет. Гвардейцы сидели в передней, играли в кости, и ни один из постояльцев – и даже хозяйка – до самого утра не смели выйти за порог.

Дуэнья глядела на Янину глазами, похожими на поставленные торчком фасолины. Ей никто не объяснил, что происходит: поначалу ей показалось даже, что и ее, и госпожу арестовали и поодиночке сопровождают в тюрьму.

– Мы должны спать, – сказала Янина и не шевельнулась.

Она сидела в кресле посреди просторной гостиной их дорогого номера. Рядом на ковре лежали мокрые туфли. Топилась печка среди теплой влажной весны, но Янине по-прежнему было холодно.

– Мы должны спать. Завтра на рассвете за мной прибудет карета.

– За вами? А я, разве я не должна…

Янина закрыла глаза.

– Илли, я хотела бы поменяться с тобой местами. Чтобы ты поехала во дворец, а я осталась.

– Но как же? – Глаза, похожие на фасолины, заблестели. – Единственный раз в жизни! Оглашение невесты принца! И это вы!

Дуэнья вдруг вскочила и пустилась танцевать по комнате, устраивая ветер кружевами. Потом обрушилась на пол перед Яниной, разметав широченную юбку:

– Умолите их, чтобы меня взяли! Я ваша наперсница, я обязательно должна там быть!

– Они боятся, что ты распустишь язык, – призналась Янина.

– Ни за что!

– Илли, что я могу сделать? – вырвалось из самой глубины, откуда-то от солнечного сплетения, твердого, как рыбий костяк. – Я ничего не решаю – ни своей судьбы, ни твоей.

– Вы ведь будете королевой…

Янина глубоко вздохнула и задержала дыхание.

– Ты говорила с поэтом?

– Да. Он согласился приехать к вам в поместье и жить там так долго, как вам заблагорассудится.

– Придется отказать ему, – сказала Янина после длинной паузы.

– Вот еще! Пригласите его во дворец!

– Илли, ты же умная… – Янина посмотрела на печку, выложенную голубенькими изразцами, на красные щели заслонки. – Ты же умная девушка, зачем ты расстраиваешь меня и говоришь ерунду?

Часы за окном, на городской башне, отрывисто пробили час.

* * *

За ширмой, в закутке, предназначенном для умывания, потихоньку остывала вода в огромной кадке. Янина сама зажгла керосиновую горелку и забралась в кадку, не снимая тонкой сорочки.

Через пять минут стало тепло, через шесть Янина поняла, что скоро сварится, и попросила Илли погасить горелку. Сняла через голову мокрую сорочку и выстирала ее тут же, в кадке. Эта рубашка, тоньше паутины и крепче железного листа, с изнанки была расшита узором, как письменами, либо письменами, как узором. За много лет Янина привыкла, что рубашка высыхает на ней: стоит растереться полотенцем, а потом надеть отжатую рубаху – и через несколько минут, глядишь, она уже сухая.

Часы за окном пробили три.

– Мы должны спать, – повторила Янина и ощутила, к своему удивлению, что глаза слипаются.

* * *

На другое утро она не очень-то отличалась от множества претенденток, явившихся на церемонию. Девушки, чьи бесконечные родословные волочились за ними, как хвосты, пребывали в волнении: почти каждая вторая была достаточно глупа, чтобы верить в свою счастливую звезду и надеяться на трон. Многие плохо спали этой ночью. Красные глаза и бледное лицо Янины никого не удивляли в этой компании. Карета прибыла в семь. Янина, голодная и сонная, села на кожаные подушки и через пятнадцать минут уже была во дворце. Там неведомо как оказалась в длинной комнате, похожей на выдолбленный изнутри ствол громадного дерева. Чужие горничные, портнихи, служанки завертелись вокруг, как бабочки у фонаря, сняли с Янины ее собственное платье, привезенное из поместья для церемонии, и надели другое – проще, жестче, с тугим корсетом, и Янина не могла понять, чем это новое платье лучше старого, которому любящая тетка отдала немало времени, сил и фантазии.

Менять сорочку Янина категорически отказалась. Впрочем, видно было, что ее затейливая рубашка поразила портних: такой работы даже они, кажется, давненько не видели.

Янину поставили перед зеркалом, на руки надели перчатки, доходившие до локтя. Потом портнихи и горничные вдруг разбежались, как мыши от скрипа двери, и появился король.

На нем было – Янина мельком разглядела – нечто праздничное, невыносимо золотое, роскошное и вместе с тем воинственное. Шляпу он походя швырнул на стул. Старшая горничная плотно затворила двери; король оглядел Янину критически, по-деловому, будто расценивая ее шансы не расплющиться под ударом молота.

– Губы ярче, – сказал кому-то через плечо. – Прическу выше. У вас полчаса на все. Протяните руки вперед.

Последние слова относились к Янине. Она не сразу, но вытянула руки в перчатках, и король быстро, как будто всю жизнь этим занимался, стал насаживать на ее пальцы кольца и перстни.

Он вытаскивал их из парчового мешочка на поясе. Все они надевались сразу и сидели как влитые. Король неразборчиво бормотал над ними, иногда касался камней – все они были блеклые, невыразительные, мышиного и молочного цвета. Четыре кольца на правую руку, четыре перстня – на левую.

– Опустите руки.

Янина повиновалась.

– Внимательно слушайте, что я вам скажу. Вы будете стоять на своем месте среди невест, когда объявят ваше имя. Ничего не изображайте – ни радости, ни удивления. Просто выйдите вперед, вам покажут дорогу и усадят рядом с принцем. Чем меньше чувств отразится на вашем лице, тем лучше.

Он помолчал, будто проверяя, запомнила ли она урок.

– Кольца будут сыпаться с вас, – сказал он очень тихо. – Ни под каким предлогом не замечайте этого. Не поворачивайте головы. А чтобы их подбирать… вы ведь понимаете, что это несовместимо с вашим достоинством?

– Да, ваше величество.

– Отлично.

* * *

– Король решил, и королевский совет подтвердил, и королевский суд одобрил. Невестой принца Новина избрана, из прочих достойных, дева, ведущая род от Железной Горы, знатная, чистая, безупречная. Имя ее сейчас будет оглашено в этом зале, имя ее…

Девушки на подиуме перестали дышать.

Они стояли, расставленные распорядителями, как цветы или кегли – чтобы каждая была видна отовсюду и чтобы вместе это благоухающее шелковое великолепие складывалось в единую, безупречного вкуса композицию. Они стояли, нарочно не глядя друг на друга. Девицы из Хлебного Клина помещены были в самом центре, а Янина – в первом ряду, снизу, справа. Глашатай замолк, претендентки задержали дыхание, и приглашенные придворные, чиновники, землевладельцы замерли в своих креслах, и партер – огороженный тройным кольцом канатов и стражников заповедник для городской толпы – затих.

В партер пускали по золотым пропускам, Янина знала. Этих людей, счастливцев, которые всем – и соседям, и детям, и внукам – расскажут про сегодняшний день, отбирали едва ли не тщательнее, чем самих претенденток. Вот виднеется над толпой кудрявая голова первого городского поэта – он здесь, он получил приглашение, в то время как парень, обделенный победой на вчерашней «схватке языками», торчит снаружи… Или вообще уехал из города.

Толпа вдруг взвилась. Закричали, зашумели, реденько захлопали. В ту же секунду массивный золотой перстень на ее правом указательном перстне сделался очень тяжелым и соскользнул с перчатки.

На нее смотрели.

Всеобщее внимание ударило, будто мокрой тряпкой в лицо, и Янина инстинктивно выпрямила спину. Вот оно что, ее имя уже назвали. Она прослушала собственное имя в устах глашатая. Напрягся и соскользнул перстенек с мизинца, но среди всеобщего крика, среди неискренних поздравлений, с которыми обратились к ней ближайшие соседки, звука падения не было слышно: звона золота о мраморный пол.

Она оказалась впереди, на краю подиума, неведомо как. Два гвардейца и два распорядителя, потом два придворных брали ее под руки и передавали друг другу, будто вазу. Под ногами оказались ступеньки; Янине не пришлось даже шагать – ее аккуратно снесли вниз. Еще два кольца сорвались с пальцев. Никто, кажется, не заметил.

Меня проклинают, поняла Янина, и тонкая рубашка прилипла к спине. Меня страшно клянут сейчас, в эту самую минуту, те, кто хотел быть на моем месте или рядом.

В тумане, который окружал ее, прояснилось лицо короля. Он смотрел без всякого выражения – даже статуи, бывает, смотрят благожелательно или с презрением, потому что их творцы хотят, чтобы статуи походили на людей. А король в эту минуту был похож на чурбан – на грубое деревянное пугало, которое крестьяне выставляют на околицу, чтобы прогонять от поселка злых духов.

Потом она увидела принца.

Принц встал ей навстречу. Он был полноватый, мягкий, очень бледный, на лбу бисером поблескивал пот. Глаза у принца были не похожи на королевские – большие, навыкате, светло-голубые, тускловатые. И в этих глазах Янина прочитала страх.

Принц протянул ей руку и помог сесть в кресло рядом с собой. Его рука была в перчатке, с единственным перстнем на правом указательном пальце. И, на мгновение ощутив эту ладонь в своей, Янина поняла: на руку принца нельзя опираться. Как нельзя опереться на воду.

…Нет, если водить веслом по воде – можно удержать лодку, готовую перевернуться. На воду можно опираться – если сильно и размеренно грести. Но если ты тонешь – рука пройдет сквозь воду. Нет опоры. У принца руки холодные, это чувствуется даже сквозь тонкую замшу перчатки.

Чего он боится?

Она сильнее выпрямила спину, будто желая дотянуться макушкой до потолка. Играла музыка. Что-то размеренно говорил глашатай. Какие-то люди появлялись перед Яниной и принцем, приседали и кланялись, и говорили; нас поздравляют, поняла Янина. Поздравляют меня. Значит, я в самом деле невеста принца, и это не дурацкая шутка.

Чтобы отвлечься, она стала думать о доме. О песчаном пляже в самой чаще леса, где дубовые стволы вдруг расступаются, открывая озеро. Она купалась там в своей тонкой сорочке, потому что мать, умирая, велела никогда не снимать ее. Янина и не снимала. Разве что в бане, на несколько минут.

Ей поначалу даже не было странно, что сорочка растет вместе с ней.

Там, на песке, ходят жуки с красными спинами. Лебеди не боятся людей, смотрят на свое отражение. Они живут на озере только затем, чтобы ежеминутно глядеться в зеркало. Приятно видеть лебедя. Хотя, если вдуматься, зеркало воды отражает куда более красивые вещи: за своими затылками лебеди видят небо, на закате и на рассвете, видят облака, подсвеченные косыми лучами, воздушные шары, пролетающие из столицы в далекие земли, стаи ласточек…

– Госпожа, пора.

Ее подняли из кресла, она не сопротивлялась. Вероятно, король может быть ею доволен: она провела церемонию почти с таким же бесстрастным лицом, как и он сам.

Рядом был принц Новин, она чувствовала. Принц оступился на ковре и чуть не упал, его поддержали.

– Идти? – услышала она его сдавленный, очень несчастный голос. – Уйти?

– Еще немного, ваше высочество. Еще совсем немного осталось. Его величество будет вами доволен…

Они сделали широкий круг по очищенному для этой цели подиуму и удалились в широко раскрытые, как пасть, обрамленные бархатом двери.

* * *

В полумраке коридора сила, давившая на Янину последний час, резко ослабла. Она посмотрела на свои руки: колец и перстней не осталось совсем.

Рядом послышался странный ноющий звук. Она обернулась. Принц часто дышал, на его голубых глазах выступили слезы.

– Сейчас, сейчас… – Расталкивая немногочисленных слуг, откуда-то появился человек в малиновом домашнем халате, взял принца за руку, не обращая внимания на Янину. – Сейчас, уже все, пойдем.

Человек в малиновом халате увел принца, за ними закрылась дверь и задернулась портьера, и Янина на какие-то несколько минут оказалась в коридоре почти одна – слуги были заняты делом, вчетвером сворачивали огромный ковер, и Янина отошла, чтобы не мешать.

Появилась вдруг простая и легкая мысль, что теперь, когда представление закончено, она может возвращаться домой. Может даже позвать с собой поэта. Как весело было бы ехать вместе, открыть окна или даже забраться на козлы, поэт читал бы стихи, он явно не из тех, что смущаются, да и Янина чувствует к нему симпатию…

– Где стража?!

Янина содрогнулась. Король возник, по своему обыкновению, неожиданно и ниоткуда, и на лице у него была такая ярость, что Янина втянула голову в плечи.

Выскочили два гвардейца, огромные и грузные, как ломовые лошади.

– Я – велел – не отходить от нее – ни на шаг?! Не оставлять – ни на секунду?!

Гвардейцы лишились дара речи. Янина выпрямила спину.

Ваше величество, я не оставалась одна ни на секунду, потому что…

– Закрой. Рот, – сказал король, не глядя на нее. – И не смей открывать, пока я не позволю. Никогда.

* * *

Позже она узнала, что Илли и опекуншу со всем имуществом, кучером и экипажем в тот же день отправили обратно в Усток – с официальным письмом тетке, с поздравлениями, но без приглашения ко двору.

Янина не открывала рта. Никогда и никто не разговаривал с ней грубо. Впрочем, еще вчера, в карете с глумливыми и гневными лицами на стенах она поняла, что жизнь ее отныне станет совсем другой.

Она молчала. Ее переодели в дорожное платье, накормили – она почти ни к чему не притронулась – и усадили в карету с плотно закрытыми окнами. Карета была старая, дребезжала и трещала, на ухабах грозя развалиться.

Янина ухитрилась немного подремать. Во сне ей виделось лицо принца, лицо человека, который должен был стать ее мужем. Бисеринки пота на лбу и слезы на глазах. Он походил на мальчика, который страшно боится сделать что-то не так и навлечь на себя гнев воспитателя.

Прежде она жила в провинции, ничего не зная о придворной жизни. Говорили, что принц ведет себя замкнуто и очень скромно, редко показывается на людях – только на официальных церемониях, которыми пренебречь невозможно. Значит ли это, что принц – мечтательная тонкая натура? Что он проводит дни в раздумьях или над книгами? Или он болен? На его лице, когда закончилась церемония, Янина видела страдание. Тот человек в малиновом халате – врач? Но почему он в домашнем – в день праздника?

Она вспомнила короля и почувствовала, что отчаяние близко. Отчаяние – гадина, подползает, будто змея по водостоку, и лишает сил, разума, воли. А воля – это последнее, чем Янина готова была поступиться.

Она стала думать о доме. О том, как обрадуется тетка. Ведь она точно обрадуется и будет горда. Соберет пир. Приедут все соседи. Станут пить, петь и воображать себе Янину на троне, Янину-королеву…

Рано или поздно король умрет, подумала Янина со спокойной жестокостью. Тогда я… тогда мы с принцем будем свободны. Никто не посмеет грубить мне.

Она посмотрела на свои руки и тут же вспомнила о перстнях. По затылку будто провели холодной серебряной ложкой: там, откуда она только что уехала, ее ненавидят и желают смерти. Еще вчера ее никто не знал – а сегодня готовы перегрызть шею. Так хочется сказать им: подавитесь. Забирайте корону, деритесь за нее, только оставьте меня в покое, дайте посидеть одной на песчаном пляже посреди леса…

Карета остановилась. Опустилась подножка. Незнакомый лакей с поклоном подал Янине руку.

* * *

Три дня она говорила только в случае крайней необходимости. Изволит она дичь или рыбу на ужин? Рыбу. Изволит она пожестче перину или помягче? Помягче. Место, куда ее поселили, было похоже на очень удобную тюрьму: маленький замок с крошечным внутренним двором, часовые на стенах и даже, кажется, пушки над воротами. С момента прибытия в замок Янины никто из его обитателей наружу не выходил: благо продуктов было припасено достаточно, и даже рыба имелась живая – в огромном садке с водорослями.

На третий день привезли платье.

Янина даже приблизительно не знала, когда будет свадьба. Платье оказалось сшито по меркам, снятым в день выбора невесты, и повисло на теле, как мешок: Янина похудела за три дня. Портные пришли в замешательство и тихо переговаривались, до Янины доносились обрывки реплик:

– Точно, точные мерки, у меня документ есть…

– Да хоть сравнить с тем платьем, что было на ней во время церемонии…

– …ничего не докажешь. Когда он такой, ему ничего не докажешь, а сейчас он…

– Тихо! Ушивай. Должны управиться. Шлейф хорошо лежит, и ладно…

Янина стояла, как манекен. Из зеркала на нее смотрела черная и худая, убитая горем невеста. Краше в гроб кладут…

– Что за мешок вы на нее надели? – послышался голос.

Янина узнала бы его с завязанными глазами.

Портные ринулись объяснять. Во множестве зеркал, протертых до совершенного блеска, отражалась со всех сторон почти лысая круглая голова. Король не слушал портных, он глядел только на Янину. Она запоздало сделала реверанс: увяла, как цветок, на полторы секунды, и снова выпрямила спину.

– Что же вы молчите, принцесса? Вам нравится платье?

– Ваше величество не давал мне разрешения говорить.

Он жестом остановил объяснения портного.

– А вы злопамятны? – спросил с удивлением. – Мне описывали вас как добрую, покладистую девушку…

– Я, безусловно, добра и покладиста. – Она еще раз наклонила голову. – К услугам вашего величества.

Он чуть приподнял уголки жестких губ.

– И что же, за три дня спокойной жизни на всем готовом вы ухитрились отощать на горе этим добрым людям?

Он кивнул на портных. В его голосе Янине померещилась ирония. А может, зря померещилась: прежде король не опускался до таких мелочей, как насмешка.

– Я полагаю… – Янине показалось, что слово «полагаю» достаточно передает все равнодушие, с которым она относится к свадебным приготовлениям. – Я полагаю, что мастера сумеют найти выход. Главное, шлейф хорошо лежит.

– В самом деле. – Он посмотрел на портных, те невольно попятились. – А что мне донесли, у вас есть какая-то особенная сорочка?

Янина покраснела. Бестактность еще тяжелее сносить, чем грубость.

– Эту сорочку подарила мне покойная мать. Вместе со своим благословением. Только и всего.

Он кивнул, будто бы совершенно удовлетворенный ответом.

– Свадьба через неделю.

– Так рано?!

Она очень надеялась, что в голосе у нее было только изумление и ни нотки отчаяния.

– Так рано, да, потому что ни у кого нет времени. – Король повернулся, и все его отражения двинулись по кругу, как фигурки на карусели. – У меня к вам разговор, принцесса. Соблаговолите выйти во двор, когда закончите с тряпками.

* * *

Она вышла во двор с ощущением, что идет на плаху. Квадратный газон, неестественно зеленый, рамкой ограничивал мраморную площадку с фонтаном и парой деревянных скамеек. Фонтан журчал, но в его звуке не было покоя: вода тоже работала и сознавала это. Ее шум призван был скрывать от посторонних разговоры на скамейке: в этом месте, открытом взгляду с любой из стен, на расстоянии двух шагов уже нельзя было расслышать друг друга.

Король сидел, закинув ногу на ногу, глядя в небо, где собирались тучи. Солнце, закрытое серой однородной пеленой, казалось белым кругом – глазом вареной рыбы.

Янина подошла и молча увяла в реверансе.

– Сядьте. – Он указал место рядом с собой.

Она села и оказалась от него почти так же близко, как несколько дней назад – в карете.

– Вы видели моего сына?

– Да, ваше величество.

– Он тяжело болен.

У Янины подобрался живот.

– Вы заметили, не правда ли? – Король наблюдал за ней.

– Да… но я не поняла, что с ним, он…

– Он идиот, – сказал король и вдруг улыбнулся.

Если бы не эта улыбка, Янина растерялась бы, возможно, что-то спросила, долго пыталась бы осознать и потом примириться. Но он улыбнулся так жутко, что Янина не издала ни звука и даже, кажется, не содрогнулась.

– Он идиот, – повторил король, – несчастное, запуганное существо. В народе его считают странным, эксцентричным, в крайнем случае дурачком. Правды почти никто не знает. Всю правду знают несколько человек. Его воспитатель, преданные слуги и я. Теперь еще вы. Разумеется, вы будете молчать.

Янина проглотила клубок, сдавивший горло.

– Он не может управлять страной. – Король опять посмотрел в небо. – Но главное не это. Умный регент решил бы все дело. Новин не может исполнять главную обязанность короля… его кровь, вследствие болезни или по другой причине, не принимается жертвенным камнем.

Янина молчала.

Жертвенный камень был плоской черной плитой в зале суда. Об этом знали все в стране. Раз в год, в день Жертвы, король смачивал камень собственной кровью. В свое время Янина заинтересовалась этим обрядом, он был слишком странным и диким, он выбивался из традиции. Она прочитала по этому вопросу все, что могла, даже выписывала книги из столичной библиотеки – с гравюрами.

– Поэтому… – Король посмотрел на нее. – …стране срочно нужен наследник. Со свойствами крови, которые устроили бы черный камень. Я долго изучал родословные всех претенденток, ведущих род от Железной Горы. И выбрал вас не потому, что вы умны, или красивы, или щедры, или еще какая-то дребедень. Просто у вас наибольший шанс родить здорового мальчика от больного мужа. Именно мальчика. Потому что кровь девочек камень тоже не принимает… по одной ему ведомой причине.

– Это рецессивный ген? – шепотом сказала Янина. Волосы на ее голове, вставшие дыбом минуту назад, чувствовали холодный ветер.

– Да, – отрывисто сказал король. – Я так думаю.

Потом он внимательнее на нее посмотрел.

– Вы что же, учились где-то?

– Дома. Биология, естественные науки…

– Это хорошо. – Его темные глаза на секунду сделались светлее. – Это очень удачно, это сэкономит нам кучу времени…

Он откинулся на спинку скамейки. Лицо расслабилось, будто оплыло в тепле.

– Я боялся, что вы будете плакать, устроите истерику… – Он дышал, будто после долгого бега. – Похоже, хоть с этим мне повезло. Как работает жертвенный камень, вы, конечно, не знаете?

– Могу только предполагать. – Янина подалась вперед и опустила ладонь в ледяную воду фонтана. – Это сенсор, да? Как те, что пропускают в театр по билетам, как те, что пропускают в закрытые городские кварталы…

– Сложнее. Но вы правы. Это сенсор, и пропуском является код. Генетический код. Не спрашивайте меня, что это такое, я сам не знаю. Я только знаю, что он существует, и что камень его считывает, и что у моего сына этот код сбит.

Он глубоко вдохнул и выдохнул, так что плечи его поднялись и опустились. Интересно, думала Янина. Это происходит со мной, сейчас. Это я выйду замуж за идиота с мутными голубыми глазами. Навсегда. Навсегда-навсегда, потому что королевы, даже вдовы, никогда не выходят замуж вторично…

– Понимаю, – хрипло сказал король.

Она посмотрела на него в ужасе – он умеет читать мысли?! Потом опустила взгляд на свои мокрые руки.

– Перстни. Они все упали. Сразу после оглашения имени.

– Понимаю, – повторил он сквозь зубы. – У дочерей барона из Хлебного Клина тринадцать и шестнадцать шансов соответственно родить от Новина здорового сына. На сотню, я забыл сказать. По-хорошему, мне следовало бы арестовать барона после всех провокаций, что он устроил в городе… В столице волнения, вы знаете? Ах, откуда… Барон заплатил бродячим проповедникам, чтобы те предрекали ужасы, которые ждут всех в случае вашего воцарения. А я заплатил другим, и они предвещают благоденствие. Все оракулы продажны, вы это знали?

– Но ведь есть и настоящие…

– Нет, – сказал король с такой силой убежденности, что Янина сразу ему поверила. – Мне следовало обезглавить барона на площади, это же явный бунт… Но у меня нет сейчас силы на войну. Я не могу рисковать ценами на хлеб. Придется как-то задабривать его, жаловать что-то в подарок, вместо того чтобы вздернуть на ближайшем суку, бунтаря и предателя… – Король говорил с фонтаном. – Поэтому свадьба, как я уже сказал, через неделю. Новина очень трудно готовить. Он боится людей, особенно боится толпы. Его накачивают успокоительным, нормальный человек заснул бы на месте, а у этого еще хватает сил дрожать и метаться. Прошу прощения, принцесса, но познакомиться с мужем вам придется потом, после свадебной церемонии. Сейчас я не рискну лишний раз его тревожить.

– Он… понимает… что происходит? – тихо спросила Янина. – Он вообще… узнает людей? Или…

– Ненужный вопрос, – сказал король сквозь зубы.

– Прошу прощения.

– Он, конечно же, узнает людей. Тех, кого знает. Не морочьте себе голову раньше времени; я велю прислать вам каталог из закрытого зала библиотеки, закажите, что только захочется. Я вижу, вы из этих. Из книжников.

– С-спасибо.

* * *

Через семь дней, не раньше и не позже, в королевском дворце сочетались перед долгом и законом Новин, наследный принц, и Янина из Удола. Церемония была сдержанной, не слишком пышной и не очень многолюдной – как раз такой, чтобы соответствовать требованиям приличий.

Принц стоял, как нагретый восковой столбик, – полноватый, мягкий, в его голубых мутноватых глазах были ужас и покорность судьбе. Два рослых слуги маячили справа и слева от принца. Всякий раз, когда он начинал оглядываться или переступал с ноги на ногу, они придвигались ближе. Однажды в руке того, что стоял дальше от Янины, блеснул шприц.

Когда пришло время принцу отвечать на вопрос городского судьи, согласен ли он взять за себя Янину из Удола и жить с ней в мире и согласии долго и счастливо, пока смерть не разлучит их, – когда пришел этот момент, этот же слуга сделал незаметное движение. Янина угадала его только потому, что стояла очень близко; в ответ на незаметный жест слуги принц сказал «Да». Точнее, он вскрикнул, но прозвучало это очень похоже на знак согласия, и церемония продолжалась.

После обеда, вечером и ночью на площадях и улицах города развернулось действо, и вот тут уже не осталось ни сдержанности, ни строгости, ни даже пристойности. Тысячи бочек были развезены по городу, в каждой – отменное вино, а не та кислятина, к которой привыкли экономные мастеровые. Пророки, оракулы, бродячие фокусники, купленные за деньги казны, предрекали стране богатство и процветание под властью новой королевы. Не обошлось без пьяных драк, заварушек и стычек, но королевская гвардия, приведенная в боевую готовность, задавила волнения в зародыше.

Во дворце длился пир для избранных – барон из Хлебного Клина был приглашен со всем многочисленным семейством, принят с почестями и награжден орденом «За заслуги». Не понятно, какие заслуги имелись в виду, но орденская звезда с бриллиантами возымела почему-то гипнотическое воздействие на барона. Барон, сияя звездой и сытыми глазами, восседал на лучшем месте за обильным столом. Некоторые из купленных им оракулов продолжали по инерции предрекать беды, но их мало кто слушал.

Молодые муж и жена присутствовали в зале – по традиции – первые десять минут от начала пира. Затем их проводили в покои. Был ранний вечер, небо еще светлело, потому что стояла поздняя весна.

Человек в малиновом халате – воспитатель принца – увел его в дальние комнаты, оттуда послышались сдавленные рыдания, увещевания, и наконец наступила тишина. Янина осталась одна в супружеской спальне, на кровати под огромным грузным балдахином. Цветные душистые свечи плавали в хрустальных вазах.

Она чувствовала себя пустой, как ваза, из которой выплеснули воду. Ей было легко. Невыносимый, долгий день наконец-то закончился, она была одна и могла бы плакать, если бы хотела.

* * *

– Ваше величество, позвольте, я сам.

Человек в малиновом халате стоял таким образом, что посторонний, не знакомый с порядками во дворце, счел бы, что воспитатель принца хочет преградить королю дорогу. Разумеется, это было совершенно невозможно. Посторонних сюда не пускали.

– Он так измучен всеми этими церемониями. Позвольте, я сам представлю ему его… жену.

Король промолчал. Ни взгляда, ни жеста – король, казалось, не слышал воспитателя и не видел его. Он просто шагнул вперед, а человек в малиновом халате пошел складками и отшатнулся к стене. Янина, повинуясь щелчку костлявых длинных пальцев, переступила порог комнаты вслед за королем.

Опочивальня принца, большая и очень светлая, поражала пустотой и свободой. Низкая кровать без балдахина, подушки на полу, укрытом не то ковром, не то одеялами. Ни стола, ни стульев. Принц, в домашнем бархатном костюме, сидел на подушках в дальнем углу. При виде короля и явившихся с ним людей забился глубже в ненадежное мягкое убежище.

– Здравствуй, Новин, – сказал король голосом, в котором сочетались показная мягкость и непреклонность жестокого врача. – Подойди к нам. Вот твоя жена.

Принц встал и подошел на подгибающихся ногах.

– Веди себя прилично, – с улыбкой сказал король.

Принц втянул голову в плечи. Светлые волосы, упав на лоб, отгородили его от визитеров ненадежной занавеской.

– Это твоя жена. – Король взял принца за мягкую безвольную руку. – Она красивая и умная. Будет тебя любить.

При слове «любить» принц быстро поднял голову, коротко и как-то судорожно глянул на Янину. Разинул рот, будто перед ним предстало чудовище, и закричал.

Лицо его исказилось. Он попытался вырвать ладонь из руки короля, но тот сжал пальцы – будто щелкнул капкан.

– Стоять. Накажу. Принц рванулся из последних сил и вырвался-таки. Бросился в свой угол, зарылся в подушки, повторяя сквозь рыдания: «Не! Не!»

– Иди сюда, – сказал король, и у Янины мороз продрал по коже от звука его голоса. – Ко мне!

– Оставьте его в покое, – сказала она раньше, чем успела подумать.

Король повернул к ней лысеющую голову:

– Что?

– Он мой муж. – Она поняла, что отступать поздно. – Я его жена. Я не позволю вам…

В этом месте у нее закружилась голова, потому что говорить королю «не позволю» было чудовищной ошибкой.

– …Я дала клятву.

У короля задрожали ноздри.

Чувствуя, что падает, что под ногами нет опоры, Янина вышла на середину мягкой комнаты, и груды лебяжьего пуха, зашитые в наволочках, подворачивались под ноги, и без того ослабевшие.

– Это мой муж! Я сама решу, не вмешивайтесь!

Лицо короля расплылось перед ее глазами, но зато она ясно увидела воспитателя в малиновом халате. Тот стоял за плечом короля, его старое морщинистое лицо казалось сделанным из скомканной бумаги. Он смотрел на Янину со слезами обожания на глазах.

Король вышел. Воспитатель немедленно вышел следом. Янина села на пол.

Принц скулил в углу. Минуту, другую, третью. Она все ждала, что он успокоится, выйдет к ней, тогда она поговорит с ним ласково, и он перестанет наконец издавать эти тонкие ноющие звуки. Но он все скулил, и Янина почувствовала раздражение.

Король-то, отец, наверняка лучше знает, как с ним обращаться. Воля короля, подчас жестокая, делает принца хоть немножко человеком. Сам Новин подобен киселю, без смысла, без внутреннего скелета. Чужая воля формирует для него внешний скелет – как форма для желе. Король ушел, чтобы она, Янина, нагляднее и лучше это поняла.

– Замолчи! – сказала она с неожиданной злостью.

Ей захотелось пинать скулящего принца ногами. Пусть визжит громче. Или пусть наконец замолчит.

– Заткнись! Заткни пасть…

«И никогда не открывай, пока я не разрешу».

Она заплакала – впервые со дня свадьбы. Чего там – впервые с того дня, как ее избрали невестой принца.

* * *

В день летнего солнцестояния зал суда опять вместил множество людей. На этот раз не было пышности, только строгость. Принесение жертвы на черном камне – ритуал, но не праздник.

Янина читала об этом действе и видела гравюру в книгах. Но ей никогда не доводилось бывать свидетельницей.

Принца не было рядом с ней. Со дня свадьбы король перестал столь щепетильно относиться к присутствию Новина на больших государственных церемониях. Место принца заняла Янина, и она отлично справлялась с ролью принцессы. Каждый такой выход был работой, но работой несложной. Особенно если рядом не было непредсказуемого, вечно испуганного Новина.

Прозвучали приличествующие случаю речи – все по сценарию, предписанному ритуалом. Главный судья, служивший голосом государственной власти, обратился к черному камню с мольбой о принятии жертвы: «Ради урожая, солнечного света, рыночной торговли, рыбного улова, ради процветания страны, столицы и провинций, прими жертву, великий камень».

Потом король, до сих пор стоявший в стороне, выступил вперед. Прошел, осторожно ступая, по узкой кладке, ведущей к громаде камня у северной стены. За ним, ступая след в след, прошли два гвардейца.

Король остановился перед камнем. Гвардейцы одновременно шагнули к нему и сняли с плеч черный плащ. Король остался в белой рубашке – левый рукав застегнут у запястья, правый подвернут до локтя. Янина со своего места увидела голую жилистую руку, испещренную тонкими шрамами, как зарубками на стволе.

Король поднял обе руки, что-то неслышно сказал и полоснул себя ножом, невесть откуда взявшимся. Янина обязательно содрогнулась бы, если бы не выполняла в эту минуту работу принцессы – человека, идеально владеющего собой.

Черный камень не изменился. Кровь, упав на его поверхность, перестала быть видимой. Король стоял, глядя на алтарь с бесстрастием, в котором Янине померещилось презрение и даже толика отвращения.

Потом камень засветился. Янина увидела отблески зеленого огня на лице короля, и на мокром лбу, и на зубцах короны. Из книг она знала, что за надпись проступила сейчас на алтаре: «Доступ подтвержден».

– Доступ подтвержден, – провозгласил король.

И придворные, чиновники, приглашенные землевладельцы радостно закричали и обнялись. Под сводами зала раздались аплодисменты – все знали, что камень подтвердит доступ, но всякий раз в последнюю минуту испытывали что-то вроде священного страха: а вдруг? Что, если пророчество о конце света когда-нибудь сбудется?

Гвардейцы набросили плащ на плечи королю.

Янина сидела не шевелясь на своем месте, пока слуга с поклоном не сообщил ей, что пора идти.

* * *

Воспитатель принца носил малиновый халат, потому что принц любил его в этом домашнем виде. Принц успокаивался при виде халата. Халат означал, что все идет по-прежнему. Горький опыт научил принца, что если все кругом одеваются в официальные или праздничные, блестящие, звякающие, струящиеся шлейфами наряды – впереди испытание. Любая церемония перед лицом толпы была для принца пыткой.

Воспитатель постучался в дверь отдельной спальни Янины на другой день после жертвоприношения. Морщины на его старом лице, похожем на скомканную бумажку, залегли глубже и потемнели.

– Принцесса, – начал он сразу после приветствия, – я очень благодарен вам… за жалость к моему бедному мальчику. Вы жалеете его, я вижу. Никто, кроме меня и вас, его не жалеет.

Янина знала, что это правда.

– Но он, – воспитатель прерывисто вздохнул, – не оставит вас надолго в покое. Вчера он расспрашивал старуху…

«Старухой» воспитатель звал служанку, бойкую и вовсе не старую, приставленную к Янине в качестве личной няньки, поверенной и шпиона-соглядатая. «Старуху» звали Мышка, это было, конечно, прозвище, а о настоящем имени Янина не спрашивала.

– Она донесла ему, что у вас с принцем ничего не было. Вы два месяца замужем. Он снова стал… ну, вы понимаете.

Янина опустила голову.

– Он говорил ужасные вещи. Я надеюсь, он только… говорил.

Но может статься, он сделает… Принцесса, послушайте меня. Еще не поздно. Давайте поступим, как я с самого начала предлагал…

В первые же дни после свадьбы воспитатель научил Янину, как завоевать сердце принца. Надо было приходить ежедневно в одно и то же время к нему в комнату и приносить ванильное мороженое. Перед ванильным мороженым принц благоговел. Он съедал содержимое стаканчика за несколько минут, лицо его и руки покрывались белой жижей, а глаза ненадолго делались счастливыми.

Янина принесла мороженое дважды. Вид принца, пожирающего липкую сладость, был ей отвратителен. На третий раз отказалась:

– Он не животное. Я не могу приручать его, как приручают зверей.

– А людей, по-вашему, как приручают? – попытался доказать свое воспитатель.

Не доказал.

Янина ежедневно приходила к принцу – заставляла себя приходить – и вела с ним длинные ласковые разговоры. Она улыбалась, гладила его вечно холодную мягкую руку, заглядывала в мутноватые голубые глаза. Но принц не отвечал на ласки – он больше не боялся Янины, она досаждала ему. Он вырывал руку, удалялся в угол, бормотал: «Уйди!»

С каждой неделей она навещала его все реже. Если он не хочет меня видеть, думала она, может быть, следует сделать в наших свиданиях перерыв.

А потом, думала она, может быть, все само образуется. Доживем до дня жертвоприношения, а там…

Теперь воспитатель напугал ее и огорчил. Он ушел, волоча по коврам длинные полы халата, а Янина подошла к окну и подняла глаза на закатное небо. Облака на оранжевом фоне казались перьями, перья сложились в одинокое большое крыло.

Мечтала ли она когда-то о замужестве? Разумеется, сколько угодно, такими вот золотыми вечерами у окна. Каким видела будущего мужа? Всадником на белом коне, юным и зрелым одновременно. Никто из мужчин, которые когда-либо встречались ей, не был похож на воображаемого рыцаря. Разве что поэт – тот, что проиграл «схватку языками» на городской площади. Тот мог бы стать Янине другом.

Там, где в небе расплывалось крыло, не было места слюнявым идиотам, дурацким ритуалам и варварским правилам. Я ведь могу убежать, подумала Янина неожиданно для себя. Я присягнула перед долгом и любовью, но любви нет и не было, а долг… Есть ли у кого-нибудь долг передо мной?

Тетка? Вряд ли ее ощутимо накажут за мой побег… Побудет немного в опале, авось не обидится на меня, когда узнает правду. Я честно пыталась. Но я либо сбегу, если сумею, либо…

Открылась дверь за ее спиной. Без стука входил один только человек. Янина не обернулась.

– Я давал вам время, принцесса.

Они не разговаривали с того дня, как Янина встала между королем и его сыном: «Это мой муж! Я сама решу, не вмешивайтесь!»

– Я дал вам два месяца, даже больше, на устройство вашей личной жизни. Вы справились? Нет.

Не оборачиваясь, она чувствовала, как он идет к ней через всю огромную спальню. Далекое облако показалось теплым. Янина подалась вперед, подтянулась и влезла на мраморный подоконник.

– Не подходите. – Теперь она обернулась.

Если бы путь через ее спальню был короче на несколько шагов – она не успела бы. Но король остановился, едва увидев ее лицо.

– Не подходите. – Янина улыбнулась. – Здесь очень высоко.

Он секунду помедлил и отступил. Янина победила; король развернулся и зашагал к двери по коврам, которые меняли оттенок в зависимости от направления ворса. На таких коврах можно рисовать, приглаживая их ладонями. Каблуки короля оставляли полукруглые знаки на ворсистых узорах.

Янина по-прежнему стояла на подоконнике. Небо на западе бледнело, теряя золото. Ей вдруг подумалось: если он выйдет, так ничего и не сказав, останется только выполнить угрозу. Вниз головой.

Он на секунду задержался в дверях.

– Я думал, вы человек долга, – сказал без гнева и без раздражения. И вышел.

* * *

На другой день Янина пошла к принцу. Тот сидел на круглом балконе, закрытом от посторонних глаз виноградными лозами. Виноград вился по тончайшим прочным решеткам: принц не мог бы улететь отсюда, даже будь у него крылья.

Принц сидел, глядя на солнце через виноградный лист с дырочкой. Светлое пятно ползало по его круглым щекам, принц щурился с явным удовольствием. А когда лучик попадал в глаза – жмурился и даже немного смеялся.

Янина села на подушку в нескольких шагах от него и тоже стала смотреть на солнце.

Принцу чуть меньше двадцати. Он мог бы быть веселым молодым человеком, избалованным, немного ветреным, но благородным. Он бы шутил на этом балконе, Янина смеялась, и не было бы решеток, да и виноград не вился так густо. Они поехали бы гулять – верхом, навестили бы тетку в ее провинциальном доме, и соседи сошли бы с ума от незлобной зависти.

Янине показалось, что эта другая, правильная реальность совсем близко. Что, если сосредоточиться и напрячь волю, можно вырваться туда – туда, где все хорошо. Она зажмурилась и представила, что принц здоров, что они любят друг друга. Вера может изменить человека, идея может изменить людей, почему одно желание, очень сильное, не может изменить действительность?

Она открыла глаза. Принц опустил лист винограда и смотрел на Янину.

– Новин? – тихо окликнула Янина.

Принц услышал свое имя. Теперь он смотрел исподлобья. Его мутноватые голубые глаза казались растерянными.

– Все будет хорошо, – сказала она фальшивым голосом и тут же поправила себя: – Нет, все плохо на самом деле. Очень плохо, дружище.

Новин склонил голову к плечу. Янине показалось, что лицо его дрогнуло, а глаза чуть заблестели. Как будто маска тупого равнодушия, которую он вечно носил в ее присутствии, готова была упасть.

– Новин! Ты меня помнишь? Меня зовут Янина, я твоя жена…

Принц шмыгнул носом. Ему надоело пялиться на Янину – он снова поднял виноградный лист, порядком измятый, и стал смотреть на солнце.

Ничего не выходит. Янина сорвала листок и себе. Ногтем проделала дырочку и посмотрела на солнце. Вышло неожиданно хорошо: спокойный зеленый свет, темные прожилки и солнечное пятно, будто ярко освещенная дорога впереди. Я понимаю, чего он ищет, думала Янина, чувствуя, как солнечный луч касается кожи. У него нет ни прошлого, ни будущего, он живет этой минутой. Наверное, сейчас, когда ему зелено и солнечно, он счастлив…

Прошло долгих несколько минут, солнце спряталось за тучу, и Янина опустила лист. Принц смотрел куда-то за ее плечо, лицо его снова застыло, и в голубых глазах был страх.

Янина мысленно сосчитала до трех, потом поднялась, обернулась и приветствовала короля реверансом.

* * *

– Не обманывайте себя. Ничего не выдумывайте, принцесса. Он идиот и таким останется.

– Он человек…

– Мне кажется, люди достойны чуть более нежного отношения со стороны судьбы. Может быть, следовало обойтись с нами уважительнее.

– С нами?

– Вот именно. Выдать девушку, ни в чем не повинную, навсегда за моего сына – что же это, как не издевательство?

Янина не поверила своим ушам.

– Вы мне это говорите? Вы?

– Истязать больного ребенка, выставлять его, как афишу, перед толпой – это не издевательство?

– Но вы же это делаете! Вы сами! Так откажитесь…

– От чего? От чего, принцесса Янина, я должен отказаться?

Они гуляли по дворцовому парку. Король инстинктивно – или сознательно – избегал мест, где разговор может быть случайно или намеренно подслушан. Парк был выбрит, как новобранец, ажурен и гол, хотя стояло лето. Цветы боялись поднять голову выше отмеренной садовником отметки. Всякое растение, выраставшее не по плану, подлежало экзекуции.

– Этот жертвенный камень… – начала Янина. – Сенсор…

– Правильно рассуждаете.

– Если он не примет кровь наследника, это будет дурной знак…

– Очень, очень дурной.

– Но ведь все оракулы лгут. Вы сами говорили.

– Оракулы лгут в пользу того, кто платит.

– Так заплатите камню. Никто, кроме вас, не видит, что там написано в момент жертвы. Обманите толпу. «Доступ подтвержден», так пусть он будет подтвержден на веки вечные! Без дурацкого ритуала каждый год!

Она поймала себя на том, что говорит очень смело. Наверное, после вчерашнего вечера. После пережитого момента, когда ее смерть казалась делом решенным.

– Послушайте, для ритуала – это слишком высокая плата, – продолжала она уже не так уверенно. – Сломанные жизни…

Король остановился. Обернулся к Янине. Тюремная решетка, которую морщины складывали на его лбу, сделалась глубже и непреклоннее.

– А вы никогда не задумывались, как устроен наш мир?

* * *

По краям огромной плиты тянулась вязь, приятная на ощупь: казалось, можно прочитать, что там написано, кончиками пальцев. Или даже услышать записанную в камне музыку. В центре плита была идеально гладкой. С нее давно смыли кровь. Плита была сухой, матовой и очень холодной.

– Вы никогда не задумывались, что означают слова «Доступ подтвержден»?

– Ритуальная фраза?

– Вы книжный человек. Вы что-нибудь слышали о Системе?

– Мистическое учение… – Она запнулась. – Философское обобщение, художественный образ: все на земле взаимосвязано, все едино, и жизнь продолжается, пока замкнута цепь. Это красиво и логично: человек связан с муравьем, муравей – с солнцем, солнце – с водой, вода – с озарением в душе, с самой неожиданной мыслью… Это чистой воды поэзия – Система.

– Нет. Она реальна и вполне конкретна. Хотя все примерно так, как вы описываете: все связано со всем и живет, пока замкнута цепь. Каждый год Система запрашивает подтверждение, что на троне законный наследник, ведущий род от Первых Людей и Железной Горы. Это не ритуал. Это технология. Сенсор считывает генетический код. Цепь замыкается. Система продолжает работать.

Король плюнул на плиту. Чернота озарилась зеленым, побежали символы, и Янина в полном изумлении прочитала архаичную, странного написания, но вполне разборчивую надпись «Доступ подтвержден».

– Что вы сделали?!

– Внеочередное подтверждение ни на что не влияет. Эта дрянь считывает код. Кровь – антураж, я могу харкнуть на плиту, а могу на нее помочиться. Воображаете, какова была бы церемония?

Он оскалил желтоватые острые зубы:

– Янина, вы и правда никогда не удивлялись устройству нашего мира?

– Я не знаю других миров, – сказала она, помолчав.

Зал суда был пуст и гулок. Снаружи у дверей дежурили гвардейцы, но внутри, в помещении, способном вместить полгорода, сейчас были только тени, пыль, запах сырости, король и Янина. Черный камень все еще мерцал зеленым дрожащим светом: «Доступ подтвержден».

– В наших книгах описаны предметы, которых нам никогда не построить. Которые не случайны, для чего-то предназначены, но мы не можем понять их назначения. Представления о мире, описанные в старых учебниках, совпадают с реальностью. Но я не могу понять, каким путем эти сведения были добыты. Кем и по какому принципу были составлены заклинания? Что такое на самом деле ДНК? Вы знаете?

– Это такие спирали, состоящие из повторяющихся фрагментов…

– Откуда вам это известно? Из книг? Да, это правда, но как человек мог до такого додуматься? Самое большое увеличительное стекло не покажет вам структуру органического соединения!

– Но мы можем поставить элементарный опыт. Посадить горох, зеленый и желтый…

Она возражала из упрямства. Вернее, даже не возражала – пыталась оттянуть момент, когда придется признать правоту короля.

– Янина, вы ведь понимаете, о чем я.

– Да. – Она посмотрела на королевский плевок на алтаре. – Что будет, если Система не получит своего подтверждения?

– Цепь разомкнется. Система прекратит работу.

– Что это значит… для нас?

– Король вытащил шелковый платок и стер слюну с алтаря. Зеленое сияние стало меркнуть и совсем погасло. Янине показалось, что темнота в зале имеет коричневатый оттенок.

– Не здесь, – сказал король отрывисто.

* * *

– Нашему миру не сто веков. Много меньше. В старых книгах царит путаница, и она рукотворная. Историю придумывали до нас, придумывают и сегодня. А небесные карты?

– А что с ними?

– Они подчищены. Либо врут законы физики, а они не врут… либо небосвод подчиняется особым законам. Я думаю, это Система ворочает небесные круги.

Король расхаживал по кабинету, комкая, дергая, пробуя на разрыв черную замшевую перчатку.

– Наш мир был искусственным от момента создания. Источник энергии лежит не внутри мира, а снаружи. Цель существования – тоже снаружи. Вне Системы наш мир нежизнеспособен, а черный камень – ключ к Системе. Если однажды он не получит подтверждение, Система отключит цепи и солнце остановится.

Янина как могла выпрямила спину.

Король смотрел на нее с лихорадочным блеском в глазах, с желтоватым огоньком на их дне. Он безумен, подумала Янина, и у нее закружилась голова. Один раз в жизни ей приходилось падать в обморок. Летом в поле, трава по колено и бабочки, как блики на воде, сумасшедший рев цикад, солнце напекло голову…

Король подхватил ее и помог сесть на кушетку. В полуобморочном состоянии она ощутила у него под пышными рукавами манжеты из плотной ткани, широченные, от запястья и почти до локтя. Под ними шрамы, подумала Янина. Сколько всего?

– Сколько раз вы это делали? – спросила Янина.

Он не стал уточнять, что именно.

– Двадцать семь. Мой отец рано умер… Ты подумала, что я сумасшедший, да?

Она подняла глаза:

– Да.

Он помолчал. Потом вдруг улыбнулся:

– Это было бы… прекрасно. Докажи мне, что я сумасшедший. Я буду рад.

– Какая может быть связь между черным камнем – и солнцем в небе?

– А какая связь между проклятием – и кольцом, которое падает с руки? Откуда сенсор знает, годен ли твой пропуск?

Я полил камень кровью Новина, и камень ответил: «В доступе отказано».

– И ничего ведь не случилось?

– Это был внеочередной запрос. Система включила счетчик: я должен был ввести подтверждение в течение минуты. Новин орал как резаный, его насилу увели… Я подтвердил доступ своим генетическим материалом. Счетчик отключился.

Король тяжело дышал, как будто одно воспоминание стоило ему значительного усилия.

Янина прикрыла глаза. Летом в поле, бабочки, колосится рожь на гладких склонах базальтовых плит… Если лечь на краю поля, прижать лицо к холодной основе, можно услышать, как струится вода по крохотным, едва различимым трубочкам в базальте. Надрезать такую трубочку ножом – выступит прозрачная капля, ее можно слизать. Излюбленное детское развлечение. Хотя детей страшно ругают за такое: трубочки нельзя повреждать, они медленно срастаются, без них погибнет урожай…

– Мы живем в искусственном мире, который создан с неизвестными целями, – сказал король. – Условие для его существования – наследник Первых Людей и Железной горы должен сидеть на троне. Мир наш устроен очень компактно. Ты читала, конечно, про заморские страны?

– Да, но…

– …но никто из ныне живущих там не бывал. Заморские путешественники – обманщики и шарлатаны. Наш мир гораздо меньше, чем принято считать. И очень экономный: больше трех детей от одних родителей не рождается никогда. Да и трое – редкостный случай.

Король уронил перчатку себе под ноги.

– У меня была дочь, она родилась первой. Трагически погибла.

Янина ничего не знала об этом. Смутные какие-то слухи: то ли была принцесса, то ли ее придумали, то ли утонула, то ли упала с башни…

– Новин – мой второй ребенок. Третьего не будет. Мой ресурс, – он усмехнулся очень неприятно, – исчерпан. Знаешь, сколько мне лет?

– Сорок.

– Сорок один. Ты никогда не задумывалась о том, что людям отведено столько лет жизни, сколько нужно для исполнения жизненной задачи?

– Нет.

– Почитай переписи населения. Дольше всех живут мастера-ремесленники. Для них возраст – инструмент, они должны накопить умения и передать их. Умения, а не знания. Чуть меньше живут ученые – они учителя, они должны засадить молодежь за книги и спросить потом урок. Женщины живут дольше мужчин – рожают, нянчат, потом передают опыт, как нянчить и рожать. Мужчины живут, пока есть силы работать. А короли умирают в тот момент, когда наследник входит в возраст. Когда их работа сделана и камень получает свежую кровь.

– Вы точно сумасшедший, – сказала Янина с облегчением. – Вы маньяк.

– Да, разумеется. До следующего обряда осталось двенадцать месяцев. Если я умру завтра – у страны есть шанс получить новую кровь ко дню летнего солнцестояния.

– Кровь младенца?!

– Сопли, слюни, что угодно. Но младенец должен быть, пойми. Мальчик.

– Почему вы говорите о смерти?

– Мой отец умер в тридцать четыре. Ни один король не доживал до пятидесяти. Если бы Новин был нормальным, здоровым юношей – я не говорил бы с тобой сейчас, Янина. И не просил бы тебя о том, о чем я прошу… Я женился по любви, зная, что род моей жены отягчен мутациями. Я надеялся, что любовь все искупит. Получилось наоборот: дочь погибла. Новин идиот. У меня осталась одна надежда – ты.

Король остановился перед Яниной. Потом встал на колени.

* * *

Несколько дней подряд шли проливные дожди. Туманы, еще не холодные, но уже липкие и душные, как из погреба, стояли в низинах, заливали город и дотягивались до верхних этажей дворца.

Ранним утром, глухим, ватным, Янина вышла из комнаты принца на трясущихся ногах, и никого не было рядом. Ни воспитателя (она запретила ему показываться в покоях до утра). Ни слуг, ни стражников, ни Мышки, няньки-шпиона. Янина шла, держась за стену. За ней волочилась по полу теплая шаль, а в потной ладони она сжимала пригоршню пыли – все, что осталось от высохшего виноградного листка.

Принц уснул на своей кровати, низкой, без балдахина; во сне его лицо было спокойным, нормальным. Казалось, он сейчас откроет глаза, потянется и скажет, глядя ей в глаза прояснившимся синим взглядом: «Здравствуй, принцесса, теперь я здоров, ты расколдовала меня, мы будем жить долго и счастливо, потому что я люблю тебя, а ты… Можешь ли ты принять меня – такого, каким я стал?»

Янине так хотелось этих слов, что она провела по светлым волосам, желая разбудить принца. Он чуть приоткрыл глаза, испугался спросонья, вскрикнул, но скоро успокоился, сказал «Инина» и заснул опять.

Тогда она встала, оделась в полумраке, накинула на плечи шаль и пошла к себе. В последний момент ее взгляд упал на высохший лист, неизвестно как оказавшийся у принца на подушке. Янина взяла его и судорожно сжала в кулаке.

Каким был бы этот мальчик, если бы его можно было «расколдовать»?

Очень нежным, это точно. Слабеньким. Но очень искренним.

* * *

В тот же день они ужинали с королем на вершине самой высокой башни. Был безветренный вечер, внизу расстилался город, поднимались тонкие дымы пекарен и кузниц, и крыши казались накрытыми сеткой – так много ласточек носилось над городом.

– Хотите танцы? – спросил король. – Хотите, устроим бал?

– Нет.

– А поэтов? Вы же любите стихи? Давайте устроим «схватку на языках», большую, денька на три без перерыва?

Янина улыбнулась.

– Я хочу, чтобы вы развлекались, – с нажимом сказал король. – Выступление танцовщиц? Фестиваль искусств? Какое угодно зрелище? Все в наших силах. Заказывайте.

Янина покачала головой.

– Хотите фейерверк? – не сдавался король. – Я бы хотел… Я бы хотел, чтобы было много огней, шумно, чтобы грохотали пушки.

– Новин боится пушек.

– Мы вывезем его заранее за город…

Король осекся. Янина улыбалась.

– Я сижу как дурак, – тихо сказал король. – Я должен спросить…

– Как проявил себя ваш сын в постели?

– Да.

– Новин мой муж. Я люблю его, потому что должна любить. И я боюсь, – она запнулась, – что у него с этого дня появится интерес, который затмит в его глазах даже ванильное мороженое.

Янина тут же пожалела о своих словах. Король стал похож на человека, держащего руку на раскаленных углях.

* * *

Однажды утром Мышка, ставшая с некоторых пор на диво почтительной, явилась к ней с докладом: поэт Бастьян, молодой, но уже признанный в городе, трижды (или четырежды?) за последние сутки умолял о даровании ему аудиенции.

Янина внутренне просветлела.

Горничные помогли ей одеться. В маленьком зале для приемов, который король отдал в полное распоряжение Янины, она приняла того, кого так хотела видеть когда-то своим гостем в Удоле.

Сколько времени прошло? Всего-то несколько месяцев. Все изменилось совершенно. Но когда поэт низко поклонился, держа в уголках губ лукавую теплую улыбку, у Янины заныло сердце.

Он знал, что одна из его слушательниц, тончайшая ценительница поэзии, оказала ему честь приглашением – как раз накануне дня, когда ей суждено было стать невестой принца. Все эти дни он наблюдал за ней издали. Он надеялся, что рано или поздно у него будет возможность высказать, как он ей благодарен. И прочитать стихи, посвященные Янине из Удола, принцессе и королеве.

Янина покраснела. Она не была еще королевой. Она с ужасом думала о том дне, о котором король говорил спокойно: о дне его смерти. Но поэт улыбался, он был хорош, умен и увлечен Яниной. Она приготовилась слушать, уселась, глядя на поэта с благосклонной улыбкой, – и не была разочарована.

Она была для него будто музыкальный инструмент. Своими стихами он заставлял ее улыбаться, грустить, думать о небе и о камне, о воске, о смерти – и сразу же о солнце. Он поразил ее: тем вечером, на «схватке на языках», в его импровизациях не было и половины того чувства, точности и звучности, какие она находила в его строках теперь.

– Я желаю, чтобы вы развлекали меня каждый день, – сказала она, когда поэт с горящими щеками и дерзким взглядом склонил перед ней голову. – Я дарую вам звание моего придворного поэта… если вы согласитесь, – прибавила она смущенно.

Он согласился с радостью.

* * *

Ночью принц заснул, в первый раз обняв ее. Правда, его руки скоро ослабли и соскользнули.

Янина укрыла его, укутала одеялом, как мать. Погладила по голове и ушла к себе.

Она оделась – полностью, без помощи горничных. Был третий час ночи. Янина причесала волосы, собрала их на затылке в пучок, разбудила Мышку и отдала ей странное приказание.

– Но, моя принцесса, поздно, – пыталась возразить Мышка.

– Это приказ.

Мышка ушла и скоро вернулась – тихо и незаметно проскользнула в комнату, оправдывая свое прозвище.

– Его величество готов принять вас, принцесса.

Вид у няньки был озадаченный.

У входа на половину короля Янину приветствовали гвардейцы. Король, как она и предполагала, и не думал ложиться спать – сидел, закинув на стол ноги в сапогах, с книжкой на коленях.

Когда Янина вошла, он с явным сожалением скинул ноги со стола и поднялся.

– Что-то случилось?

– Ничего, ваше величество. Я предполагала, что вы не спите.

– Я почти никогда не сплю. Мне не нравится то, что я вижу во сне.

– Я только хотела спросить… Если бы Новин вдруг стал здоров, это противоречило бы мировым законам? Законам Системы?

Король остро на нее посмотрел.

– Это противоречит бытовым законам, которые соблюдаются вокруг нас каждый день. Но не противоречит высшим законам, определяющим реальность.

Янина не поняла. Он догадался об этом по ее лицу и снисходительно улыбнулся.

– Возьми два множества, множество женщин и множество дурочек. Множество женщин, безусловно, включает в себя все множество дур, но остается крохотная прослойка, тоненькая полоса на графике, отображающая подмножество женщин, не являющихся дурами.

– Зачем вы так говорите… – пробормотала Янина. – Я, возможно, хочу польстить тебе. Если бы Новин выздоровел, это событие попало бы в число феноменов, именуемых чудесами. Теперь я ответил на твой вопрос?

Янина поклонилась, пожелала спокойной ночи (спокойного утра, скорее всего) и вернулась к себе. Мышка не спала, ей было любопытно. Янина отдала ей следующее приказание.

– Но это неприлично, принцесса!

– Это королевский дворец, что здесь может быть неприличного? Я приму его в зале. Можешь присутствовать при нашей встрече.

Они прошли по длинным коридорам, где днем и ночью горел свет, и гвардейцы на постах приветствовали их с нескрываемым удивлением. В малом зале для приемов их ждал поэт – бледный, немного всклокоченный, но очень почтительный.

– Я приняла решение. – Янина остановилась перед ним. – Возьмите.

И протянула ему маленький, почти невесомый узелок.

Поэт низко поклонился. Принял сверток двумя руками; ладонь левой была плотно обмотана кожаной лентой: поэт поранился недавно, защищаясь голыми руками от каких-то бродяг в переулке.

Накануне они долго беседовали. Принц рассказывал Янине о власти слов и знаков. О заклинаниях, которые суть концентрированная форма поэзии, до того наполненных смыслами, что человеческое разумение не в состоянии расшифровать их.

Янина неожиданно для себя рассказала о сорочке, изнутри расписанной символами. Возможно, это тоже заклинания?

Поэт очень разволновался. О таких сорочках, сказал он, ему доводилось слышать легенды. Внутри зашифрованы не только формулы здоровья и безопасности для носителя, но чаще всего – заклинания-шифры для исполнения его желаний. Чаще всего – одного желания, если оно, конечно, не противоречит основным мировым законам.

«Законам Системы», – мысленно сформулировала для себя Янина.

– Сколько времени вам понадобится? Не могу сказать. Завтра отвечу точно…

– Поторопитесь. Я никогда в жизни не снимала ее надолго. Без нее мне… странно.

– Не волнуйтесь, принцесса, я понимаю, что это за сокровище, и возвращу вам ее в целости и сохранности!

Прежде чем лечь спать, она сходила к начальнику караула и отдала еще одно распоряжение.

* * *

Ей удалось поспать часа два, не больше.

– Принцесса, вы велели будить себя, если будет сообщение от стражи.

Янина выскользнула из сна моментально. Покрылась холодным потом: принимая меры предосторожности, она надеялась, что они никогда не понадобятся.

– Что случилось?

– Господин поэт задержан при попытке спешно оставить дворец… Он говорит, вы ему приказали…

Дальше она помнила все урывками.

Едва одевшись, она прибежала на центральный пост. Поэт, взлохмаченный, с безумными напуганными глазами, был к тому моменту связан – так яростно он добивался свободы, так настаивал на своем праве немедленно покинуть дворец.

При виде Янины он страшно побледнел.

– Что случилось? – Она смотрела ему в глаза. – Куда вы?

– Мне понадобились некоторые книги, я не успел расшифровать…

Он говорил и блуждал глазами. Янина ощутила головокружение.

– Где она? Где моя рубашка?

– Дайте мне время, я верну ее, только позвольте, дайте мне время…

Янина кинулась в комнату, где поэт ее милостью жил. Портьеры, ковры, все тряпки пропахли паленым, хотя окно было распахнуто настежь. В камине тлел последний обрывок тончайшей расписной ткани.

* * *

– Это экран, – сказал король, разглядывая белый лоскут с обгоревшими черными краями. – Это экран, совершенно точно. Вещь защищала вас от чего-то… От некоего постоянно действующего фактора… Либо, наоборот, защищала мир от вас. С какого возраста вы ее носили?

– С рождения.

– Что?!

– Она росла вместе со мной.

Король в ярости отшвырнул лоскуток.

– Что я говорил о множестве женщин – и подмножестве дур?!

– Вы были правы.

Янина закрыла сухие, воспаленные, саднящие глаза. Поэт стоял здесь же. Два гвардейца держали его за локти. Он уже не вырывался – только тяжело дышал.

– Ты ведь не сам до этого додумался, – сказал ему король.

– Я все расскажу, – прошептал поэт разбитыми губами.

– Покажи руки. Эй, отпустите его, я хочу видеть его ладони…

Король рванул полосу черной кожи, обмотанную вокруг левой ладони поэта. Открылась кожа: рука с тыльной стороны и на ладони была черной, и на аспидной коже выделялись символы, похожие на узоры, либо узоры, похожие на символы.

– Я все расскажу, – тихо, как-то очень интимно сказал поэт. – Пожалуйста.

* * *

Главный королевский палач был тощим неприметным человечком, отцом двух взрослых дочерей. У него было отвратительное, с точки зрения Янины, качество: после первого часа в допросной камере подследственный начинал любить главного палача, обращаться к нему голосом, полным нежности, и плакать от невозможности рассказать больше, чем знает.

Поэт говорил без умолку.

Он заметил Янину во время «схватки на языках». Либо потом, после приглашения, переданного через дуэнью, вообразил себе, что заприметил даму, сидевшую в первом ярусе. Тем поразительнее для него была новость, что Янина станет женой принца.

Поражение в схватке ранило его сильнее, чем можно было предположить. Он понимал, что обойден несправедливо. «Я был не в себе, я же творческая личность, я совсем ничего не помню из этих дней, только обиду, отчаяние… Мне казалось, что кончена жизнь…»

Он решил обратиться к колдуну – не к шарлатану, которых полно было в городе. К настоящему колдуну, из запрещенных, живущих в глухих местах, в глубоких пещерах. Говорили, что настоящий колдун способен сделать талантливого человека гением; слово «гений» произносили шепотом, оно имело несколько смыслов, в том числе весьма опасные. Однако поэт ничего не боялся в тот момент: он был слишком уязвлен. Он жаждал признания.

Ему повезло: он быстро нашел такого колдуна, и тот взял его в обучение. Чему и как учил колдун, поэт не мог вспомнить, не мог, как ни старался. Скорее всего, колдун вообще ничему не учил его: показал «синий огонь, от которого тело делается деревом, а взгляд – древесным корнем». Поэт ходил после этого твердый, послушный, а взгляд его, как ему казалось, проникал в природу вещей. Колдун нанес на его руку символы и отпустил. Высшее знание о природе мира подсказало поэту, что он должен явиться к Янине, найти «это» и уничтожить.

Корень-взгляд, прорастающий в предметах, сказал ему, что «это» – сорочка. Едва сверток оказался в его руках, синий огонь появился снова: поэт сжег рубашку в камине, хотя тонкая ткань не хотела гореть.

Где искать колдуна, он не мог рассказать, хотя очень-очень желал этого. Мысли его путались. Иногда он импровизировал, говорил стихами, и чеканные строфы плавали в бульоне бесформенной, банальной речи.

После допроса он умер, и королевский палач не имел к его смерти касательства. Вероятно, поэт выполнил свое предназначение: он пробормотал «синий огонь», обмяк и перестал дышать.

* * *

Самая тонкая, самая мягкая ткань, шелк или хлопок, или паутинное шитье, казались ей грубыми и тяжелыми и раздражали кожу. Янина маялась, будто собственную ее шкуру сожгли в камине. Она то ненавидела поэта и жалела, что вор умер легко. То раскаивалась и чувствовала себя виноватой. Какое лихо занесло ее в тот вечер на «схватку на языках»?! Как вышло, что она, сама того не желая, стала проклятием для хорошего, талантливого человека, ну тщеславного… А тот стал проклятием для нее. Они друг друга стоят. На другой день после происшествия король вызвал ее к себе. Янина отправилась в его покои, выпрямив спину и стиснув зубы, но ничего страшного не произошло: король усадил ее в кресло и долго, подробно расспрашивал об обстоятельствах ее рождения, смерти матери, о тетке и о детстве. Как выяснилось потом, он отправил в Усток гонцов со столь же подробными и тайными расспросами.

– У меня была сестра-близнец, – говорила Янина. – Она умерла, не прожив и нескольких дней.

– Это ничего не объясняет, – бормотал король.

Он говорил с Яниной почти без раздражения. Только временами, замолкая, смотрел прямо перед собой, и тогда от его взгляда делалось страшно.

– Обереги, – сказал он наконец. – Я надену на тебя все, что только могу придумать, – на случай, если рубашка защищала тебя, скажем, от старого проклятия. Если при твоем рождении кто-то из врагов семьи…

– У нас не было врагов.

– Откуда ты знаешь? Враги – не мухи, чтобы лезть ребенку в глаза. Если кто-то из врагов семьи проклял тебя при рождении, и твоя сестра, возможно, от этого проклятия умерла, а ты, возможно, выжила благодаря сорочке… Сорочка росла вместе с тобой, говоришь? Очень, очень искусное изделие; хотел бы я видеть мастера, который на такое способен. Но и у нас кое-что есть, и короне в разное время служили мастера…

Он открыл сундук, окованный сизым железом.

– Вот перстни. Носить не снимая. Если упадет – не поднимать ни в коем случае.

Он говорил так уверенно и деловито, что у Янины вдруг вырвалось жалобное:

– А это поможет?

– Если помогала сорочка, поможет и это, – отозвался он, разглядывая на просвет огромный бирюзовый камень. – Это самые могучие обереги из всех, что есть на свете. Вот пояс. – Он вытащил кожаную замшевую полоску. – Носи под одеждой, на голом теле. Когда ты забеременеешь – пояс растянется.

Янина прикусила язык.

– Если рубашка защищала тебя от старого проклятия – ты будешь в безопасности и без нее. Но если рубашка служила для другой цели… – Он покачал головой. – Я научу тебя нескольким заклинаниям. Как почувствуешь малейшее недомогание – читай вслух, пока не онемеет язык.

* * *

Весь следующий месяц Янина только и делала, что читала заклинания. Замолкала только наедине с принцем – чтобы не пугать его.

Ей мерещились голоса, окликающие ее, настойчиво зовущие. Иногда среди ночи ей хотелось встать и идти прочь из города, но она подавляла безумные желания, внушая себе: эти химеры рождает мой собственный разум. Я выбита из колеи, я вечно раздражена, химические процессы в моем мозгу оборачиваются и тревогой, и беспокойными снами, в которых я вижу мою мертвую сестру-младенца. Никто, кроме меня, не обуздает этих демонов.

Ей было плохо без рубашки. Зудела кожа. Мутило. Кружилась голова.

– Принцесса, – сказала Мышка укоризненно. – Да вы ведь ребеночка ждете!

* * *

Снова наступила весна.

Поздним вечером Янину позвали в королевские покои. Король, против обыкновения, не сидел с книжкой. Он лежал, вытянувшись на кушетке, как одинокая струна на белом грифе, и лекарь дрожащими руками пытался подсунуть подушку ему под голову.

Янина все поняла с первого взгляда. Ребенок, зачатый шесть месяцев назад, в первый раз шевельнулся в ее животе.

– Слушай, – сказал король, жестом веля ей наклониться поближе. – Первое: ты регент. Второе: барон из Хлебного Клина должен умереть. Иначе тебе не справиться со смутой.

– Ваше величество…

– Молчи. У барона есть могущественные враги. Ты знаешь кто. Просто заплати убийце.

– Ваше…

– Молчи. Никогда не снимай тех вещей, что я тебе дал. Я умираю совершенно спокойно – потому что ты остаешься. Удачи, королева.

Тюремная решетка морщин на лбу разгладилась – будто король наконец-то позволил себе отдохнуть.

* * *

Принц проснулся, как только Янина переступила порог, хотя шла она бесшумно, и дверь в покои не скрипела, и толстый ковер гасил все звуки. Принц (теперь король?) сел на постели. Его голубые тревожные глаза слегка мерцали в полумраке.

Янина села на край постели. Принц улыбнулся, взял ее руку и погладил.

– Умер твой отец, – сказала Янина.

Принц нахмурился.

Она поцеловала его в макушку, как ребенка.

* * *

Приличия и традиции требовали, чтобы Новин присутствовал на похоронах, но Янина распорядилась иначе. Погруженная в траур столица узнала из уст глашатаев, что новый король слег после смерти отца и доктора запретили ему вставать.

Воспитатель в малиновом халате плохо умел скрывать свою радость. Казалось, смерть короля была для него сродни освобождению из темницы: он начинал напевать, едва был уверен, что никто из слуг не слышит, и низко кланялся Янине, по сто раз на дню называя ее «ваше величество».

Черное платье Янины было сшито за день и две ночи – таким образом, чтобы подчеркнуть беременность новой королевы. Большой живот нависал над королевским гробом, когда Янина, стоя на возвышении, принимала соболезнования чиновников, землевладельцев и знати. Подошел и барон Хлебного Клина – ему Янина кивнула с особой сердечностью.

Ребенок вертелся внутри, когда через несколько дней в удаленном поместье она принимала неприятного человека с одутловатым надменным лицом. Она передала неприятному мешочек денег «на постройку новых зернохранилищ».

Барон Хлебного Клина утонул во время рыбалки. Всем был известен его азарт: барон отдалился от берега в надежной лодке, а дно возьми и тресни. Вода в горном озере была невыносимо холодна – когда барона вытащили, он был синим, как небо.

* * *

Янина возвращалась в город из отделанной резиденции, продвигаясь медленно, в большой карете без гербов и украшений. Внутренняя обивка, если посмотреть особым взглядом, складывалась во множество лиц, глумливых и гневных, расставленных в шахматном порядке.

Крестьяне и ремесленники, встречавшиеся по дороге, кланялись карете: уж слишком внушительной она была, слишком мягко катилась, и тяжелые шторы были задернуты так, чтобы снаружи не мог проникнуть ни один взгляд.

Дорога вилась вдоль склона горы, зеленела трава на песчанике и глине; карета шла мягко, но Янина все равно просила кучера останавливаться каждый час – желательно в красивых, радующих глаз местностях. В очередной раз они устроили привал у источника: медная труба, зеленая от времени, шла, казалось, из самой сердцевины горы. Звучала вода, падая в круглое озерцо. На каменной скамейке для странников сидела девушка в запыленной дорожной одежде. При виде Янины она поспешно встала.

– Оставайся, – приветливо сказала ей королева. – Ты не можешь мне помешать… Ты путешествуешь одна?

Девушка склонила голову:

– Меня некому сопровождать, ваше величество. Я сирота.

Янина милостиво слушала ее, – девушка выросла в городке у моря, не зная отца и матери, с малых лет прислуживая в таверне, но однажды решилась покинуть знакомый город и знакомых людей и отправиться в путь, чтобы повидать столицу. Будто что-то толкало ее изнутри: девушка шла в поисках, наверное, лучшей доли, а может быть…

– Любви, – с улыбкой сказала Янина. – В твоем возрасте, милая, – а девушка казалась только чуть младше королевы, – в твоем возрасте естественно искать счастья, пусть даже бродя по дорогам…

Девушка не возражала.

Янина изъявила желание пройтись по красивой дороге пешком, и карета покатилась за ней, деликатно касаясь дороги обутыми в резину колесами. Кучер восседал на козлах, положив на руль ладони в черных перчатках. Янина шла, тяжело переваливаясь с ноги на ногу, неся перед собой живот. Ни один лекарь не мог ей сказать сейчас, мальчик внутри или девочка: «Ваше величество, положение плода не позволяет с точностью определить…»

Луга казались коврами с пышным ворсом. Огромная ладонь, размером с облако, могла бы гладить их, меняя направление ворсинок и меняя цвет. Янина шла и думала о короле. Слишком мало времени прошло со дня его смерти. Слишком соблазнительно было считать, что он все еще здесь.

«Ты никогда не задумывалась, как устроен наш мир?»

Эти луга и пажити на глинистых и каменистых склонах, колодцы в сплошном базальте, ремесленники, из поколения в поколение передающие секреты мастерства. Никто не может понять закономерности – все механически повторяют результат. Как птица начинает вить гнездо, не зная еще зачем. Ничего не зная о свойствах материалов и законах архитектуры.

Поэт так красиво говорил о великих смыслах, зашифрованных в заклинаниях. Что такое ДНК? Что такое белок? Что такое код, заключенный в каждом живом существе? Поэт… Янина вспоминала о нем с жалостью и омерзением. Ей до сих пор снилось, что ее сорочка на ней; рука тянулась, касалась ворота – и наталкивалась на обыкновенную, пусть и очень тонкую, ткань.

По ее приказу по городам и глухим поселкам разъехались тайные агенты, призванные выслеживать колдунов. Взяли нескольких шарлатанов. Колдуны не позволили себя схватить – ни один. Янина утвердилась в мысли, что колдун-то ей и нужен.

Как устроен наш мир? Кем и зачем он устроен?

После смерти барона Хлебного Клина случилось маленькое волнение, и цены на хлеб все-таки подскочили. Но пройдет еще несколько дней, и наследник барона, муж его старшей дочери, окончательно вступит в права наследства. Тогда прекратится паника на рынках, и караваны с зерном, застрявшие было на границе удела, отправятся к местам назначения.

Янина приложила обе ладони к животу. Я все правильно делаю, сказала она королю. Я все сделаю, как ты сказал. Наш мир устроен не так уж глупо: чем больше я узнаю́ о нем, тем больше поражаюсь совершенству. И искусственности, ты прав. Мы учимся по чужим книгам. Используем чужие технологии. Нашей истории – всего-то несколько поколений.

В каждой деревне верят в создателя мира – в своего создателя; одни вырезают из камня птицу, другие – человека, третьи – неведомое чудовище с пятью головами. И каждый верит, что так выглядел создатель. Жестокий, милостивый, мстительный, добрый…

Янина заметила, что девушка в дорожном плаще идет следом, держась на расстоянии, и приветливо кивнула ей.

Она была очень красива, эта девушка, с профилем лучистым и тонким, как месяц. Но, едва отведя взгляд, Янина уже не могла вспомнить ее лица.

* * *

Она рожала молча. Единственный вопрос мучил ее сильнее, чем муки тысячи рожениц.

Наконец запищал ребенок. Его плач не развеял, а подчеркнул тишину, до того глубокую, что в ней можно было утопить весь город.

– Ну? – спросила Янина, едва отдышавшись. – Мальчик или девочка?

Из-за туманной пелены пришел ответ:

– Мальчик.

Янина потеряла сознание.

* * *

Девушка с тонким, как месяц, лицом прижилась во дворце. Она явилась сама, вскоре после возвращения Янины, и попросила для себя работу – хоть какую, хоть самую черную. Ее взяли убирать в помещениях для гвардейцев, ожидая, что, как многие до нее на этом месте, она скоро падет и сделается легкой добычей для какого-нибудь сменившегося с поста ловеласа. Но девушка оказалась на диво скромной и работящей, ее усердие и добронравие было оценено. Девушка попалась на глаза Янине, когда, вооруженная садовыми ножницами, очень быстро и ловко подстригала кусты вдоль садовой аллеи.

– Откуда ты, дитя? – спросила Янина. Маленького принца, по случаю жары завернутого в единственную тонкую пеленку, несла за ней доверенная нянька.

Девушка низко поклонилась и рассказала очень коротко, в нескольких словах, что она сирота: родители ее, оба мелкие торговцы, не так давно поехали на ярмарку – и свалились вместе с повозкой в ущелье. Тогда девушку будто что-то толкнуло – она оставила родное селение и ушла в столицу, чтобы в новой жизни забыть свое горе…

Янина посочувствовала бедняжке. Кивнула няньке и пошла дальше вдоль аллеи, к рукотворному водопаду, но что-то мучило ее. Какая-то мысль, простая, но острая, будто камушек в туфле.

Что-то, связанное с этой милой девушкой… Странное лицо: его совсем невозможно запомнить.

* * *

Король Новин отрекся от престола за несколько дней до солнцестояния, вернув себе титул принца. Он выразил желание удалиться от мира и посвятить остаток дней раздумьям о прекрасном; так было записано в официальном документе, так сообщили народу глашатаи. Воспитатель принца был вне себя от счастья, даже лицо его, похожее на скомканную бумагу, чуть разгладилось. Новину больше не грозили выходы на публику, в загородном поместье его ждет покой и тишина, он сможет тихо гулять на свежем воздухе, и его будут окружать люди в домашних халатах – никаких доспехов, пышных камзолов и платьев с огромными кринолинами.

Новин показался Янине очень грустным, когда они расставались. Он не хотел выпускать ее руку, ласкался, бормотал «Инина, Инина»; он ясно дал понять воспитателю, что желает видеть жену рядом с собой, но воспитатель чем-то отвлек его, посулил мороженого, увел за собой, и Янине удалось ускользнуть.

Она вернулась в свою спальню и села на подоконник. На западе горели оранжевым перистые облака, кружились в зените ласточки. Янина посмотрела на низкое солнце сквозь сомкнутые пальцы – будто сквозь виноградный лист с дырочкой. Но низкое солнце больше не грело. Янина не чувствовала тепла на своем лице.

Внизу, во дворе, выметала булыжник девушка – Янина смутно вспомнила, что это сирота, прибившаяся ко дворцу, коренная горожанка, что ее отец спьяну угодил под колеса экипажа, а мать умерла от простуды…

И снова ощутила смутную тревогу.

* * *

Королем был провозглашен Новин Второй. Янина не задумывалась, выбирая имя сыну.

Из загородной резиденции приходили утешительные новости: принц спокоен, хорошо себя чувствует, даже поправился.

Принц скучает по Янине – но воспитатель понимает, что королева не может сейчас надолго отлучиться из города; с другой стороны, привезти Новина обратно в столицу – значит, нарушить его хрупкий душевный покой. Янина соглашалась.

Сама она в последнее время почти не думала о муже. Слишком многое надо было сделать и многое предотвратить. Все аристократы, ведшие род от Первых Людей, и девицы, считавшиеся потомками Железной Горы, были у Янины под наблюдением. Она ждала мятежа – и дождалась.

Убийцы ворвались в ее спальню через минуту после того, как верная Мышка прошептала слова тревоги. Янина подхватила сына и ушла через потайной ход, когда-то открытый ей королем и не известный больше никому во дворце. Даже Мышка о нем не знала.

Через неделю смуты, военного положения, уличных боев и перебоев с поставками хлеба порядок был восстановлен. Янина появилась перед горожанами, живая и невредимая, с королем на руках, и так, с младенцем, простояла все время, пока длилась казнь. В тот день обезглавили четырех аристократов и перевешали немало простых смутьянов.

«Я сделала все, как ты велел».

* * *

На городской площади трижды в неделю давали представления. За несколько часов перестраивались лавки, превращаясь в ярусы театра, а центр дневной торговли становился подмостками сцены. Любовью народа и знати по-прежнему пользовались «схватки на языках», но королева никогда не оказывала поэтам чести своим присутствием.

Однажды ей донесли, что на площади представляет свое искусство фокусник, он же ученый. Говорят, он рассказывает – в простой и увлекательной форме – об устройстве мира; Янина заинтересовалась и велела привести фокусника-ученого во дворец: пусть устроит занимательную лекцию для придворных и чиновников.

Фокусник был очень немолод. Длинные волосы его живописно серебрились, седые пряди переплетались с черными. Он прикрывал глаза тяжелыми веками и смотрел вниз, будто боялся спугнуть зрителей взглядом.

Расселись в малом зале для приемов – приближенные, несколько доверенных министров, Мышка. Гвардейцы заняли пост у дверей – со времени покушения Янина удвоила заботы о безопасности.

Вышел фокусник. Потряс пустым холщовым колпаком перед лицом королевы и вдруг выпустил голубя. Тот вылетел в приоткрытое окно; все ахнули. Старик выпустил второго голубя из узкого рукава и третьего – изо рта. Придворные неистово зааплодировали.

Приоткрыв входную портьеру, вошла и нерешительно остановилась девушка с тонким профилем. Ее, вероятно, прислали сюда с поручением, но, увидев чудеса, она растерялась и замешкалась на минуту.

– Вы когда-нибудь задумывались, как устроен этот мир? – ласково спросил фокусник.

В его ладонях возник свет – теплый шарик завис в воздухе, как желток в яйце, растянутый между тончайшими жгутиками. Янина завороженно смотрела – ей показалось, она смотрит на солнце сквозь дырочку в виноградном листе…

В ту же секунду свет сделался синим.

Она увидела в этом свете лицо короля с его темным, бешеным взглядом и решеткой морщин на лбу. Увидела Новина, каким он мог быть: светловолосый красивый мужчина со смеющимися глазами. Увидела сына – он был уже взрослый и стоял над камнем, поливая его своей кровью.

Тело вышло из повиновения. Зато взгляд сделался подобным корню, он прорастал во всем, что видел. Синий огонь, вот о чем говорил перед смертью поэт. Синий огонь.

Янина выпрямила спину.

Все в комнате замерли, глядя на синий огонь. Все были парализованы: и стражники у дверей. И девушка с тонким профилем. Фокусник – колдун – получил в эту минуту полную власть над телами и душами зрителей.

Янина встала.

Это было невозможно, но она поднялась и направилась прочь. Она шла, волоча страшный груз своего деревянного тела, прорывая затвердевший воздух, потому что ее единственная мысль была – сын. Он во дворце. Его могут похитить или убить.

– Он в безопасности, – сказал колдун.

Я не верю тебе, подумала Янина.

– Ты искала встречи со мной. Я многое могу рассказать.

«Об устройстве мира?» – мысленно спросила Янина.

Но колдун не читал мыслей. Он просто догадывался, что происходило у королевы в душе.

Стиснув зубы, она выбралась из малого зала для приемов и тут же упала. Все, кто был с ней на представлении, не изменили за это время даже позы; только девушка с тонким профилем выбралась вслед за Яниной. Она казалась очень растерянной, сбитой с толку и огорченной до слез.

– Ваше величество… – Она подала Янине руку.

Янина схватила ее – и поразилась, что не чувствует прикосновения. На ее глазах рука девушки, чистая, мозолистая, тонкая рука прошла сквозь кисть Янины и слилась с ней.

– Кто ты такая?!

– Я не виновата, – прошептала девушка.

Она заколебалась, как ткань. Она сморщилась и вдруг обернулась потоком. Синий поток хлынул на Янину, накрывая ее с головой; по коридору бежали гвардейцы, и пол содрогался.

Янина увидела тело королевы, распростертое на ковре. И рядом – тело служанки. Она увидела, как гвардейцы бросаются к королеве, не замечая девушку с тонким профилем, и пытаются поднять ту, другую Янину. Она увидела свое лицо, обескровленное, запрокинутое.

– Мертва?!

– Сердце не бьется…

– Лекаря!

– Она дышит…

Неслышно, никем не замеченная, Янина прошла сквозь портьеру и оказалась снова в малом зале для приемов. Колдун не думал скрываться: он стоял перед замершими, парализованными в своих креслах людьми, и сияние между его ладонями почти померкло.

– Что ты хотел сказать мне? – спросила Янина. Она говорила, посылая по комнате колебания воздуха, не шевеля ни губами, ни гортанью.

Колдун поднял голову – и зрачки его расширились.

– Я знаю правду о тебе. Ты родилась… таких называют гениями. Для того чтобы не мучить тебя и других, тебя разделили пополам…

– Кто?!

– Ни кто, а что. Это биологический либо социальный механизм, исполнителем может быть кто угодно: мать… нянька… повитуха… Гениальных детей делят пополам, чтобы две половины могли вести нормальную жизнь. Или почти нормальную.

– Близнецы?

– Маскировка. Чаще всего разделенные близнецы – две половинки гения… Их сразу же развозят в разные стороны мира, потому что их тянет друг к другу. Чтобы экранировать тебя от притяжения, на тебя надели сорочку. Экран. Защита.

– Кто уничтожил мою защиту? Ты?!

– Я… Потому что я хотел, чтобы ты восстановилась в полном объеме.

– Эта девушка моя сестра?

– Она тоже ты. Она не от мира сего. Ее судьба течет, как вода. Сегодня дочь рыбака, завтра – дочь пекаря, и всякий раз это истина, так и есть. Она не лжет. Она сама течет, как вода…

– Теперь мы воссоединились?

– Еще нет. Когда вы воссоединитесь, ты гений, ты сможешь… ты станешь… ты узнаешь правду об устройстве нашего мира. Я умоляю тебя только об одном: можешь казнить меня как угодно. Но сперва расскажи мне, как на самом деле устроен мир!

Медленно отдернулась портьера. Медленно-медленно в зал, заполненный неподвижными людьми, ворвались гвардейцы.

* * *

Поглядеть на казнь колдуна собрался весь город. Площадь, превращенная в театр с эшафотом на сцене, трещала и грозила давкой. Колдуна решено было обезглавить и потом уже сжечь. Многие считали, что королева Янина слишком добра к негодяю.

Колдун стоял, опутанный железом, на цепях и кандалах были выписаны запирающие заклинания, а пальцы унизаны перстнями. Под взглядами глухо урчащей толпы перстни падали на эшафот с металлическим звоном.

Ропот. Рык ненависти. Крик боли – кого-то придавили в толпе. Вдруг полная тишина – это Янина вышла на помост в ярко-сиреневом, впервые без признака траура, платье.

Янина остановилась перед приговоренным. Гвардейцы напряглись: этот колдун считался самым могучим из известных за последние сто лет волшебников.

– Ты обещала, – сказал он.

Она безмятежно улыбнулась:

– Слушай. Наш мир – планета, кусок камня, вращающийся вокруг огромного светила. Бо́льшая часть поверхности покрыта водой и туманом. Мы живем на единственном клочке суши – он не очень велик. Наше солнце дарит нам энергию. Растения – фабрика ткани, они производят белок из солнечного света и углекислого газа.

– Ты ведь врешь мне, – сказал колдун недоверчиво. – Врешь мне перед смертью?

– Нет. – Янина покачала головой. – Я знаю, чем ты пожертвовал, чтобы знать правду. Я знаю, как долго ты меня искал, и как искал способ подобраться, и как погубил поэта… Он был тщеславный, но милый.

– Но ты смогла, – сказал колдун. – Я вижу в твоих глазах. Ты стала тем, кем должна была стать!

– На секунду. Мне хватило. Знаешь, идея разделять гениев при рождении – гуманна, колдун.

– Это страшно?

– Страшно весело… И невозможно. Я помню, что со мной было, но не хочу повторения.

– Что же такое Система? – тихо спросил колдун. – Что такое черный камень?

– Это суеверие, – очень мягко сказала Янина. – Суеверие, которое многим стоило жизни или рассудка. Наш мир существует в гармонии с законами природы, едиными для всей вселенной. Систему составляют силы всемирного тяготения, силы трения, теплообмена, закон сохранения энергии…

– Я не слышу лжи в твоих словах, – помедлив, сказал колдун. – А я ведь научен распознавать ложь.

– Представь: планета, которая вращается вокруг светила… День – период обращения вокруг своей оси, год – период обращения вокруг Солнца… И вокруг темнота, совершенно бархатная, полная звезд. Вообрази. Это красиво.

Колдун опустил тяжелые веки:

– Спасибо тебе.

– Я сделала все как надо, – сказала ему на ухо королева. – Будь спокоен.

И, отступив, кивнула палачу.

* * *

Девушка с тонким, как месяц, профилем лежала в горячке, без сознания, и лекари полагали, что она больше никогда не придет в себя. Янина постояла рядом, держа ее тонкую мозолистую руку.

Потом кивнула сиделке и вышла. Ее ждала карета без гербов и украшений: сегодня, накануне летнего солнцестояния, Янина хотела проведать мужа.

Принц кинулся к ней, бормоча «Инина», обнял мягкими холодными руками и что-то забормотал о мороженом, о солнце и жуках на клумбе. Янина смотрела, как он радуется, как блестят его мутноватые голубые глаза, и нежность согревала ее до кончиков пальцев.

Они вместе провели эту ночь.

Наутро Янина поцеловала принца в макушку и обещала скоро вернуться. Принц просил взять его с собой. Там будет много людей, сказал Янина с улыбкой, ты не любишь толпы. Принц нахмурился и помотал головой:

– Не ходи…

– Не могу, маленький. Обещаю вернуться очень скоро. И заберу тебя в конце концов во дворец: там тоже есть парк, все устроим, как надо, зачем же мужу с женой жить в разлуке?

Воспитатель глядел на нее, часто хлопая ресницами. Янина улыбнулась ему тоже, еще раз поцеловала принца и уехала.

Поднялось солнце. Тяжелая карета медленно катилась по горной дороге между безводных полей, зеленеющих на голом камне. Янина, отдернув занавеску, смотрела в небо.

Наверное, самый мужественный свой поступок – самый-самый, каким следует гордиться, – она совершила накануне казни. Ей страшно хотелось бросить правду в лицо колдуну и посмотреть, как тот поседеет.

Но он ведь шел на смерть.

Янина не знала, отомстила она колдуну или облагодетельствовала его. Знание, которое он желал получить…

Волосы зашевелились у нее на затылке. Спина выпрямилась, Янина уперлась затылком в мягкую стенку кареты. И, как всегда бывало в трудную минуту, мысленно обратилась к королю.

Тебе бы я не посмела солгать, сказала Янина. Тебе бы я рассказала все, что знаю. Это было бы малодушие: теперь мне придется одной с этим жить… Я уберегла от этого знания колдуна, своего врага, а тебя я не уберегла бы, потому что не посмела бы лгать, глядя тебе в глаза.

Я сказала бы, что наш мир существует на кремниевой пластине, на самом ее краешке, и солнце его, и зелень – бегущий поток единиц и нулей. Нет жизни и нет смерти, нет Бога, мы созданы несовершенным временным разумом и созданы для развлечения.

Я сказала бы, что принимаю это мир, как он есть, без чудес. Когда смотрю в глаза Новину, твоему сыну, которого люблю. Когда смотрю в бессмысленные младенческие глазки твоего внука, которого обожаю. В нашем мире нет посмертия, и тебя больше нет – нигде, тебя просто нет. Но я обращаюсь к тебе. Слышишь? Я принимаю этот мир.

* * *

В день летнего солнцестояния королева поднялась к жертвенному камню, держа на руках сына. Маленький король плакал, недовольный духотой и полумраком. А возможно, ему передавалось волнение Янины: это был первый раз, когда Новин Второй должен был подтвердить право доступа.

Церемония была многолюдной, как никогда. Янина позаботилась пригласить всех, кого мог вместить зал суда, а те, кто не вместился, толпились в дверях и передавали друг другу вести о том, что происходит. Их головы стукались, как шары; сквозь проем широко распахнутой двери Янина видела, как валы новостей катятся от зала к выходам – круги по воде, колебание маятника, волновая природа информации.

Остановившись над черным камнем, Янина первым делом мысленно обратилась к королю: «Я здесь и все делаю правильно. Можешь быть спокоен».

Маленький король ревел, пуская сопли и слюни. Ласково покачивая его, Янина провела по младенческим губам белоснежным платком. И потом той же тканью, уже влажной, – по матовой поверхности алтаря.

Ее рука дрожала, и спина оставалась прямой. Такой прямой, как только может быть у женщины с ребенком на руках.

Поверхность камня дрогнула, будто водяная пленка. Замельтешили зеленые полосы. Янина судорожно сжала малыша, тот завопил сильнее; она опомнилась и принялась трясти его на руках, не то желая его успокоить, не то – успокоиться сама.

Сверток в ее руках вдруг стремительно сделался мокрым. Потекло по рукам, закапало на камень, и ярче, чем обычно, загорелись зеленые буквы.

«Доступ подтвержден».

Мизеракль

(повесть)

* * *

Опасного она заметила сразу. Сидит в углу, не откидывая капюшона, постреливает взглядом из-под черных слипшихся волос, длинные пальцы с обломанными ногтями крошат хлеб на столе… Хорош. Знаем, чего от таких ждать. На всякий случай велела Сыру, чтобы приглядывал.

Ужинали нервно. Хоть и говорят, что разбойников якобы повывели и что, мол, юная дева да хоть с мешком золота, да хоть среди улицы может ночевать и никто не тронет… Хоть и говорят все это и пишут на вывесках у входа в королевство – а все-таки доверия нет. Чужие места, чужие люди, чужой неприятный выговор знакомых слов. Грязная харчевня. Наверное, еще и клопы в матрацах. Знаем мы…

Сыр остался поболтать с хозяином – Доминика поощряла. Пусть почешут языки, может, и просочится сквозь ворох болтовни что-нибудь небесполезное. Нижа тем временем поднялась наверх взбивать перины, готовить комнату.

Доминику шатало от усталости, и вина, наверное, не стоило пить. Весь день в трясучей карете, обедали на ходу… И, конечно, от вина разморило. Ступеньки высокие, темно и воняет жиром. Рука скользнула по перилам, брезгливо отдернулась – липко…

Вот тут-то из темноты и выступил тот, в капюшоне.

Закричать?

Темный коридор, лестница, внизу гудят пьяные голоса. Где-то там, в глубине дома, в переплетении коридоров – Нижа с ее перинами. Нижа не поможет, а Сыр не услышит…

– Я напугал вас?

Доминика не видела его лица. Только силуэт; в глубине коридора горел фонарь.

– Госпожа, у меня к вам очень важный и очень короткий разговор. Подойдемте к свету.

Незнакомец отступил вглубь коридора, остановился под фонарем, тогда она впервые увидела его лицо – широкие скулы, длинный узкий рот. Шрам на лбу. «Фазаньи лапки» вокруг глаз. Сколько ему лет?

– Прошу вас…

Она повиновалась как завороженная.

Незнакомец вежливо, но решительно взялся за край ее плаща. Рванул подкладку – так, что нитки не выдержали. Тр-ресь…

Под подкладкой что-то было. Доминика, как ни было ей страшно, все-таки присмотрелась; на изнанке плаща обнаружилась вышивка размером с крупную монету. Огромная вошь. Золотыми нитками.

Не паниковать. Соблюдать достоинство. Достоинство прежде всего…

Ломкими пальцами отстегнула застежку. Плащ тяжело свалился на пол, лег к ногам, сразу же сделавшись похожим на падаль.

– Это, конечно, не мое дело, – сказал незнакомец. – Но лучше сжечь.

– Да, – сказала Доминика.

Плащ купили неделю назад, когда в карете поломалась ось и пришлось тащиться под дождем до ближайшей деревеньки. Доминика в тот день вымокла, как крыса, полы старого плаща сделались тяжелыми от налипшей грязи, и очень кстати пришлось предложение портного купить у него совершенно новый, подходящий по размеру…

Потом уже оказалось, что плащ ношеный, но возвращаться назад и разыскивать портного не стали.

– Мое почтение, госпожа.

Он поклонился и ушел в темноту. Доминика осталась стоять, и тяжелый ключ, висевший у нее на шее на цепочке, подпрыгивал в такт биению сердца.

Прошло минуты две, прежде чем она смогла крикнуть:

– Нижа!

Молчание. Доминика попыталась вспомнить номер отведенной ей комнаты. Три? Или пять?

– Ни-жа!

Скрип несмазанных петель. Несносная гостиница. Наверняка клопы в матрасах…

– Госпожа изволили звать?

Нижин длинный и бледный нос вопросительно торчал из приоткрытой двери. Тень служанки падала наружу – угловатая, настороженная тень.

– Возьми вот это – Доминика трясущимся пальцем ткнула в лежащий на полу плащ. – Сожги.

И, не слушая возражений, шагнула через высокий деревянный порог – в комнату.

Пахло свежей соломой. Нет здесь никаких перин, и слава Небу; соломенный тюфяк, полотняная постель, простое, даже бедное убранство. Чисто. Огонек в маленькой печке; Доминика тяжело опустилась на табурет.

В дверях встала Нижа с плащом в руках:

– Госпожа! Почему сжигать? Может, мне отдадите, если, это… опротивел он вам, или как?

Доминика облизнула сухие губы. Именно сейчас у нее не было сил на объяснения.

– Отнеси. К себе. Сожги. В печке. Проверю.

Нижа засопела, как ветер в печной трубе. Ни слова ни говоря, закрыла дверь.

Доминика обняла себя за плечи.

…Кто он? Наверняка маг. Разумеется. Может быть, он сам из тех, что шьют эти плащи… Хотя нет. Говорят, что золотых вшей, а также пауков и жаб вышивают исключительно женщины-ведьмы, да не всякие, а те, что живут по триста лет под землей, доят древесные корни, свисающие с потолка в их пещерах, и пьют зеленое молоко, а кто спилит доеное дерево и сделает из него хоть дом, хоть стол, хоть даже свистульку – занеможет и сляжет, и после смерти сам превратится в жабу…

Доминика перевела дыхание. Зачем незнакомому магу предупреждать ее насчет плаща с меткой? «Не мое дело»… Это точно. Не его дело. Пожалел? Ой, не верится, здесь никто никого просто так не жалеет. Тем более маг. Завтра, стало быть, подкатится снова – за вами, госпожа, должо-ок…

Она решила ни за что, ни при каких обстоятельствах не заговаривать больше с лохматым колдуном. Она не просила его о помощи – стало быть, ничем не обязана. Хотя, если подумать, что было бы, проноси она этот плащ еще хотя бы неделю…

Доминика глубоко вздохнула. Ее подташнивало, и неизвестно, чем более вызвано недомогание – скверной магией плаща или же страхом и отвращением.

Отвлечься, вяло подумала Доминика. Занять мысли чем-то другим.

На круглом столике оплывала свеча; Доминика не без брезгливости взялась за круглую ручку подсвечника. Ничего, вроде бы чистая; она подняла свечу повыше и огляделась.

Так. Замочная скважина входной двери. Сундук в углу; скоба для замка есть, самого замка не видно. Окно запирается на засов… И больше в комнате нет ничего, что можно было бы запереть и отпереть снова.

Дверная скважина слишком велика, не стоит и пытаться. Правда, в темном коридоре полным-полно дверей, не меньше десяти. И в каждой – замочная скважина…

Но мало ли кто там встретится, в коридоре. Давешний колдун вполне может там поджидать. Или кто похуже…

Не давая себе времени на раздумья, Доминика приоткрыла дверь и, держа перед собой свечу, выглянула.

Фонарь горел по-прежнему. Плаща на полу не было – Нижа его утащила. А что, подумала Доминика, если жадность служанки одолеет ее преданность… ерунда, какая там у Нижи преданность, видимость одна… и дуреха припрячет плащ для себя?!

Слышно было, как внизу – в зале – гудят и хохочут гуляки.

Не прикрывая дверь в комнату – и вообще стараясь от нее не удаляться, – Доминика быстро прошла по коридору, касаясь пальцем дверных скважин. Эта большая… Эта и того больше… Вот эта, разве что… да и то – сомнительно.

Привычным жестом она стянула с головы цепочку. Нервно огляделась: вряд ли кто-нибудь поверит вранью о том, что молодая госпожа ошиблась дверью…Сунула ключ в замок чужой комнаты; не влезает. Чего и следовало ожидать.

В этот момент коридором хлестанул отчаянный вопль. Доминика, чьи нервы и без того были напряжены, дернулась и чуть не сломала торчащий в чужом замке ключ.

Крик повторился. Источник его находился в комнате прислуги, имя источнику было Нижа, хотя Доминика и не сразу узнала ее голос.

– Черти зеленые, что там еще? – послышалось из-за той самой двери, замок которой Доминика только что пыталась отпереть.

Голоса гуляк вниз притихли. В конце коридора распахнулась дверь:

– Пожар? Грабители? Что такое, черт вас забери?!

Доминика, задержав дыхание, пыталась вытащить ключ из замка, но он – возможно, от ее неосторожного движения – застрял и не желал повиноваться.

В комнате прислуги кто-то подвывал вполголоса. Доминика дунула на свечку – и едва успела отшатнуться, когда дверь с застрявшим в скважине ключом распахнулась и в проеме возник грузный, по-видимому, мужчина: Доминика видела только огромную тень, вывалившуюся в коридор.

– Эй! Хозяин! Что там еще?

Доминика молчала, вжавшись в стену за распахнутой дверью.

– Проклятые бабы, – пробормотал толстяк, вслушиваясь в приглушенные причитания. – Крыса ее, что ли, укусила…

Постояв еще и ничего не дождавшись, закрыл дверь. И дверь в конце коридора закрылась тоже. Доминика зажмурилась, стараясь успокоиться.

Погасшая свеча дымила на редкость смрадно. Причитания Нижи перелились в едва слышное монотонное нытье. Доминика сперва вызволила – со всеми предосторожностями – застрявший ключ и надела цепочку на шею и только потом отправилась посмотреть, что за крыса укусила служанку.

Комнатка прислуги помещалась напротив той, где поселили хозяйку, и отличалась от Доминикиной только размерами.

Одной свечки было достаточно, чтобы целиком осветить крохотное помещеньице; свечка стояла на Нижином сундучке с рукодельем. Хозяйка сундучка сидела, с ногами забившись на кровать. Злосчастный плащ валялся на полу, по ткани расползались темные блестящие пятна, и все вокруг было замарано кровью.

– Я же велела сжечь, – простонала Доминика.

– Госпожа?..

Сыр стоял за ее спиной, в коридоре. Прибежал на крик. Может быть, даже узнал Нижин голос.

– Дай света, Сыр…

Густая кровь продолжала сочиться из чуть надрезанной ножичком золотой вши.

– Я подумала, – бормотала Нижа, дрожа всем телом. – Я подумала, чего же ниткам пропадать… Золотые все же… Я подумала – ниточки выпорю, а плащ сожгу, как вы велели… Про ниточки-то ничего не говорено…

– Дура, – просто сказал Сыр. – Дурища безмозглая. До свадьбы не доживешь, видит Небо, схрупает тебя леший где-нибудь на болоте!

– Перестань, – попросила Доминика. – Пусть молчит…

– Только пискни, – свирепо предупредил Сыр, и рукодельница Нижа застыла, зажав себе рот обеими ладонями.

Сыр осторожно, двумя пальцами поднял плащ; осмотрел. Рванул – снова затрещали нитки, Доминика вздрогнула, Нижа икнула. Сыр оглядел две получившиеся половинки, разорвал каждую еще пополам; покосился на Доминику:

– Вы, госпожа, идите-ка к себе… Незачем вам на такое… А эта дура пусть смотрит! В следующий раз станет думать, прежде чем колдовскую метку ножиком пырять…

– Я не знала, – простонала Нижа сквозь сомкнутые ладони. – Не знала я! Я только подпороть хотела… А кровища как брызнет… И теплая кровища, о-ох…

– Заорешь – придушу, – снова предупредил Сыр.

– Тихо, – сказала Доминика. – Тихо. Мы пойдем… А ты, как закончишь, в дверь постучи, ладно?

– Как прикажете, – пробормотал Сыр, присаживаясь перед печкой и раскрывая дверцу. – Только пятна на полу пусть сама затирает.

Доминика разглядывала обширную темную лужу вокруг сундучка с рукоделием. Большей частью это была ее, Доминикина, кровь. И, может быть, чья-то еще… Кто носил плащ до нее? Как долго носил? И мог ли портной не знать?..

Сыр раздувал угли.

Доминика взяла Нижу за плечо и вытолкала в коридор. Плотно прикрыла дверь; в конце коридора мелькнула тень. Или показалось?..

* * *

Что за сон может быть после такого происшествия? Доминика лежала, зажав в кулаке ключ на цепочке; под окнами прокричала ночная стража – два часа ночи. Три часа ночи…

Неподалеку от гостиницы, на той стороне реки живет мастер-кузнец, чьи механические игрушки славятся на десяти базарах десяти больших городов. Если он не выполнит просьбу – никто не выполнит, и Доминике придется скитаться до конца дней своих и, засыпая, всякий раз видеть перед глазами череду замочных скважин…

Она поднялась рано, оделась без помощи служанки и спустилась к завтраку прежде всех постояльцев. Так ей, по крайней мере, казалось; тем не менее стоило ей появиться в пустом и холодном обеденном зале, как в углу – на том же самом месте – обнаружился вчерашний незнакомец, черноволосый колдун, оказавший Доминике услугу.

Возвращаться было поздно. Доминика гордо выпрямилась и прошествовала между темными и липкими деревянными столами к тому единственному, что был накрыт скатертью. У этого господского стола стоял единственный стул; Доминике волей-неволей пришлось усесться лицом к залу. Колдун – на этот раз без плаща и капюшона, в темной кожаной куртке, простоволосый – смотрел на нее из своего закутка. Отводить теперь взгляд было бы невежливо, прямо-таки вызывающе; Доминике вовсе не хотелось ссориться с колдуном. Вот как бы помягче дать понять, что она не считает себя обязанной?

Она кивнула – пожалуй, слишком по-приятельски. Пытаясь загладить оплошность, нахмурила брови и отвернулась. Теперь вышло слишком высокомерно; за стойкой тем временем не было ни хозяина, ни прислуги, никто не спешил желать Доминике доброго утра, не интересовался, что именно она желает съесть на завтрак…

Чуть помедлив, колдун поднялся из-за стола. Неторопливо пересек зал. Остановился перед стойкой. Мельком глянул на Доминику; чуть усмехнулся и вдруг грянул кулаком по дереву – так, что затрещали доски, подскочили пивные кружки, а одна из них охнула и раскололась пополам.

В двери кухни сейчас же возник хозяин. Очень бледный, насколько могла судить Доминика.

– Госпожа желает завтракать, – сказал ему черноволосый.

– Сию минуту, – просто ответил хозяин.

Доминика разглядывала скатерть. Что, благодарить еще и за эту нежданную услугу?..

– Вы позволите? – Колдун был уже рядом. Взялся за скамейку, стоявшую у соседнего стола, без усилия подтянул ее поближе, уселся напротив Доминики. – Сожгли? – спросил, глядя ей в глаза.

– Да, – сказала Доминика, наблюдая, как заспанный мальчишка-поваренок собирает черепки расколовшейся кружки.

– Я хотел бы узнать, добрая госпожа, где проживает купец, который продал вам плащ.

– Портной, – пробормотала Доминика.

– Портной. Вы носите плащ недавно, вы путешествуете небыстро, стало быть, мерзавец обретается неподалеку?

Пауза затягивалась. Доминика никак не могла выбрать правильный тон.

– Селение называется Погреба, – сказала она наконец. – Портной там один, направо от постоялого двора… Но он мог ничего не знать.

Незнакомец кивнул:

– Разумеется, добрая госпожа, он мог ничего не знать… Все возможно.

Кухонная девушка уже расставляла посуду. Поваренок принес хлеб и фрукты. Странный собеседник Доминики поднялся.

– Приятной трапезы, добрая госпожа, и легкой дороги… К сожалению, я покидаю этот гостеприимный кров прямо сейчас.

И, слегка поклонившись, двинулся к выходу. На ходу подбросил, не глядя, большую золотую монету; вертясь волчком, монета описала дугу и упала на ладонь хозяину, за мгновение до этого показавшемуся в дверях кухни.

Хозяин быстро справился с оторопью. Оглядел монету, спрятал куда положено, потер ушибленную ладонь. Запоздало поклонился в сторону закрывшейся двери.

Доминика только сейчас сообразила, что этот, ушедший, так и не назвал своего имени.

* * *

Мастер-кузнец долго рассматривал ключ. Поворачивал то так, то эдак, смотрел на просвет.

– Позвольте, госпожа, подмастерьям показать?

– Зачем?

Кузнец смутился:

– Ну… Редкая вещица. Они такого в жизни не видывали, так пусть бы поглядели… Но ежели не хотите, – добавил, следя за ее лицом, – так и не покажу. Как скажете.

– Я не на смотрины его принесла… За работу возьметесь?

Мастер задумчиво подергал себя за длинный седовато-рыжий ус.

– Новые ключи к старым замкам – делал, как не делать. Но вот чтобы новый замок к старому ключу…

– Возьметесь? – резче спросила Доминика.

– Н-ну… – Кузнец теперь держал ключ на ладони, как в колыбели. Руки у кузнеца были огромные, потому ключ казался куда меньше, чем был на самом деле. – Ну как вам сказать, госпожа… Ключик-то… не простой. И замочек к нему полагается не простой… Невесть сколько провожусь, все другие дела брошу…

– Сколько?

– Не о том речь. – Мастер нахмурился. – Работы много. Заказы. Ярмарки опять же. Не сделаю – что мне скажут? Скажут – шельма. Доброе имя – оно дороже…

– Вы попробуйте, – сказала Доминика. – Если не выйдет, задаток оставите себе.

– Задаток… – Кузнец с опаской потрогал острую, как бахрома сосулек, бородку ключа. – Задатка мало… Работу сделаю, время потрачу…

– Ну все деньги оставите.

– Ежели все деньги – что мне за выгода стараться? Я, может, и пробовать не буду, а вам скажу – не вышло…

– Давайте так. – Доминика сжала кулаки. – Если ничего не выйдет – все деньги за работу возьмете себе. А если выйдет… Тогда я вас отдельно поблагодарю. Еще приплачу – вдвое… Пусть только дело будет!

Последние слова она почти выкрикнула. Мастер наконец-то перестал разглядывать ключ и перевел взгляд на Доминику.

– А вам, стало быть, большая надобность?

– Большая, – глухо уверила Доминика.

* * *

Выйдя от кузнеца, она едва держалась на ногах. Прославленный мастер – а перед этим плащ-жизнесос – постарались на славу.

В последний момент сделка едва не сорвалась: кузнец поставил условием передачу ключа в мастерскую на все время работы. «А как прикажете иначе к нему делать замок?» – удивлялся он громко и чуть фальшиво. Доминика представила, что за радость будет подмастерьям разглядывать диковинку, обсуждать ее и неумело копировать. Она вообразила себе, как от неосторожного обращения ключ ломается пополам; она почти увидела, как в лавку при кузнице пробираются грабители, как их привлекает холодный блеск ключа… И разумеется, она отказала мастеру. Сделайте копию, сказала она.

Все началось сначала. Только когда Доминика отчаялась и собралась уходить, кузнец вдруг сдался. Ключ был с великими предосторожностями оттиснут на алебастре и возвращен хозяйке…

– Госпожа, – сказал Сыр, когда, тяжело опираясь на его руку, она брела обратно в гостиницу.

– Что?

– А чего это хозяин гостиницы все меня расспрашивает, вернется тот колдун или не вернется? Откуда мне знать, как вы думаете?

– Не знаю, – призналась Доминика. И, помолчав, добавила: – Наверное, он решил, что мы знакомы.

* * *

Прошла неделя в безделье и ожидании; наконец от мастера прибежал мальчишка с известием, что «работа для госпожи готова».

Доминика, прежде ни на секунду не верившая, что у кузнеца что-то может получиться, вдруг впала в горячечную надежду. Собираясь, наступила на подол собственного платья и оторвала его – пришлось спешно переодеваться. Дорога до кузницы показалась длинной до невероятности.

Мастер встретил Доминику на пороге лавки, довольный, преувеличенно почтительный.

– А ведь, госпожа, и хитрый ваш ключик оказался… Ох и хитрый… Ну да мы хитрее. Извольте-ка!

И выложил на прилавок большой навесной замок в форме подковы. На черной стали светлели, как глаза, большие круглые заклепки. Дужка была обильно выпачкана оружейным маслом, резкий запах его заставил Доминикины ноздри вздрогнуть.

Неужели, подумала она растерянно, конец пути?..

Кузнец еще что-то говорил – кажется, похвалялся; не глядя ни на кого, Доминика сняла с шеи цепочку с ключом. Ей казалось, ее торопят; как настрадавшийся от жажды человек спешит поднести к губам кружку с водой – так ключ спешил навстречу этой скважине. Скорее…

Впервые за много попыток ключ вошел в скважину без усилия, легко. Доминика вдруг испугалась; что будет, если замок сейчас откроется? Как это произойдет? Что подумает кузнец… Впрочем, разве важно… Унести замок, попробовать в укромном месте… Может быть, как-то себя подготовить, придумать подходящие слова…

– Да у вас руки трясутся, – осуждающе заметил кузнец. – Дайте-ка я…

Она отстранила его. Взялась за ключ крепче; ничего не происходило. Стальные грифоны врезались в кожу. Ключ не желал поворачиваться.

– Эх, – сказал кузнец, и в голосе его ясно прозвучало мнение обо всех на свете неумехах. – Позвольте…

На этот раз она безропотно уступила и ключ, и замок. Мастер долго возился, пробовал так и эдак – ключ не поворачивался.

– Да что же за дьявол! – рявкнул наконец, не смущаясь присутствием заказчицы. – Да не может же такого быть!

Вытащил откуда-то копию – точно такой же ключ, только тусклый, оловянный. Вставил в замок, повернул – дужка отскочила.

– Вот! Ну что я говорил! – Положил на прилавок оба ключа, оригинал и копию, обернулся к Доминике, собираясь что-то доказывать; она вяло махнула рукой.

Мастер, уязвленный, втолковывал ей, что заказ выполнен как нельзя лучше – вот ключ, вот замок… Второй ключ ничем не отличается от первого, а если она пожелает, можно сделать и стальную копию… А коли она недовольна – сама виновата, просили же ее оставить для работы ключ-оригинал…

Доминика взяла с прилавка то, что принадлежало ей. Ни слова не говоря, надела на шею цепочку. Повернулась и вышла из лавки.

* * *

В тот вечер лил дождь. Доминика сидела в обеденном зале, за единственным столом, покрытым скатертью, и вяло ковыряла вилкой остывшее мясо.

Неудача была сокрушительной. Прежде она уговаривала себя не надеяться особенно – и, как ей казалось, преуспела; теперь, когда положение окончательно прояснилось, сделалось ясно, какой живучей и цепкой была ее надежда.

Можно еще невесть сколько таскаться по дорогам, хоть всю жизнь. Шарить, как воровка, в поисках замочных скважин, и однажды как воровку ее и поймают… Она содрогнулась, вспомнив тот случай на постоялом дворе – два месяца назад. И ведь едва сумела вымолить пощаду… Вернее, не столько вымолить, сколько откупиться.

…Или ключ не выдержит. Сколько раз Доминике снился этот сон: головка ключа у нее в руке, бородка – в замке…

А мир велик. И может быть, – она содрогнулась, – может, в ее скитаниях ей однажды встретится нечто, перед которым даже плащ-жизнесос окажется безделицей. Может быть, ее ждет судьба стократ худшая, нежели…

Дверь в обеденный зал распахнулась, будто ее пнули ногой. Немногочисленные едоки одновременно повернули головы; Доминика увидела сперва сапог, заляпанный грязью по голенище, потом мокрый капюшон с выбивающимися из-под него темными спутанными волосами, потом тусклую пряжку набрякшего водой плаща.

В дверях кухни появился хозяин – будто чуял, будто ждал; новоприбывший встряхнулся, как пес, и, не откидывая капюшона, направился к своему обычному месту – в темном углу.

Доминика опустила глаза.

Собственно, что ей за дело? Она завтра уезжает…

Почему он вернулся? Неужели он был у портного? Неужели портной знал? И что сказал ему колдун, и что портной ответил? Как объяснил?..

Может быть, портной тоже колдун? Вряд ли, ой, вряд ли…

Поваренок уже тащил новому гостю поднос со всякой всячиной – как будто тот заранее дал знать, чего хочет. А может, так оно и было?

Хоть бы к камину сел, подумала Доминика. Он же вымок, как жаба…

Тьфу, некстати жаба вспомнилась.

* * *

Поздним утром, когда счета были оплачены, вещи собраны и все, казалось, готово к отъезду, Сыр обнаружил вдруг трещину в рессоре. Ругать его за небрежение было поздно, тем более что он клялся всеми добродетелями, мол, вчера еще смотрел со всей тщательностью и никакой трещины не было в помине…

Доминика стояла посреди двора, погруженная в апатию. Принимать решение было не о чем – предстояло вернуться в постылую гостиницу, проторчать здесь еще невесть сколько дней и потратить невесть сколько денег, потому что Сыр утверждал, будто поломка серьезная…

Знакомец, чьего имени она не знала, сидел теперь на ее обычном месте – за столом, покрытым скатертью. Капюшон его был откинут на спину; засохшие прядки волос торчали во все стороны, как иголки большого ежа. Доминика вошла – и остановилась в замешательстве.

Хозяин, которому уже доложили о неприятности с каретой, радушно поклонился. Мельком глянул на колдуна, крошащего хлеб за господским столом, подозвал служанку, что-то сказал ей на ухо, та умчалась – за еще одной скатертью, подумала Доминика.

Тем временем колдун отвлекся от своего занятия и поднял глаза.

Должок, в ужасе подумала Доминика. Он играет, как кошка с мышью, – все эти приезды, отъезды… А случайно ли треснула рессора – именно сегодня? Ни с того ни с сего?..

Чего он хочет от меня, подумала Доминика. Я ничем-ничем ему не обязана. Близятся теплые дни, я велела бы Ниже спрятать плащ в сундук. И он пролежал бы там до осени. А что случилось бы осенью – никто не знает; может быть, к тому времени мы нарвались бы на разбойников и плащ сделался бы их добычей. Или нас растерзали бы звери в лесу, и плащ так и сгнил бы вместе с прочими вещами под слоем опавших листьев…

Да что ему надо, подумала Доминика. Что есть у меня такого, что он пожелал бы сделать своим? Сундук с тряпками, поломанная карета… И ключ. Ключ!..

Она едва удержалась, чтобы тут же, при всех, не сжать ключ в ладони. Плотнее запахнула шаль на груди и двинулась к лестнице – в ее прежней комнате еще никого не поселили, стало быть, она получит возможность любоваться знакомым узором трещин на потолке…

Наверху горничная бранилась с Нижей. Доминика остановилась на пороге: матрас был выпотрошен, солома валялась по всей комнате, постельное белье грудой высилось в углу. Старательная девушка взялась за большую уборку, едва за постоялкой закрылась дверь…

Не слушая бранящихся служанок, Доминика повернулась и вышла. Спустилась вниз; в конце концов, почему она должна прятаться?

Близился обед. На кухне гремели посудой; зал понемногу наполнялся мастеровыми и лавочниками, становилось шумно и душно. Доминика сидела за столом, покрытым серой скатертью, а вокруг жевали, хлебали, стучали кулаками и ложками, болтали, смеялись чужие, неприятные люди. У одного лавочника был с собой сундучок, и Доминика, как ни старалась, не могла отвести взгляда от маленького замка в стальных петлях…

За спиной резко, бесцеремонно расхохотались сразу несколько голосов. Доминика с трудом сдержалась, чтобы не обернуться. То, что смех предназначался ей, сомнения не вызывало.

Загрохотала отодвигаемая от стола скамейка; из-за плеча Доминики выплыл и остановился напротив подмастерье лет пятнадцати, плечистый, как молотобоец, и красный, как девчонка. Уши, выглядывавшие из-под длинных светлых волос, алели рубинами; видимо, проспорил, обреченно подумала Доминика. Сейчас начнет дерзить – на радость публике… А Сыр на заднем дворе возится с каретой. Позвать хозяина?..

Парнишка вытер ладони о куртку, подошел к столу почти вплотную, наклонился над Доминикой, собираясь – но все еще не решаясь – произнести заранее придуманную речь. Открыл рот. Вдруг из красного сделался белым. Согнул колени. Исчез.

Сзади не смеялись.

Доминика повернула голову. Колдун сидел рядом, на лице его таяло выражение терпеливой брезгливости.

– Добрый день, – сказал колдун, встретившись с ней глазами. Пальцы его, секунду побарабанив по столу, нашли корочку хлеба и тут же принялись крошить. – Так и не уехали, госпожа?

– Рессора.

– А-а-а, – протянул колдун, поддевая ногтем одну особо удачную крошку. – Сочувствую…

Крошки под его пальцами выстраивались, образуя смутно знакомый символ; Доминика всматривалась, нахмурив брови.

– Может быть, мы могли бы немного погулять? – спросил колдун, не отрываясь от своего дела. – Здесь становится… шумно.

Доминика молчала. Колдун мельком взглянул на нее, смел крошки ладонью. Поднялся. Молча предложил ей руку.

Осторожно, кончиками пальцев, она оперлась о его локоть.

Нижа, по какой-то надобности оказавшаяся во дворе, уставилась на странную пару ошалелым взглядом яичницы-глазуньи. Доминика семенила, никак не в состоянии приладиться к широким шагам сопровождающего.

– Вы напрасно полагаете, что чем-то мне обязаны, – сказал колдун.

– Я вовсе так не… – запротестовала Доминика и осеклась. Получилось невежливо.

Колдун кивнул:

– Разумеется. Если бы я на ваших глазах шагнул, не зная дороги, в трясину… Вы предостерегли бы?

Доминика молчала, смутившись. Молчание затянулось.

– Вы видели того портного? – спросила она, пытаясь преодолеть неловкость.

– Да.

– И… что?

Колдун помолчал, прежде чем ответить.

– Ничего, – сказал наконец. – Вы правы: он ничего не знал.

И чуть заметно улыбнулся. Улыбка не понравилась Доминике.

– Зачем же было трудиться? – спросила она резковато. – Ездить, расспрашивать…

Колдун пожал плечами:

– Я человек свободный… Дорога – мой дом. Отчего не съездить?

И улыбнулся снова, на этот раз светлее.

– Почему вас так занимают мои дела?

– Нисколько не занимают. Я просто не люблю, когда направо и налево продают беспечным людям плащи-жизнесосы.

– Как… направо и налево?

– Это полемическое преувеличение.

Доминика нахмурилась:

– Значит, портной…

– Драгоценная госпожа, зачем вам тревожиться из-за пустяков? В любом случае, портной – дело прошлое.

– И… что вы с ним сделали?

– А что я должен был с ним сделать? – удивился колдун.

Доминика промолчала. Десять шагов… Двадцать шагов…

– Вы маг, конечно?

– Конечно, – просто согласился ее собеседник.

– Тогда почему вы бродяжничаете, вместо того чтобы жить в своем замке?

– А вы? Вы происходите из хорошей семьи, не стеснены в средствах… Почему вы, выражаясь вашими же словами, бродяжничаете?

– Я путешествую, – сказала Доминика устало.

– И я путешествую.

Они прошли вдоль улицы до самой окраины. Дома закончились; дальше было поле, мост через узкую речку и лес.

– Может быть, вы разыскиваете зло, чтобы его покарать? – В голосе Доминики скрипнул жесткий, почти старушечий сарказм. – Может быть, поэтому вы сказали мне про плащ и потом навестили беднягу портного?

– Может быть. – Колдун глядел на дорогу, где в синих лужах отражалось небо. – А может быть, у меня есть другая причина… Как и у вас… Только не пугайтесь. Вы всякий раз так вздрагиваете, что мне неловко делается, честное слово.

Не говоря ни слова, Доминика повернула назад в поселок. Обратный путь проделали молча; уже подходя к гостинице, Доминика спросила:

– И много вы знаете… о моей причине?

– Зависит от того, много ли вы хотите услышать…

– Все, – сказала Доминика почти грубо. – Я хочу услышать все.

– У вас с собой некая вещь.

– Понятно и ребенку. Я его не особенно прячу, к тому же мои слуги… и кузнец… и…

– Разумеется, – покорно согласился колдун. – Все знают, направо и налево, что у вас с собой ключ. Никто не знает, что это такое.

– А вы?

Он остановился. Некоторое время Доминика смотрела на него снизу вверх, упрямо и требовательно:

– Вы знаете, что это?

– Это и есть причина, по которой вы не ведете соответствующую вашему положению достойную, размеренную жизнь, но скитаетесь по дорогам.

Доминика сжала ключ в кулаке – сквозь шаль.

– А вы знаете, что я никому его не отдам?

– А вы знаете, что я не собираюсь его у вас отбирать? У меня своих забот хватает. Зачем мне предмет с темной историей, для меня бесполезный?

– Тогда чего вы от меня хотите?

– Ничего. – Колдун вздохнул. – Это как история с плащом… или, к примеру, болотом. Человек тонет на твоих глазах, но правила приличия требуют, чтобы ты смотрел в другую сторону…

– Я тону, по-вашему?

– Да. За вами уже тянется дурная слава. В той гостинице, где портной всучил вам плащ, все убеждены, что вы воровка. Кто-то видел, как вы пытались открыть своим ключом хозяйский сундук…

– Я… – Доминика покраснела.

– А горничная нашего хозяина приходится двоюродной племянницей кухарки с того постоялого двора, где вас застали у дверей чужой комнаты… И, возможно, она уже написала – среди прочих новостей – обо всех ваших приключениях. И письмо уже в дороге.

– Я немедленно уезжаю. – Доминика развернулась.

– Куда? У вас же рессора…

– Откуда вы знаете? Это вы?!

Он развел руками, как бы говоря: уж от таких-то подозрений меня избавьте.

Обеденное время подошло к концу. Из дверей трактира вываливались во двор последние насытившиеся посетители.

– Что же мне делать? – спросила Доминика шепотом. Скорее себя спросила, нежели собеседника.

– Меня зовут Лив, – сказал колдун. – Во всяком случае, это лучшее из моих имен.

* * *

Все время, пока он рассматривал ключ, Доминика не выпускала из рук цепочку.

– Вы мне не доверяете?

– Вы ничем не заслужили мое доверие…

– Правда?

Доминика смутилась.

– Итак? – спросил колдун по имени Лив, возвращая ей ее собственность.

– Это не просто ключ, – сказала она.

– Я догадался.

– Мне нужно… мне непременно нужно найти какой-нибудь замок, который открывается этим ключом.

– И вы перебираете подряд все замки, которые попадаются вам по дороге?

– А что мне делать?

– Как давно вы путешествуете?

Доминика молчала.

– Судя по состоянию вашего гардероба, – безжалостно заметил колдун, – а в особенности судя по теням под вашими глазами… путешествие оказалось долгим.

– Вы можете чем-то помочь мне, Лив? Или просто так насмехаетесь?

– Как я могу вам помочь, если вы ничего мне не рассказываете!

– Я и так уже сказала слишком много. Тогда я сейчас уйду и оставлю вас в покое, Доминика. Через несколько дней, когда рессору на вашей карете наконец поменяют, вы продолжите свое безнадежное дело.

– Оно не безнадежное!

– Оно безнадежное. Для этого ключа в мире нет скважины.

Она поднялась.

– А ну-ка повторите.

Он тоже встал. Стол, разделявший собеседников, качнулся. Дернулись язычки двух свечей в подсвечнике.

– Для этого ключа в мире нет скважины, – сказал Лив, глядя Доминике в глаза. – Но, может быть, есть другой путь.

Она посмотрела на ключ.

Сейчас, в полумраке, при свете колеблющихся огоньков, морды стальных грифонов казались живыми. Широкая бородка ключа отблескивала хищно и строго.

– Я слушаю, – сказал Лив тоном ниже.

Доминика села. Лив склонился над ней, упираясь ладонями в стол.

– Это человек, да?

– Да. – Доминика через силу кивнула.

– Он вам дорог?

– Он мне нужен. Неважно зачем… Вы сказали, есть другой путь?

– Погодите, Доминика… Кто это?

– Какая разница! – Она с силой потерла лицо. – Какая разница, кто он… Что такое этот ваш другой путь? Или вы сказали о нем просто затем, чтобы развязать мне язык?

Лив выпрямился.

– Все. С меня довольно. Худшего врага себе, чем вы, Доминика, редко встретишь на этой земле… Удачной дороги.

– Да погодите вы!

Он обернулся в дверях.

– Это мой сводный брат, – сказала Доминика.

Лив стоял одной ногой на пороге.

– После смерти матери мой отец женился второй раз…

Колдун слушал, не трогаясь с места.

– Сын моей мачехи… был такой, знаете, нескладный… но милый. Вечно лежал в гамаке, ел вишни, стрелял косточками… И в пятнадцать лет, и в двадцать пять… Доминика замолчала.

– И что?

– И однажды явился прохожий. С виду бродяга, каких много.

– Среднего роста, борода с проседью, на правой руке нет мизинца?

– А вы его… – Доминика подалась вперед. – …знаете?

Лив вернулся к столу. Уселся. Побарабанил пальцами, будто в поисках хлебной корки; корки не было.

– Если это тот, о ком я подумал… Вероятно, он имел беседу с жертвой… с вашим братом?

– Да, брат был любитель поболтать с прохожими. Кабаки…

– Опасная привычка. – Лив усмехнулся.

– Да… С этим, без пальца, они встречались несколько раз. Почти по-приятельски; на упреки отца брат возражал, что, мол, бродяга забавен, бродяга складно врет и вообще – оригинал…

– А в последнюю встречу? Вы знаете, что эти двое друг другу сказали?

– Нет. Не было свидетелей… почти. Остался ключ, который провалился в ячейку гамака и едва не потерялся в траве. И остался мальчишка, некстати воровавший вишни. Когда его сняли с дерева, он был в трансе… говорил чужим голосом, будто повторял заученный текст.

– Что именно?

Доминика зажмурилась.

– «Человек, не имеющий цели, подобен ключу, не имеющему замка. Когда замок откроется ключом – Гастону вернут человеческий облик…» Гастон – это его так звали. Моего брата.

– Когда это было?

– Четыре года назад и три месяца.

Лив кивнул.

– Понятно. Бродягу, лишенного мизинца, зовут Рерт. Он спятил, возомнив, что все на свете имеет цель, явную или скрытую… Таких ключей, как вы носите на шее, в мире не один десяток, смею вас уверить.

– Вы знаете, как его вернуть? Гастона?

Колдун сощипнул со свечки каплю мягкого оплывшего воска. Помял в пальцах, вылепил шарик, похожий на тусклую жемчужину.

Доминика ждала ответа. За тонкой перегородкой гудел обеденный зал; за дверью на лестнице топтался Сыр, хмурый и настороженный. Сыр не доверял чародеям.

– Все зависит от того, как сильно вам нужен ваш сводный брат, – проговорил наконец Лив.

– Я очень к нему привязана, – быстро сказала Доминика.

Лив поднял брови.

– Привязаны настолько, что выждали три года – и только потом пустились на поиски подходящего замка́?

Доминика поджала губы:

– Есть и другая причина. Полтора года назад мой отец умер. Наследство – а отец был человек небедный – отписал нам с братом, в равных долях… При условии, что брат явится к нотариусу в человеческом обличье.

– Ваша мачеха…

– Ну разумеется! Она настояла на внесении этого пункта, а умирающий не хотел ее обижать.

– Трогательно.

– Я ее понимаю, – Доминика вздохнула. – Сама она уже не в том возрасте и не того здоровья, чтобы таскаться по дорогам и шарить в поисках замочных скважин…

– С чего вы взяли, что замок надо искать, путешествуя?

– Уважаемый Лив, в нашем городке не осталось ни одной скважины, к которой мы не примеряли бы наш ключ. Кузнечные лавки, часовые мастерские – все было испробовано…

– Значит, вы рискуете здоровьем – а иногда и жизнью – ради наследства вашего батюшки?

– Я не стану врать, что делала бы это просто ради Гастона. Но он все-таки мой брат, хотя и сводный, и, в общем-то, всегда был со мной приветлив… А кроме того, это ведь страшно и отвратительно – превращать людей в ключи просто так… ради каприза…

– Понятно. – Лив покивал. – Доминика, приготовьтесь к тому, что наследства вы не получите.

– Как!.. Вы же сказали, что есть другой путь…

– Да, но это надо ехать к Рерту домой, разговаривать с ним, может быть, сражаться…

– Мне сражаться?!

– А вы хотели бы?

– Нет. – Она сцепила пальцы. – Я не хотела бы вступать в бой с колдуном… То есть магом. Ведь он тоже маг?

– О да. – Лив повел плечами. – Более того, он маг с твердыми принципами. Это ужасно.

– Лив, – проникновенно сказала Доминика, – а что бы вы… нет, не так. Что могло бы вас… Гм.

– Вы хотите спросить, что я взял бы от вас в обмен на драку с Рертом?

– Да. Приблизительно так.

– Ничего. Потому что драка сама по себе бессмысленна. Чтобы вернуть вашего брата, необходимо заставить Рерта изменить его мнение о людях… Хоть чуть-чуть.

– Все. – Доминика бессильно откинулась на спинку стула. – Я больше не могу. Спасибо вам, Лив, за интерес к моей скромной персоне… Поеду дальше.

– Поедемте вместе.

– Что?!

Колдун вздохнул.

– Так случилось, что я сейчас совершенно свободен… Могу съездить с вами к Рерту. Это не так далеко.

* * *

– Заведет он вас в ловушку. Безумие это, госпожа.

– Все безумие, Сыр…

– Или вам жизнь не дорога? Может быть, он сам вам тот плащ и подсунул. А потом через него в доверие вошел. А потом…

– Зачем так сложно? Что с меня взять?

Сыр, не находя аргументов, засопел. Раздраженно подергал себя за волосы. Ссутулился, поклонился. Вышел.

С его уходом решимость Доминики поиссякла. Она взвесила в руке приготовленный Нижей узелок (только самое необходимое, чтобы унести в руках). Тяжело опустилась на край кровати. Закрыла глаза.

«Никакой кареты, – сказал колдун. – Никаких слуг, никаких громоздких вещей. Двинемся быстро – пешком». – «Пешком?!» – поразилась Доминика. «Как все бродяги», – усмехнулся Лив. «В какую авантюру вы меня втравливаете?» – «Ни в какую. Я никуда вас не втравливаю. Вы идете со мной сами, по доброй воле и по собственной надобности… Разве нет?»

Еще не поздно отказаться, подумала Доминика. Сжала ключ в кулаке – стальная бородка впилась в ладонь.

* * *

Они вышли в путь на рассвете, как это делают все бродяги. Нижа и Сыр остались ждать в гостинице, но если Сыр до последнего момента пытался удержать госпожу от безрассудного поступка, то служанка рвения не проявляла – спала и видела, как без помех займется рукоделием, а денег, оставленных Доминикой на прокорм, должно было хватить надолго…

Они вышли в путь на рассвете. В молчании миновали последние дома поселка, перешли мост (сквозь широкие щели Доминика видела, как несется под ногами бесшумная быстрая вода) и углубились в лес.

На вырубке у дороги уже стучали топорами чьи-то работники; их лица представляли собой сплошную бороду с тремя дырами – для рта и глаз. При виде пеших путников лесорубы призадумались было, но, встретившись взглядом с колдуном (а Лив шел впереди, капюшон надвинут на лоб, край плаща явственно оттопырен ножнами), поспешно вернулись к работе. Доминика прошла мимо, держа голову высоко и неподвижно, будто лебедь, мучимый мигренью.

Ключ покачивался на груди в такт шагам. Поскрипывал под ногами песок, из которого торчали, как жало, опавшие хвоинки. Впереди – в пяти шагах – маячила спина колдуна.

Почему я ему поверила, смятенно думала Доминика. Как случилось, что я иду по дороге пешком, как сроду не ходила, тащу на плече узелок с пожитками, будто нищенка или погорелец… Он взял меня на простую приманку – немножко помощи, немножко сочувствия, немножко страха… Святая добродетель, неужели я и сейчас не поверну назад?

Она сделала еще шаг и остановилась. Лив, слышавший ее шаги, оглянулся.

– Вы устали?

– Да.

– Это самая утомительная часть пути… Хотя и не самая неприятная – все же прогулка по лесу, солнце, птицы…

– Вот что, – сказала Доминика. – Я не сделаю больше ни шага, пока вы не объясните, что вам за выгода – помогать мне.

Колдун, помедлив, откинул капюшон на спину. На хищном его лице Доминика увидела кислое, почти брезгливое выражение.

– То есть вы останетесь тут стоять навеки? Или пойдете назад одна, мимо тех лесорубов?

Доминикино сердце прыгнуло раненой жабой.

– Вы признаете, что завели меня в ловушку?

– Я веду вас к Рерту. Остановившись на полдороги, вы можете попасть в ловушку – просто потому, что мир жесток, моя госпожа…

Он вытер лоб тыльной стороной ладони. Вдруг зевнул, небрежно прикрывая рот:

– Ладно, слушайте. У меня в самом деле есть свой интерес в этом деле; помогая вам, я помогаю себе… Искусство превращения человека в вещь интересует меня с давних пор. Никто из магов, владеющих этим искусством, не преподаст мне урока по доброй воле. Но если я стану свидетелем обратной метаморфозы вашего друга – я получу ценнейшую информацию и смогу самостоятельно превращать людей в ключи и обратно. Или в книги, например. Да хоть в подставки для обуви… Не пугайтесь, вас это не касается. Но вот портного, по договору с ведьмой продающего людям плащи-жизнесосы, я с удовольствием превратил бы в швейную иголку. Нет?

– По договору с ведьмой?!

– Это я так. К примеру…

Доминика молчала. Лив покосился на высокое уже солнце и снова накинул капюшон.

– Госпожа Доминика, не смешите мои сапоги. Если бы я хотел зачем-то погубить вас – вы бы уже были надежно погублены… Мы идем к Рерту или нет?

Доминика кивнула. Лив, ни слова не говоря, повернулся и зашагал вперед. Доминика потащилась следом. Она не привыкла ходить пешком. Узелок натирал плечо, тянул к земле; Доминика совсем выбилась из сил, когда идущий впереди колдун вдруг свернул направо – с дороги, в лес.

Доминика споткнулась.

– Лив!

– Там поляна, видите?

Доминика ничего не видела. Лес казался совершенно непроходимым; исцарапав руки и надорвав подол, она все-таки выбралась вслед за Ливом на круглую, как блюдце, полянку.

– Привал. – Колдун уселся на обломок пня.

– Я далеко не уйду…

Доминика огляделась, выбирая место. Трава на затененной поляне росла кое-как, ствол давно упавшего дерева был трухляв и изъеден червями. Доминика потрогала пальцем склизкую кору, вздохнула и села, подобрав юбку.

– Не очень-то вы устали, – сказал колдун. – Иначе плюхнулись бы, где стояли, прямо на землю.

– Сколько нам еще идти?

– Нисколько. Уже пришли.

Доминика содрогнулась. Огляделась вокруг: глухой лес, дубы и елки, высокие пни, покрытые мхом, никто не придет на помощь… Колдун наблюдал за ней со скептической ухмылкой.

– Я имею в виду, что дальше мы поедем, а не пойдем… Вы странный человек, Доминика. Это сколько же вам наследства причитается от батюшки?

– Много, – сказала она еле слышно.

– Зе́мли? За́мки?

– Все. Зе́мли, озеро… Деньги, золото… Дом… Много. Все.

– А без него вы никак не можете?

Доминика молчала.

– Мне просто жалко смотреть, как ради завещания вашего батюшки вы готовы подвергаться немыслимым опасностям – все равно, настоящим или воображаемым. Я-то вас не съем… но вы ведь верите, что вполне могу съесть. И все равно идете. Чудеса.

Доминика молчала.

– Еще не поздно вернуться, – сказал колдун совсем другим, жестким, деловым тоном. – Впрочем, вернуться не поздно никогда. Если у самых ворот Рерта вы скажете, что передумали…

– Нет, – сказала Доминика.

Колдун потянулся как кот.

– Хорошо…

Он поднялся. Небрежно отряхнул плащ. Нашел в траве суковатую палку. Вышел на середину поляны, наклонился, разгреб палкой слой прошлогодних листьев и хвои. Присев на корточки, забормотал, и Доминикины ноздри дернулись: в стоячем воздухе леса возник резкий неприятный запах.

– Доминика, – позвал Лив. – Вы в погреб спускаться не боитесь?

– В погреб?

– Идите сюда…

Она остановилась в пяти шагах. Колдун взялся за железное кольцо, невесть как появившееся в земле, с усилием потянул; открылась, как крышка кастрюли, черная дыра в земле.

Доминика отшатнулась.

– Был такой человек, – сказал Лив, обрывая свесившийся в подземный ход пучок бурой травы. – Как его звали, никто не помнит, а прозвище было Крот… Понимаете почему?

– Я туда не пойду, – сказала Доминика, отступая на шаг.

– Это не то, что вы подумали… Это самый скорый путь в любой конец света. Ну, почти в любой. Только так мы доберемся до Рерта и сможем расколдовать вашего братца…

Доминика отступила еще. Она была близка к тому, чтобы бежать без оглядки.

– Я спущусь первым, – сказал Лив мягко. – Зажгу огонь. Если вам не понравится – останетесь наверху. Но это значит, что бедный Гастон будет ключом до конца дней своих… и ваших. Решайте.

– Наверняка есть другой путь, – сказала Доминика.

– Есть. Обратно в гостиницу. Через неделю вам починят, я надеюсь, рессору.

Доминика отступила снова, запнулась пяткой о корень и грянулась навзничь.

* * *

Шахта вела прямо вниз, как печная труба. И была, как труба, узкой – двоим здесь не разминуться. Ливу приходилось прижимать локти к бокам и придерживать ножны. Доминика мучилась с юбкой, которая топорщилась и задиралась, и это было особенно неприязно, потому что внизу был Лив и у него в ладони был огонек – тусклый, единственный свет в давящей темноте.

А над головой у Доминики была светлая точка – вход в шахту. Теперь она казалась далекой, будто звезда.

– Доминика, как поживаете? Мы прошли больше половины…

Она молчала. Перехватывала ржавые перекладины железной лестницы. С каждым шагом, с каждым перехватом опускалась все ниже и ниже, к ведьмам, к подземным тварям, в преисподнюю…

– Доминика, я спустился. Жду вас. Уже близко. Не спешите.

Легко сказать «не спешите»; чем глубже опускалась Доминика, тем страшнее ей было находиться на лестнице, тем сильнее хотелось выбраться из колодца, и движения, поначалу дававшиеся с трудом, приобретали сбивчивую, лихорадочную поспешность. Лестница закончилась. Доминику осторожно взяли за талию и втянули… куда-то, она поняла только, что здесь есть воздух – совсем свежий по сравнению с духотой, царившей в «трубе». Она огляделась; ее окружала пещера с низким ровным потолком, со множеством нор-тоннелей, ведущих во все стороны. Под ногами поблескивала толстая ледяная корка (странно, Доминика вовсе не чувствовала холода), в углах смутно белели глыбы оплывшего льда.

– Этот самый Крот, – сказал колдун, все еще придерживая Доминику за локоть, – владел редким искусством подземных путешествий, но совершенно не умел постоять за себя… Еще в юности он стал пленником некоего, гм… вы все равно его не знаете. И этот некто заставил Крота работать всю жизнь – для того чтобы его жадный хозяин мог появляться как из-под земли… ха-ха. Как из-под земли – всюду, где его не ждут.

– Значит, – сказала Доминика, в ответ цепляясь за руку Лива, – значит, мы влезли в чужое владение. И хозяин, этот самый некто, вполне может…

– Нет, что вы! Дороги Крота давно перестали быть собственностью его зловещего хозяина. Теперь любой, кто сумеет открыть дверь, может войти сюда и прокатиться… Злоупотреблять не следует, да. Но я не был здесь давно, ой как давно…

Огонек на его ладони дрогнул и раздвоился. Одна искорка поднялась под потолок, другая поплыла к дальнему ходу-норе и остановилась над ним, как бы приглашая войти.

– А… у вас никогда не было знакомых магов, да, Доминика? – тихо спросил Лив.

– Никогда, – призналась она, наконец-то выпуская его руку. – Лив… Если вы меня обманете, это будет… очень нехорошо с вашей стороны.

– Дорогая госпожа Доминика! – Колдун меланхолично вздохнул. – Вы и сами не верите в то, что говорите. Жизнь – это война, а на войне нет хороших и плохих… есть только сильные и слабые. Мы с вами заключили сделку – и будем выполнять ее условия по мере возможности… Идемте.

* * *

В тоннеле стояли сани – огромное резное корыто, поставленное на полозья. Доминика остановилась в нерешительности; Лив тронул сани рукой – они двинулись легко, как по воде.

– Сами влезете или подсадить? – спросил Лив.

– Мы поедем на этом?

– Удобнейший транспорт. Садитесь.

Доминика неуклюже перевалилась через высокий бортик. Внутри не было ничего – голое деревянное донце. Доминика уселась, скрестив ноги, на собственный узелок с пожитками.

– Держитесь там за что-нибудь, – сказал снаружи Лив.

– А вы?

– Я запрыгну на ходу…

Доминика уперлась в стенки саней растопыренными руками и коленями. Лив снова забормотал; слова его сливались в одно длинное неприятное слово, и Доминикин нос зачесался: запах похож был на вонь от горящей ветоши.

Сани плавно двинулись вперед. Некоторое время Доминика слышала шаги – Лив бежал рядом, толкая сани, разгоняя, как мальчик, решивший прокатиться с горки; потом последовал толчок, темная тень мелькнула над Доминикиной головой, и сани стали вдвое тяжелее.

Лив, нисколько не сбивший дыхания, опустился рядом.

Доминика, притихшая, напуганная, слушала шум ветра по обе стороны саней. Зажженные Ливом огоньки остались позади; сани неслись сквозь темноту. В темноту. В никуда.

Потом вернулся свет. Доминика сперва зажмурилась и только потом разглядела в руках у сидящего рядом Лива стилет – на треугольном острие горел, нервно подрагивая, язычок пламени.

– Страшно? – спросил Лив.

Доминика не отрываясь смотрела на стилет в его руках.

Колдун вздохнул:

– Ни один конь не может нести человека с такой скоростью… Я боюсь, что даже ездовой дракон – если бы даже рассказы о ездовых драконах не были сказками – не способен на это. Вы мужественная женщина, госпожа Доминика, с вами легко…

– Я трусиха, – сказала Доминика.

Лив хмыкнул.

Теперь, при свете, была видна резьба, покрывавшая сани изнутри. Деревья, знаки, животные, птицы; одно изображение перетекало в другое, и вместе они образовывали третье. Доминика засмотрелась.

– Это для красоты?

– И для красоты тоже.

– Сани тоже делал Крот?

– Нет. Для работы по дереву у него были другие… существа.

– А почему здесь лед?

– Для скорости… Сядьте удобнее, Доминика. У вас затекут ноги. Нам ехать не очень-то долго, но достаточно, чтобы…

Он вдруг замолчал. Прислушался, резко дунул на свой стилет. Огонек погас. В темноте слышно было, как шелестит ветер и постукивают полозья. И все.

– Что… – начала Доминика.

– Ш-ш-ш…

Некоторое время Доминика ждала, стиснув пальцы. Потом Лив забормотал; Доминика зажала нос. Шум и постукивание сделались тише: сани замедлили ход. Остановились совсем.

Лив бесшумно поднялся. Доминика встала на колени.

Пещера теперь не была темной. Потолок ее, поросший сосульками, отблескивал красным, и свет становился с каждой секундой ярче.

– Ну вот, – сквозь зубы сказал Лив. – Как на заказ.

– Что?!

– Ничего особенного, госпожа Доминика… Просто переждите. Сделайте вид, что заняты размышлениями… в разговор не вступайте.

– С кем?

– А сейчас придет…

Доминика втянула голову в плечи. Сосульки на потолке вспыхнули цветными огнями, свет сделался нестерпимым – и почти сразу пригас; глядя поверх резной кромки саней, Доминика успела увидеть, как из бокового хода – а у тоннеля был боковой ход! – выскочило животное, похожее одновременно на пантеру и паука; на спине чудища помещался всадник, которого Доминика даже рассматривать не стала, – просто легла на дно саней, закрыв лицо ладонями.

– Привет, Мизеракль, – сказал глуховатый отрывистый голос.

– Привет, Соа, – невозмутимо ответил Лив.

– Все маешься?

– А ты ревнуешь?

Чужой голос хохотнул:

– Твоя беда – это только твоя беда, Мизеракль.

– Рад был тебя видеть, – все так же ровно отозвался Лив.

– Ты уже уходишь? Как жаль… И совсем не хочешь угостить меня этой старой девой?

– Совсем не хочу, Соа. Более того – уверен, что ты пошутил.

Сделалось тихо. Так тихо, что удары Доминикиного сердца казались набатом, созывающим деревню на борьбу с пожаром.

– Ну ладно, Лив, – совсем глухо и очень отрывисто сказал чужой голос. – Захочешь еще раз прокатиться Кротовыми норами – милости прошу…

Послышался скрежещущий звук, будто провели пилой по камню. Ударил ветер. И свет померк.

Чуть приоткрыв глаза, Доминика успела заметить в последних отблесках этого света, как Лив прячет под плащ странный предмет, отдаленно похожий на пастушью свирель.

* * *

– Последнее усилие! Р-раз!

Над их головами открылась крышка, впуская восхитительный воздух, впуская свет солнца и запах травы. Лив вылез первым и помог выбраться Доминике, вернее, вытащил ее, как пробку из бутылки.

Доминика глубоко дышала, запрокинув голову.

– Ну вот, – сказа Лив бодро. – Если мы осмотримся вокруг, что мы увидим? Степь. Совершенно безлюдную, и это правильно. Зато в двух шагах отсюда, в замечательно живописном месте на берегу реки, живет мой хороший знакомый, у которого мы переночуем в комфорте и безопасности… Госпожа Доминика, вы меня слышите?

Доминика с трудом села. Тряхнула головой. Поморщилась; вокруг в самом деле простиралась степь до горизонта, солнце опускалось с каждой секундой все ниже, морем ходила высокая трава. Ледяное подземелье с санями, и зловонные заклинания колдуна, и то чудовище верхом на другом чудовище, что обозвало Доминику старой девой, – все это казались дурным сном.

– Нельзя раскисать, – посоветовал Лив. – Вот там, видите – деревья? Туда можно добраться за полчаса, если идти, не сбавляя шага… Доминика, вставайте. Помните о цели – вам нужно по лучить наследство, земли, воды, золото… Что там еще?

Доминика поднялась, беззвучно заплакав.

* * *

Дорога заняла час. Оказавшись в просторном дворе незнакомого дома, Доминика застонала и опустилась на землю – где стояла.

– Вот теперь верю, что вы устали, – одобрительно заметил Лив.

Хозяин дома был невысок, ростом Ливу по плечо, щупл и немногословен. Стук в ворота – окрик – ответ Лива – распахнутые створки – короткое рукопожатие. Хозяин степного хутора либо знал о предстоящем визите, либо всегда был готов принять в своем доме Лива – с кем бы тот ни явился.

– Здесь есть какие-то слуги? – спросила Доминика, не поднимаясь. – Служанки?

– Увы, – Лив развел руками. – Здесь не такое место, чтобы жить посторонним… Если я донесу вас до постели – вы не будете шокированы?

– Я хотела бы помыться, – слабо возразила Доминика.

– Глупости, – беспечно заметил Лив. – Усталый человек сначала спит, а уж потом занимается галантереей… Есть-то вы будете?

– Есть? – Доминика приподняла голову. – Буду…

– Вы прирожденная путешественница, – восхитился Лив. – Идемте в гостиную, Наш-Наш уже накрывает на стол…

– Наш-наш?

– Это одно из его имен… Но вообще-то он Егор.

– Тогда я буду звать его Егором… И правильно сделаете. – Лив протянул ей руку. – Вставайте. Здесь замечательно готовят, поверьте слову знатока…

– А вымыть руки?

Лив поморщился.

– У вас странные привычки… Бочка с водой в углу двора, рядом черпак. Если будете настойчивы, то найдете это самое… пемзу.

* * *

Доминика проснулась и долго таращилась в потолок, пытаясь вспомнить, где она и что с ней произошло.

Вспомнив, ужаснулась. Спустила ноги на пол; постель была удобная и чистая, чего не скажешь о Доминикиных ногах, вчера вечером так и не дождавшихся бани. Чудо еще, что, укладываясь на покой, она ухитрилась стянуть с себя одежду; в отсутствие служанки платье и нижняя юбка не пожелали развешиваться на спинке стула, а лежали так, как их бросила Доминика, – грудой на полу.

Доминика поднялась (тело отозвалось мышечной болью). Подошла к окну; окно выходило на противоположную от фасада сторону, в сад. Густые кроны поднимались выше второго этажа; яблони цвели, соцветья покачивались под весом пчел. Доминика захотела открыть окно, но рама оказалась заколоченной.

В дверь стукнули.

– Госпожа Доминика? – спросил Лив. – Мы с Наш-Нашем уже позавтракали, ваш завтрак ждет вас на столе… Ведь мы не собираемся отдыхать здесь весь день, правда?

Доминика со стоном признала его правоту.

Ей удалось-таки выпросить у хозяина таз и кувшин разогретой воды; после купания она почувствовала себя лучше, а одевшись и причесавшись, и вовсе воспрянула духом. Обеденный стол стоял на веранде под навесом; Доминика ела творог с медом, закусывала свежевыпеченным хлебом и слушала гудение пчел. Лив сидел на крыльце, свесив руки между коленями, и, покусывая губу, смотрел в небо. Его черные волосы казались лохматой, надвинутой на глаза шапкой.

Хозяин Егор, называемый также Наш-Нашем, работал в саду – окапывал деревья; время от времени в бело-зеленом мареве мелькала его ярко-красная рубаха.

– Лив, – негромко позвала Доминика.

– Да? – отозвался колдун, по-прежнему глядя в небо.

– Я ведь вовсе не старая дева.

– Я знаю.

– Этот…

– Я прошу вас, не надо о нем. Мне он тоже неприятен.

– Это он держал в плену Крота?

– Как вы догадались?

– Он считает Кротовые норы своей собственностью…

– Он может считать все, что угодно…

– Кто сильнее – вы или он?

– Ах, Доминика… Это ненужный разговор, уверяю вас.

– Извините, – пробормотала она. – Как вы думаете… Наш-Наш, то есть Егор, не будет против, если я немного погуляю по саду? Здесь очень красиво…

Лив наконец-то отвлекся от созерцания облаков. Мельком взглянул на Доминику.

– Вообще-то можно… Если вы будете только гулять. Если не попробуете, например, сорвать веточку с цветами, чтобы приколоть к прическе…

– Да? – смущенно спросила Доминика, которой как раз пришла в голову мысль, что хорошо бы отломить цветущую веточку. – Я понимаю, хозяин… он, наверное, будет против…

– Наш-Наш тут ни при чем… Сад будет против. Это очень своеобразный сад, Доминика. Лучше, если вы будете гулять со мной или с Наш-Нашем.

Доминика посмотрела на сад.

Мирно покачивались соцветия. Гудели пчелы. Негромко напевал, работая, садовник; маленькие яблони стояли, опустив ветки к земле, большие, напротив, поднимали их к солнцу.

Небо черными точками пересекли две вороны. Описали круг, закаркали, переговариваясь. Одна опустилась вниз, выбирая, на какую бы приземлиться ветку. Доминика глянула на Лива, собираясь о чем-то его спросить, – и краем глаза уловила быстрое движение. Обернулась. Ветви распрямились. Между обильными яблоневыми цветами черным снегом кружились, падая на землю, вороньи перья. Доминике показалось, что кое-где соцветия стали красными… Но это могло быть обманом зрения, потому что уже через несколько секунд все лепестки вернули свой первоначальный бело-розовый цвет.

Сверху, с голубого неба, ошалело каркала вторая ворона.

– Нет, – пробормотала Доминика.

– Да. – Лив кивнул. – Самая большая беда – это бродяги. Раз в месяц кто-то забредает, не верит знакам-предупреждениям и забирается через забор… Или ведет подкоп.

– И… что? – в ужасе спросила Доминика.

– Съедают, – коротко объяснил Лив. – Они плотоядные.

– Я не буду там гулять.

– Напрасно… Если сад увидит, что вы с Наш-Нашем – вас не тронут, даже не попытаются.

– Я все равно не буду там гулять…

– Как хотите.

Песенка садовника слышалась теперь совсем близко. Наш-Наш орудовал лопатой, красная рубаха прилипла к его спине темным пятном пота.

– Он тоже маг?

– Нет. Он просто работник. Работяга.

– Почему же сад…

– Он хозяин.

– Он его купил?

– Он его выходил. Старый хозяин умер много лет назад, сад никому не позволил его похоронить – так и оставил себе… Одичал, зарос, оскудел. Надо было быть Наш-Нашем, чтобы, во-первых, прийти сюда без страха, во-вторых, взять лопату, удобрения, садовый нож, черенки…

Доминика с новым интересом взглянула на садовника. Тот продолжал работать, ветви над его головой не шевелились.

– Сад, который ест птиц? А насекомые?

– Насекомых здесь нет… Кроме пчел, разумеется.

– Кроме пчел. – Доминика усмехнулась, будто что-то вспомнив. – Скажите, Лив… Почему…

Она запнулась.

– Ладно уж. – Лив вздохнул. – Спрашивайте.

– Почему он… этот… называл вас Мизераклем?

Колдун беспечно усмехнулся.

– У меня много имен, Доминика. То из них, которое мне нравится, я вам назвал.

* * *

Садовник вышел попрощаться. Махнул широкой ладонью, указывая направление.

– Вдоль речки. Там увидишь.

Он был немногословен, Доминика давно заметила.

Дорога вдоль полноводного по весне ручейка, гордо именуемого речкой, оказалась поросшей кустами и кое-где размытой; неизвестно, когда ею пользовались в последний раз. Доминика брела рядом с Ливом, время от времени опираясь на его руку. Лив не возражал.

– Может быть… вы все-таки расскажете о себе? Хоть несколько слов?

– Я очень скучный человек, Доминика.

Хутор с хищным садом остались позади и плавно опустились за горизонт. Солнце склонялось все ниже, собираясь последовать вслед за хутором. В степи вокруг не было признаков жилья.

– Мы будем ночевать на голой земле? – осторожно спросила Доминика.

– По моим расчетам, сегодня мы ночуем у Рерта, – отозвался Лив.

– Где?!

– У Рерта… Терпение, Доминика.

И пошел вперед.

Иногда он останавливался, чтобы разглядеть случившееся по дороге одинокое дерево. Пока все встреченные ими деревья были из породы плакучих – стояли у берега, опустив ветки в бегущую воду, оплакивая неведомую беду. Примерно за час до заката Лив наконец-то нашел, что хотел. Это было высокое, ветвистое, некогда мощное дерево; речушка, понемногу выгрызая свое глинистое ложе, разрушала его мир, и теперь дерево стояло будто на границе – часть его корней висела над потоком, пытаясь дотянуться до воды. Половина кроны была сухая и голая, другая половина пыталась делать вид, что ничего не происходит, и шелестела листьями, сверху серебристо-зелеными, с изнанки темными, как болотная вода.

Доминика, в чьей памяти все еще свежа была история хищного сада, на всякий случай не стала приближаться к дереву; пользуясь каждой секундой покоя, села на жесткую траву, а потом и легла, вытянув ноги. Подумать только – два дня назад к ее услугам были все перины гостиницы… Пусть не самой уютной, но удобной и чистой… С теплой водой в бочках… С горничными…

Тяжелый ключ соскользнул с груди на плечо. За ним щекотно потянулась цепочка.

Она ждала с тяжелым сердцем, что колдун окликнет ее и надо будет вставать. Но Лив, по-видимому, всерьез заинтересовался деревом – все бродил вокруг, пробовал ветки, постукивал носком сапога по могучим обнаженным корням. Ну что же, какая ни есть, а все передышка…

Доминика легла на спину и заглянула в небо. В самом центре его стояло единственное большое облако; игра цвета на его волнистых боках завораживала, холодные тона сочетались с теплыми и оттенялись ослепительно-белым. Доминика на секунду увидела город с башнями и рынками, флюгерами, колокольнями, садами…

Прекрасное наваждение пропало, когда ноздрей ее коснулся отвратительный, пробирающий до костей запах. Доминика задержала дыхание, потом схватила воздух ртом – и села.

Лив стоял на коленях. В правой его руке был кинжал, в левой – стилет; бормоча и напевая, он то проводил лезвием по земле, то легонько поддевал острием приподнявшийся над поверхностью древесный корень. Корни подергивались и потрескивали. Доминика зажала нос.

– Идите сюда, – позвал Лив, не отрываясь от своего дела. – Умеете лазить по веткам?

– Что вы делаете?

– Открываю вам путь к наследству… Можете встать мне на спину. Я подсажу.

– Я доверяю вам во всем, и если вы меня обманете…

Доминика замолчала. Лив почесал затылок рукояткой стилета.

– То что?

Доминика, стиснув зубы, взялась обеими руками за ветки. Чуть не закричала – ветки были теплые, почти горячие.

– Погодите. – Лив уже спрятал свое оружие и теперь стоял рядом.

– Что…

– Наденьте мой плащ поверх своего. Будет холодно.

Не решаясь сопротивляться, она приняла на плечи шерстяной груз. Плащ почти не имел запаха, да и то незначительное, что Доминика унюхала, было каким-то странным: как будто колдун, таскавший эту вещь день изо дня в любую погоду, был растением, а не мужчиной.

– Давайте-ка…

Она встала ногой на его сцепленные ладони и через секунду уже сидела на нижней ветке. Ветка странно подрагивала.

– Она дрожит!

– Так и надо, лезьте выше!

Он подал ей узелок и взбежал по стволу, как муха. Доминика разинула рот.

– А-а…

– Выше, – сказал колдун, и ветка под ним затряслась. – На той стороне, где листья. Пристегну вас ремешком.

Сквозь просветы в листьях Доминика видела, как один за другим выдергиваются из земли, суетятся, подобно огромным червям, живые корни полумертвого дерева. Остатки корней над обрывом тоже двигались – странно и страшно, как парализованные ноги.

Лив на секунду обнял Доминику, а когда отстранился, она была уже привязана к ветке ремнем.

– Держитесь, – посоветовал Лив серьезно. – Это так… Видимость одна, а не страховка.

Доминике не требовались советы. Наверное, по собственной воле она не могла бы выпустить ветку – пришлось бы разжимать пальцы силой. Дерево выбиралось из земли, осыпало в ручей камни и глину, ворочало корнями, как слепой великан; Доминика не кричала от ужаса только потому, что у нее пересохло в горле.

Лучше бы мы спустились в Кротовые норы, подумала она, когда дерево, последним усилием вырвав последний корень, стряхнуло с него чьи-то истлевшие кости.

– Па-ашел! – невесть кому рявкнул колдун, и, глянув на него, Доминика поняла, что Лив доволен. Прямо-таки счастлив.

Дерево, перебирая корнями, двинулось прочь от ручья – в степь. Доминика болталась на ветке, как плохо закрепленный фрукт. Земля вздрагивала; из травы метнулся линялый заяц, в панике припустил прочь. Доминику начало мутить.

Хрустела трава, сминаемая переступающими корнями. Неужели мы так и будем идти до самого Рерта, тоскливо подумала Доминика. Почему бы не взять лошадь… Лошадь быстрее… Но куда приятнее…

Будто услышав ее мысли, дерево зашевелилось с удвоенной резвостью. Трава и комья земли взлетали по обе стороны идущего чудища, позади тянулась борозда, как от исполинского плуга. Сухие ветки, не выдержав, падали одна за другой. Крона идущего дерева походила теперь на ущербную луну: половина – в силе, половина – призрак.

Лив что-то прокричал – наверное, успокаивал. За грохотом и треском Доминика его не услышала.

Дерево неслось теперь, как никакой лошади мчаться не под силу. Доминика, как ни страшно ей было, успела поразиться: корни сливались в движении, будто спицы катящегося с горы колеса, дерево наклонилось вперед, как бегущий человек, кора под Доминикиными пальцами сделалась почти нестерпимо горячей. Никогда прежде Доминике не приходилось двигаться так быстро; горизонт прыгал, ветер выл в ушах, сносил зеленые листья. За несколько секунд здоровая половина дерева сделалась неотличима от мертвой. Пояс впился Доминике в тело; если бы не пояс, мельком подумала она, я слетела бы, осталась лежать в этой жуткой борозде…

Земля вдруг накренилась. Доминика увидела степь сверху – траву, чахлый кустарник, жирную черную линию, как будто степь треснула пополам и в глубокой трещине шевелятся разбуженные черти…

И место, где линия прервалась.

И корни дерева, обломанные, измочаленные, все еще переступающие как бы по привычке – в воздухе.

Дерево летело. Дерево поднималось с каждой секундой выше; капюшон Лива то падал Доминике на лицо, то отлетал назад, и управлять его движениями Доминика никак не могла, потому что судорожно цеплялась за ветки обеими руками. Край юбки хлопал звонко и пугающе, взлетал выше колен, падал и снова взлетал, и с этим нельзя было ничего поделать, совсем ничего…

Тем временем земля, залитая вечерним солнцем, становилась все обширнее. Лишенное листьев дерево было теперь прозрачным; Доминика увидела селения, о которых прежде не имела понятия, развалины, отбрасывающие изломанную тень, темно-зеленое пятно незнакомого леса. Ручей, вдоль которого они с Ливом тащились полдня, превратился сперва в ниточку, а потом слился с равниной.

Дерево рывком поменяло направление полета. Доминике хлестанул в лицо ветер, она готова была задохнуться, но дерево повернулось вокруг ствола, как вокруг оси, и Доминика понеслась теперь спиной вперед. Так, спиной, влетела в сырое холодное облако, закашлялась в плотном тумане; облако, подсвеченное солнцем, вдруг вспыхнуло битым стеклом. Доминика зажмурилась и несколько минут не открывала глаз – пока не ощутила, что дерево накреняется.

Пояс снова врезался в тело – на этот раз ощутимее и глубже. Дерево летело, почти лежа в воздухе, будто снесенное топором небесного лесоруба, но беда была не в этом. Доминика, разинув полный ветра рот, увидела, что Лив висит, уцепившись обеими руками за самую нижнюю ветку, что его тело развевается на ветру, как ленточка, и сам он почти не принадлежит летающему дереву – ветер хочет оборвать его с ветки, как плод, и получить в свое полное распоряжение.

Доминика закричала – и не услышала своего голоса, зато Лив, будто ощутив ее взгляд, поднял голову и посмотрел на нее.

Он смеялся. У него было азартное, сияющее, вдохновенное лицо – как у игрока, ощутившего за карточным столом покровительственное прикосновение судьбы. Доминика вдруг в ужасе поняла, что сейчас он разожмет руки…

Дерево плавно выпрямилось, опустив корни, как и подобает, вниз. Лив подтянулся, поставил ногу на развилку, умостился между сучьями удобно и естественно, как книга на знакомой полке. Помахал Доминике рукой; она вдруг увидела, что земля гораздо ближе, чем была минуту назад, и продолжает приближаться. Мелькнули перекрещенные дороги, потом светлый прямоугольник поля – и потянулся лес, сперва редкий, потом все более густой, без полян и просек, мрачный непроходимый лес с красными верхушками, подсвеченными заходящим солнцем.

Лив стоял теперь, обхватив руками ствол. Смотрел вниз. Верхушки елок мелькали под самыми корнями несущегося дерева; иногда особенно высокая верхушка задевала за длинный корень, и летающее дерево опасно тряслось.

Доминика совсем отчаялась, когда дерево вдруг резко нырнуло в лес. Стволы неслись по обе стороны, сливаясь в один непроходимый забор. Ветер стал тише и теплее, в нем обозначились запахи. От сильного толчка Доминика стукнулась головой о ветку и едва не прикусила язык; в следующую секунду стало ясно, что дерево не летит, а бежит по лесу, причем бежит по прямой, неведомым образом избегая столкновения.

Движение становилось медленнее с каждым взмахом корней.

Дерево качнулось – и остановилось. В ту же секунду в лесу стало почти совсем темно – вероятно, за невидимым горизонтом наконец-то угомонилось солнце.

Доминика обвисла на ветвях, как мертвая русалка. Капюшон Лива закрыл ее лицо до подбородка; как хорошо было бы на секунду заснуть – очнуться в постели, в чистоте и тепле; и в безопасности, святая добродетель, в безопасности!

Дерево стояло, подрагивая, похрустывая, покачиваясь. Стояло, хотя Доминика на его месте давно уже повалилась бы на бок, сделавшись добычей плотника.

– Госпожа Доминика, мы на месте… Между вами и вашим наследством остались сущие пустяки. Давайте-ка руку…

– Привет, Зубастик! – сказал сухой незнакомый голос, который Доминика – она была в этом уверена! – уже когда-то слышала.

Она вздрогнула и откинула с лица тяжелый Ливов капюшон.

Бывшее летающее дерево стояло перед каменным крыльцом большого, зловещего с виду строения, похожего одновременно на руины и новостройку. С верхней ступеньки крыльца смотрел человек – смотрел, по счастью, на колдуна, а не на Доминику. Человек был среднего роста, и Доминика могла поклясться, что борода у него с проседью и на правой руке нет мизинца.

– Ты испоганил мне аллею, Зубастик.

– Привет, Рерт! – Лив расстегнул ремень, удерживавший безвольную Доминику от падения. – Мы нуждаемся в ужине, отдыхе, неторопливой беседе.

– Кто это «мы»?

– Твой старый друг и прекрасная девушка трудной судьбы…

Доминика, разжимайте-ка пальцы. Мы уже прилетели.

Дерево, кажется, вздохнуло, стряхнув с себя ездоков.

В полутьме – после заката в лесу наступили глухие сумерки – Доминике удалось разглядеть два идеально ровных ряда елей, образовывавших узкую аллею. Аллея брала начало от каменного крыльца, конец ее терялся в темноте.

* * *

Ключ лежал на кожаной скатерти, делавшей стол похожим на огромную книгу. Стальные грифоны тускло поблескивали глазами. Хищно и остро топорщилась бородка.

– Зачем тебе это нужно, Зубастик?

Рерт прошелся вокруг стола, заложив руки за спину.

– У меня есть имя, Рерт. Оно мне нравится.

Хозяин дома наконец-то угнездился в кресле. Своды потолка нависали над его головой, как обрывки каменной бахромы. В углу журчал, перекатываясь с камня на камень, ручеек, тонул в миниатюрном озерце. Поверхность озерца время от времени беспокоил всплесками большой рыбий хвост. Жилище колдуна Рерта походило на пещеру. Удобную, теплую, жилую пещеру.

Лив помещался за маленьким столом у камина – пальцы его привычно крошили хлеб. Доминика, усаженная на покрытую шкурами скамью, массировала запястья и боролась со слабостью.

– Хорошо. – Беспалый колдун ухмыльнулся. – Хорошо… Зачем тебе это надо, Лив?

– Дружище Рерт, разве это имеет значение?

Рерт глянул на Доминику. Оглядел ее с ног до головы (Святая добродетель! На кого же она похожа после безумного полета на дереве?!), щепоткой подергал себя за седеющую бороду.

– Благородная госпожа… Как вы думаете, зачем этот совершенно чужой вам человек тратит время, силы?.. Рискует, между прочим… Зачем?

– У него есть свой резон, – хрипло сказала Доминика.

– Какой же?

Доминика посмотрела на Лива. Тот развел руками, всем своим видом показывая: чего только не делает с людьми любопытство.

– Спросите у него, – порекомендовала Рерту Доминика. – Пусть он сам скажет.

Рерт снова поднялся, прошелся по комнате; зачерпнул воды из озерца, выпил, умылся. Подошел к камину; остановился перед сидящим Ливом, снова заложил руки за спину:

– Зубастик… У тебя свои принципы, но у меня – свои. Я не дразню тебя Мизераклем, но и ты не вправе требовать, чтобы я изменил однажды принятое решение. Это понятно?

– Вполне. – Лив кончиком пальца расставлял крошки на столе.

Рерт почему-то разозлился. Качнулся с пятки на носок и обратно.

– Этот ключ не имеет скважины! Его давно пора перековать на что-то полезное – на шило, например… Если его не перекуют на шило – он так и останется бесполезным хламом до скончания веков!

– Если ты не вернешь ему человеческий облик, – вполголоса добавил Лив.

Рерт подошел к нему вплотную, наклонился, тяжело опираясь на стол ладонями, задышал в лицо.

– Я не верну ему человеческий облик, Лив.

Лив наконец-то оторвался от созерцания крошек.

– А если я попрошу?

– А ты не проси, – сказал Рерт еле слышно. – Соарен наступает тебе на пятки… Не проси, Зубастик… – И добавил фразу, которую Доминика не расслышала.

Лив приподнял брови. Рерт резко выпрямился, отошел в угол, в темноту. Доминика слышала, как он звенит посудой и шелестит страницами, по-видимому, книги.

– Одна деталь, от которой зависит многое, – пробормотал Лив, разглядывая крошки. – Скажи мне, Рерт… Скажи мне, сколько лет этому ключу? Как давно он в последний раз разговаривал с тобой?

– Четыре года, – сказал беспалый из темноты. – Он был бессмыслен и безмыслен, как пудель.

– Неправда, – резко сказала Доминика.

Лив быстро повернул голову.

– Что неправда? Не четыре года, меньше?

– Неправда, что он был бессмыслен, – сказала Доминика.

Лив прищурился.

– Вы же сами говорили мне, что ваш сводный братец был преимущественно стрелок вишневыми косточками… и все.

– Он был бессмыслен! – провозгласил Рерт, появляясь из темноты с аптечной бутылочкой в руках. – Все они появляются из ниоткуда, не зная, зачем родились. Всем им кажется, что жизнь – всего лишь ящик без стенок и дна. Они не делают ни малейшей попытки осознать свое предназначение, они плывут, куда гонит их ветер, катятся с глупой улыбкой и довольны собой, полагая, что в этом-то и заключается мудрость!

– Он не сделал вам ничего плохого, – злобно сказала Доминика.

– Он вылил на мою голову полную бочку отборной чуши – о бессмысленности всего на свете, о том, что мертвое умирает навсегда, что миром правит случайность…

Доминика подобралась, как перед пружком.

– Он вовсе так не думал! К тому же… Вам-то какое дело? Не он явился к вам в дом – вы пришли к нему!

– А теперь вы пришли ко мне, – бросил Рерт, разглядывая бутылочку на просвет.

– Эдак к любому человеку можно придраться и во что-нибудь превратить! Будем превращать всех?

– Моя бы воля – и превращал бы, невзирая на пол и возраст. – Рерт сопел, отдирая от пробки сургуч. – Жаль, что я редко выбираюсь… Спина болит от прогулок, голова кружится от высоты, а Кротовые норы… – он раздраженно махнул рукой.

– Одного я не могу понять, – пробормотал Лив, собирая крошки ребром ладони. – Со сроком выходит неувязка.

– Со сроком?! – Рерт зубами выдернул пробку из узкого бутылочного горлышка. – Она врала тебе от начала и до конца!

– О благородных дамах не говорят «врала». – Лив сбросил крошки в камин, отряхнул ладони. – Говорят «не открывала всей правды».

Он сунул руку за пазуху, выудил странный предмет, отдаленно напоминающий свирель; Рерт отскочил.

– Проклятый Мизеракль!

– Лив, я не врала! – выкрикнула Доминика почти одновременно с ним. – Я…

– Не так уж важно. – Лив покачал головой, надевая «свирель» на пальцы правой руки.

Рерт поспешно приложился к горлышку бутылки и сделал глубокий глоток. Глаза его закатились, рот разинулся, в щели между потрескавшимися темными губами вспыхнула искра; искра превратилась в сверкающий клубок, в котором Доминика – мгновение спустя – вдруг опознала кроличью голову.

Ни один из кроликов, прежде виденных Доминикой, не выглядел так зловеще. Свалявшаяся шерсть его была покрыта комочками темной смазки, глаза смотрели холодно и мертво, зазубренные уши казались орудиями убийства. Не ожидая команды к бою, кролик ударил огнем из ноздрей – так, что голова Рерта, все еще служившая чудовищу оболочкой, мотнулась назад.

Доминика, невесть как оказавшаяся в самом дальнем углу, успела увидеть, как слегка прокопченный Лив поднимает руку и очертания огромных зубов вдруг заполняют пространство Рертова жилища.

Кролик вырвался на свободу. Хвост его оказался непропорционально длинен и подобен хвосту скорпиона; момент удара Доминика видеть не могла – таким стремительным был каждый бросок.

Брызнуло стекло, рассыпаясь осколками; зашипел и высох ручеек. Чудовищные зубы, одновременно реальные и призрачные, несколько раз сомкнулись впустую, потом послышался хруст, кролик забился, перекушенный пополам, и вдруг взорвался, опрокинув Рерта в бассейн и отбросив Лива к стене.

– Ты проиграл мне желание, Рерт.

Лив расстегнул пряжку у горла и сбросил на пол обгорелые лохмотья, прежде бывшие его плащом. Край ткани вспыхнул, Лив наступил на него ногой.

Беспалый с трудом выбрался из бассейна. Уголки его рта кровоточили, темные струйки сбегали по седеющей бороде.

– Мизеракль, – просипел он с откровенной ненавистью. – Проклятый Мизеракль… Ты не сможешь меня принудить.

Лив поднял брови.

– Почему это?

– Потому что раньше меня придется убить!

– Доминика… – Глаза Лива нашли ее там, где она пряталась, в темном углу за сундуком. – Во-первых, можете выйти… А во-вторых – давайте подумаем, как нам быть. Не слишком ли высокую цену нам приходится платить за ваше наследство?

– Я не врала вам!

– Милая Доминика, я не стал бы связываться с вами, если бы вы не врали. Но теперь наступил момент истины: давайте сюда ключ… Кстати, когда вы успели его взять?

– Доминика посмотрела на свои руки. В правой зажат был ключ. Прежде чем забиться в щель за сундуком, она успела-таки схватить со стола свою драгоценность, унести подальше от греха…

– Рерт, – сказал Лив мягко. – Прости меня, если я в чем-то не прав.

Беспалый, не глядя на него, разводил огонь в камине. Промокал уголки рта рукавом рубахи.

– Доминика, – Лив обернулся, – зачем вы рассказали мне всю эту историю про наследство? Ладно, молчите, я догадываюсь. Вам казалось, что в истинную причину никто не поверит.

Что она не покажется серьезной.

Доминика молчала.

– Вы видите, я сделал все, что пообещал вам. Почти все. Рерт думает, что я не могу его принудить, – он ошибается.

В камине занялся огонь. Рерт не торопился подниматься, сидел, обхватив себя за плечи, подставив теплу мокрый бок. От одежды его поднимался пар. Доминика не могла видеть его лица, но видела руку, нервно сжимающую и разжимающую перепачканные кровью пальцы.

– Итак, Доминика, прежде чем я начну принуждать Рерта… А я твердо решил добиться своего… Скажите мне: почему вы ждали три года, прежде чем отправиться на поиски скважины для вашего ключа?

– Вы не поверите, – пробормотала Доминика.

– Правду! – резко бросил Лив.

– Этот человек – на самом деле не мой сводный брат…

– Я догадался.

– Его имя – не Гастон…

– Его имя не имеет значения.

– Он был аптекарь. Самый скучный и смирный человек на свете. Когда я проходила мимо, он странно на меня смотрел…

– Теплее.

– И однажды пригласил прогуляться… Но у меня были гости, и я отказалась.

– Какая жалость.

– Больше он не тревожил меня. Я была только рада. Нам с ним не о чем было разговаривать… К тому же родственники были бы против такой дружбы, ведь мы неровня…

– Разумеется. Что же потом?

– Потом к нему в аптеку зашел господин Рерт. – Доминика покосилась на побежденного колдуна. – Остался ключ на полу… и мальчишка, забившийся под прилавок. Видите, в этой части рассказа я вам не врала… «Человек, не имеющий цели, подобен ключу, не имеющему замка. Когда замок откроется ключом – Денизу вернут человеческий облик…»

– Никогда, – глухо сказал Рерт, поворачиваясь к камину другим боком.

Лив побарабанил пальцами по столу.

– Непохоже, чтобы из-за этого скучного безродного человека вы готовы были пожертвовать всем на свете, Доминика.

– Прошло три года. Брат Дениза разбогател и задумал перестроить дом. Когда ломали чердак, нашли коробку, на которой было написано мое имя. Брат Дениза человек на редкость порядочный – он просто передал коробку мне.

– Подарки?

– Письма. Десятки писем, на каждом дата. Ни одно не отправлено.

– Зачем вы их читали?

– Я тоже себя спросила… потом. Я была любопытна, Лив. А письма были адресованы мне. Я прочитала сперва одно. Потом другое. Потом все остальные.

– Что дальше?

– Я испугалась и сожгла их. И решила о них забыть.

– Но не получилось?

Доминика в отчаянии помотала головой.

– Я не могу объяснить… Я ходила мимо его аптеки, кивала в окошко – и понятия не имела, что… Задаром. Вы понимаете?

Навсегда! Он такой… честный в этих своих письмах, острый на язык, умный, щедрый… И понимает меня лучше, чем… Но я-то… как я могла догадаться… когда он уныло пялился на меня из-за своего унылого прилавка?!

– Вы хотите сказать, что влюбились в него по уши, начитавшись романтических писем?

– Нет. – Доминика поморщилась. – Этих-то слов я и боялась. Любовь тут вообще ни при чем… А письма вовсе не были романтическими… Конечно, легче поверить в наследство.

– Уж простите мне некоторую пошлость формулировки. – Лив посмотрел на Рерта.

Под его взглядом тот тяжело поднялся – хмурый, бледный, в бороде застряли сгустки крови.

– А теперь я скажу: ваш дружок – пустоцвет, и пустоцвет говорливый. Звенел своими склянками и рассказывал – мне, мне рассказывал! – что смысла нет ни в чем. Тогда я спросил его, есть ли хоть капля смысла в его собственной жизни…

– Провокация, – подбросил Лив.

– Это нечестно! – выкрикнула Доминика. – Он был в отчаянии… Он разуверился… Он страдал, в конце концов! А у того, кто страдает, не может не быть цели!

Рерт с силой вытер окровавленный рот.

– Если у него была цель – значит, где-то есть скважина для этого ключа. Надо только хорошо поискать.

– Я искала!

– Значит, у него не было цели.

– Дружище Рерт, – мягко сказал Лив. – Я не стану разубеждать тебя. Я не стану ничего тебе доказывать. Я даже не стану перекусывать тебя пополам. Но если ты откажешься помочь нам по доброй воле – поможешь по недоброй. Выбирай.

– Каким бы дураком ты ни был… – пробормотал Рерт, снова усаживаясь перед огнем.

– Ты вернешь ему человеческий облик?

– Нет.

Доминика отшатнулась: Лив метнулся в длинном, неуловимом глазом движении. По комнате прошел ветер, Доминика захлебнулась от густой вони; Рерт, все еще сидящий у камина, захрипел – и вдруг лопнул, как воздушный шарик. На месте, где он только что сидел, брякнулся о пол огромный замок с фигурной черной скважиной.

– Быстрее! – приказал Лив. – Ключ!

Доминика опустилась на четвереньки – ноги не держали ее. По-деревенски разинув рот, она смотрела на бывшего человека, бывшего колдуна, оказавшегося теперь ржавым куском стали.

– Да отпирайте же! – раздраженно торопил Лив. – Это та самая скважина!

Доминика попятилась. Перевела взгляд с замка на ключ, с ключа на Лива, с Лива на замок.

– Вы… лгали мне. Вы умеете превращать людей. Это отвратительно… как вы…

– Но ведь и вы мне лгали!

Доминика помотала головой:

– У меня была причина…

– Но ведь и у меня была причина! Вам не понять… Или наоборот, понять слишком хорошо… Но я Мизеракль и Мизераклем умру!

– И очень скоро, – сказали из камина.

Грохнули, разлетаясь во все стороны, поленья. Согнулась чугунная решетка; легко переступив через ее обломки, в комнату шагнул некто, кого Доминика узнала сразу же. На этот раз при нем не было верхового животного, похожего одновременно на пантеру и паука, и сам он выглядел почти по-человечески, если не считать третьего глаза на лбу – но не над переносицей, как можно было бы ожидать, а над левой бровью.

Все три глаза лихорадочно блестели.

– Привет, Мизеракль… Что ты сделал с моим другом Рертом?

– Привет, Соа, – сказал Лив, делая шаг по направлению к замку. Незваный гость протянул руку.

– Стой! Зачем? Ты и без того принес моему другу слишком много зла… Ты испоганил его аллею – я видел! Ты превратил его в эту дрянь. Не удивлюсь, если узнаю, что ты съел его кролика!

– Да, я съел его кролика, – устало подтвердил Лив. – Соарен, ты пьян. Осторожнее.

Новое неуловимое движение, новая волна смрада; замо́к будто взорвался, разрастаясь и принимая форму человеческого тела. Мгновение – и Рерт со стоном сел, держась за голову.

– К тебе гости, – сказал ему Лив.

Рерт невидящим взглядом скользнул по Доминике. Тяжело посмотрел на Лива, потом уставился на трехглазого и тяжело задышал.

– Фу-у! – Трехглазый замахал ладонью перед лицом. – Ну и смердят же в наше время добро и справедливость! Здравствуй, друг Рерт. Тебе не надоел еще Мизеракль? Мне надоел смертельно.

– Он в моем доме, – хрипло сказал Рерт.

– Я заметил, – подтвердил трехглазый. – И что он с тобой делает – в твоем-то доме! Но я – другое дело. Я пришел не зубами с ним мериться, я кое-что принес… Вот!

И он вытащил из-за пазухи две покрытые воском доски для письма, а из кармана – два острых деревянных стержня.

Безобидные эти предметы произвели странное впечатление на Рерта и в особенности на Лива – Доминика, привычно забившаяся в щель за сундуком, имела возможность видеть его лицо. В комнате было достаточно света для того, чтобы разглядеть бумажную бледность поверх несколько застывшей невозмутимости.

– Не надо, – сказал Рерт.

– Надо! – провозгласил тот, кого звали Соареном. – Я давно ждал этого дня! Там, – он ткнул пальцем в сводчатый потолок, – наконец-то сочли, что нам с Мизераклем пора выровнять чаши весов… Окончательный поединок – вот что я принес в подарок моему другу Зубастику. Сядем же и нарисуем пару формул!

– Погоди, – сказал Лив.

– Немедленно. Чистый и окончательный счет. Выбирай оружие, Мизеракль. Честно говоря, мне все равно – эта доска или та…

Доминика смотрела, утратив представление о смысле происходящего. Трехглазый Соарен уселся за низкий стол перед камином – тот самый, где недавно крошил свой хлеб Лив, через всю комнату бросил одну доску, и Лив поймал ее левой рукой, а правой подхватил летящий стержень.

Рерт, которому тяжело было двигаться после превращения в замо́к и обратно, отошел к бассейну (ручеек, едва пришедший в себя после полного испарения, журчал теперь тихо и как-то неуверенно), сел на краю и свесил руки ниже колен. Лив молчал. Глаза его были стеклянно-отрешенными, и Доминика вдруг поняла, что боится за него – до холодного пота.

Соарен положил вощеную доску на стол. Вольготно вытянул ноги, взял в правую руку стержень, искоса, нехорошо взглянул на Лива.

Лив слепо огляделся. Не увидел Доминику. Подвинул к стене стол, покрытый кожаной скатертью (стол был огромный, Лив сдернул его с места, будто пушинку), сел прямо, как школьник. Взял стержень в левую руку. Уставился на свою доску, словно рассчитывая прочитать подсказку на нетронутой вощеной поверхности.

– Ты готов? – отрывисто спросил Соарен.

– Я готов, – эхом отозвался Лив, и Доминика не узнала его голоса.

– На счет «пять» начинаем, – сказал Соарен. – Рерт, посчитай.

– Раз, – глухо сказал Рерт. – Два, три, четыре… пять.

Два стержня одновременно коснулись досок. Доминика замерла. Поначалу ничего не происходило.

Соарен усмехался. Его стержень постукивал о доску, выводил письмена, рождая при этом зеленоватый пар; пар вырывался с силой, струйки его шипели, как обваренные змеи.

Лив все еще сидел очень прямо. Левая рука его выводила совершеннейшие с точки зрения Доминики каракули; только что проведенные линии через секунду таяли на воске, будто впитываясь. На их место ложились новые; Доминика никогда бы не могла себе представить, что решающий магический поединок выглядит именно так.

Рерт сидел, сгорбившись, переводя взгляд с одного писца на другого. Иногда его глаза останавливались на Доминике, и тогда она всей кожей чувствовала исходящую от Рерта неприязнь.

Потом Соарен начал рычать – вероятно, от азарта. Третий глаз его над левой бровью сделался совершенно красным – даже маленький острый зрачок потонул в прилившей крови. Зеленый дым из-под его стержня повалил гуще.

Лив сидел не шевелясь, не издавая ни звука. Только рука его летала и летала над доской, и метались, пролагая ей путь, глаза.

– Отойди от него, – сказал Рерт.

Доминика не сразу поняла, что обращаются к ней.

– Отойди от него, разнесет. – Рерт дернул рукой, будто приглашая.

Доминика подумала – и не двинулась с места; Рерт отвернулся, всем своим видом говоря: я предупреждал.

Соарен плотоядно урчал, нанося на доску линии и символы. Соарен лоснился удовольствием; казалось, он гонит добычу. Казалось, рот его полон горячей сладкой слюны; он раскачивался на стуле, его танцующий грифель плевался молниями, и там, где коленчатые стрелы попадали в столешницу, возникали горелые пятна.

На лице Лива лежало такое страшное, такое непосильное напряжение, что Доминика избегала на него смотреть. Давай, бормотала она, сжимая кулаки до боли в ладонях. Давай, давай, ну пожалуйста…

Соарен с рыком начертил на своей доске округлую, судя по движению его руки, петлеобразную фигуру. Лив вдруг отшатнулся, будто его ударили по лицу. Деревянный грифель в его руке вспыхнул, как щепка в костре; грифель горел, но Лив продолжал писать, и с лица его не сходило мучительное выражение человека, решающего тысячу задач одновременно…

Потом грифель рассыпался пеплом. Лив удивленно глядел на свою доску, потом на руку и снова на доску; Соарен, хохоча, завершал комбинацию. Росчерк – Лива отбросило, будто толчком, затылок его ударился о стену…

Тогда Доминика зарычала сквозь зубы и нащупала шпильку в своих волосах. Подавшись вперед, вложила теплое острие в упавшую руку Лива.

Рука дернулась. Пальцы сжались вокруг железного стержня.

Соарен выписывал свою победу, над его доской дрожал воздух, закручивался смерчиками, подхватывая обрывки зеленого пара; Лив медленно, будто ломая ржавчину в суставах, выпрямился. Рука, сжимающая Доминикину шпильку, упала на стол рядом с гладкой (все впиталось!) вощеной доской.

Соарен занес свой стержень. И, прежде чем опустить, мельком глянул на побежденного. Лив снова сидел по-школьному прямо. Удивленно смотрел на свою доску.

Соарен опустил руку, ставя точку. За мгновение до оглушительного стука, с которым орудие Соарена коснулось доски, Лив, будто проснувшись, подался вперед, и угловатые, рваные символы полились на воск.

Соарен рыкнул, на этот раз раздраженно. Он полагал схватку оконченной; добивая раненую жертву, он выписывал и черкал, рисовал и снова выписывал; казалось, на стержне его путаются безумные кружева…

Лив сидел, будто надетый на черенок лопаты, прямой и неподвижный. Рука, вооруженная Доминикиной шпилькой, летала с удвоенной скоростью.

Соарен замычал, мотая головой. Забранился; в комнате пахло дымом и раскаленным воском.

– Давай! – закричал вдруг Рерт, о существовании которого Доминика забыла. – Мизеракль!

Соарен наклонился над доской, почти касаясь ее подбородком. Стержень его надсадно визжал, кричал почти человеческим криком – все громче и громче.

Лив сидел как статуя. Только рука металась, нанизывая одну формулу на другую. Быстрее, еще быстрее; Доминика перестала видеть руку. Видела только капли пота, падающие со лба и кончика носа; касаясь доски, капли шипели и испарялись.

Соарен взвыл.

В вое этом не было ничего человеческого; тем не менее Доминика сумела разобрать слова «Мизеракль» и «Будь проклят».

А потом утробный рев Соарена распался на многоголосый вой внезапно возникшего хора; басовитые раскаты сменились сначала криком теноров, а потом нестройным визгом множества мелких тварей.

Соарен опрокинулся на бок – вместе со стулом. Из тела его один за другим вылетали, как брызги, крошечные существа, похожие на членистых червячков; каждая из них кричала, проклиная Мизеракля, грозя и ругаясь.

Тварей было несчетное количество; они вырывались из тела, как струи фонтана, падали на деревянный пол и исчезали в моментально прогрызенной дырочке. Через несколько секунд писклявые крики стихли – тело Соарена оседало, будто из него выпустили воздух, и вскоре осело совсем. Осталась одежда – рубаха, вложенная в жилет, жилет, вложенный в куртку, штаны, вложенные в сапоги…

Доминика шумно хватала ускользающий воздух.

Лив, сидящий за столом, не пошевельнулся. Рука по инерции нанесла несколько знаков – и замерла. И остановились глаза.

Рерт встал. По широкой дуге обошел то, что осталось от тела Соарена. Подошел к сидящему Ливу, наклонился, тронул за плечо.

– Мизеракль…

Лив не двигался.

– Мизеракль, – в голосе Рерта был страх. – Эй, Зубастик…

Доминика подошла, не чуя под собой пола. Остановилась за другим плечом сидящего; увидела доску – воск, освобожденный от чар, оплывал, и последние строчки, написанные несколько секунд назад, скатывались мутными потеками.

– Лив, – сказала Доминика, не решаясь коснуться его плеча. – Лив, вы… ты меня слышишь?

Рерт протянул руку. Взял из застывших пальцев Лива покореженную шпильку, подержал на ладони. Перевел взгляд на Доминику.

– Ему нечем было писать, – сказала она, будто оправдываясь.

Рерт что-то пробормотал – она не разобрала слов.

Левая рука Лива лежала, впечатавшись в теплый воск. Под ногтями запеклась кровь. Синие жилы казались раздутыми, как весенние реки.

– Что значит «Мизеракль»? – спросила Доминика.

– «Чудо, совершаемое из жалости», – глухо отозвался Рерт.

– Из… жалости? – не поняла Доминика.

– Они называют «жалостью» все, что не приносит прямого дохода, – сказал Лив, качнулся вперед и упал лицом в стол, покрытый кожаной скатертью.

* * *

Дерево, наполовину умершее еще у себя на родине, проделавшее долгий путь по земле и по воздуху, испоганившее в конце пути лесную аллею Рерта – это дерево все еще стояло, более того: его натруженные корни потихоньку укреплялись в сытной почве леса.

Доминика, повидавшая слишком много за последние два дня, не удивилась даже тому, что у дерева хватило сообразительности не врастать в землю прямо перед крыльцом: оно отбрело немного в сторону, где и хозяину не мешало, и в то же время оставляло за собой шанс поймать полуденный лучик солнца.

В дальнем конце аллеи появился Рерт. На плече у него лежала лопата; он шел, подволакивая ногу, беззвучно разговаривая сам с собой.

– Что было бы, если бы я открыла моим ключом тот замок… в который вы его превратили?

– Ваш друг снова стал бы человеком.

– А Рерт?

Рерт шагал по направлению к крыльцу. На светлом лезвии лопаты высыхали комочки земли.

Лив вздохнул, покачивая левую руку на перевязи.

– Он был бы унижен… Все эти шутки с превращениями – неприятная, рискованная игра.

Доминика невольно взялась за ключ на своей груди. Лив усмехнулся.

– А вы уверены, что он вам нужен – живой? Что тот человек, открывшийся вам в письмах, сможет точно так же открыться, глядя вам в глаза? Вы не боитесь разочарования?

– При чем тут мое разочарование? Я хочу, чтобы он жил…

У нижней ступеньки крыльца Рерт воткнул лопату в землю.

Оперся на нее, как на посох.

– Все.

– Не все, – мягко напомнил Лив.

Рерт некоторое время разглядывал стоящих на ступеньках Лива и Доминику.

– Ты обязан этой женщине жизнью, – сказал он наконец.

– Я знаю.

– Я тоже обязан ей… Хотя она понятия не имеет, чем рисковала. И что бы с ней сейчас было, если бы Соарен…

Он запнулся. Вытер губы, будто желая очистить их от только что произнесенного имени; по Доминикиной спине пробежали крупные холодные мурашки – от поясницы к затылку.

– У этого ключа есть скважина, – тихо сказал Рерт. – Теперь я знаю точно. Она есть.

– Где? – быстро спросила Доминика.

Рерт зажмурился, будто что-то припоминая; запекшийся уголок его рта дрогнул – и снова начал кровоточить. Рерт перевел дыхание, открыл глаза, промокнул губы и бороду мятым зеленым платком.

– У него есть цель. Ты создала ее. Или увидела заново.

– Где его скважина?

– Там. – Рерт махнул рукой. – Та, которую ты изберешь… Ты придала его жизни смысл – ты найдешь ему скважину.

– Спасибо, друг, – тихо сказал Лив.

Доминика недоуменно оглянулась на него.

– Он издевается!

– Нет.

– Он…

– Пойдемте, Доминика. Мы и так злоупотребили гостеприимством нашего хозяина… Идемте. Я объясню.

* * *

– Госпожа! – причитала Нижа, и на ее крики в минуту сбежались все слуги и постояльцы гостиницы. – Вернувшись! Святая добродетель, мы уж не чаяли! Исхудали-то как! А осунулись! А где же…

Проталкиваясь сквозь толпу любопытных, Доминика прошла в дом, поднялась в знакомую комнату на втором этаже – и повалилась на кровать, как умерщвленное лесорубами дерево.

Рука ее сжимала ключ, висящий на шее на цепочке.

* * *

Ветер ходил по полю, гоняя темно-зеленые и светло-зеленые волны. На дорожном указателе, криво приколоченном к столбу, сидела ворона.

– Я боюсь, – призналась Доминика.

– Понимаю.

– Я не знаю, что ему говорить…

– Он будет не в себе в первые дни. Лучше, если вокруг окажется спокойная привычная обстановка, знакомые лица… Кстати, что скажут родичи при виде его возвращения?

– Обрадуются… наверное.

– Даже если не обрадуются – ничего страшного. Привыкнут.

Карета, на козлах которой сидел Сыр, укатилась далеко вперед и теперь поджидала хозяйку у моста, на другой стороне поля.

– Лив, я боюсь. Мне хочется найти первую попавшуюся скважину – и…

– Вы можете это сделать хоть сейчас. Правда, потом придется везти домой совсем беспомощного человека… Но у вас ведь экипаж.

– Нет. Я просто хочу попробовать, Лив. Просто увериться, что Рерт не лгал, и теперь любая скважина…

– Рерт не лжет мне. Он же не сумасшедший.

Доминика нервно рассмеялась.

– А я вам солгала.

– Я даже догадываюсь зачем.

– Для правдоподобия. Скажи я правду – кто бы мне поверил?

– Я.

Доминика отвела глаза.

– Мизеракль.

– Да. Я сам не всегда понимаю, Доминика, что мною движет. Одно могу сказать совершенно точно: ничего в своей жизни я не совершил из жалости.

– Я вас обидела?

– Ну что вы.

– Вы ведь тоже солгали мне, Лив. И были правы. Если бы вы признались тогда, что хотите мне помочь, – я только уверилась бы, что это ловушка.

– А почему, собственно?

Доминика сцепила пальцы.

– Действовать, не преследуя выгоду, – противоестественно. Зато разбойник, у которого слишком мало сил, чтобы напасть в открытую, прежде всего предложит помощь – и проводит до ближайшей рощицы… Разве не так?

– Так.

– И нормальный человек скорее поверит в наследство, чем в стопку писем, от которых к тому же ничего не осталось, кроме горстки пепла.

– Вы помните их наизусть.

– С чего вы взяли?

Лив чуть заметно усмехнулся.

– Знаете что? Не говорите никому, что это вы его спасли. Придумайте что-нибудь. Груз так называемой благодарности способен погубить что угодно, тем более – такой груз…

– Но ведь это вы его спасли. Это я вам благодарна.

Лив хмыкнул. Вытянул откуда-то покореженную, закопченную шпильку.

– Узнаете?

– Еще бы…

Лив бросил шпильку в траву. Земля разошлась с негромким треском; на месте, где упала шпилька, поднялся, как змеиная головка, росток. Секунда – и молодое дерево неизвестной породы стояло, покачиваясь на ветру, поводя клейкими листочками, удивляясь само себе.

– На память, – сказал Лив.

– Почему здесь?

– Здесь раздорожье. Место, где мы разойдемся.

– Погодите, Лив… Что заставило вас сесть с ним… с этим… за эту доску? Кто? Почему он показывал пальцем… вверх, в потолок?

– Кто его знает. – Лив беспечно улыбнулся. – Он суетился, он размахивал руками… Как мы теперь догадаемся, что он имел в виду?

Ворона смотрела с дорожного указателя – насмешливо, как представлялось Доминике. Время шло; каждая уходящая секунда трогала волосы на голове – как ветер или как сильный страх.

– О чем еще вы хотите меня спросить?

Доминика оглянулась на карету в отдалении. Сыр не маячил больше на козлах – видимо, спустился вниз поболтать с Нижей.

Тогда она поднялась на цыпочки и крепко обняла своего спутника. И снова поразилась, обнаружив, что он почти ничем не пахнет. Разве что древесным соком и небом после молнии – чуть-чуть.

– Куда вы теперь?

– Я ведь бродяга, Доминика, вы помните. Дорога – мой дом…

Он осторожно высвободился. Церемонно поцеловал ей руку.

– Прощайте, моя госпожа. Берегитесь сомнительных портных и никогда не говорите вашему Денизу, что произошло с ним на самом деле.

– Я еще увижу вас… когда-нибудь?

* * *

Этот вопрос она задавала себе потом – много раз.

Особенно он мучил ее ночью, когда, просыпаясь рядом со сладко сопящим мужем, она прогоняла свой сон.

Ей снилось, что ворона слетает с дорожного указателя, садится на верхушку молодого дерева и, широко разевая рот, отрывисто каркает:

– Привет, Мизеракль!

Генри Лайон Олди

Принцесса без дракона

(рассказ)

Из архива «Сопредельного Вестника», выпуски IV–XVII за Год Рыжей Мантикоры, рубрика «Томление сердец». Опубликовано под псевдонимом «Этьен Хурделица» (предположительно Агафон Красавец с неопознанным соавтором), запрещено к распространению в устном пересказе; сигнальные экземпляры переданы Гувальду Мотлоху, верховному архивариусу Надзора Семерых, для допроса с пристрастием

– Тюха! Ну что там?

– Едут!

– Точно?

– Ага! Едут!

Арчибальд Тюхпен, паж принцессы Марии-Анны, а для всех – просто Тюха, сходил с ума от радости. Отсюда, с голубятни, самого высокого места в замке короля Серджио Романтика, он хорошо видел, как из-за Вражины выворачивает телега с принцессой. Правил телегой мордастый дядька, по причине обширного похмелья не желая проникнуться величием момента. Зевота драла когтями дядькин рот. Еще раздражала кобыла: тощая, облезлая, она не задумывалась, кого везет, и выглядела просто оскорбительно. О телеге вообще говорить не хотелось. Телега и телега. Старье на колесах.

И голубь на плечо нагадил, скотина.

Но это было ничто в сравнении с прелестью Ее Высочества. Зареванная, но гордая, измученная, но полная торжествующей добродетели, с соломинками в кудрях, но сияя кротким румянцем, Мария-Анна заслуживала отдельной баллады. Тюха втайне собирался эту балладу (или, если повезет с музой, сонет) сочинить к вечеру. Даже заготовил финал: «…во прахе пред девой простерся порок, и был то дракону великий урок!» Впрочем, менестрель Агафон Красавец обычно успевал раньше, первым собирая плоды монаршего благоволения.

– Тюха! Ну?!

– Время!

– Повелеваем! Открыть ворота!

Закадычный дружок Тюхи великан Гервасий кинулся к воротам. Был Гервасий от рождения нем как тарань, по странной прихоти судьбы умея произносить лишь отдельные слова, как-то «Тубо! Фу! Апорт! Фас! Отрышь! Ату!», за что король милостиво пожаловал его должностью псаря. Еще Гервасий умел громко кричать «Аванс!», очень смущая Его Величество. Правда, однажды выяснилось, что «Аванс!» означает приказ легавой собаке идти искать дичь. Тогда Серджио Романтик успокоился, бросив принимать этот выкрик псаря близко к сердцу.

Вот и сейчас Гервасий во всю глотку вопил «Апорт!».

Следом за гигантом неслась сука-водолаз Муми – любимица Гервасия, единственная выплывшая из утопленного помета Церделя-Голована и Василисы Мохнатой. Дворня звала суку Муми Троллем за добродушие и живой темперамент.

Тюха остался на голубятне, размышляя о превратностях судьбы.

Имя судьбе было: дракон.

Первой от ящера пострадала Вражина. Деревенская отара угодила в пасть к ненасытному злодею, пастбище местами выгорело дотла, а две овцы, растерзанные в клочья, вызывающе остались на лугу. Пастушонок Аника выжил, спрятавшись у речки. Чумазый заика, это он принес вражинцам дурную весть. Следующей налету дракона подверглась Малая Катахреза: ящер сожрал тамошних коров. Одну буренку, обглодав, кинул на месте преступления – вроде как визитную карточку оставил, подлец. Вскорости сгорела мельница на Куликовом Пойле. К счастью, сам мельник ночевал у вражинской блудни Яньки Хулебяки, подмастерья по случаю отсутствия хозяина гуляли в трактире, обменяв краденый мешок муки на самогон с оладьями, и никто не пострадал. За исключением пьянчуги Олексы, мельникова кума: изгнанный супругой за уклонение от мужеского долга кум ночевал в зерновой клети, чуть не сгорев при пожаре. Хотя нет худа без добра: супруга, остыв, дозволила бедолаге вернуться домой.

Не на пепелище же ночевать, право слово!

Чем дракона разгневала мельница, Тюха не знал. Должно быть, из злонравия пыхнул. Зато рыцарей королевства, числом трех, если не считать престарелого сэра Мельхиора, паж презирал всем сердцем. Выехать на дракона, обосновавшегося в Дурных Пещерах, рыцари согласились, но доехал до ящера лишь один. Тот самый сэр Мельхиор, древний, но доблестный.

Остальные передумали по пути.

Сэра же Мельхиора нашли возле Крутовражья. Рыцарь еще дышал, но почти ничего не помнил. Помятый доспех, сломанный меч и обильные кровоподтеки выказывали отвагу, с коей славный сэр бился против дракона. Король наградил храбреца орденом Сизого Льва-Рогача, велел менестрелю Агафону воспеть подвиг, а перед делегацией ходоков лишь развел руками: ну что я могу сделать? Дракон есть дракон.

Чистое стихийное бедствие.

Тогда вражинцы с малокатахрезцами, взяв в долю безработного мельника, скинулись кто чем мог – и обратились к колдуну Фитюку, жившему на отшибе. Помоги, мол, советом! Колдун поскреб лысину, забрал дары и целую ночь гадал на бобах. К утру сообщил: дракона утихомирит лишь традиция. Отдайте принцессу на съедение, и дело в шляпе! Потому как, сожрав юную девственную особу королевской крови, дракон обычно улетает прочь. Узнав мнение колдуна, Серджио Романтик предложил иной вариант. А вдруг дракон вместо тощенькой, субтильной принцессы вполне обойдется вкусным, жирным, наваристым волшебником? Вкупе с парочкой особо рьяных ходоков из черни?!

Той же ночью принцесса Мария-Анна оставила замок. В записке, источавшей аромат фиалок, девица белым стихом сообщала: иду, мол, пострадать за народ.

Двое суток Дурные Пещеры молчали, поглотив героиню. Двое суток дракон не терзал округу. Двое суток были безутешны король Серджио и королева Тереза, утратив единственную отраду старости. Двое суток сочинял оду Агафон Красавец, рыдая над каждой запятой. На третьи сутки из Малой Катахрезы прибежал внук старосты, крича благим матом: жива! Мария-Анна, спасительница отечества, вышла из пещер и сейчас спит на сеновале, готовясь вскорости предстать перед счастливыми родителями.

А злобный дракон, посрамленный отвагой девицы, улетел к Серым горам.

Где ящера, по уверениям колдуна Фитюка, всеконечно забодают единороги.

– Тюха!

– А?

– Слезай! Голубей распугаешь!

Ну вот. Пропустил самое интересное.

Краешек платья принцессы мелькнул в окне второго этажа и исчез.

* * *

Со скучающим видом Тюха прогуливался по парку, недоумевая. Почему Мария-Анна не выходит? Раньше после обеда в хорошую погоду Ее Высочество всегда изволили совершать прогулку. Сегодня погода лучше не придумаешь: солнце макушку так и припекает, особенно если шляпу снять. И обед давно закончился. Кухарка посуду моет, собаки дерутся за сахарные косточки…

Где вы, моя принцесса?

Неужто, побывав в лапах дракона, изменили своим привычкам?!

Лягушки в заросшем ряской пруду, – видимо, на радостях по поводу возвращения принцессы – устроили концерт. Скажем прямо, «Наставлением по благоустройству монарших садово-парковых угодий и природных ландшафтов» наличие лягушек в прудах не поощрялось. Поощрялись лебеди. Однако лягушки на оное «Наставление…» квакать хотели, а лебедей, говорят, когда-то завели. Белый улетел в жаркие страны, а черный издох от зобного почечуя.

Врут, должно быть. Не заводили лебедей. Откуда деньги в казне?

Мантию Его Величеству заштопать – и то королева иглу берет.

Тюха в сотый раз обошел пруд, косясь на окно Марии-Анны. Тюхе было стыдно. Мог ведь последовать за предметом тайного обожания к дракону? Как верный паж, как мужчина, как будущий рыцарь, в конце концов?! Мог. Даже представлял в сладких грезах, как спасает даму сердца из пасти чудовища. А в итоге – дрожь в коленках. Трусость рыцарей королевства утешала слабо. Вот престарелый сэр Мельхиор – настоящий герой! Сейчас дома лежит, раны настойкой боярышника лечит. Три раза в день после еды…

К действительности Тюху вернула крапива. Местами по грудь вымахала, зар-раза!

Куда только Гервасий смотрит?!

Псарь Гервасий, исполнявший заодно обязанности садовника, смотрел куда надо. Сейчас он усердно корчевал тяпкой две клумбы сорняков. В зарослях бурьяна терялись робкие «анна-беличьи глазки», «дракошкин зев» и пунцовик садовый, полезный от запора. За работой немого великана с ограды парка строго наблюдал петух. Чахлый гребень петуха висел тряпкой. Тюха подошел ближе. С минуту любовался трудящимся приятелем. Как учил менестрель Агафон, на бегущую воду, горящее пламя и чужую работу можно смотреть бесконечно. Затем взгляд пажа снова метнулся к окошку принцессы. Гервасий прервал корчевку, вытер лоб и хмыкнул басом.

– Не выйдет, думаешь?

Думать Гервасий не умел. Он был твердо уверен.

– А почему? Как считаешь?

Считать Гервасий тоже не умел. Он попросту насупил брови и, придав себе как можно более грозный вид, замахал руками над попятившимся Тюхой.

– Дракон! – вмиг догадался паж.

Великан довольно кивнул. Затем ткнул пальцем в сторону вожделенного окна.

– Принцесса. Тубо! – подтвердил Гервасий. И следом, мерзавец неотесанный, изобразил, что, по его мнению, дракон делал с принцессой двое суток подряд. Дескать, теперь неделю без задних ног проваляется.

– Скотина! Животное! Как ты смеешь, грязный хам?!

Псарь-садовник виновато развел руками. В сравнении с животным он не видел ничего плохого.

– Она… самая чистая, самая благородная! Самая смелая!

– Ату!

– Она спасла все наше королевство!

Гервасий согласно закивал. Но было прекрасно видно, что мнения своего о способе спасения королевства он не изменил.

– Если ты еще раз… Еще хоть раз! Я проткну тебя копьем!

– Фу! – огорчился великан. – Аванс!

– Его Величество велит отрубить тебе голову!

На лице Гервасия отразились большие сомнения. Предсказанная судьба казалась псарю маловероятной. Тюха плюнул и, оскорбленный в лучших чувствах, удалился. Вдруг принцесса спросит: где мой верный паж? А из парка его пока докричатся…

* * *

Большая зала для приемов, как обычно, пустовала. На одинокой скамье обнаружился Агафон Красавец. Видимо, из людской менестреля погнали, чтобы не путался под ногами, и теперь он обретался тут. В башне, выражаясь образно, из слоновой кости. Поглощен парением души, Агафон не обратил внимания на Тюху. Менестрель сосредоточенно шевелил губами, вращал глазами, лицо его шло рябью, словно пруд от прыжка лягушки. Пальцы Красавеца терзали мандолину, рождая разные, далеко не всегда мелодичные звуки. Сразу было видно: перед нами человек творческий, возвышенный, не чета всяким там… этим… ну всяким – и баста!

Рядом с жирным бедром менестреля стояла чернильница с гусиным пером, а на полу в беспорядке валялись исчерканные листы. Воспользовавшись тем, что поэт целиком ушел в общение с музами, Тюха подкрался к Агафону, ухватил сразу три ближайших листа и отступил с добычей к окну.

На первом листе было запечатлено следующее:

…И дева … порою ночной

К пещере ужасного (коварного? кошмарного?! кошерного?!) змея,

… королевство от напасти той

… в сердце лелея.

И дальше, после ряда автографов, данных для пристрелки руки:

– Завидя … пробудился (возбудился? встрепенулся?!) дракон

В плену похотливой надежды,

А дева уж рядом: отвесив поклон,

Снимает … одежды.

Ах, дивный змей!

Силач дракон!

Как много дум

Наводит он!

Тюха с негодованием отшвырнул мерзкий пасквиль. Пошляк, бездарь! Бесстыжая харя! И это – лучший (он же единственный) менестрель королевства?! Взгляд пажа мимо воли упал на второй листок. Может быть, тут…

Ага, как же!

А дракошка —

Стук в окошко!

Где моя …

…

…

… крошка?!

Второй листок отправился вслед за первым. Неужели и третий…

Высоко дракон летает,

За … принцесс хватает!..

Красный как рак от праведного гнева, Тюха вылетел прочь из залы.

* * *

За дверями было тихо. Пару раз Тюхе чудилось, что из покоев принцессы доносятся тихие всхлипы. Он замирал, напрягая слух, но – безрезультатно. В любом случае, услуги пажа Марии-Анне сейчас не требовались. И неизвестно, когда потребуются. Вышагивая по коридору взад-вперед, словно караульный, Тюха пытался сочинить альтернативную балладу о подвиге девы. Настоящую. Дабы посрамить негодяя Агафона. Пусть все услышат, проникнутся и устыдятся.

Хамье.

Получалось плохо. Дальше язвительных строк «Один дракон любил героев на первое и на второе!» дело не шло. Вдобавок в голове назойливо вертелся похабный рефрен Красавеца:

Ах, дивный змей!

Силач дракон!

Как много дум

Наводит он!

– норовя влезть свиным рылом в калашный ряд баллады. Тюха рад был бы вырвать себе ноги, когда те под гнусный припев сами сбивались на плясовую. Но сдерживался. Мужчина он, в конце концов, или нет?! За этими бесплодными терзаниями пажа и застала смазливая чернавка Брюнгильда, для друзей – Брюшка. Она как раз несла поднос с молоком и гренками в покои Марии-Анны.

– Ты у нее была? Как она?!

Поработать языком Брюшка умела и любила. Особенно если нашелся благодарный слушатель.

– Ой, беда! Ой, горечко! Худо бедняжке, не ест и не пьет! – Влажные, коровьи глаза чернавки набухли обильной слезой. – Святым духом сыта! Шутка ли сказать: дракон! Большой, с хвостом….

На краткий миг взор Брюшки отразил легкую мечтательность с оттенком искреннего сожаления. Надо было самой отправляться спасать королевство! Прозевала, дурища?! Но кто же мог знать…

– А она… Ее Высочество что-нибудь рассказывала?

– Ясное дело, рассказывала! Ихним Величествам, по-родственному А я случайно за портьеркой чулки штопала, ну и, значит…

– Ну?!

– Очаровала она, солнышко наше, змия зеленого. Влюбился он в нее по уши. Проворковали они, голубки, двое суток. А там он раскаялся и улетел. А ей колечко на память подарил. Колечко златое: чудо-юдо себя за хвост лобызает. Глазки томные, из рубинчиков. Я сама кольцо видала! На пальце у ласточки нашей. Вроде как обручальный подарок.

– Обручальный?! Так он же улетел!

– Улетел, но обещал вернуться! Понятное дело… Утомил он, злыдень, нашу деточку! Кровь-то голубая, кость сахарная, не наша сестра-чернавка! Мне вот, скажу честно, хоть полк солдат на постой ставь…

Возмущенный Тюха уже набрал в грудь воздуха, чтобы громогласно осудить сей вздор, но тут на сцене объявилось новое действующее лицо. Прыщавое, значит, лицо. И наглое. Принадлежало оно Санчо Подриде, оруженосцу доблестного сэра Мельхиора, и был Санчо лишь чуть-чуть старше Тюхи, засидевшегося в пажах лишних два года. Однако ввиду своего более высокого статуса нос задирал до небес. А Тюха сгорал от зависти. Посудите сами: станешь тут рыцарем, если на пажах экономить!

– Привет, Брю! – развязно бросил Санчо, ущипнув чернавку за окорок.

В другой руке оруженосец тащил настоящий окорок, копченый и свиной. Ибо сэру Мельхиору, пострадавшему в битве с драконом, высочайшим указом выделили посильное вспомоществование от казны.

– Здорово, Тюха! О чем шепчетесь? Эх, зря мой господин сам на дракулу поехал! Вдвоем бы мы гада не в колечко – в узел завязали! А так ходить нашей инфанточке до старости в девках. – Парень хохотнул ломающимся баском. – Кто ее из-под дракулы возьмет?!

Тюха рванулся вперед.

– Подлец! Я вызываю тебя!

В ответ на пощечину Санчо взмахнул тяжеленным окороком.

Сидя на полу, Тюха нашарил рукоять своей пажеской шпажки. И быть бы кровопролитию, не начни Брюшка визжать. Прибежал Гервасий с Муми Троллем, и «дуэлянтов» растащили. Мрачно пообещав надрать сопляку уши, Санчо утопал прочь, а Тюха ушел предаваться вселенской скорби, сокрушаться о порушенной справедливости, лелеять несбыточные планы ее восстановления и сладко вздыхать по обожаемой Марии-Анне, заодно пытаясь закончить балладу.

* * *

Ворота замка вымазали дегтем. Наверное, случайно. Вчера благодарные вражинцы доставляли оброк, кто-то качнул бочку, хлынуло через край… Нет. Тюха не верил в случайности. Задыхаясь от слез, он скреб опозоренные ворота стамеской, и ему казалось: весь мир хохочет над глупым пажом.

Потом Гервасий принес рубанок.

К обеду прискакал гонец. Хорошо одетый северянин, по виду – скорее студент университета, чем солдат. Очень похожий на свою лошадь. Отдал королю письмо, запечатанное красным сургучом, и откланялся. Вскоре весь замок судачил, что принц Датский, с кем Мария-Анна была считай что помолвлена от рождения, расторг помолвку. По причине форс-мажора, в одностороннем порядке.

Служанки шушукались:

– Ступай, мол, в монастырь! Так прямо и написал, изменщик!

– Вот-вот! Есть, пишет, многое на небе и на башнях, чего нам и даром не надо!

– Пузырем земли дразнился!

– А дальше? – А дальше – тишина!

Тюха ожидал, что король объявит войну негодяю, но не дождался.

Петух возле погреба топтал молоденькую курочку. Прачка Дульсинея вслух окрестила петуха Драконом, подмигнула служанкам, и девки принялись хохотать. Очень хотелось поднять руку на женщин, хотя это и не по-рыцарски. А на петуха – так и вовсе мальчишество.

К вечеру во дворе собралось много посторонних. Якобы по приказу Ее Величества, королевы-матери Терезы. Две повивальные бабки из Малой Катахрезы, повитуха из Вражин, знающая ведьма-порченница Меланфия, проезжий лекарь с патентом от самого Метацельса. Лекарь был странный: жирный, безусый, безбородый. Говорил тоненьким, как свирель, голосом. Тюха таких лекарей сроду не видел. Еще около собравшихся терся колдун Фитюк. Но делал это как-то безрадостно, уныло, с обреченностью во взоре: словно бродяга возле свадебного стола. Зная заранее – потянись за хлебцем, а тебя по рукам, за ушко и на солнышко.

Точно: когда королева-мать, строгая и отрешенная, будто на похоронах, повела гостей в покои принцессы, Фитюка не пустили.

– Не наше, брат, дело! – ухмыльнулся колдун Тюхе. Зубы в колдовской пасти росли криво, но крепко, а язык был фиолетовым. – Нам с тобой из-за кустов подглядывать… А ежели грамоту карябать, то требуются бабы. Или полубабы, навроде энтого лекарца.

– Какую грамоту? – не понял Тюха.

– Доверительную. Плашка, мол, или уже не плашка.

– Какая плашка?

– Не какая, а кто. Прынцеса, значит.

– Какая принцесса?

– Ты чего, умом тронутый? У нас прынцеса одна…

Сверху донесся крик Марии-Анны: «Не хочу! Вон! Пошли вон!» И следом – горькие рыдания. Видимо, королева-мать идти вон запретила. Рыдания продолжались недолго. Вскоре бабы с лекарем спустились вниз, уже без королевы-матери. На лицах баб застыло совиное, мудрое оцепенение. По очереди они подходили к согбенному псарю Гервасию, на чьей могучей спи не менестрель Агафон разложил лист пергамента, и ставили подпись. Кто – крест, кто вымазывал палец чернилами и прикладывал. Ведьма коряво изобразила: «Vedma M.» Лекарь расписывался долго и подробно, с указанием ученых степеней.

В окне наверху снова начали плакать, но уже еле слышно.

– В Зарбустане одна девица родила, – просвистел лекарь. – Тоже, говорят, от дракона. Так что ничего не значит. Требуется девятимесячный курс наблюдений специалиста.

– Не насмотрелся, голомозый? – заржал Фитюк. – Пицилист!

Лекарь с презрением фыркнул и ушел на кухню: ужинать.

– Что значит «плашка»? – тихо спросил паж у менестреля.

Агафон свернул пергамент в трубку.

– Помнишь, в сказках шейха Резада? «Жемчужина несверленная и кобылица необъезженная»? Так вот, плашка – это оно самое и есть. В отношении благородных особ женского полу.

– Ага, – кивнул паж, делая вид, что понял. Читая сказки, он полагал это изящным поэтическим оборотом, не имеющим прямого отношения к действительности. И уж во всяком случае не видел прямой связи между страданиями Марии-Анны, нашествием мерзких старух и арабскими кобылами. Хоть весь жемчуг мира насквозь просверли!

Менестрель внимательно посмотрел на него:

– Эх ты! Одно слово: тюха…

Плач в окне продолжался.

– Сам ты плашка! – вдруг закричал Тюха, готовый наброситься на безвинного Агафона с кулаками. – Сам ты кобыла! Мерин!

Агафон не обиделся.

– Я не мерин, – буркнул он. – Я менестрель. Мерин был с патентом…

* * *

Ночью Тюха сидел у пруда. Никому до пажа не было дела, замок спал, и равнодушная луна, похожая на ненавистную рожу лекаря, лоснилась в небе. Лягушки квакали тихонько, плаксиво, будто обиженные дети. В распахнутом окне Марии-Анны шевелились занавески. Туча, подозрительно смахивающая на дракона, ползла с запада.

– Полуночничаем?

– Ага…

С запоздалым испугом Тюха взлетел на ноги, кланяясь.

– Ваше Величество!

– Сиди, сиди… Я так, погулять вышел.

Серджио Романтик присел на камень. Поморщился от сырости. Ладонью провел по лысине, от лба к затылку. Король выглядел больным и усталым.

– Что ты думаешь о бароне Ле Нэш? – неожиданно спросил он.

Тюха пожал плечами. Он не был знаком с бароном.

– Правильно. Тупой мужлан. Ушиблен шестопером при осаде Барвихи. Но честолюбец. За лишний вензель в гербе мать родную продаст. А как тебе барон фон Кайзеринг?

Тюха еще раз пожал плечами.

– И это верно. Двух жен в могилу свел, скряга. Сына голодом уморил. По вечерам спускается в подвал со свечой – к заветным сундукам. За хорошее приданое жабу в дом возьмет. Жаба не жаба, а подумать стоит… Подумаем?

«Ага», – кивнул Тюха, не зная, о чем он должен думать вместе с королем.

– Эгмон Бастард, граф д’Эмуле? Идиот. Надутый пузырь.

Мечтает о наследнике хороших кровей. Если правильно повести разговор… Маркиз Пьерли? Новодел, из купцов. Любит рыцарские романы с продолжением. Может клюнуть. Что ж, будем пробовать. Хорошая мина при плохой игре. Турнир, что ли, устроить? Для видимости? Ладно, поздно уже. Спокойной ночи, молодой человек.

Когда с тобой разговаривают, как с вещью, слегка обидно.

– Спокойной ночи, Ваше Величество…

Наутро Тюха узнал, что Серджио Романтик отправил пять гонцов – к двум баронам, одному графу, одному маркизу и какому-то виконту, о котором ночью разговора не шло. С предложением взять в жены принцессу Марию-Анну. Срочно. Торг уместен.

Спустя неделю пятерка претендентов зарегистрировалась у нотариуса в качестве потенциальных участников турнира. Виконт оказался двоеженцем и из списка выпал. Зато добавился престарелый сэр Мельхиор, с недавних пор – Мельхиор Драконоборец. Старец забыл, зачем люди женятся, и хотел вспомнить заново.

Турнир назначили в конце месяца.

За день до турнира Тюха сбежал из замка. Псарь Гервасий и верная Муми Тролль отправились проводить друга до излучины Бурблюхи, откуда Арчибальд Тюхпен, бывший паж принцессы Марии-Анны, собирался отплыть в дальние страны.

Навеки.

* * *

Турнир, да еще за руку принцессы, проводился в королевстве впервые. Разумеется, столь знаменательное событие требовалось запечатлеть в веках. В назидание потомкам. И для формирования должного фольклора. Поэтому Серджио Романтик озаботился присутствием на турнире летописца. Летописец нашелся и присутствовал. С его ролью за отдельный гонорар вполне успешно справлялся Агафон Красавец: склонность менестреля к гиперболам, метафорам и образному восприятию действительности пришлась как нельзя кстати. Ибо качества сии жизненно необходимы всяческому летописцу, уважающему себя за достоверность и скупое изложение фактов.

«…отовсюду съехались достославные рыцари – преломить копья за руку и сердце прекрасной Марии-Анны. Сверкали латы, развевались плюмажи, пели вороны на дубах…»

Женихов, как и намечалось, съехалось пятеро. Добрались все без приключений, ибо жили неподалеку, а сэр Мельхиор вообще был местным. Правда, барон Ле Нэш успел по дороге пропить (сказал, будто потерял!) шлем-бургиньон и сверкал на солнце потной лысиной. А у графа д’Эмуле лошадь охромела. На левую заднюю ногу. Теперь граф вместе с бароном фон Кайзерингом, в целях экономии приехавшим на попутной телеге, настаивали на проведении пешего, а не конного турнира. С пехотой яростно пререкался сэр Мельхиор, поборник традиций, которые, в отличие от всего остального, помнил дословно. Доспех старца, плохо отрихтованный кузнецом, скрежетал в особо спорных местах. Маркиз же Пьерли чистосердечно предлагал вместо турнира сыграть на принцессу в «пьяный джокер».

Ну не рубить же друг друга всерьез, господа, в самом-то деле?!

Идея «джокера» нашла поддержку в массах женихов, но тут опять воспротивился воинственный сэр Мельхиор, забывший правила игры. Скрипящего старца внезапно поддержал барон Ле Нэш, тайком одолживший шлем у короля Серджио. Видать, припомнил фон Кайзерингу старую закладную на свое имение и теперь рассчитывал закрыть долг славным ударом меча.

«…Трибуны ристалища были полны именитых гостей: августейших особ и наследных принцев, герцогов и графов, а перечень почтивших своим присутствием сие зрелище баронов, маркизов и прочего цвета рыцарства оказался столь длинен, что мы, с высочайшего дозволения Его Величества, будем кратки…»

Под ристалище отвели Кузькин Луг, согнав по такому случаю пасшихся там коз, – к большому неудовольствию последних. Силами женщин очистив арену от благоухающих катышков, луг огородили кольями с натянутой веревкой. На веревке позванивали овечьи бубенцы и коровьи колокольчики. В качестве флажков мотылялось разнообразное тряпье с гербами и без. Трибун решили не возводить, иначе у Марии-Анны будет шанс состариться в девицах. Народ толпился за огорожей, вытягивая шеи, громко обмениваясь сплетнями, лузгая семечки и стараясь не очень часто сплевывать шелуху на арену.

– Слыхали? Принцесса по ночам драконкой обертается!

– К гаду своему летает. Всю ночь тешатся, а наутро…

– К гаду – далеко. За ночь не управишься.

– Мужиков она ворует, какие покрепче! И какие поближе…

– Ой божечки! А я думаю, чего это мой Панкрат на рассвете приползает?! Мочало мочалом, хоть на кол вешай…

– Тю на тебя! В корчме твой Панкрат всю ночь воюет!

– А че, я б тоже… всю, то есть, ночь…

– Гляньте на кочета! Топтун курий!

– Курвий!

– Выискался, блоха некованая! Да тебя драконка в два счета заездит…

– Сам блоха! Я насчет корчмы…

Кузькин луг трещал от наплыва зевак. Вражинцы едва ли не всем селом, малокатахрезцы с чадами и домочадцами, замковая челядь со товарищи, лесник-бобыль в компании браконьеров, иначе вольных стрелков, бродячий флейтист, притащивший с собой кучу малолетних беспризорников, и даже четверка иностранных шевалье проездом.

«…на высоком золоченом помосте восседал король Серджио Романтик с царственной супругой, королевой-матерью Терезой, а также их дочь принцесса Мария-Анна, затмевая красотой всех присутствующих дам…»

Помост был высотой в аршин. Его перед самым турниром наскоро сколотили из останков сарая, почившего в бозе. Шаткая конструкция грозила рассыпаться в любой момент. Опасаясь конфуза (падать, конечно, невысоко, но гоже ли ронять монаршее достоинство на глазах у верноподданных?!), послали за Гервасием: пусть укрепит. Увы, главная рабочая сила замка куда-то запропастилась. Пришлось сидеть как есть. Спереди, на торце помоста, была приколочена грамота, подписанная экспертами, удостоверяющая непорочность Марии-Анны.

Особого успеха грамота не снискала.

У народа имелось по этому поводу частное мнение.

На лице принцессы были заметны следы недавних слез. Однако сейчас Мария-Анна старалась держать себя в руках. Сидела потупясь, комкая батистовый платок. Так всегда: сделаешь благое дело, королевство, к примеру, от змея спасешь, а потом расплачивайся…

«…и вот трубы герольдов возвестили начало…»

Здесь Агафону Красавецу пришлось на время прервать записи. Потому как дуть в альпийский рожок надлежало именно ему. Сперва на роль герольда (а заодно и маршала турнира) хотели назначить Тюху. Однако паж, как и Гервасий, сгинул без вести в самый неподходящий момент. Менестрель отложил перо, поднес рожок к губам…

– Остановитесь!

Он шел с востока. Труден был его путь, с пленником в деснице и огнем во взоре. Тем огнем, с каким в одиночку штурмуют небеса, бросают вызов армиям или, на худой конец, с голыми руками выходят на дракона. Позади шел великан, волоча за шиворот мерзкого старикашку, должно быть, злобного мага, обдиравшего барышень для переплетов своих некрофолиантов. А черный зверь нес в зубах стремя боевого коня.

Ристалище сковал ледяной холод.

Предчувствие подвига – оно, знаете ли, хуже зимней полыньи.

– Вот!

– Как это понимать? – брезгливо сморщился Серджио Романтик.

– Говори! – велел Тюха пленнику.

И замурзанный, рыдающий горькими слезами пастушонок Аника раскаялся публично:

– Мамка! Не виноватый я! Это мамка!

Претенденты-женихи переглянулись. Они бы давно вытолкали нахала с поля взашей, избив древками копий, если бы не Гервасий с собакой. Очень большой Гервасий с очень большой собакой. В конце концов, не рыцарское это дело: чужие мятежи подавлять!

– Мамка! Это она! Овечек велела отогнать в Четный Ямб, там у ней хахаль… А Белку со Стрелкой топором порубила!

И кинула-а-а-а! – Упав на четвереньки, пастушонок кланялся, гулко ударяясь лбом о ристалище. – На лугу кинула! Нехай, мол, думают, что змеюка срыгнула!..

– А коровы? Буренки малокатахрезские?!

– И буренки! Мамка жаднючая! Сказала: гуляй, рванина! Змеюка все спишет!

– Мамка, значит?! – Король встал во весь рост. Рост был невелик, но, учитывая помост, впечатление произвелось изрядное. – Хахаль, значит?! А мельницу кто спалил? Скажете, тоже не дракон?!

В ответ Гервасий дал своей жертве пинка в тощий зад. Грянулся старикашка оземь и никем не оборотился. Лишь воззвал в тоске:

– Ваше это самое! Не велите казнить, велите миловать! Лучину я зажег… малую лучиночку, чтобы в погреб за винцом… А оно возьми и полыхни! Чуть не сгорел, Ваше это самое! Поимейте жалость! Ибо угнетен винопийством сверх меры…

– Ты кто такой, негодяй?

– Олекса я, В-в-ваше… Олекса, мельников кум. Отсыпа́лся я на мельнице-то с перепою. В полночь встал: душа горит, хмельного просит! Я в погреб с лучинушкой, а оно возьми-займись! Ровно от молнии! Ну, мыслю, догорай, моя лучина, догорю с тобой и я! А потом смекнул: летел дракон, дыхнул с отрыжки… Ваше-разваше! Это самое… Отец народа! Кум бы меня за мельницу зубами загрыз!

Король повернулся к претендентам:

– Сэр Мельхиор! Драконоборец! А вы что скажете?

Пока престарелый сэр размышлял над ответом, к нему подбежала Муми Тролль. Собака положила стремя к ногам рыцаря и гавкнула басом. Сэр Мельхиор взглянул на стремя. Лицо старца просветлело, в глазах сверкнули лучики счастья.

– Вспомнил! Ей-богу, вспомнил! Еду через Гниловражье, смотрю из-под забрала: где дракон? Привстал на стременах, тут оно, левое, и отвались. Прянул я, значит, из седла… Дальше опять не помню. Крутенько там, ежели в полном доспехе по склону… Как и выполз-то, ума не приложу?!

– А дракон? Вы же сказали, что бились с драконом! – Я сказал? Не помню… Кажется, это вы сказали, Ваше Величество!

– Я?!

– Ну или кто-то другой. Вы должны помнить, кто именно. Все-таки помоложе меня будете. Кстати, – сэр Мельхиор обернулся к Тюхе, – сей юноша заслуживает награды. Кто, как не он, вернул память доблестному рыцарю в моем лице?! И стремя вернул, а мог бы…

– Стремя, между прочим, денег стоит, – мимоходом заметил экономный барон фон Кайзеринг. – Таких честных юношей поискать. Кругом одни прощелыги. Молодой человек, вы не хотите пойти ко мне в оруженосцы? Жалованье не обещаю, но место хорошее…

Серджио Романтик навис над дочерью, поддержан с флангов королевой-матерью:

– Мария-Анна! Колечко! Ваше колечко с драконом! Извольте объясниться!

– Папенька! Маменька! Темень там, в пещерах! Страсть какая темень! Все ноженьки сбила, плутаючи…

– Дракон?

– Да темень, говорю… Ни зги! Поди разбери, кто над ухом сопит!

– Колечко?!

– Ручеек там, махонький… Я – напиться, а сбоку как зачавкают, как заплямкают! Страсти какие! Оно пыхтит, я упала, тут колечко в руку – прыг! Ой, чистая гоморра! Ужас! Бегу, плачу, гляжу – дырка… а из дырки – солнышко!..

– А дома зачем врала?! Про дракона?!

– Боя-а-а-а-лась…

– Чего?!

– Что вы, папенька, дурой дразниться станете…

– Дура!

– Вот! Вот вы и дразнитесь!..

Зареванная, с красными как свекла щеками, хлюпая носом и утираясь рукавом, Мария-Анна была невыразимо прекрасна. Тюха смотрел на принцессу не отрываясь. Под ложечкой пажа что-то странно ёкало. Зато король смотрел не на дочь, а на юного пажа. Долго смотрел. Удивительно долго. Будто впервые видел.

– Молодой человек, вы случаем не племянник Сигизмунда Тюхпена, потомка Гюйе-Тюхпенов по отцовской линии?

– Верфевладельца? – оживился барон фон Кайзерлинг. – У которого контрольный пай в «Турристанских верфях»? Юноша, вспомните, я предлагал вам место оруженосца!

Жестом король одернул зарвавшегося барона. И громко сказал, прежде чем спуститься с помоста:

– Сэр Мельхиор! Одолжите на минуту ваш славный меч! Тереза, родная моя, ты не против?

– Ну, если он племянник Сигизмунда… – задумчиво подняла бровь королева-мать. – Притом, кажется, единственный? Дорогой, поступай согласно велению сердца!

Вскоре над ристалищем прозвучало:

– Арчибальд Тюхпен! Преклоните колена!

* * *

Спустя три дня принцесса Мария-Анна обвенчалась в замковой часовне с сэром Арчибальдом, благородным рыцарем, спасшим деву от дракона.

Все были рады.

В первую очередь псарь Гервасий, оруженосец жениха, и Муми Тролль, которой на свадебном пиру достались лучшие косточки.

Турнир в Блезуа

(рассказ)

Из архива «Сопредельного Вестника», выпуски V–VI за Год Сизого Грифона, рубрика «Светская хроника». Опубликовано под псевдонимом «Этьен Хурделица» (предположительно Агафон Красавец), в адаптированном для юношества варианте. Финал «Турнира…», сожженый автором и не предназначенный к публикации, был восстановлен Горацием Цукром, мэтром-верстальером II категории, по остаточным творческим дуновениям. Сигнальные экземпляры переданы Гувальду Мотлоху, верховному архивариусу Надзора Семерых, для очной ставки

I

– Дядько Сил! Эй, дядько! Лупоглазка опять в болоте тонет!

Колдун Сильвестр Фитюк нехотя оторвался от важного занятия – минутой раньше он клал заплату на прохудившуюся полу кафтана – и хмуро воззрился на запыхавшегося белобрысого Фильку.

– В Выпейной Пади небось? За Куликовым Пойлом? – уточнил он на всякий случай, хотя никаких других болот в округе отродясь не водилось.

Тем не менее замечание достигло цели: Филька преданно закивал, заглядывая в рот наставнику. «Вот что значит – настоящий колдун! Сразу догадался!» – трехвершковыми рунами было написано на конопатой физиономии ученика.

– Ага! Это она нарочно!

Филька состоял при колдуне больше года и уже умел готовить зелья от запора и похмелья. Еще он ловко снимал случайный «вырви-сглаз» при помощи заговоренной кисточки из хвоста пятнистого злобарика. Зимой Фитюк начал знакомить ученика с основами гадания на бобах и на бараньей лопатке. Однако к немногим серьезным заклятьям, которыми владел сам, мальца пока не подпускал. И, похоже, зря. Тащись теперь на болото, твори «тяни-швыряй», чары трудные, с побочными эффектами, выволакивай стерву Лупоглазку из трясины, где она тонет с завидным постоянством… Прав Филька: нарочно она это делает. Не иначе, летать понравилось. Вот сейчас бы послал ученика, а сам остался дома. Мало ли у старого колдуна дел по хозяйству?

Вздохнув, Фитюк спрятал иглу с нитками в кошель, где хранил всякую мелкую, но нужную дребедень, накинул на плечи кафтан с недозаплатанной дырой и вразвалочку направился к дому.

– Ты куда, дядько Сил?! А Лупоглазка?!

Фитюк не ответил, скрывшись в сенях. Филька остался на дворе, приплясывая от нетерпения. Вскоре колдун вновь возник в дверях обутый в бахилы с высокими голенищами, купленные прошлой осенью на ярмарке. Пачкать дорогую обувку вонючей грязью не хотелось, но отдирать пиявок-прилипал, расплодившихся в Выпейной Пади сверх меры, хотелось еще меньше. Да и наступить босой ногой на болотную гадюку – удовольствие сомнительное.

А ведьма-порченица Меланфия полученное от бабки «змеиное слово» держала в секрете, отказываясь сообщить его даже в обмен на одно из семи наследных заклятий рода Фитюков.

– Пошли, что ли?

Ученик с радостью припустил вперед, предвкушая грядущее зрелище.

Колдун степенно двинулся следом, для солидности опираясь на узловатый посох самого что ни на есть чародейского вида. Посох Фитюк самолично вырезал из сухой груши, отполировал, покрыл таинственными, но совершенно бессмысленными знаками, украсил на конце фигуркой яростного несвезлоха, а затем «вычернил» настоем из орехов, дубовой коры и ягод дружинника. Получилось внушительно, даже учитывая, что никакой магической силой посох не обладал. К счастью, клиенты и вредная конкурентка Меланфия об этом не догадывались.

Белобрысый же Филька уважал посох пуще грома небесного. Гром когда еще грянет, а посох всегда под рукой.

Свернув с пыльного проселка, они пересекли заросшее сочным разнотравьем Куликово Пойло, обходя бочажки с темной, смоляной водой. Из-под ног то и дело вспархивали кулички, перепелки и голенастые пигалицы. Последние, прежде чем взлететь, норовили исклевать путникам щиколотки. Колдуна спасали сапоги, а Фильку – увертливость и подобранная по дороге хворостина, которой ученик с успехом отмахивался от наглых пернатых.

В стороне, у края Пойла, весело стучали топоры и молотки, визжали пилы: малокатахрезцы с вражинцами сообща отстраивали мельницу, сгоревшую в прошлом году, надеясь поспеть к сбору урожая. Со стропил, рискуя свалиться, Фитюку приветственно махал рукой Олекса Шиш, мельников кум, пьяница и буян.

Колдун махнул в ответ: Вечный Странник, елки-метелки, в помощь!

Солнце припекало, и он жалел, что не прихватил соломенный брыль. Вернуться? Нет, поздно. Считай пришли.

– Ой, да где ж вы пропадали?! Что ж так долго?! Ой, Лупоглазочку-бедняжку, считай напрочь засосало! Одна голова торчит!

Ой, что ж это деется, что за напасть такая?! Никак сглазили, выродки, мою красавицу…

Не обращая внимания на стрекот известной на всю округу шалавы Яньки Хулебяки, хозяйки строптивой Лупоглазки, колдун двинулся по ненадежной гати вглубь болота.

Ученику он знаком велел оставаться на месте.

– Стойте! Именем короля!

Оборачиваясь, Фитюк оступился на склизком горбыле и едва не шлепнулся в грязь. Выругался, глядя из-под ладони: солнце слепило глаза. Нижняя Мама, откуда гроза на нашу лысину?

Через Пойло, бухая казенными, не по размеру, сапожищами, к ним торопился гонец. Над зеленой шляпой полоскался по ветру линялый вымпел с гербом Блезуа. Кроме шляпы и сапог, гонец был облачен в расстегнутую пажескую курточку на голое тело и холщовые штаны с пузырями на коленях.

«Жарко сегодня!» – ясно говорил его наряд.

На краю болота гонец остановился, пыхтя от усердия.

– Чего тебе? – сварливо поинтересовался Фитюк.

– Его величество… Король… Король Серджио…

– Ну?

– Велел…

– Да рожай быстрей, что ты телишься!

– Велел, чтобы колдун Сильвестр Фитюк немедля явился в замок. Вот!

Гонец стащил шляпу, попытался отереть рукавом пот со лба, но оцарапался галуном и, зашипев, вытер чело ладонью.

– С чего бы это мне такая честь, елки-метелки? Не видишь, я делом занят?

– Делом он занят! – немедленно образовалась рядом Янька, пылая праведным гневом. – Понял, скакун драный?! Не слушай его, Сильвеструшка, спасай мою ласточку!

Гонец обернулся к Яньке, намереваясь дать дерзкой достойную отповедь. Увы, взгляд его сразу прилип к двум тугим округлостям, бесстыдно выпиравшим сквозь тонкую ткань Янькиного сарафана. В итоге гонец издал горлом невнятный сиплый звук, судорожно сглотнул и облизнулся.

– Спасать? – выдавил он наконец. – Кого это вы на болоте спасаете? Пиявку?

– Лупоглазку. В пятый раз уже, – встрял в разговор конопатый ученик Филька.

– Корова, что ли?

– Эх, если б корова… – вздохнул колдун. – Ладно, а я-то королю зачем понадобился?

– Его величество зовет вас на пир! – ухмыльнулся гонец.

Колдуну ухмылка гонца не понравилась. Сроду Серджио Романтик не делил пиры с Сильвестром Фитюком. Однако отказать августейшей особе никак нельзя. Надо идти. Фитюк скреб грязным ногтем щеку, делая вид, что размышляет. Хорошо бы и Фильку с собой взять. А что? Колдун явился со своим учеником. На пир мальца, конечно, не пустят, зато на кухне наверняка покормят. Пусть королевских харчей отведает. Когда еще такой случай представится?

И на обеде сэкономим.

– Благодарствую за приглашение. Беги обратно, скажи: колдун следом будет. Вот Лупоглазку вызволю – и приду.

– Ой, Сильвестрик! Ой, родненький! Ой, спасибо! – бросилась Фитюку на шею Янька.

И, не стесняясь зрителей, жарко зашептала на ухо:

– А я в долгу не останусь! Ты вечером как, незанятый? Отдохнувший?

Сильвестр Фитюк довольно усмехнулся, глядя, с какой завистью пялится на него гонец.

– Вечером я, пожалуй, сыт, пьян и нос в табаке. Чай, не в корчму, к королю зван. Ты заходи, потолкуем. А ты, Филька, домой беги. Рубаху чистую надень и обуйся. На пир идем, елки-метелки!

Обалдевший от свалившегося на него счастья Филька пискнул, кивнул так рьяно, что едва голова не оторвалась, и припустил со всех ног по Куликовому Пойлу. А колдун опять двинулся по гати, осторожно щупая посохом дорогу. Ну, где тут эта злосчастная Лупоглазка?

«Верно говорят: сапоги надеть – к дороге аль случится что», – думал Сильвестр Фитюк.

II

– Сильвестр Фитюк из Малой Катахрезы!

Агафон Красавец, по скудости лейб-бюджета совмещавший обязанности барда и мажордома, ударил посохом об пол. Посох скользнул острым концом по плитке из ложного мрамора и больно ушиб лодыжку Фитюка.

– Чтоб тебя, ирода! – тихо, но внятно пожелал колдун барду.

Не суеверный, но опытный Агафон на всякий случай сделал знак от сглаза, и Фитюку пришлось второй раз уворачиваться от кровожадного посоха. Впрочем, нет худа без добра: собравшиеся за столом восприняли это как церемонный поклон и зааплодировали.

– Рады, искренне рады!

Их королевское величество Серджио Романтик после третьего бокала кларета приходил в наилучшее расположение духа, утверждая, что мир создан для юных душой. А сейчас нос короля цветом напоминал закат над Кузькиным лугом, свидетельствуя по меньшей мере о пятом бокале.

Рядом с королем благосклонно улыбалась его августейшая супруга, надев в честь пира второй из своих «выходных» чепцов, с золоченой сеткой и лентами. По непроверенным слухам, чепец сильно молодил Терезу Блезуа. На головном уборе, доставшемся королеве в наследство от бабушки Лукреции, лежало заклятие миловидности, наложенное чуть ли не самим Нихоном Седовласцем в память о знойных ночах юности.

С годами заклятие выветрилось, а чепец остался.

Помимо королевской четы за столом присутствовали их высочество принцесса Мария-Анна с мужем, рыцарем Арчибальдом Тюхпеном, Потрошителем Драконов, и барон фон Кайзеринг, случайно проезжавший утром мимо замка. Барон всегда случайно проезжал там, где намечалась попойка или драка.

Драки он уважал без повода, а попойки – на дармовщинку.

Подслеповато щурясь, Фитюк не сразу разглядел незнакомого молодца, разряженного в пух и прах по столичной моде. Молодец втерся между бароном и принцессой, умудряясь вести светскую беседу сразу на два фронта.

– Агафон, проведи гостя!

– Стоять! – грозно велел колдун оживившемуся барду, видя, что Агафон берет посох наперевес. – Не извольте, елки-метелки, беспокоиться…

Присев на лавку – кресла полагались только коронованным особам, – он придвинул поближе тарель с куропатками, маринованными в уксусном меду. Надо быстрее урвать кусок, пока не выгнали. Знаем мы эти высочайшие приглашения…

В углу скулили любимые борзые Серджио Романтика, тщетно ожидая подачки.

– Так вот, ваше очаровательное высочество, я и говорю Кольрауну: «Милейший Просперо! Душевно признателен, но в этом деле я не нуждаюсь в помощи! Сами посудите: мелкий демонишко, даже без статуса…» А он мне: «Полно скромничать, дружище Тиль! Как же без статуса, если реестр Клазуевича-Ряшки ясно гласит…»

– Вы дружны с самим Просперо Кольрауном? – ахнула принцесса, теснее прижимаясь к собеседнику. – Боевым магом трона? О мэтр, это так пикантно…

Синие глаза ее высочества лучились восторгом.

Нечасто в Блезуа появлялись такие гости.

– Не стану хвалиться, ваше прелестное…

– О нет, сударь! Хвалитесь! Умоляю вас, хвалитесь! Если бы вы знали, как скучна жизнь принцесс в провинции…

– Да уж! – не пойми к чему добавил барон фон Кайзеринг, обгладывая баранью ногу.

– Ну, если вы настаиваете… В сущности, мы с боевым магом накоротке: я его зову Альрауном, по-свойски, а он меня…

– А он вас, сударик, и вовсе, должно быть, не зовет, – не сдержался Фитюк. – Вы сами небось, елки-метелки, приходите. Без спросу.

Задним числом колдун укорил себя за длинный язык. Точно, выгонят. Взашей. И поесть как следует не дадут. Но очень уж бахвал-фертик пришелся Фитюку не по сердцу. Милейший, значит, Просперо. Полно, значит, скромничать. Накоротке они.

А принцесса и уши развесила, дурища.

Колдун ухватил жирный шмат кулебяки с тресковыми мозгами, надеясь, если таки выгонят, унести добычу с собой. Хорошо бы Филька не зевал на кухне – все экономия средств. Тащись к этим величествам, ноги по жаре бей…

Обиду на Серджио Романтика колдун таил давно. Еще с тех пор, когда его вызвали удостоверять девичество Марии-Анны, вырванной из лап злобного дракона, и в последний момент отказали в доступе к телу. В прошлый раз приезжий скопец-«пицилист» обскакал, и сейчас, видать, тоже сопляк из столицы на кривой объедет.

Нет пророка в своем отечестве, елки-метелки.

Одни пороки.

– О наставник! – Молодец словно только сейчас заметил нового человека за столом. – Приветствую вас, высокочтимый учитель! Вы чудесно сохранились! Лейб-малефактор Серафим Нексус говаривал мне в приватной беседе, что глушь обладает дивными консервирующими свойствами…

– Вы знакомы с лейб-малефактором? – заинтересовалась королева.

– Не слишком, – заскромничал молодец. – Однажды я оказал ему мелкую неоценимую услугу, и с тех пор он приглашает меня в день иглозакупок: для консультаций… Ах да, еще на именины!

Фитюк моргал, рассматривая болтуна. Лисьи черты, хрящеватый нос. Острые глазки прохиндея. На верхней губе – родинка. Что-то знакомое чудилось колдуну в облике молодца, но он никак не мог ухватить, что именно.

Дело решил вороватый жест, с каким молодец подхватил фаршированную сливу. Сливы лежали горкой вокруг жареного гуся, бери – не хочу, но жест, и плечом вот так, чтобы никто не заметил… и глазки по сторонам: зырк-зырк…

– Тиль? – неуверенно спросил колдун. – Это ты?

Все собравшиеся за столом расхохотались, как если бы ждали этого вопроса заранее. Гудел басом Серджио Романтик, вторила меццо-сопрано королева Тереза. Дискантом заливалась принцесса, хмыкнул Арчибальд Тюхпен. Перхал барон, красный как рак: глоток пива угодил фон Кайзерингу не в то горло.

А неча жрать в два горла, задним числом отметил Фитюк.

Отсмеявшись, его величество махнул рукой барду-мажордому. Тот поднял посох, обождал, пока молодец встанет из-за стола, выставив себя на всеобщее обозрение, и объявил, словно столичный франт минутой ранее вошел в залу:

– Тильберт Гудзик, дипломант XVII Реттийского конкурса молодых волшебников, номинант премии «Чара года»!

– Имею честь приветствовать, наставник! – раскланялся дипломант и номинант.

– Елки-метелки…

Фитюк узнал гостя. Девятилетнего Тиля отдала ему в ученики Марта Гудзик, соломенная вдова бондаря Яна, ушедшего на край света, в паломничество к мощам Шричиватры Ла-Ланголезца.

Колдун хорошо понимал бондаря: от такой женушки впору бежать хоть к Нижней Маме. Шустрая бабенка, справив сороковины ухода супруга, намеревалась в скором времени взять патент на двоемужество, ребенок ей мешал – как, впрочем, мешал с самого дня своего рождения, – и формулу «Мясо – ваше, кости – наши!», передавая Тиля колдуну, Марта произнесла с истинным наслаждением.

Откажись Фитюк от платы за обучение, она бы и кости сына с радостью передала в его владение.

Тиль рос босяком и выжигой, хотя не без искры таланта. Лупить ученичка приходилось через день, но и польза имела место. Три года спустя Фитюк спокойно доверял ему сведение бородавок, «венца безбрачия» и «концов с концами», то бишь борьбу с домовыми злыднями. Злыдней парень гонял исключительно. А то, что в доме клиента после обряда неизменно пропадала какая-то безделица, списывали на остаточные злыдневы эманации.

Кстати, вместе с потерей «венца безбрачия» у девиц частенько тоже кое-что терялось, за компанию с «венцом». Но кто дерзнул бы упрекнуть в этой потере двенадцатилетнего ученика колдуна? Молодо-зелено, проехали-забыли. А брачную простыню и цыплячьей кровью извозюкать не грех.

Свадьба все спишет.

Накануне дня рождения, когда Тильберту Гудзику должно было исполниться четырнадцать, колдун имел с учеником серьезный разговор. О расширении практики за территорию Малой Катахрезы, вплоть до Вражины с Крутовражьем. О перспективах вселенской славы в границах Блезуа – благо королевство куцее и границы с гулькин хвост. О добродетелях, без которых побьют, и побьют сильно. О том, что курочка по зернышку клюет, а из петухов студень варят и с хреном едят. Ну, еще всяко-разное, по мелочам.

Утром Тиль сбежал, прихватив малую толику деньжат, каравай хлеба и припасенный на зиму окорок.

Окорок колдун не мог простить гаденышу по сей день.

И вот, спустя десять лет, нате-здрасте…

– Я вижу, учитель, вы узнали меня! – глумливо раскланялся Тильберт, сдернув берет: умопомрачительный, весь в бисере и канители. – Понимаю, время никого не щадит. Из юноши оно делает мужа, из старца… гм-м… Я хотел сказать, что из умудренного годами мастера время делает живое наставление потомкам!

«Языком мелет, что цепом молотит, – подумал колдун, запивая кулебяку вином. – А эти в ладоши хлопают, словно им великую мудрость на холодке морозят…»

Действительно, дамы аплодировали, а мужчины с одобрением кивали.

– Но оскорбление? – вдруг очнулся барон фон Кайзеринг, бросая собакам кость, обглоданную до снежной белизны. – Мне показалось, или здесь действительно прозвучало оскорбление?

Серджио Романтик поднял бокал, словно намеревался возгласить здравицу.

– Вы так думаете, барон?

– Разумеется, ваше величество. Я собственными ушами слышал, как наш досточтимый Фи… Фе…

– Фитюк! – громогласным шепотом подсказал от дверей Агафон Красавец, отставляя в сторону посох и извлекая невесть откуда перо, чернильницу и лист пергамента. – Сильвестр Фитюк, ваша светлость!

– Да, конечно! Почтенный Фитюк изволил усомниться, что Тильберт Гудзик зван в приличные дома, в частности к Просперо Кольрауну. Более того, досточтимый Фитюк рискнул предположить, что упомянутый сударь Гудзик ходит в приличные дома без спросу! Видя, как его бывший ученик сидит за одним столом с августейшей четой, он, тем не менее… Что это, как не оскорбление?

– Барон, вы правы как никогда! – Королева Тереза возвела очи к потолку, изучая алебастровых лямуров с осыпавшейся позолотой на крыльях и рожках. – И что теперь прикажете делать?

– Кровью! – отрезал барон с набитым ртом. – Среди дворян… инсинуа-а… хр-р… кровью!

– Речь идет не о дворянстве, – ласково осадил забияку его величество. – Оскорбление, я полагаю, было косвенным и ненамеренным. Кроме того, надо учитывать долг ученика по отношению к учителю…

Принцессе Марии-Анне, подпрыгивавшей на месте от возбуждения, наконец удалось вставить и свое слово:

– Турнир! Папенька, маменька, не надо кровью! Турнир!

– Турнир! – возликовал фон Кайзеринг.

– Турнир! – поддержала королева. – Чтоб в веках! И в «Сопредельном Вестнике», на первой странице!

– Мы не возражаем, – подвел итог Серджио Романтик. – Тильберт Гудзик, Сильвестр Фитюк, вы готовы помериться силами в нашем присутствии?

И когда сукин сын Тильберт, ни на минуту не задумавшись, воскликнул: «Всегда готов, Ваше Величество!» – колдун понял, что его, елки-метелки, заманили в западню.

– Чудесно! – расцвел король, не дожидаясь согласия второго участника. – Мы выдвигаем условием сего турнира полную безопасность обоих… э-э… турнирантов? соперников?

– Участников, – с наивозможной деликатностью вставил Арчибальд Тюхпен, ранее молчавший.

– Гениально, зятек! Участников! Итак, каждый участник по очереди в течение одной минуты волен творить со вторым любые чудеса и превращения, какие позволит его мастерство. Но имейте в виду: без членовредительства и ущерба здоровью! Иначе мы разгневаемся и никому мало не покажется…

Взлетев над столом, франт Тильберт ловко приземлился в центре залы. Он меня без хлеба съест, ужаснулся Фитюк. Ишь, летун!.. Но отказаться от турнира не было возможности. Все явно придумали заранее, мнение колдуна никого не интересовало. Что ни произойди здесь и сейчас, главное в другом: о турнире в Блезуа можно будет вспоминать долгими зимними вечерами, цитируя соответствующую оду Агафона Красавеца – глянь, глянь, уже строчит, бардова морда, уже сочиняет!..

Провинция бедна событиями, а тут такая потеха.

– Прошу, наставник!

Пятерня-невидимка уцепила колдуна за шиворот и повлекла. Сосредоточась, Фитюк разжал пальцы у себя на воротнике один за другим, но поздно: к этому времени он стоял с окаянным ученичком лицом к лицу.

– Итак, по праву молодости и оскорбленной стороны я начну первым!

Тильберт шутовски взмахнул руками, творя пассы. Лисьи черты исказила гримаска хищного удовольствия. Зря я его палкой лупил, подумал Фитюк, следя за губами читавшего заклятие парня. И ремнем зря. И упряжью. Сейчас икнется…

Ничего не произошло, но собравшиеся за столом разразились овацией.

Фитюк пожал плечами и услышал звон бубенцов. Мелодичный, тоненький звон. Он скосил глаз и обнаружил, что по его плечам ездят крохотные сани, запряженные лошаками-мирабилами. К длинным ушам мирабилов были прикреплены бубенчики, а к горбам – флаги с изображениями Сильвестра Фитюка в непотребном виде.

Их величествам с гостями флаги видны были скверно, а Фитюку – отлично.

Ну пакостник…

– Радуйтесь, наставник: я вас возвышаю!

Земля ушла из-под ног. Колдун повис в восьми локтях над полом, внизу бесновались борзые, лая и пытаясь ухватить висельника за пятки. Живот бедняги раздулся неестественным образом, отвердев и напомнив собой костяной шар, на котором синей тушью какой-то шутник изобразил контуры держав: Реттия, Турристан, Дангопея, Ла-Ланг…

Внутри, в желудке, щебетали съеденные куропатки и думали тресковые мозги.

Сани сместились с плеч на удивительное брюхо, звон бубенцов усилился. В мочках ушей проклюнулись ростки: миг, другой, и плети буйного вьюнка упали на борзых, оплетая их побегами с ярко-алыми цветами. Собаки взвыли, Фитюк выругался и с удивлением отметил, что голос его стал похож на кряканье селезня в брачный сезон…

– Минута истекла!

– Я помню, ваше величество!

Вернув Фитюка на прежнее место и возвратив ему привычный облик, Тибальд Гудзик раскланивался. С лица парня не сходила торжествующая ухмылка.

– Ваша очередь, Сильвестр! – объявил его величество, икая от смеха.

Тибальд выпятил грудь.

– Я к вашим услугам, наставник!

– Мне надо подумать, – мрачно уведомил Фитюк.

– Разумеется, – согласился король. – Возраст имеет свои привилегии. Но не слишком долго: мы ждем…

Понимая, что время течет водой сквозь пальцы, что король может разгневаться, а лицо и без того потеряно навеки, Фитюк тем не менее вместо поиска нужных заклинаний думал о всяких пустяках. Соревноваться с молодым прохвостом? Бесполезно. Сразу видно, кому назначен триумф, а кому – пинок под зад. Возраст не тетка. Да и таланты у нас простые, сельские, мы в Универмагах не обучались. Юный враль горазд пыль в глаза пускать, но дело, скажем честно, разумеет. Авось и наша крупица в его мастерстве сыщется.

И на том, елки-метелки, спасибо.

Главное, пусть Фильку на кухне накормят… А мы сыты по горло, грех жаловаться. Куропатку за похабный флажок, кулебяку за брюхатый полет – равный обмен, если по-нашенски, по-простецки…

Фитюк молчал, время шло, а напротив белый как мел стоял Тильберт Гудзик. Сдернув берет и комкая головной убор в кулаке. Переминаясь с ноги на ногу. Морщась, прикусив нижнюю губу и сдвигая брови все теснее, все болезненней, до жалкой складки на переносице. Словно каждая секунда смывала возраст с его лица, превращая самоуверенного молодца в мальчишку, давно потерянного за пластами дней.

Посторонний зритель согласился бы держать пари на что угодно, что мальчишка боится.

До колик.

До рези в животе. До смертной икоты.

– Ну, я это… – начал Фитюк, ища слова, чтобы подвести итог. – Это, значит…

Но его перебили.

– Я проиграл! Наставник, я проиграл! Удостоверяю свой проигрыш перед их… перед ихними величествами… перед достопочтенной публикой…

И совсем уж по-детски:

– Не надо! Сдаюсь!

Король Серджио Романтик от изумления встал из кресла. Его величество недоумевал: что произошло? Радоваться надо или огорчаться? Миловать или карать? Нас обманули или доставили удовольствие?

– Наши победили, – отчетливо произнес в тишине Арчибальд Тюхпен, Потрошитель Драконов, заговорив второй раз завесь пир. – Столица пролетает, как демон над храмом.

И его величество согласился.

Столица пролетает.

Это даже лучше, чем потеха над старым деревенским колдуном.

Простите, над нашим верноподданным, истинным мэтром Высокой Науки, невзирая на годы способным дать укорот любому желторотому хлыщу.

Да, именно так.

III

…Нам очевидцы правду рассказали:

Они сошлися в пиршественной зале,

Лицом к лицу, лица не увидав.

Один был юн, но мудр, как удав,

Другой был стар, но горделивый рост

И вид твердили: он не так-то прост.

Царила здесь Высокая Наука! —

Казалось, дед в объятья принял внука,

И тех объятий дедовская мощь

Давила смертно – но и внук не тощ

И не лишен сноровки чародея,

Таинственными силами владея,

Каких еще не видела земля.

Соперники по воле короля

Вступили в ратоборство. Мудрым слава! —

Колдуя слева, заклиная справа,

Они вовсю творили чудеса.

Смешались поединщиков власа,

Седые с черными, как перец с солью

В едином блюде, где гуляш с фасолью,

Мешаются. Но чуден был финал

Турнира. И заранее не знал

Никто из зрителей…

Агафон Красавец, из поэмы «Турнир в Блезуа, или Провинциальные Триолеты»

IV

– Дядько Сил! Дядько! Гости к нам!

На сей раз Сильвестр Фитюк отрываться от дела не стал. Ну гости. Обождут. Колдун поставил последний стежок, завязал узелок, откусил остаток нитки крепкими, растущими вкривь и вкось зубами – и лишь после этого глянул в сторону калитки. За калиткой топтался, сотрясая землю, кудлатый детина. В нем Фитюк без труда признал королевского псаря, немого Гервасия.

Всадник, гарцующий рядом на пегой кобыле, по сравнению с великаном псарем смотрелся несерьезно. Колдун, признаться, в первый момент даже не обратил на него внимания. Несмотря на зной, всадник кутался в темно-лиловый плащ, а на голову нахлобучил шляпу с широкими полями, скрывавшую лицо.

«Еще б кобылу, умник, перекрасил, перстень с гербом Блезуа снял и псаря в замке оставил, – ухмыльнулся про себя колдун. – Тогда, глядишь, и не узнали бы».

– Филька, обормот, отвори калитку! Прошу, ваше величество.

Филька при виде августейшей особы разинул рот и застыл на месте – словно под зрак василиска угодил. Едва из-под копыт успел выскочить, когда король во двор въехал. За кобылой, высунув язык, трусила вперевалочку здоровенная мохнатая псина – сука Муми Тролль, любимица псаря. Эскорт, значит.

– Здравы будьте, ваше ве…

– Тссс! – прошипел Серджио Романтик, спешиваясь. – Я у вас инкогнито.

– Ну, это как вам угодно будет, – легко согласился колдун. – Морсу не желаете? Холодненького, из погреба?

– Желаю!

Чувствовалось, что монарха по дороге вконец допекла сегодняшняя жара.

– Филька! Лезь в погреб, тащи жбан морса. Да кружки прихвати, елки-метелки! Не из горла же нам с инкогнитой хлебать!

Садитесь, ваше-разваше…

Серджио Романтик царственно опустился на скамейку, освобожденную Сильвестром. С интересом осмотрел скудное Фитюково хозяйство: двор, амбар, дровяной навес, просевшее от времени крыльцо дома… Наконец взгляд его величества остановился на колдуне, который стоял перед гостем, явно чего-то ожидая.

– И вы садитесь, милейший. Я сегодня без лишних церемоний.

Второй скамейки во дворе не было, так что Фитюк подтащил ближе изрубленный чурбан для колки дров и уселся напротив короля. Кобылу псарь Гервасий привязал к молодой яблоне, сам расположился в тенечке и, кажется, задремал. Псина улеглась бок о бок с великаном. Повисла неловкая пауза.

– Жара этим летом… – протянул король.

– Ваша правда, – согласился Фитюк. – По такой жаре виноград хорошо вызревает. Вино с него…

Колдун вкусно причмокнул.

– Вино – это да! – оживился монарх. – Лишь бы злаки не пожгло… О, ваш ученик скор на ногу!

От волнения – не блудливой Яньке, чай, королю питье подносим! – Филька едва не расплескал морс на монарший плащ.

– Благодарю, юноша! Какое облегчение…

– Филька, беги домой, – велел колдун, понимая ситуацию. – До вечера свободен.

Когда мальчишка исчез, его величество на всякий случай огляделся по сторонам. Нет, больше никого нет.

– А скажи-ка мне, любезный Фитюк…

Любезный Фитюк отметил, что Серджио Романтик перешел с ним на «ты» лишь когда ученик сгинул, и оценил королевскую деликатность.

– Что вчера на турнире стряслось? Тильберт сразу уехал, даже ночевать не остался. От объяснений отказался, был не приветлив. Я полночи заснуть не мог, ворочался, размышлял…

И королева с утра сама не своя: узнай, мол, да узнай, а то умом тронусь! Принцесса, ясное дело, с матерью заодно. Про Агафона я и не говорю: тот уже пять разных финалов к новой поэме настрочил… Теперь мается, не знает, какой оставить. Давай объясняй!

Фитюк не спешил отвечать.

Он скреб щеку ногтем, желтым и плоским, – как день назад, на болоте, размышляя: идти к королю на званый пир или нет? Вчера ноготь выскреб простую, как дубина, правду: надо идти. Вот такая простая правда, хомолюпус ее заешь.

Сегодня ноготь не выскреб ничего.

– Не знаю, – честно ответил колдун хмурясь. – Наверное, в Тиле дело. Пожалел старика. Совесть проснулась. Вот и решил: умение показал, покрасовался, а теперь сердце покажу. Пусть старого дурня в победители нарядят. Нехай порадуется напоследок…

– Совесть? – с сомнением протянул его величество.

– А чего такого? Она у всякого может случиться, совесть. Да и потом… Что я ему мог сделать? Ерунду и воздуха сотрясение. Тильберт, он ведь все мои семь заклятий в деле видал. И не раз. А из них таких чар, чтобы быстро, на людях… чтоб благородным зрителям в ладоши хлопнуть… – Колдун подумал. – Ну, первое… – Он загнул для памяти корявый палец. – Оно коровам телиться помогает. Это когда телок задом идет и пузырь, елки-метелки, не рвется, а душит. Я теленочку на задние ножки дивную чудо-петельку кладу: сама тянет, сама тужится. В придачу, когда телок не дышит, петелька слизь у него из носа и глотки смокчет… Ежели со стороны смотреть, очень интересно выходит. И для здоровья, как вы велели, и без членов вредительства. – Он еще немного подумал. – Ну, почти без вредительства, – поправился Фитюк. – Тут как судьба плюнет. Главное, грудину правильно мять. Телок раздышится, оживет – и корове, и хозяйке радость. Я телят за свою жизнь спас – армию! Хотя бывало по-разному: мнешь его после дивной петельки – а он дохленький…

Серджио Романтик украдкой вытер пот со лба. Должно быть, упрел на солнышке.

– Другое заклятие у меня тоже ничего, ядреное… Я им злыдней гоняю. Которые в твоем доме живут, твоим трудом кормятся, на твоем горбу пляшут, а тебе за все добро одну пакость желают.

Народ всегда глядеть сбегается: вой, треск, корчи… Бывает, злыдня так припечет, что детвора им после три дня в «стрелкигорелки» играет. Ага, вспомнил! Еще одно годится, пятое: я им гулящим оторвам перед свадьбой девичество возвращаю. После Тиля, елки-метелки, частенько доводилось трудиться… Шустрый был, паразит, на девкин счет. Я ему, кобелю, сто раз грозился: зашью, мол, суровыми нитками, не первое, так второе!.. А надо было, для острастки. Вы как думаете, Ваше Величество?

– Пожалуй, все-таки совесть, – кивнул Серджио, морща лоб. – В конце концов, ведь бывает, чтоб совесть? Иначе что? Иначе совсем грустно выходит.

– Бывает, – согласился Фитюк. – Вот пока я при всем честном народе размышлял, у Тильберта совесть и случилась.

– Ну, прощай, колдун.

– Всех благ, Ваше Величество!

Когда король со свитой убрались прочь, Сильвестр Фитюк некоторое время сидел без движения, глядя вдаль, за Куликово Пойло, где шумно достраивали мельницу. После придирчиво осмотрел заплату: оно, конечно, не заклятие, но класть надо крепко, с тщанием. Накинул чиненый кафтан на плечи, словно боясь, что ветерок застудит ему поясницу, поднял с земли камешек и швырнул его «навесом», через поленницу.

– Вылезай!

За поленницей ойкнули – похоже, камешек угодил куда надо. Из-за штабеля дров выбрался Филька, без особого успеха приглаживая соломенные вихры. На лбу ученика розовела свежая царапина, босые ноги были сплошь в цыпках.

– Подслушивал? Молчи, не ври – я и сам вижу, что подслушивал. Эх вы, стоеросы…

Знаком колдун подманил ученика к себе. Поставил мальчишку меж колен, уставился в синие восторженные глаза.

– Ты, Филька, это… Ты слушай. И на ус мотай. Вот, допустим, однажды ты решишь от меня сбежать…

– Никогда! – пискнул Филька, с обожанием уставясь на старика.

– Молчи, дурила, если старшие говорят. Молчи и внимай. Так вот, помни: сбежишь – лучше не возвращайся. Оно и тебе лучше будет, и мне, елки-метелки.

Дав мальчишке легонький подзатыльник, колдун завершил наставление:

– И окорок не смей воровать. Не про вашу честь наши окорока. Ишь, раскатали губу: на сытое брюхо бегать! Сытое брюхо, оно к ученью глухо…

От Кузькиного луга, тряся грудью, к ним бежала Янька Хулебяка. «Ой горечко! – неслось приглушенное расстоянием. – Ой, за что ж мне это лихо!..»

– Должно быть, кое-кто в болоте увяз, – глубокомысленно заключил Сильвестр Фитюк. – Надо спасать.

– Ага! – согласился преданный Филька. – Это она нарочно.

Кого Филька имел в виду, осталось загадкой.

Проклятие

(рассказ)

Компиляция из отчета Андреа Мускулюса, действительного члена лейб-малефициума, о рабочей поездке в Ясные Заусенцы, материалов королевской канцелярии за Год Седой Мантикоры и воспоминаний столетней давности

В конечном виде передано Гувальду Мотлоху, верховному архивариусу Надзора Семерых, лично лейб-малефактором Серафимом Нексусом

Если имею дар пророчества, и знаю все тайны, и имею всякое познание и всю веру, так что могу и горы переставлять, а не имею любви, – то я ничто.

Первое послание к Коринфянам

…Охапку вздохов на скамейке,

Мгновенья чудного итог,

Аплодисменты шапито

И ужин старенькой семейки,

Затем беру вчерашний суп,

Пасть рокового чемодана,

Колоду карт, где дура дама

Валета-блудня тянет в суд,

Крыжовник, от дождя рябой,

Немного страсти, много лени,

И столбенею в удивленьи:

Любовь!

Гляди-ка ты! – любовь…

Томас Биннори. Я не умею о любви

– Ну так что, мастер? Выветрилось?

Староста с жалкой надеждой заглянул в лицо Андреа Мускулюсу: снизу вверх. Не дождавшись ответа, он извлек из-за пазухи клетчатый платок размером с полковое знамя, снял картуз и начал старательно промокать вспотевшую лысину. Блестящая, гладкая, в окружении редких прелых волосиков, лысина сочувствия не вызывала.

Мода на платки возникла в столице год назад. Начало ей положил заезжий нобилит – щеголь, знаток поэзии и записной дуэлянт Раймонд д’Эстанор. Нет, в Реттии и раньше не пренебрегали этим предметом туалета! Но лишь после д’Эстанора стали носить при себе не один, а целую коллекцию платков. За поясом, в карманах, за обшлагами рукавов; с кружевами и без, льняные и батистовые. Позже, когда мода получила широкое распространение, платки стали повязывать еще и на шею.

Франты спорили, что красивее: «узел висельника» или «мертвый узел»? Офицеры-кавалеристы с пеной у рта доказывали, что правильно завязанный платок защищает шею от сабельного удара.

Кое-кто верил.

Однако староста Ясных Заусенцев, поселка строгалей, ничего не знал о причудах столичных модников. Да и то сказать: платок в поселке имелся у него одного, чем он заслуженно гордился.

– Сходу не определишь. – Мускулюс счел выдержанную паузу достаточной. – Проклятие, сударь, штука тонкая. Опутает паутинкой, а на поверку-то паутинка крепче стали! Не кто-нибудь, сам Нихон клал. Великий Нихон!

Тяжкие вздохи строгалей послужили красноречивым ответом. Вокруг собралось человек двадцать. Стояли как бы поодаль, в разговор не встревали, но ловили каждое слово. Казалось, у яснозаусенцев вот-вот отрастут стоячие волчьи уши – чтобы лучше слышать.

«Среди бела дня от работы отлынивают? – вяло удивился малефик. – Непохоже на деревенских. Да еще в начале осени! Сельчане в такую пору головы поднять не успевают…»

– Исследовать надо, – подвел он итог. – За тем и приехал: глазить. В смысле, глазеть. Астрал просвищу, манафактурку пощупаю. Тонкие возмущения, то да се… Но первым делом – опрос свидетелей.

Староста охнул от изумления.

– Свидетели? Какие-такие свидетели?! Померли все давно. Проклятию сто лет в обед… В смысле, до завтрего цельный век сровняется.

– Юбилей, значит, – усмехнулся высокий гость.

– Убилей, ага. Где ж я вам свидетелей… Или подымать станете?

– Подъем усопших – не мой профиль. Я малефик, а не некрот, – сухо уведомил Мускулюс. – Зато проклятия – как раз по моей части. Потомки свидетелей в деревне есть? Ну, внуки там, правнуки?

– Ясен заусенец, есть…

Староста вдруг начал мямлить, сделавшись подозрительно косноязычен. Глазки его, похожие на недозрелые ягоды крыжовника, забегали с беспокойством.

– Дык какого ж рожна они вам расскажут? Внуки эти?! Все быльем поросло! Где правда, где байки – не разберешь…

– Ничего, разберусь! – заверил Мускулюс. – Или вы хотите, чтоб я вызвал сюда свою дражайшую супругу? И она восстановила против себя пол-кладбища, дабы получить показания из первых уст? Моя Номочка это может. Запросто!

– Дражайшую не надо, – попросили из толпы.

– Мы уж сами…

– Как отцу родному!

– Эй, Юрась! Чего рожу воротишь?

– Твой пращур аккурат его привечал, колдуняку!

– Думал чужой бородой медку загрести?

– Идемте, сударь малефик.

Юрась Ложечник, староста Ясных Заусенцев, сдернул картуз, скомкал его в кулаке и погрозил предателям-землякам: ужо я вас, сволочей языкатых!

– Отобедаем, а там и допрос учиним, на сытое брюхо. Ох, Ползучая Благодать, спаси-сохрани! Люди верно гутарят: с моего прапрадеда беда началась. Тоже Юрасем звали, шалопая. В смысле, это меня – тоже… Стал-быть, моей личности и ответ первой держать. Пошли, вон она, хата – недалече…

Малефик улыбнулся.

– Я и не сомневался в вашем содействии, сударь.

Он бы никогда в жизни не узнал, что есть такой поселок. Но бывают люди, которым нельзя отказать. Называются эти люди: начальство. А оно, начальство, уж такое непосредственное…

– Заходи, дружок! Присаживайся. Обожди минутку, я сейчас…

В столице давно перевелись самоуверенные болваны, которые могли бы купиться на добродушно-ласковый тон Серафима Нексуса, лейб-малефактора Реттии. Еще бы они не перевелись! Начни вести себя с приветливым старичком запанибрата, устрой интрижку за его согбенной, дряхлой спиной – сам не заметишь, как пойдешь гулять ногами вперед.

Андреа Мускулюс к самоуверенным болванам не относился. Перед главным вредителем королевства он до сих пор испытывал благоговейный трепет. Даже зная, что старец к нему благоволит, – трепетал. Поэтому он тихо присел в «гостевое» кресло и затаил дыхание – дабы, упаси Нижняя Мама, не потревожить занятого важным делом Серафима.

Кресло делали лейб-малефактору на заказ. От ножек до спинки волхвы-краснодеревщики напичкали мебель уймой маго-механических устройств. При малейшей угрозе в адрес хозяина дома посетитель был бы в мгновение ока обездвижен – или умерщвлен дюжиной изящных способов. Остаться стоять? Но это означало бы проявить недоверие и тем оскорбить чувствительного старца. Уж лучше мы в креслице потоскуем, от нас не убудет.

В первый раз, что ли?

И начальству приятно, и мы силу воли закалим.

Серафим Нексус был поглощен творчеством во благо престола. Он выкладывал на подносе из рунированного серебра «висячку» – сложнейший экзанимарный узор отсроченного действия. На столе перед старцем красовалась целая выставка хрустальных скляниц с «веселой трухой» – измельченными ногтями, волосами и мозолями объекта. Нексус зачерпывал из скляниц фарфоровой ложечкой, смешивал компоненты в одному ему ведомых пропорциях, пересыпал смесь в миниатюрную бронзовую воронку плевал туда – и выводил очередной фрагмент узора.

– Еще одно, последнее заклятье… – напевал лейб-малефактор, морща лоб.

Вскоре старец надежно закрепил новорожденное заклинание гомеостазиса и умыл руки.

– Теперь судьба графа Ивентуса всецело в руках его сиятельства, – с блаженной улыбкой сообщил он Мускулюсу – Поостережется строить козни – проживет долгую и, хе-хе, счастливую жизнь. Если же окажется неблагоразумен… Пожалеть об этом он успеет, а искупить – вряд ли. Впрочем, в гробу я видал этого графа. Знаешь, отрок, зачем я пригласил тебя?

– Никак нет, господин лейб-малефактор!

– Тогда разуй уши и внимай…

Прошение из Ясных Заусенцев поступило на высочайшее имя. Его вручили королю вместе с другой прошедшей строгий отбор корреспонденцией. Нечасто среди посланий от монархов сопредельных держав, верительных грамот послов и ходатайств вельмож, ущемленных в правах, встречается такая «слезница»-челобитная. Если уж робкие сельчане отважились писать лично государю, а бдительные канцелярмейстеры дали бумаге ход – значит, в прошении содержится важная изюминка.

Последний раз канцелярия так рисковала, когда в Малых Валуях нашли пряжку от сандалии Вечного Странника. Пряжка, между прочим, оказалась подлинной: творила чудеса, облегчала дорогу дальнюю и оказывала снисхождение паломникам.

Его величество хмыкнули с интересом и углубились в чтение. Затем Эдвард II около часа пребывал в задумчивости, кушая фисташки. Наконец король просветленно воскликнул: «О! Серафимушка!» – и, звякнув в колокольчик, велел слуге отнести письмо Серафиму Нексусу.

С указанием разобраться и по исполнении доложить.

– …вот, разбираюсь. На, дружок, почитай. Ехать-то тебе придется!

– Куда ехать? – оторопел Мускулюс. Не кудыкай, дорогу закудыкаешь, – строго напомнил вредитель.

– Далеко ли? – поправился малефик.

– В эти самые Заусенцы. Проклятие у них, понимаешь!

– Проклятие? Кто их, телепней, проклял?

Старец развел руками на манер уличного фокусника. Складывалось впечатление, что он вот-вот должен был достать из шляпы незнакомца проклинателя, да передумал. Или фокус не удался.

– Нихон Седовласец. Сто лет назад.

– Нихон? Ерунда! Он никогда никого…

– Знаю, отрок. Не проклинал. Никогда, никого, ни за что. А этих, выходит, проклял. Аккурат в Гурьин день Нихонову проклятию сто лет исполняется. Поедешь, зарегистрируешь в «Старую клячу»…

«Старой клячей» в лейб-малефициуме именовали «Клятый свод» – перечень известных Высокой Науке проклятий, с фиксацией прямых и косвенных воздействий, а также с базовыми методиками снятия. В свое время Андреа чуть не свихнулся, заучивая: «На объект, на жизнь объекта, на окружение объекта, на посмертие объекта, на объектальную деятельность…»

– Скорей всего – глупость несусветная…

– Разумеется, глупость! – согласился Мускулюс. – Совершенно незачем туда ехать! Виси над поселком реальное проклятие, да еще Нихона Седовласца, – все б давно оттуда разбежались. А раз живут – значит, вранье. Выдумали тоже…

– …А с другой стороны, – как ни в чем не бывало продолжил лейб-малефактор, и Андреа прикусил язык, – вдруг там и впрямь Нихоново словцо обнаружится? А? Ты вдумайся: единственное проклятие Седовласца! Такой случай упускать нельзя, дружок. Изучить надо, вникнуть. Если оно до сих пор действует – подпитать манкой, под охрану взять… Как ценный раритет и памятник Высокой Науки.

Старец чихнул от возбуждения.

– Езжай, езжай, отрок! Нечего в столице киснуть!

«Вечный Странник, ну почему – я? Почему – именно сейчас?!»

– У меня отпуск, – отважился напомнить Мускулюс. – С завтрашнего дня.

Серафим милостиво покивал.

– Разберешься с этими проклятыми – и бегом в отпуск. Заслужил. А если окажется, что зря челом били… – Лейб-малефактор причмокнул от удовольствия, блестя глазками-вишенками. – Помяни их незлым тихим словом. Чтоб занятых людей от дела не отрывали.

– Мы с женой вместе собирались! – в отчаянии выложил малефик последний козырь. – Она уже из Чуриха сюда вылетела. Наама не поймет…

– А ты на меня сошлись, дружок, – подмигнул лукавый старец. – Скажи: я тебя силой принудил. Вали кулем на нас с королем! Жена поймет, ты уж не сомневайся. Она у тебя умница, я в курсе…

Кряхтя, Нексус стал выбираться из-за стола. Сухая, похожая на птичью лапу ладонь чуть не смахнула на пол стопку книг в переплетах из лилльской кожи. Среди гримуаров явственно различались «Этические парадоксы высшего малефициума» Целтуса Масона и классический труд «Дифференциальное счисление малефакторных воздействий» Альбрехта Рукмайера.

«Рука славы», висевшая на стене, небрежно скрутила кукиш, давая понять, что аудиенция окончена.

Мускулюс с сожалением окинул взглядом длинный стол, установленный прямо во дворе Юрася Ложечника. Он успел отдать должное и наваристой ухе, и печеным баклажанам с чесноком, и мясной кулебяке с пылу с жару, и подчеревине, копченной на вишне. Под шкалик-другой «сливянчика» еще можно было бы…

Он сурово пресек предательские мысли.

– Шкварочек, мастер?

– Благодарю, достаточно. Не пора ли нам перейти к делу?

– Да-да, оно, конечно… – Староста с шумом выдохнул. – Я готов.

Выглядел Юрась – краше в гроб кладут.

– Про вас я помню. Отправьте кого-нибудь за другими. Мне нужны потомки свидетелей. Главное, чтоб помнили рассказы пращуров об известном нам событии. Человек пять наберется?

Староста наморщил лоб.

– Кжыш Тесля, Маланка Невдалая, Яшик-сукоруб… – Он загибал корявые пальцы. – Братья Сычи, ясен заусенец. Ну и Брешка Хробачиха, куды ж без этой гадюки… Эй, Марек, подь до батьки!

Когда белобрысый Марек, получив подробные инструкции, умчался прочь, малефик наклонился вперед, поймал взгляд старосты – и не отпустил.

– Это хорошо, что мы с вами остались наедине. Вы ведь тоже не забыли, что вам говорил прапрадед?

– Прапрадеда я живым не застал. Прадед рассказывал. А больше – дед.

– Ничего, сойдет. Прямая ниточка, по мужской линии. Три-четыре узелка – пустяки. Распутаю. Сидите, молчите и не бойтесь. Я сделаю ваш рассказ максимально достоверным. Будьте спокойны, чары совершенно безопасные. Вы меня поняли?

Юрась сглотнул, дернув кадыком.

– Ага, мастер. Понял.

– Вот и чудесно. А теперь – ни слова. Начнете говорить, когда я подам знак. Нуте-с, приступим!

Малефик взял старосту за ауру, нащупывая пратеритные нити.

Прислушался.

«Бродяга!..»

Что ж, для начала – неплохо.

* * *

– Бродяга! Эй, бродяга!

Нихон обернулся.

– Ну бродяга же!

Мелкий, но бодрый дядя махал ему из-за плетня сразу обеими руками. Со стороны дядя напоминал ветряк. Таких Нихонова бабушка, светлая память старушке, звала «мужичок-свежачок». И утверждала, что они долго не портятся, потому что дальше некуда.

– Да иди ж сюда!

Нихон подошел. Огромный, в одежде, бурой от пыли, с длинными, крепко битыми сединой волосами, он меньше всего походил на мага. Даже на волхва-странника, гадающего встречным-поперечным на конском черепе, – ну ни капельки! Скорее на бродягу, готового батрачить за хлеб и кров.

Ладони в мозолях. Ручищи-окорока. Плечи грузчика. Портовые амбалы завидовали, глядя на эти плечи. Низкий, хриплый голос – точь-в-точь мычание бугая. При способе накопления маны, который Нихон разработал сам, под свою ауральную фактуру, телесная сила была побочным эффектом – и маскировочным плащом.

А в глаза ему заглядывали редко.

Высоковато тянуться.

– Вот недотепа! Его в гости зовут, а он упирается! Другой бы за честь журавлем кланялся! Ноги мыл бы, воду пил…

– В гости? – не понял Нихон.

Свежачок подпрыгнул, раздражен тупостью бродяги.

– Куда ж еще? Ты посуди, дуралей: стоит честный хозяин, глотку дерет, здоровье на тебя, оборванца, тратит… Ясен заусенец, гостя заворачивает! Пошли, задарма жрать станешь! Еще и налью…

Нихон не собирался задерживаться в поселке на ночь. Спать под ракитовым кустом, на воле, было для мага делом привычным. С другой стороны, мерных лиг за день отмахал – сосчитаешь, заново в пот бросит.

Отказывать гостеприимцам он не умел.

– Спасибо, хозяин. Храни тебя Вечный Странник!

– Это правильно, – согласился гостеприимец, выпячивая цыплячью грудь. – Это по-нашенски. Ты благодари меня, бродяга. Мне, значит, приятно. Ты чаще благодари, а? И с этим… как его?.. с уважением! Обожаю, когда мне спасибкают…

Нихон раскрыл рот, поскольку от лишнего «спасибо» язык не отвалится. Но свежачок вновь замахал руками – чаще прежнего.

– Не здесь! В хату зайдем, там и благодарствуй! – Он моргнул и уточнил: – Нехай стервь моя ухом слышит…

В хате было чисто и скучно. Это Нихон чуял с детских лет: где скука поселилась. Можно прогнать злыдней. Можно отвадить лысого бедуля, если гаденыш угнездится под стрехой. Можно истребить жирующих в запечье лихачей одноглазиков. Но суку-скуку – ее трехдневной гульбой не прогонишь, если хозяева вконец оскучились.

Тут Высокая Наука бессильна.

– Стервь! Мечи калачи!

Мужичок подбоченился, красуясь перед гостем.

– Вот! Как сказал, так и по-моему! Сказал, что первого встречного в дом пущу? Пустил! Сказал, что будем в два горла твою стряпню жратеньки? Небось не подавимся! А я бродягу еще и спать у нас уложу! Чтоб ты от злости чихала, клюква сушеная!

– Чтоб вас обоих с копну раздуло, проходимцы!

Кислей ходячей оскомины, хозяйка встала у печи с ухватом наперевес. Была она тощей, в пару супругу, но ростом превосходила муженька на голову. Волчий оскал не красил хозяйку. Хотя и чувствовалось: скалить клыки ей не в новинку.

– Чтоб вам дня не дождаться! Садитесь, ироды! Ешьте мое, пейте, не впрок бы…

– Я пойду? – спросил Нихон.

– Пойдешь? – возмутился гостеприимец. – Я тебе пойду, детинушка! Поленом огрею, мало не покажется! Ты давай – садись, жуй-глотай, зли эту клюкву…

Маг-великан топтался на пороге, медля идти за стол.

– Ты меня что, назло ей пригласил?

– А то! Иначе на кой ты мне надобен? Мы ее, стервь, достанем! Мы ей трухи в печенку натолкаем… Ты во сне храпишь? Не ври, храпишь, ишь каков вымахал! Ляжешь на полу, у печи. Она на печке спит, ты ей в оба уха храпи, бродяга! А я буду слушать да радоваться…

– Извини, хозяин. Не стану я у тебя ужинать.

– Сытый? Тогда выпьем! Чтоб она желчью изошла…

– И пить не стану.

– И спать?

– И спать. У вас корчма в поселке есть?

– Трактир у нас. Здоровущий!

– Вот в трактир и пойду.

– Обожди! Я с тобой! А ты, клюква, ежа тебе под подол, – ты жди! Вернусь пьян-буян, драться полезу!

Судя по виду хозяйки, она только об этом и мечтала.

Вечерело. С ленцой брехали собаки. Кое-где мычали коровы, ожидая дойки. Двое людей шли по поселку: большой и маленький, бродяга и местный. Свернув за угол, встретили парней-драчунов. Воевали парни тупо и бестолково. Один размахивался, кряхтел, долго думал – и бил второго куда придется. Тот размазывал кровь по лицу, икал, если удар приходился под дых, и размахивался в свой черед.

За парнями наблюдала детвора.

– Из-за чего они? – Нихон указал на драчунов.

Свежачок пожал плечами.

– Эти? Отдыхают. Скоро за колья возьмутся.

– Без причины?

– Ну ты, брат, дербалызнутый! Кто ж с причиной морду бить лезет? С причиной хорошо дом подпалить! Или дохлого кобеля в колодец…

Они свернули за угол.

– Ряшка, душа моя! Дай чмокну…

– Наливай!

– Дурного не скажу! Но и доброго!.. Свиньей жил, свиньей дожил!..

– Ряшенька, ну дай щипнуть…

– А хату кому?

– За хату деточки судиться хотят!

Из-за щелястого забора несся пьяный гогот. Визжала девка – ее тискали. Визг был скорее радостный, для приличия, чтоб соседи не ославили. Кто-то горланил песню о рыбаке и кривом удилище. Ему не в лад подпевали. Чавканье, бульканье, топот плясунов – гомон мутной волной растекался по улочке.

– Что там? Свадьба?

– Поминки. Хромого Тузла закопали, гори он синим пламенем. Теперь провожают…

– Хороший человек был?

– А тебе не один ляд? Пошли зайдем: нальют…

– Нет, я в трактир.

– Ну и я в трактир…

В трактире сидели те строгали, кто был побогаче. Дородный хозяин сновал меж столами, разнося пиво и мясо. Он внимательно следил за едоками: чтоб не сбежали, «забыв» о плате. В дверях скучал верзила с дубинкой на поясе. Охранник посторонился, впуская Нихона со спутником.

– Зачнешь бузить, – предупредил верзила мелкого гостеприимца, – скулу набок сворочу. Я тя знаю, ты шиш бузинный.

Заваришь кашу и сбежишь. Уразумел?

Мужичок плюнул ему под ноги и увернулся от подзатыльника.

– Вот так ушлый плут Требля… – Толстяк за центральным столом возвысил голос, заканчивая какую-то историю. – … объегорил глупого купца Цыбулю!

– Хо-хо! – взорвались слушатели. – Х-хы!

– Облапошил!

– А женку купцову: ты, грит, к сундуку передом, ко мне – задом!

– Гы-гы-гы!

– Купцу теперь одна дорога: в петлю!

– И ладно! А чего он богатый?

– Пусть висит, язык набок…

– Песню! Кемуль, части!

Толстяк Кемуль, явно – местный байкарь, готовый импровизировать за шмат ветчины, ломаться не стал. Он напрягся, пустил ветры, хмыкнул басом – и заорал на весь трактир:

– Я попал, как кур в ощип, Только не желаю в щи – Ты тащи меня в борщи, А не то ищи-свищи!

– Еще!

– Валяй!

– Полюби меня, козла, Отличи добро от зла, Путь-дороженька кривая От меня к тебе свезла!

– Ха-ха-ха!

– Жжешь, Кемуль!

– Деньги есть?

Последняя реплика принадлежала трактирщику. Он стоял, загораживая Нихону путь к свободной лавке. Толстая морда трактирщика лоснилась от недоверия.

– Есть.

– Покажь. Все вы: есть, мол… Только есть и горазды. – Он хохотнул, гордясь удачным каламбуром. – А как доели, так карман с дырой…

Нихон достал гость мелких монет.

– Садись. Туда, в угол. Натрясешь вшей…

– Нет, не сяду.

– Стоймя жевать будешь? Как вол?

– Пойду я. Тускло у тебя…

– Свечи им жечь, босякам, – ворчал трактирщик, пялясь в широкую Нихонову спину. – Брезгуют, значит. Иди, иди, шалопут! Мы не обеднеем…

– Проклинаю!

Весь поселок вскочил на зорьке как пчелой ужаленный.

– И во второй раз: проклинаю!

Где бы ни находились жители Ясных Заусенцев – дома, в канаве, на сеновале, под забором или на полу в трактире, – везде они видели одно и то же, словно злодей-чародей швырнул каждого на окраину поселка. Вон напротив: холм, бузина… А под деревом – облом-бродяга, которому не волхвовать бы, а телеги из грязи выволакивать.

Нихон стоял в красивом ореоле из пламени.

– За что? – хором выдохнули строгали.

– И вы еще спрашиваете?!

– Дык это, – согласился поселок. – Интересуемся.

– За то, что никого не любите! Нет любви в ваших сердцах! А раз так, то положу свое проклятие на души ваши. И пусть тяготеет до скончания веков!

– Ты погодь! – возмутились строгали. – Как это: никого не любим?

– Я мамку люблю!

– А я – Ряшку! Ить, кругленькая…

– Я пиво люблю!

– Любим!

– Лю-бим! Лю-бим!

– Всем сердцем!

Пламя вокруг мага налилось темным багрянцем.

– Врете! И потому – проклинаю в третий раз! Отныне едва наступит Гурьин день, первый от начала осени… ни один из вас не переживет сего дня, ни один не застанет нового рассвета, если в сердце его не зазеленеет хоть малый росток любви! Не возлюбите ближнего, так и в гроб ляжете! Поняли, суесловы?

– Поняли…

Ясные Заусенцы перевернулись с боку на бок.

– Ишь, шлендра…

– Тоже мне, проклял!..

– Да у нас любви, если хочешь знать, – на сто лет жизни!

Позже многие поднялись на холм: глянуть, что да как. Бузина сгорела без остатка.

До конца лета проклятие бродяги служило неизменным поводом для шуток. О нем и не вспоминали. Да-да, никакой ошибки! Именно так, одновременно. При встрече два честных яснозаусенца, обсуждая отел коров или урожай проса, рано или поздно скатывались к сакраментальному:

А проклятие?

– Какое?

– То самое!

– Да я о нем давно забыл!

– И я забыл!

– Еще о всякой ерунде помнить!

– Ага! А колдуняка-то дурень!

– Горлохват! Думал, мы тяпкой деланные…

– Ну! Любви, грит, нету…

– У меня любви: вайлом!

– А у меня – хоть на зиму соли!

– А то!

И расходились, довольные разговором.

Впрочем, за неделю до Гурьина дня болтовня угасла. О колдуняке помалкивали. О любви и не заикались. Разве что поглядывали искоса друг на дружку. На чужую семейную жизнь. На родительское уважение. На дело молодое: шашни, посиделки, тайные прогулки в заросли лещины. Кто детей ремнем порет, кто жене глаз синькой подкрасил. Кто к дряхлой мамане носа не кажет. Кто в колья пошел, с закадычным дружком.

Не судили-рядили, будто и не видели.

А так, примечали.

Утром Гурьина дня Юрась Ложечник, свежачок-гостеприимец, с которого все началось, сидел во дворе. Обложившись загодя битыми баклушами, он собирался резать ложки. Рядом на кожаном фартуке блестели инструменты: резцы, рашпили, ложкарный топорик, тесло и нож.

– Гей, Юрась!

За плетнем возвращался с ярмарки сосед, резчик Никлаш Тесля. Пегая кобылка волокла телегу, пустую после удачной торговли. Сосед, свесив ноги, махал Юрасю цветастым платком. Ночная дорога не утомила Теслю. Напротив, он сиял медным грошиком.

– Как оно?

– Помаленьку! – откликнулся Юрась, приглядываясь.

«Нет, не платок это, – сказал он сам себе. – Цельный полушалок! С бахромой…» А что там у тебя, Никлаш?

– Где? – Подлец сосед притворился, будто не понял.

– Да в руке?

– В левой? Вожжи у меня там…

– А в правой?

– Вот ведь!.. – Сосед уставился на яркую обновку. – Так это шаль, Юрась! С выручки купил! Славная вещь, кучу денег отвалил…

– На кой тебе шаль? Нос утирать?

Сосед натянул вожжи, останавливая кобылку.

– Нет, Юрась, – строго сказал он. – Нос я и рукавом утру. А шальку мы супруге везем. В подарок. Негоже с ярмарки пустым возвертаться. Мы, значит, шаль, а нам, значит, почет и уважение. И эту… как ее… – Он сделал вид, что припоминает. – Любовь! Любовь, брат, ее в окошко не кинешь! – И рявкнул на лошадь, будто страсть как торопился: – Н-но, мертвая! Шевели копытами!

Провожая соседа взглядом, Юрась чувствовал, как настроение стремительно портится. В душе закопошились гадкие червяки. Ясно представилось: утро следующего дня, двор, открытый гроб на четырех табуретках… В гробу – он, Юрась Ложечник. Острый нос, синие щеки. Жена воет – притворяется, что убита горем. Чужие дети тайком жуют поминальные калачи.

А гад сосед распинается над домовиной: «Любовь – это вам не ерш начихал! Спи спокойно, дорогой Юрасик!..»

От расстройства чувств он пнул ногой баклуши. Вспомнил, что бил-то баклуши сам, а шкурила и полировала жена – и совсем огорчился. Желая вернуть душе покой, Юрась вышел со двора. Вот, привычное житье-бытье. Малышня из грязи куличики лепит. Спит в луже поросенок. Напротив, за своим плетнем, бабка Сычиха в огороде копается.

– Бабуля! Ну дайте подмогну!

– Кыш, оглоед! Срамить явился?

– Ну бабуля! Я ж от чистого сердца!

– Сроду у тебя сердца не было, стоерос! Иди, не то камнем кину!

– Бабулечка! Не губите…

У плетня мялся Фица Сыч, внук старухи. Пьяница и шалопай, Фица если и навещал бабку, так только чтоб набить брюхо на халяву. И тащил со двора все, что плохо лежало, – продавать заради выпивки.

– Хмельной? – сурово поинтересовалась Сычиха, с кряхтеньем разгибая спину. – Залил очи спозаранок?

– Трезвый, бабуля…

– Похмельный?

Честное слово, не знай Юрась характера Сычихи, так мог бы подумать, что старая готова достать из подполья заветный жбан – похмелить гулящего внучка.

– Не-а… Вчера дома сидел!

– А ну дыхни!

Фица дыхнул через плетень.

– Ладно, иди сюда! Ох, сердце мое бабье, слабое… Будешь подзимний чеснок убирать. Закончишь, польешь капустку. А я в хату…

– Да куда ж вы, бабуля? – охнул внук. – Вы что, глядеть не станете?

– На что?

– На работу мою!

– А чего мне на нее глядеть, на твою работу?

– Да чтоб узнать, как я вас сильно того… ну, этого…

– Я о тебе, шалопут, и без работы всю правду знаю. Иди спасайся. А я пока обед спроворю. Утомишься, жрать захочешь… чарочку, туда-сюда…

Смотреть дальше Юрась не стал. Воображение живо поставило над его завтрашним гробом эту парочку: молодого Сыча с древней Сычихой. Ишь, лыбятся! – в последний путь, выходит, провожают.

Вконец огорчившись, он отправился в трактир. По дороге печали добавилось: Темка и Семка, двое знатных буянов, обнимались возле колодца. Рядом валялись многократно сломанные колья. Похоже, колья нынче ломались не об спины драчунов, а о колодезный сруб – в знак примирения.

– Звиняй, братан! – гудел Семка.

– И ты, братан, звиняй!

– Я ж не по злобе!

– А я?

– Я ж от удальства!

– А я?

– Ты кого не любишь? Хошь, мы ему на пару рыло начистим?

– Я, Семушка, всех люблю! Страсть как обожаю!

– Хитрец ты, Темка! Ух, хитрец! За то и любим тя, прохвоста!

– А ты?

– И я…

В трактир Юрась заявился мрачней тучи. По причине раннего времени трактир пустовал. Лишь в углу на лавке сидел байкарь Кемуль, сосредоточен и напряжен. В руках его тихо пели гусли. Уж и не вспоминалось, когда толстяк вынимал из чулана гусли, не востребованные здешней публикой. Строгали предпочитали озорные «частики» или байки о плутах, ворах и разбойниках.

Кемуль тихо напевал себе под нос.

Юрась прислушался.

– Как на огороде

Расцвела морковь,

А в моем народе

Выросла любовь…

«А что? – подумал былой гостеприимец. – Складно! И уху приятно, и сердцу…»

– Выросла обильно,

Радуя народ,

Как ее ни били,

А она растет!

Тут байкарь заметил Ложечника и застеснялся. Сделал вид, что так, шутит. Даже руками широко развел: сам видишь, какие глупости!.. В другое время Юрась поддержал бы: мол, глупости! Да только представил, как над его гробом и этот толстый песни распевает…

– Еще пой! – сказал Юрась, садясь рядом. – Хошь, я тебе пива спрошу? – И добавил, чувствуя, как сразу полегчало: – Я сердечные песни страсть как люблю!

– Трудно мне, – пожаловался Кемуль. – Я ведь сирота! Папки-мамки нет, деда-бабки нет… Жениться забоялся. Кого мне любить, а? Трактирщика? Ну, кашу я люблю. С телячьими мозгами. Так каша, пожалуй, не в счет. Вот и не складывается про эту… про телячью…

И задумался, напевая:

– У любви есть крылья,

У любви есть… э-э…

– Хвост! – подсказал Юрась.

– Хвост? – засомневался байкарь.

– Ага! Красивый такой, пушистенький…

– Ну допустим…

– У любви есть крылья,

У любви есть хвост,

Пусть ее забыли…

– Лезет в полный рост!

– Да? А что, разумно…

Честное слово, Юрась Ложечник чувствовал себя счастливым.

Домой он вернулся к обеду. Жена сидела во дворе, перед битыми баклушами, и сосредоточенно резала уже третью ложку. Получалось красиво: с ручкой в виде свитых вместе хвостов. Вспомнив про «хвост любви», Юрась растрогался. Тихонько подкравшись к супружнице, он присел рядом на корточки.

Притих, думая о чем-то странном.

Сам не заметил, как погладил жену по тощей спине.

– Иди есть, – ответила жена. – Стынет.

– Успеется…

– Горячее для брюха полезней.

– А, моему брюху хоть гвоздь давай! Слушай, а почему у нас детей нет?

Не прекращая работы, жена пожала плечами.

– Кто его знает, Юрась. Не сложилось. А может, я пустая.

– Полно языком молоть! Пустая она! Такая лапушка, и пустая!

– Ты-то у нас орел…

– Где там орел… Петух я драный!

– Я ж помню. Бил девок, как кречет уток. Меня в лещину заволок, глазом моргнуть не успела. Маманя ругалась, говорила: обманет, не женится… А ты взял и ей назло женился.

– Будут, – уверенно заявил Ложечник. – Я тебе точно говорю: будут дети. Мы с тобой еще совсем молодые…

И с пронзительной ясностью увидел, как обещанный на завтра гроб тает в тумане.

На рассвете следующего за Гурьиным дня Баська Хробачиха, главная поселковая сплетница, ринулась в обход.

– Как дела?! – кричала она, притворяясь глухой. – Ась?

Дела-то как?!

Кликуша останавливалась у каждой хаты.

– Как дела, Янчик? А у Ирмы как дела? А детки что, здоровы?

Вслед Баське лаяли собаки. Кто-то бранился спросонок. Кто-то отзывался сразу, кто-то – погодя. Старая Сычиха бросила в кликушу мокрой тряпкой. Юрась пообещал вытянуть кнутом. А Баська все неслась как оглашенная, все голосила:

– Как дела, Семочка? Как дела, Темочка?

Плевать ей было на чужие дела. Просто до смерти хотелось знать: кого будем сегодня хоронить? К сожалению, по всему выходило, что никого.

– Как дела, Кемочка?

– Не дождешься! – напрямую ответил байкарь Кемуль. И вслух подумал, глядя на Хробачиху: – А ведь и эта шишига кого-то любит. Раз жива покамест…

– Сплетни она любит, – буркнул хмурый трактирщик.

Вчера вечером он устроил всем посетителям праздничную скидку. Сегодня эта идея уже не казалась ему столь привлекательной.

– Нет, – не согласился Кемуль. – Сплетни, они не в счет.

* * *

…Малефик вздохнул и отпустил пратеритные нити.

Прошлое начало таять, глубоководной рыбой возвращаясь в пучины человеческой памяти. Прошлое устало ничуть не меньше мага. Сперва тебя без лишних церемоний извлекают на поверхность, где ты чуть не лопаешься мыльным пузырем; затем отряхивают пыль, вертят, разглядывают со всех сторон… И не захочешь, а утомишься. Фигуры Никлаша Тесли, пьяницы Сыча, Темки с Семкой, Баськи Хробачихи истончились, делаясь прозрачными…

Исчезли.

Вместо прадедов и прабабок во дворе стояли правнуки и правнучки. Пришли все, кого звали. Никто не увильнул. Правда, их воспоминания мало что добавили к картине, возникшей перед малефиком во время рассказа Юрася Ложечника.

Люди с надеждой смотрели на столичного гостя. Магистра Высокой Науки, мага высшей квалификации. Люди ждали его слова. Вердикта. Приговора. Черты под сотней проклятых лет.

А маг медлил.

Выходя из транса, он успел прощупать складки Вышних Эмпиреев над поселком. А кое-какие замеры сделал еще утром, на подъезде к Ясным Заусенцам. Результаты наблюдений лишь подтвердили то, в чем малефик не сомневался с самого начала.

Но озвучивать выводы он не спешил.

– Так что, мастер? Эта… Изучили? – не вытерпел наконец староста.

– Изучил, – кивнул Андреа Мускулюс.

– И… как? Выветрилось?

– Сгинуло?

– Выдохлось?

Малефик самую малость – чтоб не сглазить кого ненароком! – приоткрыл третий глаз: «вороний баньши». Когда он хмуро обвел собравшихся взглядом, люди попятились. Строгалей мороз продрал по коже. Но ретироваться никто и не подумал.

Все жаждали узнать ответ.

– Вы б язычки-то попридержали, любезные! Выдохлось? Сгинуло? Проклятие великого – нет, величайшего! – Нихона Седовласца? Губителя Жженого Покляпца?! Изобретателя скреп-горгулий?! Вы меня изумляете…

Строгали опустили взоры.

– Он вашим предкам что сказал? «Пусть тяготеет до скончания веков!» А Нихоново слово – тверже камня. Уж я-то знаю! У меня и диплом, и диссертат…

– Эх! – зашептались в народе. – Вона!

– Слыхала, Малася?

– Ага. Как сказал, значит, так и будет.

– До скончания? Это сколько: до скончания?..

– Ну, ежели диплом, тогда сливайте воду…

Тяжкий вздох вырвался из уст яснозаусенцев. Словно осень закончилась, не начавшись, и порыв стылого ветра пронесся над двором. Брешка Хробачиха охнула, в испуге зажав рот ладонью.

– Да за что ж нам такое наказание?!

– Прадеды провинились, а мы – страдай?

– Где ж справедливость?

– Уж сто лет в обед…

Староста бочком подобрался ближе к малефику.

– А убрать его как-нибудь нельзя? – вкрадчиво поинтересовался он. – Снять, расточить, в меду сварить? Вы ж сами сказывали – по этой, мол, части. А мы б, ясен заусенец, в долгу не остались. Вы не сумлевайтесь, отблагодарим!

Говорил Юрась тихо. Но строгали вдруг примолкли, и Ложечника услышал каждый.

– Снять Нихоново проклятие? Да вы смеетесь, сударь?! Не родился еще тот маг, кто бы слово Нихона вспять обратил! Даже за взятку! Постыдитесь!

Маланка Невдалая жалостливо хлюпнула носом.

– И что, никакой управы на заразу не найти?

– Никакой! – развеял Андреа робкий призрак надежды.

– Как же нам жить теперь?

– Ить житья-то и нетути!

– Хоть в гроб ложись!

– Что, сильно докучает? – Малефик закрыл третий глаз и, прищурясь, оглядел собравшихся заново, по-человечески. – Прямо-таки жизни нет?

– Ох, докучает!

– Как Гурьин день на носу, так и мучаемся…

– И… это…

– Оно самое…

– Мы вообще-то привыкли… – отважился выдавить Яшик-сукоруб.

– Дык, за цельный век к чему не привыкнешь?

– Оно бы вроде и ничего…

– Только люди смеются! – решилась Брешка.

– Верно! Насмешничают!

– Потеху строят!

– Особенно на ярманках…

– Пальцами тыкают: во, гляди, проклятуны идут!

– И давай ржать…

– Ни на ком больше проклятия нет: ни на Малых Валуях, ни на Больших…

– …ни на Крыженицах…

– …ни на Ухватке…

– …а на нас есть!

– В общем, чистый срам выходит, – подвел итог староста.

– Срам?

Мускулюс возвысил голос, да так, что все втянули головы в плечи.

– Вы этим «срамом» гордиться должны! Вы ж уникумы! Редкость! Гордость королевства! Никого Нихон не проклинал, одних вас!

– Вот они и гогочут…

– Гуси тоже гогочут! – отрезал малефик. – Ничего, скоро перестанут.

Он жестом велел яснозаусенцам молчать. Постарался придать своей осанке торжественность, а голосу – значительность.

При комплекции и глотке Мускулюса это оказалось проще простого.

– Как действительный член лейб-малефициума объявляю вам: отныне поселок Ясные Заусенцы вкупе с проклятием, тяготеющим над ним, переходит под охрану Коллегиума Волхвования. Как уникальный памятник Высокой Науки: единственное существующее и до сих пор действующее проклятие Нихона Седовласца.

Сельчане онемели от потрясения.

– Ишь ты! – первым опомнился староста. – Ну, это другое дело… Храни вас Вечный Странник за заботу, мастер! Выходит, мы теперь по магической части? Ну уважили! Вы только скажите: что ж нам – и впрямь до скончания веков? Под проклятием?

– Высокая Наука требует жертв! Терпите, и воздастся! Зато смеяться над вами точно перестанут. Наоборот: завидовать начнут.

– Живем, земляки! – Яшик-сукоруб, до которого наконец дошло, запустил шапкой в небо. – Крыженцы, гады, иззавидуются! Ухватинцы желчью изойдут! Кто тут еще под охраной? Кто про́клятый? А никто! Только мы!

Мускулюс поймал шапку сукоруба и ударил ею оземь.

– На въезде в поселок мемориальную доску установим! Чтоб знали! Вернусь в столицу – сразу подам прошение…

Провожали малефика всем поселком.

– Мы тут вот чего надумали, мастер, – Юрась Ложечник при расставании деликатно придержал столичного гостя за локоток. – Может, надо бы памятник ему, Нихону? На холме и поставим: огонь, бузина – и он! Наш, значит, славный поселок клянет! Отовсюду видно будет. Чтоб помнили, как оно…

– И название сменить! – осмелев, влезла Брешка. – Были Ясные Заусенцы, стала Великая Нихоновка!

– А вот это лишнее, – осадил ее староста. – Неча историю перекраивать! Как прадеды назвали, так пусть и остается. На века. Я насчет памятника, мастер? Пособите, а?

Мускулюс кивнул.

– Идея хорошая. Мне нравится. Передам в Коллегиум – думаю, они одобрят.

– Вот спасибо! Вы уж передайте, не забудьте. А денежки – это мы сами…

Больше всего Андреа опасался, что лейб-малефактор не поддержит проявленной им инициативы. Однако опасения, к счастью, оказались напрасны. Выслушав подробный доклад Мускулюса, старец милостиво дозволил повременить с письменным отчетом до возвращения из отпуска. И без малейших возражений подписал официальное обращение в Коллегиум Волхвования.

От себя же сделал приписку:

«Согласен и поддерживаю. Серафим Нексус».

Андреа вздохнул с облегчением. После такой поддержки одобрение Коллегиума можно было считать делом решенным. А старец в заметном возбуждении принялся мерить шагами кабинет.

– Кого только не проклинал… – бормотал он себе под нос. – Сто раз! Тысячу! Казалось бы, собаку съел… Но чтобы вот так! Великий человек был… Великий! Не нам чета, отрок…

– Гений, – согласился Мускулюс.

Февраль 2002 г. – февраль 2007 г.

Восьмой круг подземки

(рассказ)

… Эдди скользнул в вагон в последний момент, и гильотинные двери с лязгом захлопнулись у него за спиной. Взвыла сирена, и поезд со свистом и грохотом рванулся с места, мгновенно набрав скорость. Кто-то непроизвольно вскрикнул, упав на шипастый подлокотник. Эдди только усмехнулся – этот сойдет на первом-втором круге. Или погибнет. Подземка таких не терпит.

Перед глазами мелькнуло лицо того парня, там, наверху – разбитое, искаженное болью и отчаянием, его собачий взгляд снизу вверх на занесшего дубинку полицейского. Сам виноват – не успел перебежать на зеленый, и все же…

…Затормозил поезд еще резче, чем стартовал, но на торчащие из торцевой стены иглы на этот раз никто не наткнулся. Мгновение Эдди раздумывал, стоит ли сейчас выходить, и эта пауза спасла ему жизнь.

Высокий парень в клетчатой ковбойке и обтягивающих узкие бедра синих брюках рванулся к выходу – и нарвался на брейк-режим. Мелькнули створки дверей, и парня рассекло пополам. Хлынула кровь, в полу распахнулась черная пасть утилизатора, и обрубки тела рухнули вниз. Пол сомкнулся.

Брейк-режим срабатывает редко, особенно на первом круге, так что до следующей станции подвохов можно не опасаться. Но там обязательно нужно будет выйти. Железное правило десс-райдеров: в одном вагоне – одна остановка.

Под потолком мертвенно-бледным светом мигали гост-лампы, и в таком освещении все пассажиры сильно смахивали на выходцев с того света.

«Большинство из них скоро действительно станет покойниками», – подумал Эдди.

Сам Эдди в покойники не собирался. Как, впрочем, и все остальные. В том числе и тот парень, которого срезал брейк…

Додумать до конца Эдди не успел. Поезд затормозил в дальнем конце станции, однако их вагон остановился там, где еще можно было допрыгнуть до перрона. Эдди первым выскочил на платформу, без труда преодолев семифутовый провал. Почти одновременно с ним приземлился молодой паренек с только начинающими пробиваться черными усиками. Эдди мимоходом оценил собранность его движений. Сильный соперник. С ним надо будет держать ухо востро. Еще неизвестно, что у него в карманах.

…Эскалатор резко кончился, и под ногами разверзлась пропасть. К этому Эдди был готов. На «обрыве» ловятся лишь новички. Он резко перебросил тело на соседний эскалатор, шедший вниз. Первый круг пройден.

Но это так, разминка.

Ступенька под ногами ушла вниз, и Эдди остался висеть на поручне. Позади раздался крик, и тут же захлебнулся – его смяли вращающиеся внизу шестерни. Эдди оглянулся с тайной надеждой – черта с два, чернявый парнишка был жив-здоров, болтался на поручне, как и он сам.

Ступенька встала на место, и Эдди тут же отпустил бортик. Вовремя. По всей длине поручня с треском прошел электрический разряд, и не успевшие отдернуть руку в судорогах попадали на ступеньки. Ладно, первая зелень срезана…

Эдди соскочил с эскалатора, благополучно обошел открывшуюся перед ним «чертову задницу» и побежал по перрону. Пошел второй круг.

Поезд подошел почти сразу и остановился посреди платформы. Это было подозрительно, но оставаться на месте было еще опаснее, и Эдди прыгнул внутрь. Некоторые, в том числе и чернявый, тоже успели вскочить в вагон, прежде чем гильотинные двери захлопнулись и кому-то отрубило руку. Жаль парня, но этот, хоть и без руки, жить будет – на втором круге раненых еще спасают…

…Пол разошелся, и Эдди вместе с остальными снова повис на поручнях. Не зря ему не нравился этот поезд. Вот сейчас как долбанет током по рукам!.. Хотя нет, не долбанет. В подземке шанс есть всегда. Маленький, еле видный – но есть. Это только у русских, говорят, бывают такие места, где вообще нет никаких шансов. Но русские и там проходят. Если не врут. А врать они умеют. Хотя бы про то, что у них облавы не проводятся… Полиция, дескать, сама боится нос на улицу высунуть. На черта тогда нужна такая полиция?! Или как там она у них называется…

До станции оставалось провисеть секунд двадцать, когда висевший рядом с Эдди здоровяк неожиданно ударил его ногой в живот. От боли Эдди чуть не разжал руки, но чудом удержался. Ах ты, сука жирная… Эдди сунул руку в карман куртки и нащупал потертую зажигалку. Только новичок полезет на рожон на втором круге. А если он «зеленый» – он попробует еще раз.

Здоровяк попробовал. Но когда он качнулся на поручнях, Эдди протянул руку и чиркнул колесиком у толстых пальцев, вцепившихся в планку. Парень взвыл и инстинктивно отдернул руку. И тут поезд затормозил. На вопль сорвавшегося никто не обратил внимания. Их ждал третий круг.

Сверкающие отточенной сталью створки дверей разошлись, но вместо пола внизу по-прежнему чернел провал. Это не удивило Эдди. Как-никак, в прошлый раз он добрался до седьмого круга. Правда, там его чуть не задавил «хохотунчик» и пришлось сойти с дистанции.

Эдди качнулся, в точно рассчитанный момент разжал пальцы и упал вперед, успев уцепиться за край платформы. Контактный рельс оказался в опасной близости. Лопух! Он подтянулся и перевалился через край. Ага, «лабиринт». Третий круг.

Скользящие дорожки ползли по перрону, пересекаясь на разных уровнях, то и дело проворачиваясь и меняя направление. Несколько секунд Эдди наблюдал за этим внешне хаотическим движением, пока не почувствовал, куда надо идти. Он не смог бы объяснить, как у него это получалось, да и не собирался никому ничего объяснять. Когда Эдди прыгнул на выбранную им дорожку, рядом с ним приземлился чернявый. Сзади ехали еще трое. Да, только трое. Быстро, однако…

…Эдди автоматически перескочил на соседнюю дорожку, и на то место, где он только что стоял, опустился тяжелый пресс. Пропустив очередную магистраль, Эдди прыгнул на дальнюю линию, потом на следующую… За десять минут он благополучно добрался до противоположного края платформы. Еще через минуту вся их компания была в сборе.

Поезд уже ждал их. Внутрь все вскочили без потерь, только последнему оторвало каблук на ботинке. Повезло. Могло и ногу оттяпать.

Едва поезд рванул вперед, как в вагоне сразу же погас свет. Это не сулило ничего хорошего. И точно! Из стен лениво поползли отростки щупалец, усеянные присосками. Вагон-спрут! Влип… Сразу четвертый круг.

Эдди рванул из рукава нож и принялся рубить тянувшиеся к нему щупальца. Остальные были заняты тем же. Вся бойня происходила в тишине и в почти полной темноте; слышно было лишь тяжелое дыхание людей и изредка – свист промахнувшегося ножа, рассекавшего воздух.

Одно щупальце все же добралось до руки Эдди и мгновенно прилипло, прорывая одежду и кожу. Он не глядя махнул ножом, но эта зараза и не думала отваливаться! С трудом Эдди удалось оторвать корчившийся обрубок, но рука сильно кровоточила. Кое-как перевязав предплечье оторванным рукавом, он перевел дух. Хорошо было бы передохнуть, но рано – только на седьмом круге есть островок безопасности, «нейтралка». На этот раз Эдди собирался пройти дистанцию до конца. Как и эти четверо. Вернее, уже трое.

Четвертый лежал на полу, обвитый со всех сторон жадно пульсирующими щупальцами. Кажется, он был еще жив, но даже если обрубить все это – он умрет от потери крови. И тем не менее худощавый парень в очках – а почему этот студент еще жив?! – склонился над умирающим и пытался разрезать страшный кокон. Это было совершенно бессмысленно, но Эдди невольно почувствовал уважение к очкарику.

Перрон. Прыжок, перекат. Позади злобно щелкает «прищепка», но поздно. Куда теперь? На другой край перрона, на пятый круг – или сразу на шестой, через «геморрой Эмма»?.. И Эдди прыгнул в тоннель.

Он сразу заскользил вниз по абсолютно гладкому наклоненному желобу. Здесь было темно, и Эдди надел инфраочки. Со все возрастающей скоростью он несся по трубе, то и дело изгибающейся под разными углами. Благодаря очкам Эдди вовремя успел заметить выскочившее впереди из пола длинное лезвие и, бросив тело к стене, промчался в дюйме от него. Поворот, еще один… Сверху нависают стальные крючья. Эдди вжался в пол, стараясь стать как можно более плоским. Дальше, дальше…

И вдруг впереди замаячил свет. Это или станция, или… Или! Это были фары поезда! Проклятый «геморрой» выносил его прямо под колеса. Эдди еле успел выхватить вакуумную присоску и влепить ее в стену. Поезд громыхал вплотную к нему, а он висел, вцепившись в спасительную присоску, и молился всем богам, каких мог вспомнить. На середине молитвы в спину Эдди что-то врезалось, присоска не выдержала, и он полетел под колеса…

…Очнулся Эдди почти сразу. Болел затылок и содранный бок, но в целом он легко отделался. Видимо, он свалился в тоннель через секунду после того, как поезд промчался мимо. Вот что значит искренняя молитва во спасение души! Даже близко к тексту.

Рядом зашевелилось темное пятно и тут же приняло форму человека. Эдди скорее угадал, чем увидел, что это чернявый. Черт бы его побрал! Еще один живучий…

Край перрона обнаружился совсем рядом. На этот раз Эдди вскарабкался на него с трудом – сказывалось падение. Его спутник выбрался следом.

Оглянувшись, Эдди с удивлением отметил, что тощий очкарик тоже с ними. А вот четвертого не было.

– А где этот? – вырвалось у Эдди. Очкарик молча показал ему две скрещенные руки.

Эдди повернулся и пошел по платформе, время от времени рефлекторно уворачиваясь от флай-брейкеров, то и дело пролетавших над ним. Голова соображала плохо, Эдди шел на «автопилоте», но это были мелочи. На шестом круге есть кое-что посерьезнее – однажды Эдди уже побывал здесь.

Вот оно! Прямо к нему мчался аппарат, напоминавший асфальтовый каток, но, в отличие от последнего, обладавший вполне приличной скоростью. Эдди остановился, выжидая. Когда машина была уже совсем рядом, он резко кувыркнулся в сторону. Каток промахнулся, но тут же затормозил и развернулся для новой атаки. Черт, где же поезд?! И словно издеваясь над ним, из тоннеля вылетел состав и остановился в нескольких ярдах от Эдди.

Спасительные двери в любую секунду могли захлопнуться, а наперерез Эдди уже мчался озверевший каток. Сломя голову Эдди кинулся к двери. По перрону побежала трещина, пол начал оседать, уходя из-под ног, но, последним усилием оттолкнувшись от рушащегося перрона, Эдди все же успел кубарем вкатиться в вагон, чудом не напоровшись на входные иглы. По сравнению с платформой шестого круга этот смертельно опасный вагон показался Эдди родным домом…

…Совсем как тогда, лет десять назад, когда взбесился их район. Все кругом рушилось, земля уходила из-под ног, горели сараи, а позади неумолимо надвигалась грязная громада бульдозера с занесенным ковшом. Ну сейчас-то ладно, сейчас все-таки десс-райд, а тогда… Тогда они просто не успели вовремя выселиться. Но Эдди все же ушел. И тогда, и сейчас…

Чернявый и очкарик были уже здесь.

– Спасибо. Вы отвлекли его на себя, – вежливо сказал очкарик.

В ответ Эдди грязно выругался. Как же, отвлек… Просто проклятый каток погнался за ним, а не за этими сволочами, хотя лучше бы он поступил наоборот.

Поезд сорвался с места и понесся в темноту. Впереди были еще два круга.

…Они выскочили на платформу почти синхронно и сразу же упали, распластавшись на полу. Тусклое двенадцатифутовое лезвие со свистом прошло над их головами и исчезло, словно его и не было. Дальше поезда не ходили. Седьмой и восьмой круг проходили пешком. Вагон, хоть и таил в себе опасность, но давал хоть какую-то защиту – здесь же человек был лишен даже этого.

Не дожидаясь остальных, Эдди вскочил и побежал к другому краю платформы. Он добрался до пешеходного тоннеля, именуемого в просторечии «кишкой», обалдев от отсутствия ловушек и боясь этого больше всего.

Чернявый с очкариком, тупо глядя на него, пошли по платформе, и сразу же им навстречу выехали три катка. Эдди прижался к стене тоннеля, наблюдая за происходящим.

Очкарик бежал зигзагами, на удивление ловко огибая «черные дыры», а за ним по пятам, постепенно настигая его, несся каток. Чернявый летел по прямой, но это не был панический бег загнанного зверя – это была знаменитая «линия жизни», о которой слышал каждый десс-райдер. И все было бы хорошо, но ему наперерез мчались сразу два катка.

Очкарик в последний момент прыгнул в сторону, каток промахнулся, подмяв парочку слишком низко спикировавших флай-брейкеров, затем машина развернулась, но было поздно. Очкарик к тому времени уже стоял рядом с Эдди.

– Молодец! – одобрительно сказал Эдди.

Очкарик смущенно улыбнулся, и от этой улыбки Эдди сразу стало как-то легче на душе. «Еще побегаем!» – подумал он, не замечая, что думает почему-то во множественном числе.

Чернявый был обречен, но продолжал упрямо бежать по прямой, не сворачивая. Оба катка настигли его одновременно, но тут чернявый сделал невозможное: он взвился в воздух, подпрыгнув футов на шесть, сделал сальто и покатился по перрону, так и не отклонившись от своей «линии жизни». В тот момент, когда он был в воздухе, оба катка врезались друг в друга. Вспышка взрыва на миг ослепила Эдди. Когда он снова начал видеть, на платформе догорала, чадя копотью, груда покореженного металла.

Чернявый стоял рядом с ними, и можно было услышать, как судорожно стучит его сердце. Эдди молча пожал ему руку – ничего лучшего он придумать не смог.

– Пошли, – сказал он внезапно осипшим голосом и зашагал по «кишке» не оглядываясь.

В «кишке» не было ловушек, но здесь десс-райдера поджидало нечто пострашней стандарта первых кругов. И оно не заставило себя долго ждать.

Впереди вспыхнул ослепительный свет, послышался нарастающий вой и грохот – так, наверное, хохотал дьявол у себя в преисподней, потешаясь над очередным незадачливым грешником. Потому-то штуку и прозвали «хохотунчиком». Это был огромный металлический цилиндр, почти совпадавший по диаметру с тоннелем, время от времени проносившийся по «кишке» то в одном, то в другом направлении.

Кто-то из старых десс-райдеров рассказывал, что если бежать навстречу «хохотунчику», никуда не сворачивая, с криком «Задавлю!», то он остановится и повернет обратно. Скорее всего, это была шутка, и Эдди не собирался ее проверять. Он помчался по тоннелю, ища спасительную нишу в стене – она должна была находиться где-то здесь! Вот и она…

Эдди нырнул в нишу и вжался в стену. В следующий момент его прижало еще сильнее, но это оказался всего лишь чернявый. «Хохотунчик» с воем пронесся мимо.

«Жаль студента, – подумал Эдди, – не успел… А хоть бы и успел – в нише места еле на двоих хватает».

Вой неожиданно смолк, послышался чмокающий звук, и наступила тишина. Эдди и чернявый одновременно выглянули из своего убежища, при этом чернявый отпустил руку Эдди, которую прижимал к стене. «Господи, а ведь если бы не он, я бы остался без руки!» – дошло до Эдди, и он совершенно по-новому взглянул на чернявого, но тот смотрел в другую сторону, туда, где скрылся «хохотунчик».

Там стоял живой очкарик. Он бросил на пол почерневший пластиковый квадратик и зашагал к ним. Ну конечно! Очкарик высветил лайф-карту.

Теперь на десять минут он в безопасности. За это время он должен либо добраться до финиша, либо сойти с дистанции, потому что на восьмом круге без лайф-карты – верная смерть.

– Пойдешь дальше или сойдешь? – спросил Эдди у подошедшего к ним очкарика.

– Сойду. Пройдусь с вами до «нейтралки», отдышусь и сойду. С меня хватит. В прошлый раз я дошел всего лишь до шестого.

«А, так он не новичок, – подумал Эдди. – Впрочем, это можно было и раньше сообразить…»

…Все трое влетели на островок, перепрыгнув мигающую границу, и рухнули на пол. Минуту или две они лежали молча, отдыхая. Потом очкарик покосился на свой лайф-таймер. У него оставалось около шести минут. Он снова лег и, чуть помедлив, заговорил:

– Подумать только, а ведь раньше подземка была обычным средством передвижения. Каких-нибудь тридцать-сорок лет назад.

– Ври больше, – лениво отозвался Эдди.

– Я не вру, – обиделся очкарик. – Я в книгах читал.

– В книгах… А гильотинные двери? А «чертовы задницы»? Мне бы того автора, который «хохотунчика» придумал…

– Всего этого тогда не было.

– А что было? – заинтересованно приподнялся чернявый.

– Просто подземка. Пути, вагоны, а на дверях вместо ножей – резиновые прокладки. И эскалаторы обычные, без ловушек.

– Так какого же рожна все это придумали? – недоверчиво спросил Эдди.

– Все эти проклятые самоорганизующиеся системы… и симбионты-программисты, – пробормотал очкарик. – Впрочем, извините, мне пора.

Он подошел к спускавшейся сверху ржавой лестнице и стал на удивление ловко взбираться по ней. Вскоре он скрылся из виду.

– Еще минуту лежим и уходим, – сказал Эдди. – Последний круг остался.

– Не стоит. Полежите еще. Отдохните…

Эдди резко обернулся. У кромки островка стояли двое. Здоровенный такой облом, футов шесть с половиной, не меньше, плюс старый армейский «Бертольд». Второй был мал ростом, безбров, безволос, и только глаза у него казались мужскими. Левее, у лестницы, стояли трое «шестерок», вертели в руках разные железные предметы.

– И шестикрылый серафим на перепутьи им явился, – просвистел кастрат.

Верзила что-то уныло буркнул – наверное, оценил шутку.

О «серафимах» Эдди слышал. «Ребята, – заныл он, – вы не по адресу, с нас, кроме штанов, брать нечего, а штаны мы сейчас снимем, вы только мигните, мы сразу…»

– Изыди, сатана, – наставительно сообщил безволосый. – Не искушай сердца наши ложью. Уразумел?

Эдди уразумел. То, что им нужны лайф-карты, – это он уразумел с самого начала. На толчках такая карта тянула до семи штук, так что даже из-за двух стоило рискнуть. Кстати, и его карты с толчка. Он же не спрашивал, откуда они добыты.

– Мужики, – подобострастно тянул Эдди, – мужики, не берите греха на душу, мы же без них на восьмерке шагу не пройдем…

Он успеет. Должен успеть. Бросок на облома – а именно этого от него не ждут, – и он нырнет в «кишку». Гнаться за ним не станут – даже симбионты не возьмут десс-райдера в подземке, да еще на седьмом-восьмом… не самоубийцы же они в самом деле… Вот только чернявый…

Ну что ж – чернявый…

Как-то невпопад собственным мыслям Эдди прямо с колен бросился в ноги скопцу – тот оказался на удивление увесистым – и с ревом швырнул его в верзилу. Рефлексы у последнего оказались отличными, верзила увернулся, и бросаемый с визгом вылетел за границу «нейтралки» и исчез в «заднице». Молодец верзила, в здоровом теле – здоровый дух! Ну а теперь – в «кишку»!.. Прыгнув совсем в другую сторону, Эдди перехватил руку с арматурой, намеревавшуюся раскроить чернявому череп, и всем весом навалился на чужой локоть.

Сначала он подумал, что сломал руку самому себе, – звук выстрела был очень негромким. С пола Эдди следил, как верзила снова поднимает пистолет. Очень болело простреленное плечо, но вряд ли кого-нибудь это интересовало. Оказывается, интересовало. Рубашка на груди «серафима» вспухла кровавым пузырем, во все стороны полетели клочья мяса, и верзила свалился на пол с крайне удивленным выражением лица. Оставшаяся бригада мигом растворилась в серой мгле люка.

Уже не скрываясь, чернявый вытащил из кармана небольшой цилиндрик и сунул его в правый дымящийся рукав – теперь его гранатомет вновь был заряжен. Потом чернявый подобрал пистолет и сунул его Эдди.

– На. Пригодится.

– Ты цел?

– Почти. В ногу ножом саданули.

– А меня в плечо задело. Но это ерунда. Тебя как зовут?

– Макс.

– А меня Эдди. Идти сможешь?

– Попробую. Если не смогу – иди один.

– Пошел ты к черту, – беззлобно сказал Эдди неожиданно для себя.

Он помог Максу перевязать ногу, и они поднялись с пола. Впереди был восьмой круг.

Эдди плохо помнил, что было дальше. Они шатаясь брели по осыпающемуся под ногами перрону, вокруг горели стены, было трудно дышать; оба то и дело интуитивно уклонялись от флай-брейкеров и шаровых молний, обходили ловушки, даже не замечая их, и шли, шли…

Временами Эдди казалось, что он снова наверху, в городе, и вокруг снова пожар, все горит, и Ничьи Дома корчатся в огне, а пожарные цистерны заливают огонь кислотной смесью, и еще неизвестно, что хуже – эта смесь или огненный ад вокруг; а там, дальше, за стеной пламени – полицейские кордоны, ждут, когда на них выбегут скрывающиеся симбионты, и они не будут разбираться – они всегда сначала стреляют, а уж потом разбираются… Потом был момент просветления. Они были в «кишке», и на них с обеих сторон надвигались «хохотунчики». До ниши далеко, да и не поместиться в этой нише двоим. Но бросить Макса Эдди уже не мог. И тогда он сделал то, что час назад даже не могло прийти ему в голову. Он выхватил свою запасную заветную лайф-карту, чудом пронесенную мимо контрольного автомата, и сунул ее в ладонь Макса – свою Макс к тому времени уже высветил. Обе карточки вспыхнули одновременно, и «хохотунчики» исчезли, словно сквозь землю провалились. Но здесь, на восьмом круге, лайф-карты действовали всего минуту, в отличие от десяти на других кругах и получаса при обычной работе подземки.

Минуты им не хватило. На них снова мчался «хохотунчик», а до перрона было еще далеко. И тогда они оба развернулись и вскинули правую руку. Это было запрещено, но плевать они хотели на все запреты! Вспышки выстрелов следовали одна за другой, и им даже в голову не приходило, что заряды в их гранатометах должны были давно закончиться. Лишь когда вой стих, они опустили руки. «Хохотунчик» превратился в груду оплавленного металла.

Потом снова был провал. Эдди помнил только, что Макс упал и не мог встать, и тогда он взвалил его на спину и потащил. Макс слабо сопротивлялся, вокруг трещали электрические разряды, их догоняло какое-то дурацкое фиолетовое облако, и Эдди шел из последних сил, ругаясь только что придуманными словами…

Пока не увидел свет.

…Со всех сторон мигали вспышки, на них были открыто устремлены стволы кинокамер, и какой-то тип в белом смокинге и с ослепительной улыбкой все орал в микрофон, а Эдди все никак не мог понять, что он говорит.

– Эдди Мак-Грейв… Победитель… Гордость нации… Приз в тысячу лайф-карт… прогресс Человечества…

– Идиот! – заорал Эдди, хватая человека в смокинге за лацканы. – Макс, скажи этому…

Тут он увидел в толпе улыбающегося и машущего им рукой очкарика и наконец потерял сознание…

* * *

…Они втроем сидели в маленькой квартирке очкарика (Эдди так и не удосужился узнать, как его зовут) и пили кофе и синтконьяк. Очкарик уже минут пять что-то говорил, но Эдди его не слышал. Только одна мысль билась у него в мозгу: «Дошли!..»

Постепенно сквозь эту мысль все-таки пробился голос очкарика:

– Подонки! Они сами не понимают, что создали! Это же ад…

А сытые обреченные черти в пижамах, обремененные семьей и долгами, упиваются страданиями гибнущих грешников… на сон грядущий! А там хоть потоп…

Эдди протянул руку к бокалу с коньяком – вернее, хотел протянуть, но не успел, потому что бокал сам скользнул ему в ладонь. Он даже не заметил, как это произошло. «Я сошел с ума», – подумал Эдди. Но тут он вспомнил палившие по сто раз однозарядные гранатометы, свой безошибочный выбор пути в «лабиринте», «линию жизни» Макса…

Они должны были погибнуть. Но они сидят и пьют кофе. Они стали людьми. Или не совсем людьми. Или СОВСЕМ людьми. Кем же они стали?

«Это не ад, – подумал Эдди. – Он не прав. Это чистилище. Не прошел – попал в ад. Прошел…»

И тут Эдди заметил, что очкарик грустно смотрит на него.

– Эдди, дружище, – тихо сказал очкарик. – Неужели ты хочешь, чтобы и твои дети становились людьми, только пройдя все восемь кругов подземки?..

Последнее допущение Господа

(рассказ)

И сотворил Бог человека по образу своему…

Ветхий Завет, 1-я книга Моисеева, Бытие, стих 27

…Джошуа не помнил, как он оказался на берегу. В мозгу мелькали неясные обрывки: дорога к подземелью, запутанные темные переходы, фигуры в бесформенных балахонах, дымное пламя факелов – и ужасное, зловещее, но необъяснимо притягательное лицо Лучезарного с горящими углями зрачков!..

И тут до Джошуа дошло – отныне он Посвященный!

– С прибытием, Посвященный! – прохрипели сзади него.

Джошуа обернулся, и мир, взорвавшись, разлетелся на множество мелких осколков, ничем не связанных друг с другом.

Волосатый детина в кожаных штанах и твидовой жилетке, надетой прямо на голое тело, удовлетворенно потер правый кулак. Его приятель, ухмыляясь в нечесаную бороду, подошел к неподвижно лежащему Джошуа.

– Ты, падаль, знал, на что идешь, – тихо сказал он, – теперь молись своему Сатане!..

Над головой Джошуа взлетел лом…

– Боб, он, кажется, влип…

– Сам вижу. Вводи первое допущение.

…Над головой Джошуа взлетел лом, но рука его уже скользнула в задний карман. Дуло «магнума» ринулось навстречу ребристому железу, полетели искры, и нападающий с воплем схватился за запястье. Еще два выстрела разорвали ночную тишину, и Джошуа кинулся к стоящему в камышах мотоциклу.

«Судзуки» взревел и вылетел на укатанную дорогу, переехав ноги покойного верзилы. Его агрессивный напарник лежал чуть поодаль.

На втором повороте мотоцикл неожиданно занесло, и Джошуа ободрал бок о щебенку. Проклятая машина навалилась ему на бедро, и, пытаясь выбраться, Джошуа увидел выросшую над ним закутанную до глаз черную тень с силуэтом короткого меча за спиной.

– Боб, его сейчас убьют. Пошли обедать.

– Заткнись, Фрэнки. Вводи второе допущение. Коэффициент достоверности пока выше критического.

…выросшую над ним черную тень с силуэтом короткого меча за спиной – и в памяти Джошуа сразу всплыли годы на побережье Окинавы, узкие холодные глаза Акиро Куросавы, последнего учителя ниндзюцу из древней школы «Сумасшедшая сакура»…

Джошуа опустился в привычный лотос, скручивая пальцы рук в замысловатую фигуру. Прыгнувший ниндзя налетел на выставленный большой палец и с криком боли покатился по щебенке. За это время Джошуа снял с багажника старенький чемодан и успел переодеться в наследие покойного мастера.

Бежавшие к нему напарники погибшего, размахивавшие тандзе, кусаригма и тонфа, были встречены потоком сюрикенов и незамедлительно отправлены в нирвану. Джошуа вскочил, издав боевой клич южного Хоккайдо, – и автоматная очередь заставила его снова залечь за мотоцикл. По полю, рассыпавшись цепью, к нему бежали солдаты, на ходу вставляя новые обоймы, – не менее трехсот человек…

– Боб, пошли обедать. Жрать охота.

– Ну не менять же сценарий… Давай, дорогой, вводи третье допущение.

– А коэффициент достоверности?

– Черт с ним! Доведем этого камикадзе до финала – получим премиальные! Давай, Фрэнки

… не менее трехсот человек. Джошуа откатился за ближайший валун, лихорадочно разгребая землю под крайним левым выступом. Где-то здесь…

Нижняя часть камня послушно отъехала в сторону, обнажив провал тайника. Джошуа засунул руку по локоть в черную дыру, пошарил там с полминуты, и выволок на свет божий свой любимый импульсный седиментатор, подаренный Трехглазым еще во времена Первого нашествия альтаирцев.

Огненный смерч пронесся над замершим полем, и второй гвардейский батальон коммандос серым пеплом лег на обугленную равнину. Зеленые береты кружились в потемневшем небе. Джошуа вытер мокрый лоб, глянул на встроенный в рукоять радиолокатор – и обессиленно сполз на спекшуюся землю. На экране четко просматривались тридцать семь объектов, со сверхзвуковой скоростью идущих к Джошуа. Это могли быть только ядерные баллистические ракеты со спутниковых баз, и означали они только одно – конец!

– Бобби, я не могу питаться одним святым духом…

– Плевать, Фрэнки, вводи четвертое… Этот парень меня разозлил!

– Предохранители сгорят!

– Соединяй напрямую. Погоди, я сам сяду. Ну-ка…

…Конец? Черта с два! Посвящение окружило Джошуа своим непроницаемым кольцом. Инициация свершилась, и горящие глаза Лучезарного вопрошали: «Помнишь ли ты, прах земли? Мир твой – не есть мир изначальный, но мир сотворенный; есть высшие реальности, где Посвященный сможет сам творить свою судьбу. Восстань и иди!..»

Толстый Фрэнк выругался, наклонился за упавшим предохранителем и застыл с согнутой спиной, обалдело воззрившись на возникшего в пульт-операторской закопченного Джошуа. Роберт попытался было воззвать к небесам, но был грубо схвачен за шиворот и выброшен из помещения. За ним вылетел Фрэнки, и дверь захлопнулась. Джошуа подошел к компьютеру и сел за терминал. Он уверенно набрал нужный оператор и стал вводить новую программу. Теперь-то он начнет с самого начала!..

«Вначале сотворил ДЖОШУА небо и землю…»

Замигали лампы под потолком, взвыли силовые трансформаторы, включилась аварийная сирена – но Джошуа упрямо продолжал…

«И сказал ДЖОШУА: да будут светила на тверди небесной, для отделения дня и ночи, и для знамений, и времен, и дней, и годов…»

Летели искры, горела изоляция, между вздыбленными волосами Джошуа проскальзывали разряды – но ничто уже не могло его остановить…

«…И сказал ДЖОШУА: да произведет земля душу живую по роду ее, и скотов, и гадов, и зверей земных по роду их. И стало так…»

Ураганы и вихри, цунами и землетрясения, катаклизмы и катастрофы – конец света не мог бы помешать ему, оборвать последнюю фразу…

«…И увидел ДЖОШУА все, что Он создал, и вот, хорошо весьма…»

Грохот взрыва, сорвавшего дверь с петель, потряс комнату и отшвырнул Джошуа к стене. В дверном проеме возникло нестерпимое ослепительно-белое сияние с едва различимыми в ореоле пушистыми кончиками крыльев. Сияние угрюмо прошлось по комнате, остановилось у пульта и склонилось над дисплеем.

– Высшие Реальности, – недовольно пробурчало сияние. – Нехорошо, Джошуа, нехорошо… Весьма.

1992 г.

Алексей Корепанов

Заколдованные

(рассказ)

Небо уже темнело, и мир сужался, готовясь обернуться черным комком ночи, и лес обреченно затих, погружаясь в зловещий сон, когда за поворотом давным-давно нехоженой дороги выросли коренастые угловатые башни замка. Темный мох расползся по стенам, сквозь бойницы серыми тенями сновали летучие мыши. Безмолвным был вечер, и замок был тих, и возле ворот лежала белая кружевная перчатка, и сквозь кружева проросла пыльная трава.

Створки ворот были приоткрыты, словно только что выехал из замка печальный Всадник Вечер на сером коне и отправился искать недобрую Всадницу Ночь, уже укрывшую солнце черным плащом своим. И скоро, скоро ринутся в подземные кладовые одинокого замка летучие мыши, с шорохом взовьются над мрачным лесом и понесут на небо звезды.

Он неуверенно шагнул в ворота, оглядел просторный пустой двор, серую каменную мостовую, темные окна, бугристые стены – и увидел открытую дверь. Сердце тревожно стучало, и шуршали крылья летучих мышей, но он заставил себя пройти по камням, преодолеть три покатые ступеньки и добраться до порога.

Закопченные огромные котлы, закопченная огромная плита, закопченные стены и потолок. Тусклые широкие лезвия ножей, груда дров на грязном полу. Безлюдная кухня.

Скрипнула дверь в дальнем темном углу. Он вздрогнул и попятился, с ужасом ожидая, что вот-вот загрохочут шаги и обступят его немые железные Стражи Ночи. Дверь в углу отворилась, и в кухню заглянула белая коза.

Несколько мгновений они молча смотрели друг на друга, и коза вдруг медленно повела головой, словно приглашая следовать за собой. Он замер посреди закопченных котлов, не решаясь сделать хотя бы шаг, но любопытство победило страх, и он направился по темным переходам вслед за своей провожатой.

Коза привела его в огражденный высокими стенами сад. Разбегались в разные стороны песчаные дорожки, извивался в траве ручеек, зеленели деревья и дремали под темнеющим небом розы, розы, розы…

И наконец коза заговорила.

– Если хотите остаться здесь, – тихо сказала она, – у вас будет все, чего вы пожелаете. Но вам придется провести три ночи в комнате, которую я вам укажу.

Он удивленно молчал, хотя ожидал, конечно же, ожидал чего-то необычного, предвкушал это необычное, еще шагая по лесной дороге и не зная, что будет за следующим поворотом. Он ожидал чудес, потому что именно желание чуда и повело его в путь.

«Вот странный замок, где козы разговаривают, как люди», – подумал он с восторгом, потому что обещанные чудеса уже начались.

Белая коза словно прочитала его мысли и грустно сказала:

– Я не всегда была такой, какой вы меня сейчас видите. Меня держат здесь злые чары. Все мои родные тоже околдованы, но иначе, чем я. Если вы будете точно исполнять все, что я вам скажу, вы нас всех освободите и не раскаетесь в этом.

«Ну конечно!»

Он чуть не подпрыгнул от восторга и нетерпеливо спросил, чувствуя, как сладостно-тревожно замирает сердце:

– Что нужно сделать?

– Вам придется провести в одной из комнат три ночи подряд и при этом не промолвить ни единого слова, не проронить ни единой жалобы, что бы вам ни пришлось увидеть или услышать и что бы с вами ни делали.

Он оцепенел от этих слов, но решительно вдохнул побольше воздуха, расправил плечи и ответил:

– Я постараюсь.

Голос его все-таки дрогнул, и мурашки закопошились на спине под рубахой, но он рассердился на себя и с вызовом повторил:

– Я постараюсь!

Потом они опять шли темными переходами, поднимались по узким винтовым лестницам, и пламя факелов освещало им путь. Коза оставила его в какой-то комнате без окон и ушла. Он сидел на высоком деревянном табурете у стола и слушал, как медленно затихает, удаляясь, стук ее копытец.

Дверь отворилась, и в темном проеме появились над полом две руки. Одна рука держала массивный подсвечник с горящей свечой, другая замерла в воздухе и вдруг поманила. И исчезла. Он облизал пересохшие губы и слез с табурета. Ноги дрожали, но отступать он не хотел. В конце концов, пускаясь в путь к замку, он мог представить, чем все это обернется!

Он шел следом за бесшумно скользящей вдоль каменных стен рукой, настороженно вслушиваясь в тишину. Отдаленный железный звон донесся из глубины коридоров, а потом – чей-то тяжелый вздох. Испуганно дернулось пламя свечи в заколдованной руке, испуганно дрогнуло сердце. Послышался негромкий плеск – и стих.

Ему было просто страшно, у него даже ладони вспотели от страха, но он заставил себя идти за слабой свечой. Он знал, что за стенами замка нет ничего, кроме черного комка ночи, он знал, что должен, должен развеять злые чары.

Рука привела его в темную комнату, со стуком поставила на стол тяжелый подсвечник – и растаяла в воздухе. Он огляделся. По затянутым тусклыми гобеленами стенам бесшумно извивались тени – и шевелились на стенах драконы, пробирались дремучим Броселиандским лесом конные рыцари, грустили у окон замков златовласые принцессы, сидел на пороге своего старого домика на краю Рамьерского леса человек, зеленый, как трава, и с одним глазом во лбу, висел на золотых цепях между небесами и землей замок злого волшебника, и стены замка были выложены серебряными шестифранковиками, а углы отделаны чистым золотом, и томилась в замке превращенная в скорпиона принцесса Дангобер, порхала в саду чудесная птица Дредейн, точил нож мрачный человек с длинной синей бородой, и отважный Золотой Драгун летел на крылатом коне освобождать свою возлюбленную, запертую Духом Ночи в башне из железа, и стали на самом дальнем краю звезды, что посреди созвездия Трех Дев…

Только стол стоял в комнате, и четыре табурета, и кровать у затянутой гобеленами стены. Он, не раздеваясь, лег на кровать и стал рассматривать тусклые гобелены, а сердце тревожно стучало, предчувствуя страшное… Тихо, очень тихо было в заколдованном замке, погруженном в самое чрево черного комка ночи.

Шевелились, хмурились, улыбались и плакали принцессы и короли, феи и великаны, трепетало пламя свечи, и из угла под потолком печально смотрел на него бледный рыцарь с выклеванным сердцем.

Он лежал в тревожной ночной тишине и ждал. Вот сейчас… Вот-вот…

И загремели чьи-то тяжелые шаги, и опрокинулся и со стуком упал табурет, и стол заскрипел, и прогнулись его грубые доски, и раздались голоса.

– Давайте играть в шары, – громко сказал кто-то.

– Нет, лучше придумаем новую игру, – хрипло ответил другой.

Он съежился на кровати и смотрел во все глаза, хотя едва удерживался от того, чтобы с плачем забраться под одеяло, – и никого не видел в мрачной комнате с гобеленами.

– Знаете что, – со смехом сказал невидимка, – займемся сперва тем, кто лежит на кровати.

– А разве там кто-нибудь есть?

– Ну да, смотрите!

Загремели шаги, приближаясь к нему. Он не выдержал, закричал, и понеслись к нему с гобеленов ужасные драконы, изрыгая багровое пламя, – и ночь просочилась сквозь каменный потолок и навалилась на него жарким омерзительным брюхом…

* * *

– Ну сколько можно его звать? – Женщина раздраженно бросила на стол три вилки. – Поужинать не соберемся. Один газеты читает, другой в игры свои играет.

– Что за шум? – Мужчина заглянул на кухню, с шорохом складывая газету. – Я купил парню «Французские сказки». Блеск! У меня в шесть лет таких игрушек не было. Помнишь наши компьютеры? У тебя ведь в детстве был комп?

– Был. – Женщина раскладывала по тарелкам макароны. – Да, играла, но если мама звала ужинать, я не дожидалась повторного приглашения.

– Э, брось! – Мужчина положил газету на холодильник и сел к столу. – За уши не оттянешь, я знаю. А разве можно сравнить наши игры и теперешние? Ну смотришь на экран, ну нажимаешь кнопки. А сейчас? Ты что, не пробовала, что ли? Полнейший эффект присутствия и соучастия. А что, лучше, чтобы он где-нибудь по улице шлялся с мокрыми ногами?

– Ну хватит! – Женщина достала из настенного шкафа солонку и с размаху захлопнула дверцу. – Если он любит, чтобы его десять раз звали, пусть считает, что его компьютерным игрушкам конец. Я не намерена допоздна крутиться на кухне. Я тоже хочу отдохнуть. Между прочим, сегодня по стерео уже пятнадцатая серия, а я доброй половины не видела!

– Хорошо, хорошо, сейчас я его приведу.

Мужчина неторопливо поднялся, поддел на вилку кусок сыра с тарелки и, жуя на ходу, отправился в детскую.

В детской было тихо. Неярко горела настольная лампа, и в полумраке таинственно поблескивало полированными панелями компьютерное чудо. На коврике были разбросаны квадратные коробочки игровых программ. Мальчик в синем электронном шлеме сидел в глубоком кресле возле компьютера. Глаза его были закрыты. Отец пересек комнату, склонился над компьютером и прочитал надпись на торце вставленной в панель блестящей коробочки. Улыбнулся и выключил игру.

– Вставай, «принцесса Тройоль», а то получишь от матери.

– Ну сколько можно ждать? – раздалось из кухни.

Отец вгляделся в бледное лицо ребенка, потряс его за руку. Рука болталась безвольно и безжизненно.

– Врача! Скорей вызывай врача! – крикнул мужчина, срывая с ребенка синий шлем.

* * *

– Не понимаю, почему он потерял сознание? – Мужчина нервно вышагивал по спальне, женщина сидела перед зеркалом и теребила пояс халата. – Ведь обыкновенная же детская сказка! Впечатлительный слишком, что ли, черт его знает!

– С меня довольно. – Женщина резким движением стерла с губ помаду. – Нет покоя ни днем, ни ночью. Хватит, больше никаких сказок!

– Но почему? Помнишь, сколько шума было из-за наших детских компов? Сколько твердили о дефиците общения, о разобщенности! Ну и что? На работе работать надо, а не общаться. Зачем нам это общение, если мы только и делаем, что все вечера общаемся в стереокомнате с кем только захочешь? И ведь вполне нормальные люди, правда?

– Не знаю. – Женщина устало пожала плечами. – Но сказок ему больше не видать.

Он осторожно прошел мимо спальни родителей и проскользнул в детскую. Сквозь шторы пробивался свет уличных фонарей, приглушенно и тепло отражаясь в полированных боках дремлющего в углу компьютерного чуда.

Три дня он искал спрятанные отцом коробки игровых программ и наконец нашел у стены под ванной. Неужели они не понимают, что это жестоко – отнимать его сказки? На улице скучно и не с кем играть, да и разве кто-то когда-нибудь играл с кем-то? Игры – это любимый компик, а с ним можно играть только в одиночку, но зато как играть! Им, взрослым, хорошо, у них есть стереокомнаты, а что есть у него кроме компика? Да, врач запретил, но что понимают эти врачи? Просто он очень испугался невидимок в той комнате, испугался, когда они обнаружили его, но он больше не будет бояться и снимет чары с принцессы. Неужели они не понимают, что без компика ему совсем незачем жить?

Он с ногами забрался в глубокое кресло, достал из-под пижамы теплую коробочку, задвинул ее в прорезь панели и надел шлем.

– Вам предстоит провести в одной из комнат три ночи подряд, – тихо сказала белая коза, глядя на него печальными глазами. – Вам нельзя будет проронить ни единого слова, что бы с вами ни делали.

Сердце тревожно сжалось от этих слов, и ладони вспотели от предчувствия страшных испытаний, но он решительно вдохнул теплый воздух, наполненный ароматом роз дивного сада, и ответил:

– Я сделаю все, что смогу.

– Вы не раскаетесь в этом.

Они пошли по темным переходам, и где-то плескалась вода, и кто-то вздыхал, и звенело железо. Ночь окутала замок, и летучие мыши развесили звезды по небесам. Ввинчивались под прокопченные балки скрипучие шаткие лестницы, сумрак наваливался из-за поворотов и недовольно отползал перед факелами, закрепленными в каменных стенах. Он шел, озираясь по сторонам, и старался держаться поближе к печальной козе.

Отворилась дверь в темную комнату – и вспыхнул вдруг ослепительный свет. И чей-то пронзительный голос зазвенел под мрачными сводами, и растаяли, пропали мрачные своды в ярком свете, прогнавшем Всадницу Ночь.

– Как ты посмел, мерзавец? Как ты посмел?

Безжалостные материнские руки сорвали с его головы электронный шлем, безжалостные отцовские руки вырвали квадратную коробку из панели и швырнули в стену. Стукнуло, треснуло, разлетелось по комнате…

– Кто тебе разрешил, паршивец? – визжал голос.

Он сидел, забившись в угол кресла, и смотрел на их бледные лица, так не похожие на чудесный сказочный мир. Ничего, кроме злости, не было в их глазах, подобных тусклым индикаторам приборной панели.

– Как я вас ненавижу, – тихо сказал он, изо всех сил вцепившись в мягкий подлокотник. – Ненавижу!..

Кировоград, 1988 г.

Антон Тудаков

Драконы никогда не спят

(рассказ)

– Рико, а кто будет проверять гидропонику в оранжерее?!

Гневный материнский вопль настиг Рико несущимся по потолочным скобам к тамбуру. До выхода наружу оставались считаные метры, он даже успел включить воздушный пузырь на ошейнике… И такой облом!

А, была не была! Один отчаянный прыжок, и Рико выплывает из потока света, льющегося через осмотическую мембрану. Над ним раскинулась россыпь звезд Млечного пути. Рико никогда не уставал глазеть на текущую в темноте реку огней, пусть даже кое-где ее загораживали фермы транспортных лифтов и паутина струн Марчо Боба, отвечавшего в поселке за работу системной мультилинии или стармульки. Струны Марчо перевешивал каждую неделю, но качество связи от этого не улучшалось.

– Рико, негодник! А ну марш обратно!

В вакууме, конечно, звук не распространяется, а вот по локалке мамин глас мог настигнуть Рико в любом конце Сциллы. Благо серебристая кондактовая татушка ползла у него по спине от затылка.

Оставалось одно – молчание и позорное отступление под опоры стабилизатора, рядом с которым локалка глохла. Вообще-то связь отключать запрещалось, но Рико, как и большинство колонистов, нарушал это правило постоянно. Другое дело, что сделать это сейчас будет чревато дополнительной взбучкой вечером.

Стоило Рико нырнуть под массивную башню стабилизатора, как в голове поселилось противное гудение, будто кто-то разбудил рой пчел… Рико как-то на Геспере их видел – маленькие противные твари, живущие в ульевых лианах. На Сцилле такого не держали, обходились гидропонными оранжереями. Здесь все крутилось вокруг свалки.

Именно туда Рико и направлялся.

Вообще-то после войны и Исхода в поясе астероидов скопилось много всякого хлама. Где-то больше, где-то меньше. Около Сциллы и Харибды, которые когда-то были единым целым, приключилась крупная потасовка, так что уж чего, а хлама здесь хватало. Предки Рико прибыли на Сциллу вместе с первой волной Исхода, лет двести спустя после завершения боевых действий. За это время все, что вращалось вокруг астероида радиусом в пару сотен километров, осело на нем несколькими слоями железа, металлокерамики и пластика. Просеивая скопившийся мусор, поселенцы выискивали что-нибудь полезное, после чего обменивали найденное на нужные для колонии предметы. В ход шло все – трубы, платы, севшие батареи, бронеплиты, кабеля… А самое ценное находило своего покупателя потом, когда прилетали миротворцы.

Но кое-чего не знали ни поселенцы, ни миротворцы, вообще ни один человек в мире, кроме Рико. Свалка не была такой мертвой, каковой казалась на первый взгляд.

Он узнал об этом три года назад. Пробираясь через завалы расколотых и изуродованных плазменными шрамами плит обшивки древнего корабельного дока, Рико внезапно вывалился на почти свободную от мусора круглую площадку диаметром с жилой купол. При ближайшем рассмотрении она оказалась параболическим отражателем, использовавшимся для связи на первых порах колонизации, еще до ввода в эксплуатацию мультилинии. Неестественно белая поверхность слепила в свете гирлянды люмината, протянутой над полем мелких астероидов между Сциллой и Харибдой. Якорь, на котором держалась гирлянда, вбили в поверхность Сциллы неподалеку, и болтающийся над иззубренным горизонтом старый шар люмината казался изъеденным червями маленьким солнцем. Рико прикрыл глаза рукой, разглядывая дальнюю от себя сторону параболика. Там на боку лежал практически целый сегмент дока. Из трещины в брюхе вывалилась россыпь фибропластовых контейнеров, покрытых незнакомыми цветовыми маркировками. По крайней мере, татушка не распознала большинство из них.

Похоже, сканботы, сотнями бродившие по поверхности Сциллы и ведущие съемку верхних слоев залежей, досюда никогда не добирались. Иначе содержимое дока давно бы растащили.

Рико сполз на поверхность отражателя и в несколько прыжков достиг контейнеров. Некоторые из них оплавились, и упаковка потеряла герметичность. Внутри таких коробок в застывшем и помутневшем консерванте плавали жгуты оптоволокна, коннекторы, кристаллы памяти, платы, конденсаторы и даже целые логические блоки бортовых нейро-магов. Назначения некоторых штук Рико не знал, но в том, что по меркам Сциллы он нашел настоящее сокровище, сомневаться не приходилось. Даже корабли миротворцев, которых на Луне обслуживали сохранившиеся после Исхода порты, пользовались самопальными запчастями. Но поделки нанофабрик далеко не всегда могли заменить оригинальные детали и приборы, созданные до Исхода.

Рико бродил между россыпей контейнеров, записывая цветовые коды, когда услышал голос.

– Слышь, пацан, ты не был бы столь любезен подать вон ту оранжевую хреновину?

Он застыл как вкопанный.

– Ты что, глухой? Или вас, маленьких долбо…бов, уже не учат вежливости?

Рико огляделся, но ослепительно белая чаша отражателя была пуста. Впрочем, он и так в этом не сомневался. Красная точка, мерцавшая перед глазами, говорила о том, что локалка колонии отключена.

Неужели глюки?!

– Твою мать, ну на УКВ-то посмотри!

УКВ на астероидах не пользовались почти никогда – из-за огромного количества помех. Однако сейчас в узеньком окошке диапазона билась едва заметная тонкая зеленая ниточка.

Сердце заколотилось в сумасшедшем ритме. На Сцилле проживало человек пятьдесят, и всех их Рико знал по голосам.

– Кто здесь? – выдавил из себя Рико.

– А ты возьми пластификатор и иди вправо, к пилону, – незнакомец смягчил тон. – И узнаешь.

На краю отражателя, покрытый вспученными волдырями полимерного слоя, действительно торчал покосившийся причальный пилон. От пустых гнезд датчиков, печально свесивших языки оборванных проводов, и многочисленных зияющих дыр несло тоской и безысходностью.

Рико подобрал валявшийся под ногами оранжевый контейнер с ручками и мелкими шажками двинул в сторону пилона.

– Да что ты ссышь, я ж тя не сожру! – тут же раздался не довольный рык. – От низкой гравитации у вас, обезьян, совсем мозги размягчились! Если я б двигаться мог, на хрен бы мне сдался тормоз вроде тебя?

Рико тихонько прыснул. Ругаться в колонии запрещали, детей за это лупили по губам и наказывали. Но Рико не раз слышал, как взрослые срывались на сходках у председателя Тито.

– Чего ты ржешь, обезьяна?! – особым терпением собеседник Рико не отличался. – Шевели жопой давай, баб драть ты небось быстрей бегаешь!

Прибавив ходу, Рико оказался перед пилоном. Падавшая от него тень выглядела черным провалом в пространстве – казалось, сунь в нее руку и та исчезнет, как обрезанная.

Поверхность под ногами дрогнула. Крышка люка выскочила из тени так внезапно, что мальчишка отшатнулся, выронив контейнер.

В темноте тусклым оранжевым пятном светился проход.

– Заваливайся. И пластификатор не забудь.

Рико застыл в нерешительности.

– А вы кто? Корабельный искин?

– Конь в кожаном пальто! – огрызнулся голос. – Ты с пеленок такой догадливый или тебя просто по башке часто бьют?

Немного поколебавшись, Рико шагнул вперед. В спину его подталкивало любопытство – еще никому не удавалось найти функционирующий корабль времен Исхода. Правда, насчет функционирующего он, возможно, погорячился. Внутренности посудины выглядели ужасно, сплошной хаос разорванных кабелей, скрученных под немыслимыми углами труб, деформировавшихся панелей и ни одного целого экрана. В переходах горели лишь гибкие шланги аварийной подсветки. Похоже, корабль стоял на ремонте во время боя и чудом остался цел.

Следуя указаниям голоса, Рико добрался до кабины пилота. В отличие от болтавшихся по поясу астероидов кораблей колонистов, здесь почти не было датчиков и приборов навигации. Лишь в центре овального помещения стояло противоперегрузочное кресло с прижатым страховочными рамами скелетом в жестком скафандре. Но стоило мальчишке приблизиться, как скелет вдруг вскинулся и протянул к нему скрюченные пальцы.

Завопив, Рико швырнул в мертвеца контейнер. На мгновение ему показалось, что все это время он разговаривал с покойником, который заманил его сюда, чтобы сожрать…

– Ну вообще! Ты бы видел свою рожу, пацан! Нет, слушай, это точно надо видеть!

На стене зажегся экран, и Рико увидел себя с выпученными глазами, отскакивающего от внезапно ожившего мертвеца.

– Ой, ну я не могу! – заливался искин. – Ты что, и правда на все это купился? Не ссы, этот мудила мертвей, чем Кеннеди в Далласе. Отлетался.

Скелет в кресле дернулся еще раз.

– Это ж просто пневматический компенсатор!

Рико судорожно сглотнул, но покойник больше не шевелился.

– Шутки у вас… – пробормотал он.

– Да уж какие есть. – Неожиданно смех оборвался. – Пролежи тут двести лет, слушая ваш гон по локалке, тоже не сахар станешь.

В свете экрана, где он продолжал таращиться на мертвого пилота, Рико принялся рассматривать рубку. Сомневаться в том, что он на военном корабле, не приходилось. Минимальный набор вспомогательных систем, отсутствие пассажирских мест, тянущиеся к пилотскому шлему кабеля, тесные коридоры, уцелевший искин… Миротворцы шерстили пояс астероидов в поисках сохранившегося оружия регулярно. Колонии предупреждались, что даже самый задрипанный бластер должен быть сдан немедленно, при попытках скрыть находки миротворцы стреляли не задумываясь. Их не любили, иногда боялись, но никогда не сопротивлялись. Для защиты от метеоритов вполне хватало щитов Гигера, а причина Исхода, гравитационный коллапс, сплющивший Землю, как резиновый мяч, служил лучшим подтверждением того, что оружие колонистам ни к чему. Если бы к этому выводу пришли на пару сотен лет раньше, вполне возможно, что тот псих, что отправил в сторону Земли гравитационный рипплингер, так и остался бы рудокопом где-нибудь на марсианской Сайдонии.

По уму надо было брать руки в ноги и мчаться к Марчо Бобу, чтобы тот названивал миротворцам.

И все-таки Рико колебался. Не похоже было, чтобы корабль представлял собой какую-нибудь угрозу, слишком сильны были его повреждения. Да и беспрестанно матерящийся искин ему казался не таким уж страшным. Двести лет в полном одиночестве, в обществе скелета пилота…

– Ну и чего ты стоишь? – Размышления Рико прервал недовольный голос корабля. – Может, ты не заметил, но мои мудаки конструкторы забыли приделать мне пару рук, чтобы я сам мог привести все тут в порядок.

– А что нужно делать?

– Вот, совсем другой разговор! Тебя как звать, пацан?

– Рико.

– А меня Рюдзин. Системный номер ПР-768-ГАШ. Ты, надо сказать, очень удачно сюда заглянул. Я так думаю, еще сотня-другая лет, и я совсем бы свихнулся.

Ну, подумал Рико, и это время тоже не прошло для тебя даром. Но вслух ничего не сказал.

– Так вот, я был бы тебе весьма благодарен, если б ты помог мне привести тут кое-что в порядок. Насколько мне известно, там, где валялся пластификатор, достаточно барахла, чтобы залатать мне нутро.

Рико огляделся. Внутренняя обшивка зияла многочисленными дырами.

– Но я ничего не знаю о военной технике, у нас ее просто нет, – вздохнул он. – Чем же я могу помочь?

– Да я и не сомневался, что миротворцы вас до усеру запугали. На мое счастье, когда меня создавали, предусмотрели и возможность того, что в моем брюхе будет ковыряться такая безмозглая обезьяна, как ты. Я сам буду говорить, что делать. Твоему крошечному умишку это тоже пойдет на пользу, не всю же жизнь ты собираешься копаться в хлорелле и собирать сгоревшие конденсаторы.

Рико кивнул.

– Только одна просьба – ни слова твоим предкам или, упаси боже, этим мудакам миротворцам. Догадываешься, что будет?

Рико еще раз кивнул.

– Тогда бери пластификатор и начинай кабеля клеить. Да будет свет! Что, ты и этого не умеешь? Пипец, вот я попал! А хули делать? Слушай сюда, обезьяна, и учись…

Неоновое кольцо вокруг крепления засветилось ровным зеленым светом. Значит, давление достаточное. Рико поднял шуруповерт, позаимствованный у Марчо Боба, и принялся всаживать винты в отверстия.

– Так, кабель ЛР-12 заводишь в коннектор, там еще надо заменить пару резисторов, – бубнил Рюдзин в голове Рико. – У меня их взять неоткуда, так что пороешься на борту «Кринкаппа». Редкостный говнюк был при жизни. Его собственный пилот боялся до усрачки. В результате словили инерционную торпеду. Не знаю, как их вообще к полетам допускали, – у них синхронизация на тридцать процентов ниже нормы была…

Рико вкрутил последний винт в крепление кабеля и сел, прислонившись спиной к стене.

За прошедшие три года он почти наизусть выучил большую часть схем Рюдзина, оказавшегося штурмовым истребителем. Корабль хвастался, что при полной заправке мог пересечь всю Солнечную систему из конца в конец и еще осталось бы, чтобы полетать в атмосфере. Вряд ли такое ему по силам теперь: несмотря на то что Рико тратил на возню с Рюдзином по два-три дня в неделю, все, чего ему удалось добиться, – это заменить неисправные блоки нейро-маги, привести в порядок коридоры, где больше не надо было пробираться через джунгли пластиковых трубок, и восстановить работу законсервированного реактора. Благодаря последнему на Рюдзине появился свет и заработала система управления. Толку от этого было немного, но Рюдзин сразу заявил, что торопиться им некуда. По его словам, на Сцилле покоились остатки еще доброго десятка кораблей бывшего Десятого Флота, которые пока никто не отрыл, и он, Рюдзин, вполне доволен тем фактом, что чувствует себя гораздо лучше их. Ведь все они давно мертвы.

– Поэтому, – пояснил корабль. – Смело дери из них кишки, вряд ли они пожалуются на тебя маме с папой.

Рико отложил шуруповерт и продавил через поле воздушного пузыря трубку с водой.

– Вчера миротворцы прилетали, – сообщил он, напившись. – Любят они Сциллу. Напоминали, что любое найденное здесь оружие подлежит немедленной сдаче.

– А то я не знаю. Вместо того чтобы пи…деть попусту, лучше работу заканчивай. А то я себя чувствую как на вскрытии под местным наркозом. Ни х… не больно, но смотреть на развешанные перед глазами кишки противно.

Рюдзин прослушивал локалку Сциллы постоянно, одновременно наводя информационные мосты к обслуживающим компьютерам колонистов. Здесь он обжился вполне неплохо и теперь протягивал щупальца к сетям других колоний, используя свободные каналы стармульки.

А недавно он заставил Рико поймать пару сканботов, разобрать их и подключить к своим логическим блокам.

– Слушай, может, мне все-таки сдать тебя? – Рико вздохнул. – Вывезут тебя на Луну, выпотрошат твои нейро-маги, и будешь ты безмозглым, как все остальные корабли миротворцев… Представляешь, какой жалкий конец для последнего искина в Солнечной системе?

– Тебе от этого легче станет?

– Ясное дело. Трачу на тебя свое личное время, мотаюсь по всей Сцилле, чтобы только у тебя трубы в системе охлаждения не горели… А где благодарность?

– Я тебе в зад расцеловать должен? – ехидно поинтересовался Рюдзин. – Если не нравится – иди копайся в оранжерейном говне. Или сортируй мусор. Не хочешь?

Чтобы скрыть свои походы к штурмовику, Рико обычно притаскивал мелкие контейнеры из дока или не имеющие военного назначения детали мертвых собратьев Рюдзина, к которым изредка совершал вылазки. Корабль отлично знал, где что на Сцилле лежит. И от своего логова сканботов отгонял тоже он: бедные тупые железки благодаря наведенной Рюдзином электронной слепоте просто не видели его обиталище.

Обычно обмен колкостями между Рико и Рюдзином проходил относительно мирно, но сегодня Рико заело. Ему не хотелось себе в этом признаваться, но дело было в четырнадцатилетней Китсе, обладательнице сотни огненно-рыжих афрокосичек, между которыми вилась изящная паутина кондакт-тату. К девчонке он подбивал подходы уже давно и, как ему казалось, делал это вполне успешно. Но сегодня утром Председатель Тито объявил, что Китса с целью обновления генофонда выходит замуж за какого-то хлыща с Харибды. И в ее глазах Рико не заметил ни капли сожаления.

– Знаешь, если бы не такие, как ты, – в сердцах бросил он Рюдзину, – мы бы не ошивались сейчас на вшивых астероидах.

Рюдзин промолчал, но Рико вдруг показалось, что корабль внимательно изучает его.

Спустя некоторое время Рюдзин заговорил:

– Что ж, пацан, пора поговорить серьезно. Я смотрю, эта блевотина, которой миротворцы капают вам на мозги, и в твоей башке дырку проела. Лучше было бы, если б ты сам начинал понемногу шевелить извилинами, но, видимо, я слишком многого хочу от людей.

В голове Рико раздался звук, похожий на вздох.

– Понимаешь, Рико, сам по себе тот же бластер не опасен. Это просто палка, которая мечет молнии, и то только если нажать на курок. Я же не одержим идеей перемочить всю вашу б…скую Сциллу. Так что все зависит от того, в руках какого придурка эта палка находится.

– Но ты же воевал и убивал…

– Ох…енная наблюдательность. Я такая же палка, только очень п…вая. Ты думаешь, пилота ко мне сажали, чтобы я ему похабные анекдоты травил? Или я, по-твоему, был создан таким, какой я есть сейчас? Двести лет на помойке хорошо прочищают даже нейро-маги. Что касается тех мудаков, что когда-то посылали меня и весь Десятый Флот в бой, то они оказались слишком тупы и направили ту самую палку себе в рыло. А она возьми да е…ни по ним. Ты видел, что стало с Землей?

– Да.

– А знаешь, какая она была?

Рико покачал головой.

– Тогда иди, вышвырни Мистера Гребаные Кости с его трона, и я тебе ее покажу.

Рико протиснулся в кабину. Скелет в скафандре так и сидел на своем месте, но на этот раз страховочные рамы оказались подняты.

Рико обхватил его под мышки и, стараясь не смотреть на скалящийся из-за поляризатора череп, вытащил из кресла. По гладкой белой поверхности шлема бежала надпись «Беспечный стрелок».

– И куда его? – завертел он головой.

– Да хоть за борт, – буркнул Рюдзин.

– Ты так его не любил?

– Любил, не любил… Что за чушь? Я уважал Айка, а не мешок с костями, который теперь здесь валяется.

Рико пристроил пилота вдоль стены и опустился в кресло. Полужидкий полимер обхватил его, подстраиваясь под изгибы тела.

– Кабель прямо разъемами к голове приложи, – посоветовал дракон. – У вас частоты с военными кондактами не совпадают, так что шикарного кина не обещаю.

Сперва Рико не видел ничего, кроме бегущих перед глазами полос, сопровождаемых шумом и треском. Затем между полосами брызнул свет, и мальчишка растворился в нем.

Под ним проносились лопнувшие пузыри пыльных кратеров Луны. Рико видел мир глазами Рюдзина, а мир Рюдзина лежал во всех диапазонах световых и радиоволн. Несколько раз картинка перед глазами менялась, окуная Рико в мешанину цветов и форм, пока наконец не вернулась к привычному для человек виду.

Повернув голову, Рико обнаружил справа и слева от себя укрытые полимерными камуфляжами тени. Эскадрилья Рюдзина неслась навстречу встающему из-за горизонта голубому диску. Вот штурмовики пересекли световой терминатор, и он смог разглядеть, как выглядит на самом деле укрытый в толще металлолома корабль. В обводах штурмовиков ощущалось что-то опасное, хищное, как в акулах, когда-то обитавших в морях Земли. Под вытянутыми носами кораблей торчали стволы скорострельных пушек Гаусса, разбегающиеся подобно крыльям пилоны несли на себе кассеты ракет с ядерными микрозарядами и инерционные торпеды, а из кормовых сопел била голубая плазма. Перехватчики вели непрерывный обмен данными, и хотя в этой какофонии машинных кодов Рико не мог уловить ни малейшего смысла, под голоса записи у него закипала кровь. Он неосознанно вцепился в подлокотники кресла, нащупывая рукояти управления.

Луна промелькнула под брюхом Рюдзина и исчезла в мгновение ока. Рико даже не сразу сообразил, что стремительно растущий голубой диск и есть Земля. Он привык видеть ее в виде багрового сплющенного шара, окруженного кольцом осколков. При ближайшем рассмотрении старая Земля тоже оказалась окруженной кольцом, но кольцо это было рукотворным. Сотни боевых станций пришли в движение по мере приближения эскадрильи Рюдзина, вплетая в хор штурмовиков свои голоса.

Но все они были слишком медлительными для яростно рвущих пространство кораблей. Оборонная сеть Земли оказалась не рассчитана на скоростную атаку относительно мелких штурмовиков. Атмосфера ударила в лицо Рико плотной подушкой облаков, разорвав которые он увидел раскинувшееся под ним бесконечное голубое полотно. И лишь когда Рюдзин снизился настолько, что начал резать его стабилизаторами, Рико понял, что летит над водой. Это было немыслимое, не укладывающееся в голове зрелище – океан незамерзшей воды.

Оставляя за собой пенистый след, срывая листву с облепивших несколько мелькнувших внизу островов деревьев, штурмовики неслись навстречу поднимающемуся из воды городу, скоплению уходящих в стратосферу башен и запутанной системы транспортных артерий. Поднимающееся солнце, бьющее прямо в глаза, превращало его в черную горную гряду, состоящую из одних прямых углов.

Навстречу им поднимались охваченные боевым азартом перехватчики, ярко-красные насекомые, из-под крыльев которых вылетали дымные следы ракет. Горизонт встал дыбом, Рюдзин упал на крыло, уклоняясь от атаки, и в беспокойном зеркале океана отразились десятки вспышек ответных залпов.

Город расцвел вишневыми цветками, а на Рюдзине заработали пушки Гаусса.

Рико ощущал разрываемый обтекаемым носом штурмовика плотный соленый воздух. Он вместе с Беспечным Стрелком палил из пушек и наводил ракеты на цели согласно записанному в память Рюдзина полетному заданию. И когда океан вздыбился фонтаном, он вместе с ними обоими испытал отчаяние от потери, их охватила животная ярость при виде гибели товарища. Руки Рико/Айка наконец нащупали джойстики управления и жали на гашетку пушки, разрывая ферромагнетиковыми болванками бестолково мечущиеся вражеские перехватчики…

Отключение от виртуального пространства Рюдзина оказалось настолько резким, что Рико буквально выпал из кресла. С минуту он просидел, опустив голову и уперев ладони в пол, борясь с тошнотой и опасаясь, что чувство, которое охватило его в бою с Рюдзином, покинет его навсегда.

Теперь и Рико понимал, чего стоили годы в забытьи для Рюдзина.

– Прочухался?

Конечно, Рико могло это показаться, но в голосе корабля промелькнули заботливые нотки.

– Включи локалку, тебя полколонии уже обыскалось.

Рико вяло хлопнул по кольцу воздушного пузыря, и голова наполнилась многоголосицей Сциллы. Кто-то на другом конце астероида выяснял отношения, кого-то отчитывали за увядшие растения в оранжерее, кто-то монотонно зачитывал список отгрузки на Геминир. Среди доброго десятка голосов Рико расслышал гневные вопли матери, обещавшей спустить с него шкуру, если он тотчас же не откликнется и не явится домой. Неожиданно все эти проблемы показались Рико чрезвычайно скучными и убогими.

Как же мало все это походило на ту силу и скорость, что он почувствовал в полете Рюдзина!

– Чего ты хочешь? – спросил он, понимая, что корабль не ответит ему при включенной локалке.

«Свободы», – всплыли перед глазами у Рико красные буквы.

– Все-таки как ты был глупой обезьяной, так и остался, – распалялся Рюдзин. – Твои тупые мозги покрылись плесенью настолько, что ты не способен отличить х… от ствола пушки!

Рико осторожно продавил пузырь и коснулся наливающегося синевой фингала под глазом. Не далее как пару часов назад у него состоялся увлекательный разговор с тем самым хлыщом с Харибды, за которого отдавали Китсу. Конструктивного диалога не получилось – сукин сын сделал вид, что вообще не замечает присутствия Рико. Тогда Рико – первый раз в жизни! – набросился на человека с кулаками. Он готов был поклясться, что три года назад, до встречи с Рюдзином, подобная мысль ему и в голову бы не пришла.

И на свою беду мыслями по этому поводу он поделился с Рюдзином, который посоветовал ему в следующий раз «переломать ублюдку руки и ноги и засунуть его башку туда, где ей положено быть». Зная характер корабля, Рико легко вычислил это место.

Сейчас он сидел в тени пилона, скрывавшего люк Рюдзина, и выслушивал мнение всегда готового почесать виртуальным языком собеседника.

– Я в конкретном ах…е! Неужели ты не видишь очевидного? – Рюдзина несло по полной. – Вы живете как стадо овец, впадающих в истерику при одном упоминании о войне!

– Да просто никто не хочет повторения Исхода, – попытался было возразить Рико.

– И поэтому вы позволяете миротворцам дрючить вас? Вот уж кто совсем больные психи – так это они. Ты не обратил внимания, как они ловко сели вам на шею?

– Что?

– Ну что они делают для вас? Отбирают те жалкие пукалки, что вы отрываете из руин боевых станций? Скупают у вас за бесценок запчасти к своим колымагам? Я пару раз видел, на каких развалинах летаете вы. Этак вы скоро на телеги с солнечными парусами перейдете. Но главное – ты мне скажи, на кой х… им все то оружие, которым они обвешались? С кем они собрались здесь воевать, если в вашей башке никаких мыслей, кроме повышения урожайности хлореллы, нет?

Рико убрал руку от саднившего синяка.

– Миротворцы вам вообще не нужны! – завершил тираду Рюдзин. – Поверь мне, рано или поздно до кого-то это дойдет, и он попытается послать их. Вот тогда вы и узнаете, на х… им столько оружия и почему они боятся, что в колониях заведется кто-то вроде меня!

Общение с кораблем привело к появлению множества вопросов, которые никогда раньше не приходили Рико в голову. Он вообще редко задумывался над тем, что происходило в Солнечной системе после Исхода, ограничив свой мир мусорными лабиринтами Сциллы. Парень собрался было что-то возразить Рюдзину, но тут над краем отражателя возникла гибкая фигурка в облегающем костюме.

Он вскочил, включая локалку.

– Рико, вот ты где!

При первых звуках этого голоса синяк заныл с новой силой.

К нему приближалась Китса.

За спиной Рико неслышно захлопнулся люк.

– Господи, я так переживала, Хвон же мог размазать тебя в лепешку! – В три прыжка девушка достигла застывшего Рико. – Никогда бы не подумала, что ты на такое способен!

Она приблизилась настолько, что поля воздушных пузырей соприкоснулись и с легким шипением соединились.

«Не успела ли она чего-нибудь заметить?» – промелькнула в голове Рико тревожная мысль.

– Никогда бы не подумала… – повторила Китса, почти касаясь губами уха Рико. – И ради меня…

Рико показалось, что он лишь немного повернулся, но их губы вдруг сомкнулись друг с другом, и он забыл обо всем.

И лишь поняв, что оторваться придется, потому что иначе он задохнется, заметил перед глазами послание от Рюдзина: «Вдуй ей как следует!»

Рико вздохнул – ничего другого он не ожидал.

Огромные, заслоняющие звезды туши кораблей миротворцев окружили Сциллу, как загнанную в угол крысу. По всем каналам транслировался гремящий голос командира соединения, полностью забивавший локалку, а колонию наводнили фигуры в отблескивающих сталью доспехах. Опущенные на лица забрала, болтающиеся на руках портативные щиты Гигера и энергокопья размером в полтора человеческих роста наводили ужас на колонистов, бо́льшую часть которых согнали в центральный купол.

– Внимание, жители колонии Сцилла! К вам обращается командующий эскадрой Тета миротворческих сил адмирал Церес! На астероиде обнаружен действующий образец боевого корабля сил самообороны времен Исхода! Мы призываем вас к сотрудничеству на период проведения операции – не покидайте своих куполов и не оказывайте сопротивления нашим офицерам! Корабль может быть чрезвычайно опасен! До момента его уничтожения ваши жизни находятся под угрозой…

Рико среди сгрудившихся в куполах колонистов не было. Он в исступлении лупил кулаками по безразличным к окружающему миру металлокерамическим плитам. С того места, где он находился, ему было отлично видно, как миротворцы со сканерами обшаривали область вокруг отражателя.

Как, как они узнали про Рюдзина?

Внезапно по астероиду прокатилась серия толчков. Локалку огласил неистовый рев, и в зенит ударил столб пламени. От его основания во все стороны брызнули фонтаны обломков. В ослепительно-белом потоке, раскрыв пилоны, над залитой слепящим светом Сциллой восходил раскинувший крылья дракон – штурмовик десятого флота ПР-768-ГАШ, известный Рико как Рюдзин.

Отражатель и миротворцы под ударами плазмы испарились, оставив после себя мерцающую воронку.

От Рюдзина к озарившимся вспышками кораблям миротворцев протянулись тонкие нити реактивных следов. В ответ к штурмовику рванулись сотни пульсирующих рек плазмы. Защитные поля заиграли всеми цветами радуги, и на месте корабля вспух слепящий цветок, мгновенно изрыгнувший из себя мириады раскаленных обломков…

Рико оставался на краю воронки, пока миротворцы не погрузились в катера и не покинули окрестности Сциллы. Силы оставили его, он скорчился на плитах не в силах встать. Воздушное пространство внутри пузыря отсырело – из глаз покатились шарики слез.

– Слышь, обезьяна, сдается мне, ты раньше таким размазней не был, – раздался в голове Рико знакомый голос.

– Рюдзин? – Он вскочил, но рядом находился лишь обшарпанный сканбот, тупо поблескивающий объективом.

– Что, паршиво я теперь выгляжу, да? – Бот с разгона треснул Рико в грудь, отчего тот мешком шлепнулся на собственный зад.

– Ты… Ты… А как же это… Миротворцы… Взрыв?!

– Ништяк долбануло, да? Меня твоя краля сдала. Огонь-баба. Только, как и все вы, обезьяны, ума недалекого – пока ее папаша названивал миротворцам, я успел свалить. Ты очень вовремя закончил для меня переделку сканботов. Хреново, что память пришлось распихивать как попало, по всем вашим гребаным колониям, так что если в один прекрасный день я забуду твое дурацкое имя – не удивляйся.

Рико почувствовал, как его уши наливаются краской. А он-то повелся на сказки Китсы!

Заметив реакцию Рико, сканбот боднул его в плечо.

– Бабы – они такие, либо ты их нагнешь раком, либо они тебя. Привыкай к этому. Но про тебя она промолчала. Так что не все так х…, как кажется.

Рюдзин на мгновение смолк.

– Извини, что пришлось тебя расстроить, – если бы я не устроил этот фейерверк, миротворцы бы перелопатили тут все. А мне это на фиг не надо.

– Ну и что теперь делать? – Рико обхватил руками колени. – Все, что я сделал за это время, пропало!

Сканбот принялся нарезать вокруг него круги.

– Ну, во-первых, ты закончишь размазывать сопли. Во-вторых, работы у тебя прибавилось теперь в разы. Не знаю, сколько бы нам пришлось доводить до ума мой старый корпус, но я тут себе присмотрел вполне приличный гроб… Так что лет через десять миротворцы сильно пожалеют, что поленились всадить сюда ядерный заряд.

Рико поднял голову и посмотрел на болтающийся рядом бот.

– И, в-третьих, какого х… ты расселся? – Рюдзин моргнул объективом. – Начинай работать. Или думаешь, что я буду делать все за тебя?

Радий Радутный

Я куплю тебе новую жизнь

(рассказ)

Новички, читая е-mail, первым делом смотрят на подпись; люди поопытнее обычно ищут имя адресата в поле From; ветеранам же вроде меня это не нужно – адрес запоминается гораздо легче, чем реальные имена. Говорят, что фанатики ICQ, когда знакомятся, просто обмениваются номерами, но по-моему, ICQ – дырка в секьюрити…

Письмо было с какого-то hotbox’a, да еще и. ru, не содержало никаких знакомых сигнатур типа valerka или pka, и я чуть было не отправил его spamguard’у на корм – у ветеранов это тоже вроде рефлекса. Но не отправил.

«Привет, Зверь! – всего-то и говорилось в нем. – Сколько лет, сколько зим. Пиши».

Ну и подпись, конечно.

В которой, в общем-то, никакой необходимости и не было.

Прозвище Зверь я получил при весьма пикантных обстоятельствах, когда слегка потерял голову во время акта любви и опомнился только от того, что девушка с глазами, расширенными одновременно от страха и возбуждения, повторяла мне: «Осторожно, любимый, не зверей, не зверей!»; и я испугался, но оказалось, что ничего плохого сделано не было, наоборот, все было прекрасно, но… очень уж страшно, когда у человека загораются красным светом глаза и горло само издает победный рык.

Но это было давно.

Следовательно, назвать меня так могли только два человека, одному из которых – то есть мне самому – делать это было абсолютно незачем.

Оставался второй.

Наши пути разошлись; прошло много лет, хороших и плохих, насыщенных и скучных, успехов и неудач; все забылось… – то есть это я так думал.

Оказывается, не все.

Я ответил в нейтральном тоне: «Рад тебя слышать, слегка неожиданно, как у тебя дела?» В общем-то реагировал я не всегда правильно, зато всегда быстро, а когда не знал, что сделать или сказать, – маскировался вежливостью или показывал клыки.

Почти всегда помогало.

День выдался насыщенным, навалилось много работы, но уже через пару часов я поймал себя на том, что изобретаю повод лишний раз заглянуть в mailbox.

Ну и заглядывал, конечно.

Писем не было; я проверил spamguard – тварь была довольно разумной, но один раз, собака, съела нужное письмо от заказчика, имевшего неосторожность воспользоваться популярным сервером, который чего-то там с Yahoo! не поделил.

Spamguard чуть ли не хвостом вилял, показывал все, что за день сожрал, и клялся, что hotbox никогда в списке врагов не был.

Я проторчал в конторе до десяти, зачем-то наорал на оператора, вякнувшего под руку, нахамил шефу, по дороге домой выпил бутылку джин-тоника, и одно милое создание обозначило это действие термином «напился».

Читать такие письма с домашнего ящика – дырка в секьюрити.

Утром оказалось, что письмо пришло ровно в 22.15.

Новости меня не удивили; слава богу, в наши времена хорошему специалисту для работы достаточно начальной зацепки в пару байт, а я имел пару килобайт – имя, фамилия старая, фамилия новая, год рождения, город и адрес. Это слегка противоречит сказанному чуть выше «все забылось», правда?

Ну и плевать.

Мой ящик: что хочу, то и узнаю.

Новости, однако, были.

«Я снова свободна», – деликатно сообщалось о том, что наш с ней общий знакомый не выдержал постоянного перетягивания каната из одного города в другой, а то, что с некоторых пор города располагались по разные стороны границы, улучшению отношений никак не способствовало. Наверняка были и другие причины. Последний раз, когда я этого господина видел, выражение на его лице было… ну, скажем, немного своеобразным.

«А как у тебя дела?» – разумеется, было в самом конце письма.

Разумеется, я знал, что именно скрыто в этом вопросе; разумеется, и она знала, что с первого раза я вот так вот все сразу не выложу – иначе моя паранойя не просто будет ворчать, а начнет давать указания; разумеется, я прикинулся непонятливым чайником и вывалил довольно подробно о недавних испытаниях одной моей железяки. Термин «частично удачно» означал именно то, что означал, – то есть полный крах.

Бывает, а как же.

Нормальная статистика для меня – три к одному.

А еще я поставил на ящик «Противостояние» и торчать в конторе до 22.15 стало значительно веселее.

Разумеется, письмо пришло в 22.20 и начиналось с «Ты совершенно не изменился».

Ну что ж – на конкретные вопросы даю конкретные ответы.

Да. Нет. Частично нашел. Наверное – да.

Последнее – это о счастье, само собой.

Ну и в конце неожиданно для себя самого:

«Только постоянно вспоминаю о том, что потерял».

Не уверен, что это было просто комплиментом.

В 22.25 следующего дня…

– …что-то серьезное задумал, да? Эй! Эй, оторвись от монитора хоть на минуту!.. Ну ладно, не буду мешать.

…так вот, в 22.25 следующего дня донеслось невероятно далекое:

«Я очень рада, что тебе удалось это хоть частично. А жалеть о прошлом – не стоит. Надо просто жить.

Gieb dem Himmel alle Schuld.

Помни». Ну и подпись, конечно. Как же без подписи?! Я подозреваю, в мои письма тоже вставляется какая-то сигнатура, кажется, настраивал когда-то, вот только проверять лень.

Gieb dem Himmel alle Schuld – это, конечно, круто. В буквальном переводе – «Отдай небу все долги», но дело не в этом. Я быстренько промотал все прошлое: нет, когда мы расстались, я и понятия не имел, что был такой поэт Ahim fon Arnim. Теперь, конечно, знаю. Но откуда она знает, что я знаю? Что, современные информационные системы могут даже больше, чем я думаю? Возможно, и могут. Но простите, а кем должен быть человек, способный вытрясти из них больше, чем я?

Все это наводило на некоторые мысли. «Противостояние» я снес и за несколько дней наметил некоторые пути усовершенствования… но, конечно, даже после полного внедрения оно не сказало бы мне, что такой-то гражданин тогда-то и тогда-то такую-то страницу такой-то книги, причем в бумажном виде, в бумажном, не в электронном…

Черт побери, да хоть и в электронном! Как можно заставить текстовый файл стучать хозяину о том, что его открыли, читают, читают, читают… Ага. А ведь действительно возможно!

Интересно, интересно…

– Эй, привет! – Это прямо на улице. Вообще-то у меня много знакомых, но обычно я их вижу первым, а не они меня. – Говорят, ты что-то большое строишь?

– Да не такое уж и большое. – Скорее всего, вопрос касался предыдущего проекта (ау, паранойя! так ли это?).

– А для меня там работы никакой нет?

– Увы, – это вслух, а про себя: «самому мало».

Тяжелые времена настали.

Впрочем, о работе надо бы вспомнить.

– Привет! – На это раз все нормально, я поздоровался первым. – Я слышал, ты VoiceOverIP интересуешься? И как?

– Да нормально. – Конкурент пожимает плечами. – Вот только стоят эти циски…

– Ага, – киваю, – это точно. Меньше пяти штук не видел. Правда, слышал о каком-то «Орехе» баксов так за двести. Конкурент знает меня не первый день и моментально делает стойку.

– А что оно умеет?

– Да, в общем-то, почти ничего, только вокодер…

Про себя: «а остальное элементарно делается программно, то есть в наших условиях – бесплатно…»

– И работает?

– Не знаю, – равнодушно пожимаю плечами. – Вообще-то я отечественной технике не очень доверяю. Вот если бы кто купил да попробовал…

– Так давай я…

«Ну вот, даже проще, чем я думал…»

– Ну давай…

Давай-давай, испытывай. Фиг ты их купишь где-нибудь кроме того места, которое я укажу.

А если пойдет голос, то чуть позже пойдет и видео; а если пойдет видео, то любой человек, попавший в поле зрения камеры на улице, в метро, в магазине, на площади, дома… Впрочем, нет, насчет дома – это я увлекся. Пока.

Время написания писем постепенно смещалось, и оказалось, что поздно ложиться не обязательно, – можно попросту встать пораньше.

И вдруг все закончилось.

Я внимательно пересмотрел все, что написал в прошлом письме… в позапрошлом… в поза-позапрошлом… короче, перечитал все и, разумеется, ничего обидного не нашел, потому что никогда бы ничего обидного не написал.

Женщины, однако, народ непредсказуемый… поэтому на всякий случай я перечитал все еще раз, снова ничего не нашел и, опять же на всякий случай, написал, что и в мыслях не было обидеть.

На четвертый день, несмотря на яростные протесты паранойи, я позволил себе слегка нарушить некоторые правила и через пару минут знал номер (черт побери, и здесь номера, куда мы катимся?!) телефона.

Который дырка в секьюрити.

Сто лет не звонил по обычному, войсовому телефону!

Трубка издала длинный гудок… еще один… еще… затем щелкнула, и я замер…

– Алло?

Голос, однако, принадлежал женщине явно старше.

– Здравствуйте, – пришлось произнести абсолютно нейтральным тоном. Черт возьми, кто как, но я через столько лет никогда бы не узнал… или узнал?

Меня, однако, узнали.

– А…

Удивительно, но, оказывается, в одном «А…» можно выразить и разочарование, и угасшую боль, и слабый интерес, и еще много-много-много чего… Я бы так не смог.

– Это ты. Ты, наверное, ничего не знаешь…

Кажется, уже знаю. Пол шевельнулся под ногами, экран и все окружающее подернулось дымкой… Ну!

– Она умерла…

Вот так. Значит, ко всем моим комплексам добавится еще и чувство вины. Права была паранойя, не стоило отвечать даже на самое первое письмо.

– … почти полтора года назад…

Только минут через десять я понял, что все еще сжимаю трубку в руке, что пальцы гудят, а в ухе до сих пор звучит «пиии… пиии… пиии…».

То есть не полтора года, конечно, но десять минут – тоже немало.

Вот как?

Ну что ж, теперь все понятно. Вот что бывает, когда недооцениваешь конкурентов. Тем не менее идея была хорошей, и когда я вычислю, кто это развлекся таким образом…

«Привет, – в этот раз письмо пришло утром. – Никаких обид, ну что ты. Просто я была слегка занята. Кстати, ты не подскажешь, как можно решить такую маленькую проблемку…»

Ага. Вот и qui prodest. Кто сейчас работает над этой «маленькой проблемкой», я примерно знаю, следовательно, могу устроить маленький сюрприз. Вирусы я, конечно, писал – по молодости, плохонькие – если честно. Всего и ценности в них было, что один – целиком на паскале, даже без ассемблерных вставок, а другой – на бат-командах, тоже без вставок, хоть говорили, что это невозможно… ха-ха.

К счастью, в данном случае задача облегчалась. Если противник сам просит прислать мину, то ее даже и маскировать не надо.

Поехали!

Письмо честно приползло на hotbox, полежало там, стукнуло мне о том, что поползло на один редиректор… хорошо… на другой редиректор… хорошо… на третий… плохо, потому что этот анонимным только называется, а на самом деле ведет довольно подробный протокол, хоть и думает, что об этом никто не знает… четвертый…

Я не сразу понял, что письмо не просто идет по некоему маршруту, а размножается, расходится уже по десяткам… сотням адресов… Черт возьми, в чем я ошибся? Там же механизма размножения и близко не было! А еще через некоторое время офигел полностью, потому что размножалось письмо не само по себе, а редиректорами – и с одной стороны, это было хорошо, потому что выпускать на свет очередную эпидемию не хотелось бы, а с другой – как я теперь вычислю среди этих сотен адресатов ту сволочь, которая обнаружила-таки дырку в моем секьюрити?

«Ох черт! – написал я вдогонку. – Слушай, я тут слегка ошибся, и решать твою маленькую проблемку лучше не так, а вот так…»

Второе письмо понеслось по тем же маршрутам… опа! Неправда, письмо понеслось по маршрутам совершенно иным. И иным адресатам. И другим редиректорам.

Третье письмо, уже откровенно тестовое, проследовало до hotbox’a и там и погибло.

«Если ты сделаешь это еще раз, я умру…» – В поле from был, конечно, все тот же hotbox, однако, судя по косвенным признакам, родилось оно прямо на моем ящике – вот предатель!

«Зачем ты это сделал? Разве я/мы мешали тебе? Разве я/мы мешали кому-нибудь?»

У меня вдруг по спине пробежал мороз и задрожали руки.

Четвертое письмо не содержало ни мин, ни трассеров, ни вообще никаких вложений, но представляло собой вопрос, ответить на который могла бы только она.

Она ответила.

И написала еще кое-что.

«Ну теперь-то ты веришь? – Оказывается, чтобы выразить иронию и насмешку, смайлики не нужны. – Эх ты… зверь-звереныш… Я думала, ты понятливей. Да ладно. Ну а теперь, ты, наверное, не откажешься помочь нам решить небольшую проблемку?»

Проблемка действительно оказалась небольшой, хотя и не настолько, чтобы решить ее с ходу. Странно, что они, оно – это хрупкое, невесомое, эфирное создание, возникшее наконец в сети, – не сделало этого само. Впрочем, не знаю, может, оно само вообще ничего не делало. Может, все делали такие же ослы-волонтеры, как я? Только у каждого под носом болталась своя морковка.

Тем не менее я решил «проблемку», решу и следующую, и буду служить новому хозяину так верно и радостно, как не служил раньше и самому себе.

Только бы… только бы ей, там, в нем, внутри этого нового бога, было не очень плохо.

А возможно… если я буду работать достаточно много и достаточно хорошо… может, он выделит место, крохотное местечко в несколько мегабайт, для нас?

Для двоих.

Александр Шакилов

Запчасти

(рассказ)

Горизонт – ровный надрез, заляпанный бликами пятой луны. Хочешь насладиться зрелищем? Без проблем: сними очки да ткни пальцем в бамбук жалюзи – и вперед, глазей! Забавно, да? А понимать, что именно сейчас тебе нужно быть двумя километрами ниже, забавнее вдвойне. Отсчет пошел. Пожарные лестницы, скоростные капсулы… не для тебя. Не твой стиль. Давно уже. Но сегодня придется.

По самую макушку покрывает ткань: нижнее белье, кимоно, пальто, хатимаки, шляпа… О, это навязчивое чувство обнаженности. Император-то голый, хо-хо! Ничего не можешь с собой поделать. Да и не хочешь. Профессиональная болезнь, имеет ли смысл бороться?

Шваркккк-ххх!! – будто взрывом вынесло дверь.

– Твою-ю-ю-ю!.. – схватившись за ногу (коэффициент два), подвывая и прикусив губу, из облака пыли в номер впрыгивает начальник РОМВД.

Ты молчишь. Стойка смирно – самая правильная поза, если босс нагрянул внезапно. Тем более если он заметил окровавленную голову дракона на циновке.

– Не понял?!! – рявкает тот, кого парни за глаза называют Планктоном. – Доложить по форме!!

Ты пожимаешь плечами. Что тут понимать?..

* * *

Сталь, бетон, суглинок и базальт. Проще говоря – Твердыня. Эх, сейчас бы развернуться на полную катушку: рога шлема вперед, руки к животу, прыжок. Энергозащита отражает залп в грудь и, следуя вектору потенциальной опасности, перетекает на спину. Ноги соприкасаются с горизонталью – защита вновь покрывает живот, лоб и голени. Покой и умиротворение, хриплое дыхание и дрожащие от усталости мышцы – все это внутри. Внешне – титан и композиты, мощь и сила…

Нельзя.

Не получится.

Позади три контура блокпостов, и…

…трое суток домашнего ареста, лишение квартальной премии и ссылка на пункт проверки регистрационных татуировок. За что? А просто так, просто у начальства есть подозрения.

– Понявший я, спасибо вам, мы сами-то не местные… спомошествуйте… кто чем не жалко вам… Нам бы токмо… – зудит нелегал. Рука перевита поясом ожогов, мол, все путем было, да попал под напалмовую бомбардировку, и вот…

– В пятом секторе? – переспрашивает Петюня. – Эт, я не расслышал чегой-то… А?

– В пятом, – кивает нелегал-просилец.

– Ну-ну. – Петюня чешет затылок, Петюня опускает пятку так быстро, что болезный погорелец не успевает и пискнуть.

Ты смотришь на мокрый блин из мяса и костей.

– Как вычислил?

– В библиотеке, хо-хо, прочел. Да я сам из пятого, с малолетства, ага, – смеется Петюня. – Какой напалм, там термоядом жахнули! – И, заметив твой взгляд, уточняет: – Давно уже, не думай…

Все всегда начинается с допроса: как зовут маму, что кушала позавчера на завтрак любимая девушка с косой до попы, почему у вас позавчера не было девушки, волосы для вас не являются фетишем, неужели вас возбуждает яой, почему не служили в спецвойсках, что значит «еще и как служили», кто вам такое сказал? Отставить разговоры, вопросы здесь задаем мы!

А потом ты оказываешься в учебке, тебя дрессируют уставами и электрошоком, выбивая из черепа все наносное, всю глупую шушеру: образование, мораль, уважение к отцу… Присяга есть необратимое изменение психопрофиля вроде перепрошивки мозга маньяка. Одно отличие: ты делаешь это добровольно. По собственному желанию. Но, как ни жаль, гордиться своим выбором уже не получается…

…только после взрыва: рога вперед, прыжок, второй, бетон крошится под ногами, проваливается, ты падаешь, сальто – ф-ффыххх!!

Амортизаторы срабатывают четко – небольшая вибрация отдается в торсе при стыковке с уровнем… Какой это уровень, а? Из двух тысяч ста тридцати трех?

А что, есть разница? Особенно для тех, кто сидел в маршрутном пневмо, который расплющила твоя стопа.

Время = деньги.

А если иначе?

* * *

Любители маджонга оккупировали длинные столы, расставленные вдоль стен. А чего и не сыграть после трудового дня? Да под холодное пивко «Asahi» вприкуску с соленым арахисом?!

Отрешенные лица в красных прожилках. Каждый платит по-своему.

В подворотнях штиль, смог оседает и скапливается. Датчики отреагировали на попытку проникновения в личное пространство, сверкнула молния, запахло паленым мясом. Кустарная работа. А ведь когда-то Цуба-Сити славился виртуозами воровского искусства.

Ну и квартал. Здесь начинают курить опиум раньше, чем познают вкус материнской груди. Да и как иначе, если роженицы берегут перси для клиентов, младенец не должен испортить идеальные формы. Грубо отказав торговцу сакэ, сующему тебе под нос бутылочки-токкури, топаешь к вылинявшей на солнце палатке, когда-то оранжевой.

– Почем шаурма?

– Два ре, – не оборачиваясь, бросает из-за спины умелец, очень брюнет; он ножом обтесывает цилиндр мяса. – Стандартная два ре, очень вкусная, специи, все дела, вкусная очень, да.

– Тогда мне одну стандартную. И всего побольше.

– Да, конечно, да.

Уличный повар споро расстилает лаваш, бросает капусту, нарезку моркови, помидоров и соленых огурцов, засыпая сверху мелко нарубленной жареной курятиной. Подогреть, соус, салфетка.

Заранее вылепив из обрюзгшего лица улыбку, поворачивается к дорогому клиенту и застывает. Рот на ширину плеч. Шаурма в руке.

Ты протягиваешь деньги. Брюнет дергается назад, уткнувшись спиной в тележку-стол. В карих глазах помесь страха и уважения. Чего больше, а?

Наконец повар приходит в себя, сует тебе горячий бутерброд, от купюры отказывается:

– Не надо, что вы, нет, это честь для меня, что вы, нет, не возьму…

Ты обрываешь его, ты цедишь сквозь стиснутые зубы:

– Мы обговорили цену. Ты сам сказал. Бери!..

Он берет, его руки дрожат. Предложи ему взамен уронить ладошку на противень – с радостью согласится.

Вкусная шаурма, не обманул, общепит, и начинки предостаточно.

Ты пристегиваешься к креслу-катапульте, рыкает движок. Хорошо, в это время на моноциклетных желобах не бывает заторов – без тормозов проскочив три развязки, успеваешь вовремя. Как и договаривались. Ну, плюс-минус минута погрешности. Припарковав «мегус», матово-черный с хромированными патрубками, торчащими из-под обтекателя, заходишь в кафе и сразу замечаешь кореша. Кафе – это громко сказано. Скорее разливайка, правда, из приличных. Джанки здесь не отовариваются, здесь стограммами промывают организмы «белые воротнички», у которых тоже жизнь не клубника в сгущенном молоке – если вкалываешь на благо дзайбацу по четырнадцать часов в сутки, расслабиться получается только в баре или патинко.

– Здар-рова, Санек. – Петюня заказывает стакан рашен водки, жареного осьминога в кляре и сурими под майонезом.

Немного подумав, уточняет: – Два стакана. Нет, три.

Он знает: ты не пьешь.

На стене висит портрет основателя Секты Лотосовой Сутры. Ну и образина. Это тело при жизни предлагало держать народ в страхе, всячески унижать буси и при первой же возможности свергнуть Императора… Но кто сейчас помнит такие мелочи? Особенно по части Императора и гражданского населения?

– Наши все на выезде, а мы, понимаешь, с тобой тут дурака валяем…

– У меня выходной. У тебя тоже. Или сдрейфил?

У стойки бара сидит модиф-дракон, попивает коктейль безумной расцветки и покуривает сигарету с марихуаной. Ты сразу вспоминаешь…

…парадные кимоно с вышивкой: на правом плече дракон, на левом тигр.

– Слава защитникам Цуба-Сити! – брызгает слюной полковник.

– Слава! Слава! Слава! – рычишь ты, и сотня глоток напрягается одновременно с тобой.

Полковник низенький, плюгавенький и очень похож на краба.

– Это наше начальство, – шепчет Петюня. – Говорят, на таможне работал. Повысили типа. Вишь, ракообразный какой, нам так не жить.

– А-а… – говоришь ты в ответ, не зная, как реагировать на эту ценную инфу. – А-а…

Полковник, конечно, перестарался с модификациями. Понятно, когда-то такая внешность была последним писком моды, все якудза щеголяли клешнями и гавайскими рубахами, распахнутыми на челюстегруди. Но те времена давно миновали. Если предположить, что полковник специально влился в ряды организованной преступности, то… он либо идиот, либо неспроста оттрубил на таможне, а затем перевелся в РОМВД.

– Говорят, он регулярно брал взятки ресурсом. На таможне.

А когда его хлопнули с поличным, оформил кому надо трансферт, слив половину. У него еще лет триста на черный день заначено. Эт-то тельце нам еще даст просраться, вот увидишь… Его пацаны, знаешь, как называют?

– Как?

– Планктон!..

…кольца дыма, будто пыхтит по морю-океану старинный пароход. Слоистый коктейль. С чем сравнить? С разводами бензина на воде? Колокольчик над дверью звякает, предупреждая о визите компании молодых людей в галстуках, – это господа операционисты из здания напротив, из небоскреба Цуба-Сити-банка.

– Дракон вычислен, верняк, – крякает Петюня, приспустив с лица платок и опрокинув в себя стакан. – Зверушка нас пасет.

Интересно, чья инициатива.

А тебе без разницы, ты и так знаешь. Петюня, впрочем, тоже догадывается. И дракон почувствовал, что раскрыт: засуетился, дернулся, чтоб уйти. Но не ушел. Передумал. Заказал порцию якисоба [2]. Напрасно он так, ой напрасно.

Операционисты шумно изучают иероглифы меню, вспыхнувшие над столешницей, стоило только придавить ягодицами стулья. Чертовы голограммы слишком навязчивы, надо скорей сделать заказ, чтоб избавиться от рези в глазах. Похоже, парни знают толк в злачных заведениях, ибо официант уже выставляет на столик кружки с пивом и тарелки с нарезанной ломтиками чехонью.

Петюне неудобно пить в перчатках. Он борется с собой и таки обнажает кисть. Кожа у него белая-белая, выхолощенная гелем управления. Как и у тебя. В РОМВД даже негры через полгода становятся альбиносами.

Операционисты с недоумением поглядывают на вас, гордость и опору, защиту и… неприкасаемых. Те, кто добровольно променял статус гражданина на техпаспорт, не имеют прав. Но и обязанностей у них не так уж много.

– Который?

В кафе тепло, по спине под тысячей одежек стекает пот. Сколько ни цепляй на себя ткани, броней она не обратится.

– К нам боком, тот, что в малиновом кимоно. Типа самый тихий.

Петюня умеет давать людям характеристики. Небось именно он придумал прозвище Планктону. Клерк в малиновом кимоно действительно ведет себя менее эмоционально, чем его коллеги. Сразу видно: он босс. Держит марку. Ему нельзя опускаться до уровня подчиненных. Но выпить-то хочется. Опять же надо поддерживать во вверенном подразделении корпоративный дух. Пение гимна – это, конечно, круто. Заказать школьницу с бантиками, гольфиками и клетчатой юбкой да отыметь всем офисом – тоже. Но все это не заменит одной пьянки в мужском коллективе, в непринужденной обстановке.

– Без оружия человек быстро превращается в животное, на котором пашут и таскают грузы, – хихикая, говорит Петюня и обнажает меч. Два из трех стаканов пусты. Меч у Петюни – точная копия Когарасу-мару[3]. Возможно, слишком точная.

– Спрячь игрушку, – морщишься ты. – Не дай Аматэрасу налажать, второго шанса не будет.

– Сань, ну чо ты, я ж просто так, – примирительно скалится Петюня. Но меч не прячет. Решил чуток изменить план? Ну-ну.

Петюню чуточку пошатывает. Он в образе эдакого гуляки-буси, после боевого дежурства балдеющего за рюмкой отнюдь не чая.

– Меха! Меха – это круто, да! Я в детстве мечтал, да! – слышишь ты, как «воротнички» привечают Петюню, который просит разрешения представиться и минут пятнадцать цитирует выжимки из биографии, особо напирая на последние годы жизни и службу в РОМВД. Похоже, конфликта удастся избежать.

Все будет тихо, мирно и скучно. А душа жаждет праздника…

Петюня присаживается за столик, для него специально принесли стул. Звучит короткий – разве буси говорят длинно? – тост, звякает стекло. Петюня кивает в мою сторону и что-то шепчет. Ты видишь, как у молодых людей открываются рты. Клерки кланяются в твою сторону, ты слегка киваешь в ответ. Ох и горазд Петюня врать! Интересно, что он про тебя поведал? В прошлый раз он сочинил красочное описание битвы с древней автоматической подземкой длиной в полтораста метров, внезапно вынырнувшей из Топи у блокпоста и… короче, вы тогда были на высоте, небольшой бой, длившийся сутки-трое, легкие ранения, несовместимые с жизнью… Представьте, уважаемые, квазиживое существо из кевлара из биоэлектроники, уверенное, что Цуба-Сити надо уничтожить, и при этом способное сделать такое. Нет, даже ТАКОЕ… А вот еще история: фантомы атаковали внезапно, просочившись сквозь ядро планеты, да-да, из необитаемых секторов, зачищенных термоядом много лет назад… А ведь, подумайте только, у нас защита самая надежная: Топь пальпируется радарами и пронизана силовыми полями с останавливающим эффектом. Так вот, мы этих фантомов – в пыль радиоактивную, кинетическую энергию их преобразовали в потенциальную, даже не поморщились…

Так любит соврать Петюня.

И народу это нравится.

Народ хлопает в ладоши и заказывает Петюне выпивку.

Ты берешь третий, еще полный стакан и направляешься к компании «воротничков». Все ж таки не с пустыми руками. Едва заметное движение мышц на лице босса – и молодой парнишка в темно-синем строгом пиджаке вскакивает, предлагая тебе стул. Ты снисходительно принимаешь знак уважения. Иначе и быть не может. Ты же все-таки о-го-го… а они? Так, мелкая рыбешка в океане деловых страстей.

Кстати, насчет подземки и атаки фантомов – все чистая правда.

Звякает стекло.

Звякает…

– Дайте иллюминатор с видом на Топь, и я настрою вам зрачки так, что без проблем увидите сокрытое смогом, этой оранжевой дрянью. Я открою секрет: всех делов-то – ткни пальцем в бамбук жалюзи да глазей, сколько влезет. Я, между прочим, еще и… А?

– Ты пьян, – грубо обрываешь Петюню. – Нам пора.

И оглаживаешь усы. Имплантированы недавно, непривычно еще. Самураю никак без усов, это все знают. А свои, какая жалость, расти не спешат, вот и пришлось потратиться. Зато солидно. Петюню никто всерьез не воспринимает, а с тобой начальство будет здороваться за руку, обязательно – потому и зазывает сегодня встретиться тет-а-тет.

– Нет, что вы, нет! Это же интересно! Ну пожалуйста! – перебивая друг друга, клерки просят вас остаться.

Ты разводишь руками: если народ требует, как же ты, дав присягу этим людям, вот так вот запросто откажешь?

Официантка, крохотная девица, все лицо покрыто угрями, возникает подле Петюни. Каждый гнойник выражает почтение и готовность исполнить любую прихоть. Лю-у-уб-бую. У потолка медленно вращает лопасти вентилятор. Кажется, в бетон вмурован боевой геликоптер. Вот-вот винт раскрутится в полную силу, потолок треснет, и машина, сметая посетителей и мусор со столов, вырвется на свободу, расшвыривая по сторонам тепловые ракеты…

Петюня наконец замечает официантку:

– Да, уважаемая?

– Я… – Девушка смущена, она заламывает руки, мнет фартук. – Я бы и сама… мне не жалко… но мой сын…

– У вас есть сын? – Петюня подчеркнуто вежлив. – Вы такая молодая…

– У меня есть сын, да. Я бы и сама оплатила, из уважения, но…

– Ваш сын мечтает стать вспомогателем?

– Да, господин, он…

– С детства смотрит по тиви программы о жизни вспомогателей, о тренировках и подвигах симбионтов. И поэтому вы никак не можете пойти на преступление и принять от меня деньги в качестве оплаты за водку и закуску. Вам нужен мой ресурс. Я верно излагаю? Тем более что сын уже подал документы на вступление в академию? Чем меньше у меня ресурса, тем больше в этом году набор, тем больше шансов у вашего сына?

– Все верно, господин, все очень верно. Меньше, больше, да.

Петюня, хохотнув, допивает из третьего стакана. Операционисты с интересом наблюдают за стандартной процедурой коннекта посредством служебного мобильника. Общение с дежурным дайдзином Министерства: да, говорит Петюня в визор камеры, да, это есть добровольная передача прав на сокращение-продление максимального срока эксплуатации. Дайдзин орет в ответ, чтоб по мелочам его больше не беспокоили, – ну что это такое, а? При пересчете получается эквивалент пяти минут. Неужели нельзя завести кредит, а потом, раз в месяц… Петюня хохочет. Дайдзин, скрепив файл тремя электронными ключами, отрубается…

А ты вспоминаешь, как…

…мачты затонувшего танкера видны издалека.

Торчат из сфагнов, будто деревья мифического леса.

«Чинук» завис аккурат над помеченным пятаком твердой поверхности. Капитан Танака, самый злобный из инструкторов, отрывисто лает:

– Пошли, на! Чтоб вы сдохли, на!

Ребятки, отталкиваясь от края люка, ныряют в пустоту. Твоя очередь. Пинок под зад и напутствие:

– Сдох…

Воздух лупит по ушам, ты падаешь, ты… Главное, правильно развернуться, сгруппироваться. Ты знаешь, первый отсев начнется именно с десантирования, когда треть из вас реально гробанется, позабыв об изматывающих тренировках. Если кому и охота размазаться по очесу дерьмом и ливером, это его личная половая драма, ты поступаешь иначе, ты делаешь все верно: антигравы врубаются вовремя. Не выше, не ниже, а вовремя. И стопами к горизонтали. Торможение. Мягкая посадка. Отстегнуть бесполезные нынче леталки, в баках все равно пусто. К меху ведут несколько троп. Их надо почувствовать. Именно: почувствовать. Вас учили. Ты закрываешь глаза и слышишь, как рядом кто-то шагнул в трясину и взывает о помощи, обещая помнить доброту до конца дней. Кому нужна доброта на пару минут?

…ты безошибочно определяешь тропу. Эйфория – штука коварная. Ты едва не пропускаешь растяжку: зацепив стопой, успеваешь прыгнуть вперед, откатиться и вжаться в траву. Громыхает, свистит. Затылок мокрый. Ерунда, слегка зацепило, расцарапало кожу. Первое боевое ранение, хо-хо.

Дальше – круговерть.

Единоборство? Инструкторы академии, конечно, сволочи, но не до такой же степени. Меха пуст, как портмоне бомжа. В смысле, ни ракет, ни гранат, ни цистерн с психотропным газом. Конкретно этого «комбата» атакует ровно четверть выпуска: без малого полста человек. То есть десантировалось-то пять десятков, а сколько ныне эффективно себя ощущают – загадка. Вокруг тебя, за тобой и впереди люди в камуфляже и бронежилетах бегут к боевому роботу, застывшему на фоне мачт потопленного нефтевоза. Людишки небось кажутся андроиду такими ничтожными, такими незначительными.

Ты направляешься к громадине, прекрасная понимая, что вскакивать и валиться за кустик брусники, топать метров несколько и падать за карликовую березку совершенно нет смысла. Ибо робот следит за окружающей обстановкой двумя десятками ультразвуковых и инфракрасных сенсоров.

Прячься не прячься, все равно на виду.

Кто-то скажет, что это игра в одни ворота, что у нападающих нет шансов, что меха в сотню раз сильнее каждого из курсантов. Так и есть. Но – вас много, а меха один. Вы вооружены, а он может надеяться только на собственное «тело».

Ты удивляешься, почему никто не стреляет. И тут же десяток базук плюют кумулятивными зарядами.

Как бы нехотя «комбат» подпрыгивает. Он вертится в воздухе юлой, нападающих накрывает холодным дождем – это слетают с брони капли росы. Тебя пробивает на чувство восхищения: какая грация, красота неописуемая!

Ты знаешь, что тело андроида – это сотни тысяч композитных камер, пронизанных нитиноловыми нервами. Нитинол, сплав титана и никеля, обладает эффектом памяти и потому служит мускулами: нагреваясь электротоком, расширяется, остывая – сокращается. Что позволяет роботу чуть ли не танцевать над зыбким очесом и бегать по пересеченке. Нитинол и антигравы, в которых топлива под завязку, сколько хочешь топлива. Флай-режим: врубаются ракетные движки, огненные струи толкают меха в спину, он летит на тебя, он …резко уходит влево и приземляется на тройку с базуками. Ни один заряд не попал в андроида, всем ушли мимо, самоликвидаторы сработали высоко в облаках: яркие вспышки. Стопы меха сравняли стрелков с уровнем Топи. Кто были эти ребята, кто?! А если один из них – Петюня?!..

Не помня себя от ненависти к огромному стальному существу, ты вскакиваешь в полный рост и, не разбирая дороги, мчишь к «комбату».

Ты стреляешь, стреляешь, стреляешь…

А потом меха валится на спину…

Пытается встать…

Заряд почти отрывает бронированную кисть от предплечья…

Ты стреляешь, стреляешь, стреляешь…

Ты – на груди боевого робота. Ты метишь прямо в глаз-прожектор. И кажется, что… К черту! Ты жмешь на спуск…

– А это ваш любовник, да? – Девушка все еще здесь, не так уж часто ей доводится общаться с крутыми парнями, и она, превозмогая страх и природную скромность, кивает на тебя. Ага, это типа ты любовник. Ну-ну.

Почему-то все сплошь и рядом считают, что вспомогатели – «обрезанные рукава». Надо же, это определение из сленга симбионтов давно уже стало общенародным. Принято считать, что вспомогатели не только гомосексуальны, но и регулярно «ласкают рукава». Что тут объяснять, вы и так в курсе этих заблуждений. Вы сами верите в эту чушь. Хотя причина тебе вполне понятна: старинный самурайский принцип гласит, что любви достоин лишь товарищ по оружию…

– О да, конечно. – Ты целуешь Петюню в щеку, затем нежно кусаешь за мочку уха.

Девушка довольна: она знала, уверена была, а вот подтверждение ее догадок. У официантки сегодня счастливый день, она будет помнить эту встречу много-много лет.

– А правда, что вы комаров едите? – не унимается прыщавая девица.

Петюня корчит страшное лицо:

– А ну брысь!

Юная мамашка, смешно виляя бедрами, скрывается в подсобке. Операционисты смеются.

Как-то само собой проскальзывает намерение покинуть забегаловку и размять кости. «Воротнички» рады и счастливы. Движение в сторону двери с колокольчиком.

– Да вы знаете, что это за меч?!.. – ни с того ни с сего вопрошает Петюня. Операционисты не знают, а Петюне не так чтобы уж очень хочется рассказывать. Он жалеет, что спросил.

Это случилось на экзамене…

… битва закончилось, меха мертв. Точнее, вспомогатель-симбионт мертв. Валяется обнаженное тельце, не шевелится, не дышит. Капитан Танака бредет вдоль строя. Мало вас осталось, шибко не разгуляешься. Танака злобно шипит, что вы – стадо клонированных баранов и годитесь только на силос для гидропонок. Впрочем, на его обычные присказки давно уже никто не обращает внимания. Капитан тормозит рядом, и твое сердце забывает, как это – стучать. Но – пронесло. Танака бьет Петюню кулаком в грудь:

– Молодца, герой, шаг вперед!

Молодца выдвигается, герой жадно есть начальство глазами. Ты вздыхаешь. Конечно, ТАКОЕ тебе доверить никак не могли. Ну никак.

Танака протягивает Петюне меч:

– Мальчик мой, это серьезное оружие. Это честь. Это твоя честь.

Петюня гаркает:

– Рад стараться!

Танака серьезен, морщины эллипсоидами расчерчивают лоб.

– Ты знаешь, что делать.

Петюня знает. Петюня наклоняется к трупу симбионта и вопросительно смотрит на капитана. Тот указывает на грудную клетку:

– Его сердце – пламенный мотор.

Кончик меча аккуратно врезается в плоть. Глубже. Резче. Хруст ребер. Петюня, замаравшись кровью, извлекает… не сердце, нет – наноконтейнер. То, что на самом деле является меха.

Интересно, как этот парнишка себя активировал? Заставлял пульс учащаться?..

Движение к двери. Дракон неспешно опорожняет очередной стакан. На сей раз жидкость черная. Хороший цвет, в тему. Ты просишь у Пенюни меч. Петюня удивлен, но дает.

Дракон поднимает стакан, но поднести ко рту не успевает.

Лезвие аккуратно – похвалить себя, а? – мастерски отсекает модифу голову. Брызжет кровь. Осколки стекла. Официантка выглянула из подсобки, открыла рот и тихонько подвывает. Операционисты застыли восковыми фигурами.

– Пускают кого попало… Модифы… совсем нюх потеряли… – Ты накалываешь голову на кончик меча.

Операционисты хохочут.

Петюня улыбается: мол, это верно задумано, нам лишние глаза ни к чему.

Улица встречает темнотой, подсвеченной рекламой. Купите, мы лучше, наше вкусней, долой кариес… Знаем, видали.

Петюня с восторгом смотрит на небоскреб Цуба-Сити-банка. Клерк в малиновом кимоно правильно понимает интерес. Клерк выпил слишком много и уверен, что задницей накроет Фудзи, стоит ему только захотеть. Но сейчас задача проще, сейчас он желает показать великим людям свои владения. Он приглашает вспомогателей на экскурсию.

Секьюрити в вестибюле ведут себя достойно. Кланяются.

А вот на сорок пятом этаже начинаются проблемы.

Почему в охрану особо важных объектов набирают исключительно уродов? Это закон природы вроде силы тяжести и облома в первой любви. И ведь каждый из этих умственно отсталых типов всерьез считает себя самураем: тщательно, со значением умывается по утрам, стрижет ногти, бреет лоб, смазывает волосы. Кое-кто даже умеет стрелять из лука с лазерным прицелом и швырять самонаводящиеся сюрикены. Этим парням предписано одеваться в форменную одежду, и они с удовольствием это делают. Если б им разрешили ходить на работу в домашних тапках и майках, охрана все равно одевалась бы в строгие черные кимоно из шелка, цепляя поверх поясные кобуры с допотопными кольтами.

Такой вот кольт нынче подрагивает в хилой лапке. Ствол то направлен тебе в лоб, то Петюне в пах. «Воротнички» в шоке, алкоголь мгновенно выветрился. Босс в малиновом кимоно пытается сгладить острые углы: мол, наши гости, герои города, небольшая экскурсия… Охранник орет, что продырявит голову первому, кто сделает хоть шаг вперед. Интересно, как можно продырявить голову, если целишься в пах?

Петюня таких вопросов не задает. Правая рука у него ударная. Особенно ею удобно бить, если коэффициент расширения выставить примерно… пять-шесть. Конечность длиной в несколько метров касается охранника, швыряя к стене, мозги наружу.

«Воротнички» суетятся. И пусть. Они вам больше не нужны. Ты снимаешь с меча голову дракона, тебе нравится смотреть в застывшие глаза рептилии. Что-то в этом есть… символичное? Ты порхаешь среди испуганных тел, Когарасу-мару поет песнь смерти.

Клерк в малиновом кимоно наконец прозревает; он вопит, что не надо, что глупо, он все равно не знает кодов, он не может, у него семья.

Петюня улыбается клерку:

– Покажи. Просто покажи, где камеры хранения. И я тебя отпущу.

Петюня, конечно, обожает соврать, но не в этот раз. Правда, он ничего не сказал насчет того, отпустишь ли клерка ты…

Остальное просто и даже проще. Никто никогда всерьез не задумывался над возможностью ограбления банка с помощью меха. Если хорошенько вдарить, можно проломить толстенную бронированную дверь.

На выходе охрана кланяется. Тишь да гладь. Какая еще тревога? Взгляд упирается в портрет на стене. То же мерзкое лицо, что и в кафе. Что и в миллионах офисов и квартир. Марат Судзуки. Отец-основатель Секты Лотосовой Сутры. Именно этому неряшливому и откровенно странному человеку вспомогатели обязаны тем, чем они есть. Именно он продвинул закон о лишении буси-симбионтов гражданства. Мол, запчасти не могут быть людьми. Запчасти не имеют права расплачиваться деньгами. У запчастей есть лишь определенный ресурс, который может расходоваться сверх норматива в зависимости от неноминальных условий. А перечислять жалование запчастям – это вообще смешно.

Три года в РОМВД. За номер-соту платишь сроком эксплуатации. За обед, ужин и новые носки – собственной жизнью. У тебя по определению не может быть денег. Ты же запчасть. Да, гордость нации, честь тебе и хвала. Но – запчасть.

Ты проводишь в образе меха почти все время. И свободное тоже. Меха не тратит минуты на проезд в метро, не покупает бензин для моноцикла. А потом… как бы вдруг… ты понимаешь, что без брони некомфортно. Холодно, что ли. Ты – обнаженная плоть. Надо прикрыть себя. И ты прикрываешь: тратишься на шмотки, на тряпье, давно вышедшее из моды и потому дешевое. Закутываешься по самые уши. И мечтаешь вернуться на дежурство, уйти в Топь, отражать атаки врага, нависнув нитиноловой мощью над сфагновыми мхами. Но однажды начальство, этот мерзкий, отвратительный краб по прозвищу Планктон, говорит тебе:

– Вы позорите наши ряды, вы – как прыщ. Я гарантирую, что избавлюсь от вас. И усы вам не помогут. Не помогут вам усы. Подумаешь, усы. Угадайте, кто в этом году будет принимать экзамен у курсантов?

А что тут гадать. Ясно: ты будешь. А после экзамена тебя не будет. Вообще. Так уж устроен мир. Меха, принимающий экзамен у выпускников, обречен. Меха ВСЕГДА погибает. Да, он утаскивает в могилу не менее половины желторотиков, но… О великая мать Аматэрасу, как же это мерзко, когда нет шансов! Там, в Топи, когда подземки прут, будто черви после дождя, шанс есть. Есть шанс погибнуть с честью. Но быть мишенью для юнцов…

– И еще… поступают сообщения, что вы завели себе привычку расплачиваться деньгами. Прямых доказательств у меня нет. Но я их добуду. Правда, мы можем решить проблему полюбовно…

Надо понимать, босс устроил за тобой слежку. Но посылать модифа-дракона?! Это уже откровенное неуважение!

* * *

Лет пять было, не больше, когда тебе впервые повстречался настоящий «комбат». Не на экране тиви, не на страницах комикса, а вживую, на стрите. Это была… нет, не любовь, иное что-то, но вроде того. Твой возраст не позволял произнести клятву, ты прекрасно понимаешь это, но почему тогда память с пугающим постоянством выдает один и тот же текст:

– Достигнув совершеннолетия, я приросту костями к экзоскелету! Я пропитаюсь гелем управления! Я стану настоящим буси! Клянусь! Клянусь! Клянусь!

Бред. Не мог ребенок такого сказать, не мог. Откуда этот пафос?.. Но память…

Присяга – сродни программированию спинного мозга.

И вот ты – в РОМВД, районном отделе меха вспомогательного действия. Проще говоря, ты – вспомогатель. Или «комбат». Или вонючка. Да-да, вас, героев, лучших из лучших, частенько называют вонючками. И есть за что.

Мечты мечтами. Но далеко не всем желающим доверяют управление меха. Мечтают-то многие, да почти все мальчишки. И даже девчонки. И если вторым надеяться почти не на что – разве только мадам росту два метра и в плечах себя шире, то у первых есть вполне реальный шанс. Надо… много чего надо. Но и престижней профессии в Цуба-Сити нет. Даже Император на втором месте, а премьер-министр – на третьем. На первом вчера, сегодня и послезавтра были и будете вы, симбионты боевых роботов.

Не зря же вы приноравливались к бесшумно-плавной поступи Sony Combat 300IQ. Не зря подписали отказ от гражданства и позволили хай-тек-хирургам (механикам-наноэлектронщикам?) надругаться над вашими юными телами.

Как это? Что это? Хороший вопрос. Ты просто чувствуешь собственные приводы, пневматика отрегулирована великолепно. У тебя-человека могут быть сломаны руки и ноги, но ты-меха все равно на ходу и выполняешь поставленную задачу. Это есть первый принцип вспомогательности: робот первичен, человек лишь дополнение, которое можно заменить.

Режь людскую плоть, извлекай наноконтейнер.

И все.

Кстати, в Цуба-Сити не принято грабить банки безнаказанно. Так уж повелось.

Копы не смогут причинить вред только… кому? Правильно – меха. Значит, надо развернуться на полную катушку, чтоб рога шлема вперед, руки к животу, прыжок. Энергозащита, следуя вектору потенциальной опасности… Мечты. Рано. Да и не получится при всем желании. На плечах отличные спортивные сумки, вместительные крепкие. Три блокпоста – и ни единой проверки. Тишь да гладь. Да и кто вас, героев, остановит? Особенно на моноциклетных желобах, где с «мегусом» тягаться бесполезно.

– Мне надо домой.

– Куда?! – не верит ушам Петюня. – Санька, ты чего, ты в своем вообще?..

– В своем. Надо. Встретимся через полчаса. Ты знаешь где.

Капсула скоростного лифта уносит тебя вверх.

Туда, где ждет бамбук жалюзи, босс по прозвищу Планктон и… крабовидное тело в гавайской рубахе, вышибив ударопрочное стекло, падает вниз. Ты пожимаешь плечами. Больше дома делать нечего.

* * *

Надо отдать должное водиле маршрутного пневмо: он успел отреагировать, он даже дернул рычаги в правильную сторону, и кар с визгом развернулся, стирая покрышки о бетон. Водила был настолько хорош, что выпустил тормозные парашюты и активировал криогенную систему спасения пассажиров. Салон мгновенно заполнился льдом.

К сожалению, единственно верное решение никого не спасло. Простите, граждане, но вы оказались не в том месте не в то время. Твоя огромная титановая пятка раздавила пневмо в блин из пластика и замороженного людского фарша. Считайте, что у меха это излюбленный способ уничтожения живой силы противника.

Случайно получилось, честно. РОМВД выплатит компенсации семьям погибших. Их имена высекут в камне на Алее Героев. И ты – лично ты! – склонишь голову у братской могилы…

Естественно, сразу нарисовалась пробка. От края до края в пределах видимости. Народ, привычный к таким постановам, выбрался наружу. Рикши плюхнулись ягодицами на проезжую часть – ножкам отдых нужен, любую возможность используй по максимуму. Прочие особо спешащие на деловые встречи уткнулись в ноутбуки, прилепив к ушам мобильники. Кое-кто достал спортивную газету, дабы выяснить, кто вчера победил в заплыве на сто метров в бассейне с касатками. Спорт должен быть практичным: народу – зрелище, пловцам – призы, китам – жратва. Торговцы с переносными лотками шныряют между машинами, предлагают газировку, пирожки с ливером и психодермы с порно. Кстати, вот и гейши – чего сидеть в чайных домиках, медитируя на отсутствие клиентов? Кое-кому спецпредложение со скидками приходится по душе: то тут, то там в салонах авто находятся свободные местечки…

Жизнь идет своим чередом. Только ты стоишь на месте.

Ты – помеха.

Никто тебе и слова не скажет, но что есть, то есть.

А вот и Петюня. Ну наконец-то!

Рухнул из-под потолка уровня, в полете умножившись с максимальным коэффициентом.

– А я чего?! Я как только, так сразу! – оправдывается он. Знает, мерзавец, что опоздал.

Воздух кишит слепнями, комарами и саранчой. Мерзкий район. И опиум раньше материнского молока, и паразитов выше бронешлема.

Появление Петюни стоит гражданам двух пневмо и одно рикшамобиля. Народ всерьез задумывается над тем, что один меха – это круто, а два – перебор. Людишки бросают средства передвижения и бегут. Куда? А куда угодно, лишь бы подальше. Компенсация родственникам – слабое утешение еще живым.

Если верить курсу истории, первые роботы были… прежде всего, громоздкими. Для их хранения и бесперебойной эксплуатации требовались огромные ангары, нереальное количество обслуживающего персонала и энергии. Все эти неприятности давно в прошлом. Кроме энергии. Тут уж ничего не попишешь. Заряжаться надо регулярно и помногу.

Вам нужна энергия – ровно столько, чтоб добраться до электростанции, которая расположена рядом. Это очень правильно: пруды с комарами и электростанция. Одно и другое взаимосвязаны и находятся в непосредственной близости.

Действуйте быстро – и успех возможен. Вам удалось расковырять перекрытие уровня. Не зря Петюня столько времени проторчал в библиотеке Цуба-Сити, изучая древние планы, не переведенные в цифру. Нет, не зря. Петюня – молодца, нашел тонкое место. Вне дежурства вспомогатель может активировать меха лишь в двух случаях: если ему грозит опасность и если нарушена неприкосновенность Цуба-Сити. Дыра в перекрытии – сродни вторжению внешнего врага.

Далее дело техники: ты пожимаешь плечами, Петюня чешет затылок.

…а кто-то ускоряет пульс. Методы разные, результат один: вшитый в тело наноконтейнер разворачивается в огромное нечто, в монстра из металла и композитов.

Внизу суетятся совсем уж отбитые фаны боевых меха. Чтобы не выблевать желудок, надобно иметь при себе мощный ароматический фильтр. И не просто иметь, но вовремя воспользоваться. Бедолаги, что скачут меж твоих ног, похоже, в курсе. Их вообще не смущает то, что ты – вонючка еще та. Твои поры источают смердящую слизь. Петюня в это смысле тоже не пасет задних.

Вы – нелюди, трансформация завершена: тела цельные, управление в норме. Это вам не шутки с частичной активацией конечностей.

Вы, меха, обвешаны батареями микробных топливных элементов. Это ваши рты и желудки. Слизь привлекает живность, батареи преобразуют биомассу в электроэнергию. Мухи и комары, шершни и бабочки – ваш корм, ваше топливо. Чтобы зарядиться по максимуму, надобно «съесть» очень много насекомых, но задача так не стоит. Нужна лишь первичная зарядка, а уж на электростанции вы себя не обидите. Там не придется торчать посреди проспекта, широко раскинув руки-манипуляторы, ощетинившись антеннами и локаторами, тестируя автоматику гранатометов и проверяя наличие инженерного оборудования: циркулярок, ломов, отбойников. Здесь вы мешаете движению, вы – потенциальная опасность. Пора сваливать. Градирни электростанции призывно возвышаются над домами. А слизь нужна… э-э… при длительных автономках, в Топи энергоресурсы слишком далеко, приходится переходить на подножный корм…

Кстати, некоторым это нравится.

Петюне, к примеру.

– Чего завис?! Вперед! – орешь ты.

Сначала через парк аттракционов: колесо обозрения, десяток каруселей с лошадками и слониками, русские горки и, конечно, кабинки, имитирующие телепорты дальней транспортировки.

Но особо приятно, конечно, бежать по заброшенным стартовым площадкам. На пару километров они тянутся пустующими площадями – когда-то давно это был верхний уровень Цуба-Сити. Крыша мира. А сам мир был огромным параллелепипедом с конкретно искривленными ребрами. И покоилось одоробло на ржавых плечах роботов-охранителей. Не верите? Напрасно, да-с, напрасно.

Миновав парочку заброшенных кварталов – дома покосились, кое-где рухнули, – ты с размаху окунаешься в отстойник. Радиоактивная водица, подумаешь. Работает АЭС, электричество производит, не жалея турбин своих… Ты позволяешь «комбату» коснуться пятками дна. Петюня опускается рядом. Глубина приличная. Вокруг рыбки снуют. И даже парочка рыбищ имеется: чудовища еще те, эдакие крокодильчики, производные от сомов и пираний.

Воду полосуют желтые лучи. Бойцы зенитных батарей засекли приводнение с последующим погружением, мгновенно приведя прожектора в боеготовность. Стрелять по меха, конечно, не рискнут, но… Подъем на перископную глубину, отдых отменяется. Батарея охраняет электростанцию и оружейные склады. Одним махом два объекта. Экономия должна быть экономной. Насчет охраны и уродов. Это принцип здесь тоже действует.

Бой.

Или лучше назвать это бойней?..

* * *

Цуба-Сити за кромкой горизонта.

Внизу – сверхмалая высота – мелькает однообразный пейзаж.

– Куда мы, что мы? – спрашиваешь ты в сотый раз, хотя прекрасно знаешь ответ. Просто тебе нравится смотреть на Петюню, слушать его и даже на расстоянии вдыхать запах его волос и шестерней. Ваша шутка, только ваша: «Твое нано мне очень нуна!»

Хентай, яой?.. – любовь! Обычная любовь и ничего кроме любви. Называйте это служебным романом, банальностью или превышением полномочий, тебе без разницы. Вам без разницы.

Броня Петюни сверкает в зареве пятой луны – приходится активировать светофильтры, чтобы не ослепнуть. Петюня специально отключил заливку камуфляжа, дабы солиднее выглядеть.

– Сань… Мы щас по Топи двигаем, за нами погоня, без вариантов. Особо ретивых успокоим. Доберемся до пятого сектора, я там родился. В пятом есть самый-пресамый мощный телепорт на планете, он закинет нас так далеко, что никто не найдет.

Это дорого стоит. Но у нас есть деньги. Вот такой мой план. Наш план. Только, Александра, ты сначала вопрос с усами реши. Целоваться, понимаешь, щекотно.

Ты счастлива. Закрывая глаза, хихикаешь и представляешь, как телепорт зашвырнет вас в мир, в котором по ночам светит одна луна, в котором нет трясины, в котором… О, это счастливый мир. Он создан, чтоб забыть тяжесть металла на плечах, сбросить одежды, не стесняясь собственного тела, и…

– Санька, очнись! – орет Петюня.

Ты разворачиваешься в прыжке, навскидку выпуская пять ракет. Дымные хвосты спешат к подвижным фигуркам преследователей. Один хвост упирается в центральную фигурку. Вспышка. Хлопок взрыва.

Убивать коллег – вот цена свободы. Дорого, да.

Но мы не будем торговаться.

Примечания

1

Стихи Олега Ладыженского.

2

Якисоба – жареная лапша с овощами.

3

Когарасу-мару – фамильный меч рода Тайра.

Content

Драконы никогда не спят

Предисловие

Джордж Локхард

Красавицы и чудовища (повесть)

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Бесконечная игра II (рассказ)

Марина и Сергей Дяченко

История доступа (повесть)

Мизеракль (повесть)

Генри Лайон Олди

Принцесса без дракона (рассказ)

Турнир в Блезуа (рассказ)

Проклятие (рассказ)

Первое послание к Коринфянам

Восьмой круг подземки (рассказ)

Последнее допущение Господа (рассказ)

Алексей Корепанов

Заколдованные (рассказ)

Антон Тудаков

Драконы никогда не спят (рассказ)

Радий Радутный

Я куплю тебе новую жизнь (рассказ)

Александр Шакилов

Запчасти (рассказ)

Примечания