Александр Мазин

Сага о викинге: Викинг. Белый волк. Кровь Севера

© А. Мазин, 2007, 2011, 2012

© ООО «Издательство АСТ», 2013

Все права защищены. Никакая часть электронной версии этой книги не может быть воспроизведена в какой бы то ни было форме и какими бы то ни было средствами, включая размещение в сети Интернет и в корпоративных сетях, для частного и публичного использования без письменного разрешения владельца авторских прав.

© Электронная версия книги подготовлена компанией ЛитРес (www.litres.ru)

* * *

Викинг

Глава первая,

которая, собственно, является одновременно началом и завершением истории дренга[1] Ульфа Черноголового

Норег[2] был здоровенный, как вставшая на дыбы «субару-импреза». Огромный, широкий и столь же быстрый, как машинка, на которой я гонял в том мире.

У норега было славное имя – Торсон, что значит – сын Тора, и славным я бы его не назвал. Во всяком случае, в привычном моему времени значении слова.

Слава этого пиратского (морского, как здесь говорили) ярла была исключительно неприятного свойства и определялась количеством народа, которое Торсон-ярл нашинковал своим здоровенным мечом. А меч у рыжебородого викинга был внушительный. Длинный «полуторный» клинок, очень похожий (хотя заметно более тяжелый) на тот, который позже назовут «бастардом». По-здешнему – выблядком.

Ничего унизительного ни в слове, ни в мече не содержалось. У любого ярла (в том числе и у моего) бастардов – целый выводок.

Даже рожденные от матерей-рабынь, они все равно крупнее, сильнее и шустрее своих единоутробных родственников и даже могут рассчитывать на военную карьеру. Разумеется, если папаша соблаговолит дать матери свободу. Здесь, в Дании, по закону сын наследует материнскую участь.

Малость недотянувший до полноценного двуручника «бастард» Торсона был настолько же крупнее моего меча, насколько рыжебородый – меня самого. Однако в деле мой клинок ничуть не уступал «бастарду». Клеймо «Ulfberht», знакомое мне еще по той жизни, многое говорит знающему человеку.

Именно из-за клейма я и приобрел шесть дней назад этот замечательный меч.

Если оружие способно прожить тысячу лет, на мой век его точно хватит. Дивный клинок был достоин собственного имени, и я ему это имя дал. Вдоводел. Так сказать, в духе эпохи. Не знаю, женат ли Торсон-ярл. Но, даже если и холост, Вдоводелу это не помешает. Во всяком случае, я на это надеюсь.

Да, позвольте представиться: Ульф Черноголовый. Почему черноголовый, понятно. А Ульфом назвался в свое время из конъюнктурных соображений. Волчишек викинги жалуют. Чувствуют природное сродство.

В той жизни меня звали не так образно. Николай Григорьевич Переляк, значилось в моем паспорте. Но в здешнем обществе лучше не представляться «румийским» именем. А уж фамилия и вовсе никуда не годится. Переляк на здешнем словенском наречии означает «перепуг». Мне оно надо?

…Норег махнул щитом, перекрыв мне линию зрения, и тут же секанул понизу. Таким ударом можно отрубить обе ноги разом. Ноги же мне весьма дороги, поэтому я вовремя подпрыгнул, пропуская «ублюдка» под собой… И в следующий миг понял, что двухметровый убийца как раз и ждал от меня такого вот высокого прыжка. Радостно осклабясь, рыжая сволочь от души двинула меня щитом снизу.

Я не полетел вверх тормашками только потому, что вовремя толкнулся ногой от Торсонова щита. Хоп – и я опять в твердой стойке на приличной дистанции.

Торсон удивился. Даже лыбиться перестал. Надо полагать, до сих пор финт со щитом получался у него эффектнее. Спору нет, финт хорош. К счастью, я уже знал кое-какие фокусы и трюки здоровенных морских разбойников, внушавших лютый страх всем, кроме таких же головорезов, как сами. И еще множество трюков. Сотни, а то и тысячи уловок, придуманных человечеством за тысячи лет шлифования искусства отчекрыжить важный для жизни кусок от тушки ближнего. И лишь благодаря этим знаниям я пока что успевал уберечь свою единственную и очень любимую шкурку от необратимой порчи. «Бастард», которым рыжебородый громила Торсон размахивал с непринужденностью французского дуэлянта, орудующего тонкой шпажкой, рвал и кромсал воздух с мощью и скоростью промышленного вентилятора. Двухметровый детина в пудовой броне, с пудовым щитом в волосатой лапе прыгал легко, как балерина. И при том ухитрялся наносить чуть ли не по два удара в секунду. Да еще таких удара, что развалили бы железнодорожную шпалу. И это не гипербола, а реальность. Пять минут назад я видел, как рыжебородый пожиратель мяса в два маха, играючи, прикончил отличного парня и неслабого поединщика Фрёлава, который уж точно был попрочнее шпалы.

Бах – и полщита на земле. Бах – и половинка второго щита там же. А вместе с ней и полчерепа славного датского парня, вызвавшегося выйти против двухметровой машины членовредительства по имени Торсон-ярл.

Будь моя воля, я бы расстрелял этого двуногого ящера с безопасной дистанции. Думаю, трех хороших лучников хватило бы.

Но такой вариант был по местным понятиям дурным тоном. Мой ярл навсегда потерял бы лицо и, вместе с ним, уважение «электората».

А вот выставить вместо себя добровольца-поединщика – это нормально.

Я был вторым кандидатом в мясорубку.

Приятно поглядеть на удивленные рожи Рагнара-конунга и его головорезов, когда я шагнул вперед.

Сынок Рагнара, Бьёрн Железнобокий, даже пробормотал что-то ироническое…

Я его понимал. Они хотели красивого боя и сомневались, что у меня получится.

А я вот не сомневался. Даже если кровожадный «сын Тора» расчленит мое бренное тело, этот процесс займет намного больше минуты. Со мной Торсону придется повозиться. Готов поспорить: он изрядно пропотеет и запыхается, прежде чем один из нас отправился в Валхаллу. А если этим одним буду я…

Тоже не без пользы. Утомив Торсона, я облегчу моему ярлу задачу выживания.

…Вначале я надеялся, что неистовый викинг умается раньше меня. Ярл не оправдал надежд. Поднимаем пыль уже минут десять, а рыжебородая помесь орангутана и промышленной мясорубки бодра, как молодой петушок теплым майским утром. А ведь я для него – неудобный противник. Нетипичный. Во-первых, бьюсь без щита. Во-вторых, веду себя неправильно.

Тут как принято: когда такая вот действующая модель гигантопитека с алчным ревом бросается на тебя, ты (если ты, конечно, – конкретный местный пацан в авторитете) с таким же похотливым рыком несешься навстречу. Бах-бабах – и чей-то щит (это при бескровном результате столкновения) превращается в печную растопку. Поскольку у каждого поединщика есть еще пара запасных, то процедура повторяется, пока все не окажутся разбиты в хлам. Или раньше, если хозяин щита не проявил нужного проворства. Как бы там ни было, финал однозначен. Одним любителем мяса меньше.

Со мной традиционный номер не прошел. Когда зверообразный викинг, разинув зубастую пасть, понесся на меня, я с элегантностью тореро уклонился в сторону и аккуратно ткнул его мечом в почку.

К неописуемому сожалению, названный сын козлолюбивого бога[3] оказался намного проворнее быка (я знаю, с быком в той жизни тоже играл), развернулся на полном скаку и мало того, что прикрыл могучую поясницу краем щита, так еще и лягнул меня. Правда, не дотянулся.

Вот так мы с тех пор и танцевали. Прыг-скок, фьють, фьють. Каждое «фьють» могло стать для меня последним, потому что это было «фьють» вертолетной лопасти. Парировать молодецкие удары Торсона я даже не пытался. Всё мое искусство, всё филигранно отточенное умение вышибать меч противника оказалось бессильно против лапищи, прочной, как вагонная сцепка.

Разок попробовал – и больше не пытался, чуть не оставшись без меча. Только вертелся и скакал горным козлом, уклоняясь то от меча, то от щита, которым рыжебородый убийца орудовал, будто теннисист – ракеткой для пинг-понга.

Впрочем, я уже несколько раз мысленно возблагодарил Бога за то, что норегский Кинг-Конг вооружился щитом, а не секирой. Отступи он, подобно мне, от славных традиций хольмганга[4] – и с большой долей вероятности я бы уже осел на травку кучкой внутренностей под соусом из богатого гемоглобином содержимого моих сосудов.

Наконец живой блендер с метровой лопастью сделал паузу. Не потому, что устал. Он заинтересовался. Как так? Он уже минут пять орудует своей замечательной мухобойкой, а вредное насекомое все еще живо?

Вот теперь его следовало подбодрить. Лучше всего – смертельно обидеть. Что я и сделал.

Норег до словесной перепалки не снизошел.

Это правильно. В таких случаях спорить и оправдываться – верный путь стать посмешищем. Проще убить обидчика. Пусть меч скажет свое слово. Труп врага – самая убедительная победа в интеллектуальной дискуссии. Такая здесь конкретная жизнь. И жизнь эта мне нравится. Пока. Потому что у рыжебородого Торсона есть очень серьезный шанс прибавить к имени Ульф Черноголовый неприятный глагол «был». Что ж, если мне суждено сегодня сгореть в пламени погребального костра, я все равно ни о чем не жалею. Те месяцы, что я провел здесь, стоят многих лет жизни там.

А начиналось все так…

Глава вторая,

в которой герой принимает неравный бой и несет первые потери

Мой папа – бизнесмен. Мелкий, но на жизнь ему хватало. На жратву, любовниц, двухсотый «мерс» и горные лыжи в Швейцарии. Папа – умный мужчина. Не зарывался.

Даже когда я стал признанным авторитетом (спортивным, не уголовным) и обзавелся очень солидными приятелями, папа по-прежнему платил за «крышу» и ментам, и чиновникам, и «синим». Понемногу, но аккуратно. Но его все равно выжили из родного города губернаторские «реформы». Я предлагал помочь («заценить» дареный клинок требовалось многим городским «шишкам»), но папа отказался. И год назад уехал в глубинку.

Я, впрочем, тоже. Причем намного дальше, чем он.

Как это у меня получилось? А вот получилось! Есть люди, которые всегда получают то, чего хотят. Я – один из них. Тут главное: как следует захотеть. Захотел я качественно: текущая жизнь обрыдла до тошноты.

То есть у меня самого все было неплохо, но вокруг… Блин!

Словом, я почувствовал, что еще чуть-чуть – и кого-нибудь убью. Кого-нибудь, просто подвернувшегося под руку.

Можно было податься за кордон… Но это было бы бегством. И признанием поражения. А я с детства не любил проигрывать.

В общем, однажды, после очередной ролевки, где славные, в общем, парни, не очень умело лупят друг друга тупыми мечами (среднестатистический кандидат в мастера спорта по сабле «порубал» бы их всех минут за пять), а потом очень умело пьют водку под ароматный шашлычок, я все и сделал.

Презрел свои обязанности арбитра, отошел подальше в лесок, закрыл глаза и взмолился Тому, Кто Наверху: «Сделай мою жизнь такой, чтобы я в ней был – как клинок в хорошо подогнанных ножнах». И так остро и нестерпимо было мое желание, что башка отрубилась напрочь.

Однако Тот, Наверху, – внял. И даже проявил недюжинное чувство юмора.

Когда Коля Переляк (то есть я) очнулся, в ушах у него звенело, а спина была голая и искусанная комарами.

И лежал Коля голый и босый, на голой земле, вернее – на голых сухих колючках, и добродушные лесные мураши проложили торную дорожку по нежным частям его продрогшего организма.

Вопреки расхожим штампам, я не стал думать о том, что меня треснули по башке и ограбили. Я как-то сразу, чисто мистически осознал: истошный вопль моей тоскующей души услышан и удовлетворен.

Потому я воздвиг продрогший организм в вертикальное положение, отряхнул с него муравьев и иголки, расправил плечи и с трепещущим сердцем пустился на поиски приключений.

Которые не заставили себя ждать.

Испокон веков, когда храбрые мужчины бьют зверя и друг друга, их прекрасные подруги занимаются собирательством. Сбившись в веселую стайку, милые девицы отправляются в дремучий лес по грибы, по ягоды. Дабы не потерять друг друга и предупредить прочие неприятные неожиданности, девушкам положено звонко перекликаться. Или хотя бы аукаться… В противном случае, как мы знаем из сказок, они рискуют напороться на неприятный сюрприз.

Например, на голого мужика. Меня, то есть.

Юная девица, румянощекая крепенькая блондинка в архаичном (как я тогда решил) наряде, с корзинкой и посошком, возникла на моем пути внезапно для нас обоих.

Что думает блондинка, наткнувшись в пригородном лесу на голого мужика?

Она думает: маньяк.

Вернее, МАНЬЯК!

Поэтому я, естественно, открыл рот, чтобы объяснить, что вовсе не тот, о котором она подумала. Что я – хороший…

Не успел.

Увидав мой мускулистый торс и все, что от этого торса отрастало, девица не завопила истошно, не заохала и не отвернулась деликатно, а глянула цепко – будто сфотографировала… И свистнула так, что ей позавидовал бы футбольный судья. А затем воинственно взяла наизготовку полутораметровой длины посошок.

На свист из ближайшего кустарника, свирепо рыча, выломилась псина размером с южнорусскую овчарку и примерно такая же шерстистая. Не утруждая себя предупреждающим лаем, она сходу заклацала зубищами и совершенно определенно рассчитывая что-нибудь откусить.

Будь у меня под рукой хоть бейсбольная бита, я бы с легкостью доказал приоритет высшего разума над дикой звериной стихией. Но, пребывая в эйфории от случившегося чуда (да и в головке моей еще не все устаканилось), я, беспечный, даже простой палкой не потрудился обзавестись. За что и поплатился.

Вы когда-нибудь пробовали отбиваться от собачки в три пуда весом, оказавшись в чем мать родила?

Не приходилось? Рад за вас.

Прежде, чем я изловчился ухватить псину за спутанную шерсть и частично обездвижить, она успела цапнуть меня за обе руки (это мне просто повезло – целила-то она совсем в другое место) и изодрать когтями живот. В итоге – патовое положение. Пока я держу псину, она не может укусить. Но и я не могу ей ничего сделать, потому что руки заняты. Однако назвать это ничьей я бы не рискнул. Псина-то была целехонька, а из меня бодрыми струйками вытекала влага жизни.

Не следовало забывать и о блондинке. Эта храбрая девушка решительно подобралась сзади и огрела меня палкой. Целила по голове, но я увернулся, и удар пришелся по хребту. Тоже мало приятного. Зато я получил шанс. Поднатужась, я отшвырнул псину подальше, выиграв секунды полторы. Этого хватило, чтобы обезоружить белокурую воительницу и встретить лохматого кусаку по достоинству: хлестким ударом поперек морды. Попал удачно. По носу.

Пока псина переживала неприятность, я вышиб из руки девицы приличных размеров ножик, пришедший на смену отнятой палке, остановил этой самой палкой высокий прыжок псины (кровожадная зверюга целила в шею) и взялся преподавать другу человека основы хорошего тона. Начал с полновесного тычка в брюхо и далее по программе.

Потребовалась минута, чтобы урок был усвоен, и псина ретировалась с жалобным визгом. Вот уж не думал, что кудлатое страшилище способно брать такие высокие ноты.

К сожалению, пока я занимался преподавательской деятельностью, хозяйка псины тоже дала деру.

Мне, впрочем, достался трофей: пол-лукошка черники и льняная тряпица, которая вполне сошла бы в качестве набедренной повязки. Однако я нашел ей другое применение: разорвал пополам и перевязал укусы, предварительно продезинфицировав их с помощью собственной слюны. К счастью, собачьи клыки не повредили серьезных сосудов, так что кровь вскоре остановилась. Но болеть укусы не перестали. Мне бы очень кстати пришелся и нож, но его девчонка успела подобрать.

Пришлось удовольствоваться палкой. Крепкая палка с обожженным кончиком тоже на многое способна в умелых руках. Мохнатая псина подтвердит, если сомневаетесь.

Засим я слопал ягоды, аккуратно поставил лукошко на пенек и отправился туда, куда удрала псина. А наткнувшись чуть позже на хорошо заметную тропку, и вовсе воспрял духом. Я очень надеялся, что она приведет меня к жилью. А там ждет пища, одежда и медицинская помощь. Я очень рассчитывал, что к скромному гостю аборигены будут более расположены, чем к лесному дикарю.

О, как я ошибался!

Глава третья,

в которой герой встречает аборигенов и пытается выстроить диалог

Первым делом я обнаружил вырубку. Кто-то прошелся с топором по молодому березняку. Причем сделал это довольно неряшливо: сучья, ветки и даже целые березки помельче в беспорядке валялись на земле.

Тропка обогнула вырубку (роскошные чистые подберезовики украшали ее «обочины») и вывела на поле. То есть полем этот засаженный каким-то злаком лужок можно было назвать с большой натяжкой. Площадь его была – соток десять, не больше. Вокруг имелись деревья с обожженными стволами и в углу – куча обгоревших пней.

Тут меня озарило. Да вы, батюшка Николай свет Григорьевич, никак в прошлое провалились! Подсечно-огневое земледелие – вот как это называется. Присуще примитивным культурам. Технология, кстати, проста: вырубаем лес, то что покрупнее – убираем, то что помельче – оставляем на годик, потом сжигаем. Еще через год (куда торопиться?) на участке слегка прибираемся, потом бороним, сеем и снимаем скудный урожай. Почему скудный? Потому что так мне помнилось из учебника истории. Это с историческим фехтованием у меня все хорошо, а вот с сельским хозяйством – так себе. По верхам. Уж извините.

Впрочем, не важно. Важнее было, что дальше, за полем открывался замечательный вид на небольшое озеро, на берегу которого сушились на палках сети и чернела рядом с мостками тушка перевернутой лодки. А повыше, на пригорке, гордо возвышался крепкий рубленый дом, окруженный не менее крепким забором. Дополняли сельскую идиллию щиплющие травку домашние животные: головастая мелкая лошадка и такая же мелкая коровенка, около которой вертелся пятнистый бычок размером с давешнюю собаку.

Ага! А вот и собака!

Кудлатая псина летела мне навстречу со знакомым грозным рыком… Неужели забыла урок?

Нет, не забыла. Притормозила на почтительном расстоянии, но яриться не перестала.

Я поразмыслил, не сделать ли набедренник из березовых веток, но представил, каким будет мой видок в этаком наряде и решил: лучше остаться голым. Кому не по нраву натурализм – может отвернуться.

Меня встречали. Приземистый, поперек себя шире, бородач, похожий на гнома-переростка, и стриженный в скобку парень, столь пышной растительностью на лице еще не обзаведшийся (по молодости), но такой же широкий и коренастый. В руках молодой держал здоровенный лук с наложенной стрелой-срезом. Вся его поза выражала готовность стрельнуть.

У старшего лука не было. Зато наличествовало копье с толстым древком и листообразным наконечником размером с клинок гладия[5]. Судя по хвату и стойке, в копейном бою бородач новичком не был.

А лапищи у него были такие, что древко (потолще моего запястья) казалось в них детской лопаткой.

Я остановился.

Некоторое время мы рассматривали друг друга под аккомпанемент собачьего лая.

Чресла старшего прикрывали кожаные, порядком поношенные штаны свободного покроя, а торс – застиранная рубаха с вышивкой. На волосатой, обширной, как теннисный стол, груди «гнома» вместо крестика наличествовала связка оберегов. Подобного добра у ролевиков-реконструкторов навалом, однако я нюхом чуял: никакие это не реконструкторы. У этих и одежда, и оружие отличались от «реконструкторских», примерно как театральная шпага – от настоящей. Парочка была насквозь достоверной, исконной и естественной, как дубок на соседнем взгорке. Что ж – еще один кирпичик в здание моей гипотезы о провале в прошлое.

– Ага, – с оргинальным выговором, но вполне по-русски наконец изрек старший. – Ты, значит, на девку мою напал. Нехорошо.

Молодой мигом вздернул лук. Я изготовился. Но сумею ли отбить стрелу, выпущенную с двадцати шагов? Бо-ольшой вопрос…

– Это еще как посмотреть – кто на кого напал, – возразил я. – А собачкой меня травить – хорошо?

– Сам из каких? – тут же сменил тему «гном».

Хмм… Сильный вопрос.

– Человек.

– Сам вижу, что не лешак, – проворчал бородач.

– А Снежок-то на него – как на волка брешет, – подал голос молодой.

Псина, угадав, что речь идет о ней, зашлась в приступе утробной ярости.

Да уж, Снежок. Впрочем, если эту кучу шерсти как следует постирать…

– Нишкни! – рыкнул «гном».

Заткнулись оба. И молодой, и псина. Как отрезало.

– Кто ты есть? – сурово произнес бородач. – Людин? Иль холоп беглый?

– Людин.

Выбор, как вы сами понимаете, очевиден.

«Гном» хмыкнул. Скептически.

– Чего хочешь?

Ага, это вопрос по существу.

– Одежда, еда, покусатости полечить! – Я продемонстрировал повязки на руках.

– Виру, что ли, стребовать желаешь?

Молодой гыгыкнул, но тут же снова сделал суровое лицо.

Я шутки не понял.

– Помощи прошу, – смиренно произнес я. – Отработаю.

– Умеешь что?

Я пожал плечами:

– Многое.

– Откуда знаешь, что я врачевать могу?

– Врачевать я и сам могу. Было бы чем…

– Добро, – бородач опустил копье. – Быська!

Из ворот выглянула давешняя блондинка.

– Дай этому порты и рубаху старую. А то ходит будто в бане.

Мы еще немного поиграли в молчанку, пока блондинка бегала за одежкой.

В дом меня не звали, а сам я не напрашивался.

Блондинка вернулась и принесла заказанные порты и рубаху.

Штаны были своеобразные: ни карманов, ни пуговиц. На поясе – дырочки, сквозь которые продели веревку. Рубаха оказалась еще примитивнее: два куска грубой холстины, кроенные сразу с рукавами и сшитые вместе. Для головы оставлена дырка.

Все трое, включая блондинку, внимательно наблюдали, как я одеваюсь.

Ну и хрен с вами, дорогие хозяева! Нет, это просто удивительно, насколько наличие штанов прибавляет уверенности в себе. Еще бы обувку какую-нибудь…

Я поглядел на ноги моих благодетелей. Ага, у старшего что-то вроде кожаных сандалий, а у младшего… лапти! Из бересты!

А чего я, интересно, ждал? Это же прошлое! До «найка» с «адидасом» еще жить и жить. Хотели, уважаемый господин Переляк, попасть в эпоху меча? Вот вам! И лапти в придачу. То есть как раз лаптей-то мне и не дали. Ладно, перебьемся. Босиком по лесу ходить – я привычный. Даже нравится.

– Зовут как? – поинтересовался бородач.

– Николай.

Мужики переглянулись. С одинаковым выражением. Очень похоже. Наверняка отец и сын.

– Ни Кола? – переспросил старший.

– Нет, Николай!

Снова переглянулись.

Младший гыгыкнул:

– Ни кола ни двора, вот это в масть.

Старший спросил серьезно:

– Николай – это что значит?

Ишь ты, какие мы любопытные.

– Это значит – сильный.

Вообще-то «Николай» в переводе с греческого – «победитель народов», вариант – «победитель людей». Но я – человек скромный.

– Так ты не словенин! – воскликнул молодой. – То-то у тебя говор чужеватый!

Интересный вывод. Сам ты – чужеватый, подумал я. Но смолчал. За порты и не такое стерпеть можно.

– Меня Ковалем зови, – разрешил бородатый. – А это сын мой, Квашак. Значит, отработаешь?

– Я же сказал!

– За еду и одежу, – уточнил Коваль. – До листопада.

Я прикинул по времени. Сейчас август. Вернее, там, в том времени – август. Хотя здесь, похоже, аналогично. В крайнем случае, июнь, потому что вокруг однозначно лето. Значит, от двух до четырех месяцев получается. Нормально. Как раз разберусь, что тут к чему.

– Договорились.

Коваль перехватил копье в левую руку, вытянул правую… Я сообразил, что надо не пожать, а хлопнуть.

– Волох ряду видок! – торжественно изрек бородач. Рожа хитровато-довольная. Надо полагать, я упорол какой-то косяк. Ладно, прорвемся.

Коваль сунул копье сыну.

– Пошли, Ни Кола, раны твои врачевать будем.

Глава четвертая,

в которой герой по незнанию приступает к женской работе и получает под зад

Лечение оказалось нехитрым. Сначала промывка какой-то едкой настойкой, потом – повязка из смеси жеваного подорожника с какой-то мазью омерзительного вида и запаха. Вся процедура – весьма болезненная. Мерзкая мазь жгла, как кипяток. Я мужественно терпел истязания. Мужество мое оценено не было. Думаю, зашипи я от боли, Коваль бы удивился.

После перевязки я рассчитывал на перекусить. Зря.

Закончив, Коваль кликнул сынка и велел пристроить меня к работе. Больничных тут, похоже, не выписывали.

Белобрысый Квашак повел меня за избу. Там располагался огород, где возились две женщины в платках. Они проворно дергали из земли травку. Надо полагать, занимались прополкой. На нас даже не глянули, так что их возраст и внешность определить было затруднительно.

– Давай, – кивнул на огород Квашак. – Делай, как они.

Я присел на корточки. Попытался определить, по какому принципу дамы отличают хорошую траву от плохой или наоборот…

– Шевелись, холоп! – гаркнул Квашак. И стимулировал мое рвение пинком под зад. От неожиданности я чуть не ткнулся носом в землю.

На этом терпение мое иссякло. Тем более, руки по-прежнему жгло, что, само собой, не прибавляло добродушия.

В рукопашной я не очень хорош. То есть боксеру-перворазряднику пришлось бы со мной повозиться, но мастер спорта нокаутировал бы в первом же раунде.

Белобрысый Квашак мастером спорта не был. Но удар держал неплохо. Или младая бородка самортизировала? В общем, удар в челюсть его не свалил. Однако нокдаун был налицо. Поплыл паренек.

Поплыл, но не сдался. Ну что за дурная у здешних привычка: чуть что не по-ихнему – сразу за нож!

Руку с ножом я перехватил без проблем, подвернул, дернул и хряпнул Квашака оземь простейшим броском через бедро.

Упал он – как мешок с дерьмом. Даже затылком приложился. Хорошо, на мягкую грядку. Нож остался у меня.

Громкое: «Ох!» – одной из огородниц. Ага! Совсем молоденькая. Лет восемнадцать. И, похоже, беременная. Беременным волноваться вредно!

– Спокойно, девушка, я его больше бить не буду! – поспешно произнес я.

Затем присел на корточки и снял с сомлевшего Квашака кожаный пояс с чехлом для ножа. Нацепил на себя. Должно быть, Бог надоумил. Или память предков. Как выяснилось позже, именно такой вот пояс с ножом считался непременным атрибутом свободного человека.

Это мне позже объяснил сам Квашак, очень удивленный, что я не ведаю таких элементарных истин. Он, кстати, не обиделся. Назвать свободного человека холопом и унизить его пинком – серьезный проступок. Впрочем, я сам был виноват. Свободный человек не станет делать женскую работу.

Кушали патриархально. Сначала мужчины: то есть сам Коваль, Квашак и я, наемный работник. Женщины: согнутая жизнью и работой супруга Коваля, беременная жена отсутствующего старшего сына и дочка хозяина Бысть (по домашнему – Быська) – обслуживали.

Кушали сытно: карпаччо из оленины, замечательная душистая уха, тушеная брюква пополам с птичьим мясом под черничным соусом. Все это запивалось квасом, морсом и молочной сывороткой – кому что нравится. Мне бы понравилось пиво, но пива предложено не было, хотя я точно знал: пиво – напиток древний и уважаемый. Не было также медовухи, без которой, по утверждению летописцев, не обходилось ни одно порядочное застолье.

Кушали степенно. Вернее – постепенно. Ели, запивали, снова ели, сыто рыгали, снова ели…

Словом, отъедались за весь голодный день: от завтрака до ужина питаться не полагалось.

Покушали. Выбрались на завалинку. Мужчины. Женщины тем временем подъедали остатки и прибирались в избе.

Кстати, об избе. Строение это было – капитальное. Сложенное из могучих стволов (нижние венцы – на фундаменте из диких камней), без особого тщания, выпирало то тут, то там, зато мощно и надежно. И щели законопачены с отменным старанием.

Отец и сын вели неспешный, солидный разговор. С плотностью примерно пять слов в минуту. Говорили о старшем сыне Коваля, который отправился весной в какую-то Копынь и должен был вернуться до заморозков.

Звучало это так.

Старший: «Должно, водой вернется».

Младший: «Водой – это хорошо. В лодку добра много влезет».

Старший: «Волокушей по снегу – тоже много».

Младший: «Волокушей – да. Зимой по болоту хорошо».

Старший: «А осенью – водой…»

И так далее.

Чтоб руки не гуляли, родственники делали стрелы.

Выглядело это так.

Из пучка заготовок выбиралось древко. Проверялось на прямизну с помощью натянутого лучка, отполировывалось и выглаживалось ножиком, камешком и кожей до идеального состояния. Затем к хвостовику так же тщательно прилаживались перышки. На клей. Рыбий, судя по запаху.

Мне клейку перьев не доверили. Только шлифовку.

И отцу, и сыну очень хотелось расспросить меня: кто такой, откуда взялся? Но, видимо, правила приличия подобного не допускали. Меня это устраивало.

Чуть позже Коваль взялся рассказывать, как он в возрасте Квашака ходил с ополчением воевать каких-то чусей. Рассказ изобиловал непонятными мне словами. Зато с мотивацией все было доступно. Грабить ходили. Воевали весело. Женок чусевских перепробовали всех. Мужей частью побили, частью раздели догола и выгнали в лес… Тут Коваль стрельнул глазом в мою сторону: чувствую ли аналогию? Я ухмыльнулся. Нет, не мой случай.

Квашак эту историю, надо полагать, слышал уже раз сто, но все равно задал вопрос насчет добычи. Папаша степенно ответил, что на его долю пришлось шкурок на пять кун и трое рабов: две бабы и мальчишка.

Рабов он продал в городе, а вырученные деньги использовал в качестве взноса мастеру. За обучение. Что за мастер и что за обучение – не сказал.

Спать меня уложили на сеновале. Там же спали и Квашак с Быськой. Перед сном Коваль меня строго предупредил, чтоб я ночью к Быське не лез.

Я и не лез. Сама подползла.

Однако дальше примитивного петтинга дело не зашло, так что совесть моя осталась чиста.

Глава пятая,

в которой герой адаптируется к новой реальности и находит этот процесс довольно скучным

Утречком меня разбудили птицы.

Квашак еще дрых, а Быськи уже не было.

Я спустился, сбегал к озеру – искупаться. Водичка была славная, а рыба ходила прямо у берега. Вот где с удочкой посидеть… Только удочки здесь не в чести. Сети – эффективней.

Искупавшись, вышел на лужок, отыскал подходящий дрын и принялся за утреннюю зарядку. Искренне наслаждался: воздух чистейший, трава мягкая, солнышко восходит, шест в руках поет…

Так увлекся, что не заметил появления Коваля.

Когда я закончил упражнения, мой хозяин глянул исподлобья и поинтересовался:

– Ты вой, Николай?

Надо же: вчера, шутник, все Ни Кола да Ни Кола, а нынче – как положено.

– В каком смысле?

– В дружине был? – уточнил Коваль.

– Почему так думаешь?

– Вижу. А думал я вчера. Когда Квашак рассказал, как ты его приложил.

– Скажем так (врать не хотелось): обращаться с оружием умею.

– Ага, – сказал Коваль. И вдруг поклонился мне в пояс: – Блага тебе, Николай!

– За что? – Я удивился.

– Пожалел нас вчера.

Через пару минут путем осторожных расспросов я выяснил: Коваль полагал, что, будучи воем (то есть – воином), я вполне мог перебить их всех и взять все необходимое безо всяких договоров. Тем более, я – человек чужой. Был бы свой – пришлось бы отвечать перед здешними властями. А чужой пришел и ушел. Никакой ответственности.

– Зря людей не убиваю, – сурово произнес я.

Признаться, я в своей жизни еще вообще никого не убил, но говорить об этом не стоило. Что-то подсказывало: не поверит абориген. В этом диком обществе воин, который никого не убил, – неправильный воин.

– Это по Правде, – одобрил Коваль. – Людинов убивать – виру платить придется. Где тут выгода? – подумал немного и предложил: – Ряд наш, ежели хочешь, можем расторгнуть. Я ведь не знал, когда рядились, что ты – вой.

– Я знал, – веско произнес я. – Так что уговор наш в силе.

От своего плана пожить здесь и осмотреться я отказываться не собирался.

Работенка для меня нашлась. И не сказать что легкая. Пни корчевать. Рачительный хозяин, Коваль готовил поле под пал тщательно. Неоднократно повторял (то ли у него привычка была такая, то ли обычай здешний – талдычить одно и то же), что плохие хозяева пни не корчуют, а выжигают, обложив хворостом. Поэтому у них рало цепляется за корни, берет неглубоко и урожайность никудышная. Хороший хозяин должен пеньки дергать.

И мы дергали. Причем не голыми ручонками, а самой настоящей лебедкой. Правда, вместо зубчатой передачи выступало круглое полешко с крестообразной ручкой, на которую наматывалась толстая просмоленная веревка, однако даже этот нехитрый механизм позволял создать усилие тонны в полторы. Я было удивился такой продвинутой механизации, но вовремя вспомнил о разных боевых машинах, в которых тот же принцип использовался уже не один десяток веков.

Работали мы втроем, и из нас троих я был самым хилым. А ведь до сих пор считал свою физическую подготовку весьма выдающейся. Молоденький Квашак перебрасывал на волокушу десятипудовое бревнышко, даже не крякнув. А Коваль был вообще монстром. Казалось, он мог выдергивать из земли пни безо всякой лебедки. Ручищи – как клещи. Наблюдая за этой парочкой, я начинал думать, что былины о чудо-богатырях основаны на реальных событиях. Это ж если здесь простые деревенские мужики такой силищи, то каковы настоящие богатыри?

Хотя сила силой, а в борьбе я Квашака делал. Ему не хватало резкости и быстроты. И знания приемов, естественно. Но готов поспорить: окажись он в секции вольной борьбы, то годика через четыре до мастера спорта дорос точно.

За пару недель мы закончили расчистку, выпололи подрост (деревья свалили и обрубили сучки еще зимой), повыдергивали корни и приготовили вырубку к очистительному огню. Здоровая работа на свежем воздухе мне, пожалуй, понравилась бы, не будь она такой однообразной.

Зато я походя получил немало полезной информации о здешних обычаях. Моя неосведомленность Коваля не удивила. Я же чужак.

По утрам, пока руки еще не гудели от усталости, я упражнялся с луком. Лук был деревянный, простой, но из хорошо подготовленного дерева, с вощеной жильной тетивой. Уступая в легкости и удобстве спортивным образцам, он существенно превосходил те самоделки, которые я встречал у реконструкторов. И был в разы мощнее. Послать стрелу на сто шагов при известном навыке было нетрудно. Другое дело, что выстрелить – не значит попасть.

Навыки у меня были. Техника – на приличном уровне. Стрелял я из самых разных луков. Из современных, браунинговских. Великолепные игрушки, кстати. Вес – два кило. Куча примочек: прицелы, релисы (это приспособы для удерживания и спуска), гасители вибрации тетивы. Словом, все удобства. Начальная скорость стрелы – триста метров в секунду. Результат, вполне сравнимый со скоростями пуль гладкоствольных охотничьих ружей. А вот результативность «браунингов» не идет ни в какое сравнение с оружием наших (и не наших) предков. Дальность прицельного выстрела – максимум сто метров. И дело не в луках – при нынешних технологиях сварганить инструмент, из которого можно запулить метров на четыреста – никаких проблем. Стрелки не те.

А вот наши пращуры безо всяких хайтековских технологий били прицельно метров на двести. Мистика. С одной стороны. А с другой – полное слияние с оружием. Мастерство, называется. Я так умел – с железом. С луком – пока нет. Но знал, что могу научиться. Просто необходимости не было, а дело – долгое и трудное.

Луки старинные я всегда любил. Не меньше, чем клинки.

Самый старый и одновременно самый изысканный лук, который я держал в руках, был роскошным сложносоставным экземпляром турецкого образца. Настоящее произведение искусства. Стрелять из него, правда, владелец не позволял. Я его понимал: куплен данный раритет был за сумму, сравнимую со стоимостью «мерса».

Словом, кое-какой опыт у меня имелся. Было и понимание: чтобы метко стрелять (все равно – из лука или из пистолета), надо стрелять регулярно и помногу.

Когда листья на деревьях начали желтеть, я уже вполне мог посоревноваться с Квашаком. Развлечения и практики ради я принялся обучать его работе с шестом – работа с «тенью» полезна, но даже слабенький партнер все равно лучше. Квашак проявил немалые способности. Более того, у него обнаружились первичные навыки работы с копьем. Батя научил, пояснил парень. Батя умеет. Естественно, Коваль же служил в армии. То есть – в ополчении, по-здешнему.

Я очень скучал по настоящему оружию. Скучал по своей изрядной коллекции (кому, интересно, она досталась? Если матушке, то разбегутся мои любимые по аукционам), скучал по властной тяжести настоящего клинка, по грозной песне рвущего воздух железа, по потрясающему ощущению полного слияния с оружием, когда клинки для тебя – то же, что пальцы для пианиста.

Дни сменялись днями, почти не отличаясь друг от друга.

Я понемногу привыкал к этому миру.

Такая привычка была необходимостью. Здешняя мораль заметно отличалась от той, к которой я привык. И от той, которая, по моим представлениям, должна была царить на Древней Руси.

Например, оказалось, что к наготе здесь относятся примерно как в Японии. Или в финской бане. То есть в нашей реальности девушка, встретившая в лесу чужого голого мужика, расставляла акценты так: чужой голый мужик. А здешняя – чужой голый мужик.

Да, к этому надо было привыкнуть. Например, когда супружница Коваля, справив нужду на краю поля (технически это было несложно: только подол задрать – трусов еще не придумали), без малейшего стеснения, с задранным же до пояса подолом проследовала к ручейку и осуществила необходимые гигиенические процедуры, я, зрелый, небрезгливый и в меру циничный мужчина эпохи постсексуальной революции – был несколько шокирован.

А вот если бы она заплела волосы в одну (!) косу, как это делала Быська, то я бы и внимания не обратил. А между тем было бы это очень серьезным нарушением обычаев. И была бы оная нарушительница безжалостно бита супругом.

Еще занятнее здешняя семейная иерархия.

На первом месте стоял, естественно, сам Коваль. На втором – его отсутствующий старший сын. На третьем – Глада, жена старшего сына. И лишь потому, что была беременна, возможно, мальчиком. Дальнейший ее статус зависел от пола ребенка. Родит первенца – будет в почете и уважении. Родит девочку – упадет на уровень земляного пола. Родит кого-нибудь еще (не смейтесь, этот вопрос всерьез рассматривался Ковалем) – выгонят бедняжку из дому в дремучий лес. На четвертом месте располагался Квашак (был бы женат, переместился бы на третье), на четвертом – Быська. А вот ее мамаша Трушка оказалась в самом конце списка. Как пояснил мне Квашак – потому что не была настоящей женой. Вот его покойная мать, та – да. А Трушку отец взял на птичьих правах. Без приданого, без правильного обряда – чисто для хозяйственных и плотских нужд. Потому что это было дешевле, чем купить рабыню. Однако Трушка считалась свободной, и, будь у Коваля обельные холопы (рабы то есть), они оказались бы еще ниже.

Довольно-таки странно складывалась и моя сексуальная жизнь. Периодически я был посещаем Быськой. Ее мозолистые ручки ласкали меня и так и эдак. Никаких табу. А вот мне разрешалось немногое. Например, я не мог ее раздеть – ласкать разрешалось исключительно через ткань нижней рубахи, очень уместно называемой срачицей. Прямой доступ был закрыт. Эта самая срачица была Быськиными доспехами, кои снимать не полагалось. Я не особо настаивал. Черт знает, как отнесся бы к моим поползновениям спавший в нескольких метрах Квашак. Ни его, ни Быську обижать не хотелось. Хотя эти однообразные игры уже начали мне надоедать. Да и сама Быська – тоже. Нежно-лирических чувств я к ней не испытывал. Да и откуда бы они взялись? Простая деревенская девушка с упруго топырящимися сиськами и крепкой попкой. Румяная юная блондинка… Можно ли такую полюбить? А можно полюбить, скажем, картошку с грибами? Черт! Картошку-то я как раз любил с детства. Но отныне эта любовь – неразделенная. Брюква и репа – вот мой скорбный удел. Горе мне, горе!

Глава шестая,

в которой на сцену выходят нехорошие дядьки без моральных ограничений

Я как раз собирался ополоснуться (стволы тягать – дело грязное), когда из-за мыска выплыла лодка под прямым парусом. Я прищурился: в лодке, кажись, четверо. Но подгребают двое. И идут точно сюда.

Я свистнул. Первым примчался Снежок. Лодку обнаружил сходу. И загавкал. Чуть позже появился Квашак с луком. Почему с луком – понятно: угадал по бреху собачьему: чужие на подходе.

Последним – Коваль с копьем.

Так мы стояли и ждали, пока лодка не подошла к берегу. Парус упал. Еще раньше на мостки соскочил ладный, плечистый мужик с мечом у пояса.

– Здрав будь, Коваль!

– И тебе здраву быть, Клыч, – без особой радости произнес хозяин территории.

Закрепив лодку, на мостки выбрались остальные. Рожи – чисто разбойничьи. На троих – пять глаз и пять с половиной ушей. Бывалые хлопцы. И туда, где они бывали, мне как-то не хотелось.

– С чем пришел? – сумрачно спросил Коваль.

– А ты, вижу, не рад мне, огнищанин? – с этакой наглецой в голосе поинтересовался гость. Ох и знакомая интонация. По той жизни знакомая. Там это называлось «пробивка».

И особый, скользящий взгляд, которым Клыч прошелся по нам, сразу срисовав и оружие, и расположение, мне тоже был знаком. Чуть дольше взгляд этот задержался на Квашаке. Вернее, на его луке. Выделил, так сказать, самое опасное звено. А вот меня, похоже, оценили недорого. Оно и понятно: стати у меня средние, а одежка – нищему впору. Вдобавок – замызганная. Неавторитетный вид.

Клыч глянул поверх наших голов – нет ли еще кого, опасного… и вдруг широко осклабился. Я оглянулся… Понятно. Это он Быську увидел.

– Подросла твоя девка. Небось женихов уже ищет?

Остальные загоготали.

– А то, может, мы поженихаемся? – хрюкнул полутораухий. – Мы могем!

Скосив глаза, я увидел, как побелели пальцы Квашака, сжимавшие лук.

Я прикинул расклад. Меч был только у главаря. У остальных – длинные тесаки и топорики. Были и луки, но остались в лодке. Однако у двоих гостей на поясах я заметил кармашки, а в кармашках – метательные ножи. И лапки шаловливые они держали так, что выхватить и метнуть – секундное дело.

Знать бы еще, насколько умело они управляются со своим киллерским инвентарем…

– Разве так встречают гостей? – с легкой угрозой произнес Клыч. – Разве это – по обычаю? – И вознамерился сбежать с мостков на берег, но у него на дороге оказался я. Все-таки у него меч, а у меня – так себе ножик. Самое время сократить дистанцию.

Клыч, похоже, такого не ожидал. По крайней мере – от меня.

Мы померялись взглядами. Боковым зрением я отметил, как Клыч положил руку на головку меча, и едва заметно усмехнулся – уголком рта. Ну, давай, рискни здоровьем!

Клыч, само собой, заметил и то, что я отметил его жест. И мою реакцию – тоже.

Вертикальная складка легла меж его белесых бровей: задумался, орелик. Блефую я – или впрямь настолько крут, что готов встать против человека с мечом?

Мой затрапезный прикид его обнадеживал. Вдруг я такой дурень деревенский – не понимаю, что такое меч? Такой вывод был бы для меня идеальным. Когда тебя полагают дурнем, это сильно упрощает задачу.

Но нет, Клыч этот, судя по роже и выправке, – матерая сволочь. Опытная. Битая. Следовательно, противника оценивает не по порткам грязным, а по постановке, по динамике… А главное – по выражению глаз…

А глаза у меня в такие мгновения хорошие. Правильные. Этакие дырочки с нарезками. Как нутро автомата Калашникова.

Троица позади вожака реготать перестала. Угадала по напрягшейся позе лидера, что происходит переоценка ценностей.

Помочь ему они не могли. Мостки узкие, а спина у Клыча – пошире моей. От броска закрывает стопроцентно.

Оп! Соскочила пружинка! Уступил Клыч. Не рискнул. Это еще не значит, что не пойдет на конфликт в более благоприятной обстановке, однако во второй раз будет труднее. Психологически. Он ведь уже признал во мне если не более сильного, то по крайней мере – равного. Значит, будет осторожен. Я эту породу знаю. Хищники, они нападают только при явной уверенности в собственном абсолютном превосходстве. Оно и понятно. Волк с откушенной лапой – считай, покойник.

– Коваль, это кто у тебя такой храбрый? – через мою голову (благо рост позволял) поинтересовался Клыч.

Моя усмешка стала чуток пошире.

Хотел ты, дружок, лицо сохранить, мне презрение выразить, а получилось наоборот. Словно у меня самого спросить побоялся.

– Гость, – ответил Коваль не без напряжения в голосе. Он не видел моего лица и не мог оценить, чем закончилось противостояние. – Силой зовут.

Это правильно. Не сказал, что считает меня воином (козырь в рукаве), и имя мое заменил на более «солидное». Последнее, как выяснилось, Коваль сделал по другой причине, но об этом – позже.

– Может, пропустишь меня, Сила? – осведомился Клыч. – По добру…

– По добру – это можно, – согласился я. Но с места сдвинулся только тогда, когда Клыч убрал лапу с меча. А он убрал. И это видели все, включая его дружков. Драка отменялась. Или откладывалась…

Проходя мимо, Полтора Уха, постарался поддеть меня плечом.

Я сделал вид, что готов встретить толчок с максимальной жесткостью, но в последний момент чуть уклонился. Полутораухий потерял равновесие, попытался уцепиться за меня, но я опять уклонился, и лететь бы ему с мостков в озерную ряску, если бы я не поймал его… за шкирку. Оформлено было красиво – как на показательных выступлениях. Выглядело так, будто мужик потерял равновесие, взмахнул руками, аки петушок – крылышками, и не шлепнулся в воду только благодаря мне. Никто и не догадался, что – подстава.

Заржали двое. Квашак и шагавший за Полтора Уха одноглазый.

– Ножки не держат? – заботливо поинтересовался я. – Укачало?

Одноглазый заржал еще громче, Полтора Уха побагровел, рванулся из шкирочного захвата, разворачиваясь к обидчику. То есть – ко мне. Я препятствовать не стал. В нужный момент отпустил и даже подтолкнул самую малость.

Воздух – плохая опора, а до меня Полтора Уха не дотянулся. На мощное «Плюх!» обернулся Клыч.

Полтора Уха копошился у берега. Одноглазый ржал так, что аж присел.

Когда перемазанный в иле Полтора Уха воздвигся над водой, смеялись уже все, включая Коваля и Быську.

Один из спутников Клыча протянул Полутораухому руку, помог вылезти на мостки и, глядя на мокрую, перемазанную в иле физиономию приятеля, аж задохнулся от хохота. Ему-то и досталась плюха, предназначенная, надо полагать, мне.

Молодецкий удар сбросил весельчака с мостков, но упал он не как мешок с удобрениями, а достаточно ловко – на ноги.

Тут же вскочил на мостки (я отметил его отменную ловкость и координацию), ухватил Полтора Уха за рубашонку и с бешеной силой ударил лбом в лицо. Нос Полутораухого громко хрустнул. Толчок – и Полтора Уха опять барахтается во взмученной воде.

Ага, а это уже серьезно!

Облепленный водорослями, полуослепший от тины и ярости, Полтора Уха летел на меня, воздев над головой топор… Я не стал возмущаться: «Почему на меня? Это же не я ему нос сломал!» Приготовился и ждал, представляя, как эффектно Полтора Уха сверзится с мостков в третий раз.

Но осуществиться этому гордому полету было не суждено.

Клыч шагнул вперед и подставил ногу…

Полтора Уха кувыркнулся наземь, но сразу вскочил. Топорика своего он не потерял. Но боевой пыл разбился о клинок Клыча, упершийся Полутораухому в горло.

Шарик сдулся. Полтора Уха сунул топорик за пояс и побрел к дому.

Клыч вернул меч в ножны и чуть качнул головой: мол, не принимайте близко к сердцу. Мальчик уже исправился.

Я тоже чуть кивнул. Очень спокойно. Хотя внутри спокойствия было немного.

Эта маленькая сцена с прыжками и кульбитами показала многое. Во-первых, недюжинную подготовку Клыча и его спутников. Во-вторых – мою собственную (к счастью, известную пока только мне самому) слабость. И Полутораухий, и Клыч, и все в его команде имели передо мной очень серьезное преимущество. Оно заключалось в том, что это были воины, а не спортсмены. В отличие от меня, они ни на секунду не задумывались, какой урон они причиняют противнику. Собственно, у них не было противников. У них были только враги. И они не состязались. Они убивали. Убивали уже много лет. Эффективно и неоднократно. А я, гуманное дитя двадцатого века, до сих пор «убивал» лишь макеты, имитации и прочий тренировочный инвентарь. Черт! Это могло стать серьезной проблемой. Очень серьезной!

Глава седьмая,

в которой герой обедает в обществе местных разбойников

За столом было тесно. Пятеро гостей занимали раза в два больше места, чем домочадцы Коваля. Как-то они так по-особому растопыривались на лавках, что на каждого приходилось чуть ли не по метру. Поэтому они занимали всю лавку целиком, а я, Коваль и Квашак – примерно треть лавки напротив. Вели себя гости нагло. Щипали за разные места прислуживавших за столом Быську и Гладу. На то, что последняя беременна, им было плевать. О приличных манерах и речи не было. Гости рыгали, шумно портили воздух, норовили схватить лучший кусок… Даже Полтора Уха, чей нос распух до размеров груши, выказывал волчий… нет, скорее свинячий аппетит. Исключение на этом празднике голодных хрюшек составлял только сам Клыч. Предводитель разбойников ел на удивление деликатно. Крохотными кусочками и только с общего блюда.

Правда, один приятный момент гости за стол все же привнесли. Бочонок пива.

Не сказать, что какое-то особо выдающееся, но это было первое местное пиво, которое я попробовал. И не отказался бы делать это почаще.

По ходу застольной беседы выяснилось, зачем приехали добры молодцы. Клычу надо было починить и подогнать кольчугу.

Оная кольчуга была выложена на стол и осмотрена Ковалем.

– А что, в городе кузнецов больше нет? – Хозяин с подозрением посмотрел на Клыча.

Тот стыдливо потупился.

– А что, – поинтересовался Коваль. – Бирючи[6] про это кольчугу ничего не кричали?

– Ты-то ничего не слыхал, разве нет? – буркнул Клыч. – Я тебе за работу гривну серебром дам.

Гривна, гривна… Это, насколько я помнил, такая штуковина, которую на шею вешали. Выходит, это еще и платежное средство.

– Половину – вперед! – потребовал Коваль.

Клыч привстал, полез куда-то в штаны, повозился и извлек на свет большую квадратную монету желтого металла. Золотую, то бишь.

– Сойдет? – спросил он.

Коваль взял универсальный эквивалент, взвесил на ладони, попробовал на зуб…

– Сойдет. Через две седьмицы приходи.

– А может, мы у тебя на огнище поживем-подождем? – предложил Клыч. – Зверя бить поможем?

– Нет! – отрезал Коваль.

– Нет так нет, – неожиданно легко согласился Клыч. И встал из-за стола. Его братки – тоже.

Я увидел, как Квашак тискает под столом нож, и на всякий случай приготовился пихнуть стол на опасных гостей. Хорошо, женщин в комнате уже не было…

Опять обошлось.

Клыч вполне вежливо поблагодарил за хлеб-соль, и вся банда вывалилась во двор.

Одноглазый прихватил бочонок, в котором булькало еще литра три-четыре. Я счел это хорошим признаком. Если планируют напасть, зачем забирать пиво?

Разошлись без эксцессов. Опасная компания погрузилась на лодку и отправилась восвояси.

Это и еще малая толика алкоголя в моей крови привели меня в благодушное настроение. Квашак тоже расслабился: сбросил тетиву с лука и убрал его в кожаный чехол.

А вот папаша его что-то забеспокоился: топтался на мостках, выглядывая маршрут Клыча сотоварищи.

– Что-то не так? – спросил я.

– Мне этот Клыч известен, – проворчал Коваль. – Ему и семнадцати не исполнилось, как вече его к вире приговорило за смертоубийство. Отец его виру заплатил. Он купцом был не из бедных. Год спустя сгинул в чужих краях со всем товаром. Двор его хотели за долги забрать, но муж Клычовой сестры откупился за тестя. Однако с Клычом они не ладили, и новый хозяин шурину указал на ворота. Правда, выходное дал: бронь и коня. С тех пор о Клыче хорошего не слыхали. Говорили, одно время он в отроках у туровского князя ходил. Потом ватагу сколотил, но на разбое не поймали ни разу. Однако та кольчуга, которую он мне оставил, явно с убитого снята.

– Погоди, Коваль! – перебил я. – Кольчуга – вещь редкая и дорогая…

– Так и есть. Эта, правда, не из лучших, но и за такую на торге не менее трех гривен дадут. А поправить ее – и половины норегской марки много будет. Не просто так ее Клыч мне привез, а не к городским кузнецам. Видать, знают там, кто ее прежний хозяин.

Город, город… Надо бы о нем расспросить поподробнее. Не все же мне в сельской местности обретаться.

Но спросил я о другом:

– А почему бы тебе не отвезти эту кольчугу в город и не выяснить, с кого ее Клыч снял? Тут бы его и ущучили!

Коваль замотал головой:

– Толку не будет. Мы же не видели, как он убивал. Его спросят, он скажет: купил. Иль у татей отнял. А то и вовсе откажется. Крикнет, что я его оклеветать хотел. Ему пред богами лжу говорить – не впервой. А потом живи и жди: когда Клыч мстить придет.

Резонная точка зрения. Да и гривна обещанная, как я понимаю, лишней не будет.

– Что же тогда тебя беспокоит, Коваль?

– Поплыли они к огнищу Дубишка. Как бы худого не сделали?

– Так чего же мы ждем, батя? – Квашак услыхал и забеспокоился. – Давай пособим, а?

– Пособник… – проворчал Коваль. – Таких, как ты, Клыч пальцем давит. Может, и обойдется. Дубишко нам не родич. Пускай сам.

– Как же не родич! – воскликнул Квашак. – Забыл, что Дубишкину младшую сам за меня сговорил! Ну как нехорошее ей сделают?

– Ну, сделают, – пробормотал Коваль. – Что же, мы тебе невесту не отыщем?

Но я чувствовал, как мужик колеблется. Совесть спорила с осторожностью. Я не вмешивался. Мне этот Дубишко вообще до фонаря.

Совесть, похоже, победила.

– Пособим, – решил Коваль. – Сын, давай за веслами.

Обрадованный Квашак побежал к сараю, а Коваль повернулся ко мне.

– Не одобряешь? – спросил он.

Я пожал плечами: мол, не мое дело.

– Значит, с нами не пойдешь, – Коваль не спрашивал, констатировал факт.

Нечестный прием. Против Клыча и его банды Коваль с сыном вряд ли выстоят. Другое дело – и втроем мы не факт, что справимся. Разве что внезапность нападения поможет. Однако если за какого-то Дубишка мне рисковать не резон (а риск есть – игра тут идет по-взрослому, вон, хозяин рваной кольчуги – тому свидетель, мертвый, что характерно!), то с Ковалем и Квашаком я из одной миски ел. Нехорошо их вот так кинуть…

Мысли эти, надо полагать, легко читались на моей мужественной физиономии, потому что в глазах Коваля блеснул живой огонек:

– Или пойдешь?

– Пойду, куда я денусь. Только оружие бы мне подходящее… Как-то неуютно – с палкой против железа.

– Оружие есть! – Мой гостеприимный хозяин явно обрадовался. – Хорошее оружие! Зря, что ли, меня Ковалем кличут!

Глава восьмая,

в которой выясняется, почему коваля зовут Ковалем

Это была кузница. Самая что ни на есть настоящая. С горном, наковальней и полным набором инструментария. Имелись также и мехи: примитивные, ручные. Снаружи, у входа, лежало несколько условно круглых каменюг, в которых я не без умственного усилия (никогда ведь не видел) угадал так называемые крицы – заготовки из сырого железа. Продукт древнейшего, домашнего, так сказать, доменного производства. О последнем я знал чисто теоретически, от своих приятелей-кузнецов, коих в прежней жизни было немало. Положение обязывало. Да и молотом помахать было интересно. И полезно. Получше, чем в тренажерке гири тягать.

Теперь стало понятно, почему у Коваля такое говорящее прозвище и почему именно ему заезжие бандюганы-разбойнички привезли ремонтировать кольчугу. И откуда у папы с сыном такой богатырский плечевой пояс, тоже понятно.

Не дожидаясь приглашения, я откинул кожаный полог-дверь и шагнул внутрь.

Коваль за моей спиной крякнул. Я оглянулся: что не так?

– Заходи, заходи, – он подтолкнул меня в спину. – Ты по роду храбрый или наговор знаешь?

– Наговор?

– В кузню заходишь – как в овин. Или у тебя с Хозяином Огня уговор?

Я ни хрена не понял и неопределенно пожал плечами.

– Не хошь – не говори, – разрешил Коваль. Этак с пониманием. Знать бы еще, что он такое понимал.

Коваль сунул мне в руки предмет, похожий на толстую тяпку. Сам взял такой же:

– Подсоби-ка…

Этими рычагами мы с двух сторон поддели здоровенную (тонны на полторы) каменюгу в углу кузни и сдвинули в сторону.

Под ней обнаружилась схоронка. А там – настоящий клад: несколько шлемов, латы, наконечники копий, десяток ножей, килограммов пять разнообразных наконечников для стрел, всякая мелочь. Все густо смазано жиром и проложено сухими деревяшками. Отдельно покоились дюжины две разнообразной формы свертков из просмоленного холста. Надо полагать, самое ценное.

Коваль выбрал четыре упаковки подлиннее. Развернул.

– Выбирай!

Передо мной лежали четыре меча примерно одинаковой формы, незначительно отличавшиеся размерами клинков и рукоятей. Никаких изысков и украшений. Простые и незамысловатые орудия убийства.

Я последовательно подержался за каждый. Выбрал тот, где лезвийная кромка была лучше проработана. Клинок был так себе: посредственной гибкости и тяжеловат. Правда, баланс неплохой. Хотя рукоять для меня тонковата. Но это дело поправимое.

– Вижу, не нравится тебе моя работа, – не выдержал наблюдавший за моими манипуляциями и скептической физиономией хозяин имущества.

Я неопределенно хмыкнул. А чего он ожидал? Восторженных охов? Хотя, если мне память не изменяет, даже такие кое-как откованные и закаленные мечи по здешним меркам – немалая ценность.

– Да нет, подходящие. Я этот беру, только рукоять подмотать надо. И ножны подобрать. И я бы жало довел – туповато.

Теперь хмыкнул Коваль.

– Подмотаем, подберем, доведем, – проворчал он. – Бронь выбирай.

– Обойдусь.

Для того чтобы в этом железе биться, навык нужен. Кольчужку бы я взял, но не предлагали. Так что придется в защите обойтись вот этим открытым шлемом… Я прикинул по голове – нормально. На войлочный колпак сядет хорошо.

– Вот это я возьму, – я обнаружил в куче разностей связку метательных ножей на кожаной перевязи. – И вот это! – Я примерил по руке короткий нож с крепкой крестовиной. Удобная вещь. И в ближнем бою хорош, и удар клинка отвести можно – выдержит. Еще бы к нему хорошую латную рукавицу… Но таковой не наблюдалось. Разве что – в свертках. Но раз хозяин не предложил, значит – не предложил. И так недурно прибарахлился.

– Давай, поторапливайся, – буркнул Коваль.

Мой взгляд упал на стоящие в углу валенки с кожаными нашлепками.

– Мне бы еще обувь…

– Дома сапоги тебе дам. Пошли, на пир опоздаем!

Тем не менее в лодку мы погрузились только часа через полтора. Пока я подогнал амуницию, пока Коваль отдавал домочадцам последние наставления, пока отец с сыном вооружались… Оружие у них было интересное. У Коваля – уже известное мне копье с полуметровым наконечником и боевой молот(!) на ремешке. У Квашака – окованная железом дубинка и топор. И лук, само собой. Оба нацепили шлемы и броню. Квашак – что-то вроде кирасы, а Коваль – кольчугу с пластинчатыми плечами и щитком на груди. Кстати, щит он тоже взял.

Вот так, оснастившись по-взрослому, мы уселись в лодку и поплыли вершить справедливость.

Глава девятая,

в которой герой получает боевое крещение

Хутор Дубишка располагался на противоположном конце озера, упиравшегося в болото. Хорошее болото, сообщил мне Квашак. Много дикой птицы. Но главное, именно там брали «железную землю» – руду для выплавки железа.

К тому времени, как мы добрались до места, совсем стемнело. Безжалостно жрали комары. Коваль с отпрыском не обращали на них внимания. Я тоже… старался.

Лодка была простенькая – долбленка. Но – ходкая и неплохо оборудованная: скамейки, большой сундук на корме, гнездо под мачту и сама мачта, принайтованная к борту. Уключины, правда, были кожаные, но за весла меня все равно не пустили. Не доверили. Гребли отец с сыном на пару, да так, что весла гнулись, а за кормой вскипал бурунчик. Тем не менее наш водный путь занял не меньше часа. Однако даже в темноте с верного направления сбиться было невозможно: примерно на полпути мы услышали первый пронзительный вопль. Затем вопли повторялись с огорчительной периодичностью. Квашак ругался, поминая неизвестных мне животных и загадочные, но, видимо, очень неприятные болезни. Коваль сначала помалкивал, потом процедил сквозь зубы:

– Попались, дурни! Нет бы в болото убечь! – И разъяснил специально для меня: – У Дубишки дом укромно стоит. Рядом с болотом. По тому болоту, ежели троп не знать, трудно идти. Я думал – уйдут они. Жаль, ошибся.

– А может, все же ушли? – предположил я. – Мало ли кто кричит?

– Смеешься? – злобно спросил Квашак. – Иль в ваших краях каленым железом не пытают?

Я смолчал. Но осведомленность Квашака мне не понравилась. Не исключено, что я недооценил жестокости здешних нравов.

Незадолго до цели (пытуемый уже не вопил – выл) Коваль с сыном сбросили скорость. Темень была – хоть глаз выколи. Однако они ухитрились не только разглядеть причальные мостки, но даже подойти к ним практически бесшумно.

По ту сторону мостков виднелось что-то темное.

– Клыч… – прошипел Коваль. Надо полагать, опознал плавсредство.

Я перелез на мостки, постаравшись сделать это как можно тише. Сапоги были мне изрядно велики, но я поддел две пары толстых шерстяных носков, выделенных мне Трушкой, и они сели нормально, не хлюпали.

Квашак рядом громко сопел. От него пованивало потом.

Коваль придержал его за локоток, прошептал:

– Не бойсь. За нами пойдешь. В сечу не лезь. Бей издаля стрелами.

Квашак сразу перестал сопеть. Видно, и впрямь боялся.

А у меня страха не было совсем. Только азарт. Меня не оставляло ощущение театральности…

…Которое вмиг развеялось, когда мы увидели происходящее.

Посреди лужайки перед домом был разведен большой костер. На огне весело булькал котел. Вокруг разместились трое: Клыч, Полтора Уха и еще один, ражий детина с копной сроду нечесаных волос. Двое других «клычовцев» отсутствовали. Хотелось верить, что их прикончили. Но вряд ли. Неподалеку от костра лежали тела двух мертвых собак и труп (что труп, я понял сразу) мужчины. Другой мужчина, раздетый догола, бессильно обвис на перекладине коновязи. Полтора Уха кошеварил: помешивал варево длинной ложкой, принюхивался, бросал в котел какие-то травки… Время от времени он брал копье, наконечник которого покоился на углях, и, не вставая, тыкал им в живот подвешенного. Мужчина начинал биться и хрипеть.

– Чего ты артачишься, – спокойно, даже сочувственно проговорил Клыч. – Сейчас баб твоих приведут, все равно узнаем. Скажи по-хорошему, где денежки, и не будем тебя мучить.

Пытаемый что-то пробормотал.

Клыч поднялся, подошел к нему, взял за волосы, задрал голову, послушал некоторое время, потом разжал пальцы, и голова бедняги бессильно упала на грудь.

– Дубишко ты и есть, – сказал он. – Тупой, как дубина. Коли начнем мы тебя спрашивать по-настоящему, тогда уж точно за Кромку пойдешь. Сам подумай: кому нужен раб-калека? Буртала, скоро уже? Я голоден!

– Голоден он… – проворчал Полтора Уха. – Надо было у кузнеца поесть. Я вот поел.

– А если бы опоил он нас? – вкрадчиво поинтересовался Клыч. – Он же кузнец, колдун. Ему отраву в яства подмешать, как тебе дикого луку в уху добавить. О! Кажись, идут!

На лужайке появились новые персонажи. Две мелкие коровенки, пара коз, три расхристанные женщины, шестеро детишек разного возраста, в просторных, явно перешитых из взрослых, рубахах. Завершал цепочку пленников мелкий, порядком замызганный мужичок. Сопровождали эту компанию двое уже известных мне персонажей: приятели Клыча.

При виде грустной процессии подвешенный мужчина глухо застонал. Одна из женщин, вскрикнув жалобно, будто чайка, кинулась к телу убитого. Нечесаный, не вставая, пнул ее ногой.

Женщина упала навзничь.

Квашак рванулся вперед, но Коваль перехватил его, прошипел чуть слышно:

– Ты – сзади…

Нечесаный тем временем встал, наклонился и сильным рывком задрал ей платье…

– Не замай! – строго сказал Клыч. – Твоя очередь последняя, молодой!

– Ну так бери ее! – раздраженно бросил нечесаный, пихнув лежащую носком сапога.

– Сядь! – рыкнул Клыч. – Еще раз скажешь мне, что делать, я тебя самого возьму! Сначала поедим. Затем с кладом разберемся. Бабы – потом.

– А рожон свой, молодой, можешь на козе испробовать, – посоветовал одноглазый, с интресом принюхиваясь к содержимому котла. Загоготали все, кроме нечесаного и Клыча. И, естественно, пленников.

По приказу Клыча одна из теток подоила корову. Главарь преступной группы с удовольствием пил молоко.

Котел тем временем сняли с костра, разбойники извлекли ложки… Женщины сбились кучкой, даже не пытаясь убежать… Мелкий мужичок держался в стороне…

Я легонько толкнул Коваля.

Лучшего момента не будет.

Злодеи уселись вокруг котла, оставив место для Клыча. Тот вынул ложку, присел на корточки, зачерпнул…

Вот тут я и рванул…

Бежал я очень быстро, но все равно стрела меня опередила. Хороший выстрел: нечесаный захрипел, пытаясь выдрать стрелу из шеи…

«Лучше бы – Клыча…» – успел подумать я.

Но Клыч – уже вот он. Будто ждал.

Его меч вжикнул у меня перед носом, но сам я его тоже не достал: подпрыгнул, сукин сын!

Тут сбоку сунулся Полтора Уха. Очень кстати. Я метнулся влево, и мой давний недоброжелатель оказался между мною и мечом своего атамана. Рубанул топором сверху, с замаха – как дрова рубил. Только я ведь – не чурка березовая. Плавный уход еще левее, подальше от Клыча, и – х-х-а-а!

Я бил в полную силу. Не думая, что рублю человека. Так я бил бы тупым клинком по деревянной жердине. Нет, не зря я сам доводил острие… Ступню бандита отсекло чисто, даже в ладони не отдалось. Он еще валился, а я, уже с левой, метнул в Клыча короткий швырковый нож.

Он увидел бросок слишком поздно, попытался отбить мечом, но… есть! Ножик глубоко засел в предплечье правой руки главного оппонента.

Клыч будто и не заметил: толкнулся двумя ногами, прыгнул через своего вопящего дружка… И ему не повезло. Полтора Уха как раз махнул грабкой. Клыч зацепился совсем чуть-чуть… И промахнулся тоже совсем чуть-чуть… Его меч на каких-то пару сантиметров разминулся с моей шеей. А мой – нет.

К сожалению, напрочь голову я ему не снес. Клинок застрял в хребтине. Я рванул его изо всех сил, заодно бросив мертвого уже Клыча на Полутораухого, который, привстав, попытался пырнуть меня ножом…

Шестое чувство спасло меня от смерти. Одноглазый. Отличный выпад. Уходя от копейного тычка, я выгнулся так, что еще чуть-чуть – и встал бы на мостик.

Но тут же распрямился пружиной, перехватив копье левой рукой, рванул на себя, толчком колена отбил в сторону щит и (все – на одном, слитном движении) принял Одноглазого на клинок. Вот теперь я наконец понял, что такое – убить человека.

Меч пробил толстую кожаную куртку с бляшками, мышцы живота и погрузился во плоть, снизу вверх, очень глубоко… Одноглазый рванулся, раскрыл рот, и оттуда потоком, как вода из трубы, прямо на меня хлынула кровь. Умирающий задрожал. Его рот, губы двигались, будто он хотел что-то сказать. Но вместо слов изо рта толчками выплескивалась кровь. Последняя дрожь, и он всей тяжестью обвис на клинке. От неожиданности я разжал пальцы… И остался без оружия.

К счастью, враги кончились. Почти. На ногах остался всего один. И ему было явно не до меня. Из оружия у него остался только щит, и Коваль добивал этот щит, методично круша его молотом. Сбоку, в отдалении, приплясывал Квашак с луком. Он тоже зря времени не терял – в боку противника Коваля торчала стрела. Я наклонился, уперся ногой в грудь одноглазого и, поднатужась, вытащил меч. Изо всех спутников Клыча он был мне наиболее симпатичен. Возможно, при ином раскладе мы могли бы стать друзьями… Пожалуй, мне было его жаль. Но раскаивался ли я? Вот уж нет!

Щит развалился. Коваль махнул молотом еще раз. Удар пришелся в плечо. Раздался отчетливый хруст… А потом еще один, когда молот пробил злодею висок.

Великая битва на хуторе огнищанина Дубишка, моя первая настоящая битва в этом мире, закончилась. Я остался жив. Это обнадеживало. Мои повоевавшие приятели из мира высоких технологий говорили, что многие салабоны гибнут именно в первом бою. Дальше – легче.

Кому – как… Полутораухому было совсем не легко. Оставшись без присмотра, он попытался уползти в кусты, но попался на глаза Квашаку и тот, радостно осклабясь, всадил ему в спину отцовское копье. Потом перевернул Полутораухого (копьем же) и уколол еще раз. В живот. Погрузил неторопливо, провернул… Полтора Уха жутко закричал. Квашак осклабился еще шире…

Подошедший сбоку Коваль перехватил древко, нажал – и Полтора Уха отправился в ад.

– Ты что творишь? – сурово произнес он.

– Так я это… – Квашак смутился. – Они ж это…

– То они, а то – мы! – строго сказал Коваль. Выдернул копье и подошел ко мне. – Целый?

– Вполне, – ответил я и тут сообразил, что в крови от подбородка до носков сапог.

– Тогда пошли трофеи делить.

Глава десятая

О снах и юных девушках

Заночевали мы здесь же: на хуторе Дубишка.

Сам хозяин пребывал без сознания. Может, оно и к лучшему, потому что выглядел он – краше в гроб кладут, а в качестве обезболивающего здесь использовался удар тяжелым предметом по затылку. Однако Коваль, осмотрев его, пообещал, что все будет хорошо.

В отношении Дубишкова брата такого сказать было нельзя. Это его труп лежал около костра. Остальное население хутора: жена Дубишка, его дочь, вдова брата и детишки – серьезно не пострадали. Мелкий мужичок оказался Дубишковым холопом. Рабом то есть. Он и выдал тайную тропку, по которой убежали женщины с детьми, когда один из мальцов углядел подплывающую лодку Клыча сотоварищи.

Дубишко с братом остались прикрывать отход. Вернее, они рассчитывали договориться. Зря рассчитывали.

Холопа женщины вознамерились убить, но Коваль не позволил. Сказал: вины не вижу. Ну да, выдал хозяев. Но не по собственной же инициативе, а когда поймали и пригрозили огнем. Я его себе заберу, заявил Коваль. Поглядел на меня: может, стану спорить? Я не стал. Мужичок, конечно, гад. Но крови мне на сегодня хватит. И в рабовладельцы пока не планирую. Пусть забирает.

Главным героем дня (вернее, ночи) все считали именно меня. Как же! Ведь это я завалил троих самых опасных членов банды.

Если судить объективно, мне повезло. Не зацепись Клыч за руку Полутораухого, еще неизвестно, чем бы все обернулось. У меня до сих пор перед глазами его прыжок…

Мог бы он меня достать? Пожалуй. Хотя у меня и были хорошие шансы уклониться, но тогда бы и я его не достал. И вполне мог бы схлопотать копьем в спину от одноглазого.

Словом, повезло.

В тот день я еще не знал, что такое везение – важнейшая составляющая здешней войны. Не поединка, а именно войны. В поединке, конечно, тоже бывают случайности. Подвернувшийся под ногу камешек, пролетевший мимо лица жук… Но когда противников вокруг много, роль случайности многократно возрастает. Задача опытного воина – отслеживать их и обращать себе на пользу.

Еще я не привык, чтобы мне кланялись. А кланялись низко и усердно. Впрочем, я на месте этих женщин тоже кланялся бы тому, кто спас меня от надругательства и рабской участи.

Однако благодарность и моральное удовлетворение не были главным бонусом этой войны. Трофеи – вот что главное.

Мне и тут досталась львиная доля. Во-первых, все, что нашлось на телах троих (Полтора Уха тоже вошел в мой список, хотя добил его не я) побитых мною головорезов. Это – оружие. Два боевых топора, пара щитов, три ножа и дюжина швырковых. Меч Клыча. Он был получше того, что дал Коваль. Хотя бы потому, что лезвие из более твердого металла, чем основа, а дол шире и глубже, отчего и сам меч при тех же размерах почти на килограмм легче. В мою добычу вошли также три шлема, броня разной степени изношенности и качества – по-настоящему дорогой была только кольчуга Клыча. Мне она была великовата, но Коваль обещал подогнать. Еще была изрядная кучка драгметаллов в монетах и изделиях – граммов сто пятьдесят золота и килограмма два серебра. Одежда и прочее считалось мелочью, но одна из этих мелочей была мне особенно приятна: новенькие, почти неношеные сапоги одноглазого из отлично выделанной кожи сели на меня как влитые.

Из общего имущества Коваль самой ценной посчитал лодку. Моя доля в ней была – две трети. Коваль предложил ее выкупить. Или наоборот, мне выкупить оставшуюся треть за мою долю от связки меховых шкурок, найденных в этой же лодке.

Считал кузнец очень скрупулезно, учитывал каждую мелочь, даже мешочек с гвоздями. Время от времени они с Квашаком устраивали консилиум по поводу стоимости того или иного предмета. Пытались втянуть меня, но я уклонился, заявив, что целиком им доверяю. Тем не менее процесс оценки и дележки занял больше часа, и, только разобравшись с имуществом, Коваль занялся ожогами Дубишка.

Затем мы с Квашаком ободрали покойников. Все, вплоть до нательных рубах, было передано женщинам для стирки, чистки и ремонта, а самих жмуриков отдали Водяному.

Выглядело это так: мы с Квашаком погрузили трупы на лодку, отплыли подальше от берега и побросали в воду. Хотя нет, не побросали, а отдали по всем местным правилам – Квашак каждому покойнику разрубил живот топором (малоаппетитное зрелище), каждого сопроводил напутствием, чтоб служил ДЕДУШКЕ верно и старательно, а в заключение произнес короткую речь к самому ДЕДУШКЕ. Суть ее сводилась к тому, что всякий подарок требует отдарка, и ДЕДУШКА, как Водяной с понятиями, несомненно это знает.

Завершив кормление нежити, мы приплыли обратно.

Пока мы хоронили чужих мертвецов, женщины обрядили собственного покойника. И уложили на столе посреди избы.

Так что ужинали мы на улице. Удивительно, однако отданный Водяному Полтора Уха оказался неплохим кулинаром. Еще удивительнее, что котел с ухой (я уже был в курсе, что ухой здесь называли всякий наваристый супчик) во время битвы не пострадал. Не пострадал и мой аппетит. Наверное, действовала окружающая среда. Лужи крови впитались в землю, запах смерти унес ветер. А кушать очень хотелось.

Спать мне предложили в избе, на почетной лавке, но я подумал, что общество трупа и стонущего Дубишки – не лучшее для путешествия в царство Морфея.

И отправился, как говаривали у нас в роте, «давить харю» в привычное место: на сеновал. Там, правда, уже разместился преступный холоп, но я цыкнул – и он смылся.

С ходу приснился кошмар: падающий на меня сверху Клыч. Во сне он-таки срубил мне голову…

Проснулся я в холодном поту… И услыхал подозрительное шуршание. Потянулся было к ножу… Но принюхался и расслабился, потому что отличить по запаху юную девушку от кровожадного мужика совсем не трудно.

А девушка была действительно юная, очень нежная и трогательно невинная, чем приятно отличалась от моей здешней подружки Быськи. Я помнил, что девчонка вроде как невеста Квашака, но она была такая нежная, такая податливо-доверчивая… Словом, я не устоял. Даже и не пытался.

Надеюсь, ей тоже было хорошо. По крайней мере, я обошелся с ней бережно.

А когда она уснула у меня на плече, я понял, что нашел свое счастье. Нет, не эту милую девушку, хотя признаюсь, у меня уже очень давно не было таких ярких ощущений, и еще дольше – такой искренней и чистой любовницы. Я имею в виду счастье как таковое. То, которое возникает от полноты и осмысленности бытия.

Вскоре я уснул, и никаких кошмаров в эту ночь мне больше не снилось.

Хотя в будущем мрачная тень падающего на меня Клыча посещала не раз.

Что интересно: его одноглазый соратник не снился мне никогда.

Глава одиннадцатая,

в которой герой знакомится с местным бытовым колдовством

Утром я подумал, что неплохо будет сделать моей ночной гостье подарок, но, пока думал, выяснилось, что подружка теперь не моя, а Квашакова. Более того, Квашак остается старшим на хуторе до тех пор, пока не поправится Дубишко.

А вот мы с Ковалем поплывем обратно. Я не спорил. Ковалю видней. Да и с Квашаком мы попрощались сердечно. Знал ли он, что я провел ночь с его невестой? Понятия не имею.

Возвращались мы на лодке Клыча. Свою оставили Квашаку.

Лодка была парусная. Парусом занимался новый холоп Коваля, мужичок-предатель по прозвищу Завертыш. Коваль руководил. Я наблюдал, полагая, что в будущем навык «яхтсмена» не помешает. Озеро наше длинное, извилистое, если этот эпитет применим к озеру, и очень красивое. В него, как выяснилось, впадали две реки и «выпадала» одна. По той, что «выпадала», можно было добраться до города. Когда я попытался выяснить, как он называется, меня не поняли. Город и город. Там жил князь, там же находился рынок, на который ходили торговать с окрестных хуторов. Вокруг озера их было то ли пять, то ли шесть, не считая нашего. В городе же приобретались всякие полезные товары. Когда я спросил насчет дани (раз есть князь, значит, и дань должна быть), то выяснилось, что дани как таковой Коваль не платит. Данью князю кланялись те, кто жил на княжьей земле. Или те, кому нужен был княжий суд. Дань – это нечто обязательное. Другое дело – подарок. Подарки князю Коваль делал неоднократно. Равно как и подношения жрецам. Хорошим тоном считалось подарить что-нибудь и некоторым уважаемым горожанам. Последние, как правило, отдаривались. Доступ в город был свободен, но те, кто желал торговать, обязаны были заплатить пошлину, которая шла городскому руководству. Взамен город предоставлял торговцу набор сервисов: место, инвентарь, юридические услуги и т. д.

– Хочешь к нашему князю в дружину пойти? – Коваль сделал собственный вывод из моих расспросов. – Не советую. Князь у нас пришлый. Женился на дочери прежнего, а тот два лета назад ушел с чудинов дань брать, да так и не вернулся. Этого, нового, людины градские не очень-то хотели, но княгиня уж очень за него просила. Вот людь и согласилась. Да только проку от него – как с козла молока. Живет сам по себе, отдельным городком, татей по дорогам не ловит, в походы не ходит, одним только полюдьем побирается. И дружина у него слабая. А ну как нурман придет? То-то городские наплачутся.

– А тебе-то чего? – подал голос холоп. – Чай, досюда не доберутся. Или родня у тебя в городе?

Я удивился. Не ожидал, что Завертыш вот так запросто вмешается в разговор. Раб все же.

Однако Коваль воспринял реплику совершенно спокойно:

– Родни нет, – сказал он. – В Копыни у меня родня. Однако порушат город, с кем торговать буду?

– А на Ладогу поплывешь, – Завертыш уселся на нос и принялся чесаться. Делал он это так самозабвенно, что я сразу понял: безо вшей не обошлось.

Та же мысль пришла в голову и Ковалю.

– Приедем, весь волос тебе обрею.

– Не-е! – испугался холоп. – Не дамся я! Кто власы стрижет, тому удачи не будет!

– Больно у тебя удачи много, раб! – засмеялся Коваль.

– Какая ни есть, а все моя, – обиделся Завертыш. – Вишь, не убили меня намеднича!

– Потому не убили, что я не позволил! – отрезал Коваль. – Спорить будешь, так я те не власы, а шкуру сниму!

Завертыш сник, нахохлился и просидел молчком весь оставшийся путь.

А я подумал: каков бы ни был князь, а надо мне в город ехать. Поближе, так сказать, к цивилизации. И в географии разобраться надо. Завертыш вот подкинул мне знакомый ориентир: Ладога. О Ладоге я слыхал. Даже слыхал, что их две. Новая и Старая. Копали там что-то археологи. И турнир устраивали в прошлом году, только я не поехал.

– Слышь, Коваль, а какой нынче год?

– Чего?

– Год, говорю, какой?

– Неплохой год, – ответил Коваль. – Рожь должна уродиться. И ячмень. Ежели кабаны не потравят, на зиму изрядно зерна запасем.

Понятно. Летоисчислением тут не утруждаются. Собственно, я даже не знаю, умеет ли Коваль писать-читать.

– Коваль, а ты читать умеешь?

– Чего? – еще один недоуменный взгляд.

– Ну, буквы знаешь?

Нет, не понимает он, о чем речь.

Дай Бог памяти: какая на Руси письменность была в древности? Кириллица? Но это вроде уже после Крещения, а тут сплошь язычники. До того, кажется, руны были… Или нет, руны – у скандинавов. У славян – резы…

– А резы читать умеешь?

– Какие еще резы? – Коваль глянул на меня уже не с удивлением – озабоченно. Все ли хорошо с головкой у воина Николая? Потом вспомнил, что я – чужак, и успокоился. Махнул рукой: мол, не задавай глупых вопросов.

– Давай-ка рыбки возьмем, – Коваль вытянул из-под банки сетку-мешок, в горловину которого были для жесткости вплетены толстые звериные волосы. – Закинем разок – на уху хватит.

Так и вышло. С первого же захода вытянули килограммов пять. И среди прочих – настоящего, пусть и маленького, с локоть, осетра. Да уж, богатая тут рыбалка. Неинтересно даже. Как по грибы ходить. Вышел на край вырубки, накидал по-быстрому в корзинку отборных боровиков и подберезовиков – и домой. Никакого азарта.

Азарт появился, когда мы приплыли домой. Коваль как в воду глядел: ночью, пока мы занимались миротворчеством, в гости к Ковалю заглянули кабаны. Ущерб был невелик: проломленная изгородь и пара разоренных грядок. Рейд был разведочный.

Однако Коваль не сомневался, что ночью дикая свинина придет к нам снова.

Вот и развлечение, о котором я мечтал. Никогда не охотился на зверя с холодным оружием. Как-то в голову не приходило.

А что? Может получиться занятно…

– Выпей, – Коваль протянул мне деревянную чашку.

– Это что? – спросил я, принюхиваясь. Варево в чашке доверия не внушало.

– Выпьешь – будешь видеть в темноте, как в сумерках.

– Уверен?

– Я же Коваль! – заявил он таким тоном, будто это все объясняло.

– И что?

– Пей, тебе говорят!

Однако понял, что не убедил. И сам отхлебнул из чашки. Даже не поморщился. Пробурчал: «Больно надо мне тебя травить…»

Тут уж и мне стало неудобно, и я выпил.

Ну и дрянь! Горло ожгло, будто чистого спирта хватил. Мухоморов он, что ли, туда накрошил? Куд-десник!

Ладно. В оружии он понимает. Глядишь, и от зелья его не загнусь.

В засаду на кабанов нам предстояло отправиться вдвоем. Завертыш тоже просился, но его не взяли.

– Без вонючих управимся!

Это было правдой: воняло от холопа изрядно. Но вины Завертыша в этом не было. Его-таки обрили.

Бриться холоп не желал. Чтобы не вступать в дискуссии, Коваль треснул его кулачищем по башке (мужику бы боксом заниматься, имел бы шанс на чемпионский пояс), вытряхнул из одежки (которую тут же отправил в костер) и передал отрубившегося клиента супруге. Вооруженная хорошо отточенным ножом Глушка выскоблила Завертыша наголо. Засим, взявши холопа под мышки, Коваль закинул его в озеро. Вопреки моим ожиданиям, Завертыш не утоп. И даже воды не нахлебался. В озере сразу очнулся. Вылез, мокрый и печальный, как выкупанный кот.

Однако холоповы страдания еще не закончились. Беспощадный Коваль сунул ему нож и велел выбрить также и интимные места, пригрозив:

– Ежели я брить буду, так не только шерсть остригу.

Но и на этом мучения бедняги не закончились. Побритые места вымазали дегтем и оставили несчастного дрожащего холопа еще на часок голышом. Еще час он оттирался песком и глиной (все это время белокурая бестия Быська над ним издевалась – однообразно, но обидно), однако все равно вонял. Женщины его даже в дом не пустили.

А уж в засаду его брать точно не стоило.

Оснастились мы изрядно. Коваль снабдил меня здоровенным копьем с поперечиной. Себе взял еще более здоровенное. И парочку копий покороче. Метательных. Коваль называл их сулицами. Еще он вооружился топором на длинной ручке. Другой топорик, полегче, достался мне. Еще мне был вручен лук с указанием в секача не стрелять.

Не стрелять так не стрелять. Я ожидал более подробных инструкций, но Коваль, вероятно, решил, что правила кабаньей охоты мне известны. Ну да, если верить летописям, у здешних воинов охота – любимое развлечение.

По фиг. После рубки с бандой Клыча что мне кабаны?

Глупая самонадеянность!

Глава двенадцатая,

в которой герой знакомится с его величеством диким вепрем

Коваль и впрямь не соврал. Зрение, на которое я и раньше не жаловался, после его «мухоморского» снадобья заметно улучшилось. А когда взошла луна, я стал видеть вообще замечательно. Будто прибор ночного видения надел. Мы засели перед изгородью. Я предложил устроиться внутри, но Коваль заявил, что этак сами навредим огороду больше, чем кабаны.

Любители свежих овощей не заставили себя ждать. Луна их не смущала, создаваемый шум – тоже.

Первыми появились две свинки. Каждая – размером с крупную собаку. И поперли прямо к пролому. За ними устремились зверушки помельче – поросята.

– Бей! – прошипел Коваль. И я схватился за лук.

Коваль меня опередил. Одна из сулиц нашла свинку.

Более истошного визга я в жизни не слыхал. Хорошо, стрела уже ушла, иначе бы я непременно промахнулся. А так визжали уже дуэтом. Если свинка Коваля билась на земле, то моя дала деру. Второй стрелой я достал поросенка, третья…

Извини, Коваль, ты предупреждал, чтобы я не стрелял в секача. Потому что – бесполезно. Бессмысленно стрелять в таран. Но я все-таки выстрелил. Куда-то попал. И сразу отпрыгнул в сторону, потому что копье мое лежало в сторонке, а голыми руками живую торпеду не остановить. Кабан задел меня боком, вскользь, но я отлетел метра на три и шмякнулся. Тут бы мне и конец, потому что клычищи у кабана были – как обдирные ножи. Спас Коваль. Ну и себя тоже, потому что кабан, снеся меня с трассы, летел прямо на него.

Когда я вскочил, они уже мерились: кто сильнее. И хотя Коваль упирался изо всех немаленьких сил, а у его противника в груди находилось сантиметров тридцать железа, сильнее все равно был кабан. С чудовищным басовитым (никогда не думал, что такое возможно) визгом кабан теснил кузнеца к изгороди.

Мне хватило секунды, чтобы понять, чем закончится противостояние. Изгородь не выдержит и повалится. Вместе с ней – Коваль… И Трушка станет вдовой.

Я еще думал, а ноги уже несли меня вперед. И топор взлетал над головой…

Хрясь!

Я толком не знал, куда бить, потому ударил по голове. Неправильный выбор. Лезвие снесло кабану кусок уха, а затем соскользнуло по щетине, не причинив никакого вреда. Зато кабан меня заметил. И попытался создать мне проблемы. Но не вышло. Копье не пустило.

Коваль что-то кричал, но за кабаньим визгом я его не расслышал. Хряснул еще раз, по хребту. Кабану стало неприятно, это точно. Но боевого духа он не утратил. Я рубанул еще раз, метя в то же место. Промахнулся. Кабан, хоть и подколотый, на месте не стоял. Хряп! В третий раз наконец получилось. Прилично получилось. Кабан просел на задние ноги и захрипел. Нет, он сдаваться не собирался. Продолжал загребать передними ногами. Но натиск его заметно ослаб. Я обрушил топор на кабаний загривок. И еще раз. И еще. Я рубил его, как дерево. И ощущение было, как от дерева. Вдобавок – упругого дерева. Прошла, как мне показалось, целая вечность, пока железо восторжествовало над плотью.

Кабан околел.

Я стоял, уронив руки. Даже вчера я не чувствовал себя таким опустошенным. Сил не осталось совсем. У Коваля тоже. Он выпустил копье и, пыхтя, как спринтер после рывка, уселся на кабанью тушу. Я плюхнулся рядом.

Минут десять мы восстанавливали силы.

Потом Коваль уронил:

– Что ж ты его на копье не взял? Я ж тебе кричал.

Я пожал плечами.

– А, ладно, – отпустил мне грехи Коваль. – Все же ты его добил. Здоровый, зверюга! Чисто тур! – И с тяжким вздохом привел себя в вертикальное положение. – Пойду, чать позову. Надо сразу свежевать, пока теплые. Ты как?

– Притомился я что-то…

Покривил душой. Не умею я свежевать. Видел, как это делается. Но сам такую зверюгу – не возьмусь.

– Что ж, передохни, – разрешил Коваль. – Вижу: притомился. И то сказать: ты ему башку едва ль не напрочь отрубил.

Хорошо быть воином. Почет тебе и уважение. Работать не обязательно. Лучшая доля (в данном случае – потрясающе вкусный поросенок) – тоже твоя. Девки… О девках и говорить нечего. Недотрога Быська наконец-то мне торжественно отдалась. Если бы это случилось неделей раньше, я бы заценил. Но после вчерашней ночи, после девушки нежной и невинной, Быська мне показалась – не очень. То есть все было при ней: и молочная свежесть кожи, и жадность до этого дела, и сиськи приличного размера. Однако невинности не было (что меня, признаться, удивило), и с чувственностью были серьезные проблемы. Чистая физиология и механика. А я этого не любил и в той жизни, и в этой на подобное пошел бы разве что с сексуальной голодухи. Не люблю я, когда меня рассматривают как прибор для удовлетворения похоти. Да еще вдобавок преподносят это как некий драгоценный дар. Хуже только полная фригидность. Ей-богу, от жареного поросенка я получил больше удовольствия.

Быська, хоть и дурочка, а поняла, что я не в восторге. Решила – из-за того, что не девушка. И еще часа полтора рассказывала мне, как ее лишал невинности какой-то могучий волох (надо полагать, местный служитель культа) во время позапрошлого летнего солнцестояния. Романтичное было действо. Даже в косноязычном пересказе Быськи оно меня весьма впечатлило. Тут тебе и огни на озере, и волшба изощренная (не поверю, пока сам не увижу). И даже прирученные волки (тоже не верю: был у моего знакомого волчок – всю квартиру сожрал, включая паркет, но так и не приручился), и запахи непередаваемые. То ли уловив мой скепсис, то ли по природной своей вредности решила меня заодно унизить. Дескать, у волоха стати раза в три побольше, чем у меня.

– Это как у козла, что ли? – наугад бросил я. Наугад, потому что понятия не имел, какая у козла удочка.

Быська же реально обиделась. Попыталась уползти на другой конец сеновала. Однако была поймана и попользована еще раз, грубо и с присущим моему времени искусством глубокого проникновения. Может, до козла-волоха мне и далеко, но определенные сложности при ходьбе у нее будут.

Как ни странно (всегда такому удивлялся), девушке понравилось. Мне – нет. Но подарок я ей утром все равно сделал. В моей доле Клычова наследства имелся серебряный браслетик-змейка. Вот его и подарил.

Счастье было столь бурным, что я забеспокоился: как бы Коваль не узнал о нашей интимной дружбе.

После завтрака выяснилось: Коваль знал. И не только знал, но даже дал дочери добро на совокупление.

– Твоя кровь – добрая, – польстил мне кузнец. – Трех воев побил быстрей, чем чашку сбитня выпить. В женки ты Быську точно не возьмешь, а коли родит девка от тебя мальца – так и роду нашему прибыток будет. А серебра ей больше не дари. Не балуй. Лишнее есть – мне отдай! – И ухмыльнулся.

Вот такие, выходит, тут нравы… Экзотические.

А через неделю я от Коваля ушел. Вернее, уплыл. Лодку взял Ковалеву – как раз Квашак на ней домой вернулся. Это плавсредство было поменьше, чем у Клыча, и попроще в управлении. Да и парус не заковыристый, а просто палка с тряпкой. Коваль против моего отбытия раньше уговоренного срока не возражал. Оно и понятно: работать я больше не работал (меня не то что не заставляли – даже не предлагали), а кушал хорошо.

Маршрут мне Коваль на куске шкуры сажей нарисовал.

К моему удивлению, он оказался неплохим рисовальщиком. Надеюсь, не попутал ничего. Впрочем, какая разница? Запасов мне нагрузили – на две недели. А кончатся – лес меня точно прокормит. Да уж, неплохо я время провел. С прибытком. Пришел на хутор в чем мать родила, а ухожу в полном воинском облачении (Коваль обещание выполнил: Клычову кольчугу под меня подогнал и в качестве бонуса подарил лук, из которого я подсвинка застрелил), с полными карманами (вернее, поясом, карманов тут не придумали) драгметаллов, на собственном транспорте.

Я еще не знал, насколько переменчива госпожа Удача. Сегодня ты – с полными карманами и при оружии, а завтра – в драных штанах и с битой мордой. И так, может статься, до самой смерти. То есть – пока не убьют.

Глава тринадцатая,

которая начинается хорошо, а заканчивается, как и следовало ожидать, совсем плохо

Бескрайняя русская земля. Или еще не русская? Ну да ладно, все равно бескрайняя. Два дня я плыл по озеру, пока наконец не свернул на реку. Правда, я не торопился. Раза по два в день причаливал к бережку. Перекусить свежатинкой. Свежатинки вокруг бегало и летало – бей не хочу. Я и бил. То зайчика, то уточку. Рыбку ловил… Стрелами на мелководье. Сеть мне Коваль тоже презентовал, но так интереснее. Разок для разнообразия наловил раков. Оченно не хватало хлебушка. Помнится, ржаной лепешкой (твердой, как фанера) меня угостили на хуторе Дубишка после битвы. У Коваля запасы зерна кончились задолго до моего появления.

Ну да ладно, мы – непривередливые. Уху вот тоже без картошки лопать приходится. А грибной супчик – еще и без перловки. Морковкой меня, правда, снабдили. И репой.

Словом, плыл я три дня в гордом одиночестве – и заскучал. Я – человек общительный. Мне для душевного комфорта надо время от времени с кем-нибудь словом перекинуться… Так что, увидав под вечер бережок с черной тушкой лодки наподобие моей, обрадовался.

И причалил.

Ага! Похоже, гостей тут всегда встречают без дружелюбия.

Первыми на меня налетели собачки. Кудлатые такие кабысдохи, Ковалеву Снежку примерно по колено. Облаяли злобно.

Вслед за собачками появились хозяева. Двое – сразу, третий – чуть погодя. Бородатые такие, внушительные. С копьями наперевес.

– Здравы будьте, добрые люди! – с широченной улыбкой крикнул я, демонстрируя пустые руки. – Не позволите ли на берег сойти?

– Кто таков? – без намека на улыбку поинтересовался самый волосатый.

– Путник. В город плыву. Из Ковалева хутора.

– Родич ему? – спросил «добрый человек».

Я покачал головой.

Бородища раздвинулась, явив крепкие зубы. Типа, улыбнулся.

– А лодка, вижу, его.

– Его, – согласился я. – Мы поменялись.

– Ага, – осмыслил информацию бородач. – Ну, пойдем в дом, что ли?

Я не стал спорить. Прихватил мешки с оружием и с припасами и двинулся.

По ходу отметил, что хоть старший и шел впереди, но двое других старательно меня пасли. Ну-ну, давайте. Я таких увальней косолапых и без меча, одной палкой успокою.

Старшего звали Первяк. Двух других последовательно: Вторяк и Третьяк. С фантазией у родителей было туговато.

Чтобы избежать иронического «ни кола ни двора», я представился Мыколой. А что, моего прапрадеда небось так и звали.

Усадьба была клоном хутора Коваля. Только дом собран погрубее: бревна вкривь и вкось, на многих даже кора осталась.

Еще у братьев имелась кобылка. Мохноногое существо чуть крупнее осла. Но спина потертая, значит под седлом ходила. Кобылку я мимоходом приласкал: люблю лошадок.

Кроме братанов в семью входили три дамы разного возраста (одна с младенцем на руках), бабка (с виду сущая ведьма) и выводок детишек от двух до двенадцати.

Меня пригласили к столу. Да, изобилием здесь не пахло. Рыба да грибы. И простокваша в качестве выпить.

Я подумал: не предложить ли что-нибудь из своего мешка: детям витамины нужны, да и вяленая кабанятина – вещь хорошая. Но передумал. Как-то неуютно мне здесь было. Разглядывали меня братаны, будто покупать собирались. Не иначе прикидывали: а не выйдет ли из меня холопа? Не выйдет, парни, не надейтесь! Каждому я подарил по строгому взгляду: братаны потупились.

– Ты это, куда плывешь? – поинтересовался Вторяк. Я его запомнил по мусору в бороде.

– В город, я же говорил.

Это у него склероз ранний.

– Ага. А обратно когда?

– А что спрашиваешь?

– Дык это… – Вторяк явно растерялся. С чего бы, интересно?

– Может, прикупил бы нам холста локтей полста? – вмешался старший.

– Не получится, – я покачал головой. – Обратно я не вернусь.

Братья переглянулись. Похоже, мой ответ им понравился. Интересно, почему? Нет, не скажут.

– А в городе у тебя что, родня? Так, может, попросишь кого? Мы не обидим.

– Нет у меня в городе родни, – сказал я. – Придется вам самим сплавать. Разве далеко?

– Да не, близко, – сказал Первяк. – Так это, работы много.

Вот и поговорили.

Ужин закончился. Для мужской половины. Женщины и дети быстренько набросились на объедки, а мы, как велит традиция, покинули избу.

Смеркалось. Комарики с бодрой песней набросились на нас.

Третьяк пристроился отлить прямо у крыльца. Дикие люди. Сам я отошел к изгороди. Развязал шнурочек… Эх, красота! Деревья шумят, где-то соловей старается, воздух вкуснющий…

Вот в этом приятно-расслабленном состоянии я и получил дубиной по голове.

Очнулся, спеленатый как мумия, на земляном полу избы. Башка гудела. Неподалеку коварные братаны потрошили мое имущество. Рожи у всех троих были по-детски восторженные.

– Зря вы так, мужики, – прохрипел я. – Нехорошо это.

О, кажется, они смутились.

– Ты не думай, – сказал Первач, с восхищением пропуская меж пальцев кольчугу. – Мы не тати. Нам тебя чуры послали.

– Какие еще чуры? – поморщился я. «Чур тебя» – это я помню. А что значит, понятия не имею.

– Так он это, чужак, – заметил Третьяк. – Может, у них чуров и не чтят.

– Дурень! – Первач отвесил брату легонький подзатыльник. – Родичей усопших везде чтят. Как же это – своих не чтить? А кто тогда ото зла оборонит, ежели не твоя родня за Кромкой?

Ладно, с чурами разобрались. Вопрос: почему братаны решили, что я как-то связан с их покойничками?

Я и спросил.

Оказалось – ничего хорошего. То есть еще хуже, чем я предполагал. Намного хуже, чем банальный грабеж.

У братьев возникла проблема. Одному из них светило присоединиться к предкам. Путем непродолжительных расспросов я выяснил, что есть у них некий бог именем Сварог. О нем я слыхал еще в своем времени, однако то, что ему приносили в жертву людишек, – было для меня новостью. То, что поставлять людишек на жертвенник должны были его, Свароговы, «дети», это более или менее понятно. А вот что подбирались кандидаты из Свароговой же паствы, это, блин, как-то… не по-родственному. Правда, приносилась такая жертва редко, по специальному указанию главного жреца и строго по жребию. Типа, гонца отправляли в богу-покровителю. Со списком жалоб и пожеланий.

На прошлом сборище Свароговых «детишек» этот самый жребий выпал на Вторяка.

Согласно традиции «гонца» можно было заменить. Аналогичным крепким (второсортный товар богу предлагать нельзя) мужиком. Холопов у семейки не имелось. Купить было не на что. В плен взять? Так все вокруг свои. На общем сборе такой пленник не прокатит. Еще и накажут.

И тут подвернулся я. Здоровый, безродный. Никто, кроме Коваля, меня не знает. А Коваль на сварожское капище не ходит. Он с огненными духами знается, и бог у него – Хорс. То есть я – идеальный кандидат. Здоровый, толковый. Остается только ознакомить меня с нуждами аборигенов и отправить в горний мир для доклада.

Я оптимизма братанов не разделял.

– А может, все же холопа купите? Деньги у вас теперь есть.

– Не, – помотал кудлатой башкой Первач. – Не успеем. Время вышло. Завтра – жорево Сварогово.

Почему «жорево», я не спросил. Сам догадался. Жрец-жрать-жорево. Простая линейка. Одно неприятно: жорево это – я.

Глава четырнадцатая,

в которой героя подвергают тестированию на жертвопригодность

Дело Сварогово – мужское. Поэтому единственным существом женского пола в нашей экспедиции была кобылка. Если считать и ее, то на языческий праздник пресечения моей жизни мы отправились впятером. Братаны, малец лет десяти и я. В виде груза на кобылкиной спине. Малец был славный, вихрастый такой, белобрысый… В отличие от мрачных братанов (кто был его папашей, я так и не понял), пацанчик охотно со мной общался. Расспрашивал, кто я и откуда? Где добыл столь славные вещи? Я честно ответил, что взял в бою.

– Я тоже стану воином, – поведал мне парнишка. – Я из лука знаешь как бью!

Братья в нашу беседу не вмешивались. На каждом – по здоровенному мешку. Если это подарки Сварогу, то он неплохо живет, этот местный божок. И жрецам его будет что кинуть в котел в зимний период.

Лес сменился болотом, но братанов это не смутило. Топали как по сухому, только лапти в грязюке. Я на всякий случай старался запомнить приметы. Очень надеялся, что мне удастся удрать. Это же несправедливо, если такой парень, как я, будет зарезан во цвете лет какими-то дикарями.

Только эта надежда и придавала оптимизма.

Полночи я пытался избавиться от пут, но вязавший меня Первяк дело знал туго. Облом получился.

Кобылка время от времени косила на меня: как ты там, человек-мешок?

Я говорил ей что-нибудь ласковое.

Братьев я не осуждал. Если бы у меня была возможность в подобной ситуации подменить собственного брата кем-нибудь посторонним, не задумался бы ни на минуту. С другой стороны, если бы кто-то захотел прирезать моего брата ради отправления религиозного культа, мало бы ему не показалось. Но, как говорится, в чужой монастырь со своим уставом не ходят.

Впрочем, и я не иду. Меня везут.

Разок мы остановились, чтобы перекусить. Меня тоже накормили. С рук. Не развязывая. Разумная предосторожность. Когда человеку нечего терять, он способен на настоящий подвиг.

Приехали. Оп-па! Просто как на картине художника Рериха. Капище. Высоченный частокол, украшенный выбеленными солнцем черепами. Над частоколом торчит что-то черное. Типа деревянной башки. На башке – нечто блестящее.

На травке вокруг частокола паслись лошадки. Мирная такая картина. Мне развязали ноги (иначе с лошадки не снять), но тут же спутали по новой – уважают братаны. Опасаются.

Кобылку привязали к колышку там, где трава погуще, а меня, кряхтя и пыхтя, оттранспортировали внутрь. Внесли и с облегчением уронили наземь.

Я тут же извернулся и сел. Ага, тут, оказывается, не один бог, а целое божественное общество. Шесть кумиров поменьше выстроились кружком, а в центре – он. Несомненно, главный, любитель славянской кровушки! Здоровенная почерневшая от времени и грязи деревяшка высотой метра четыре. Прикид у идола был козырный. На конической башке – что-то вроде зубчатого диска желтого металла, весело блестевшего на солнце. Пониже, на шее, плавно переходящей в туловище, ожерелье из черепов. Человеческих. Думать о том, что на этих бусах есть место и для моего вместилища разума, было неприятно. Еще у идола имелся пояс. Похоже – тоже золотишко. Что ниже пояса, я не видел. Заслоняли местные жители, которых внутри капища было не менее сотни. А скорее – более.

Мною заинтересовались. Средних размеров серая собачка подошла ко мне и обнюхала. Оставшийся при мне Третьяк попытался ее шугануть, но та в ответ показала зубки… Вернее, не зубки, а зубищи. Какая же это, блин, собачка? Натуральный волчара.

Я забеспокоился. Несмотря на скромные размеры, такой волчок был много опаснее немецкой овчарки. Я видел, на что способны эти клыки. Если зверюга сочтет меня подходящим для перекуса…

Не сочла. Улеглась рядом и задремала.

Народу все прибавлялось. Но особой тесноты не ощущалось: внутри культового сооружения было довольно просторно.

Ага, это, кажется, ко мне. Первак, Вторяк, пара зверовидных мужиков под два метра росточком и весьма импозантный дед. Дед, несомненно, был здесь главным. Высоченный, широкий, в звериных шкурах с ног до головы. И не жарко ему? На голове, кстати, имелось уменьшенное подобие идолова венца: золотая корона шипами наружу. А уж в самих волосах чего только не было: настоящая выставка экологически чистых амулетов. И в завершение – здоровенный посох, увенчанный таким же желтым шипастым колесиком.

В других условиях я бы, пожалуй, заценил колоритного дедушку, но сейчас слишком нервничал.

Волчок проснулся, вскочил и начал ластиться к служителю культа. Тот принял – как должное.

Дедушка приблизился. Черт, от него исходила такая плотная аура недоброй силы, что мне немедленно захотелось развязаться и дернуть подальше. А лучше треснуть его чем-нибудь тяжелым.

Эх, мечты, мечты!

Дедушка с достоинством присел на корточки. Глянул мне в глаза… Сразу захотелось отвести взгляд: глазки у дедушки были, мягко говоря, страшноватые. Но терять мне было нечего, поэтому я ответил ему таким же суровым взглядом… Не знаю, сколько мы играли в гляделки (показалось – целую вечность), не знаю, что там углядел в моих зрачках грозный дедушка… Но что-то углядел, потому что выпрямился и сказал звучным таким, красивым (ему бы в церковном хоре петь) басом:

– Этот богу негож!

Давно не слыхал более приятных слов!

Первак попытался что-то вякнуть, но дедушка зыркнул – и злодей осекся.

Вторяк сообразил, чем пахнет, и попятился… Недалеко. Уперся в грудь одного из здоровяков. Дедушка ухватил Вторяка за бороду и заглянул ему в глаза.

Несколько секунд – и напряженный трясущийся Вторяк успокоился, даже как-то обмяк.

Нехило. А дедок-то – гипнотизер!

Не исключено, что меня отвергли именно из-за того, что я не загипнотизировался. Впрочем, неважно. Главное – отвергли. Сердце так и прыгало от счастья. Нет, рано расслабляться. Еще не вечер. Могучий дед шепнул что-то одному из зверовидных, показал на меня. Здоровяк взял меня за шкирку (как щенка, честное слово) и понес (не поволок, а именно понес) на выход.

Народ перед ним почтительно расступался. Серенький волчок трусил рядом, время от времени забегая вперед и обнюхивая мои сапоги.

Меня вынесли наружу и неуважительно швырнули на землю.

– Эй, а развязать? – крикнул я вслед здоровяку.

Тот не отреагировал. Ушел. Меня порадовало, что волчок потрусил следом. Его интерес к моей персоне вполне мог оказаться гастрономическим.

Внутрь частокола заходили опоздавшие. С мешками, со спутанными овечками на плечах. В некоторых мешках шевелилось. Похрюкивало, кудахтало. Роскошный планировался пир. Меня «богомольцы» игнорировали. Типа, если лежит под забором связанный мужик, значит, так и надо.

Прошло примерно полчаса. Солнце поднялось в зенит. И внутри началось. Запели. Красиво, кстати. Мощно и выразительно. Я аж заслушался. Пение между тем становилось все бодрее: этакий грозный хор не менее чем сотни луженых глоток. Нет, они не орали, а именно пели. Да так, что пробирало до костей. Казалось, даже земля вибрирует, отвечая. Настоящая магия. То, что я слышал в наших церквях, было бледным подобием этого инфернального звука. Волосы у меня на загривке встали дыбом. Еще чуть-чуть – и я бы запел вместе с ними. Без слов. Одним только изначальным первобытным звуком…

С невероятным трудом я вырвался из пут древнеславянского колдовства. Не то у меня положение, чтобы гимны языческие распевать. Слишком велика вероятность, что двое оставшихся братиков меня ничтоже сумняшеся прирежут и скинут в болото. Инстинкт самосохранения окончательно изгнал чары и обострил интеллект… И я обнаружил очевидную оплошность братанов. Связали-то мне ноги поверх сапог. И не так тщательно, как обычно. Спешили. Я активно заелозил ногами, и через несколько минут сапоги с ремнями оказались отдельно. Жаль, я не ниндзя. Эти, если верить фильмам, умеют протиснуться между собственными связанными руками, перегрызть зубами ремни и обрести желанную свободу. Зубы у меня в порядке, но гибкости для подобной гимнастики не хватит.

Сапог жаль, но придется ими пожертвовать. Равно как и портянками, оставшимися внутри. Никогда не пробовали натягивать сапоги со связанными за спиной руками? Попробуйте. Уверен: окружающие изрядно повеселятся.

Я встал. На лужке – одни лошади. Весь народ сосредоточился внутри. Вот и славно.

«Свою» лошадку я нашел без проблем. Вышиб ногой колышек, кое-как взгромоздился в седло. Кобылка не протестовала: стояла смирно и покорно. Все-таки хорошо, что кони здесь такие мелкие. Будь она сантиметров на тридцать выше – и задача стала бы невыполнимой.

Взгромоздился, зубами выбрал веревку, чтобы колышек не цеплялся, и легонько поддал пятками.

Нет, эта кобылка – просто прелесть. Не задавая лишних вопросов, показала хвост капищу и потрусила прочь. Так уверенно, что я сразу понял: едем домой. Вернее, к усадьбе братанов.

Дорогу лошадка знала намного лучше меня, потому я заботился лишь о том, чтобы не свалиться наземь.

Часа через два я увидел в лесу просвет. Лошадка заметно оживилась и с шага перешла на рысь.

Ворота были открыты. Мы въехали внутрь. Доившая мелкую коровенку бабка выпучила глаза.

Я соскользнул наземь. Счастливая кобылка устремилась к конюшне. А сообразившая, что происходит явно неправильное, бабка прервала свой общественно полезный труд, завопила, призывая на помощь, и, подхватив кривой деревянный предмет, видимо коромысло, кинулась в бой.

Я поступил негуманно. Очень стыдно бить старую женщину. В прошлой жизни я бы за такое любому руки оборвал. Но выбора у меня, к сожалению, не было. То есть был – оказаться с раскроенной головой. Этот вариант меня категорически не устраивал, потому я уклонился от коромысла и бережно, со всей возможной аккуратностью тюкнул ступней в морщинистый подбородок. Бабка уронила «оружие» и села на землю.

– Прости, бабуля, – сказал я. – Надеюсь, я ничего не повредил.

И устремился в дом. Очень хотелось, чтобы там никого не было. Чертовски не люблю бить женщин. Бог меня услышал. Внутри пусто. Зато – о радость! – я увидел воткнутый в стену нож. Нет, сегодня мне определенно везет. Я мигом развернулся спиной и принялся перепиливать ремни. Нож был тупой, а я очень старался не порезаться, потому процесс освобождения занял минут пять. Но я все равно успел вовремя. То есть как раз к тому моменту, когда в избу ворвались две родственницы братанов. Да не с голыми руками, а вооруженные. У одной – коса, у другой – серп. Вместе с ними, истошно тявкая, обе шавки.

Это было по-настоящему опасно. Руки у меня порядком онемели и держать что-то были не в состоянии. А серп и коса в привычных руках – страшнейшее оружие.

– Спокойно, спокойно… – попросил я, вытягивая вперед руки, кистей которых не чувствовал.

Как бы не так. Без лишних слов обе устремились ко мне. Ну почему в этом мире все такие агрессивные?

Я попятился, оставляя между нами стол и лавки. «Загонщицы» тут же разделились, обходя с двух сторон. Руки закололо тысячами игл. Ощущение крайне неприятное, но представить невозможно, как я ему обрадовался. Еще минутку бы… Я уже и ухват присмотрел – для обороны.

Не получилось. Храбрые крестьянки бросились в бой. Я сместился к той, у которой коса. Длинномерное оружие менее пригодно к использованию в стесненных условиях.

Женщина махнула косой. Профессионально так махнула. Если бы я не увернулся… Но я увернулся, и коса воткнулась в стену. Выдернуть ее бедняжка не успела. Я ударил ее плечом, отбросив на лавку, и прорвался к двери. Одна из шавок в припадке безумной храбрости бросилась мне наперерез, и я с огромным удовольствием пнул ее под брюхо, выкинув из избы.

Свобода! Теперь меня могут гонять хоть полчаса. Но – не будут. Сцепив зубы (больно же!), я поднял коромысло. Сидевшая на земле бабка попыталась воспрепятствовать, но я шикнул – и старушечья лапка отдернулась.

На горизонте появилась третья родственница братьев. Без оружия, но с дитем. И стайка ребятишек.

Я развернулся к избе. Вовремя. Две мои противницы готовы были кинуться в битву… Но одумались. Надо полагать, вид у меня был достаточно грозный, чтобы охладить их пыл.

Я пару раз крутанул коромысло в руке (заодно и кисть размял) и предупредил:

– Не надо меня злить! Недавно я убил троих. Это были воины с оружием. Вас я не убью. Если будете меня слушаться. Поняли?

Коса и серп опустились.

– Ты! – Я указал на ту, что постарше. – Где мое добро?

Глава пятнадцатая,

в которой справедливость торжествует, а порок остается при своих

Не знали они, где мое схищенное имущество. Может, и знали, но заставить их сказать я не мог. Мне даже кричать на женщин при детишках было неудобно. Я обшарил избу, но нашел только свои съестные припасы. Перекусил на ходу. Вся эта орава глядела на меня как на бешеного тигру. Но взглядами мой аппетит не перебьешь.

Наверху, под потолочными балками, я нашел копья. И пару топоров в сенях. И то хлеб.

Заперев плененное семейство в избе – это оказалось несложно, только дверь снаружи подпереть – я отправился на бережок. Лодка была в порядке. Даже заботливо вытащена на песок. Правда, все ценное выгребли. Ну ладно. Придется подождать возвращения братанов.

Под вечер я выпустил бабу помоложе (ту, что атаковала меня с серпом) – покормить и подоить скотину. Под моим присмотром, само собой. Баба косилась на меня опасливо. Не иначе думала: изнасилую. Но насилие над женщинами противоречило моим нравственным принципам. Да и баба мне не очень нравилась. Запущенная какая-то.

Вместо принудительного секса я потребовал козьего молочка. Закусил куском медовых сот. Хорошо!

В этот день братья так и не появились. Пришлось мне «пасти» их семейства еще сутки.

На сей раз я ограничил их свободу двором. Уж не знаю, что бы стал делать, кинься они врассыпную.

Братья (их осталось двое – Вторяка точно в расход пустили) появились ближе к вечеру. Я углядел их издалека и быстренько загнал семейство в избу – чтобы под ногами не путались.

Еще издали братаны стали орать, призывая родичей и грозя разными карами за то, что мало наработали.

Я дождался, пока они войдут во двор, и вышел навстречу. С копьем.

Кажется, они удивились. А ведь можно было догадаться, обнаружив мои сапоги (которые они, как выяснилось позже, прихватили с собой), и отсутствие кобылки.

Удивились, но почему-то решили, что численное преимущество им это самое преимущество дает. И схватились за топоры.

Мне понадобилось меньше минуты, чтобы топоры оказались отдельно от братьев, а сами братья – в состоянии нокаута. Чистое избиение младенцев. Однако эти младенцы меня ограбили и приволокли на казнь. Жалости у меня к ним не было ни на грош.

Я их связал и проверил похудевшие вещмешки. К моей немалой радости, там обнаружились мои сапоги. С портянками. Я с удовольствием обулся. Кроме сапог, единственной ценностью в мешках оказалась серебряная фигурка непонятного пола. Ее я тоже приватизировал. Затем вернулся к очухавшимся братикам и немного их побуцкал. Без членовредительства. Просто чтобы выявить слабое звено. Им, к моему удивлению, оказался старший.

Вот у него-то я и поинтересовался, где мое добро.

Не тут-то было. Жадность сразу прибавила Перваку мужества.

Что же, на этот случай у меня был припасен еще один аргумент.

Я сходил в избу (перепуганные домочадцы шарахнулись, как от маньяка-убийцы), набрал в печке угольков и очень скоро во дворе весело полыхал костерок.

Братья глядели на мои приготовления с большой опаской… Которая сменилась паническим ужасом, когда я, содрав с обоих рубахи, привязал голубчиков к забору и сунул в огонь наконечник копья.

О-о! Они очень хорошо знали, что сейчас будет. И нисколько не сомневались в моей решимости.

Именно на это я и рассчитывал. Честно говоря, я вряд ли смог бы их пытать.

Но, когда я, со словами: «Начнем, пожалуй, с тебя, для начала глазик…» – поднес раскаленное железо к носу Первака, тот забился, как убивец на электрическом стуле, и раскололся. «До самой жопы», как говаривал один мой знакомый, старший следователь прокуратуры.

Через десять минут я уже цеплял к поясу, набитому серебром и золотом, мой славный меч.

Кроме моего добра в схоронке обнаружилось несколько железяк и вполне приличный бронзовый шлем. Его я тоже прихватил. В качестве контрибуции. На этом все. Грабить братанов я не собирался. У них все-таки детишки.

Все добро я отнес в лодку и только после этого отпер дверь в избу.

– Прощайте, девчонки! – бросил я в темноту и покинул «гостеприимное» общество.

Темнело на глазах, а мне еще место для ночевки искать.

Глава шестнадцатая,

в которой герой прибывает в город по имени Город

Город стоял на озере. При слиянии двух рек, по одной из которых приплыл я. Место было выбрано умело и со вкусом. Красивое место. Сказать того же о городе у меня язык бы не повернулся. В строениях преобладал черный цвет. Черный и серый. Довольно высокий зубчатый частокол окружал поселение со всех сторон. Поверх можно было видеть крыши – в большинстве соломенные. Исключение – несколько домов покрупнее и терем-теремок с прилепившейся к нему вышкой. На манер минарета – к мечети. Но у этой деревянной башни были явно другие функции, потому что больше всего она напоминала наблюдательную. На вышке что-то металлически посверкивало. Надо полагать, дозорный. Со стороны озера наблюдались причалы. Немного. Гораздо меньше, чем судов, одно из которых выглядело точь-в-точь как корабли викингов, именуемые драккары[7]. Образцы этих древних чудовищ я видел в музее Осло.

Вокруг города имелась обитаемая зона, больше всего напоминавшая разросшийся дачный кооператив. В отдалении я заметил еще один городок – поменьше. Но тоже – за частоколом. Да, неспокойная тут жизнь, если все вот так отгораживаются.

К причалам я подходить не стал. Встал у берега рядом с такими же лодками, выволок свое плавсредство на песок. Надеюсь, не сопрут. На берегу кипела жизнь. Кто-то выгружал пойманную рыбу, кто-то уже к ней приценивался. Бабы стирали белье, а чуть в стороне другие бабы черпали воду кожаными ведрами. На меня косились, но не заговаривали.

Свое немногочисленное имущество я сложил в заплечный мешок, надел кольчугу, повесил на плечо лук в налуче и двинулся знакомиться с местной цивилизацией. Ворота, крепкие, скрепленные железными полосами, дубовые, судя по всему, были гостеприимно распахнуты. Туда-сюда сновал разномастный люд. В створе, опершись на длинные копья, скучали двое. На каждом – шлем и куртень с нашитыми бляшками. На спине щит. На привратных башенках я приметил еще двоих. Эти тоже бдили. Надо полагать, осуществляли стрелковое прикрытие.

Навстречу протопали трое могучих бородачей в пластинчатых панцирях, с мечами и топорами на поясах. Стражу высокомерно проигнорировали, а на меня глянули оценивающе. Нет, скорее вызывающе. Вызова я не принял. Никогда не провоцирую незнакомых людей без необходимости. Троица ухмыльнулась, одинаково пренебрежительно, и протопала мимо. Нет, не протопала. Уж топаньем их шаг никак нельзя было назвать. Двигались они мягко, немного враскачку. Ни на что вроде бы не глядели, но при этом контролировали все вокруг. Этакая расслабленная готовность крупных хищников, способных в любой момент реализоваться взрывной атакой. Я оглянулся и увидел, что грозная тройка направляется к причалу с драккаром. Почему-то меня это не удивило. Драккар, кстати, готовился к отплытию. На него грузили бочонки и копченые туши.

Стражники окинули меня оценивающими взглядами:

– Кто таков, откель? – спросил один из них. Вежливо, впрочем.

– Издалека, – уклончиво ответил я. – Мыкола Ляков.

– Из Ляков? – переспросил стражник и посмотрел на приятеля: слыхал о таких местах?

– Может, из Ляхов? – уточнил тот.

– Нет, из Ляков, – не согласился я. Мало ли где эти Ляхи… Поймают на самозванстве.

Тут взгляд стражника остановился на мече… и сразу стал подозрительным.

– А это где взял?

– Купил, – отрезал я.

Но стражник не сдавался:

– У кого купил?

– Да из ваших, – я улыбнулся подружелюбнее. – Назвался Клычом.

– Тоже скажешь – из наших, – пренебрежительно буркнул стражник.

– Платить за вход надо чего? – поинтересовался я.

– Нет, – ответил первый. – Торговать ты, вижу, не будешь, нечем. А так – иди свободно. Но запомни: у нас тут строго. Лучше не балуй!

– Да я тихий, – улыбнулся я еще шире, упорно игнорируя подозрительный взгляд второго. – Остановиться где посоветуете?

– Ежели ты человек не бедный, то постоялый двор Тиши Коробца тебе подойдет. Пока прямо иди, а потом спросишь. Любой подскажет.

– Еще вопрос. Я лодку на берегу оставил. Не пропадет?

– У нас чужого не берут, вой! – с вызовом бросил второй. – А у вас?

– И у нас, – не раздумывая, соврал я. Там, откуда я прибыл, даже книгу на скамейке оставить нельзя. – Но есть земли, где – не так.

Тут к воротам подъехала доверху груженная телега, и стражники переключились на нее.

А я прошел в ворота. Надо же, а частокол-то многорядный. Я насчитал в глубину аж четыре кола толщиной вполметра каждый. Серьезно ребята приготовились. Значит, есть к чему. Ну ладно, это пока не мои проблемы.

Глава семнадцатая,

в которой герой опять оказывается в обидном положении

Отыскать названный кабак не составило труда. Хозяин мне понравился – услужливый и расторопный. Но еще больше мне понравилось, как тут пахло. А пахло здесь настоящей домашней свежесваренной пищей. Ох как я истосковался по горячему! Запах мясного супчика меня просто покорил. Я выхлебал целую плошку, заедая горячей (мечты сбываются!) лепешкой. Слопал изрядный кус разваренной говядины, запил все это двумя пинтами совсем неплохого пива и почувствовал себя совершенно счастливым.

К сожалению, ненадолго.

Я как раз намеревался заказать еще кувшинчик, когда появились они. Двое плечистых, рослых пареньков в сверкающих шлемах с копьями наперевес. Третий воин был помельче – примерно моего размера и телосложения, но его экипировка была выше всяких похвал. Вороненую кольчужку из старательно подогнанных колец перехватывал широкий пояс с серебряными и золотыми (!) бляшками. На поясе имелся меч с красным камнем на оголовье, в небедных ножнах, и длинный нож в обшитом бисерными узорами чехле. Шлем «норманнского» типа, то есть круглый, с «очками», был сдвинут на затылок, и одного взгляда на эту надменную рожу хватало, чтобы понять, кто тут главный. Если на лицах здоровенных недорослей растительность только пробивалась, то у этого наличествовала аккуратно подстриженная бородка и заплетенные в косички усы. Глаза этого типа мне как-то сразу не понравились. Заглянешь в них разок и сразу понимаешь: этому молодцу человека убить – как мне пива выпить.

Цепкий недобрый взгляд косичкоусого сходу отметил лежащие на лавке мой шлем и меч. Кивок головы – один из молодых сорвался с места и цапнул мой меч. Я мог бы ему помешать, но воздержался. Положение было стратегически невыгодным, и еще я не питал ни тени сомнения, что ребятки эти со мной церемониться не станут. Будут бить на поражение. А я себе такой роскоши позволить не могу, потому что они явно – при исполнении, а я никто и звать никак.

Парень подал меч старшему. Косичкоусый изучил оружие, и взгляд его стал еще более недружелюбным. А меч мой этот гад прицепил к себе на пояс, рядом с кинжалом.

– Князь Водимир хочет тебя видеть, – довел он до меня распоряжение начальства. Неохотно так, через губу. По лицу читалось: была б его воля, он бы меня прямо тут и кончил.

Я встал, нацепил на голову шлем. Не под мышкой же его нести.

– Заплати, – процедил золотопоясный.

Мне очень не хотелось распускать пояс при этой братии, но пришлось. При виде моих богатств молодые оживились. А вот у старшего ни один мускул не дрогнул.

– Пошел!

К моему удивлению, мы двинулись прочь из города. Меня явно конвоировали. Молодые шли чуть позади, ощетинившись копьями. Косичкоусый вышагивал первым, но я готов поклясться, что он затылком чуял каждое мое движение, и, пожелай я воткнуть ему нож в спину, точно не получилось бы.

Я и не пытался, хотя ножа у меня не отобрали. И лука тоже. А ведь явно профессионалы. Должны знать, что даже без тетивы лук может стать оружием. Крепкое гибкое древко… Хотя, конечно, против меча в умелых руках – не очень эффективно.

Мы покинули город и по хорошо утрамбованной дороге направились к тому городку, который я заметил утром.

Он оказался маленьким фортом. Солидные деревянные стены, внутри – двор, оборудованный для тренировок личного состава (чем этот состав, кстати, и занимался), казармы, конюшни, складские помещения и само собой – штаб. Вернее, резиденция местного владыки.

Князь Водимир не заставил себя ждать.

Немолодой уже, но по виду довольно крепкий мужик, разодетый как павлин, с гривой волос, поверх которых красовалась сияющая драгоценностями шапочка вроде тюбетейки.

Был он, само собой, не в одиночестве. Вокруг – человек десять бойцов с такими же раззолоченными поясами, как у косичкоусого.

– Подойди, – властно скомандовал князь.

Я подошел. Водимир оглядел меня с головы до ног, особо остановившись на кольчуге. Потом перевел взгляд на командира группы захвата. Ничего не сказал, но тот понял без слов.

– Меч Главы, – сообщил он. – Точно его.

– Кольчуга тоже его, – под нос, будто сам себе, проговорил князь. И уже мне: – Что скажешь, чужин?

– О чем? – вежливо спросил я.

Водимир нахмурился:

– Где ты взял зброю моего дружинника Главы?

– Я не знал, что это оружие твоего дружинника, – честно ответил я.

– Отвечай! – рыкнул князь.

– Я… купил их, – сказал я.

– У кого?

– Он назвался Клычом, – соврал я.

И совершил первую, очень важную ошибку. Надо было сказать правду. Сказать, что убил Клыча и взял кольчугу и меч как добычу. Добыча – это святое. Как право чиновника брать взятки. Основа здешнего воинского бизнеса. К примеру, забрали разбойнички товары у купца. А храбрые дружинники – отбили. Должны ли они вернуть имущество прежнему владельцу? Да с какой стати! Он сам его профукал. Что с воза упало, то пропало. А храбрые дружинники подобрали. Рискуя жизнью, между прочим. Посему все взятое мечом – собственность хозяина меча. Если кто-то другой, тоже с мечом, не отнимет. Правда, за убийство честного человека надо платить немалые деньги. И еще – кровная месть.

Но разбойник – вне закона. Так что скажи я правду – и был бы весь в шоколаде. Конечно, князь не поверил бы мне на слово, послал за свидетелями.

Но свидетели, пусть и далеко, однако были. И наверняка подтвердили бы мою версию, тем узаконив мое право владеть собственностью дружинника Главы. Покойного, надо полагать.

Но я совсем не знал местных обычаев. И облажался.

– Раздевайся, – процедил князь.

– Зачем?

Вызвать его, что ли, на поединок?

Глупый вопрос. Глупая мысль. Вокруг – с десяток вооруженных людей. Стоят грамотно – и дистанцию соблюдают, и атаковать в любой момент могут. А чуть в стороне я вдобавок углядел двух стрелков с поднятыми луками. Стрелы наложены. Остается только натянуть и отпустить тетиву.

Кстати, это только в глупых фильмах стрелки стоят с натянутыми тетивами. Полный идиотизм. Все равно как если бы штангист перед рывком держал штангу не на полу, а на вытянутых руках. Кто сомневается, может подержать внатяг обычный спортивный лук хотя бы полминуты. А ведь боевой – вдвое мощнее. Да и зачем держать тетиву внатяг? Меткость обеспечивают твердость левой руки и правильная стойка.

Стойки у этих стрелков были правильные, а руки тверды, как железные штанги.

Так что вопросы здесь, к сожалению, задаю не я. И здесь не чемпионат по фехтованию, а грубая средневековая реальность.

Пришлось раздеваться.

Очень унизительная процедура. Но эти сволочи как раз и хотели меня унизить. И заставили снять все.

Я стоял в чем мать родила, кипел от бешенства, но изо всех сил держал себя в руках. Понимал, что князь – в своем праве. Праве сильного. Мог бы и убить, если б захотел.

– Теперь пошел прочь! – рявкнул Водимир.

И я пошел. Под гогот дружинников – к воротам. Больше всего мне хотелось бы кого-нибудь вздуть. Желательно – самого князя. То, что это несбыточная мечта, я отлично понимал. Тем обиднее.

Может, из-за этой обиды я сделал еще одну ошибку. Уже в воротах повернулся и, перекрывая гогот весельчаков, гаркнул во все горло:

– Эй, князь! Водимир! Я еще вернусь! И ты очень пожалеешь о том, что меня ограбил!

Хохот смолк, как отрезало.

Водимир нахмурился… Но тут же сообразил, как сохранить лицо, усмехнулся и кивнул двум парням, что сопровождали меня от корчмы.

– Ну-ка поучите чужина вежливости!

Отроки, как борзые, сорвались с места и кинулись ко мне. Тут уж и я сообразил, что зря распустил язык. Даже если мне и удастся совладать с ними – голышом, то остальная братия вряд ли отнесется к этому равнодушно. Лучше уж быть просто голым, чем голым и избитым.

И я побежал. Славная дружина князя Водимира проводила меня мерзким гоготом.

Так, блин, весело, когда голый мужик, петляя (а вдруг стрельнут?) как заяц, скачет по дороге. Ухохочешься!

Ну, хрен с вами, золотые рыбки! Будь я на вашем месте, я бы тоже, наверное, смеялся. А на своем…

Что ж, бегал я неплохо. Парни – тоже. Но им было труднее: доспехи, оружие.

Хотя железо им не особо мешало. Чувствовалось, марш-броски здесь в почете. Осознав, что быстро не догнать, мои борзые побежали ровно и экономно. Я тоже особо не налегал. Старался лишь не подпускать их на расстояние копейного броска. Оглядываться перестал – достаточно слуха. Теперь у меня две задачи: не повредить ногу обо что-нибудь острое и подыскать предмет, подходящий для самообороны. А торопиться некуда: чем дальше мы будем от «военного городка», тем лучше.

Дорога вела в город, но возвращаться туда не стоило. У ворот – тоже стража. Да и народ… разный. Поэтому я свернул в огороды. Бежал наугад, петляя между изгородями, ныряя в щели и перемахивая через заборы. Меня многократно облаяли и обругали. Пару раз пытались укусить и приложить каким-нибудь тяжелым предметом. Кому понравится, если его родной участок топчет голожопый незнакомец?

Дружинники Водимира от меня отставали максимум метров на пятьдесят. Проворные мальчики.

Наконец я нашел то, что искал. Примерно двухметровый шест, которым какой-то абориген подпер веревку с бельем. Я выдернул шест на ходу и проверил. Подходяще. Не трухлявый, не сучковатый. Теперь следовало выбрать место для битвы. Простор – вот что главное. Ага, вот подходящий лужок. Правда, на нем коровки пасутся, но я сходу прикинул и запомнил диспозицию, включая размещение коровьих лепешек.

И остановился.

Преследователи, подбежав, тоже остановились. Дурацких вопросов, вроде устал я или нет, задавать не стали. И так ясно. Дышал я ровно, как спящая девушка. Они, впрочем, тоже. Могли еще бегать и бегать.

Разойтись подобру-поздорову я не предложил. У меня сейчас были другие потребности. И потребности эти были размещены на двух дюжих молодых организмах.

Ого, какие мы деликатные! Оба хлопца дружно развернули копья черенами вперед. Добрые какие! Убивать не будем, только вздуем слегка…

Дальнейшее заняло около минуты. Когда они поняли, что я превосхожу их классом, было уже поздно пить боржом.

Я их тоже не стал убивать. Накидал по голеням, чтобы снизить подвижность (в корпус бесполезно, доспехи), и поработал по верхнему уровню. Приложил пару раз по головенкам. Шлемы – это, конечно, хорошо, но от тычка в подбородок или в переносицу не уберегли.

Вот теперь заживем, подумал я, присаживаясь около того, что поменьше ростом.

«Зажить» не получилось. Первая стрела с чмоком ударила в землю примерно в полуметре. Вторая вжикнула над головой. А вот третья вполне могла бы проделать во мне дырочку, если бы я не отпрыгнул. Проклятье! Я совсем забыл о привратной страже. И о стрелках, которые на стенах. Ну ни хрена себе! Здесь же добрых триста метров! У них, правда, запас высоты… Мне, однако, тоже повезло. Боялись ребята попасть в своих дружков. В общем, прощай модный армейский прикид!

Все это я думал уже после того, как укрылся за сараем.

Еще я подумал: надо что-то предпринимать. Оставаться в этом мирном городке – вредно для здоровья. Удирать обратно в лес? Тоже как-то не хочется. Голый человек на голой земле. Не люблю я, когда история повторяется. Особенно моя.

Выход нашелся. Авантюрный донельзя. Рискованный, как поход в клетку с тигром. Но – как раз по мне. Чи мы не козаки?

Глава восемнадцатая,

в которой герой показывает, на что он способен, и получает новые штаны

Что толкнуло меня на эту безумную авантюру? А хрен его знает. Отчаяние, наверное. Или тяга к самоубийству. Как иначе можно объяснить, что грязный босой бродяга в драных портках, снятых с огородного чучела, полез на борт самого красивого корабля в городском порту?

Разве тем, что я всегда неплохо относился к скандинавам. Бывал и в Норвегии, и в Дании, а в Швецию приезжал, считай, чуть ли не каждый год.

Там, на острове Готланд, в городе Висбю, летом регулярно устраивался исторический фестиваль. Место было выбрано превосходно. Окруженный крепостными стенами «старый город» и без того впечатлял, а когда его «населяли» сотни, если не тысячи, людей в исторических костюмах, это было незабываемое зрелище. Рыцарские турниры, старинные кабачки, где кормили «историческими» кушаньями и поили «историческими» напитками. Лавочки, где продавались всевозможные предметы старины, одежда, утварь… Все было восстановлено так скрупулезно, что можно было купить даже старинную «фармацевтику»: травки, настойки, сушеные крылышки летучей мыши… Но главное – оружие. И по вполне умеренным ценам. В прошлом году я, например, прикупил неизвестно как оказавшуюся на лотке оригинальную броню французкого кирасира времен Наполеоновских войн. Немного помятую, но мне же в коллекцию, а не воевать. И еще артиллерийский палаш восемнадцатого века. Все – подлинное и такое, что приятно подержать в руках. Впрочем, купил я и новодел. Очень эффектный «бастард», по виду – века четырнадцатого. Что новодел, было бы понятно любому мало-мальски неглупому человеку. Не может такой раритет стоить жалкие пять тысяч евро. И пусть меч был умело «состарен», но мне достаточно было взглянуть на режущие кромки, чтобы понять: приваривали их на вполне современном оборудовании. Да и заточка отнюдь не старинная. Хорошо хоть у изготовителей хватило скромности не вытравливать на клинке значок какого-нибудь авторитетного средневекового мастера.

– Что-то не похож он на раритет, – сказал я, деликатно дав возможность продавцу сбавить цену.

– Рукоять новая, – не воспользовался паренек моей помощью. – Старая истлела. Сколько веков прошло!

Я взял клинок в руки. Ага, баланс тоже хромает. Ребята сделали точную копию средневекового образца, но вот беда: их металл оказался не таким плотным, как тот. А может, долы слишком глубокие выбрали…

– Веков, говоришь? – задумчиво проговорил я. – А узоры зачем вытравливали? Не слыхал я о такой средневековой технологии.

– Это не вытравлено! – попытался возражать молодой мошенник. – Это так ковали. Брали несколько…

– Заткнись, – сказал я невежливо и положил меч на прилавок.

Диспутировать я не собирался. Но меч был мне нужен. У меня имелась негласная договоренность с начальником нашей таможни: он пропускает все, что я везу, но один предмет оставляет себе. Точь-в-точь как в анекдоте об его коллеге, который, заглядывая в чужой чемодан, говорит владельцу: «Давайте, гражданин, определимся: что тут ваше, а что – мое».

К счастью, таможенный начальник разбирался в оружии как сорока в драгоценностях. Тащил самое блестящее. Эффектный «бастард» – самое то. Увидит – сразу слюну пустит.

– Значит, так, дорогой друг, – сказал я парню. – Или ты называешь настоящую цену – или я звоню в полицию.

У нас в России номер бы не прокатил. Но в цивилизованных странах, где полиция охраняет закон, а не ищет, где бабла по-легкому срубить, перспектива у парня была аховая.

– Тысяча, – пробормотал он упавшим голосом.

– Крон? – усмехнулся я.

– Имейте совесть, мистер!

Сошлись на восьмистах. Нормально. Думаю, паренек даже заработал пару сотен. Надо было ему лучше разбираться в людях. Не стал бы жулить, получил бы тысячу.

Однако уверяю вас: этот парнишка – исключение. Мои настоящие друзья и знакомые в Скандинавии – просто замечательные люди, честные, дружелюбные. Правда, большинство из них – либо фехтовальщики, либо оружейники. А самое главное – живут в двадцать первом веке, а не в махровом Средневековье.

Этот скандинав дружелюбным не был.

– Куда лезешь, трэль[8]?

И попытался спихнуть меня обратно на мостки. Этого я позволить не мог.

Уклонившись от его клешни, перемахнул через борт и оказался на палубе. Здесь было людно. И все занимались своим делом. Однако, увидев постороннего, каждый счел своим долгом его сцапать.

Я не дался. Увернулся от пары-тройки ловцов и прорвался на корму, где очень солидный викинг беседовал с другим, еще более солидным.

– Выслушай меня, конунг! – крикнул я по-шведски.

Самый солидный махнул рукой. Золотые браслеты звякнули. Ловившие меня викинги остановились.

– Что ты хочешь?

– Хочу служить тебе!

– Дальше.

– Я умею мечом и копьем. Хорошо умею. Проверь!

– Почему ты… – последнего слова я не понял. Все же мои познания в шведском были весьма ограниченны. А та неизвестная сила, которая позаботилась, чтобы я понимал древнеславянский, не потрудилась сделать меня полиглотом.

– Прости, конунг. Я не понял.

– Я – не конунг, – викинг усмехнулся краем рта – правый ус слегка приподнялся. – Но – буду. Если Один прежде не заберет меня к себе.

Так он сказал или примерно так. Но общий смысл я уловил.

– Ты – словенин?

– Да.

– Я могу говорить на твоем языке, – сказал ярл. – Трувор!

Вперед выдвинулся плечистый викинг лет тридцати. Подбородок у него был выбрит, зато усы свешивались на добрых десять сантиметров. Серьезный человек. Я бы не хотел с таким поссориться.

– Переводи для тех, кто не понимает по вашему. Я спросил: человек, почему ты голый?

– Я не был голым еще сегодня утром, – ответил я. – Трое ваших видели меня, когда я входил в город. Могут подтвердить.

Трувор перевел.

– Повернись к людям, – велел ярл.

Я послушно повернулся.

Тут же кто-то с задних рядов крикнул:

– Я помню его! Он был вооружен как воин!

– Если ты воин, почему позволил себя ограбить? – с легким презрением произнес ярл.

– Я один не мог биться со всей дружиной Водимира, – мрачно пробормотал я. Вспоминать о позоре не хотелось. – К тому же там были стрелки…

– Это князь Водимир отнял у тебя оружие и одежду?

– И серебро с золотом тоже.

– Почему?

– Потому что ему так захотелось. Потому что я – чужой здесь. И я один.

– Ты хочешь ему отомстить?

– Хочу! – искренне ответил я. – Но что я могу один? Только глупо умереть! И кто тогда отомстит Водимиру?

– Ты пришел ко мне искать справедливости? – Ярл прищурился. Вопрос был с подвохом.

– Нет, – ответил я, немного подумав.

Все-таки искушение было немалое. Возмущенный ропот викингов, поднявшийся после того, как Трувор перевел мои слова, показывал, что они – на моей стороне.

– Я верю, что ты справедлив. Но это мое дело. Когда-нибудь мы сочтемся.

– Хорошо, – ярл кивнул одобрительно. – Я не стану ссориться с Водимиром. Здесь хорошая торговля. Даже лучше, чем в Альдейгье. Допустим, ты не врешь. Как твое имя?

– Волк! – ляпнул я первое, что пришло в голову. Вроде викинги уважают этого зверя.

– Ульф, – перевел Трувор.

– Возьми меня, ярл! Я знаю, с какой стороны держать меч!

– Это лишь слова, – заметил ярл. – Ты ловок, я видел. Но этого мало.

– Проверь меня!

Вот он, момент истины!

– Хорошо, – кивнул ярл. За моей спиной оживленно загомонили викинги. Предвкушали шоу.

– Стюрмир!

Вперед протолкался мордоворот ростом под метр девяносто. Косая сажень в плечах – это тоже про него. Рыжая борода Стюрмира была заплетена в косицы, изрядно засалившиеся. А руки по толщине могли вполне сравняться с моими ногами.

– Будешь с ним драться, – распорядился ярл.

– Я не буду с ним драться, – Стюрмир ощерился. – Я буду его убивать!

И потянул меч из богато изукрашенных ножен.

Я приготовился к почти невозможному: поединку безоружного с опытным мечником на ограниченном пространстве. Да при таких габаритах этот тролль меня голыми руками пополам разорвет.

Но ярл все же не собирался меня казнить.

– Погоди! Дайте Ульфу меч. И оба возьмите щиты.

– Мне щит не нужен, – быстро ответил я.

Зачем мне щит? Моя сильная сторона – быстрота.

К тому же этот здоровяк шутя развалит любой щит. Такими-то ручищами.

– Будете биться до смерти, – предупредил ярл.

– Мне довольно меча.

– Как хочешь, – не стал возражать ярл. – Начали!

Старина Стюрмир не стал проверять мои возможности. Взревел, аки бык, и ринулся в атаку, тесня меня щитом в борту и рубя мечом безыскусно, зато мощно. Остановить его у меня не было никаких шансов, поэтому я просто ускользнул, мимоходом ударив его собственным мечом по ноге. Плашмя. Хотя Стюрмир, по-моему, этого хлопка даже не заметил.

Зрители взвыли.

Стюрмир развернулся и погнал меня к противоположному борту. Я опять вывернулся со стороны щита и шлепнул его – на этот раз по заднице. Вот это Стюрмир почувствовал, потому что я ударил с разворота и от души.

Но на его действиях это никак не сказалось – кипящий адреналин заблокировал болевые рецепторы. Нормальное явление. Со мной тоже так бывало.

Третий проход поперек палубы. Надо кончать это представление. В отличие от Стюрмира, которому бой на палубе – привычнейшее занятие, для меня все эти тюки и скамьи – опаснейшие препятствия. Если я споткнусь или отступлю слишком далеко, он меня точно прикончит. Просто раздавит, как носорог – суслика.

Третий уход. На этот раз викинг меня почти достал. Врезал на развороте щитом так, что я едва не полетел на палубу. В последний момент интуитивно подпрыгнул и принял щит ногой, а не плечом. В свое время я неплохо отработал этот прием, но тогда был в обуви, а не босиком. Получилось – больно. Но и это намного лучше, чем умереть.

Отбросило меня на скамьи, но достаточно далеко от Стюрмира, чтобы я успел спрыгнуть и набрать дистанцию.

А он опять понесся на меня, как бык на тореадора. Хорошее сравнение. Обнадеживающее. Как тореадор, я ждал его до самого последнего момента, делая вид, будто наконец готов дать отпор… Но в самый последний миг все-таки улизнул. «Бык» с сопением пронесся мимо, а я развернулся элегантным фуэтэ, или как там это называется, и хорошенько треснул «быка» мечом по затылку. Опять плашмя, но достаточно сильно, чтобы любой нормальный человек отрубился. Меч все-таки железный. И не такой уж легкий.

Стюрмир не отрубился. Мотнул разок косматой башкой и пошел на новый заход.

– Довольно!

Хороший голос у ярла. Зычный. Даже Стюрмир услышал и затормозил.

– Он достал тебя три раза, – сообщил ярл. Трувор великодушно перевел для меня. – Ты мертв, Стюрмир! Ульф, почему ты его не убил?

– Он – хороший воин, – ответил я. – Такой никогда не будет лишним в бою. Если он на твоей стороне.

А еще я не люблю убивать. Но об этом лучше помалкивать.

Трувор перевел. Викинги одобрительно загомонили. До сих пор все их симпатии, естественно, были на стороне своего. Сейчас и мне немного перепало.

– Хороший, – согласился ярл. – Ты тоже неплох.

– Да, – глупо отрицать очевидное.

– Ты довольно уродлив, – заметил ярл. («С чего это вдруг?» – удивленно подумал я.) – Черен, как купец из Микльгарда[9] Но многие мои люди – не красавцы. Мое имя – Хрёрек. Хрёрек-ярл, – наконец представился он. – Может быть, я возьму тебя в хирд[10]. Позже. Когда ты покажешь себя в настоящем бою. И еще: оружия я тебе не дам. Ты возьмешь его сам. В бою. Зато я дам тебе одежду, чтобы ты не замерз. И пищу, чтобы ты не помер с голоду. И денег за это я с тебя не возьму, потому что у тебя ничего нет. Когда будут, тогда и отдашь. А сейчас иди работай. Твое место – на четвертом руме слева. Поглядим, как ты умеешь грести.

Глава девятнадцатая,

которая начинается вполне мирно, а заканчивается безобразной резней

Кожаные штаны – замечательная вещь. Особенно когда ты целый день елозишь задницей по деревяхе. Орудовать веслом оказалось намного труднее, чем мечом. Тем более, мы сидели близко от носа, а здесь весла были длиннее и тяжелее, чем другие. Ну да я – парень крепкий. И напарник у меня был хороший. Трувор. Видя мою неподготовленность – ну и старание, само собой, – он принял на себя добрых три четверти тяговой силы. По-моему, при необходимости он мог бы и вовсе обходиться без моей помощи. Большинство викингов орудовали веслами в одиночку и без особого напряга.

Еще под скамьей был мой ящик-сундучок – для личного имущества, которого у меня пока не было.

К счастью, грести мне приходилось не круглые сутки. На драккаре имелось четырнадцать пар весел, а народу – под сто человек. Так что работали в три смены. Гребли все, кроме кормчего, даже сам ярл. Все было демократично.

Теснота на драккаре царила невообразимая. Не столько из-за людей, сколько из-за множества мешков, кип, бочонков и прочего имущества. И это притом, что наиболее ценные товары были упрятаны под палубу.

Этнический состав экипажа отличался разнообразием. Здесь были даны-датчане, нореги-норвежцы, десяток свеев-шведов и даже четверо эстов, державшихся обособленной кучкой. Варягов на корабле было одиннадцать человек. Трувор – за главного. Над всеми, кроме кормчего Ольбарда. Кормчий – это круто. Круче только сам ярл. Зато Трувор приходился Хрёреку родичем. Четвероюродным: двоюродная сестра его матери была Хрёрековой бабушкой. Вроде дальнее родство, но здесь, как я понял, даже сильно разбавленная общая кровь имела немалое значение. Трувор называл ярла братом, и тот относился к этому положительно.

Узнал я кое-что и о варягах. Это было славянское племя, обосновавшееся на южном берегу Балтики и занимавшееся примерно тем же, чем и их более северные соседи. Пасли коз, разводили свиней, возделывали землю… Но главные доходы получали от торговли и грабежа.

Предводитель варягов взял надо мной негласное шефство. Я говорю не о физической защите – дисциплина на драккаре была идеальная. Викинги даже голос друг на друга повышали редко. А если кто-то начинал бычить, одного взгляда ярла или кормчего Ольбарда хватало, чтобы горлопан заткнулся.

Оно и понятно. В тесноте невольно становишься раздражительным. А несдержанность в такой компании неминуемо приведет к потасовке… И кровопролитию. Даже учитывая то, что большая часть оружия хранилась в специальных ящиках. Полагаю, причиной этого была не опасность его боевого применения против своих, а желание уберечь железо от воды.

Если представлялась возможность, вечером мы приставали к берегу.

Несколько хирдманнов отправлялись с луками за свежатиной. Остальные тоже не бездельничали: бегали, плавали, боролись… Словом, разминали ноги, как могли. «Кухонная команда» занималась приготовлением пищи. На свет извлекали пару пятиведерных котлов, устанавливали на треноги и варили что-то вроде густой похлебки. Эта работа требовала специальных навыков и крепких мускулов: мешалось варево штуковиной, похожей на половину весла от байдарки.

Масштабы вполне оправданные: любой бородач из команды Хрёрека был способен умять полный шлем этакого варева и добавки попросить.

Озеро мы миновали довольно быстро и в основном под парусом. Затем вошли в реку, которую Трувор назвал Ольховой. Что тоже было понятно: ольховых зарослей на берегах хватало. Однако я произвел нехитрое дополнение, и из Ольховой легко получился Волхов[11]. Очень может быть. Еще я помнил, что на Волхове стоит, вернее, будет стоять Новгород. Может, Город и есть Новгород? Хотя нет, не похоже. Новгород-то на Волхове, а тот населенный пункт на противоположном берегу озера. О, вспомнил: озеро это Ильмень называется. Во! Не такой уж я неуч в отечественной географии.

В устье Волхова тоже, кстати, имелось какое-то поселение, но не город, это точно.

Волхов вообще река неширокая, а местами и вовсе труднопроходимая. В сложных ситуациях за рулевое весло садился Трувор, а Ольбард взбирался на носовую фигуру (что-то грознозубастое с гривой), съемную, кстати (в Городе мы стояли без нее), выглядывал мели и давал команды рулевому. А мы отдыхали.

Отдыхали мы и когда дул попутный ветер. Парус у драккара был белый, вернее, грязно-белый, и на нем ярким красным пятном выделялся поднявший крылья сокол – герб Хрёрека-ярла.

Попадались и пороги. Пару раз нам даже пришлось разгрузить драккар, чтобы уменьшить осадку. К счастью, Ольбард отлично знал фарватер, и пока мы шли без осложнений.

Понемногу я втянулся, и Трувору больше не нужно было впахивать за двоих.

Варяг, кстати, оказался замечательным мужиком: спокойным, толковым, дружелюбным. Он терпеливо загружал в мой мозг правила поведения в здешнем обществе, подсказывал, как что делать и куда класть. А главное, чего не следует делать ни в коем случае. Например, обсуждать приказы старших по званию. В общем, я естественно влился в компанию варягов. В ней все говорили по-русски, вернее, по-словенски. Меня приняли вполне доброжелательно, а когда я рассказал пару-тройку адаптированных под местные реалии анекдотов, последний ледок между нами растаял.

С чувством юмора у викингов дело обстояло отлично. Порой между ними затевались настоящие состязания: кто кого поизощреннее обзовет. Но – без обид. Каждый точно знал меру дозволенного. В ходу также было безудержное хвастовство. Особенно среди скандинавов. Послушать их, так каждый мог одним ударом слона поперек разрубить. Или – двух. Но вранье и похвальба, как я понял, тоже были своего рода искусством. Здесь вообще очень ценили рассказчиков и прочих мастеров слова. Нескольких викингов считали записными певцами и все время уговаривали петь. Они, впрочем, не отказывались. Кстати, это очень взбадривало при гребле. Намного лучше, чем барабан. Мощный ритмичный напев работал примерно как строевая песня. Временами к запевале присоединялись другие, и тогда песня превращалась в грозный рев, от которого на берегу взлетали птицы. Слова у песен были примитивнейшие, мотив – тоже. Если он был. Но разве в мелодии дело?

Плыли мы к городу, который скандинавы называли Альдейгьей и который оказался той самой русской Ладогой, или Старой Ладогой, которую наш президент (разумеется – в той жизни) назвал столицей Древней Руси в пику отошедшему к Украине Киеву.

Вот я и сориентировался в пространстве. Поселок Ладога стоял на одноименном озере. Из него вытекала Нева, по которой можно было выйти в Балтийское море.

Наше спокойное плавание продолжалось примерно две недели (календаря я не вел) и закончилось, когда кто-то из носовых углядел впереди полосатый парус.

Это был корабль совсем другого типа, чем наш драккар. Значительно шире, и борта, пожалуй, повыше. И весел у него, насколько я мог судить, было поменьше. Ветер дул нам в нос, поэтому мы сидели на веслах, а его гребцы наслаждались отдыхом.

– А-а-а! – радостно завопил впередсмотрящий, матерый викинг по прозвищу Два Зуба. – Ярл! Да пожрут меня инеистые великаны, если это не кнорр[12] Торстейна Детоубийцы!

– Ха! – рявкнул Хрёрек. – Благодарю тебя, Один! Клянусь, когда придем в Альдейгью, самая жирная телка – твоя!

– Почему детоубийца? – вполголоса спросил я у Трувора.

– Лет семь назад он скупил по дешевке два десятка детишек у полабов. Хотел привести в Упсалу и отдать жрецам для жертвы Одину. Но не довез – все перемерли. Видно, кормил плохо. Торстейн – кровник наш. Позапрошлой весной он и его люди убили в Хедебю троих наших. И сбежали. Но, как видишь, удача все-таки оказалась на нашей стороне.

– Разворачивается, сын шлюхи! – заорал Два Зуба. – Струсил, пожиратель падали!

Кнорр и впрямь поспешно менял курс. Полосатый парус упал.

– Свободная смена – на румы! – крикнул Хрёрек.

Мы с Трувором поспешно освободили скамьи. Свежие гребцы взялись за весла. На этот раз на каждом руме было по паре гребцов… И драккар полетел!

Весла двигались со скоростью лапок многоножки, вода шипела и пенилась. Мы развили узлов десять, не меньше. У пузатого кнорра не было никаких шансов.

Трувор и Хрёрек открыли ящики с оружием. Викинги поспешно вооружались… А мне не дали ничего. Или тут все по спискам?

Тут я вспомнил, что сказал Хрёрек: «Оружия я тебе не дам. Ты возьмешь его сам. В бою».

Ладно, как-нибудь выкрутимся.

– Смена! – рявкнул ярл, и мы снова сели за весла, чтобы дать возможность вооружиться остальным.

Я греб изо всех сил, но успевал завистливо коситься на Трувора. Вот кто экипирован отменно. Шлем с кольчужным тыльником, панцирь явно штучной работы, на правой руке – наруч, два меча на поясе, за поясом топор, запас метательных ножей…

– А-а-а! – дружно взревели викинги. Мы настигали. Свободные разбирали щиты. По распоряжению Трувора, я тоже снял щит, который висел на борту и приготовился нас прикрывать. Со стороны противника прилетели первые стрелы. Правда, почти не опасные, на излете.

Щит, кстати, был довольно интересно раскрашен. С внешней стороны – круглый глаз, центром которого был бронзовый умбон – выпуклая бляха посередине. Край разделен на красные и синие поля, в каждом из которых начертана руна. Изнутри щит зачем-то был выкрашен в белое.

Наши лучники тоже не бездельничали. Бодро защелкали тетивы.

Я мало что видел, поскольку всю панораму заслоняли спины передних гребцов и столпившиеся на носу.

– Суши весла! – заревел кормчий.

Трувор задрал весло. Драккар шел по инерции, но довольно быстро. И вдруг я увидел, как спереди надвигается корма кнорра. Мы догнали! И сразу – вжик! – в мой щит ударила пущенная навесом стрела. Я даже успел увидеть лучника. Но второй раз он выстрелить не успел. Кто-то из наших метнул копье, и стрелка не стало. Скорости кнорра и нашего корабля почти сравнялись. Вражеский борт был примерно на полметра повыше, и вдоль него уже выстроилась «комиссия по встрече».

Трувор уронил весло на борт кнорра и вскочил.

Два Зуба первым скочил на борт и… опрокинулся на палубу, забившись в судорогах. Из его груди торчало вражеское копье…

И точно такое же копье летело в меня!

Я вскинул щит, но меня опередил Трувор. Варяг рванулся вперед, играючи перехватил опасный снаряд и послал обратно. Тот, в кого он целил, принял копье щитом, но удар был так силен, что бойца швырнуло назад.

– На-ка! – Трувор сунул мне свой топор. – Вперед не лезь, безбронный!

Варяг вскочил на скамью, легко, будто и не было на нем добрых двадцати килограммов железа, сиганул на борт, оттуда на весло, толкнулся и с нечеловеческим рыком: «Перу-ун!!!» – еще на лету выхватывая мечи, вспрыгнул на борт кнорра.

Он не был первым – несколькими секундами раньше то же проделали еще человек двадцать наших. И сразу в воздух взвились канаты с «кошками». Стальные крючья намертво впивались в борт кнорра, соединяя корабли в одно целое. Викингам Торстейна было не до того, чтобы их выдергивать, – их уже связали боем.

Воздух наполнился лязгом, грохотом и безумными воплями.

Я, следуя совету Трувора, выждал с минуту и тоже полез на кнорр. Получилось не так лихо, как у викингов, но я все же оттолкнулся от весла (оно неплохо спружинило) и вспрыгнул на борт кнорра без помощи рук.

Звериный рев предупредил меня об опасности. На меня несся упакованный в железо здоровяк с копьем наперевес. Рожи не разобрать: шлем скрывал его до рта, то есть – до свалявшейся бородищи, но я вмиг сообразил, что это не может быть кто-то из наших. Эти-то уж точно меня узнали бы: героя, вступившего в бой в полотняной рубашечке вместо доброй брони. Хирдманн Детоубийцы направил свое здоровенное копье прямо мне в лицо, однако в последний миг сместил его вниз – в направлении живота. Мне, впрочем, было без разницы. Я уклонился вправо и рубанул сбоку в шею, рассчитывая, что мой топорик все же пробьет железную сетку. Может, и пробил бы, но викинг вздернул плечо и принял удар на широкую выпуклую пластину наплечника. И ловко отпрыгнул влево, разворачиваясь и набирая дистанцию.

Однако мигом раньше я успел ухватиться за кольчужный тыльник его шлема. Ноги мои оторвались от палубы. Меня мотнуло, как бульдога, вцепившегося в ухо буйволу, зато я оказался у здоровяка за спиной и тут же изо всех сил пнул его в сгиб колена. Лучше бы – топором, но я боялся не успеть. Хотя и ногой получилось неплохо. Равновесие он потерял, а поскольку я все еще висел у него на тыльнике, то викинг и голову запрокинул. Я рубанул его через собственную руку, пониже края шлема. То есть – прямо в рот. Страшная рана, но он не сдался, даже попытался прикрыться щитом. Безуспешно. Я добавил еще разок – и разрубил какую-то важную артерию. Кровь хлынула фонтаном. Все. Я разжал пальцы, и умирающий повалился на доски. Рубаха, пропитанная кровью, прилипла к телу, но мне было по фиг. Черт возьми, я, кажется, становлюсь профессиональным убийцей! Плевать на рубаху! Главное, что на поясе моего противника оказались ножны, а в них – меч. Выдернул его (тяжеловат, но сойдет) я очень вовремя. Еще два головореза мчались на меня. Вернее, не на меня, а к месту общей рубки у мачты. Мне просто «повезло» оказаться у них на дороге.

Я сдвинулся к борту, выстраивая их в линию, но это оказалось ни к чему. Наверное, они решили, что я – легкая добыча. И разделились. Один помчался дальше, а второй остался разбираться со мной. Ну давай, грозный воин, попробуй!

Этот был с мечом и щитом. И в открытом шлеме. Даже не в шлеме, а круглой кожаной шапке, на которую крест-накрест были нашиты стальные полосы. Совсем молодой. И не очень умелый. Рубанул меня прямолинейно, без финта, без обманного выпада – как барана на бойне. Только я ведь не баран. Три секунды – и храбрый парень сидит на палубе, изо всех сил пытаясь зажать ладонью рану на шее и с ужасом глядя на меня. Добивать я его не стал, огляделся.

Расклад – явно в нашу пользу. Корма кнорра уже свободна. Бой шел в середине, у мачты, и, кажется, на носу. Я поискал знакомых: ага, вон Ольбард. Дерется, стоя на скамье. Тоже с двумя мечами, как и Трувор. Интересная, однако, техника. Левый меч в основном для парирования и коротких выпадов, а правый – для длинных сокрушительных ударов. Я поймал как раз тот момент, когда Ольбард левым сбил в сторону щит противника, а правым нанес длинный мощный удар в бок. Наверняка прорубил и броню, и ребра.

Все. Несколько секунд, и рекогносцировка закончена. Я сразу понял, где нужен. Проскочивший мимо викинг теперь орудовал в тылу у наших и как раз зарубил кого-то ударом сзади.

Пора остановить негодяя. Я бросился вперед, но тут взгляд упал на копье моей первой жертвы. Ага, самое то. Я сунул топорик за пояс, перехватил меч в левую руку, а правой поднял тяжеленное орудие убийства…

Этот гад как раз прицелился подрубить поджилки одному из наших, когда я с разбега воткнул копьем ему в спину. На вороге была хорошая бронь, но такой удар выдержал бы разве что толедский доспех. Да и то исключительно за счет обтекаемых форм. Наконечник пробил злодея насквозь и уперся в грудную часть панциря. Нанизанное на копье тело бросило на того самого парня, которому он намеревался подрубить ноги. Это оказался один из варягов, кажется, его звали Руад. Он развернулся в полной готовности рубить на капусту, мгновенно сообразил, что произошло («тормоза» здесь долго не живут), осклабился одобрительно и вернулся к прерванному занятию: попытке достать кого-нибудь из ворогов копьем через головы первого ряда.

Больше мне делать было нечего. Наших с самого начала было вдвое больше, а теперь образовался и вовсе сокрушительный перевес.

Дело затягивалось (как я выяснил позже) лишь потому, что Хрёрек приказал захватить Торстейна живьем.

Недруг ярла отбивался изо всех сил, но в конце концов его зажали щитами и повязали.

Глава двадцатая,

в которой хирд Хрёрека делит плоды победы, а герой получает официальный статус

Победа была знатная. Из команды кнорра (сорок девять человек) в плен взяли шестерых, включая подрезанного мной парня, который все-таки ухитрился остановить кровь. Думаю, он не стал бы этого делать, знай, что ждет впереди.

Взяли весь товар, который Торстейн вез на продажу. Там были ткани, посуда, моржовые бивни и много всякой всячины, например, камня, который местные называли «мыльным», и канатов из моржовых и тюленьих шкур. Самым ценным почему-то сочли емкость из зеленого стекла, в которой было примерно поллитра белого вещества, похожего на жир. Трувор объяснил мне, что добывают его из головы большого хищного кита и в некоем Микльгарде за эту субстанцию дают очень много золота.

Наших погибло трое. Двое были тяжело ранены (одного, сочтенного безнадежным, Хрёрек прирезал прямо на поле боя) и еще с десяток – легко.

Кнорр и драккар вытащили на низкий берег. Пока младшие занимались заготовкой древесины (для погребального костра, как выяснилось), старшие разбирались с товарами и пленниками. По непонятной мне причине Хрёрек выделил одного из них. Этого отпустили.

С остальными поступили очень жестоко. Даже описывать это не хочу. Особенно страшно пытали Торстайна.

Мне было приятно, что варяги смотрели на эти издевательства без одобрения.

– У нас другие обычаи, – ответил на мой вопрос Трувор. – Наш бог – Перун Молниерукий, а не Отец Лжи.

Отцом Лжи, как выяснилось, называли Одина. Однако Одина именовали также и Отцом Воинов. Каждый выбирал, что нравится.

Наших погибших уложили на громадную кучу дров. Туда же покидали и связанных, полумертвых пленников.

Затем всю конструкцию подожгли. Надеюсь, пленники задохлись в дыму раньше, чем до них добрался огонь.

Когда пламя начало угасать, Хрёрек скомандовал торжественное построение, ткнул пальцем в мою сторону и поинтересовался, что думает по моему поводу храброе воинство.

Воинство думало позитивно. Меня хвалили. Сначала Трувор. Потом Руад сообщил, что я спас ему жизнь. Затем сам ярл поведал народу, что я лично уложил двух врагов и вывел из строя третьего. Откуда он узнал, понятия не имею. Но я и после замечал, что Хрёрек в бою видит каждую мелочь. Может, он – волшебник? Излагал ярл, кстати, очень поэтично. Я уже достаточно натыркался в языке, чтобы оценить.

Потом последовал вопрос: считает ли меня храброе воинство достойным вступить в их ряды?

Воинство дружно заорало, что считает.

Хрёрек обнял меня и поставил рядом. А сам вызвал освобожденного пленника. Последний оказался выходцем из некоего Тродхейма или типа того. Тоже скандинавом, разумеется. Назвался Сигвадом. К Торстейну этот счастливчик примкнул уже в Ладоге. Сигвад приплыл туда на собственном корабле, однако повздорил с тремя местными и убил всех троих. На вергельд[13] ушли все его товары и корабль, на котором он приплыл. Осталось только оружие и немного денег. Из Ладоги Сигваду следовало бежать – и быстро, потому что выплата вергельда не отменяла кровной мести, у всех убитых же были весьма влиятельные родственники. Вот так он и нанялся на кнорр Торстейна. Тот забрал у Сигвада все оставшиеся деньги, но взамен пообещал долю в прибыли. Это было, как я понял, обычной практикой.

– Перед нами он чист! – заявил Хрёрек. – В Хедебю его не было! А сражается неплохо. Думаю, он нам пригодится. Что скажете, люди?

На этот раз не столь единодушно, как в случае со мной, но кандидата все же одобрили.

Затем, под бодрое потрескивание погребального костра и вонь горелого мяса, начался чрезвычайно важный и весьма торжественный обряд: принятие нас с Сигвадом в вольную дружину ярла Хрёрека.

Не стану вдаваться подробности, скажу только, что порядок вступления в запорожские козаки (Горилку пьешь? В Бога веруешь? А ну перекрестись!) мне бы понравился куда больше. Да и жрать хотелось, честно говоря. Наконец, все закончилось. Хрёрек торжественно вручил мне мною же добытый меч, я по очереди обнялся со всеми викингами, распил с народом братину пива, после чего ярл пальцем начертал на наших с Сигвадом лбах знак тейваз[14] – руну воина, долженствующую укрепить стойкость и храбрость в бою. И провозгласил, что я теперь – его хирдманн, то есть полноценный член ватаги, посему мне отныне полагается беспрекословно подчиняться старшим, рубить, кого скажут, уважать соратников, как братьев, и выказывать чудеса доблести на поле битвы. За это мне полагалась одна доля добычи (если общество не решит иначе) и возможность при необходимости получить поддержку хирда и лично Хрёрека-ярла. Все это очень походило на те родовые правила, которые мне в свое время излагал Коваль. То есть, по местным понятиям, я больше не был сиротой. И «семья» у меня была такая, что всем моим недругам лучше сразу перейти на другую сторону улицы. Это радовало.

Вот так я стал дренгом. То есть младшим воином хирда. Меня устраивало. Я в генералы не стремлюсь.

Потом мы наконец сели кушать. Вернее, пировать. Ярл не поскупился: выкатил пива (из трофеев), которое отлично пошло под свежую дичь и вяленую рыбку.

Когда первый голод был утолен, руководство принялось делить добычу. Все уже было скрупулезно пересчитано в соответствии с денежным (вернее, серебряным) эквивалентом, выделена доля в общак и определены товары, которые в дележку пока не войдут, потому что их надо сначала продать. Сам захваченный кнорр становился коллективной собственностью, но если кто-то, по желанию или необходимости, должен был покинуть компанию, то ему выделялась доля в соответствии с рыночной стоимостью кнорра на текущий момент. Все эти бухгалтерские выкладки были мне совершенно неинтересны, но, к моему удивлению, все викинги, даже самые тупые, слушали очень внимательно, постоянно что-то уточняли, оспаривали, и Ольбарду, который на правах кормчего заведовал казной, приходилось отвечать, убеждать и даже наезжать авторитетом на особо упрямых.

Каждый простой викинг имел одну долю. Командиры вроде Трувора (они назывались – хольды) – две. Кормчий – три. Сам ярл получал львиный кусок: каждый рум драккара соответствовал одной доле. Драккар был собственностью ярла и стоил немало. Да, в случае, если викинг выказывал какую-то особенную доблесть, ему добавляли еще долю. Или лично ярл делал подарок. В прошлом бою особо выдающихся не было. Это понятно: чтобы как-то выделиться на фоне этих безбашенных храбрецов, требовалось совершить что-то невозможное.

Меня дележка не касалась. На момент битвы с Торстейном я еще не был полноправным членом общества. Однако…

Однако это давало мне и кое-какие бонусы. Например, имущество убитых мною лично, один на один, ворогов не вносилось в общий котел, а отходило непосредственно мне.

Мне достались очень приличные наборы доспехов: два добротных, чешуйка к чешуйке, панциря (оба, к сожалению, были велики); два щита, на одном из которых, кстати, красовалась руна тейваз; пара «очковых» шлемов, причем один – с кольчужным тыльником и «воротником»; пара боевых поясов со всеми нужными кармашками и множеством мелких полезных вещей. И с деньгами, кстати. Каждый из убитых носил при себе некоторую сумму (остальное, как потом пояснил Трувор, хранилось у казначея) и украшений. То есть я «приобрел» три серебряных браслета общим весом граммов двести и золотую цепку граммов на пятьдесят. Из наступательного вооружения мне достались два меча неплохой ковки, пара топоров, копье, явно для меня слишком тяжелое, пяток метательных ножей, нож простой и один полноценный кинжал, похоже, арабской работы. Ну и еще много чего – по мелочи. Досталось мне также и имущество принесенного в жертву парнишки. Сначала я к нему отнесся пренебрежительно (даже меч – примитивная кое-как закаленная железяка), но Трувор меня переубедил. Сказал, что за эту «железяку» мне любой кузнец охотно заделает (да еще и приплатит) дыру, пробитую мною в панцире, когда тот еще не был моей собственностью.

На следующий день, пока половина викингов выгоняла похмелье, а вторая бездельничала, мы с ним пошли к Ольбарду, который принял на хранение все, что нужно, поменял один из мечей на более легкий – и ничуть не хуже (второй я решил оставить), подарил вместо подкольчужника толстую фуфайку, на которую целый панцирь лег почти прилично, и выдал объемистый кожаный мешок с завязками, куда я должен был сложить свое личное оружие (ножи и кинжалы – не в счет), когда мы находились в походе и без перспектив подраться.

Я набрался наглости и попросил научить меня обоерукому бою. Ольбард прищурился испытующе, потом хмыкнул и кивнул на Трувора:

– Он научит.

– Научу, – подтвердил тот. – Хоть сейчас. Пойдем?

И мы пошли.

Глава двадцать первая,

в которой герой прибывает в Старую Ладогу, которая в это время ещё далеко не стара, и знакомится с местным князем Гостомыслом Ладожским

Ладога, или Альдейгья, как ее называли мои друзья викинги, располагалась на отличном месте. Аккурат слева от порогов, которые можно было пройти разве что на надувном матрасе. То есть волей-неволей вылазь… и плати. Местность здесь была холмистая, берег довольно крутой, но – доступный. Наверху, на горе, контролируя окрестности, обосновалась хорошо видимая снизу крепость. Такую не вдруг возьмешь – еще залезть надо, а берег крутой, скалистый.

Сам город расползался в разные стороны, но тоже был огражден стеной, которая, впрочем, не ограничивала расползания. На противоположном берегу – тоже холмы и лес.

В общем, Ладога была раза в четыре больше, чем город, в котором меня ограбили. В остальном – похожа.

Крепкие стены, деревянные причалы, поля-огороды вокруг, но последних меньше. Это объяснялось просто: Ладога была, во-первых, центром большого княжества, во-вторых, тут процветали ремесла. И торговля. И волочильный бизнес для желающих преодолеть пороги.

Князь здесь сидел авторитетный, держатель всех окрестных земель. Еще бы! Такая крепость – это не городок на выселках.

Звали князя красиво – Гостомысл. Высокий, представительный, борода – перец с солью, не первой молодости человек. Однако дряхлостью тут и не пахло. Пахло уверенностью, солидностью, спокойствием…

Но не в данный момент.

В данный момент он совсем даже не степенно орал на моего ярла:

– Ты что творишь, Хрёрек-ярл! Разбой у меня на реке! Решил, что ты – в вике? Хочешь лишиться моей дружбы? Хочешь, чтобы я закрыл тебе дорогу по Волхову? Ты этого хочешь?

– Не понимаю, о чем ты, – хладнокровно отвечал Хрёрек.

– Ах ты не понимаешь? Или это не кнорр Торстейна я вижу у своих причалов? Откуда он тут взялся, Хрёрек-ярл? И где сам Торстейн? Говори!

– Хочешь, чтобы я ответил тебе как другу? Или – как князю? – поинтересовался ярл.

Кажется, Гостомысл смутился. Или мне показалось? Но ненадолго.

– Ты меня с толку не сбивай, ярл! – Потом задумался и разрешил: – Говори!

– К твоим торговым делам это не имеет отношения, – довел до князя успокоительную мысль Хрёрек. – Торстейн был моим кровником. Это известно всем.

Гостомысл дернул щекой – он, мол, в понятие «все» не входит.

Ярл остался невозмутим. Голос его был ровен и нетороплив. Так обычно с детьми говорят. Или с теми, кто плохо знает язык.

– Мы встретились, – сообщил очевидное Хрёрек. – Я оказался сильнее. Если бы сильнее оказался Торстейн, он получил бы мой драккар. Это обычная история на дорогах благословенного Ньерда. Никто из пастырей волн этому не удивится. И не сочтет, что дорога по Ньюе[15] и дальше стала опасней, чем прежде. А иные, не северной крови, только порадуются, что одним пожирателем жизней стало меньше. Кто тебе Торстейн? – Голос ярла стал проникновенным, как у страхового агента. – Никто. А я люблю тебя, как отца, Гостомысл-конунг. Всем ведомо, что в трудные времена ты укрыл меня в своем гарде и дал зализать раны. Ты знаешь: если придет к тебе недруг, мой хирд всегда будет рядом с твоей дружиной.

– Только если в это время ты не отправишься убивать еще какого-нибудь кровника, – проворчал Гостомысл. Но видно было, что пыл его иссякает.

– А еще у меня для тебя подарок, – с улыбкой произнес Хрёрек.

По его знаку Ольбард торжественно вынес длинный сверток.

– Ярл! Я хочу знать, почему…

И тут Ольбард сверток развернул…

Гостомысл осекся.

Я бы тоже заткнулся на его месте, потому что это был меч настоящей германской работы, вдобавок изукрашенный тонкой гравировкой, со здоровенным самоцветом на оголовье, с серебряными вставками… Но в первую очередь, это был – меч. Не парадная игрушка, а настоящий боевой инструмент. Безукоризненное орудие убийства. Даже у самого Хрёрека был похуже. Правда, лишь с точки зрения дизайна.

Глаза Гостомысла вспыхнули. Злополучный кнорр вылетел у него из головы. Руки сами потянулись к оружию.

Рядом с мечом лежали ножны, ничем не уступающие дорогому клинку, но князь их не тронул. Прямо-таки благоговейно он принял меч, качнул в руке, взмахнул, со свистом прорезав воздух… Сразу видно – не дурак порубить кого-нибудь в капусту.

Гостомысл бережно провел пальцем вдоль дола – как приласкал, оглядел внимательно, любуясь… Казалось, князь готов облизать чудесную вещь… Впрочем, я его прекрасно понимал.

Ольбард подал ножны, и Гостомысл со вздохом спрятал клинок. Но меча не убрал, а сунул за пояс. Не хотелось князю расставаться с подарком.

Безвременная кончина Торстейна была забыта.

– Что ж, – произнес Гостомысл, косясь на драгоценную рукоятку. – Уж не знаю, чем теперь отдариваться, друг мой. Но я подумаю. А пока нынче вечером приглашаю всю твою дружину ко мне на пир.

Тут князь изволил обратить внимание на меня:

– Вижу, у тебя новый человек. Не из ваших. Кто таков?

– Нищего приютил, – усмехнулся Хрёрек.

– Что-то не похож он на нищего, – Гостомысл цепким взглядом окинул мою персону.

– Ты бы видел, каким он ко мне пришел… В рваных портках.

– Прежде я за тобой склонности к подаянию не видал, – заметил князь.

– Какое подаяние? – Хрёрек вскинул бровь, изобразив удивление. – Все в бою взял. Считай, голыми руками.

– Как же такой воин оказался в рваных портках? – Сощуренные глазки Гостомысла так меня и сверлили.

– Водимир его ограбил, – пояснил Хрёрек. – Заманил к себе и под прицелом лучников все отнял.

– Сам видел? – нахмурился Гостомысл.

– Он рассказал, – ярл кивнул на меня. – И я ему верю.

– От меня чего хочешь? У меня с Водимиром вражды нет.

– Ничего не хочу. Ульф попросил оставить месть ему. И это правильно. Но я хочу, чтобы ты знал, с кем водишь дружбу.

Гостомысл задумчиво почесал в бороде.

– Не друг он мне, а подручник, – ответил он загадочно. Во всяком случае, загадочно для меня. – И довольно об этом. Жду вас, как стемнеет. – И добавил ворчливо: – Оружие оставить при входе. А то знаю я вас: напьетесь – сразу балки рубить. Так и без крыши над головой остаться недолго.

Хрёрек довольно ухмыльнулся. А я поглядел на деревянные брусья, поддерживающие высокий потолок, и решил, что перерубить такие мечом практически невозможно. Тут хороший топор нужен. А лучше два. И пара умелых лесорубов…

На пир мы отправились все, кроме бедняги Сигвада. Само собой, на драккаре остался и лежачий раненый. Сигвад должен был за ним присмотреть. На всякий случай. Боец уже шел на поправку. Я спросил Трувора: не опасается ли ярл оставить корабли с полными трюмами добра без присмотра, но варяг лишь ухмыльнулся.

Я его понял так: ни один ворюга не рискнет связаться с викингами. Аналогичная ситуация была у нас в девяностых, когда авторитетным бандюкам было западло закрывать свои «мерседесы».

Но все оказалось проще: Гостомысл, оказывается, прислал пяток своих дружинников. Присмотреть за имуществом дорогого гостя. С берега, само собой. Палуба корабля считалась суверенной территорией. Без приглашения посторонним – ни-ни.

Мы вырядились по-парадному. По местным меркам это значило: напялить на себя как можно больше драгметаллов. Я тоже «приоделся»: нацепил трофейную гривну и браслеты. Руад, который после того, как я спас ему жизнь, начал выказывать ко мне особое расположение, подарил мне чистую и почти нештопаную рубаху с вышивкой. Я подпоясал ее трофейным же поясом (тоже знак респектабельности, примерно как у нас – часы), прицепил к нему меч.

И мы отправились.

Я шел с варягами: как-то так естественно получилось, что я вошел в «отделение» Трувора. Впереди – Хрёрек с Ольбардом. Ярл смотрелся роскошно. Штаны у него были – иссиня-черного бархата, шитые серебром; сапоги – алые, как кровь, выложенные узорами из мелких драгоценных камней и даже с серебряными колокольчиками; рубаха – синего шелка, с вышитыми белым рунными символами; поверх – что-то вроде жилета из тончайшей кожи с тиснением и шитым золотом соколом на спинке. Пояс… Пояс я даже описывать не буду. Скажу только, что весил он, наверное, килограмма два, и это – если учесть, что собственно кожи там было граммов триста. Шею Хрёрека обнимала золотая цепь в палец толщиной, к которой крепилась пектораль явно христианского происхождения. С нею соседствовали драгоценные фигурки главных скандинавских богов и не менее дюжины разнообразных оберегов с рунными символами. Запястья ярла утяжеляли широченные золотые браслеты, а голову венчала золотая же диадема с грубо отшлифованным рубином размером с фасолину.

Ольбард был одет скромнее, но золота на нем тоже было изрядно. Думаю, если сложить все золото, которое сейчас мы несли на себе, потянуло бы килограммов на десять.

Шли мы не строем, а вольно (я бы назвал это построение «организованной толпой»), громко переговариваясь и обсуждая глазевших на нас девиц.

Девиц было в избытке. Еще больше – собак и мальчишек. Эти тащились следом и обсуждали нас.

Потребовалось немало времени, чтобы пройти через Ладогу и подняться на гору, где располагалась княжеская резиденция. Как раз достаточно, чтобы проголодаться.

Ввиду обилия народу столы накрыли прямо во дворе. Говоря «обилие», я имел в виду не только наш хирд. Мы составляли едва ли пятую часть собравшихся. Кого тут только не было: и местная знать, и чужеземные гости разнообразного происхождения. Например, двое купцов выглядели сущими арабами. Само собой, присутствовала и Гостомыслова дружина. Старшая, как выяснилось. Младшим предстояло прислуживать за столом вместе с женщинами.

Кстати, о женщинах. Многие гости явились с супругами и, надо полагать, с дочерьми. Женщин (приглашенных, а не прислугу) усадили за отдельный стол, где главенствовала старшая дочь Гостомысла, девчонка лет пятнадцати, но очень важная и распорядительная. Я удивился: почему не княгиня? Трувор пояснил вполголоса, что княгиня (молодая, лишь год из-под венца, и третья по счету) умерла родами пару лет назад. Четвертой жены Гостомысл брать не стал, удовольствовался наложницами.

Княжий стол располагался на возвышении. Туда сразу же направились Хрёрек с Ольбардом. Нас тоже не обидели. Отвели целый стол длиной с половину драккара. Чего тут только не было… Не было водки. Ее еще не придумали. Зато было вино. Вот я удивился! По моим представлениям, виноград здесь, в Северной Руси, или как там это сейчас называлось, выращивать никак не могли. Климат не тот. Вино, впрочем, было весьма средненькое, так что я предпочел пиво. Как и большинство моих товарищей. Пригубил и знаменитый мед… Не показалось. Зато сбитень и всякие клюквенные морсы пошли на ура. Мясо было любое, какое только можно пожелать. Птица… От перепелов до лебедей. Рыба… Осетр на столе был размером с небольшую лодку…

К моему удовольствию, предлагались также несколько видов лепешек, каша и тушеные овощи. Это отчасти примирило меня с отсутствием картошки. Да, забыл о грибах. Отменные были грибочки. Разнообразие и вкус выше всяких похвал.

Викинги кушали как заведенные. Огромные куски мяса, птицы, рыбы перемалывались мощными челюстями за считаные мгновения. Вслед за килограммами пищи устремлялись галлоны пива… Впрочем, так здесь ели практически все.

Общий праздник живота время от времени прерывался здравицами. К их содержанию особо не прислушивались, но «Хвала», «Слава» и «Здравие» орали дружно и оглушительно.

Мои товарищи не были единственными скандинавами на празднике. Имелось еще не менее полусотни персонажей, в которых мой – уже наметанный – глаз опознал северян.

Очень интересно!

Я обратился за консультацией к Трувору, и тот в промежутках между глотками поведал, что в Ладоге постоянно обитает не менее трех сотен скандинавов. В основном почему-то данов, то бишь датчан. И примерно столько же пришлых. Со многими Трувор был знаком лично. Кое с кем даже ухитрился сходить вместе в походы. Под флагом Сокола, разумеется.

– Вот этого, например, зовут Гуннбьёрн Весло, – Трувор неуважительно ткнул пальцем в плечистого блондина, увешанного драгметаллами, как елка – игрушками. – Хэрсир Рагнара-конунга. А сейчас небось приехал вынюхивать: нельзя ли тут храбрым данам поживиться. Это хорошо, что мы здесь. Теперь даны на Ладогу не набегут.

– Почему? – поинтересовался я. – Нашего ярла испугаются?

– Кто испугается, Рагнар? – Трувор расхохотался. – Это Рагнара все боятся. Кроме нас. Хрёрек – сам дан. И родич ихнего главного конунга, Харека. Да и с Рагнаром-конунгом они в родстве, они – оба Инглинги[16]. Великий воин, этот Рагнар. Его удачи на десятерых конунгов хватит, вот что я скажу. А с Гуннбьёрном мы как-то девку не поделили. Набили друг другу шишек! А девка в результате досталась другому! – Трувор громко захохотал и махнул Гуннбьёрну кубком. Тот осклабился в ответ и салютовал рогом.

Появились скоморохи. Два дядьки в пестрых штанах и мелкий медведь с обрезанными когтями.

Скоморохи устроили пляс в стиле французской комедии: с пинками под зад и плевками друг в друга. Больше всего доставалось мишке.

Не люблю, когда издеваются над животными.

– Вот бы им настоящего медведя! – крикнул я Трувору.

Тот захохотал. Решил, что шучу. И шутка ему понравилась. Передал дальше.

Через минуту все наши варяги хохотали, представляя на месте мелкого медвежонка матерого зверя. И по ходу комментировали, что бы он сделал со своими мучителями.

А скоморохи еще пуще старались, полагая, что это их ужимки так развеселили княжьих гостей.

Слово взял Гостомысл.

Князь уже слегка набрался, лицо его приобрело красивый бордовый цвет. Но держался он твердо, и язык не заплетался ничуть.

Для начала он поблагодарил всех присутствующих, что почтили…

Потом персонально каждого из тех, кто позначительнее. Последним почествовал нашего ярла. Дескать, любит его более всех прочих. Можно сказать, как сына. За доблесть, щедрость, удачу и безупречный послужной список. Посему сейчас выйдет его, Гостомысла, придворный сказитель и исполнит свежеиспеченную великую балладу в честь недетских подвигов датского Сокола.

И сел.

А на сцене появился этот самый гусляр. Один к одному – средний дедушка с картины Васнецова. Положил гусли на коленки и… запел. Красиво так запел, пусть и на одной ноте, но – завораживающе. Почтенная публика даже на некоторое время жрать перестала. Заслушались.

Биография у нашего ярла была богатая. Для начала – отличное происхождение. Королевская кровь по материнской линии. Впрочем, насколько я помню, королей, то бишь конунгов, в древней Скандинавии было – что блох на мертвой крысе. За каждой скалой по конунгу пряталось. Но наш ярл – не просто королевской крови, но, считай, божественной. Он ведь потомок самого легендарного Инге, а тот, как всем известно, – потомок Одина.

Но кровь кровью, а молодечество молодечеством. Наш ярл, если верить певцу, показал себя отменным воином еще с молочных зубов. А уж потом кого только не обижал: и франков, и фризов, и англов с ирландцами. Досталось от него даже румам, то бишь – византийцам. А уж с какими достойными людьми водил ярл дружбу…

Как только деду удалось запомнить такое количество имен и прозвищ, да у каждого имени – родословная, а у каждого прозвища – отдельная маленькая история возникновения. И это притом, что певец был наш, словенский, а великие предки Хрёрека – почти сплошь скандинавы. Хорошо подготовился дедушка.

Словом, хвалебная ода растянулась почти на час. Но народ, блин, внимал. И внимал с почтением.

– Ты не скалься! – сердито дохнул мне в ухо Трувор. – Чистая правда все!

Ну правда так правда.

– Я не скалюсь, я радуюсь. Не знал ведь, какой у нас славный ярл!

– Ну другое дело! – Расслабившийся хольд собственноручно налил мне пива. – Во здравие Красного Сокола!

Потом были всякие игры и затеи силового направления. Я не участвовал, но с интересом наблюдал. В стрелковых состязаниях победили местные. Со ста метров – в нарисованный глаз, кучно, по три стрелы сразу. В скачках, вернее, в соревнованиях по управляемости и акробатике (иначе не назовешь) с изрядным отрывом выиграли какие-то южане; а вот в борьбе победил наш. Стюрмир. Исключительно за счет невероятной мощи. Прочих викингов тоже Бог силушкой не обидел: находились и покрупнее, и потяжелее. Но ни у кого не было таких плечищ и ручищ, как у Стюрмира. Своего последнего противника, одного из приятелей хэрсира Гуннбьёрна, ражего мужика килограммов под сто, Стюрмир, изловчившись, ухватил за глотку и за штаны, вскинул над головой, как тяжелоатлет – штангу, и, присев, метнул (не бросил, а именно метнул) наземь.

К моему несказанному удивлению, после жестокого захвата и сокрушительного падения противник Стюрмира не только не стал инвалидом, но даже сознания не потерял. Поднялся, повертел кудлатой башкой, потер горло, на котором багровели отпечатки Стюрмировых «крючьев», и побрел на свое место. А через минуту уже опять жрал и хлестал пиво наравне со всеми.

Нет, блин, это не люди. Неандертальцы какие-то.

Потом наступил черед танцев. Вернее, воинских плясок. Без женщин. То есть женщины были, и в достаточном количестве, но в хореографии не участвовали, а только восхищенно лицезрели. Тут уж и я подразмялся. Прогнал разминочный комплекс, когда-то выученный у китайских умельцев бо. В общество вписался органично.

Веселье закончилось затемно, под вопли лягушек и раздражающий звон комаров.

Потом была ночь и милая мягкая девочка с пшеничными косами, пахнущая скошенной травой. Хорошо было.

А утром праздник кончился. Начались воинские будни.

Глава двадцать вторая,

в которой герой сначала участвует в сумасшедшем марш-броске, а потом – в настоящей битве

Этим утром Трувор решил выполнить обещание и взялся учить меня обоерукому бою.

В принципе, сражаться обеими руками я умел и раньше. Мне было просто интересно, есть ли в варяжском двухклинковом бое какая-то школа, или же это просто уровень индивидуального мастерства.

Школы как таковой не было. Не было даже конкретных приемов (предполагалось, что конкретикой обучаемый овладевал еще на предыдущем уровне). Само фехтование немного напоминало испанскую школу шпаги и даги, описанную Торресом и Перпиньяном[17]. Причем, что интересно, так же, как и с дагой, допускался обратный хват, хотя длина клинка даги – максимум сантиметров тридцать, а варяжский меч никак не меньше шестидесяти. Обводы, круговые движения, жесткое парирование, короткие рубящие удары и двойные уколы… То есть леворучный меч был не только щитом, и даже не в первую очередь клинковым щитом и средством обезоруживания, как дага, а почти таким же наступательным вооружением, как и праворучный. Главное же: асинхронность работы каждого из клинков. То есть левая и правая рука рубились как бы каждая сама по себе. И все же это тоже была не школа, а именно личное мастерство. Обоерукий воин – это по сути два воина, вставших спина к спине. Однако поскольку воин был все же один, то и двигался он намного свободнее, а достать его было в разы труднее. Хотя я понаблюдал, как бьются спина к спине викинги Хрёрека, и восхитился. Словно приросшие. Идеально чувствуют друг друга, разворачиваются синхронно, синхронно перемещаются… Просто, блин, не бойцы, а высококлассные танцоры.

Сам-то я, главным образом, индивидуальный боец. Мне такому учиться и учиться.

Моими обоеручными успехами Трувор остался доволен.

Зато когда начались упражнения в строю…

Там я не просто оплошал – реально опозорился.

Ну ничего, со временем наверстаем.

Во время обеда к нам пришел Гостомысл. Самолично спустился с горы. Со своими дружинниками и загруженной тележкой. Князь понаблюдал, как мы кушаем, потом присел к котлу, из которого подкреплялись ярл и его личные телохранители, возглавляемые Ульфхамом Треской. Парни подвинулись. Гостомысл достал ложку и снял пробу. Понравилось. А почему бы и нет? Пища наша, конечно, не изысканная: мясо, каша, немного овощей, травки всякие, чеснок, соль, которая, кстати, здесь дефицит… Зато все натуральное, свежее и без ограничений.

Покушали. Гостомысл дал команду. Из тележки достали дюжину бурдюков с медовухой и «выставили» на поляну.

Выяснилось: не просто так снизошел к нам хозяин Ладожской крепости. Не из дружеского расположения, а по конкретному делу.

Дело же, как и следовало ожидать, оказалось – военного толка.

Речь шла о некоем городке под названием то ли Плеска, то ли Плесков, который входил в ладожский «протекторат». То есть до последнего времени входил, а ныне завелся в нем какой-то самостоятельный лидер по имени Довган. И ввел горожан в конкретный блудняк, как выразились бы наши «братки»-бандюганы.

– Дань мне платить не хочет, – жаловался Гостомысл. – И иных от меня отваживает. Дескать: идите ко мне. Я вам рухлядь не на «глазки» обменяю, а на настоящее серебро[18]. Поучи их, друже! Я тебе в помощь лучших своих воев дам.

– Воев не надо! – решительно отказался Хрёрек. – Проводников, лошадей, еды в дорогу – и довольно. Мне со своими – проще.

– Ну как знаешь, – не стал спорить Гостомысл. – Знай, однако, что у Довгана в дружине – до трехсот кметей. А еще ополчение.

Хрёрек только усмехнулся.

Через два дня мы отправились в путь. Пешком. Почти в полном составе: в Ладоге оставалось только четверо раненых: их, после короткого медосмотра Ольбарда, ярл брать с собой отказался. В приказном порядке.

Я думал: поедем на лошадях, но ошибся. На лошадок погрузили имущество: припасы, брони… А мы – на своих двоих.

Ну это был марш-бросок! Неслись, как сумасшедшие. Независимо от рельефа и ландшафта. Для меня все это путешествие превратилось в сплошное мелькание стволов, чавканье грязи под сапогами, каменистые склоны и страшную усталость. Чтобы представить нашу скорость, скажу только, что мы останавливались на отдых, когда лошади уставали.

Нет, я не сдавался (еще не хватало), держал темп наравне со всеми и даже удостоился похвалы Трувора. Однако за эти десять дней потерял, наверное, килограмма три.

К счастью, Хрёрек не погнал нас в бой прямо с марша. Устроил дневку.

Мы отсыпались, отъедались и бездельничали. Всей работы – в свой черед пойти в дозор.

Меня разбудили еще до рассвета, и, к собственному удивлению, проснулся я бодрым и крепким, как будто провел пару недель на курорте.

Из леса мы вышли раненько – даже птички еще не проснулись.

Но к этому времени разведчики ярла уже провели рекогносцировку, и Хрёрек принял решение.

Меня в планы не посвятили. Рангом не вышел. Трувор наверняка все знал, но тоже не стал со мной делиться, а я из гордости не расспрашивал.

Впрочем, все хирдманны вели себя так же. Задача простого викинга – честно выполнить свой долг. Об остальном позаботится руководство. Притом, в отличие от армии, которой я когда-то отдал два года, каждый из парней был абсолютно уверен, что о нем действительно позаботятся. Введут в бой наилучшим образом, не оставят без помощи, если что. И не вынудят положить живот на алтарь победы только потому, что командир решил во что бы то ни стало выполнить задачу.

В последнем, впрочем, я тут же усомнился.

Прямо перед нами стоял город. Основываясь на собственном скромном опыте, я бы сказал: типичный город этого времени. Река, на возвышении – высокий частокол. «Забороло» – называл такой тип укрепления Трувор. Вокруг – «дачные» постройки и посадки, которые так и назывались – посад.

Передвигались мы скрытно, малыми группами, в основном тройками. Нашей тройкой, к моей радости, командовал сам Трувор. Третьим был совсем молоденький варяг по имени Рулаф.

Рассыпавшись, мы обогнули город с востока и подобрались к посаду почти на двести метров, никем не замеченные. Так я познакомился с еще одним чудесным умением викингов: эти здоровенные мужики, облаченные в пудовые доспехи, с оружием наготове, умели двигаться почти бесшумно, не грюкнув и не брякнув. Со всем этим имуществом они могли ползать с поразительной скоростью и укрываться буквально за пучком травы безо всяких камуфляжных комбинезонов.

И вот мы вышли на огневой, вернее, на боевой рубеж.

Светало. Солнце еще не взошло, но в посаде уже началось шевеление. Потянуло дымком. Кто-то выгонял скотину, кто-то складывал сети…

– Готовься, – шепнул Трувор.

Хриплый вой рога разорвал воздух. А я-то думал, что эта штуковина с крышечкой на поясе ярла – исключительно для питья.

И весь хирд разом вскочил на ноги и с бешеным ревом устремился вперед.

Вот тут-то я и усомнился в гуманности нашего командира. Штурмовать безо всяких орудий четырехметровые стены, когда наверху – противник, численно превосходящий минимум вчетверо. Викинги, конечно, великие воины, но не настолько же.

Да, я сомневался, но мчался сломя голову. Лишь бы не отстать от Трувора.

Зря я сомневался в человеколюбии Хрёрека. Мы атаковали не город, а его «приусадебное хозяйство».

В посад мы ворвались широкой цепью, растянувшейся метров на четыреста. Но – практически одновременно.

Дальше пошла работа. Привычная работа разбойников. Не скажу, чтобы она мне очень нравилась, но назвался груздем – полезай в кузов.

Мы «зачищали» территорию. Выглядело это так: Трувор с Рулафом врывались во двор и в дом. Собак, проявивших неуместную отвагу, беспощадно рубили. Всех взрослых сбивали с ног и вязали. Скорость, с которой это делалось, выдавала немалую практику. Многие поселяне не желали сдаваться без боя. Почти в каждом доме были и копья, и топоры…

Сопротивление пресекалось легко, будто играючи. Почти без применения железа. Оба варяга орудовали лишь древками копий. Пара движений – и рогатина летит в одну сторону, а ее владелец – в другую. В руки партнера, мгновенно скручивающего и пакующего клиента.

За все это время убили только одного. Рулаф приколол мужика, выскочившего из избы хоть босиком и в рубахе, но с мечом. Приколол точно и экономно, с первого же удара – насмерть. Я сразу сообразил, почему. Этот мужик с большой долей вероятности был воином. Меч в хозяйственной деятельности предмет не только слишком дорогой, но и малополезный.

Моя задача сводилась к тому, чтобы привязывать пленников к общей веревке и «пасти» человечий гурт. Это было несложно. Несчастные оказались полностью деморализованы. Многих выбросили прямо из постелей, полуголыми. Вокруг женщин толпились ревущие дети. Детей никто не вязал, но от их плача сердце мучительно сжималось.

«Надо привыкать, – сказал я себе. – Это местная реальность. Или ты среди тех, кто вяжет, или – тех, кого вяжут». Последнее мне как-то не улыбалось.

Из города доносился частый звон. Надо полагать, били тревогу. Но пока никаких действий не предпринималось.

За все это время я ни разу не вынул меча.

Мы обработали с десяток дворов, когда снова раздался звук рога. На этот раз – на другой ноте.

Это тоже была команда. Мы прекратили зачистку и погнали «добычу» (на связке уже было почти полсотни мужчин и женщин) из посада. Многие пленники были окровавлены, но серьезных ран не было ни у кого. Трувор и Рулаф безжалостно подгоняли их пинками и тычками копейных древков. Я присматривал за тылом. Какие-то местные маячили позади, но напасть никто так и не рискнул.

Оказавшись на открытом пространстве, мы собрались вместе и еще быстрее двинулись к лесу. Кроме нескольких сотен пленников, викинги гнали скот: коров, овец, лошадей…

До опушки мы добраться не успели. Рог рявкнул еще раз, и хирдманны остановились.

Ага, местный князек наконец решил кое-что предпринять.

Из города выдвигалось войско.

Немалое, кстати. Сотни две пехоты и около сотни всадников.

Конница тут же оторвалась от пеших и полетела к нам.

Оно и понятно. Если враг бежит, надо его догнать.

Я понятия не имел, что делать. Бросаться с мечом на конную лаву казалось не самым лучшим выбором.

Но от меня решения и не требовалось.

Когда между нами и всадниками осталось метров триста, а земля уже подрагивала от гулких ударов копыт, хирд в считаные секунды перестроился. Щиты со спин были переброшены на руки, и я впервые увидел знаменитую «свинью» викингов. Железный клин, ощетинившийся железом копий.

Сам я оказался в последнем ряду – естественном месте аутсайдеров. Хотя нет, тут же были и Трувор, и Руад и, еще шестеро варягов. Мы просто замкнули тыл.

Всадники не сумели (или не захотели) сдержать разбег.

Я и раньше слышал от специалистов, что конница против тяжелой пехоты не рулит. Разве что еще более тяжелая. Эта таковой не была. То есть у всадников имелась кое-какая броня, а вот лошадки были, считай, голые. Да и сами лошадки… Дикий осел-кулан в нашем зоопарке примерно такого же роста. Правда, лошадки были хоть и маленькие, но умные. Лезть грудью на копья категорически отказались. Их это спасло. Но не всадников. Нурманские копья могут не только колоть, но и летать. Едва конница отпрянула, оставив на траве с пяток трупов, как строй «раскрылся», и десятка три копий ушли в кратковременный полет. Почти у всех полет завершился достойно: в телах врагов.

Всадники тут же сменили тактику: взялись за луки. Но у нас тоже имелись стрелки, а попасть во всадника намного легче, чем в закованного в железо пехотинца, которого еще и прикрывает щитом напарник. Я лично прикрывал Рулафа. Отбил штук шесть стрел. За это время Рулаф выпустил вдвое больше и свалил минимум четверых.

Командная дуэль закончилась для противника совсем печально. Пара минут – и от почти сотни осталось десятка полтора. Правда, среди этого десятка был местный князек, легко опознаваемый по дорогим доспехам.

Всадники отступили метров на триста и топтались на месте, не зная, что предпринять. Или просто ожидая подхода пехоты. Я бы на их месте дернул обратно в город. И заодно пехоту с собой увел. Нутром чуял: резня будет страшная.

Наши орали, перекрывая глотками вопли раненых и ржание покалеченных (не все стрелы достались всадникам) лошадей: вызывали князя Довгана на честный бой. Но тот как-то не рвался.

Наконец подоспела пехота. Передние ряды были экипированы неплохо. У половины даже имелись железные брони. И храбрости тоже хватало. Не переводя дух (а запыхались они порядком: шутка ли – почти километр бегом, да с полной выкладкой), ратники устремились в бой.

Ну и мы, само собой, устремились навстречу. Железный клин, во главе которого, как выяснилось позже, бился сам ярл, прошел сквозь шеренги противника, будто скальпель через пластилин. Страшная человекокосилка, откуда во все стороны били мечи и копья, которыми орудовал второй ряд, вспорола все десять рядов противника. Строй защитников города смешался, а «косилка» развернулась и опять вошла в самую гущу.

Хирд шел, оставляя за собой «усы» из покалеченных тел, не обращая внимания на храбрецов, которые сами отважно кидались вперед… И умирали.

Некоторые, впрочем, попытались напасть с тыла. Впустую. Их убивали раньше, чем они выходили на дистанцию поединка. Убивали копьями, стрелами, швырковыми ножами… Мне лишь однажды удалось пустить в дело меч, отбивая вражеское копье. В ту же секунду копейщика ткнули под мышку и оставили умирать. А хирд двинулся дальше.

Одно хорошо: продолжалось это избиение младенцев недолго. Минут через десять горожане сообразили, что их тупо вырезают, и бросились наутек. Кто куда.

А сволочь Довган все это время стоял в отдалении и наблюдал, как убивают его людей. Ей-богу, прибил бы гада собственноручно.

Трижды рявкнул рог, и «голова» «свиньи» рванула вперед – к городу.

Я тоже приготовился побегать, но оказалось, у нас другая задача: собрать трофеи и присмотреть за полоном и скотом. А заодно дорезать раненых. От последнего меня, слава богу, избавили.

Зато у меня возникла другая проблема. Довган наконец решил, что возник благоприятный момент для атаки, и повел своих в бой. Мы были слишком разобщены, чтобы собрать строй, хотя многие все же успели сбиться в группы. Я – не успел.

Меня, как отдельно стоящую мишень, выбрали сразу трое всадников, одним из которых был сам князь.

Я приготовился мужественно принять судьбу. К счастью, лошадки у всех троих были разной прыти. Налети они одновременно, не выстоять бы. Но первым меня попытался взять на копье сам князь.

Что говорить, копьем он владел отлично. Не сомневаюсь, что с легкостью вогнал бы его на скаку в наручный браслет. Но я – не браслет. Я успел скинуть со спины щит и отбить им железко. Правда, и сам достать врага не сумел. Довган просвистел мимо. Зато второго я встретил, как надо. А именно: присел, нырнув под копье, и (да простят меня любители лошадок – я и сам их безмерно люблю, но жизнь, она – дороже) рубанул бедное животное по ноге. Лошадка упала и забилась.

Третий всадник, видя, как складываются дела, предпочел обскакать меня стороной.

Больше никто нападать на меня не рвался, и я вернулся к упавшему. Первым делом прекратил мучения несчастной лошадки. Потом занялся ее всадником, который уже начал ворочаться, приходя в себя. Но свобода его была очень ограничена. Ножку придавило.

Сообразив, кто за ним наблюдает, мужик поспешно отбросил меч и булаву с железным набалдашником. Интуитивно понятное заявление: сдаюсь!

Ладно, ладно, не будем тебя убивать. С осторожностью (помнил по кинофильмам, как часто такие вот с виду беспомощные втыкают в победителя спрятанный в рукаве нож) я связал пленнику руки его же собственной веревкой и только после этого выволок из-под мертвого коня.

На этом нынешний бой для меня закончился.

Для всех остальных – тоже.

Хрёрек с нашими успел добежать до города раньше, чем те затворили ворота. Город взят.

Единственный прокол – Довган таки смылся. Но поставленная Гостомыслом задача выполнена. А поучили местных знатно. Запомнят надолго. Еще и внукам передадут.

Глава двадцать третья,

где герою представляется возможность поучаствовать в процессе, который в литературе называется «поток и разграбление»

За взятием города последовало то, что обычно происходит, когда войско захватывает населенный пункт противника. Грабеж и насилие. Хирдманны оттягивались по полной, выгребая из сундуков и подвалов все, что им приглянется, и раскладывая любую приглянувшуюся девку. Я в этом разгуле участия не принимал. Нам, «молодым», было поручено присматривать за пленными.

Их завели в какой-то загон, в котором раньше, судя по всему, держали общинный скот. Пленным повезло: внутри имелся колодец, так что от жажды они не страдали. А вот кормить их пока никто не собирался. И оказывать медицинскую помощь тоже. Несколько сотен людей сидели на земле и вздрагивали от каждого вопля, раздававшегося в захваченном городе. А вопили, считай, постоянно. Но это были всего лишь крики боли или обиды. Я уже научился определять, как кричит человек, которого убивают.

Моей цивилизованной морали была нанесена страшная рана, но я старательно убеждал себя, что происходящее – нормально. Что может быть значительно хуже. Когда девок не просто насилуют, а режут и убивают. Когда детей живьем кидают в огонь на глазах отцов, которым через пару минут выпустят кишки. Медленно… В свое время я достаточно начитался историй о викингах. Да что там о викингах… Наши собственные, можно сказать, русские князья: Олег, Игорь, Святослав – на чужих землях творили такое, что язык не поворочивается описать. А что делали с людьми цивилизованные древние римляне… Тот же Калигула…

Хотя, если вдуматься – фашисты творили много худшее зло, причем в масштабах, какие викингам и не снились. Языческое жертвоприношение в таких масштабах[19], что Один с Перуном просто захлебнулись бы в крови. Но с фашистами мы всегда были по разные стороны фронта, а тут, можно сказать, свои.

Чтобы отвлечься, я сконцентрировался не на пленниках, а на горе добычи, которую складировали здесь же, на площади. Эх, сколько здесь было оружия! С каким удовольствием я бы порылся в этой куче…

Нельзя. Трофеи трогать запрещено. Дележка – прерогатива руководства.

Принесли еду: огромный котел, полный ароматной каши пополам с кониной.

Мы ели по очереди. Некоторые подходили раза по три. Но все равно выели едва четверть. Один из парней, эст, прихватил немного каши и «покормил» четверых идолов, мрачной шеренгой стоявших в середине площади рядом со столбом, на котором висело било.

Тогда я решил совершить благотворительный акт. Подошел к загону и велел отпустить ко мне детей. Сначала многие испугались и вцепились в детишек еще крепче: мало ли что сделает с ними дядька-извращенец? Но когда оказалось, что я приглашаю малышню на обед, не меньше сотни детишек буквально облепили котел. Мне потребовалось рявкнуть, чтобы сформировалась очередь.

Соратники наблюдали за происходящим с неодобрительным любопытством. Один из молоденьких нурманчиков даже попытался протестовать. Но Сигвад, который был поставлен над нами старшим (как самый опытный из «молодых») цыкнул и пояснил:

– Если трэлей не кормить, дурень, они сдохнут. А детеныши сдохнут быстрее прочих.

Если бы не он, боюсь, пришлось бы вздуть жадного «юнгу». И черт его знает, как отнесся бы к этому ярл…

Я накладывал кашу детишкам прямо в пригоршни. Они съедали свои пайки с быстротой зверьков и тут же устремлялись за добавкой. Вернее, вставали в конец очереди. Дисциплина у них была в крови. Котел опустел за считаные минуты.

Где-то после полудня на площадь стали сползаться отяжелевшие от награбленного, еды и блуда викинги. Тяжело плюхнувшийся рядом Руад предложил мне пойти «развлечься».

Я отказался.

– И правильно, – одобрил варяг. – Лучших девок мы так и так с собой заберем. Выберешь себе парочку поядренее.

Кого-то, может, удивит, что город, где осталось не меньше трехсот свободных мужчин, не попытался дать отпор выпившим и расслабленным викингам, которые шлялись везде по двое, по трое, а то и вовсе в одиночку. В самом деле, что может быть беспомощнее человека, который пользует девку на копне сена посреди двора?

К счастью, горожане знали, что викинг – не человек. Это дикий зверь, застать которого врасплох практически невозможно. А даже если и приколоть вилами одного-другого, то его разьяренные братья отомстят так жестоко, что огонь костра покажется легкой и быстрой смертью.

Куча награбленного увеличилась раза в три.

Теперь на площади собрался почти весь хирд. Не хватало только Хрёрека и его ближников.

И вот они появились.

Судя по выражениям лиц, свободное время они потратили не на блуд, а на что-то серьезное.

По распоряжению Хрёрека, ребята развели костер, раскалили в нем какую-то штуку и прижали в столбу, на котором покачивалось средство сигнализации. Выжженный знак оказался знаменом Гостомысла.

Хрёрек дал команду, и Стюрмир заколотил по медному кругу древком копья. Звон пошел – аж уши заложило.

Это был сигнал к общему сбору народонаселения.

Первыми на площадь стянулись деды. То ли были самими главными, то ли просто знали, что их ни в плен не возьмут, ни надругаются сексуально… Словом, почти никакого риска. Разве что убьют.

Собрались кучкой, косясь на Гостомыслову «печать».

По-моему, это их немного успокоило. То есть не побеспредельничать пришли страшные северяне, а вернуть пастырю заблудших овец.

Ярл разрешил им говорить, и деды тут же попытались качать права, апеллируя в основном к авторитету четырех деревянных божков, мрачно взиравших на победителей.

Хрёрек легко развеял возражения, заявив, что местных богов не боится, а Одину все, что он делает, – любо. В доказательство привел стаи воронов и ворон, кружившихся над местом побоища. Блин, странно, если бы этих птичек тут не было. И должен отметить: мне не очень нравится бог, чьими птицами являются падальщики.

Все-таки эти викинги до отвращения практичны. Я бы ни за что не придумал того, что Хрёрек.

А он поступил просто. Пока он диспутировал со старейшинами, командир его личной дружины (охраны, гвардии, все равно, как назвать) по имени Ульфхам Треска, тертый такой мужик со шрамом поперек рожи и без мизинца на левой руке, со своими столь же симпатичными подручными прошелся по уже разведанной территории и выгнал на площадь десятка четыре девок посимпатичнее и примерно столько же молодых мужиков и парней.

– Этих я возьму с собой, – оповестил грустных старейшин Хрёрек. – Девки нужны моим хирдманнам, а парни будут на нас работать, пока мы не придем на место.

Протестов он слушать не стал, а просто внес следующее предложение: здесь, на площади, в загоне для скота, имеется несколько сотен пленных.

– Многие из них скоро умрут от ран, но большинство вполне здоровы, – сообщил наш лидер. – Я намереваюсь забрать их с собой и продать, но… – тут ярл сделал многозначительную паузу. – …Их можно выкупить.

Выкупать следовало по расценкам рабовладельческого рынка в Бирке. Цен этих, понятно, не знал никто из местных жителей, но предложение было воспринято положительно.

Начался торг. Выкупали поштучно. Торговались отчаянно. Но в итоге примерно половина пленников была выкуплена. В том числе и раненые из городского ополчения, у которых был серьезный шанс выжить (тех, у кого не было, уже дорезали), оставшись дома. А к общей куче имущества присоединилась немаленькая горка серебра в изделиях и монетах и связки шкурок.

– Умен наш ярл, – шепнул Руад. – Чтобы заставить их открыть все схоронки, пришлось бы повозиться. А так все сами принесли.

Затем, когда стало ясно, что родичам оставшихся пленных больше нечем платить, Хрёрек предложил размен: голова на голову.

Я сначала не понял, в чем дело, но оказалось, что в городе имеется некоторое количество рабов-иноплеменников или попавших в кабалу за долги. Этих тоже разменяли.

В итоге от прежней группы осталось десятка два женщин и семеро крепких мужиков, которых почему-то никто выкупать не собирался.

Я спросил об этом у Руада. Оказалось, что эти – не местные. Они из дружины смывшегося Довгана.

Тот, кстати, тоже не местный. Пришел в городок со своими кметями, предложил услуги по защите, то бишь – «крышеванию». Обещал брать вдвое меньше, чем Гостомысл. И сулил невероятные барыши на свободной торговле.

Простодушные горожане ему поверили. И поплатились.

Когда обмен закончился, Хрёрек совершил варварский акт: велел отрубить Довгановым дружинникам большие пальцы левых рук. Увечье крайне неприятное: из лука этим воям больше не стрелять.

Спали мы в тепле и под крышей. Правда, донимали клопы.

Утром оказалось, что возвращаться Хрёрек намерен водным путем. Признаться, меня это обрадовало. Тащиться через лес с оравой пленников и добычей – нет, это не по мне. Проводников Гостомысла вместе с лошадьми отпустили в обратный путь, а для нашего хирда стали собирать флотилию. На городской пристани имелся только один более или менее приличный корабль – тот, что недавно принадлежал Довгану. Это был, конечно, не драккар. Трувор определил судно как… хм, судно. И с презрением констатировал, что для морского плавания оно не годится. Так, большое корыто, чтобы по рекам сплавляться.

Еще четыре судна, длинные лодки с парусом и двумя парами весел каждая, тоже не были отбракованы. Их борта «надстроили» досками, и получилось что-то вроде самоходных барж. Этого было мало: нам предстояло везти полторы сотни пленников, двадцать «элитных» девок, четыре десятка «рабочего персонала» и около трех тонн груза, в который входила наша добыча. Ну и нас самих, естественно. Причем семерым нашим, раненым, требовались определенные удобства, для чего тоже было необходимо место.

Проблема была решена просто. Хрёрек объявил, что до тех пор, пока у нас не будет достаточно судов, мы будем жить в городе и столоваться за счет общества. Как жрет сотня викингов, я уже рассказывал. Для горожан это тоже не было секретом.

Через два дня мы получили еще две лодки с корпусами, изготовленными из цельного дерева, и бортами из свежевыпиленных, просмоленных досок. Изготовление этих досок было весьма трудоемким процессом, потому что получали их, распиливая вдоль древесные стволы. Причем, если в доске оказывался сучок, она браковалась. И это, как я понял, была относительно передовая технология, потому что полотна для двуручных пил викинги привезли с собой. Сами-то местные изготовляли доски с помощью долот и стамесок. Представляете трудоемкость?

Горожане готовы были горы свернуть, чтобы от нас избавиться. Им предстояло пережить непростую зиму. Они потеряли треть кормильцев – павших и тех, кого мы забрали с собой. Их сьестные припасы были порядком растрачены (хотя мы и не взяли с собой лишнего – задачи уморить горожан голодом не было), и лишняя неделя квартирования викингов оставила бы их без половины скота и зерна.

Наконец мы тронулись. На северо-запад. Вообще-то наш путь лежал на северо-восток, но мы не на самолете летели, а плыли по воде. Туда, куда она, вода, ведет.

Сначала дорога «пролегала» по одному озеру, потом – по другому, значительно большему. Время от времени мы приставали к берегу, предварительно привязав к мачте щит с выбеленной изнанкой – знак мирных намерений. Жители прибрежных деревенек (крохотных, почти затерянных в чаще) выходили с большой осторожностью, но очень охотно продавали молочные продукты, мед и дичину, причем даже не за серебро, а за те самые «глазки», стеклянные бусики, которые производили в Ладоге и которых у нас имелся изрядный запас.

Второе озеро оказалось здоровенным, под сотню километров длиной. Наши эсты называли его очень смешно – Пепси. Рыбы в нем было столько, что воины били ее стрелами прямо с бортов, а сети через каких-нибудь полчаса набивались под завязку. Сетями и готовкой занимались пленники. Кстати, смыться никто из них не пытался. На этих берегах обитали соплеменники эстов (хотя родню здесь считали не по близости языка, а по кровным связям), и, сбеги наши пленники, ничего хорошего их не ожидало. В лучшем случае – такое же рабство.

Никаких проблем, если не считать пары обстрелов с берега, во время путешествия не возникало.

Так мы миновали озеро и вошли в вытекавшую из него реку.

Вот тут начались трудности. Нам раз двадцать приходилось разгружать суда, чтобы пройти мели, а два-три раза мы были вынуждены даже выволакивать их на берег и тащить в обход камней. К счастью, недалеко и по уже «наезженным» колеям – не одни мы работали здесь волочильщиками.

В итоге километров сорок мы преодолевали вдвое дольше, чем весь предыдущий путь. Вдобавок, приходилось все время держаться начеку: местные болтались поблизости и наверняка прикидывали: не напасть ли?

Не рискнули.

Мои друзья начали проявлять беспокойство. Похоже, мы выпадали из какого-то неизвестного мне графика.

Зато погода стояла прекрасная. По моим прикидкам, было самое начало сентября. Люблю это время.

Однако все плохое рано или поздно заканчивается. Миновав трудный участок, мы поплыли нормально и через пару дней вошли в широкое устье.

Первое, что я увидел, – довольно большой по местным меркам городок. А второе – большая лодья, скользившая нам навстречу.

На мачте нашего флагмана по-прежнему висел «белый» щит, но мы все же изготовились к бою.

На лодье были эсты. Разглядев нашу команду, они тоже подняли «мирный» щит. Наши эсты перекинулись с ними парой слов, потом в дело вступил сам Хрёрек, и в результате мы получили право пристать к берегу, где уже «отдыхало» целых пятнадцать больших кораблей, размерами не уступавших оставшемуся в Ладоге «Соколу».

Неудивительно. Порт-то был – морской.

– Наше море, варяжское, – с удовлетворением отметил Трувор, и я понял, что мы – на Балтике.

Глава двадцать четвертая,

из которой можно узнать некоторые сведения из прежней жизни героя, а также познакомиться с его мыслями по поводу положительных и отрицательных сторон государственности и проституции в средние века и в более «просвещенные» времена

Я ошибся, когда счел городок большим. На самом деле большим здесь был торг. Все местное население, как я понял, занималось его обслуживанием и собиранием пошлины. Надо признать, незначительной.

Еще здесь имелась верфь. Вот она-то по-настоящему и заинтересовала ярла. Причину мне объяснил Трувор. Обратно мы планировали возвращаться морем, а те суда, на которых мы пришли, по его мнению, годились для морского плавания не больше, чем утиный плотик.

Я не знал, что такое утиный плотик, но комментарий принял как должное. То есть для благополучного возвращения домой, в Ладогу, нужно полноценное морское судно.

И такое здесь имелось. Почти достроенная (остались сущие мелочи) снекка[20].

Хрёрек и Ольбард оценили ее и решили – подойдет.

Ударили по рукам, заплатили задаток…

Следующей акцией была продажа пленников.

Рабов здесь продавали на общем рынке. Там же, где скотину. Причем никаких цепей, раскаленных клейм и прочих знаков рабского состояния я не заметил. Более того, здесь же неподалеку находилась и вольная «биржа труда», где можно было нанять конкретных специалистов или просто рабочую силу. Такой работник назывался «рядный» (то есть договорной) холоп. Примерно на таких условиях я работал у Коваля, пока тому не понадобились мои воинские навыки. «Рядного» холопа нельзя было продать или передать другому. Его следовало кормить и платить ему, если последнее оговаривалось. В Скандинавии, где со свободными пахотными землями напряженно, такой работник мог получить в пользование надел в обмен на часть урожая. Эту полезную информацию я получил от Трувора.

Здесь же, на рынке, можно было взять кредит под будущую добычу: зерно, меха или еще что-нибудь… Еще были «долговые» холопы. Эти поступали в распоряжение кредитора до тех пор, пока не отработают долг. Но тоже на определенных условиях. Их работа «оплачивалась» в счет долга, и продать их тоже было нельзя.

Зато те, кого взяли как военную добычу, никаких прав не имели. С ними хозяин мог делать, что заблагорассудится. Хоть убить. Иных специально для жертвоприношений и покупали.

Но в славянских землях участь у рабов была не самой плохой. Иные становились почти членами семьи.

Могли даже выкупиться. Самыми скверными хозяевами считались германцы. Эти сразу стригли рабу голову и надевали ошейник. Могли оскопить или еще как-нибудь покалечить. Охотно покупали девственниц. В основном для перепродажи.

Женщины помоложе и покрасивее ценились. Зато утратившие красоту стоили довольно дешево. А дети вообще шли «в нагрузку».

Лучше всех шли на торгу молодые сильные мужчины. Вроде тех, что Хрёрек взял с собой для «вспомогательных» работ.

Ну да, ярл в итоге не выполнил обещания. Скорее всего, он с самого начала не собирался их отпускать. Едва мы прибыли в городок, тут же объявил «вспомогательный персонал» своими рабами.

Однако не всех.

Шестерым предложил присоединиться к нашему экипажу на «испытательный срок». Примерно как мне в свое время. Видимо, присмотрелся к избранникам еще во время путешествия.

Предложение было принято с энтузиазмом. Если кандидат не справлялся с «работой», его, как я понял, просто «увольняли». То есть – отпускали на свободу. Если же испытуемый прилично проявлял себя в бою, его принимали в хирд. Со всеми вытекающими…

После общего сбора в одной из портовых гостиниц, которую Хрёрек снял целиком, большинству наших (и мне в том числе) выдали в счет доли добычи немного денег и отпустили погулять. Само начальство осталось: им предстояло рассортировать и сбыть награбленное. Только вещи.

Пленников еще утром продали оптом какому-то перекупщику из местных.

А вот с остальной добычей можно было не торопиться. Вещи кушать не просят, и стеречь их проще. Так что желающим приобрести нашу добычу предстояло изрядно поторговаться. Когда мы уходили, этот процесс был в самом разгаре.

Хорошо, что мне не надо было в нем участвовать. Не люблю я торговаться. Хотя куда больше мне не по душе торговать людьми.

Умом-то я понимаю, что пленники – такой же товар, как лисьи шкурки, но даже от понимания этого как-то сразу становится тошно.

«Надеюсь, и в будущем Бог меня избавит от контактов с работорговцами», – подумал я.

Что я сам могу стать «предметом» работорговли, мне и в голову тогда не пришло. Слишком уж я был уверен в своей удаче. Позабыл, что Фортуна – дама переменчивая, а попка ее куда менее привлекательна, чем личико.

Я присоединился к компании варягов. С нами пошли и эсты. Наши эсты, кстати, были, считай, местные. Местные пираты. Года три назад они с коллегами напали на караван из трех кораблей, везший кое-какие товары в Ладогу. Им не повезло. Два судна были торговыми, но с датскими, то бишь весьма боеспособными экипажами. А третьим был «Сокол», шедший в качестве конвоя.

Из пяти эстских снекк три отправились на дно. Две были захвачены. И десятка три пиратов оказались в плену. Семерым предложили сменить экипаж. Двое отказались (вот уж не знаю, почему) и были использованы на тризне по прямому назначению. Пятеро – согласились. Правда, одного убили в каком-то северном походе, но остальные здравствовали и по сей день. Не знаю, может, их далекие потомки и станут «тормозами», но эти эсты оказались довольно шустрыми. И отлично знали все ходы-выходы в своем родном городке.

Они и привели в местечко, оптимально отвечающее нашим интересам, как-то: качественная жратва, качественное пиво, умеренные цены. В принципе, в список входили еще девки, но это – если бы мы пришли «изголодавшиеся», из вика. После трехнедельного путешествия с целой ордой легкодоступных и бесплатных женщин мы все несколько пресытились. Даже я, хотя уж точно не стремился к подобным насильственным связям. Но никуда не денешься: ко мне девчонки сами ластились. Думаю, потому что я относился к ним по-человечески.

Впрочем, когда хозяин предложил нам взглянуть на совсем «свежую» девчонку, наши отказываться не стали. Зато когда «новинку» торжественно вывели в зал, от громового хохота варягов и эстов затряслись потолочные балки.

Девчонка оказалась одной из наших бывших полонянок. Ее уже переодели по-местному – в красную шерстяную юбку и что-то наподобие сюртучка из белой шерсти. Однако признать ее было нетрудно. А поскольку девочка была веселая и симпатичная, то все присутствующие были знакомы с ней достаточно близко.

Девчонка сначала испугалась, но потом узнала нас, поняла, в чем дело, – и несмело улыбнулась. Значит, вот куда пойдут купленные у нас милашки. В местные бордели.

Что же, женщина в этом мире, даже свободная, все равно почти собственность своего мужчины. А если такового нет, то любого желающего. Исключение: те, кого защищает род. Но мой «род» – это хирд Хрёрека-ярла. Женщин в этом «роду» не предусмотрено.

Только не подумайте, будто я осуждаю здешние порядки. По-своему они не лучше и не хуже тех, при которых я жил раньше. Они другие. Может, более суровые… А может, и нет. Там, в двадцать первом веке, тоже есть и рабы, и холопы. И точно так же сильный правит слабым и делает с ним все, что заблагорассудится. Только здесь мы берем на клинок чужой город и заявляем: мы оказались сильнее, поэтому вы нам должны. Платите деньги и живите дальше, как вам заблагорассудится. Более того, если кто-то вас обидит, мы придем и накажем. Если успеем, конечно. Однако вы вправе обороняться и сами. Никто не препятствует простолюдину приобрести меч и научиться им пользоваться. И никто тебя не накажет за неправомерное использование оружия. Если ты прав, конечно. Если нет – плати. Если у тебя нет денег, заплатит твой род. И сам с тобой потом разберется. Это его долг перед тобой. А твой – перед ним.

По-моему, очень честно. Честнее, чем там, откуда я пришел. Вот, к примеру, возьмем мой случай. Как и многие соотечественники, я отслужил в армии. Мне с детства втюхивали: это мой долг. А теперь подумайте, откуда этот долг взялся? Лично я у государства ничего не занимал. Ну да, в детский садик ходил государственный. Однако государства того, СССР, уже лет двадцать как нету. А вот школа у меня была уже платная. Платил, разумеется, не я, а мой отец. Но не сомневайтесь: это были его деньги. Собственные. Еще была спортшкола, но там тоже сначала платил отец. Не все, конечно, но большую часть. А потом, когда я начал побеждать, основные расходы взяли на себя… Угадайте кто? Нет, не государство – частные спонсоры. И рекламщики. В итоге, когда мне исполнилось восемнадцать, я уже вовсе ничего не платил и сам получал немаленькую денежку. Расскажите мне, где здесь государство? Скажете: оно меня охраняет и заботится о моем здоровье? Извините! Не помню, чтобы моя родная милиция меня охраняла. А вот денег слупить при каждом удобном случае – это запросто. Да меня кто угодно охранял и оберегал… кроме тех, кому это положено по службе. И не за охрану и помощь мой отец платил налоги и взятки. Он оплачивал не защиту. Он платил, чтобы его не придушили. Так сказать, «дяденька, купи кирпич!».

Так что если и был у меня какой-то долг перед госчиновниками (в чем я сильно сомневаюсь), то он был с лихвой покрыт налогами с моей первой машины. Однако вернемся к воинской службе. У меня были способы ее избежать. Первый мне предложил отец. Цена вопроса – тысяча (тогда это было много) американских рублей. Второй способ посоветовал тренер – пойти учиться. Меня с моими спортивными результатами и приличным аттестатом взяли бы в любой вуз, не только спортивный… Я мог бы, в конце концов, просто уехать из страны ну, скажем, в ту же Швецию, где друзья предлагали мне работу. В Швеции, кстати, тоже есть обязательная воинская служба, и никто от нее не бегает. Совсем наоборот.

Но я пошел служить в российскую армию. По собственной воле. Я ведь с пяти лет учился быть воином, и мне ужасно хотелось повоевать по-настоящему. Скажете, дурак? Не буду спорить. Но я же не знал, что такое наша армия. То есть не то чтобы совсем не знал… Скорее, не хотел знать. Был уверен, что с моими данными (целая связка медалей за фехтование, КМС по пулевой стрельбе минимум по трем нормативам, разряд по стрельбе из лука) меня сразу возьмут в самый элитный спецназ.

Мне повезло. В спецназ меня не взяли. Но и куда-нибудь в тундру вместе с десятью дагестанцами (как моего дружка по двору) не отправили. Дружок, кстати, вернулся инвалидом второй группы. Будь я на его месте, инвалидов было бы намного больше, а сам я оказался бы в штрафбате. Или – в земле. Возникает вопрос: какой величины должен быть долг, чтобы славный паренек из Питера на полгода стал рабом совершенно чужих и чуждых ему людей, а в итоге – калекой?

Но обо мне, как я сказал, позаботились. Уж не знаю кто. Может, сыграло то, что я был как никак МСР[21]. Но я попал в спортроту. И занимался практически тем же, что и на гражданке. Только бесплатно и кормежка хуже.

Отслужил и сразу из «большого спорта» ушел. Совсем. Видимо, повзрослел. Настолько, что расхотел быть олимпийским чемпионом. Нет, не подумайте, что я не люблю свою Родину. Я ее даже люблю. Особенно здесь. Скучаю по ней. По Питеру, по друзьям моим, по родителям… По всем, кто меня учил и кого учил я. По девушкам, которых любил, по дому своему (а уж по коллекции оружия как скучаю!), по «субарочке» моей стремительной… Да что там – даже по питерскому выговору скучаю… А вот по звездам кремлевским, по генеральским рожам, по чиновникам толсторылым… Да хоть бы они сдохли все разом, я бы за них и свечки не поставил… Кстати, о храмах наших… тоже скучаю, хоть никогда особо православным не был… В Бога верю, конечно, как же в Него не верить? Но храм – это другое. Тут не столько вера, сколько чувство такое особое… Словами не передать.

За все это я бы не просто убивал – глотки грыз. Но до глоток толстомордых ворюг, спрятанных под тройными подбородками и министерскими стенами, добираться бессмысленно. Все равно что глистов из собачьего дерьма выбирать и давить поштучно. Так что пришлось притерпеться. Одно утешало: не я им деньги платил, а они мне.

Словом, если вдуматься, то девки эти, которых наши в местные бордели продали, устроены ничуть не хуже, чем те, которые пузатых генералов ублажают. А может, даже и лучше, потому что хоть мои друзья-викинги – ребята и грубые, зато простые и без гнусных извращений. Переспать с таким, на мой (мужской, само собой) взгляд, намного приятнее, чем ублажать какого-нибудь желеобразного полуимпотента вице-мэра… И про «долг перед Родиной» мне тоже, в общем, понятно. Все в точности как когда мы этот Плесков брали. У кого были бабки – те откупились и своих выкупили. У кого не было… Добро пожаловать в рабство! Но здесь хоть понятно, за что и почему. За измену наказывали. Князю своему «природному» Гостомыслу. А моего дворового дружка – за что? А другого моего дружка, которого на Кавказе убили?.. Причем не сразу убили. Сначала в плен захватили, потом мучили года два, пока родня деньги собирала, потом «посредники из органов» деньги взяли (якобы для передачи) и вернули взамен… труп. Причем неизвестно чей, поскольку в запаянном гробу. Денег, что характерно, не отдали. Сказали: горцы забрали.

Вот поэтому я и сделаю все, что возможно, чтобы местные нравы и традиции стали моими. Потому что моя родина отныне – хирд Хрёрека. А дальше – поглядим.

Пока один из эстов, Мянд, объяснял хозяину, в чем дело: пусть не думает, что с девчонкой что-то не так, – мне пришла в голову мысль порадовать ее на прощание. Я извлек из пояса серебряную монетку и бросил смущенной красотке.

– Добрая примета, – сообщил я Трувору, – когда твое проданное добро к тебе возвращается.

Сымпровизировал. Но получилось органично. Нашим понравилось, и девушку осыпали серебром. Скорее всего, этого ей хватит, чтобы выкупиться. Если захочет, конечно.

Как говаривал мой папаша, Бог велит помогать бедным, но всем несчастным помочь невозможно. Потому добро следует творить конкретно и адресно.

Надеюсь, папе так же хорошо в оставленном мной мире, как и мне – здесь. И он не станет особенно горевать по поводу моего исчезновения – благо характер у него легкий. У меня – тоже.

В путь мы отправились через три дня. Когда достроили, окропили петушиной кровью и испытали нашу снекку.

Будь это боевой драккар, кровь была бы человеческой, поведал мне Руад. У викингов так принято. А снекка – это просто судно. Транспортное средство. До места добраться, добычу домой привезти. Вот драккар – это как дом родовой. Не будет ему одобрения богов, развалится в самый неподходящий момент. Так что следует отправить к богам персонального «вестника», чтоб доложил там, наверху, насколько важно для общества данное творение человеческих рук.

Такое вот жестокое время. Никакого уважения к ценности человеческой жизни в общем смысле. К чужим, то есть. Зато к жизням «своих» – исключительный респект. Такие вот языческие мораль и этика.

За три дня мы все успели как следует отдохнуть. Погуляли славно. Даже подрались пару раз: разок – с купцами из какого-то Шлезвига, по нашей инициативе. Другой – с норегами, которые начали задираться сами. Сначала нам крепко наваляли, зато потом к нам подошло подкрепление – и расклад поменялся. Впрочем, обошлось без кровопролития, только Стюрмир немного не рассчитал и сломал одному из норегов руку. Деньги решили вопрос, хотя нореги все равно были очень обижены и грозили отомстить.

По-моему, они нам просто завидовали. Всем в городке уже было известно, что мы вломили Довгану и ограбили Плесков. В городке шептались: взяли по три фунта золотом на брата. Безбожно врали, к сожалению.

Врали, но верили. Чуть позже эти слухи создадут нам немалые проблемы, но тогда мы только ухмылялись. Кому не нравится быть крутыми? Лично мне – нравится. Тут, как и в любом деле, главное – не переборщить.

Глава двадцать пятая,

в которой герой встречается с удивительным существом, имя которому – берсерк

У нашего оставленного в Ладоге драккара кормовая часть заострена, красиво изогнута и поднята вверх. Это позволяет при необходимости плыть кормой вперед. И защищает кормчего от стрел преследователей. Может, есть еще какие-нибудь функции, не знаю. У эстской снекки корма была пошире и пониже, однако тоже образовывала что-то вроде раковины. А перед «раковиной» – скамеечка. Чтоб тому, кто будет держать кормило, можно было присесть, когда море спокойное и упираться особо не надо.

Вчера, когда мы на новеньком кораблике вышли на Балтику, дул попутный свежий ветер, но к ночи он стих, а утром так и не возобновился. Пришлось нам поработать веслами.

Весла у снекки раза в полтора легче, чем у нашего «Сокола», и управляться с ними в одиночку нетрудно даже такому гребцу, как я. Так что работали мы без особого напряга, сменяясь примерно через каждые два часа. Меня, как не отличавшегося медвежьей силой, посадили ближе к середке. Тут весла покороче, и крутить их, соответственно, полегче.

Греблось бодро. Команда дружненько горланила песню, ухая в такт ритму гребли. Вода шуршала за бортом. В животе разливалось приятное тепло от сытного завтрака. Вот это я называю: здоровый образ жизни.

Но не следует забывать, что хорошо и сытно жить хочет большинство населения планеты, а материальных благ, как повелось с древнейших времен существования человечества, никогда не хватает на всех желающих. Вот почему висят на наших бортах пестрые щиты, а в ящиках под палубой хранятся мечи и копья.

Однако даже эти серьезные предметы далеко не всегда останавливают желающих произвести передел нажитого потом и кровью имущества.

Первым их увидел Ольбард. Он только что передал правило ярлу и решил изучить окрестности.

Берег не представлял ничего интересного, впереди тоже все было спокойно: море гладкое, ветер хоть и попутный, но настолько слабый, что парус то вздувался, то опадал лопнувшим пузырем.

А вот позади…

– Нас преследуют, – поведал Ольбард ярлу.

Хрёрек, не выпуская рулевого весла, выглянул из-за кормового изгиба.

Он увидел то же, что и варяг. Но в выводе усомнился.

– Почему так решил? – спросил ярл. – Может, нам просто по пути?

– Они приближаются, – ответил кормчий. – И быстро.

Хрёрек посмотрел еще раз, прикинул… Да, Ольбард прав. Два корабля, шедших в кильватере, примерно милями двумя позади, явно гребли изо всех сил.

– Мы можем уйти? – спросил ярл.

– Могли бы, – ответил кормчий. – Если бы нас нес твой «Сокол». Но на этом, – Ольбард хлопнул по борту снекки, – нет. Даже с меньшей загрузкой.

Хрёрек задумался. Драться не хотелось.

Викинги, вопреки установившемуся мнению, отнюдь не фанаты драки, если не ожидается хорошей добычи. Кому хочется умирать просто так?

Сейчас добычи не светило. Скорее, наоборот. Мы сами были добычей. Хорошей добычей.

Хрёрек передал прави́ло Ольбарду и впился взглядом в преследователей.

Над горизонтом были отчетливо видны два паруса. Значит, у противника не меньше двух кораблей. И ему, скорее всего, известно, кого он преследует. Наверняка они идут из эстского города. Коли так, то им известна и сила Хрёрекова хирда.

И тем не менее преследователи рассчитывают на победу. Ведь никто не полезет в драку, если не уверен в собственном превосходстве. Простая житейская логика: кто наезжает на сильного противника просто из молодецкой удали, до зрелости, как правило, не доживает.

К сожалению, Ольбард прав. Снекке не уйти.

Значит, будем драться, принял простое решение ярл.

– Хольды, ко мне!

Эту команду услышал и я. Зрение у меня было похуже, чем у ярла, да и перспективу заслоняла спина сидящего впереди Флоси, так что преследователей я не видел. Тем не менее сообразил: что-то случилось.

Зазвенел барабан, отсчитывая новый ритм, более медленный, а потом я услышал, как открыли палубный люк и начали раздавать оружие.

Предстояла драка. Я ощутил легкое возбуждение. Не страх, а просто небольшой выплеск адреналина. Я успел уверовать в непобедимость нашего хирда, и мне было просто интересно, что нас ждет. За широкими спинами гребцов я по-прежнему ничего не видел. Встать же не мог: надо было ворочать весло.

Минут через десять ко мне подошел Трувор, уже в панцире и шлеме, перехватил весло и скомандовал:

– Иди, вздень бронь.

– Что будет? – поинтересовался я.

– Эсты, – лаконично ответил Трувор. – Два корабля. Скоро догонят.

Что ж, эсты так эсты. Воины они неплохие, насколько я могу судить по нашим эстам. Но – ничего. Разберемся.

Старшие ошиблись. Лишь один корабль принадлежал эстам. Второй, большой драккар о восемнадцати румах, был норегским.

– Это же драккар Эвара Козлиная Борода из Гокстада! – воскликнул Ульфхам Треска. – Пусть мне кто-нибудь скажет, откуда он взялся!

– Откуда взялся Эвар, я тебе могу даже показать, – насмешливо отозвался ярл. – Если ты приведешь мне его мамашу.

Хускарлы[22] радостно заржали. Хрёрек ухмыльнулся. Оптимизм перед битвой не помешает.

– А вот что он тут делает, – продолжал Хрёрек, – я бы тоже не прочь узнать.

– Хочешь, я спрошу его, ярл? – с готовностью предложил Ульфхам. – Ты знаешь, я умею спрашивать так, что мне трудно не ответить!

Все опять загоготали. Будто вышеупомянутый Эвар уже был раздет и привязан к столбу.

А нас между тем почти настигли. Полетели первые стрелы.

Ольбард дал команду, гребцы поменялись, и гонг застучал чаще. Снекка пошла живее, однако не в полную силу. Все равно с преследователями не тягаться. Враги догоняли нас, как стоячих. Они разошлись, беря нас в клещи.

Я стоял в полном боевом и глядел на вражеские корабли. Над их бортами торчали азартные бородатые рожи… Стрел эти парни боялись не больше, чем мы.

На том корабле, что побольше, справа от носовой фигуры, краснозубого дракона, располагался субъект в рогатом шлеме. Такие у викингов, насколько я знаю, были не в ходу. Впрочем, на то они и викинги, чтобы щеголять в трофеях со всего света. У субъекта наличествовала длинная грязно-желтая борода, конец которой был заправлен за пояс. Надо полагать, это и есть тот самый Эвар Козлобородый из Гокстада.

Наши преследователи сближались под острым углом, но пока интервал между ними составлял метров пятьдесят. Они не хотели мешать друг другу.

Хрёрек взял копье, качнул в руке, отошел на пару шагов и с короткого разбега метнул в сторону норегов.

Копье описало красивую дугу длиной метров сорок… И закончило свой путь в лапе Козлиной Бороды. Тот загоготал, как упырь. Выждал секунд двадцать и метнул копье обратно. Целил он не в ярла, а в выглянувшего из-за кормового изгиба Ольбарда, однако Хрёрек успел перехватить (не хуже Эвара) снаряд и тут же метнул обратно. К этому времени дистанция между нами сократилась метров до двадцати, и Козлиная Борода ловить не рискнул. Он просто присел, и копье полетело дальше.

Попало ли оно в кого-нибудь, неизвестно, однако обратно уже не прилетело. Зато на нас посыпались стрелы. В щит Хрёрека воткнулось сразу три. В щит Трески, прикрывавшего ярла, – целая поросль. Еще парочка безвредно звякнула о доспехи самого Трески.

– Крепи! – резко выкрикнул Ольбард.

По этой команде все шестнадцать весел нашей снекки воткнулись глубоко в воду, а спины гребцов напряглись в едином запредельном усилии.

Снекка, осаженная на бегу, жалобно заскрипела… И остановилась.

А преследователи «затормозить» опоздали. Корабль эстов ушел вперед довольно далеко. У норегов реакция оказалась лучше – они сбросили скорость и начали разворачиваться метрах в тридцати от нашего носа, перекрывая нам путь.

– Левым – греби! – крикнул Ольбард.

Снекка описала плавную дугу, которая завершилась борт о борт с «норегом».

Мастерство нашего кормчего заслуживало самой высокой оценки. Он совершил маневр, сразу разделивший наших противников. «Клещи» не удались.

А обе команды, наша и норвежская, уже скопились вдоль бортов. «Емкости» для щитов за бортовыми планками опустели.

Я поспешно занял свое место в третьем ряду – за спиной Руада. Справа от меня двигал желваками Рулаф, слева – Флоси. Была и четвертая линия. Ее составляли шестеро «новобранцев».

В хирде построение не такое, как в римской армии. Здесь первый удар принимают на себя старшие.

Вернее, так предполагается.

Это, с позволения сказать, существо, я рассмотрел не сразу – росту во мне маловато. Но поглядеть – стоило.

Полуголый жилистый мужик с непокрытой головой приплясывал на борту вражеского корабля. Именно приплясывал: подпрыгивал, махал конечностями, чуть ли не вертелся на месте. Никаких затруднений в связи с узостью «танцплощадки» голопузый не испытывал. Более того, этот комедиант не только танцевал, но выписывал довольно сложные фигуры мечом, да и его щит, утыканный стрелами, тоже не пребывал в праздности. Бум! – и он довольно ловко отбил им брошенное копье.

Борт грохнул о борт. Не слишком сильно – Ольбард, как сказано выше, знал свое дело. Разойтись кораблям не дали. Десятки крючьев, брошенных одновременно с той и с другой стороны, связали две палубы в одну…

И тогда полуголый прыгнул.

Он толкнулся от своего борта и легко, как балерина, перелетел на нашу сторону. Здесь его встретила настоящая щетина из поднятых копий, но ловкач ухитрился как-то так бросить себе под ноги щит, что сумел оттолкнуться от него, как от твердой площадки. Перемахнув через головы наших, он приземлился позади строя, на палубу… И сразу кинулся в бой.

Двигался он со стремительностью дикой кошки.

К такой молниеносной атаке я был не готов, поэтому тут бы и прекратилась моя молодая жизнь. Если бы…

Если бы на пути полуголого не оказались наши рекруты.

Лучше б им отказаться от предложения Хрёрека. Ну стали бы рабами… Зато живы.

Полуголый прикончил всех шестерых максимум за пять секунд. Двоих он вообще положил одним длинным ударом. Собственно, задача была нехитрая. Шестеро бездоспешных… Хотя убийца и сам был в одних штанах.

Однако умерли бедолаги не зря. Когда очередь дошла до меня, я уже был готов. Метнул ему в лицо щит (он бы все равно мне только помешал), перекрыв обзор, и сделал отличный выпад, целя в живот. В голый, заметьте!

Он отпрянул поразительно быстро. Но недостаточно быстро, чтобы я его не достал…

…У меня возникло ощущение, будто меч вошел не в человеческую плоть, а в дерево. Вдобавок «дерево» это чудесным образом, в самый последний момент, ушло от плотного соприкосновения. Подобное я иногда чувствовал, работая без оружия с сильным противником. Когда тело реагирует не по воле мозга и даже не по рефлексу, а как бы на животном уровне. Как реагирует спящая собака, на которую наехал велосипедист. Только ее коснулось колесо – ширк! – и она уже выскочила.

Но я тоже не лыком шит: отпрянул голопузый, чтобы наткнуться на мой кинжал…

Но и от направленного в пах кинжала он успел увернуться. То есть я задел его ногу (опять такое же ощущение, будто дерево режешь), но так, пустячно.

Хотя нет, неправильно. В битве пустяков нет. Четыре маленькие раны могут быть так же опасны, как одна большая. Кровушка-то течет…

За спиной ревели и лязгали, упершись друг в друга, две боевые машины. Я не мог позволить себе роскоши оглянуться. Мой противник снова набрал дистанцию и опять приплясывал… в задумчивости. Другим словом я его странного вида охарактеризовать бы не смог. Он двигался всем телом, очень быстро и очень плавно, будто переливался. Глаза его были красными, как у кролика, из приоткрытого рта капала слюна…

На миг мне показалось, будто он понятия не имеет, где находится и что должен делать…

Но это домыслы. Гораздо важнее, что ни на животе, ни на бедре не было ни капли крови. А ведь я определенно его достал. Точно, вон и порезы видны. Не то чтобы очень глубокие, но и такие должны кровоточить неслабо… Зомби он, что ли? Где-то в животе зашевелился мистический страх, но я задавил его холодной яростью. Пусть только сунется, уж я его встречу!

Пока мы с голопузым занимались созерцанием, сбоку на ворога налетел Флоси. Отличный удар, вдобавок неожиданный. Копьем, в бок, с двух шагов. Я бы, наверное, не увернулся. Но то – я.

Голопузый, за миг до удара пребывавший в задумчивости, в последнюю долю секунды – включился. Именно включился. Как вентилятор после нажатия кнопки. Разгонялся он не дольше, чем вентилятор. И эффект получился такой же: как от вентилятора, в который ткнули спичкой. Одной лопастью – спичку из пальцев, второй – по пальцам.

Копье отлетело в одну сторону, Флоси… Флоси никуда не отлетел. Полуголый налетел на него и совершил то, чего я уж никак не ожидал. Вместо того чтобы действовать мечом, этот ненормальный вцепился Флоси в шею. Вырвал зубами клок мяса, испустил совершенно уже нечеловеческий вой…

И тут я терять времени не стал. Прыгнул на него.

Он – тоже. Причем намного качественнее. Взлетел метра на полтора и обрушился на меня сверху, как ястреб на куропатку. Противно взвизгнуло железо: клинок соскользнул со шлема и ударил вскользь по левому наплечнику. Если бы не вскользь – остаться мне без руки. А так она лишь онемела…

Как я ухитрился это сделать, сам не понимаю. Наверное, еще не въелись всякие табу вроде «никогда нельзя бросать меч!». Я свой бросил. Поскольку скорее угадал, чем увидел, что этот ненормальный готов встретить мой удар. Голой рукой… Но я почему-то не усомнился, что он и голой рукой парирует мой клинок…

И за миг до того, как получить по голове, я метнулся вперед, роняя меч и перебрасывая кинжал в правую руку. Его меч свистнул надо мной, а вот мой кинжал вошел в масть. Вошел туго. Мне даже показалось, что я попал в ребро, но нет, это было не ребро. Просто межреберные мышцы…

Сила его броска сбила меня с ног. Я увидел над собой раззявленную слюнявую пасть, оскалившуюся чисто по-звериному… Видели когда-нибудь, как скалится зверь? Все зубы будто вперед вылезают… Вот и этот – похоже.

Я испугался, что он попросту откусит мне нос, – защититься нечем: левая рука парализована, правая крепко зажата между нами…

Мне повезло. Я остался с носом. В хорошем смысле. Мой кинжал все-таки достал до сердечной мышцы. А заодно и легкое взрезал. Пузырящаяся кровь хлынула на меня. Враг заперхал, закашлялся, забился… Я спихнул его с себя, на всякий случай пинком вышиб меч из руки (это было не обязательно: психа уже выгнуло в предсмертной судороге, но мало ли…), поискал, чем вытереть лицо, не нашел и просто обтерся ладонью, а ладонь вытер о штаны.

Левую руку терзали тысячи игл. Это хорошо, чувствительность возвращается. Вдвойне хорошо, потому что бой еще не кончен. Со свободного борта к нашей снекке подходил корабль эстов.

Я оглянулся. Черт! Все наши – на норвежском драккаре. На палубе снекки трое: Ольбард на корме, Флоси, зажимающий разорванную голым безумцем шею, и я.

И туча стрел, летящих со стороны эстов. Я быстро присел меж скамей, спрятавшись под щит, как черепаха под панцирь.

Стрелы лупили по щиту, будто град по отливу. Только град не пробивает жесть, а эти гостинчики то и дело прошивали щит насквозь. Хорошо хоть сама рука была защищена металлом умбона.

С хрустом вгрызлись в борт «кошки». Я ничего не мог сделать. Сидел, съежившись, пока первый эст не перемахнул через борт. Тогда и вступил в дело.

Эсты шли на абордаж не строем, а толпой. Кого бояться? На палубе, считай, никого нет.

Вот тут вы ошиблись, ребятки! Я люблю и умею работать против группы. Первому я отсек ногу раньше, чем она коснулась палубы. Подхватил в левую руку трофейный меч… Ну, сейчас пойдет потеха! Второго достал на развороте: обшитый бляшками «ватник» оказался недостаточной защитой. Третьего приколол как раз тогда, когда он мимоходом вознамерился добить Флоси.

– Под скамью! – крикнул я соратнику. – Лезь под скамью!

И, прикрывая его, потерял драгоценные секунды, необходимые, чтобы прорваться на корму к Ольбарду. Палуба уже кишмя кишела эстами. Передо мной моментально образовалась стена щитов, и я понял, что ощущали горожане из ополчения, когда на них надвигалась «свинья» викингов. Никаких шансов.

Когда-то, в той жизни, я на спор уложил шеренгу игровиков в самодельных доспехах. Эти – не игровики. Копья выскакивали из щелей между щитами и били по всем уровням. Я отступал, пока не уперся спиной в «спину» носовой фигуры. Теперь вместо стены из десяти щитов передо мной было только два. Но дело я имел с четырьмя противниками, потому что задние орудовали копьями поверх передних. В узком носовом пространстве я вертелся и плясал не хуже, чем недавно – голопузый. Хорошо хоть меня от эстов отделяла скамейка, через которую они не рисковали переступить. Зато меня было очень несложно подстрелить.

Удивляться, куда подевались стрелки, не было времени. Мои клинки так и свистели в воздухе, парируя чужое железо. Кажется, я сумел отрубить пару наконечников, но, похоже, их хозяев просто заменили свежие воины.

И тут я краем глаза уловил нечто по-настоящему неприятное. Эсты начали рубить канаты, связывавшие нашу снекку с норегским драккаром.

Если они сумеют отойти, мне конец. И в воду не прыгнуть: бронь, уже не раз спасшая мое уязвимое тельце, мигом на дно утянет.

– Трувор! – заорал я так, что даже противники на мгновение застыли. – Трувор! Уходят!!!

Почему я позвал Трувора, а не Хрёрека? Инстинктивно. Но инстинкт был правильный. Попробуйте выкрикнуть «Хрёрек!»…

Моя звезда еще не закатилась. Меня услышали.

Секунд двадцать – и мои противники дружно развернулись и дали деру. Эсты, как зайцы, прыгали на свой корабль, побросав мешки… Ах вот чем они занимались! Потрошили наши трофеи. Сначала, наверное, хотели перетащить к себе, но потом решили, что проще угнать корабль со всем содержимым.

Забрать они успели немногое. А удирали еще быстрее, чем догоняли.

Мы не преследовали, хотя у нас теперь был драккар, способный развить порядочную скорость и легко догнать корабль эстов.

Драккар бы мог, мы бы не смогли.

Победа над Эваром Козлобородым и его парнями далась хирду нелегко. Очень нелегко. Двадцать шесть наших убито. Одиннадцать тяжело ранено – не факт, что поправятся. Легкие раны получил едва ли не каждый второй из оставшихся. Нореги Эвара из Гокстада пали все. Кроме одного, которого приложило веслом в самом начале боя. Дрались они как дьяволы. Им не хватило самой малости, чтобы выйти победителями. Например, если бы полуголый безумец начал рвать наших с тыла…

И уж точно нам ничего бы не светило, если бы в спину ударили эсты.

Но эти предпочли легкий путь. Скорее всего, их союз с норегами был явлением временным. И они предпочли не делиться с союзником, а забрать себе все.

Если бы не мой вопль, у них бы получилось.

Но я завопил – и остался жив. И снекка осталась у нас. Я немного удивился, почему на помощь не позвал Ольбард (он тоже сумел отбиться – в своей «раковине» на корме), но Ольбард просто был более опытен, чем я. И более самоотвержен. Он-то знал, что у нас и норегов силы примерно равны. Лучше потерять снекку (вместе с добычей и нами в придачу), чем потерять все, в критический момент разделив силы.

Глава двадцать шестая,

в которой герой по невежеству позволяет себе вмешательство в дела Перуна

В воздухе противно пахло паленым. И это не был запах пригоревшей дичи, это врачевали раненых.

Наиболее простой способ остановки кровотечения и дезинфекции в полевых условиях – прижать к ране полосу раскаленного докрасна металла. Даже самые мужественные не могли сдержать крика. А я впервые задумался: что будет, если меня, скажем, не убьют, а отрубят ногу, как Тьёстольву Мшанику?

Лучше – сразу насмерть.

Мы стали лагерем на пляже под высоким обрывистым берегом. Вытащили корабли на песок и накрепко привязали к валунам. Поднявшийся ветер сбивал с волн хлопья пены и бросал в лицо заряды песчаной шрапнели. Для раненых натянули что-то вроде палаток, остальным приходилось обходиться так. Хорошо хоть дождя не было.

Хирдманны готовились к тризне. На сей раз для погребального костра дров не собирали, хотя плавника вокруг было навалом. Героям предстояло уйти в Валхаллу на нашей снекке. Это был не только щедрый дар мертвым, но и вынужденное решение. Здоровых рук едва хватало, чтобы посадить на румы трофейного драккара хотя бы одну смену. Хорошо хоть драккар уже, чем «Сокол» Хрёрека, и весла у него легче.

Наверху, на гребне береговой кручи, торчали головы аборигенов в меховых шапках. Наблюдатели. Ничего худого они нам пока не сделали, только глазели. Присматривались.

Я вместе с другими занимался перетаскиванием груза со снекки на драккар.

Эта работа была приятней, чем загружать на снекку тела погибших. Мертвых норегов и эстов тоже погрузили на палубу. Всем, кроме четверых, отрубили большие пальцы – знак того, что там, в горней Валхалле, им не пировать-воевать, а прислуживать. Но все равно эта участь считалась лучшей, чем отправиться кормить рыб в сети Эгировой супруги, великанши Ран.

Четверым норегам (среди которых был и сам Эвар Козлиная Борода) пальцы оставили. За доблесть. Эти дрались до последнего и пали от множества ран, прихватив с собой не меньше четверых наших. Хирдманны, с подачи ярла, решили их почтить. В конце концов, там, за столами Валхаллы, все будут равны, а столь доблестные воины окажутся очень кстати в час Рагнарёка.

За нашей работой угрюмо следили четверо связанных эстов и один рыжий и ражий норег, наглый, как медведь из американского природного заповедника. Норега глушанули чем-то тяжелым во время абордажа, поэтому половина его шевелюры и часть бороды обросла, как сосульками, стручками черной спекшейся крови, а один глаз превратился в узкую щелочку. Но даже этот заплывший глаз глядел на нас так, что хотелось приложить еще разок. Борзый нам попался пленник. Или – мужественный? Пожалуй, все-таки второе. Положение у норега – хуже губернаторского. Для тех, кто не знает, напомню, что речь идет не о политическом персонаже, а о жеребчике-пробнике, которого коннозаводчики подпускают к кобыле для разогрева. Чтоб, значит, настоящий самец-производитель времени на предварительные ласки не тратил. То есть осеменять такому «губернатору» никто не позволит. Только шишку надуть. Но жеребчика, по крайней мере, после мероприятия на колбасу не пустят. В отличие от наших пленников.

Из четверых эстов трое были серьезно, хотя и не смертельно, ранены. Четвертый – почти в порядке, его ошеломил брошенный кем-то из викингов топор. Этого попросил себе Трувор, и он сидел отдельно от других. Эста даже накормили.

Норегу тоже, как потом выяснилось, предстояло поучаствовать в варяжской ритуальной традиции, но кормить его не стали, потому что питаться ему было бы затруднительно. Рот надорван, вместо передних зубов – осколки и ошметки. С таким инструментарием железобетонные лепешки и вяленое мясо не обработать. Но литруху пива норег выпил. Не поблагодарил.

Проводы героев начались уже затемно, при свете костров. Сначала с подобающими возгласами зарезали троих эстов.

Четвертого же развязали и дали возможность восстановить кровообращение в конечностях.

– Что будет? – спросил я у Руада.

– Наша тризна, – ответил варяг. – Та, что люба Перуну.

Да, в недавнем бою погиб один из наших. Собственно, тут все были наши. Но варяги все равно мне были ближе прочих. Словене как-никак.

Дико озиравшегося эста вытолкнули на свободное пространство. Он заметно тушевался (я бы на его месте тоже не горел энтузиазмом), но, когда ему подали меч и щит, сразу оживился.

К нему подошел Трувор.

– У тебя две дороги, – сообщил пленнику варяг (переводил один из наших эстов). – Ты можешь умереть как овца. А можешь – как воин, в поединке.

– С кем я должен драться? – спросил эст, подозревая подвох.

– Со мной.

Эст окинул мощную фигуру Трувора цепким взглядом воина.

Оба были без доспехов и даже без рубах. Ростом и телосложением – почти равны, разве что Трувор чуть посуше, и шрамов на его торсе и руках – поменьше.

– А что будет, если я тебя убью?

– Займешь мое место на скамье, – просто ответил хольд.

– Годится!

Но радость эста поутихла, когда он увидел, что Трувор намерен биться двумя мечами.

– У нас разное оружие! – запротестовал он.

– Дать тебе второй меч? – поинтересовался Трувор.

Эст не ответил.

– Тогда хватит болтать! Бейся!

И эст кинулся на него.

Уже через полминуты стало ясно, что силы не равны. Но Трувор почему-то не торопился его убивать. Он бил очень красиво: с двух рук, вразнобой, в точности как показывал мне… Но каждый раз останавливал удар в пальце от плоти врага.

Эст (не дурак) тоже это понял и остановился.

– Ты не хочешь меня убить?

– Не твое дело! Ты-то хочешь!

– Хочу! – рявкнул эст и обрушился на варяга с новой силой. Теперь он вовсе не оборонялся, только атаковал. И бой стал значительно красивее. Оборонялся Трувор виртуозно. Но – недолго. Короткий взмах – и эст удивленно посмотрел на глубокий разрез, разваливший ему ребра. Он хотел что-то сказать, но кровь хлынула горлом, и он навзничь упал на песок. Я стоял достаточно близко, чтобы увидеть, как в разверстой ране судорожно билось сердце. И увидеть, как оно остановилось.

– Вот так! – удовлетворенно произнес Руад, устроившийся слева от меня. – Вот это Молниерукому любо!

Настала очередь норега. Видок у пленного викинга, как я уже говорил, был не блестящий. Полрожи – в запекшейся крови. Но глаза, руки, ноги целы. А бойцом он, судя по всему, был достаточно умелым.

Между Ольбардом и Трувором возник спор: кому драться с норегом. Желание имелось у обоих. Трувор апеллировал к тому, что он в роду – старший и это его обязанность (то, что Ольбард – кормчий и первый помощник ярла, в данном случае значения не имело), а Ольбард упирал на то, что Трувор уже убил одного. Зачем же стягивать на себя все одеяло?

В дискуссию вмешались еще двое варягов. Тоже хотели лично порадовать Перуна.

Норег скалился обломками зубов. Доволен, собака. Или убьет еще кого-то, или умрет, как положено адепту Одина.

Я своей кандидатуры не предлагал. Может, поэтому спорщики, подустав орать, поглядели на меня.

Никакого желания драться не было. В Перуна я не верю, вдобавок устал, как бедуинский верблюд после призовых гонок. Однако отказываться тоже нельзя. Еще решат, что струсил…

К счастью, ответа от меня и не потребовалось.

Справа от меня сидел Мянд, наш эст. Сегодня он потерял брата. А еще один из его родичей лежал с тяжелой раной. Так что Мянд был черен, как грозовая туча.

– Трувор! – окликнул он хольда. – Дай мне убить норега!

Варяг поглядел на него. В глазах Трувора мелькнуло сомнение.

Причин, как я полагаю, было три.

Первое: Мянд – не варяг, хотя, по-моему, Перуна почитают и эсты.

Второе: ритуальный поединок – это не месть, а именно ритуал.

Третье: мне показалось, Трувор не был уверен, что Мянд справится.

Мой хольд просканировал оценивающим взглядом сначала эста, потом – норега… Задумался. Видимо, прикидывал, насколько норег покоцан…

– Пусть будет так, – наконец сказал он. – Если ты не справишься, им займусь я.

Последнюю фразу он сказал на языке, понятном норегу, и тот еще шире осклабился. И прошепелявил в ответ, чтобы Трувор готовился к бою, потому что он намерен убить и его тоже.

Нореги здоровы хвастать. Однако мне показалось, что у этого есть шансы. Когда его развязали и вручили меч и щит, он довольно ловко подбросил их в воздух, а поймал уже наоборот – щит правой, а меч – левой. Норег оказался левшой. И с координацией, несмотря на травму головы, у него было все хорошо. Когда он стянул рубаху, то оказался настоящим атлетом. Нелегко придется Мянду, ох, нелегко!

Однако наш эст не колебался. Тоже разделся до пояса (так положено, оказывается), взял собственное оружие.

Вокруг поединщиков вмиг образовался круг. Никто, даже раненые, не остались безучастными.

Для этих людей увлекательнее поединка может быть только поединок, исход которого непредсказуем.

Пробный обмен ударами. Нет, силенок у норега еще достаточно: хреначит по щиту, будь здоров. Но послабее, чем Мянд. У того от ударов такой треск идет…

Однако эста подогревает гнев, а это плохо. Особенно вначале, когда надо бы силенки поберечь.

М-да… Будь здесь тотализатор, я бы, пожалуй, поставил на норега. Класс у них примерно равный, а вот организованность у хирдманна покойного Эвара Козлиной Бороды существенно выше. Да он и помощнее. Хотя здесь – так на так. Удар по голове рано или поздно все равно скажется. Впрочем, если эст будет так лупить, то до «поздно» он может и не дотянуть.

Норег играл намного хладнокровнее и заработал очко: изловчился и достал Мянда в плечо – тот припоздал с защитой. Вскользь достал, но кровь показалась.

Мянд будто и не заметил. Продолжал работать дровосеком.

Оп! Вновь его норег поймал. Подставил щит ребром – с разбитого края, и меч в нем чуть не увяз. Эст еле успел отскочить. Меч, правда, выдернул, но получил еще разок – по бедру. Несильно. Даже не захромал. Но – опять кровь. Правда, и у норега на голове рана открылась. Вон, течет струйка с виска по бороде…

Оп! – опять достал. На этот раз обратным ходом чирканул Мянда по правому предплечью. Тоже мелочь. Мог бы и руку отмахнуть, но тогда пришлось бы открыться, и рвани Мянд навстречу – неизвестно, кто успел бы первым.

Не рискует норег. Не торопится. Силы экономит… Для будущего боя. Не одолеть его Мянду. Неудобно ему с норегом. Непривычно с левшой работать.

Вот-вот все кончится, и не только я это понимаю.

Однако никто не вмешивается, и я помалкиваю. Честный бой, надо полагать. Хотя будь мы втроем – я бы точно вмешался. Какой, на хрен, честный бой, если своего вот-вот убьют! Моя честь по-другому устроена. Она такого не приемлет.

А норег тем временем разыграл красивую комбинацию. Пугнул слева, пугнул справа снизу, потом умело перевел на верхний уровень, заставив Мянда вскинуть щит, потому что мечом прикрыться – уже никак.

Мянд щит задрал, перекрыв себе же обзор и…

– Бью снизу! – заорал я по-русски, то бишь по-словенски. Так мы на тренировках орали, обозначая цель, когда хотели провести удар боевым оружием в полную силу. Чтоб противник с защитой не промедлил.

Норег по-нашему не понимал. Или внимания не обратил, потому что мой вопль с трудом прорвался через общий галдеж. Зато Мянд на крик среагировал рефлекторно – бросил щит вниз… Прикрыться он все равно не успел, но получилось еще лучше, потому что край щита сбил клинок норега и вывел того из равновесия.

И все. Меч эста, с широкого маха, с хрясом врубился в мощный загривок и свалил норега наземь. Мянд тут же отбросил щит, наступил врагу на спину и обратным хватом двумя руками вогнал клинок норегу пониже левой лопатки. Ну теперь совсем все.

Эст поднатужился, вырвал меч, обтер его краем нореговой рубахи и уселся на прежнее место, рядом со мной. Такой же мрачный.

– Будем считать, что твоим языком говорил Перун, – сказал мне Трувор.

Но абсолютной уверенности в голосе у него не было.

По его понятиям я был неправ. В такие поединки люди не вмешиваются. Это прерогатива бога. А боги здесь обидчивые. И злопамятные. Трувор, похоже, беспокоился. Обо мне. Немилость бога – это может быть неприятно. И очень вредно для жизни.

Я же не принял этого всерьез. Может быть, зря…

Через несколько минут мы, поднатужившись, столкнули снекку в море. Ветер тут же вздул парус, понес ее прочь от берега, и она потерялась бы во тьме, если бы не огонек костра на палубе. Ветер раздувал его, и наконец пламя добралось до щедро разлитого масла. В считаные мгновения заполыхал весь корабль. Это было очень красиво. И настолько величественно, что даже мне привиделись в отблесках пламени огненные души погибших, улетающие в небеса. А уж каждый из хирдманнов видел их совершенно ясно.

Глава двадцать седьмая,

где героя едва не находит преждевременая кончина

К утру один из раненых умер, зато об остальных Ольбард сказал: будут жить.

После завтрака старшие распределяли новые трофеи.

Мне назначили аж три доли. Так же, как кормчему. Причем не за убитого голопузого, а за «спасение корабля». Кстати, доли эти были больше, чем обычно, потому что на этот раз «порция» ярла была не по числу румов, а всего лишь пять долей. Купленная снекка была не его собственностью, а частью общей добычи.

Еще мне дали право первому выбирать из кучи оружия и ценностей, снятых с убитых норегов.

Я от выбора отказался: мол, пусть будет как у всех, и тогда Хрёрек (весьма удивленный моими словами) выбрал мою долю сам: пару золотых браслетов, снятых с кормчего трофейного корабля.

Каждый браслет весил под сто граммов, а учитывая, что стоимость золота была раз в десять больше, чем серебра, то цена приближалась к десяти серебряным маркам. Огромные деньги.

– Достаточно, чтобы купить землю в Датской Марке, – сообщил мне с улыбкой Хрёрек. – Но думается мне, ты не станешь этого делать.

– Не стану, – ответил я. И добавил поэтично, как принято у викингов: – Мне любо море пахать, а не землю!

Хирдманны ответили одобрительным рыком. Им понравилось.

Зато мои навыки по судоремонту – после дележки команда занялась осмотром и починкой драккара – понравились народу значительно меньше. То есть этих навыков у меня не было вовсе. Вся польза от меня была на уровне «подай-помешай-принеси».

Увидев это, наш ярл отозвал меня в сторону.

– Ты очень необычный человек, Ульф Черноголовый, – сказал он мне, когда мы присели на выброшенное морем бревно. – Ты ничего не смыслишь в кораблях и держишься в строю хуже, чем тринадцатилетний мальчишка. Да и гребешь немногим лучше. Но бьешься так, что приходит в голову мысль: а не колдуешь ли ты во время поединка, как делают это йотуны[23]? Я бы даже подумал: а не потомок ли ты йотуна, не будь ты таким мелким. И это хорошо, потому что я не хотел бы иметь в своем хирде потомка йотунов.

Хрёрек ненадолго задумался. Ветер трепал его длинную белую гриву, прихваченную простым кожаным ремешком. Профиль у ярла был очень величественный.

Я ждал продолжения.

– Ты не потомок великанов, – произнес наконец Хрёрек. – Ты не очень-то силен, но тщишься не показать этого и ни в чем не уступать тем, кто сильнее. Это в тебе говорит кровь истинного дренга. И я не жалею, что принял тебя в хирд. Вчера, когда ты схватился с берсерком Эвара, я хотел послать тебе на помощь Стюрмира, ведь то был истинный берсерк. Не из тех, кто, обожравшись дурманного гриба, полагает себя подобным Одину. Истинного перевертыша можно убить только деревом или камнем, потому что железо его не берет. Но Трувор крикнул мне, что ты сам справишься, и Стюрмир остался там, где был нужнее. И ты убил перевертыша. Убил ножом. А перед этим дважды достал его железом. Я увидел это, когда осмотрел мертвеца. Как такое может случиться без колдовства?

Этот вопрос требовал ответа, и я сказал, подумавши:

– Это было трудно, ярл. Но у меня получилось. Может, потому что я не знал, что таких, как он, нельзя убить железом?

Хрёрек обдумал эту мысль и нашел ее разумной. Кивнул.

– Но признаюсь тебе, ярл, был миг, когда я испугался.

Хрёрек молча смотрел на меня. Ждал.

– Я немного испугался, когда понял, какой он быстрый. Но это было просто беспокойство. Настоящий страх я испытал, когда понял, что мой меч оставляет на нем лишь жалкие царапины.

– Такого страха можно не стыдиться, – сказал Хрёрек. – Только дурень не испугался бы, впервые сразившись с берсерком. Но для дурня это был бы последний бой. Ты слишком часто удивляешь меня, Черноголовый, и мне это интересно. Я не расспрашиваю, что было с тобой прежде. Это твое право – молчать. Но думаю, что ты – изверг. Или – изгой[24]. Возможно, у себя на родине ты совершил страшное преступление, не знаю. Я не знаю ни одного словенского племени, состоящего из подобных тебе. Но с твоим племенем я не хотел бы ссориться.

– В моем племени очень немного подобных мне. И я не был изгнан, я ушел сам. Потому что все, что я умею, это драться. А в моем племени таких не очень жалуют. И, ярл… Если ты не против, я больше не хотел бы говорить о своем прошлом, – закончил я твердо.

«А то я такого могу наговорить…»

– Хорошо, – кивнул Хрёрек. – Довольно об этом. Но запомни: я буду за тобой присматривать! – Он встал.

– Это честь для меня! – Я тоже встал и поклонился.

По-моему, мы расстались, довольные друг другом.

Почти у всех наших, независимо от ранга, имелись прозвища.

Ярла, как и следовало ожидать, звали Соколом. Это потому, что здешние сокола называли рарогом. Похоже, правда? Но лишь в тех случаях, когда хотели отличить его от Хрёрека Ютландского[25], приходившегося ему родственником. Само же его имя Хрёрек переводилось то ли как «сильный славой», то ли как «славный силой». На мой взгляд, оба варианта попадали в масть.

Прозвище Трувора было Жнец. Надо ли говорить, что «жал» он отнюдь не колосья.

Прозвище Ольбарда было Синий Ус. Или Сивый Ус. Почему – непонятно. Но его так звали нечасто.

– А какое у тебя прозвище, Руад? – спросил я.

– Бычий Хвост, – не стал скрывать мой товарищ. – Только я бы никому не советовал звать меня так.

– Не буду, – пообещал я. Но мне сразу стало интересно, что подразумевается под «бычьим хвостом».

Под хвостом подразумевался именно хвост. Как-то, еще в сопливых годах, Руад поспорил с братьями, что удержит за хвост племенного быка.

Я видел здешних быков: они, мягко говоря, невелики. Примерно как бычки для испанской корриды. Но с силенками у них все хорошо. Удержать того быка Руаду удалось не сразу. Сначала бык довольно долго гарцевал по полю, а Руад висел у него на хвосте, считая организмом все встречные камни и кочки, но твердо зная, что рук разжимать нельзя.

К чести Руада, бык устал первым. И смирился. Тогда Руад, избитый так, будто оппоненты колотили его палками, кое-как встал на ноги и «удержал» быка.

Спор он выиграл, но малоавторитетная кличка приклеилась намертво.

Мы сидели под самым обрывом. Уже привыкли к тому, что аборигены просто глазеют на нас сверху. Хорошее место было, удобное. Длинный камень, очень похожий на скамью и приятно подогретый солнцем.

Когда Руад ушел, на его место опустился Стюрмир. Просто сел молча и принялся заново укреплять ремень щита. Дело ответственное, потому что в бою щит может развалиться напополам, но с руки сорваться не должен.

А я точил меч. Могу этак развлекаться часами. Наверное, потому что мне просто нравится ласкать свое оружие.

Так вот мы и сидели молча, пока наверху не раздался какой-то шум.

Я (наивный лох!) поднял голову, чтобы посмотреть…

Стюрмир (сын своего времени) сразу вскинул щит… И спас мне жизнь, потому что падающая каменюка непременно проломила бы мне голову. А так только одна доска у щита треснула.

Аборигенам надоело на нас глазеть. Или они решили, что будет неплохо поупражняться в камнеметании.

Следующие минут пять на нас рушился настоящий камнепад. К счастью, берег был достаточно широк, и палатки с ранеными стояли далеко от стены. Кроме того, аборигенам было намного интереснее целить в нас, чем в какие-то там палатки. Хорошо хоть среди них не было силачей, способных докинуть до нас или до драккара достаточно крупный булыжник.

Складывалась ситуация из разряда: друзья Маугли против бандерлогов. Можно было отреагировать по-багирьи: то есть рычать и плеваться. Или – как медведь Балу. То есть игнорировать. Вплоть до «наплевать и уплыть». Ремонт был почти закончен.

Оказывается, я еще недостаточно хорошо знал викингов. И не учел, что кое-кто из наших оказался камешками ранен. Пустяки. Я сам был из таких пострадавших: щеку осколком оцарапало.

Но никто не смеет пролить кровь человека из команды Хрёрека-ярла и остаться безнаказанным.

Швыряться булыжниками аборигенам вскоре наскучило. Сразу же, как только мы оказались вне досягаемости.

А когда мы начали готовиться к отплытию, они и вовсе убрались. Добились своего: прогнали злодеев. Их можно понять: мы – очень неприятные соседи. Но лучше бы ребятишкам не задираться.

Ближе к вечеру мы отплыли…

А как стемнело – вернулись обратно.

Подплыли медленно и осторожно: темень поначалу была почти абсолютная. Потом облака разошлись, выглянул лунный серпик, и видимость немного улучшилась. Хотя к самому берегу мы подходить не стали. Бросили якорь и выгрузились в три приема с помощью ялика.

Штурмовая команда состояла из пятнадцати человек. Набирал ее сам ярл. Я оказался в списке. Хотя понятия не имел, что мы будем делать дальше. С моей точки зрения, круча, под которой находился наш пляж, была совершенно непреодолима без специального снаряжения. Даже днем, не то что ночью.

Но это я так считал. Мои кореша полагали иначе.

На скалу полезли двое: Ульфхам Треска и Стюрмир. Последний, как выяснилось позже, в качестве живой подпорки. Никакой страховки не предусматривалось. Вместо костылей использовались ножи и наконечники копий. Как они лезли, я не видел, потому что темно. Зато вскоре увидел результат: сверху упала пеньковая веревка. Слишком тонкая, чтобы по ней лезть наверх, но никто и не собирался. На веревке подняли узловатый трос из тюленьей шкуры. Дальше – просто. Через полчаса вся наша группа, в полном вооружении, оказалась наверху.

Вообще-то викинги не любят сражаться ночью. Предполагается, что в темноте боги могут не разглядеть, кто из бойцов – настоящий герой. Обидно, однако. Но не любят – не значит – не умеют.

Нас, как сказано выше, было пятнадцать. Аборигенов, по моим прикидкам, только на обрыве раза в три больше. Но численное превосходство противника моих друзей не смущало.

Наверху рос неплохой лес. Однако тропинок в нем хватало. Большинство наших видели в темноте, как кошки. Остальные просто топали сзади. Вернее, трусили рысцой.

По дороге убили молодого кабанчика. Дурачок сам выскочил на тропу. Тут его и подстрелили. И зачем-то взяли с собой.

Причина выяснилась позже, когда мы добрались до деревни, отстоявшей от берега километра на три. Даже не деревни, а, как выяснилось позже, городка.

Жилье издалека учуяли все, даже я: дымком попахивало. Слабенький ветерок тянул к нам.

Это было хорошо, потому что в населенном пункте имелись собачки. На свободном выгуле. Тут и выяснилось, зачем нужен был кабанчик. Его старательно порубили на куски и побросали с противоположной от нас стороны.

Собачки учуяли его довольно быстро. Сначала дружно затявкали, а потом так же дружно ломанулись. И зачавкали.

А мы проникли на территорию противника.

Противник обустроился основательно. Загородился он внешнего мира частоколом. Часть строений, впрочем, располагалась снаружи.

Их мы заняли в первую очередь. Я в процессе не участвовал. И хорошо, потому что мои соратники пленных не брали, а резать спящих я бы, наверное, не смог.

Как позже выяснилось, никого не резали. Опять-таки вопреки расхожему мнению, викинги (по крайней мере, из нашего хирда) зазря никого не режут. Для устрашения – да. В порядке личной мести – с удовольствием. Ради сохранения тайны или во славу богов – сколько угодно! Но просто так… Глупо! Все равно что лисьи шкурки мечом рубить – для тренировки. Зачем уничтожать то, что можно продать?

Ворота в лесной городок были – нараспашку. Охраны – никакой. Спрашивается: зачем было огород городить?

Проникли мы бесшумно. А вот потом…

Никогда не слышали, как гудит большой океанский лайнер? А теперь представьте: то же самое, пусть на октаву повыше, и – внезапно!

Мои кореша взревели разом во всю мощь тренированных легких. Аж мне страшно стало, а ведь я был своим и орал вместе со всеми.

Заполошенные аборигены выскакивали в исподнем, а то и в чем мать родила… Кто – с ухватом, кто с кочергой, кто с топориком… Мужиков тут же валили… Даже без применения оружия. Зачем? У того же Стюрмира колотуха – с пивную кружку. Тут бы не убить ненароком.

Я, признаться, в процессе почти не участвовал. Народ-то в основном щитами и древками копий работал, а у меня – два клинка. Чтобы подсветить территорию, наши подожгли один из сараев. Старина Руад вспрыгнул на крышу соседнего дома и обосновался там с луком на изготовку. Если кто-то в панике кидался к воротам или через стену лез – получал стрелу в затылок. Тупую стрелу, потому что – смотри выше. Лупит эта стрела не хуже резиновой дубинки. Промахнуться с такого расстояния… Даже я не промахнулся бы.

А вот и для меня место нашлось. Как раз в воротах я и встал. Аки вратарь с двумя мечами.

Кто подбежит, тому – страшная рожа и грозный рык.

Очень эффективно. Особенно на женский пол действовало. На прорыв кинулся только один храбрец: пучеглазый от ужаса мужчинка с вилами.

Вилы я у него вышиб, а глаза вернул на место плоской стороной меча.

Вот и весь мой вклад в общее дело.

Дальше – по схеме. Перепуганную толпу (человек восемьдесят взрослых и примерно столько же детишек) хирдманны загнали в одну из изб, покидали туда же оглушенное «мясо», заколотили двери, поставили часовых (меня и Рулафа) и занялись системным грабежом.

Навыки у ребят были отменные, так что примерно через час все более или менее ценное из хозяйства (например, бронзовая и железная утварь) было собрано в одну большую кучу. С товарами местного производства дело обстояло еще проще. Например, продукты жизнедеятельности лесных пчел были уже разделены и подготовлены к транспортировке: мед отдельно, воск отдельно.

Не стану вдаваться в подробности, но где-то к полудню налетчики (то есть мы) уже двинулись в обратный путь. Причем не к той стене, по которой мы поднимались ночью, а куда более удобной дорогой: вдоль речного русла. Впереди трусцой бежали связанные цугом пленники. Исключительно молодежь. Обоего пола. Бежали не порожняком, естественно. Волокли на спинах объемистые мешки, в которых шуршало, звенело и хрюкало. Эх, не утонул бы наш драккар под тяжестью новой добычи.

Нашлось, кстати, и серебришко. Даже без допроса третьей степени обошлось. Хрёрек вычленил из общей массы самого важного дедушку и предложил свой традиционный вариант: или предъявляем кубышку, или начинаем резать пленников до тех пор, пока кубышка будет предъявлена.

Дед потребовал гарантий. Хрёрек рассмеялся ему в лицо.

Дед осознал слабость собственной позиции и выбрал первый вариант.

Серебра набралось килограмма три. Возможно, у лесовиков были и другие схоронки, но Хрёрек дожимать не стал. Счел, что и так нормально прогулялись.

Через две недели, в тесноте, зато при попутном ветре, мы прошли мимо острова Котлин. Просто острова. До Кронштадта оставалось лет восемьсот, не меньше.

Еще через неделю мы, поднявшись по Неве, которая оказалась куда шире и полноводнее, чем та, к которой я привык (Неужели Петербург столько воды выпивает?), вышли на оперативный простор Ладожского озера и, усердно работая веслами, добрались до устья реки Ольховки, то бишь – Волхова. А там уж рукой подать до красивого речного изгиба, на котором расположился стольный град Гостомысла.

В Ладоге – Альдейгье мы задерживаться не стали. Оставили вновь приобретенный драккар, раненых и челядь, доукомплектовали команду местными и пришлыми рубаками, набили трюмы «Сокола» и трофейного кнорра товарами и двинули обратно к морю.

Хрёрек намеревался зимовать в городе под названием Роскилле. Это где-то в Дании. А перед этим посетить еще один датский город под названием Хедебю. Следовало торопиться, поскольку до окончания судоходного сезона оставалось не так уж много времени.

Итак, Хедебю. Хускарлы говорили о нем, как о чем-то весьма солидном. Что-то такое и я слыхал, хотя среди крупных городов Дании моего времени Хедебю точно не значился.

Ладно, поживем – увидим. Вернее, поплывем – увидим.

Глава двадцать восьмая,

в которой герой посещает столицу Ютландии

Славный город Хедебю лежал в глубине красивейшего фиорда и находился где-то на западной части Балтийского моря. То есть – в Дании. Плавание наше проходило очень удачно. Погода неизменно благоприятствовала, ветер был попутный, штормило всего разок, и то мы успели вовремя укрыться на берегу. Словом, лепота. Ей-богу, мне начинала нравиться жизнь моряка. Более того, я уже чувствовал себя этаким морским волком, просоленным до самых внутренностей. И грести наловчился не хуже природных викингов. Хотя греблей мы себя в этом путешествии не изнуряли. За нас в основном трудился ветер.

По местным масштабам Хедебю явно считался изрядным городом. Кроме того, он был еще и самым южным крупным поселением данов. Это если я правильно понял то, что говорил Хрёрек.

В удобной гавани располагались качественно сработанные причалы. К одному из которых мы и подошли.

У многих моих соратников здесь, в Хедебю, были родственники, поэтому часть экипажа тут же рассосалась. Остальные, за исключением тех, кому было поручено заниматься разгрузкой, двинулись вслед за ярлом.

Красивый городок – Хедебю. Зелень вокруг. В том числе и на крышах домов. Строился поселок вдоль речки, точнее, даже не речки, а большого ручья, от которого ответвлялись распределительные канавки. Еще я заметил земляной вал, но даже внутри вала дома и дворы не теснились, как это было в городах, защищенных деревянными стенами. Тротуары деревянные, берега ручья укреплены, чтоб не размывало. Все аккуратно, чистенько.

Мы топали налегке, под заинтересованными взглядами коренных и некоренных обитателей города. По моим прикидкам, население Хедебю – три-пять тысяч. Судя по запахам и звукам, городок был в основном торгово-промышленный. По крайней мере свиней на улице было не так уж много.

С нашим вождем здоровались все. Первыми и весьма почтительно. И это притом, что почтительность у здешних – не в чести. Свободолюбивый народ. Ни перед кем гнуться не желает. Оно и понятно. Трое из четырех встречных мужчин – на полголовы выше меня[26]. И у каждого – оружие. Меч, не меч, но приличных размеров тесак – обязательно.

Вскоре выяснилось, куда мы направляемся.

Оказывается, у Хрёрека здесь – усадьба. Или одаль[27], как здесь говорили.

Здоровенное подворье с двумя колодцами и несколькими десятками постоянных обитателей. Заправлял имуществом старик почти двухметрового роста, костлявый, плоский и широкий, как дельтаплан. Судя по всему, дедушка был достаточно крепок, чтобы голыми руками открутить голову мужчине среднего телосложения.

Они с Хрёреком обнялись очень нежно, затем ярл представил деду новичков. И меня в том числе. Старика звали Хёдин Морж, и Хрёреку он приходился двоюродным дедом. Как я понял, он был не только родственником, но и главным воспитателем ярла. Как выяснилось позже, это у них был такой обычай – отдавать мальчишек на воспитание кому-нибудь из родни. Не исключено, что и усадьба эта была – Хёдинова, а не Хрёрекова, хотя последний вел себя как хозяин.

К нашему приходу уже успели накрыть поляну: зарезать и зажарить, кого положено, приготовить пиво и прочие напитки… Словом, подготовились. Система оповещения в Хедебю была поставлена неплохо, так что Хёдин узнал о появлении племянника, едва драккар с соколом на парусе вошел во фьорд.

В порт был отряжен отряд трэлей с приземистыми мохнатыми лошадками: забрать добычу и подарки.

Мы же перекусили и отправились в город.

Мы – это варяги и я. Малой группой. Держаться всем вместе, как я понял, необходимости не было. У Хрёрека в Хедебю все схвачено. Да и законы здесь жесткие. То, что все вокруг вооружены, еще не значит, что это оружие часто пускают в ход. Скорее, наоборот: каждый понимает, что конфликт закончится не мордобоем, а кровопролитием. Со всеми вытекающими: немаленьким денежным штрафом, последующей кровной местью… Даже трэля чужого прибить не моги: купить своего, а потом зарезать – намного дешевле встанет.

Кстати, в город мы пошли не просто так. Хрёрек дал Ольбарду поручение. Вечером ярл планировал банкет (все были предупреждены: не нажираться раньше времени), а для настоящего веселья требовались девки. То есть, как верно отметил классик, даже если сначала кажется, что женщины не нужны, то потом они все равно обязательно понадобятся. Вот об этом и должен был позаботиться Ольбард. То есть не сам, конечно, а содержатель соответствующего притона. Ольбарду же, как казначею ватаги, надлежало договориться о цене.

Чем он и занялся. Вместе с Трувором. А мы отправились гулять и наслаждаться ощущением твердой почвы под ногами. Ей-богу, это так приятно: деревянные тротуары вместо деревянной палубы!

Мы шли, как и положено суровым авторитетным парням. Распределившись во всю ширину улицы, я бы даже сказал: растопырившись во всю ширину улицы. Все прочие, даже небедные, в крашеной одежде, должны были жаться к заборам или прыгать в ручей. Это было нормально. Тем более в ручье и так мылись, купались и стирали белье. А вот когда навстречу нам вывалила из чьих-то ворот примерно такая же компания в легкой броне и при боевом оружии, получилось довольно забавно. Во-первых, мы и они остановились практически одновременно. Примерно в двадцати шагах друг от друга. Потом медленно, соблюдая некий неизвестный мне церемониал, тоже одновременно, двинулись вперед. И снова остановились, когда между нами осталось шагов пять. Их было шестеро. Все как на подбор молодые светлобородые красавцы в модных здесь кожаных шапочках вроде подшлемников и легких кольчужках, надетых поверх стеганок. Широкие пояса с серебряными украшениями, недлинные мечи в ножнах с серебряными накладками, штаны из синей и черной кожи, полусапожки с вышивкой… Издали они выглядели очень похоже, но вблизи становилось заметно, что каждый и одет, и вооружен вовсе не серийно, и вышивка своя, и кольчуги сработаны по-разному, и серебряные фигуры на поясах – своеобразны, и браслеты на руках выкованы по индивидуальным проектам.

Мы тоже дружненько остановились, положив ладони на оголовья мечей. Не с угрозой, скорее – с достоинством.

Мимо просачивались редкие прохожие, стараясь семенить побыстрее и ни в коем случае не оказаться между нами.

Я на всякий случай приготовился к драке… Но тут из наших рядов решительно выступил Руад, а от них выдвинулся рыжебородый крепыш с оберегом на шее в виде золотого молоточка.

– Я – Тьёрви, хольд Хальвдана-ярла, сына Рагнара!

– Я – Руад, хускарл Хрёрека-ярла, которого прозвали Соколом! Хрёрека-секонунга.

Оп-па! И чужие, и свои сразу расслабились. Наши «оппоненты» заулыбались. Позже я узнал: наши ярлы хоть и весьма дальние, но – родственники.

Пошел процесс представления. Я в имена не вникал. Меня Руад представил третьим. Причем назвал не дренгом, то бишь молодым бойцом, а тоже хускарлом. То есть полноценным опытным членом боевой дружины.

– Ульф Черноголовый, – Тьёрви повторил мое имя, будто на зуб попробовал. – Не слыхал о тебе раньше. – И осклабился. Типа, пошутил?

– Я о тебе тоже не слыхал, Тьёрви, – в тон ему ответил я. И ухмыльнулся.

А вот Тьёрви тут же нахмурился. Видно, я как-то задел его авторитет. Надо было выкручиваться. И я добавил:

– Бывает так: воин слишком быстр и обгоняет свою славу. Но, сдается мне, ты из тех, кого слава обгоняет. И готов побиться о заклад: ты не покупал свое золото, – я кивнул на золотые браслеты хускарла.

– Так и есть, – на губах Тьёрви снова заиграла улыбка. – А ты?

Я улыбнулся. Молча. Викинги не покупают свои украшения. Вопрос – на грани оскорбления.

– Иногда я покупаю золото, – сказал я, глядя на хускарла в упор. – И плачу за него дорого. Материалом, который стоит дороже золотых побрякушек.

– Насколько дороже?

Я пожал плечами.

– Ты видел валькирий, Тьёрви?

– Бывало, – осторожно ответил викинг. Он не понимал, куда я клоню.

– Увидишь снова, спроси их о моей цене.

Тьёрви задумался.

Я ждал. Признаться, я и сам не очень понял, что сказал. Сболтнул первое, что пришло в голову. Лишь бы попоэтичнее. Викинги это любят.

– Ульф Черноголовый, – наконец произнес Тьёрви. – Теперь я знаю твое имя.

– А я твое, Тьёрви-хольд.

На этом и разошлись. То есть не сразу, а по окончании церемонии представления.

– Зачем ты его дразнил? – спросил Руад. – Тьёрви – славный воин. Это всем известно в Данмарке. Он ходил с Рагнаром и показал себя очень хорошо. А это непростое дело, если ты в войске Рагнара Лодброка. Там много людей великой славы. Теперь он – в хирде Хальфдана Рагнарссона, и тот советуется с ним в трудных делах. Понятно, что Тьёрви знают многие. Но разве удивительно, что он не знает тебя? Тебя здесь никто не знает.

– Это дело поправимое, – беспечно отозвался я.

Руад поглядел на меня внимательно… И кивнул. Ну да, не будь он уверен в моей доблести, то не представил бы меня хускарлом.

– Слушай, а почему ты назвал нашего ярла секонунгом?

– Потому что он и есть секонунг, – Руад даже удивился. – А как еще назвать того, у кого под началом три корабля? Вот на севере любой хёвдинг[28], обзаведшийся парой кораблей и не желающий платить податей, тут же объявляет себя конунгом.

– И чем это заканчивается?

– По-разному бывает. Если возни будет больше, чем возможных податей, то он так и остается конунгом. Но здесь – по-другому. Потому что земля богаче. Вот Рагнар, например, считается ярлом здешнего конунга Харека. Но у себя в Сёлунде, да и в других местах Рагнар – настоящий конунг, и я не завидую тому, кто скажет иначе.

И начал рассказывать мне об этом самом Рагнаре Волосатой Штанине[29], и со слов его выходило, что, несмотря на сомнительное прозвище, это был конунг из конунгов, великий герой…

И вдруг я вспомнил, о да! Мне было знакомо это имя. По той жизни. День Рагнара Лодброка! Точно! В самом конце марта. Я подцепил в Осло одну блондиночку из неоязычниц, и мы с ее друзьями прокатились на байках через всю Скандинавию. Красота неописуемая. Горы, снег, фьорды… Потом, в каком-то мотеле, мы все по-свински нажрались пива с вискарем. А на закуску у нас была рыба. Потрясающая. Тридцать видов, не меньше, один другого вкуснее. А все потому, что был праздник: день этого самого Рагнара Лодброка. Моя девчонка читала по-древнеисландски (я, понятное дело, ничего не понял), потом песни пели и бились на мечах… То есть они рубились, а я уволок подружку в комнату, и мы устроили бой другого сорта. Она победила, потому что настоящие женщины всегда побеждают в этих боях. Даже если лежат пластом.

А потом мы снова пили, и фехтовальщики по ходу врачевали синяки, растяжения и ушибы какой-то мазью на змеином яде, и моя девчонка сказала, что от змеиного яда умер этот самый Рагнар Лодброк. Пленили его и кинули в яму со змеями.

Обидная смерть. Не видать герою Валхаллы. Зато вот день его теперь празднуют…

Может, удастся при случае как-нибудь предупредить этого великого конунга? Или не стоит? Все равно ведь не поверит…

Я вздохнул. Все в этом мире хорошо, только с женщинами… как-то не так. Я люблю таких, чтоб общаться можно было… по-человечески. И чувства чтобы были… Необязательно – глубокие, но чтобы – были. А тут исключительно физиология. Скучно. Ничего подходящего не найти. Или не там ищу?

От нечего делать я начал пристально разглядывать всех встречных женщин подходящего возраста… И уже минут через десять показалось, что они все тут – на одно лицо. Здоровые, крепкие… но какие-то выцветшие.

«Э-э-э, батенька, – сказал я сам себе. – Да вы просто привередливы чересчур. На себя взглянуть извольте. Тоже ведь не Бальдр[30]. И даже не хускарл Тьёрви».

Однако мы нагулялись. Пора и перекусить. Что там наш ярл, вернее, секонунг намекал насчет пира?

Глава двадцать девятая,

в которой герой успевает многое: попировать, влюбиться, оскорбить друга и оказаться обвиненным в колдовстве

Пир удался на славу. То есть действительно удался. Вокруг – все свои. На столах все, что душе (то бишь – желудку) угодно. Мясо жареное, тушеное, вареное, овощи свежие и маринованные, маслице, сметанка, сыр всяческий. Кашка такая и сякая, лепешки горячие, маленькие, чуть пошире ладони. Их пекли на особых сковородках с длинными ручками, а муку для них женщины мололи особыми ручными мельницами. Весьма трудоемкая операция. Поглядев на этот процесс, я сразу понял, почему викинги большую часть зерна изводят на пиво, а кушать предпочитают мясцо и рыбку. Кстати, о последней: такой рыбки я никогда не едал. Вот что значит – свое и для своих. Плюс – безупречная экология. Хрёрек даже на пряности не поскупился. Оказывается, в этом мире есть перец! Вот уж не знал, не ведал…

Пиво, свежесваренное и вызревшее, вино заморское… Блин! Виски! Или что-то похожее. Местные называют его «зимним пивом». Потому что готовят его зимой, методом вымораживания. Но градус – вполне приличный.

Нет, мне это застолье однозначно понравилось! Антисанитария, конечно. Из столовых приборов – ножи да пальцы. Вместо салфеток – собственные штаны, волосы да собачья шерсть. Собак, кстати, целые стаи по дому шлялись. Грызлись из-за подачек, тыкались мордами в колени… Здоровенные кудлатые волкодавы размером со среднеазиатскую овчарку. Не хотел бы я с такой стаей встретиться ночью без подходящего оружия. Хотя к человеку – со всем уважением. Этакого наглого взгляда, который присущ «кавказцам» и алабаям нашего времени – ни следа. Уважение к человеку (своему) – безграничное. Хоть верхом садись. На них, кстати, и ездили. Правда, только зимой и, само собой, не верхом, а в саночки запрягали.

За нашими спинами шустрил обслуживающий персонал: подкладывали, наливали, подсыпали…

Музыка, кстати, играла. И не такая уж отвратительная. Бубны, погремушки, барабанчики, дудки, что-то вроде маленьких гуслей… Играли не по популярному здесь принципу: кто громче, тот и молодец… Какое счастье, что среди музыкантов не было волынщика!

Да, еще, конечно, девки. Помимо, так сказать, дворовых, пригнали целую толпу местных «девушек по вызову». Тех, что получше (по здешним меркам, разумеется), – сразу расхватали. Остальных освоили постепенно. Как говорится: ничто так не красит женщину, как выпитое мужчиной.

По сравнению с местными, я на спиртное относительно крепок. То есть десятилитровой бадьи пива мне, конечно, не выпить. Но не потому, что под стол упаду, а потому, что лопну. Однако забирает меня слабее, чем других. Видимо, сказывается русский генотип. Еще я несколько привередлив. Поэтому к моменту, когда я созрел приласкать какую-нибудь милашку, девочек уже разобрали более темпераментные братья по оружию.

Впрочем, одну я все же сумел обнаружить. И сразу сказал себе: «Коля! Ты жаждал чего-нибудь… оригинального? Господь услышал крик твоей души!»

Девчонка жалась в уголке, явно надеясь, что ее не заметят. Напрасная надежда. Девок на всех точно не хватало. Ее сисястых и жопастых подруг уже разобрали. Да они и сами лезли хридманнам на колени. Где удовольствие, там и щедрость. А эта – пряталась. Совсем молоденькая. Нежная, как шиповник.

Черноволосая и черноглазая. То один, то другой из пирующих косился в ее сторону, но пока объем пива, принятого на грудь, был еще недостаточен, чтобы захотелось задрать подол этой неказистой, по местным меркам, девушке.

Надо было выручать. И я поманил ее к себе. Не подойти она не посмела, но дрожала как олененок. Я усадил рядом на скамью (Руад потеснился), спросил по-скандинавски:

– Как тебя зовут, юный цветок?

– Я не понимаю.

Вблизи она оказалась еще симпатичнее. Совсем не похожа на развратных потасканных девок, коих здесь – в изобилии.

– Ешь! – Я пододвинул ей свою тарелку.

Девчонка набросилась на еду так, будто ее не кормили дня три. А может, и не кормили, кто знает?

– Маленький черный волчок нашел себе маленькую черную зверушку!

Это Стюрмир. Он не со зла. Просто пошутил. По местным правилам хорошего тона мне следовало отшутиться. И я сказал:

– Ничего, Стюрмир! Тебе тоже повезет. Найдешь себе толстую гладкую тюлениху!

Честное слово, я не хотел его обидеть! Простодушного веселого здоровяка Стюрмира, который вдобавок еще и жизнь мне спас… Да я сам за него кого хочешь обижу! Но откуда ж я знал, что намек на совокупление с ластоногими млекопитающими для нурмана оскорбителен?

Стюрмир побагровел. То есть его кирпично-красная квадратная ряха приобрела оттенок сырой свеклы. Все, кто слышал, уставились на меня: чего это Ульф вдруг попер на хорошего парня?

Стюрмир недолго переваривал оскорбление. Не тот он человек. Раз – и он уже полез на стол, опрокидывая блюда и сбивая кувшины. Два – и он уже навис надо мной.

Вставать времени не было. Поэтому я кувырком ушел назад, до визга напугав грызущую кость собаку, и встал на ноги уже на вполне подходящей дистанции, ожидая нападения.

Стюрмир не заставил ждать долго. Напрыгнул сверху, растопыривая ручищи. А ручищи у него, как стальные захваты. И все прочее – такое же.

Сначала я хотел всего лишь уклониться, но тут боковым зрением усмотрел здоровенный глиняный кувшин с пивом. В таких ситуациях я соображаю очень, очень быстро. Стюрмир еще летел, а я уже знал, что делать.

Уход в сторону, зацеп за ногу с одновременным перехватом одной из грабок на уровне локтя – для придания полету правильного направления – и бинго!

Я не очень большой специалист в рукопашке. Так, нахватался отовсюду. Что-то из карате, что-то из тай-чи и хапкидо… Хватило. Не будь Стюрмир заметно поддавши, он бы сумел уклониться. Или хотя бы руку подставить… Но все получилось как нельзя лучше.

Как я и предполагал, голова викинга осталась целой (такой головой дубовые двери пробивать), зато кувшин разлетелся вдребезги, и Стюрмир всей бородатой ряшкой проехался по полу, вернее, по луже растекшегося пива.

Полежал секунд десять – и встал на четвереньки. Поднялся, помотал башкой, разбрасывая брызги, как искупавшийся пес. На лбу прямо на глазах вырастала огромная шишка.

Ребята за столом враз заорали. Кто-то одобрял мою ловкость. Кто-то иронизировал над Стюрмиром. Кто-то был искренне огорчен, что все кончилось так быстро. Никто даже побиться о заклад не успел…

Стюрмир все еще стоял на четвереньках. Все же неслабо он приложился.

Один из псов-попрошаек подошел и непонятно из каких собачьих соображений попытался помочиться на ногу Стюрмиру. Может, принял его за пень?

Я пресек надругательство добрым пинком. Кабысдох не обиделся. Тут же налетел на шавку поменьше и принялся ее трепать.

Я счел инцидент исчерпанным и вернулся за стол.

Пока мы выясняли отношения, маленькая смуглянка куда-то испарилась. Ну и ладно.

– Зачем ты его обидел? – спросил Руад. И растолковал мою оплошность.

– Да откуда мне знать, что это – обида, – пробормотал я, чувствуя себя очень неудобно. Вот ведь косяк упорол.

– Пустое, – махнул рукой Руад. – Повинись, подари ему какую-нибудь безделицу – и все будет хорошо. Стюрмир – не вредный.

И тут мое плечо угодило в тиски. Это невредный муж Стюрмир положил мне на плечо свою мозолистую лапу.

– Почему ты не сказал, что ты колдун, Ульф Черноголовый?! – прорычал он. – Ты заколдовал меня!

– Это колдовство называется – слишком много пива в брюхе, – сказал я спокойно и даже весело, хотя внутри все напряглось, как лучная тетива. – Я не хотел тебя оскорбить, Стюрмир. Я пришел издалека и не знаю ваших обычаев. И не сомневаюсь, что любая женщина ляжет с тобой, едва ты поманишь ее пальцем. А сейчас отпусти меня и отойди. С тебя капает.

Я не думал, что он так и сделает, и говорил, просто чтобы выиграть время и сообразить, как выпутаться из ситуации. Более неудобного положения для драки с Терминатором трудно даже придумать.

Но он отпустил. И отошел. Очень задумчивый.

Позже мне объяснили: с колдунами никто не хочет связываться. Если ты его обидишь, он скажет хулительный нид[31], и тебя зарубят в первом же сражении. А если убьешь… Многие утверждают, что мертвый колдун даже опаснее живого. Вот так-то. Еще мне пояснили, что колдунов скандинавы не жалуют. Сильных боятся, слабых убивают. Колдовство вообще считается женским делом, мужчины недостойным. Так что обвинение в колдовстве сродни обвинению в мужеложстве. За него положено – прямо в дыню. Если ты, конечно, не колдун…

Но тогда я вздохнул с облегчением и завертел головой в поисках девчонки.

Вот она. Уже успела опять забиться в уголок. Но по моему знаку покорно приблизилась.

– Сиди здесь, – велел я. – Скоро вернусь. Руад, друг, пригляди за ней, ладно?

Мне стало стыдно. Стюрмир – наш. Все равно что брат. Никогда мне дурного не делал. В бою прикрывал… И пошутил, в общем, даже необидно. А я его оскорбил. И побил.

Сволочь я…

Стюрмир сидел мрачный, вцепившись в огромный кувшин пива. Время от времени тер шишку размером в половину куриного яйца.

Я подвинул пьяного в хлам Флоси, втиснулся рядом.

– Стюрмир, брат… – произнес я покаянно. – Прости меня, невежу! Хочешь, я научу тебя приему, которым сбил тебя с ног? На, друг, возьми за обиду! – Я содрал с пальца серебряный перстень с синим камешком и положил на стол перед датчанином.

Стюрмир чуть повернул голову, зыркнул на меня одним глазом, не выпуская кувшин. Потом скосил глаз вниз, на перстень. Лицо его слегка оживилось. Кувшин грохнул о стол. Мозолистая лопата накрыла браслет целиком. Теперь он смотрел на меня уже двумя глазами. Вернее, тремя. Третьей «смотрела» шишка.

Секунд десять дан размышлял. Потом вдруг осклабился, сгреб меня в охапку, как ребенок – пупса, и прижал к липкой, пропитавшейся грязью и пивом бороде.

Отпустил, когда я уже начал думать, что умру от удушья.

– Ульф! – воскликнул он растроганно. – Ты славный воин! Я рад, что мы с тобой плаваем на одном корабле!

Мы с ним выпили пива. И еще выпили. Потом я слинял под предлогом, что надо отлить. Вернулся к своей (я уже считал ее своей) девчонке. В мое отсутствие никто ее не схитил. Еще не хватало…

А веселье уже лилось через край.

То и дело кто-нибудь из наших излагал висы. То бишь хвалебные стихи[32]. Обычно – не слишком длинные. К примеру, сам ярл произнес такую:

Плату златом взяли

С тех, кто спор затеял.

Кровию – с пней битвы,

Вранов накормили

Одину на радость.

А теперь пируем,

Славя силу сильных!

Надо будет и мне освоить это искусство. Здесь оно в чести.

Ульфхам Треска затянул песню… Бас у него был диаконский, а глотка – почти как иерихонская труба. Стены, правда, не падали, но мусор со стропил сыпался.

Песню тут же подхватили. От рева десятков глоток вибрировали кувшины с пивом. Черноглазка крепко прижалась ко мне. Будь ее воля, она забралась бы ко мне за пазуху, как напуганный котенок.

Молодой Флоси лихо вспрыгнул на стол и принялся отплясывать что-то воинственное… Но его тут же, с гоготом, сдернули за ногу на пол…

– Пойдем, мой птенчик, – сказал я черноглазке по-русски.

Конечно, она не поняла. Но противиться не стала.

В моей каморке было довольно шумно. Тонкие перегородки дрожали от царящего в доме праздника.

В соседней норке любили друг друга. Очень громко.

А мы лежали тихонько. Мне было хорошо. Надеюсь, и девочке – тоже. Ну точно котенок. Свернулась клубочком, положила лохматую головенку ко мне на грудь, пригрелась и спит.

И плевать ей на вопли и грохот. Мне тоже было на них наплевать. Я наслаждался уединением. Эта маленькая клетушка была мне сейчас милей десятиком-натного отцовского коттеджа. Чтобы по-настоящему заценить такую норку, надо несколько месяцев подряд поспать на палубе драккара, где тебя подпирают со всех сторон добрые, только немного вонючие друзья, а пожелавшие отлить вынуждены аккуратно перешагивать через головы соседей. Причем в качку это «аккуратно» получается не всегда…

Я лежал, расслабившись, и моему телу, привыкшему к доскам палубы и береговым камням, это ложе из волчьих шкур казалось пуховой периной. И еще казалось, что оно чуть-чуть покачивается…

Я погладил малышку по узкой хрупкой спинке с трогательно выступающими позвонками… Она не проснулась, только вздохнула и прижалась еще крепче.

«Завтра выкуплю ее и оставлю себе», – решил я.

Мне было известно, что многие так делают. Купить какую-нибудь хибарку, поселить туда женщину, дать ей немного денег… И из похода тебя будет ждать какой-никакой, а дом, и в нем – твоя собственная женщина, а не шлюха из притона…

Утром нас разбудил Стюрмир. Бодрый, как скаковой жеребец перед забегом.

Заявился напомнить, что я обещал ему показать бросок.

Напугал мою девочку. Ну да я на ее месте тоже испугался бы. Наиболее похожим на Стюрмира в моем времени я бы назвал боксера Валуева. Если Стюрмир в чем-либо ему и уступал, то только – в росте. Да и то каких-то двадцать сантиметров.

Не стесняясь в выражениях (благо девочка плохо понимала речь северян), я растолковал любителю утренней гимнастики, куда ему следует идти и что там делать.

Стюрмир злорадно ухмыльнулся и пожелал мне утонуть в нужнике. Но – убрался. Своей цели он добился. Разбудил.

Впрочем, это не значило, что я тут же вскочил и побежал умываться. Еще с полчаса мы с малышкой ласкали друг друга, и нам было хорошо. Даже просто валяться в обнимку. Но это «просто» продолжалось недолго… Девочка так и таяла в моих объятиях. И еще – она была удивительно нежна. Пальчики легкие, как перышки…

Я был бы не прочь провести вот так хоть целый день, но следовало позаботиться о нашем будущем.

Для начала мы позавтракали остатками вчерашнего пиршества.

Потом я сходил к управляющему и попросил пару лошадок. От усадьбы до города не так уж далеко, но захотелось покататься.

Никак не могу привыкнуть к размерам здешних коней. Настоящие пони. Часок-другой мы катались по окрестностям. Проехались вдоль фьорда, перебираясь через овраги и ущелья по каменным и подвесным мостикам. Чертовски красиво. Лошадки совершенно не боялись высоты. Девочка – тоже. В седле она сидела по-дамски, боком, но очень уверенно. Не так уж она и проста, как показалось на первый взгляд. Вряд ли крестьянка сможет держаться в седле с такой грацией.

Впрочем, я не расспрашивал. Полагал, что у нас впереди масса времени, и предвкушал, как буду узнавать историю ее жизни постепенно и неторопливо. Так же, как сегодня утром познавал ее чуткое и нежное тело. Иногда нам попадались местные жители. Они не бездельничали, как мы, а занимались делом. Но я улыбался им, а они – мне. Я совершенно не разбирался во всех этих родовых значках, по которым здесь запросто определяли, какого ты рода и статуса. Однако на мне была куртка со знаками Хрёрека-ярла. Да и кони у нас были из его конюшни. Вдобавок оружие и украшения… Любой дан, у которого имелись глаза, моментально определял: перед ним человек из хирда Хрёрека-ярла. Все остальное не имело значения. Встречали здесь по одежке, так что можно было не сомневаться: в любом здешнем доме, поросшем сверху веселой травкой, меня примут со всем уважением. И на этой суровой земле, где любой бонд-землепашец управляется с боевой секирой и парусом не хуже, чем с косой и сохой, я был в большей безопасности, чем на улицах современных мне Москвы или Петербурга. Грозная тень Хрёрека-ярла, родича самого конунга, незримо стояла за моей спиной.

В городе мы оказались ближе к полудню.

Я сообщил хозяину борделя, что собираюсь купить черноглазку. Он не возражал и цену запросил, на мой взгляд, небольшую: полмарки.

Девочка понимала (или догадывалась) о чем идет речь, и глаза ее так и лучились от радости. Немного же ей надо для счастья, бедняжке…

По возвращении первым делом меня отловил Стюрмир. Уже датый и потому еще более веселый, чем утром.

Крепкие парни – викинги. Выжрал чан пива, закусил свиной ногой – и на боковую. Проснулся, вылил на себя чан холодной воды, всосал литр ягодного морса или там сыворотки – и в загул по новой.

Меньше всего мне хотелось заниматься борьбой, но, раз сказал, надо отвечать.

Пришлось учить Стюрмира передней подножке. К тому финту, которым я его свалил вчера, она не имела отношения, но датчанину все равно понравилось.

Взамен я попросил его об услуге: подыскать мне какой-нибудь недорогой домишко. Пояснил, что хочу купить женщину и поселить ее там.

– А готовить она умеет? – поинтересовался здоровяк.

Я пожал плечами…

…И выслушал целую лекцию по правильному выбору наложницы.

Стерпел. И даже покивал. Стюрмир – местный. Все организует намного быстрее и дешевле, чем я.

Потом я оказался в компании варягов. Наши направлялись покупать Рулафу меч. Дело важное и весьма интересное. И само по себе, и как полезный опыт. Я еще ни разу не приобретал оружия (как-то обходился трофейным), а поучиться не вредно. Да и поглазеть на оружейные лавки… Что может быть увлекательней, чем в ясный солнечный день вместе с понимающими друзьями покопаться в боевом железе?

Ах как я корил себя потом за эту ошибку! За день, прошедший быстро и интересно… За упущенное время. Но мне было в тот день так славно, жизнь казалась такой яркой…

К хозяину моей малышки я вернулся только под вечер.

Тот встретил меня как-то смущенно.

Я сразу заподозрил неладное. Подумал: не иначе как цену решил поднять. Ну, это ерунда. Договоримся.

Все оказалось намного хуже. Намного страшнее. Жизнь человека полна проблем и ошибок. Большинство из них можно решить или поправить. Но есть такие, которые не исправить уже никогда.

Глава тридцатая,

в которой герой узнает, что выражение «промедление смерти подобно» следует понимать буквально. Но – слишком поздно!

Его звали Сторкад Бородатая Секира. Он был из людей Лодина-секонунга, прозванного Желтым.

Матерый датский викинг. В Хедебю его хорошо знали. Уважаемый человек. Кроме того, он заплатил, так что никаких претензий к нему быть не может.

– Ты сам виноват! – заявил мне содержатель притона. – Внес бы залог – другое дело. Тогда девка была бы твоя, и я бы не предложил ее Сторкаду. А теперь что зря болтать. Выбери себе другую. У меня их много, и все лучше, чем та. Так и быть, сделаю тебе скидку.

Почему я его не убил? Наверное, потому что он был абсолютно убежден в собственной правоте.

Рабыня – его? Его. Купил недавно, но уже пожалел о покупке. Выброшенные деньги. Потому и цену мне назначил пустяковую. Девка никого не интересовала.

А Сторкад был пьян, и ему было все равно. Тем более что других свободных девок в тот момент не было, только эта. Хозяин запросил половинную цену, и Сторкад согласился.

А потом глупая рабыня сделала что-то не так, и Сторкад ее убил. Ну убил и убил. Вопрос чисто денежный. Конечно, они немного поторговались. Сначала Сторкад хотел заплатить только четверть марки, но хозяин сказал, что на девку был покупатель, который собирался заплатить вдвое больше, и Сторкад спорить не стал. У него были деньги. Этим летом Лодин-секонунг совершил очень удачный вик.

Сторкад заплатил полмарки, получил бесплатно, в качестве бонуса, другую девку, которая как раз освободилась. В общем, все получилось неплохо. Какие претензии, мистер?

Я его не убил. Наверное, потому что в случившемся была и моя вина. Сволочь я и эгоист! Даже не узнал ее имени…

Сторкада я нашел в одной из местных «гостиниц», где за наличные можно было получить все, что пожелаешь: выпить, пожрать и потрахаться. Ну и еще подраться, если душа просит. Главное – не увлекаться и не привлечь внимания городской стражи, которая во имя поддержания порядка охотно накостыляет и правым, и виноватым.

Интерьер здесь тоже был традиционный. Два стола – во всю длину обеденного зала, закопченные светильники; огромный очаг, где крутилась на вертеле коровья туша, от коей по мере готовности отсекались прожаренные куски; замызганные дебелые бабы, разносившие пиво и закуску; псы, грызущиеся на земляном полу; вонь, духота, грязь… Все как обычно. И само собой – братья-викинги. Кучками: по трое-четверо или целыми десятками. Оружие сложено у входа или развешено на опорных столбах. Такова традиция. Все орут и гогочут. Это тоже традиция. Странно, однако в своей компании это меня почему-то не раздражало.

Я был достаточно осторожен, чтобы не прийти сюда в одиночку. Со мной были Руад с Рулафом и Стюрмир со Свартхёвди Медвежонком, одним из наших, тоже даном, но не из Хедебю, а из какого-то Роскилле. Зато Свартхёвди знал Сторкада в лицо, и я уговорил его присоединиться к нам, пообещав поставить выпивку. Конечно, он сначала попробовал выпытать, какое у меня дело к Сторкаду, но я от ответа уклонился.

Итак, мы пришли. Сели на свободное место. Я заказал бочонок пива. Блюдо с копченой рыбой и стопку каменной твердости лепешек подали бесплатно.

Сторкад Бородатая Секира был примерно таким, как я и ожидал. Громила под два метра с полуметровыми желтыми патлами, заплетенными в косы, квадратной рожей и ручищами-клешнями. Типичный викинг. Морской разбойник без страха и упрека.

И этот гад убил мою девочку!

Я не торопился. Потому что на самом деле не знал, что делать. То есть, что мне хотелось сделать, я знал очень хорошо. Выпустить убийце кишки. Но я не настолько ослеп от жажды мести, чтобы делать это ценой собственной жизни.

Пока я просто наблюдал за убийцей. Тот веселился. Хлестал пиво, бодался с соседями, хватал подавальщиц за задницы. Готов поспорить, что эта сволочь забыла об убитой девочке через минуту после убийства. И никогда не вспомнит. Если я ему не напомню.

Я дождался, пока друзья слегка разогреются и поедят. Все-таки я их пригласил есть-пить, а не драться. Мне-то самому кусок в горло не лез, но заметил это, по-моему, только Руад, который тоже не очень налегал на пиво. Надо полагать, его беспокоило, что у меня на уме.

О том, что я ищу встречи с Бородатой Секирой, знали все четверо. Ищу и ищу. Мое дело. Может, у меня для Сторкада весточка от родни…

Пока я ждал, придумал, что делать. Дам по роже, спровоцирую на драку и аккуратно прирежу. Благо, ножей на хранение никто не сдавал.

Потом заплачу вергельд. Это будет недешево, но я справлюсь.

Время пришло. Сторкад созрел. Ни к чему, чтобы мой враг набрался до поросячьего состояния и не понимал, что к чему. Очень хочется увидеть, как он сдохнет. И еще раз напомнить, за что он сдох. Не в славном бою, с оружием в руках, а в глупой кабацкой драке.

Сторкад был на голову выше меня и в полтора раза крупнее, но я почему-то не сомневался, что сумею его прикончить.

Я встал.

Не спеша, как и подобает уверенному в себе воину, подошел к чужому столу, похлопал Сторкада по могучему плечу.

Тот обернулся. Оглядел меня недоумевающе, пытаясь сообразить, кто я такой.

А не так уж он пьян, как мне казалось…

– Ты убил мою женщину, – сказал я.

– Что?! – Вокруг было довольно шумно.

– Ты убил мою женщину!

Я мог бы перерезать ему горло прямо сейчас, но тогда меня точно убьют. Все должно выглядеть случайностью.

– Твою женщину? – Узкий лоб выразил напряженную работу мысли. Секира пытался вспомнить, кто же я, собственно, такой. И кто из тех, кого он убил, мог оказаться моей женщиной. Не вспомнил. Но решил встать. Вернее, начал подниматься…

Он был еще выше, чем я предполагал. Настоящий великан. Йотун.

Я сделал шаг назад, иначе мой взгляд упирался бы ему в грудь.

– Я тебя не знаю, – поведал мне Сторкад. – Я многих убил. Были и женщины. Но я ничего тебе не заплачу, даже если ты приведешь свидетелей. Мало ли кого я убил! Я не помню тебя. И твою женщину тоже не помню. Пошел прочь, пока я не рассердился!

Он был вдвое тяжелее меня. Вдобавок у него была слава непревзойденного поединщика, но я об этом не знал. Если бы я прямо сказал, что собираюсь драться, то получил бы всю нужную информацию. И стопудово меня попытались бы отговорить. И я бы, может, отговорился, потому что в справедливый суд богов я не верю (да и в богов – как-то не очень), не говоря уже о том, что с точки зрения местных богов предъявить мне Сторкаду нечего.

Но я не знал, с кем имею дело. Он тоже не знал, но это он глядел на меня сверху: могучий датчанин с плечами размера три икса – на шибздика ростом метр семьдесят три, легко помещавшегося в футболку с маркировкой «L».

– …Пошел прочь, пока я не рассердился!

– Ее ты должен помнить! – заявил я. – Ты убил ее вчера вечером!

Опять напряженная работа мысли. И вдруг морщины разгладились. Вспомнил!

– Ага! – Его явно обрадовало то, что память не подвела. – Это та маленькая рабыня! Так бы и говорил, что рабыня. А то ты сказал – женщина, вот я и удивился. Так я не понял, в чем дело? Я ведь заплатил ее хозяину цену. Хорошую цену! Хозяину! А тебе что надо?

– Тебя! – произнес я и врезал ему кулаком в горло.

Он не ожидал. Захрипел, схватился за шею. Я еще раз добавил. От души. По уху. Просто чтобы раззадорить.

Два раза – и всё пока. Я не собирался его избивать. Мне нужен был его труп.

Наконец он прокашлялся. И посмотрел на меня очень нехорошо. Готов поклясться, что все алкогольные пары выветрились из его башки.

Его дружки за это время успели повскакивать на ноги. Мои – тоже подоспели. Они-то наблюдали за сценой с самого начала. Вероятно, даже расслышали кое-что из нашего разговора.

Черт! Все шло совсем не так, как я планировал! При таком раскладе мне вряд ли удастся зарезать его в якобы случайной драке.

А Сторкад… Он стоял так, будто совсем не собирался драться.

Увы, он оказался не так туп, как я надеялся. Викинг потрогал ухо, поглядел на ладонь. На ладони была кровь. Я ему смачно приложил. Это больно. Но на боль ему было наплевать. Он увидел кровь и обрадовался. Вот дьявол! Чему он так рад?

Через мгновение я узнал.

– Хольмганг! – даже не сказал, а пропел Сторкад. – Хольмганг по законам островов! Завтра поутру! Ты, не знаю, как тебя зовут!

– Меня зовут Ульф Черноголовый!

Я тоже обрадовался. Не знаю, какие там у него на островах правила, но хольмганг, насколько я помню, это свободный поединок. То есть свободный от кровной мести и прочей лабуды[33]. Очень хорошо, здоровяк! Завтра я тебя и прирежу!

– Жаль тебя, – сказал мне Свартхёвди Медвежонок. – Ты – славный дренг, Ульф! И Хрёрек тоже огорчится, когда тебя убьют. Скажи мне кто, что ты повздоришь с Бородатой Секирой из-за мертвой рабыни, никогда бы не поверил. Ты редкостный дурень, Черноголовый! Поэтому я сам заплачу за наше пиво. А ты пей, дренг, пей! Запомни вкус, чтобы сравнить его завтра с тем, каким тебя будут потчевать в чертоге Одина!

…И вот, когда я узнал, что такое «хольмганг по-островному», тут я и понял, что попал по-настоящему. Это все равно что описанный Лермонтовым (если не ошибаюсь) печально закончившийся поединок купца Калашникова с молодым опричником Ивана Грозного. То есть ни уклоняться, ни даже финтить – не положено. Положено гордо и смело, не сходя с места, принять сокрушительный удар. Да, можно обороняться щитом. Все предсказуемо и неоригинально. Щитов выдается – 3 штуки. Когда щиты кончаются, то, как правило, заканчивается и жизнь одного из поединщиков.

При таком раскладе мои шансы на победу почти нулевые, поскольку моя сильная сторона – именно маневр и неожиданные ходы. «Почти» – это вмешательство высших сил, в котором я как-то не уверен.

Вдобавок к росту, весу и мощи мой противник еще и специализировался на подобных мероприятиях: перебил в таких состязаниях изрядное число народу. То-то он обрадовался, когда я дал ему повод (пролитая кровь) для полноценного вызова. Отличался же мой враг тем, что своей «бородатой» секирой, давшей убийце прозвище, разваливал щит противника уже с первого удара. Впрочем, специализация Сторкада Бородатой Секиры сейчас имела не такое уж большое значение. Я и без нее мог смело считать себя покойником.

Надо было что-то придумывать, и придумывать срочно. Если я погибну, то черноглазая девочка так и останется неотомщенной.

А Сторкад будет точно так же пить, жрать и гадить. И убивать.

Глава тридцать первая,

в которой герой впервые в своей жизни отказывается от честного поединка

Не прийти на поединок я не мог. Это опозорило бы не только меня, но и весь хирд. И не отменило бы поединка. Хирд – моя родня. А здесь родня по закону отвечает за своего блудного родственника. Кровью. Так что кому-то из друзей пришлось бы драться вместо меня. Возможно, у того же Стюрмира были бы лучшие шансы, но я не мог рискнуть и подставить другого в своем собственном кровном деле.

Так что на хольмганг я явиться должен. И геройски принять смерть.

Вечером Свартхёвди, который договаривался с противной стороной, сообщил, что моя безвременная кончина произойдет сразу после восхода на одном из песчаных островков, что появляются лишь во время отлива.

Я не возражал. Мне было все равно.

У меня была одна ночь, чтобы найти выход…

– Скверно выглядишь, – сказал Трувор, который тоже решил сопровождать меня на хольмганг. – Не спал ночью?

Я кивнул.

– Зря. Даже перед смертью стоит как следует выспаться! И никогда не теряй надежды, Волк! В хольмганге, бывает, побеждает и слабейший. Это уж как боги решат.

Я снова кивнул. Глаза слипались. У меня и впрямь была трудная ночь.

На место мы прибыли вовремя. Свартхёвди заранее договорился насчет лодки.

Отлив только начинался. Море было пустынно.

Мои друзья негромко переговаривались. Так, ни о чем. Никто не предложил выйти вместо меня. Тоже правильно. По здешнему закону я имею право выставить вместо себя другого бойца. Но должен сам ему об этом сказать. А он – согласиться.

Солнце понемногу поднималось. Сторкада не было. Мои спутники заговорили громче. Они удивлялись. Не может быть, чтобы Сторкад испугался. Нет, не явиться он мог только в одном случае. Если мертв или тяжело ранен. Или его схватила стража конунга. Но, случись такое, об этом стало бы известно.

– Может, ему было знамение? – предположил Руад.

Но Свартхёвди только головой мотнул. Знамение – у Бородатой Секиры? Скорее знамение будет у нашего Стюрмира.

Стюрмир обиделся. Почему это у него не может быть знамения? Мало что ли он вражеской крови пролил? Или богов не чтит?

Какое-то время скандинавы препирались. Но не забывали поглядывать в сторону берега.

Сторкада не было.

Мы ждали долго. До тех пор, пока песчаная отмель окончательно не спряталась под водой.

– Плывем назад, – сказал Трувор. – Он не придет.

Я тоже знал, что Сторкад не придет. Заранее знал. Потому что я сам об этом позаботился. Это был бесчестный поступок. По местным понятиям. Но на мой взгляд, убить молоденькую девушку просто так, без серьезной причины (да и по причине – тоже), поступок куда более бесчестный.

Что ж, у датчан одни понятия, а у меня – другие. И я не собираюсь их менять.

По поводу этого дела ни с кем из своих друзей я советоваться не стал. Если удержать Секиру от хольмганга может только смерть, значит, он умрет. Будь у меня яд, я бы просто отравил эту сволочь. Попытаться его зарубить без всякого хольмганга? Вряд ли получится. Вокруг – целая свора Сторкадовых дружков. Они не останутся в стороне. Так что и в этом случае меня тоже убьют. Или что похуже сделают. В чем в чем, а в умении помучить ближнего викинги всегда отличались добросовестностью и фантазией.

План возник совершенно случайно.

У меня порвалась шнуровка на сапоге. Будь мы в походе, я бы решил проблему сам, но здесь же город. И сапожники.

Один такой обитал неподалеку от усадьбы Хрёрека.

Пока сапожник подбирал шнурок, мой взгляд рассеянно блуждал по сторонам, пока не остановился на одной интересной штуке.

Это было шило. Не то, которое имелось у меня самого – короткий толстый штырь на грубом кругляше, а длинное и тонкое жало на ухватистой рукоятке.

В голове мгновенно сложилась картинка. Я вдруг вспомнил, что в прошлой жизни шило являлось одним из любимейших орудий уголовников. Крови почти нет. А если пырнуть грамотно, летальный исход гарантирован.

Я сунул сапожнику серебряную арабскую монету, и, пока он копался в коробке с медяками в поисках сдачи, потихоньку сунул его орудие производства в карман.

Теперь остались совсем пустяки. Незаметно подобраться к Сторкаду (незаметно и для него, и для кого бы то ни было), незаметно воткнуть ему шило в сердце или иной жизненно важный орган и так же незаметно смыться.

Ерунда, верно?

Я вернулся в усадьбу, а еще через часок вернулся Свартхёвди. С условиями завтрашнего поединка.

Я выслушал его внимательно. И невзначай выяснил, что Секира с сотрапезниками остался ночевать на том же постоялом дворе.

Когда стемнело, я покинул усадьбу. Собачки меня знали и не тронули.

Народу на улицах было немного. Время от времени впереди мелькали факелы стражников, но спрятаться от них не составляло труда.

Не единожды меня облаяли псы. Но поскольку по ночному городу слонялся не я один, то они лаяли постоянно, и никого это не беспокоило.

В гостинице веселье закончилось. В большом зале чадила одна-единственная лампа на тюленьем жире. Народ спал вповалку: на полу, на скамьях, на широких досках, вставленных в пазы опорных столбов. От духоты и вони перехватывало дыхание, но северянам подобная атмосфера была привычна.

Лампу я прихватил с собой. Того зелья, которым меня когда-то потчевал Коваль, у меня не было, а при свете очага даже собственные пальцы пересчитать было бы затруднительно. Я долго бродил между спящими, выискивая Сторкада…

Не нашел. В общем зале его не было. Если он не ушел еще куда-нибудь (что было бы очень скверно), то должен дрыхнуть в одной из комнатушек по ту сторону очага.

Дома здесь строились по «типовому проекту», отличаясь, главным образом, размерами. Здоровенный общий зал (столовая) и крохотные клетушки.

К ним – отдельный вход с улицы, но он скорее всего заперт. А вот из столовой – точно открыт.

Нахлобучив капюшон плаща так, что увидеть мое лицо можно было бы, только заглянув и подсветив, я, не скрываясь (вот это было бы подозрительно), а громко ворча и цепляясь за стену, побрел по коридорчику, заглядывая в каждую норку.

Меня раз пять обругали нехорошими словами, зато я отыскал то, что требовалось.

Сторкад спал один. Судя по некоторым деталям, вечером у него была девка, но куда-то слиняла. Чистое везение. Девка – свидетель. Да и переполошить всех может. А убивать ее – рука не поднимется. Удача явно на моей стороне.

Сторкад, безупречная машина убийства весом никак не меньше центнера, вольготно раскинулся на постели в чем мать родила. Бей, куда хочешь. Хоть в глаз, хоть в печень, хоть в сердце…

И тут я понял, что из моего плана «смерти от естественных причин» вряд ли что-нибудь выйдет. Даже от тонкого шила на этом белом гладком теле останется кровавая дырочка. И на кого тогда подумают? На тайного убийцу (например, меня – ведь у меня самый увесистый мотив) или на девку, которая с ним спала? А если на девку – то чем я тогда лучше Сторкада? Да ничем!

Я застыл с шилом в руке. И вообще… Понимаю, это глупо, но как-то неловко убивать спящего. А если разбудить, хрен он дастся. Без шума точно не получится.

Может, просто горло ему перерезать?

Левой рукой я вынул кинжал. Наклонился над викингом и прижал лезвие к горлу.

Вот это реакция! Едва металл коснулся кожи, он открыл глаза. И не завопил. Черт его знает, почему. Может – нервы из стальной проволоки? Я даже не успел сообразить, что едва не прокололся. Заори он – и все.

Но он не стал кричать. Скосил глаза на мою руку и сразу все понял.

– Не дотерпел до завтра? – спросил он негромко. – Или струсил?

Держался он и впрямь молодцом. И времени не терял: рука его очень медленно и очень осторожно поползла к топору, прислоненному к стене.

Я видел, но молчал. Мозг лихорадочно обрабатывал информацию. Перерезать ему горло легко, но тогда уже сразу и себе…

– За что ты убил ее? – спросил я.

Он понял, о чем я.

– Слишком долго возилась со своими тряпками, – сказал викинг. – Я этого не люблю.

До топора ему оставалось сантиметров двадцать.

– Я мог бы подарить тебе другую, получше, – предложил он. – А хочешь, я и тебе за нее заплачу? Хочешь?

Он не собирался платить, он просто выгадывал время.

«Схватит топор – зарежу», – решил я.

Сторкад еще что-то говорил, я не слушал. Я ждал…

Толстые пальцы коснулись секиры, погладили, бережно обняли рукоять у самой «бородки»…

И тут я увидел.

Я увидел ухо.

Большое мясистое ухо, покрытое коркой запекшейся крови. То самое, которое я ему рассадил вечером.

Увидел и сразу ударил, опередив Сторкада буквально на мгновение.

Но умер он тоже мгновенно. Топор с тупым звуком ткнулся в земляной пол. А мог бы снести мне голову…

Я не без усилия извлек шило. Оно было в крови, но из самой узенькой ранки не вытекло почти ничего. К утру наверняка засохнет. Никто и не подумает, что Секире продырявили мозг. Вскрытий здесь не проводят.

Я обтер шило о собственные штаны (экспертизы по ДНК здесь тоже нет) и спрятал в сапог. Затем попытался вынуть из лапы покойника топор. Не получилось. Хватка у Сторкада, даже у мертвого, по-прежнему оставалась «мертвой». Что же, пусть друзья порадуются: викинг помер, как подобает, – с оружием в руках.

А отчего он так скоропостижно скончался, надеюсь, никто никогда не узнает.

Никто и не узнал.

Глава тридцать вторая,

в которой герой спьяну отправляется на поиски приключений и получает то, чего ищет

Когда мы вернулись и выяснилась причина неявки Сторкада-дуэлянта, на меня начали смотреть косо даже варяги. Еще бы: все необъяснимое, если оно не попадает в графу «воля богов», автоматически трактуется как колдовство. Эти ребята искренне верят и в ведьм, и в волхвов, не говоря уже обо всякой сухопутной и морской нежити. Причем вся эта лабуда (а может, и не лабуда: все-таки викинги – ребята очень практичные, им факты подавай) систематизирована и классифицирована, распределена по конкретным исполнителям: есть женское колдовство, есть мужское, есть предсмертно-посмертное и так далее. Например, военно-прикладное. С его проявлением в виде голого полоумного берсерка я столкнулся лично. Потрогал, можно сказать, собственными руками и собственным оружием. Наверняка и этому феномену можно было найти какое-нибудь научное объяснение (научно или псевдонаучно объяснить можно все – было бы желание), но, опять-таки учитывая мои собственные обстоятельства (как-то трудно поверить, что нынешние приключения – сплошной затянувшийся глюк), следует допустить, что колдовство не только существует, но и способно активно воздействовать на здешний материальный мир.

Может быть, все зависит от веры? Когда-то давно один мой приятель выдвинул такую гипотезу. А в качестве примера привел гороскопы. Мол, в советское время народу было абсолютно поровну, в каком «доме» и под каким «знаком» родился. Все верили в генетику (происхождение) и воспитание. И отличить «рака» от «скорпиона», а «деву» от «стрельца» ни по внешности, ни по поведению было невозможно. А вот когда массы внезапно прониклись доверием к «звездам», в полный рост пошло отделение «козерогов» от «телочек», и астрологическая сегрегация заработала на всю катушку.

Мой приятель знал, что говорил. Он писал эти самые гороскопы для нескольких женских журналов. Писал от балды, что в голову взбредет… Но работало. Напишет: «львов» ждет романтическая встреча, а «козлов», тьфу, «козерогов» – удача в делах, если они наденут зеленые трусы… И пожалуйста! Его «львица» секретарша наутро приходит с горящими глазами и «послевкусием» вчерашнего секса на нежной шейке, а в «белорусском трикотаже» всю партию зеленых трусов сметают за один день. А директор «трикотажа», что характерно, – урожденный «козерог».

Однако я отвлекся. Поскольку списать внезапную смерть Бородатой Секиры на богов было затруднительно, то ее списали на меня. Вернее, на мои колдовские способности. Кое-кто из приятелей Сторкада даже попытался «повесить» на меня убийство, но, поскольку не было никаких свидетелей творимого мною колдовства (отдельное спасибо тем, кто формализовал и подробно расписал возможные варианты и процедуру наведения порчи!)[34], то обвинение распалось из-за отсутствия улик.

Однако тем же вечером Трувор зазвал меня на приватный разговор и потребовал поклясться, что я не наводил порчи на покойника.

Я поклялся. Именами всех главных богов, включая Перуна. Совесть моя была чиста. Да, я «испортил» Сторкада, но безо всякой мистики. Просто проткнул ему мозги железякой. А про железяку меня не спрашивали.

Однако Трувор на этом не успокоился и принялся выпытывать насчет моего бога-покровителя. Вдруг это он расстарался…

Я ответил, что никаких персональных божественных покровителей у меня нет. Уповаю исключительно на богов моих нынешних братьев, то есть на Одина сотоварищи и, само собой, на Перуна Молниерукого, который мне особенно близок по духу и образу действий.

Как я и ожидал, после такого заявления Трувор заметно расслабился и прочитал коротенькую лекцию о том, что да, конечно, почитать надо всех «территориальных» богов, однако лучше Перуна для воина точно не сыскать. И пора бы ввести меня в список его персональных почитателей. Я ответил, что буду только рад. Так и договорились. Едва мы окажемся на исконно варяжской территории, меня немедленно посвятят.

Засим удовлетворенный Трувор отправился докладывать результаты «собеседования» Хрёреку, а я остался один на один со своим горем.

Не хочу вдаваться в подробности собственных переживаний. Скажу лишь, что никогда в жизни (ни в той, ни в этой) мне не было так горько и паскудно.

И даже поделиться не с кем: не поймут славные други-братья! Тогда я напился. Мешал обычное пиво с «зимним» и кислое вино с еще более кислым подобием кумыса…

Нажраться до потери сознания здешними напитками было непросто.

…Очнулся лишь на короткое время, обнаружив себя на крыльце пускающим струю в темноту.

Потом – снова провал. И вновь пробуждение. Абсолютно неромантичное – от примитивных позывов мочевого пузыря.

Он-то, этот пузырь, и стал причиной моих будущих бед. Хотя нет, все-таки не он, а моя собственная дурость. Проснувшись спьяну по зову организма, я вдруг забыл, где нахожусь. Показалось, что «отдыхаю» в какой-то, блин, «этнической» гостинице двадцать первого века. Бывал я в таких не раз. Для игровиков и их консультантов такие считались «правильными». Не хуже самодельных «королевских» шатров.

Так что я не без труда воздвигся с койки и отправился на поиски санузла. Санузла не удалось обнаружить ни в номере, ни в коридоре. Я тыкался в разные углы, пока меня не послали к троллям. Послали по-шведски. Вернее, по-древнескандинавски (здесь этот язык называли либо норманнским, либо датским), и мой помраченный ум окончательно утвердился в своей догадке. Тролли, шведский… Конечно, игровики!

Однако организм уже не намекал, а настойчиво требовал… Когда я наконец выбрался из коридорных лабиринтов на улицу, было уже не до приличий. И я воспользовался самым древним и абсолютно чистым с экологической точки зрения туалетом: ближайшим деревцем.

Никто этим нарушением этикета не заинтересовался, кроме кудлатой псины, чуть погодя «отметившейся» на том же месте.

Засим мне следовало бы вернуться обратно и отоспаться.

Но потянуло на приключения. Из башки начисто выветрились воспоминания о последних месяцах жизни. Я был твердо убежден, что нахожусь где-то в Швеции, то есть в цивилизованной и безопасной стране. И еще я решил, что сейчас – самое время повеселиться. Выпить чего-нибудь, поболтать с хорошими людьми, может, даже сплясать…

И я отправился на поиски культурной программы. Босиком. В одних портках и рубахе. Подобный прикид меня (в нынешнем сумеречном состоянии) абсолютно не смущал. И уж точно не беспокоило отсутствие оружия: при мне даже ножа не было – почти невозможная ситуация для свободного жителя средневекового Хедебю. Зато были деньги – в портках телепался небольшой мешочек с серебром. Понятно, почему: прятать денежку за гашником, то есть за шнурком от штанов (вариант – шнурком на шее) – добрая местная традиция. То, что в гаманце моем не кредитка и не банкноты, а серебро, которое вряд ли примут в цивилизованном питейном заведении, меня беспокоило не больше, чем попавшийся на пути ручеек.

И вот я, пьяный в зюзю, считай, голый (не потому, что без верхней одежды, а потому, что без оружия), зато с серебром в портках (не воспримите в переносном смысле), совсем один – в чужом средневековом городе.

Я мог напороться на обычных грабителей. Эти дали бы по голове (или прирезали, что еще проще) и унесли все, вплоть до портков, которые при всей простоте были сотканы из отличного льна. Я мог наткнуться на стражу, которая тоже дала бы по голове и забрала серебро, но портки оставила. Зато приволокла бы мое тело в караулку, откуда я, скорее всего, утром вернулся к своим.

Но со мной произошел третий вариант. Никого не заинтересовав, я в полной темноте вполне успешно (если не считать того, что я дважды падал в ручей) проделал немаленький путь из усадьбы Хрёрека до центральной улицы Хедебю, прошлепал еще метров пятьсот по деревянному тротуару и углядел огонек. А поскольку мысли мои были просты и практичны, как ручка от кастрюли, то я немедленно на этот огонек двинулся, чая осуществить засевшее в пьяном мозгу желание тусить.

Минуту или две я скребся под дверью. Вернее, под воротами. Потом оные (точнее, калитка в них) отворились, и я узрел женщину.

Что-то в мозгу окончательно переклинило, и я принял ее за мою погибшую девочку.

Пуская слюни от счастья, полез обниматься…

Дальнейшее я помню смутно. Меня куда-то вели, о чем-то спрашивали. Потом я вдруг на что-то рассердился и принялся драться… Недолго. Меня аккуратно тюкнули по головке (надо полагать, это был весьма популярный здесь инструмент «мягкого» успокоения – мешочек с песком), и я отрубился окончательно.

Глава тридцать третья,

в которой герой на своей шкуре познает разницу между дренгом и трэлем

Пробуждение было отвратительным. Башка болела так, что описать невозможно. С похмелья так не болит. Это во-первых. Во-вторых, я почти окоченел, поскольку сидел, прислонившись к чему-то твердому, а под задницей плескалась вода. И штаны были мокрехоньки. Кстати, штаны и не мои, а какие-то грубые чужие шаровары из колючей шерсти. Темно было – как в недрах московской канализации. Вдобавок я не мог пошевелить конечностями. То есть пошевелить как раз мог, но подвижность их была очень ограниченна: руки и ноги оказались просунуты в какие-то дырки.

Что за черт?

Еще за спиной (да и снизу тоже) раздавался какой-то очень знакомый и очень характерный звук. Невероятным усилием воли я заставил себя вспомнить… Вспомнил. Это был шум воды. Шум воды за бортом идущего судна.

Тут только я сообразил, что меня качает. То есть я чувствовал и раньше, но мне казалось, что это последствия похмелья. Как только я осознал, что меня качает на самом деле, мне стало совсем худо (хотя казалось бы, куда уж…), и меня вырвало прямо на себя.

Рядом, совсем близко, кто-то злобно выругался на нурманнском: обозвал меня свиньей и еще похуже. У меня не было сил даже ответить. Голова разболелась так, будто в нее раскаленный штырь воткнули.

Минут пять я вообще ничего не соображал от боли. Потом немного полегчало.

– Где мы? – прохрипел я слабым, как струйка бурундучка, голосом.

В ответ – новые ругательства.

Еще через какое-то время я опять провалился в беспамятство…

Очнулся, когда ощутил, что меня поднимают.

Сопротивляться сил не было. Когда в глаза ударил солнечный свет, я зажмурился.

Потом кое-как разлепил слезящиеся глаза… И увидел собственные руки, скованные колодками.

Вот дьявол! Я сидел на палубе корабля. Явно чужого, потому что на своем со мной бы так не поступили.

Осмотреться как следует я не успел.

– В воду эту хрюшку! – рявкнул кто-то командным голосом.

Меня ухватили и вышвырнули в море.

Вода была холоднющая! Как я не захлебнулся, одному Богу известно…

Но не захлебнулся и не утоп, потому что через наручные колодки пропустили ремень.

Меня поволокло следом за кораблем. Время от времени трос вздергивал меня на поверхность, и я успевал глотнуть воздух. Грести не было никакой возможности. Судя по сопротивлению воды, на ногах у меня были такие же колодки.

– Греттир, дурья башка! Клянусь кишками Тангриснира[35], я не приказывал тебе сбрасывать плавучий якорь! – донесся злобный рык с кормы. Высокой, с центральным рулевым веслом. Это был кнорр. Смешно, но я порадовался, что даже в таком бедственном положении сразу определил тип судна.

Когда меня выволокли на палубу, меня трясло, как цуцика. Но в голове заметно прояснилось.

Вокруг собралось с полдюжины бородатых ребят. Им было весело.

– Подъем, трэль! Не спи, замерзнешь!

Данная команда была подкреплена пинком в бок.

Я встал. Это было невероятно трудно – в колодках. Но я справился. Минуты через три. Эти козлы продолжали гоготать.

Встал я не потому, что велели. Стоять все-таки лучше, чем валяться на палубе у них под ногами. Но только я встал, один из юмористов толкнул меня в грудь и я опять оказался на досках. Лишь борцовский навык уберег меня от того, чтобы треснуться башкой о палубу.

Скрипя зубами от боли и ярости, как уже упомянутый Тангриснир, я поднялся вновь. Весельчак же решил повторить. Ему понравилось. Но я подался в сторону, этого мудилу по инерции вынесло вперед, и я с невероятным удовольствием врезал ему головой в нос.

Потом мне было очень больно. Сначала – не расположенной к резким движениям голове, а потом – бокам, когда приголубленный дебил, сбив с ног, пинал меня ногами.

Недолго.

Кто-то, видимо старший, сообщил садисту, что если я помру, то он заплатит за меня из своей доли.

Карман, или, вернее, кошель – слабое место скандинавского моряка. Меня прекратили пинать и швырнули обратно в трюм. Люк закрывать не стали. Через квадратную дыру в трюм проникало немного воздуха и света. Достаточно, чтобы осмотреться. Прозябал я далеко не в одиночестве. Правда, видел я только ближайших соседей, но сразу стало ясно, что это – рабы. Не только потому, что все были в колодках. И не по дурацким стрижкам. По уныло-опустошенным лицам.

И вряд ли те бедолаги, что оставались вне моего поля зрения, имели другой социальный статус.

Обитатели «дна» вяло переговаривались. В основном, о еде. Двое ближайших, к моему удивлению, беседовали по-английски. Но тоже о жрачке. Еще один мой приятель по несчастью громко молился по-латыни.

Я попытался понять, каким образом оказался в трюме у работорговцев, но не сумел. Смутно помнилась ночь, улица, фонарь над воротами… Но точно не аптеки. Эх! Аптека мне бы сейчас не помешала.

– Что это за судно? – спросил я у одного из англичан.

– А тебе что за дело? – пробормотал тот.

Я спросил то же самое по-датски. Вернее, на том общем диалекте, на котором говорили все: и нореги, и свеи, и даны.

На меня покосились как на идиота.

И я на время оставил попытки завязать разговор.

Изучение колодок тоже не принесло положительной информации. Запоры – примитивнейшие. Но эффективные. С одной стороны – ремни, с другой – согнутая железка. Но даже дотянуться до них не было никакой возможности. Эх, будь здесь не эти отбросы цивилизации, а настоящие воины, мы бы запросто освободились и…

«Забудь, – сказал я себе. – Не в этой компании».

Надежда все же оставалась… Махонькая такая. Меня явно захватили врасплох. И только меня одного. Побратимы наверняка станут меня искать. Стопудово. Землю рыть будут…

Но вот найдут ли?

Ладно, буду терпеть, ждать и постараюсь сохранить организм в приличном состоянии. Мое здоровье и мои навыки – ценность безусловная. Их следует беречь.

Наступило время обеда. Выглядело это так: двоих рабов (видимо, самых надежных) освободили от колодок, затем спустили вниз котел с кашей, пару мисок и пару ложек.

Так что кормили нас в буквальном смысле – с ложечки. В дырку свесился один из работорговцев и внимательно следил, чтобы «няньки» старались. Время от времени сулил им разные неприятности, если кто-то из нас сдохнет во время пути от недоедания. Отрезание ушей было одним из самых гуманных взысканий.

Жратва (жидкая ячменная каша с рыбой, пресная и пованивающая прелью) в горло не лезла, но я заставил себя проглотить всё. Не стошнило, и слава Богу. Трэль, что меня кормил, остался доволен.

После обеда всем было предложено облегчиться – в деревянную бадью. Многие бадьи не дождались. Понос, как сказано у классика, штука резкая. Так что запашок в трюме стоял… насыщенный.

Дристунам нечего было надеяться на медицинскую помощь, но санобработкой их обеспечивали: вздергивали наверх и через некоторое время возвращали трясущимися и промокшими до нитки. Мне эта гигиеническая процедура была уже знакома.

Время шло. Вечером нас покормили еще раз. Тем же макаром. Ночь прошла тяжело. Тело в колодках закаменело. Я даже чувствовать холод почти перестал. Нет, бездействие до добра не доведет. Волю – в кулак, болевые ощущения – на выработку адреналина, и – физзарядка.

Я умел грузить мускулы даже в состоянии полной неподвижности. В колодках – тоже получилось. Через некоторое время я даже согрелся… И вызвал недовольство ближайших соседей, поскольку мешал им спать. Один даже попытался пнуть меня ногами… Получил колодкой по голове и успокоился.

Через некоторое время справа от меня раздались недовольные возгласы, однако грубый голос велел заткнуться, и говоруны смолкли.

Причина шума вскоре выяснилась. Ко мне пробирался кто-то из трюмных обитателей. Непростая работа, когда ты в колодках, но этот – справился.

Лунного света из открытого люка было маловато, чтоб его разглядеть, но, судя по всему, мужик крупный. Я приготовился к разборкам и был приятно удивлен, когда этот субьект, оказавшись рядом, просто представился:

– Над. Я был дренгом у Траслауда-ярла.

– Ульф, – в свою очередь представился я. – Хирдманн Хрёрека-ярла.

В отличие от меня, Над знал, как здесь очутился. Пару лет назад он убил какого-то бонда и то ли отказался, то ли не смог заплатить виру. Тинг присудил его к изгнанию, однако Над имел глупость вернуться, рассчитывая, что о нем забыли. Не забыли. Над был схвачен и продан за долги нашему нынешнему хозяину, Аслаку Утке. Аслак возил рабов куда-то на юг. Достаточно далеко, чтобы они могли забыть о возвращении домой. Впрочем, Над питал надежду, что парням, обученным воевать, и на юге могут предложить работу по специальности. Возможно… Но мне почему-то вспомнились дружинники Довгана, которым отрубили пальцы. А еще я слыхал, что в Микльгарде-Константинополе из таких вот здоровяков делают евнухов – присматривать за наложницами. Этой мыслью я поделился с Надом, и он загрустил. Но ненадолго.

– Почему бы нам тогда не сбежать? – предложил он. – На палубе есть ялик, до берега тут миль пять, не больше. Главное – избавиться от деревяшек.

Последние фразы он говорил шепотом мне на ухо.

– Эти трэли услышат – непременно выдадут.

– Почему? – удивился я.

– За побег накажут всех.

Что же, разумно. Теперь понятно, почему за нами никто не присматривает. Хотя наверху, у люка, может, и есть сторож.

– Должен быть, – согласился Над. – Я выкину тебя наверх, ты вроде легкий. Сбросишь сторожа сюда, а я его задушу.

Идея мне понравилась. Хотя, как говорится, гладко было на бумаге, да забыли про овраги.

Впрочем, будем решать задачи по мере их возникновения.

Мы занялись колодками.

Уже через часок стало понятно, что до обезвреживания часового дело не дойдет. Запоры были, как я уже отмечал, примитивнейшие, но крепежные железяки достаточно толсты, чтобы их невозможно было разогнуть голыми руками. Может, у Стюрмира такой подвиг и получился бы, но не у меня. И не у Нада.

Аналогичный облом вышел и с ремнями. Кожа их оказалась прочнейшей и потолще бычьей. А вязать узлы моряки умели. Вдобавок, прежде чем вязать, материал как следует вымочили. Теперь кожа высохла и стянулась. Над пытался ее перегрызть, но тут надо было иметь зубы моего серого тезки – человеческие не годились.

Словом – полное фиаско.

Разочарованные, мы с Надом чудовищным аллюром перебрались ближе к носу кнорра (там было посуше и лежали какие-то кожаные тюки), распихали недовольных трэлей (Над с ними не церемонился, и его, похоже, побаивались) и устроились на ночлег.

Утром я чувствовал себя почти прилично. Побаливали ребра, которым вчера досталось, да саднили ободранные о колодки запястья и щиколотки. Это ерунда. Лишь бы не нагноились! Подхватить в таких условиях инфекцию легче, чем высморкаться.

День не принес ничего нового. Разве что двое колодников ухитрились подраться.

На шум заглянул кто-то из команды и посулил по прибытии отрезать яйца обоим.

Дяденька не шутил, и драка мгновенно прекратилась.

Прошел еще день.

Над продолжал строить планы побега. Чистая фантастика. Но ему, похоже, так было легче.

Я же мог лишь надеяться, что мой Хрёрек-ярл – не из той же породы, что вороватые российские генералы, продававшие собственных солдат. Он сделает все возможное, чтобы найти меня и освободить. Пусть не очень скоро… Я буду ждать и надеяться. Больше пока мне надеяться не на что.

На море не остается следов…

Знай я, что надежды не так уж беспочвенны, а следы остаются даже на море, мне бы, несомненно, полегчало.

Ночью ко мне подобрался один из рабов. Мелкий, тощий мужичок. Я обращал на него внимание и раньше. Один из тех неисправимых парней, которые ухитряются сохранить оптимизм, даже оказавшись по горло в дерьме. Он единственный пытался острить и сам же хихикал над собственными шутками. И еще он постоянно пытался выцыганить лишнюю порцию вонючих помоев, которые здесь называли пищей. Основную и дополнительную пайки он сжирал со скоростью уличной шавки. Хап-хап – и миска пуста. Юморист подполз ко мне ночью и жарко зашептал в ухо по-словенски:

– Не верь северянину, Волк… Это подлый человек. Бесчестный. Предаст тебя. Предаст.

– Почему, скажи-ка, я должен верить тебе, а не ему? – тоже шепотом поинтересовался я.

– Мы с тобой одной речи, Волк… – прошептал мелкий трэль. – Я словенин, как и ты. Не гони меня. Я тебе пригожусь. Я научу тебя, как попасть к хорошему хозяину, помогу тебе. Я родился рабом, я знаю многое. То, что может знать только раб. Ты никогда не был рабом. Тебя забьют до смерти или заморят работой. У раба только два пути, Волк. Научиться рабскому закону или умереть. Мы с тобой одной речи. Только мы двое. Я научу тебя пути раба.

– Пути раба? – Я усмехнулся. Разным путям меня учили, но такому – еще нет. – Как тебя зовут, добрый человек?

– Хаучик, – ответил кандидат в мои учителя.

Говорящее имя, однако. Хавчик. Очень ему подходит.

– Только я – не человек, – вновь раздался жаркий шепот. – Я – раб. И ты тоже, Волк. Запомни это, если хочешь жить. Ты ведь хочешь жить, да?

– Хочу, – глупо отрицать очевидное. – Но не рабом, мой добрый Хавчик. Благодарю тебя за поддержку, но учиться быть рабом я не собираюсь. Сдается мне: раб из меня не получится. Но умирать я тоже не намерен. Пожалуй, придется мне все же поискать третий путь.

– Я расскажу тебе историю, – предложил Хавчик.

– Валяй, – разрешил я.

– Шел однажды человек по лесной дороге и увидел распутье. (Знакомое начало!) А на распутье – камень. А на камне том нашими резами выбито: «Налево пойдешь – побьют. Направо – пойдешь – бит будешь. Прямо пойдешь – быть тебе биту». Задумался человек. Надолго… А тут ему сверху – голос:

– Решай быстрей, странник, а то я тебя прямо тут поколочу!

Хавчик рассыпался мелким, почти беззвучным смехом. Но я не засмеялся. Верно говорят, все новые анекдоты были когда-то старыми. За исключением тех, которые – древние.

– Хочешь, расскажу тебе другую историю? – предложил я. – Ехал как-то добрый молодец по лесу и увидел распутье. А на нем – камень. А на камне надпись: «Направо пойдешь – коня потеряешь. Налево пойдешь – голова с плеч. Прямо пойдешь – штаны долой».

Задумался молодец. «Направо, верно, болото. Там конь и утопнет. Жалко коня. Не поеду направо. Налево, видать, людишки нехорошие обретаются. Не то чтобы страшно, нет. Но головой рисковать – глупо. Голова, она у молодца одна-единственная. А вот прямо – это занятно. И кто ж это с меня, с добра молодца, штаны снять сможет? Девка, не иначе! Поеду-ка я прямо». И поехал. Долго ехал, проголодался. Припасы подчистую съел, а дорога все не кончается… – Тут я сделал паузу и услышал, как Хавчик сглотнул слюну. Тема с едой его по-настоящему взволновала. – …Ехал молодец, ехал и вдруг увидел поляну, а на поляне ягод – видимо-невидимо. Слез молодец с коня да принялся те ягоды рвать…

– …А ягоды те – ядовитые! – не выдержав, перебил меня Хавчик. – Знаю я эту сказку.

– Ну почему ж ядовитые? – возразил я. – Не ядовитые вовсе. Покушал молодец, сел на коня и дальше поехал. Ехал, ехал – и тут ему живот прихватило…

– Сказал же – ядовитые!

– Не ядовитые, – усмехнулся я. – Просто зеленые. Слез добрый молодец с коня. Портки спустил… А тут и разбойники подоспели. Коня увели, а молодцу бесштанному – голову с плеч. А какой из этой сказки вывод?

– Какой? – заинтересовался Хавчик.

– Кто легких путей ищет, тот без штанов и помрет, – произнес я назидательно.

На этот раз даже Хавчик не захихикал.

– Ты бы, верно, направо пошел, – пробормотал Хавчик.

– Я-то как раз пошел прямо, – вздохнул я. – И оказался здесь. Но больше такое не повторится.

– Веришь ты в свою удачу, – завистливо прошептал Хавчик. – А дану этому здоровому все равно не верь. Предаст он тебя, вот увидишь.

Тут справа от меня завозился обвиненный в неверности Над, и Хавчик поспешно уполз в темноту. В колодках он передвигался не в пример проворнее, чем я. Опыт, надо полагать.

Глава тридцать четвертая,

в которой мы на время покидаем героя и возвращаемся в Хедебю

У Хрёрека в Хедебю не просто так оказалась собственная усадьба. Он, Хрёрек, был здесь в немалом авторитете. Более того, приходился родичем местному Хареку-конунгу. Седьмая вода на киселе, но здесь даже такое родство принималось в расчет, так что руководство города к заявлению ярла о том, что у него пропал (а возможно, и убит) человек, отнеслось с достаточным уважением. Тем более что я уже успел снискать в городе некоторую известность – как идиот, который не побоялся принять вызов от самого Сторкада. А кое-кто даже истолковал внезапную смерть Бородатой Секиры как божественное деяние.

Наибольшей популярностью пользовалась версия о том, что меня сперли и тихо прирезали родичи или друзья Сторкада, не осмелившиеся бросить мне открытый вызов.

«Родичи и друзья», естественно, активно возражали. И спасибо им, потому что как раз один из таких незаслуженно обвиненных видел, как человека, похожего на меня, загрузили на кнорр норегского купца Аслака Утки. Свидетель удивился, почему одного из трэлей, уже оформленного в колодки, вносят по трапу на руках. И подошел посмотреть. Тогда он меня, естественно, не признал, потому что видел меня в правильной одежке викинга, а не в рабских тряпках, но теперь-то вспомнил.

Парню не поверили. Ярл гнул собственную линию: «украли, убили». Грозился сделать предъяву на тинге…

И тогда наш «свидетель» с друзьями вынуждены были провести собственное расследование. Дружки у покойного Сторкада были серьезные, доводы у них имелись… очень убедительные. Помогло и то, что Хедебю – городок, строго говоря, маленький: тысячи три жителей. Скрыть что-то от соседей не так просто. А тут еще и улика подвернулась: девка, которая приветила меня у ворот и по ходу свистнула мое серебришко, держать его в носке не стала, на следующий же день решила прибарахлиться… Ее внезапное богатство не осталось незамеченным. Прижатый к теплой (даже я бы сказал – горячей) печной стенке папаша (хозяин того самого подворья) честно заявил, что никаких субсидий дочери не давал. Девку взяли в оборот: где украла? Та уперлась в версии: «подарили». Но спонсора указать не могла.

Значит, все-таки украла, сделал вывод уже не викинг-расследователь, а местный хёвдинг-судья. А как насчет проверки железом?

Трогать раскаленную железяку девке не захотелось, и она сменила показания: мол, нашла. Дома у себя. На полу.

Тут решили изучить собственно серебро. Среди мелких обрезков обладавший прекрасной памятью на ценности Ольбард опознал кусочек оберега, доставшийся мне при дележке плесковской добычи.

Опаньки!

Дальше телега покатилась быстро. Взятая в настоящий оборот девка раскололась до самых роскошных ягодиц. Папаша мгновенно вспомнил, что вломился к нему в дом какой-то… трэль. Безобразничал спьяну, хулиганил… В общем, буйного трэля повязали и продали. Как раз Аслаку Утке и продали.

Признавший косяк хедебюшец изо всех сил старался проявить добрую волю. Глядишь, забудут о его собственных проступках. Мошну развязал мгновенно. Отдал деньги, схищенные дочерью. Отдал деньги, полученные за меня от Аслака. Заплатил за моральный ущерб. Заплатил компенсацию за… В общем, отдал все, нажитое непосильным трудом. До копеечки.

Зато жив остался. Хрёреку некогда было с ним разбираться. Мои друзья быстренько загрузились на корабли и устремились в погоню.

Это лишь я думал, будто на море не остается следов. На самом деле следов – множество.

Корабли идут в прибрежных водах. Так спокойнее – можно укрыться, если вдруг шторм. И запас пресной воды пополнить. А ютландские прибрежные воды, хоть и отличаются обилием мелей, зато изобилуют людьми. Рыбаками, например. И другими мореплавателями.

Кнорр Аслака Утки оставлял след куда более заметный, чем караван повозок на лесной дороге.

Глава тридцать пятая,

в которой герой узнает, каким образом приносят жертвы Одину

Команда кнорра увидела преследователей на пятый день после отплытия из Хедебю. Это случилось бы намного раньше, если бы не попутный ветер, бодро вздувавший широкий парус кнорра.

Однако тот же ветер наполнял и паруса Хрёрековых драккаров, а узкие военные корабли по-любому шли быстрее пузатого «купца».

На палубе кнорра вскоре заметили, что драккары идут не только под парусами, но еще и работают веслами. Да и красные щиты, поднятые на мачтах, заметны издалека и выглядят недвусмысленно. Работорговцы, естественно, забеспокоились.

К тому времени, когда глазастые нореги сумели разглядеть «соколов» на парусах, весь экипаж кнорра уже носился как взмыленный. Да что толку? Уйти – никаких шансов. Разве что выброситься на берег…

Снизу, из трюма, суета наверху не осталась незамеченной. Даже апатичные трэли забеспокоились… А потом мое ухо выцепило из доносившегося сверху галдежа знакомое слово.

«Хрёрек!»

Не передать, какое облегчение я испытал. Теперь остается только ждать и помалкивать, пока мои братишки возьмут кнорр.

К сожалению, радость во мне бурлила настолько сильно, что я все же не удержался. Поделился ею с Надом. И эта сука, которого я считал почти другом…

– Эй! – завопил бывший дренг Траслауда-ярла. – Эй, там, наверху! Я знаю, почему они за вами гонятся! Это из-за меня! Я – Ульф! Хирдманн Хрёрека! Освободите меня – и вам не сделают худого!

И по телам своих сокамерников, или, вернее сказать, сотрюмников, ломанулся к открытому люку.

А я просто охренел от неожиданности и даже не знал, как реагировать.

Орать: это не он Ульф, а я? Вот ведь какая дурацкая ситуация. Я растерялся…

А Нада услышали. И мигом вытянули наверх. Сразу наступила тишина. В этой тишине было отчетливо слышно, как наверху бубнит Над. Потом голос его умолк… И раздался сиплый продолжительный хрип. Очень знакомый мне звук. И означал он, что наверху кто-то отправился в страну вечной охоты. Легко догадаться, кто…

Затем командный голос Аслака Утки рявкнул:

– Камень к ногам – и в море!

Затем его бородатая рожа возникла в квадрате люка.

– Вякнет кто – живьем кожу сдеру и в море окуну! – посулил наш добрый хозяин.

Я покосился на соседей. Кто-то из них вполне мог слышать наш разговор с Надом. Сдадут?

Может, и сдали бы… Глазенки у англичан так и сверкают… Дай им волю, порвали бы меня на куски – я такие мысли по глазам читаю. Почему они меня так не любят? Вроде ничего худого им не сделал… Или потому, что я – викинг?

Один из англичан пробормотал что-то… очень недружелюбное, даже попытался привстать, но второй не дал. Покосился на раба, обязанностью которого было нас кормить, и буркнул (я еле разобрал) себе под нос:

– Не лезь. Ночью мы его удавим.

Размечтался!

Наверху тем временем спустили парус – я легко угадал знакомые звуки. Шорох воды под днищем смолк, качка заметно уменьшилась. Мы легли в дрейф.

Не прошло и десяти минут, как я услышал глухой удар соприкоснувшихся бортов и несильный толчок. Затем топот ног. Надо полагать, мои друзья уже на палубе.

Ага! Я услышал знакомый баритон: Хрёрек.

Разговор сразу пошел на повышенных тонах. Ярл наезжал, Аслак Утка отбрехивался. Мол, ничего не знаю, плыву себе мирно, никого не трогаю!

Я помалкивал. На всякий случай. Уж очень у меня положение невыигрышное для самостоятельной игры. Да и Хрёрек – не из тех, что верит на слово. До джентльменов людям этого мира еще расти и расти.

Ага! Вот в дырку люка свесились две головы: сам Утка и… Ульфхам Треска.

– Ну у тебя тут и вонь… – проворчал Ульфхам. – Тебе бы не трэлей, а дерьмо возить.

– Трэли и есть дерьмо, – отозвался Аслак.

Голос у него был спокойный, уверенный. Еще бы!

Думает, что главной уликой уже кормится придонная фауна Балтийского моря.

– Лампу дайте! – потребовал Ульфхам.

– Зачем тебе лампа, Треска! – крикнул я снизу. – Хочешь подобрать себе кусок дерьма пожирнее?

Дальше все произошло очень быстро. Башка Аслака исчезла из кадра, голова Ульфхама – тоже. А через пару секунд вниз спрыгнули Трувор и Стюрмир.

Стюрмир приземлился на кого-то из рабов, тот заорал, но хускарлу было начхать.

Я уже стоял, опираясь спиной на доски обшивки.

Эти двое подхватили меня, как неодушевленный предмет, и метнули в люк. Наверху меня тут же ухватили три пары рук.

– Не худо бы тебе помыться, – усмехнулся ярл.

– Брось меня за борт, – предложил я. – Только не забудь потом вытянуть, а то вода холодная, я замерзну.

Парни (на палубе кнорра было не меньше двух десятков наших) заржали. Тоже сказал: холодная вода. Вот зимой она да, холодная. А сейчас просто идеальная водичка.

Тем временем с меня сняли колодки. Как приятно снова ходить самостоятельно!

Вдруг веселое лицо ярла превратилось в маску рассерженного демона. Даже я испугался.

Оказалось, к нам подвели Аслака. Рожа у хозяина кнорра была в крови, правая рука согнута под неэстетичным углом. Сломана, надо полагать.

Быстро его обработали.

Покоцанный Аслак держался неплохо. С достоинством.

– Я не знал, что он – твой хирдманн, – поведал ярлу работорговец. – Мои люди это подтвердят.

– Само собой, – согласился Хрёрек. – Великанша Ран с удовольствием их выслушает.

– Ты не можешь нас просто так перебить, – возразил Аслак. – Это не по закону. Если ты меня убьешь, тебе придется ответить перед тингом. И перед конунгом Хареком. Ты, может, не знаешь, но сестра моей матери…

– Знаю, – перебил его Хрёрек. – С конунгом мы договоримся.

– Один не одобрит… – попытался подыскать еще один аргумент в свою пользу работорговец.

– С Одином я тоже договорюсь, – усмехнулся Хрёрек. – Ты подал мне неплохую мысль. Ульфхам! Я решил подарить этот кнорр Одину!

– Жаль, – вздохнул командир личной охраны ярла. – Я как раз нашел здесь немного серебра.

– Одину! – твердо сказал Хрёрек. – Стюрмир!

– Да, вождь!

Здоровяк спрыгнул в люк, и оттуда тотчас раздались удары топора.

– Э-э-э… – пробормотал я. События развивались чересчур быстро. Неужели ярл решил утопить кнорр со всем содержимым. С людьми в трюме…

– Там есть кто-то, кому ты хотел бы сохранить жизнь? – Ярл как всегда догадлив.

Я задумался… Ненадолго.

– Пожалуй, есть один.

Я подошел к люку и крикнул в темноту:

– Хавчик!

– Я тут, Волк! – пискнули снизу.

Через минуту мой несостоявшийся учитель рабской философии стоял на палубе кнорра и лыбился щербатым ртом.

– Искупайтесь, – сказал ярл. – А мы пока тут закончим. – Вытянул меч, воздел к небу и провозгласил:

– Слышишь меня, Один! Тебе посвящаю…

И так далее.

Лезть в студеную воду мне совсем не хотелось, но приказы командира не обсуждаются. Тем более, этот командир только что извлек меня из очень глубокого нужника.

Через пару минут я, завернувшись в медвежью шкуру, хлебал пиво на палубе родного драккара. Это было нелегко, потому что зубы громко стучали о край медной чашки.

Рядом со мной завернувшийся в ветхую дерюгу Хавчик жадно грыз вяленую рыбину. Удивительный факт: ему было теплее, чем мне.

Мы отвалили. Кнорр медленно погружался в пучину. Его экипаж перебили, тела побросали в трюм. Команда Аслака почти не сопротивлялась. Видимо, надеялись, что Хрёрек не станет убивать всех. Зря надеялись.

Зато все ценности и оружие работорговцы забрали с собой. Если что-то или кто-то жертвуется Одину, то целиком. Без остатка.

Похоронным гимном тонущему кнорру стали вопли рабов, захлебывавшихся в трюме.

Они терзали мой цивилизованный слух, пока Трувор втирал целебную мазь в мои ссадины и царапины. Мазь была довольно вонючая. Зачем, спрашивается, я мылся?

Глава тридцать шестая,

в которой герой едва не становится жертвой коллеги по профессии

После операции по моему освобождению мы разделились. Второй драккар, возглавляемый Хёдином Моржом, – старик пустился в плавание вместе с нами, поскольку отлично знал не только местные воды, но и всех прибрежных обитателей, – с экипажем из сорока гребцов отправился в Хедебю, а мы двинулись в острову Сёлунд, вотчине неоднократно упоминавшегося Рагнара-конунга.

Когда-то я терпеть не мог спать днем. Разве что – в армейской учебке. Там-то мы навострились «харю давить» при каждом удобном случае. Здесь это полезное свойство восстановилось.

Сменившись с вахты, я быстренько употреблял организованный Хавчиком ленч (хорошо иметь своего раба, особенно если тот назначен армейским поваром), залезал под тюленью шкуру где-нибудь поближе к корме и дрых иной раз до самого ужина. Ни качка, ни скрип весел, ни то, что через меня постоянно перешагивали бодрствующие товарищи, ничуть не мешало. Привык. Сурова жизнь простого северного пирата.

Однако в этот вечер моя собственная жизнь едва не оборвалась. Причем по глупости.

То есть я проснулся, как обычно. Сбросив влажную от брызг шкуру, сел и…

…Спасла отменная реакция. А может быть, то, что я еще не до конца проснулся – сознание не тормозило рефлексов.

Ничего подобного я раньше не делал. То есть поймать ладонями клинок не очень проворного противника мне изредка удавалось. На тренировках. Но пущенный прямо в переносицу нож…

Иначе как чудом такое не назовешь.

Хлоп! – и между моих дланей зажат короткий и широкий швырковый ножик с колечком на рукояти для удобства извлечения. Из кармашка. Или из трупа.

Остренький наконечник ножа замер в каком-то сантиметре от моего сонного личика.

Я раздвинул ладони, и ножик упал на палубу.

Н-да. Злым умыслом тут и не пахло. Уж настолько я в физиогномике разбираюсь.

Видок у Бежана, молодого парня из Ладоги, прямо скажем охреневший.

Взяли паренька на испытательный срок. Ясное дело, что в свободное от вахт время он тренировался до седьмого пота. Вот и сейчас – соорудил мишень из старого чехла для щита и упражнялся.

Мишень эту я обнаружил у себя за спиной. Метрах в трех.

Губы у паренька дрожали, глаза – по пять копеек.

Надо полагать, с воображением у молодого все в порядке. И это воображение уже нарисовало ему последствия втыкания железного ножика между глаз товарища по ремеслу.

Мне стало жаль парнишку. Поэтому я оставил событие без комментариев. Подобрал ножик, бросил его Бежану и покинул директрису[36], перебравшись на канатную бухту.

Сидевший на этой же бухте Свартхёвди дружески огрел меня по спине. Он все видел и мою реакцию заценил.

Глава тридцать седьмая,

из которой читатель может кое-что узнать о господском престиже и о преимуществах рабского состояния

– Ты богатый человек, хозяин, – бубнил над ухом мой раб. – Тебе следует хорошо одеваться.

Ну да, у меня все-таки появился раб. Хавчик.

Только не подумайте, что это была моя инициатива.

Напротив, в тот памятный день, когда пошел ко дну кнорр Аслака Утки, я предложил Хавчику свободу.

И даже некоторые деньги, чтобы с голоду не помер.

Денег у меня было в избытке. Вернули схищенное девицей серебро. Выдали моральную компенсацию: кожаный пояс, при виде которого любой ковбой умер бы от зависти, и около трех серебряных марок обрезками и монетами.

«Неплохая цена за путешествие в Аслаковом трюме», – высказался по этому поводу юморист Руад.

– Это ты так считаешь, потому что в этом трюме не сидел! – огрызнулся я.

Руад захохотал. Сердиться на него я не мог. Ни на него, ни на кого бы то ни было из наших. Сами понимаете, почему. Пусть дразнят хоть круглые сутки.

Однако – возвращаясь к Хавчику. Этот прохвост мое предложение «на свободу – с полными карманами» отверг категорически. Дескать, он профессиональный раб и не видит себя в ином качестве. Более того, немалый жизненный опыт подсказывает ему, что я буду Хавчику хорошим хозяином. А уж в том, что он, в свою очередь, будет для меня замечательным приобретением, Хавчик даже не сомневался.

Я устал спорить и согласился. Пошел к Хрёреку и сообщил, что у меня теперь имеется двуногая собственность.

У ярла возражений не было. Места на кораблях хватало. Правда, Хрёрек поставил ряд условий.

Первое: Хавчик находится на драккаре до тех пор, пока я не обзаведусь недвижимостью. В дальнем походе поить-кормить члена экипажа, не способного полноценно грести и драться, нерентабельно. Драккар – не византийская галера. Запасы ограниченны.

Второе: Хавчик будет задействован на общественно полезных работах, или его провоз и кормежка будут осуществляться из моей доли. Я одобрил первый вариант.

Третье: при первом же конфликте с любым из членов экипажа мой раб отправляется к рыбам.

Я ознакомил Хавчика с требованиями командира. Тот обещал, что нареканий не будет.

Их и не было. Ни у кого, кроме меня. По прибытии в первый же более или менее крупный городок раб категорически потребовал от меня обновить гардеробчик.

Прилично одеться я был не против. Но мои с Хавчиком вкусы категорически разнились. От того, что мой раб считал верхом красоты и респектабельности, пришла бы в восторг любая семиклассница. Пестрое и блестящее.

Обследовав мое имущество, хранимое в корабельном трюме, Хавчик одобрил лишь две вещи. Совершенно непрактичные льняные штаны с такой «изысканной» вышивкой, что, появись я в них в любом гей-клубе, меня бы сходу приняли за своего. И упомянутый выше тяжеленный кожаный пояс шириной с ладонь, изукрашенный серебряными бляшками, инкрустированный красными и синими стекляшками, изобилующий крючками и карманами и с такой огромной серебряной пряжкой, что, будь она на пару сантиметров повыше, вполне могла выполнять функции нагрудника.

На пряжке, кстати, был изображен не кто иной, как Святой Георгий, насаживающий змея на копье, аки колбасу на шампур. Импортный поясок, вне всякого сомнения.

Первым делом, по настоянию Хавчика, мы занялись обувью. До сих пор я наивно полагал, будто мягкие кожаные «чуни» для обычной жизни и удобные сапоги из толстой кожи с кармашками под ножи – вполне достаточный комплект. Ничего подобного!

Обувь – первое дело для авторитетного человека, заявил мне Хавчик. К моей же в комплект полагается костюмчик из некрашеной шерсти, который здесь носили только бедняки и рабы.

Убедил.

Мы прошлись по рынку, изучая работу здешних сапожников. То есть изучал Хавчик, а я просто разглядывал. Обувь, надо признать, была очень даже ничего. Фасонистая. Хавчик трепался с продавцами. Я – помалкивал. С важным видом стоял рядом. Ничего не примерял. Хавчик с самого начала заявил, что брать готовую обувь – это для всяких там мелких арендаторов с черными пятками. Настоящий господин носит лишь то, что изготовлено персонально для него. Причем – эксклюзив, созданный по индивидуальному проекту. А для создания шедевра нужен настоящий мастер. Его-то мы и искали.

Примерно через полчаса сапожник-кутюрье был найден. Оставив лоток на помощника, оный мастер (с нами, естественно) проследовал к себе домой, где с моей ноги была торжественно (с ритуальным бормотанием) снята мерка. Затем они с Хавчиком уединились и еще полчаса обсуждали, каким надлежит быть истинному произведению искусства. Вернее, двум произведениям. Хавчик сразу предупредил, что обувь нужна не только на осень, но и на будущую зиму. Не в валенках же ходить такому богатею, как я?

На свет был извлечен мешочек с мелким серебром, канителью и прочими блестками-побрякушками. Хавчик и мастер в четыре руки выкладывали узоры на куске кожи, спорили относительно специфики охранных рун…

Чтобы я не скучал, мне подали пива (так себе) и деревянную миску с вяленой рыбкой.

Наконец стороны договорились. Эскизы и образцы мехов и кожи были предъявлены заказчику. Я одобрил, практически не глядя. Оговорил только наличие кармашка под нож.

Готовый продукт мне обещали к вечеру. Хавчик поведал, что для такого важного господина сапожник и его подмастерья отложат все прочие заказы. Но на цене это не скажется. Я в некотором смысле буду ходячей рекламой его лавочки.

Уж не за ярла ли меня приняли?

Потом мы вернулись на рынок и продолжали тратить деньги. Хавчик был придирчив и скуп: торговался за каждый медный грош.

Заодно приодели и самого раба. Скромно и практично (я сам бы так с удовольствием одевался), ничего пестрого, шмотки исключительно из вышеупомянутой некрашеной шерсти. Это притом, что я должен был изображать австралийского попугая.

Я спросил, почему такая несправедливость?

Оказалось, требования социума. Рабу не следует носить вещи из крашеной шерсти. Еще ему следует коротко стричься. Как раз так, как я люблю: между «ежиком» и «щетинкой». Однако мне, наоборот, положено отращивать патлы. Надо полагать, этот закон лоббировала местная популяция вшей.

Я спросил Хавчика: не обидно ли ему от такой социальной несправедливости?

Оказалось – ничуть. Если хозяин в порядке, то его тщеславие вполне удовлетворено.

Я сразу вспомнил своих былых современников. При наличии рядом длинноногой блондинки в «армани» или «версаче» ее спутник мог хоть в дерюжке ходить. Все равно уважуха.

Теперь в роли упакованной блонды, получается, я?

Прикупились. Покушали. Забрали обувку, оказавшуюся на удивление удобной. И даже практичной. На носках сапог, например, имелись сверкающие бронзовые накладки. Пнешь – мало не покажется. А на «пятках» – короткие тупые шипики-шпоры. Не для лягания – для верховой езды.

Зимняя обувь была попроще и действительно мне понравилась. Ее стачали мехом внутрь из шкурки какого-то пушистого зверя, а снаружи была другая шкурка – с коротким толстым волосом. Нерпа, что ли? На подметках и вовсе особая шкура. Сапожник сказал: это с ноги саамского оленя. Такая, дескать, и на льду не скользит, и ей сносу нет.

Я не спорил. Судя по деньгам, которые пришлось выложить, эта обувка должна была служить мне до глубокой старости. Моих внуков.

Мои товарищи расположились в двух постоялых дворах неподалеку от пристани, однако вечером мы туда не вернулись. Хавчик сказал, что знает в этом городке отличное местечко (бывал тут с прежним хозяином), где пиво лучше, мясо дешевле, а старшая дочь хозяина нежна, как топленое масло, и доступна, как гагачьи яйца. То есть не всем, а только самым крутым альпинистам.

Все оказалось именно так, как обещал раб. Отличное пиво, сочное, в меру прожаренное мясо и приятная на вид и наощупь блондиночка, согласившаяся лично проверить, достаточно ли тепла вода в принесенной в мой номер моечной кадушке.

А еще в этом кабачке играли в кости. Я не без удивления узнал, что Хавчик, оказывается, игрок. Играл, правда, на свои: я подарил ему монетку за труды.

Раб выиграл. Правда, немного. И едва не получил колотушек за то, что насмехался над одним из проигравших.

Об этом он рассказал мне сам. С присущей ему иронией.

Я мельком видел парней, с которыми он играл. Любой из них перевесил бы пару таких, как мой раб.

Или он невероятный храбрец, или…

Оказалось – «или».

Наконец я узнал о том, что и рабское положение имеет свои преимущества.

Это свободного человека можно вздуть за обидное слово. Раба может бить только хозяин. Имеется в виду – бить бесплатно. Всем остальным придется иметь дело с собственником обидчика.

То есть Васенька – самый маленький в классе, но старший братик у него – боксер-перворазрядник. Дальше сами решайте «гамлетовскую» проблему: бить или не бить.

Сам Гамлет, кстати, – местный парень. Датский принц, если верить Шекспиру. Не исключено, современник моих побратимов. Надо бы порасспросить…[37]

Утром Хавчик тщательно упаковал обновки в водонепроницаемую тару, взвалил на спину, и мы отправились туда, где лежал на песочке наш славный драккар.

Нас ждали великие дела.

Глава тридцать восьмая,

в которой герой узнает, что и на учениях можно запросто отправиться в Валхаллу

Выход в море откладывался. Ольбард изучил небосвод и предположил, что надвигается непогода.

Хрёрек отнесся к прогнозу с уважением. А чтобы не терять времени зря, объявил военные учения. Хирд в полном составе отправился на прилегающий к городку выгон и занялся делом.

То есть мы, молодые дренги и хускарлы, выстроились клином, плечо к плечу, и с душераздирающим ревом припустили вверх по склону. Пересеченная местность (камни, кусты, ямы) мало способствовала сохранению строя, однако мы очень старались держаться поплотнее, потому что расположившиеся сверху хольды метко обстреливали нас булыжниками.

Я никогда особенно не увлекался пращой, но должен отметить, что примитивное это устройство при некоторых навыках может посылать камешки с изрядной силой. Меня разок достали, и, несмотря на броню, было больно. А достали меня, потому что мой сосед Рулаф споткнулся, опустил щит, схлопотал каменюкой по шлему и упал. Тут-то меня и приложили. Впрочем, я остался на ногах, а брешь тут же была закрыта мною и соседом Рулафа. Держать правильный строй – наилучшее средство защиты от летающих предметов небольшого размера.

Погоняв «молодых» как следует, Хрёрек разбил команду на два отряда и устроил учебный бой.

Чтоб отличать «своих» от «чужих», половина хирда повязала на шлемы и бицепсы белые тряпки.

Учебный бой – это значит, что все колющие и режущие части оружия упакованы в кожу и тряпки. В остальном – все как обычно. И смею вас заверить: удар топором, даже защищенным мягкой култышкой, это не игривый шлепок подружки.

Но я подобные игры любил. Сражение без кровопролития. Просто восхитительно.

Тем более что через минуту после столкновения наши ряды смешались и общий бой превратился в разрозненные поединки.

В реальном бою строй обычно держится дольше, но сейчас такой задачи не ставилось. Наоборот, надо было отрабатывать навыки драки в общей куче, когда удар может прилететь с любой стороны и с любого уровня. И еще – умение прикрыть спину товарища и сделать дырку в спине противника. Любому опытному рубаке известно, что благородный бой лицом к лицу в общем месилове не просто неуместен, а попросту нелеп. Убей или убьют тебя. Или – твоего друга. Правда, утверждение, что на затылке нет глаз, в моем случае можно оспорить. Иногда даже не «спиной чувствуешь», а именно «видишь», когда прикрывающий твою спину товарищ по какой-то причине (отвлекся, устал, убили…) больше тебя не защищает. Я подобное необъяснимое с рациональной точки зрения чувство холил и лелеял, как мог. И не зря…

Со стороны, наверное, это выглядело неплохо. Умелый бросок копья – это вообще очень эффектное зрелище. Намного красивее, чем выстрел из лука.

Это копье было брошено умело. И конечно его железко, как и положено, перед боем, было защищено «нахлобучкой».

Может, ремешок был завязан некачественно. Или порвался в процессе работы… Так или иначе, но брошенное с надлежащей силой и умением копье во время полета растеряло все «предохранители». Что не помешало ему описать красивую дугу, конец которой теоретически должен был упереться в щит прикрывавшего мою спину Руада, а фактически – в эту самую спину, потому что у Руада (чистая фантастика!) развязался шнурок на обуви, и как раз в этот момент он на него наступил. И упал на колено. Не больше, чем на секунду. И в эту секунду над его головой, едва не ширкнув Руада по шлему, прогудело копье.

Бросал копье Ульфхам Треска. И целил, что характерно, не в меня, а в «предводителя» нашего отряда Ольбарда.

Но в свободном бою расположение «фигур» меняется ежесекундно.

Ульфхам уже разжимал пальцы, когда на Ольбарда налетели еще двое, и я, будучи к Ольбарду ближе всех, метнулся на помощь. Какая-то секунда, не больше. Руад вовремя угадал мой рывок (он тоже «держал» Ольбарда), «пошел» вместе со мной… И наступил на шнурок… А копье уже летело, роняя на головы сражающимся куски «защиты»…

Встреча копья и моей спины должна была произойти через три четверти секунды. Учитывая тот факт, что брошенное умелым викингом (а Ульфхам был именно таким) копье пробивало деревянный столб полуметровой толщины, результат встречи был предопределен. Но…

Второсортное счастье. За полсекунды до встречи бросившийся мне на перехват Свартхёвди треснул меня по ноге обмотанным в кожу и тряпки мечом.

Удар защищенного клинка не отрубил мне ногу, зато развернул градусов на девяносто, и вместо того, чтобы принять копье спиной, я «поймал» его грудью.

Вернее так: я успел увидеть мелькнувшую молнию, отшатнуться буквально на сантиметр, и хорошо отточенный полуметровый наконечник ударил в мою кольчугу на ладонь ниже солнечного сплетения. Кольчугу мою он порвал, как нож – тряпку. Я ощутил острую режущую боль и, практически одновременно, меня «довернуло» и швырнуло на Свартхёвди. А копье Ульфхама Трески, вспоровшее мою кольчугу и мышцы живота, воткнулось в землю в дециметре от его ноги.

Тут наконец подоспел Руад.

Оценив происходящее (копье в земле и кровь на моей разорванной кольчуге), он крикнул Свартхёвди: «Мир!». И «враги», похватив под мышки, выволокли меня с поля боя.

Мне повезло. Крови вытекло порядочно, но сама рана оказалась, по местным меркам, пустяковой. Фактически просто длинная и глубокая царапина. Я промыл ее «зимним» пивом, крепость которого, по моим прикидкам, приближалась к пятнадцати градусам, смазал какой-то зеленой дрянью, выданной Ольбардом, туго забинтовал и восстановил кровопотерю (опять-таки по рекомендации Ольбарда) здоровенным куском сырой телячьей печенки.

Через три дня (мы уже были в море) рана закрылась.

Еще через неделю от нее остался только широкий (все-таки надо было зашить) красный шрам.

Но это фигня. Шрамы здесь только прибавляют шарма (во какой каламбур!), хотя предпочтительней все-таки шрамы на чужих шкурах.

А тот учебный бой наша команда проиграла.

Глава тридцать девятая,

в которой герой очень отчетливо осознает разницу между круизным лайнером и драккаром

Я любовался берегом. В отличие от моих товарищей, высматривающих подходящее место для высадки, я просто глазел на чудеса северной природы. На причудливые скалы и утесы, похожие то на зверей, то на птиц, то на окаменевших гигантов. Теперь понятно, откуда предки викингов взяли свои легенды о великанах. Вот эта высоченная скала и впрямь похожа на великана с наполовину снесенной головой. Молотом Тора снесенной, не иначе.

Красота!

Мы уже семь дней шли без остановок, пользуясь отличным попутным ветром, изрядно подъели припасы, зато наслаждались бездельем. Курорт!

Я сидел на бухте каната из тюленьей кожи, и мне было хорошо. Грести не надо – свежий ветер брюхом вздувал парус и гнал драккар лучше, чем полсотни викингов. Мне было тепло и спокойно. Я грыз каменной твердости сухарь, запивая его водой, чуть подкрашенной клюквенным соком, и этот сухарь казался мне вкуснее, чем жюльен в дорогом парижском ресторане. Эх!

У моих ног завернулся в одеяло Хавчик. Раб тоже бездельничал: готовить-то не из чего. Разве что свежей рыбки наловить… Но разводить огонь на драккаре без особой необходимости не следовало, а рыбу мои дружки с удовольствием лопали сырой.

У берега можно было бы крабов нахватать. Во фьордах их до чертиков. Как отлив, собирай прямо в ведро. Что мы с Рулафом, собственно, и делали время от времени. Варягов я к крабятине приучил. А вот викинги почему-то деликатесных «водяных пауков» не жаловали. Брезговали: мол, падаль едят. Можно подумать, медведи, чье мясо все скандинавы лопали с отменным аппетитом, одним нектаром питаются.

Делать ничего не хотелось. Разве что выпить. Но пиво кончилось три дня назад.

Я доел сухарик и принялся раздумывать на тему: не взять ли еще один. Но лень было отрывать задницу от канатной бухты и тащиться к ящику. Можно, конечно, пнуть Хавчика… Но я еще не настолько вжился в образ рабовладельца, чтобы будить человека из-за такой мелочи.

Нет, с ленью надо бороться. Жестко.

Я решительно поднялся и двинулся к корме. У меня появилось новое хобби: наблюдать за Ольбардом. Это может пригодиться. С моим тренированным интеллектом постичь искусство кормчего вполне реально. А кормчие здесь в чести. Не зря им по три доли отстегивают. Да и в ярлы не выйти тому, кто не умеет управляться с кораблем. Хотя лично я в ярлы не собираюсь. На хрена мне лишняя ответственность?

Еще издали я понял, что Ольбард обеспокоен. Пожалуй, даже встревожен.

Какие же у нас проблемы?

Я вгляделся в серую дымку впереди, выискивая вражеский корабль, – что еще могло угрожать «Соколу»?

Не разглядел ровно ничего, но это ровно ничего и не значило, потому что мои глаза, хоть я на них никогда не жаловался, не шли ни в какое сравнение с глазами большинства морских бродяг.

Зато я достаточно неплохо разбирался в людях, чтобы понять: встревожен не один Ольбард. И ярл тоже…

Кажется, ветер крепчает? Вон какие барашки на гребнях волн.

Точно, крепчает. Хоть и дует не прямо в корму, а под углом, но все равно наш кораблик мчит, как дельфин.

Ольбард – великий кормчий. Не только ухитрялся держать драккар на курсе (ветер прижимал нас к берегу), но и совершенно непонятным образом уводил корабль от самых здоровенных валов. Нас, конечно, качало и так и этак, но через борта не захлестывало, на палубу попадали только редкие брызги…

А ветер все крепчал.

Толстая мачта из цельного ствола скрипела и гнулась. Удерживающие ее канаты гудели, как огромные струны.

– Спустить парус! – покрыв все прочие звуки, заревел Ольбард.

С десяток викингов кинулись к мачте. Двое сразу полезли наверх.

Я остался на месте. В морском деле я новичок. Когда надо действовать быстро, на рефлексах, я только под ногами буду путаться.

Меньше минуты – и парус упал. Драккар сразу сбавил скорость, но все равно продолжал идти ходко. Пожалуй, при таком ветре и голая мачта хорошо парусит…

– Мачту вниз!

Вот это уже неожиданно. Никогда еще при мне мачту «Сокола» не убирали.

Тут уж и я подхватился. По принципу «делай, как все», вцепился в одну из носовых вант-растяжек. Рук в пятьдесят, дружненько и слаженно, мы аккуратно опустили мачту на палубу. Пока одни крепили ее, другие бросились к румам. Увидев, что Трувор выбивает пробку и проталкивает весло в кожаный рукав гребного люка, я тоже поспешил на рабочее место.

Около меня терся Хавчик. Ждал распоряжений.

– Что будет? – спросил я своего старшего.

– Одним богам ведомо, – Трувор был не на шутку обеспокоен. – Шторм идет.

Он указал на черную линию туч на горизонте.

– Шторм?

Я попадал в шторм. Пару раз. Во время круизов. Удовольствия мало, когда тебя мотает из стороны в сторону, а чашка с кофе вдруг ускользает от пальцев и опрокидывается на брюки, но от этого же не умирают.

– Хавчик – в трюм! – скомандовал я. Еще смоет раба за борт…

Вовремя скомандовал. Ветер вдруг сгустился до невероятной плотности и ударил нас в борт.

Драккар не развернуло только благодаря мастерству кормчего и умению (я тормознул, а вот Трувор сразу налег и задрал весло) гребцов. Еще я увидел, как доски обшивки от удара выгнулись, будто это не толстые ясеневые доски, а древко лука. Вот тут я испугался. До меня (с опозданием, как до жирафа) дошло, что глядеть на буйство стихии с высоты круизного лайнера и с борта деревянного парусника – бо-ольшая разница.

Видно, на моей физиономии что-то такое, несолидное, отразилось, потому что Трувор покосился и сказал, вернее, крикнул – ветер уже не гудел, а выл:

– Блевать[38] – за борт!

– Не буду я блевать, – буркнул я обиженно.

Никогда у меня не было морской болезни.

Тут я опять-таки не сделал поправки на коренное отличие плавстредств, на которых путешествовал раньше, и нынешнего.

Однако было не до болезней. Давно замечал: во время реальной опасности все болезни – как-то рукой…

В считаные минуты холмики волн превратились в горы. Драккар лавировал между ними, скользил по вздымавшимся склонам… Однако время от времени валы грохали прямо в борт, и тогда доски устрашающе изгибались, а нас обдавал душ из холоднющей соленой воды. Хорошо хоть наши куртки и штаны из толстой кожи – достаточно влагостойкие.

Грести становилось все труднее. Руки закоченели. Мокрое весло выворачивалось из пальцев, но я не сдавался, пытаясь не отставать от Трувора. Ему было легче: на руках толстые рукавицы.

Хуже всего было, что, несмотря на все усилия, нас понемногу сносило к берегу. А это – смерть. Не обязательно разбираться в морском деле, чтобы понять: у берега нас вмиг раздолбает о камни. И выжить после этого будет можно только благодаря невероятному везению. Беснующиеся между скал волны много страшнее, чем те же валы в открытом море.

Не выпуская весла, Трувор наклонился ко мне:

– Иди отсюда! – рявкнул он мне прямо в ухо.

– Зачем? Я еще могу…

– Пошел отсюда!!! – взревел Трувор. – Воду черпать, глупая нерпа!

Тут я понял, что он здорово нервничает. А еще увидел, что надо мной, балансируя на прыгающей палубе, возвышается огромный датчанин Фрёлав.

– В трюм иди!

Я не стал артачиться. Фрёлав гребет значительно лучше меня. Вдобавок он – в рукавицах.

Место в трюме было занято. Там трудились двое. Одним из них оказался мой Хавчик. Раб впахивал, как заведенный. Тоже понимал, чем пахнет ситуация.

Нижние вычерпывали воду, наполняя кожаное ведро, которое мы на пару с эстом, имени которого я так и не выучил, по очереди вытягивали на веревке (второй прикрывал люк пологом, если волна перехлестывала через борт) и выливали за борт. Это была сравнительно легкая работа. По крайней мере так показалось сначала. Но вскоре спину уже ломило от однообразных движений.

Когда мы поменялись (мы с эстом – вниз, те, что внизу, – наверх), я понял, что наверху было легче. Здесь, в почти кромешной темноте, я должен был ковшом вычерпывать воду, которая плескалась под ногами, и выливать в ведро. Тоже несложно, однако здесь, в трюме, было по-настоящему страшно. Сюда не задувал ветер, зато после каждого удара волны в борт внутри у меня что-то екало от страха. Здесь было очень хорошо слышно, как стонут и жалобно скрипят доски, видно, как гнутся шпангоуты и ходит ходуном обшивка. А вода, непонятно откуда, все прибывала, так что нам с эстом приходилось пошевеливаться. И хотя мы «пошевеливались» изо всех сил, уровень воды поднялся еще на несколько сантиметров. Вдобавок ко всему в трюме невозможно было выпрямиться во весь рост.

Но я черпал и черпал, каждую минуту готовый к тому, что страшный удар о скалу проломит слабую дощатую перепонку между мной и стихией…

В люк спустился Ольбард с жировым светильником в руке. Прогулялся по трюму, внимательно изучая обшивку, и я наконец увидел, откуда берется вода. Тонкая ее пленка непрерывно стекала по бортам, будто качественно просмоленные, проложенные такими же просмоленными шнурами доски вдруг стали полупроницаемыми.

Ольбард обшарил все, от носа до кормы, сдвигая бочонки, мешки, непонятного мне назначения деревянные чурки и прочий груз. Видимо, искал течь. Не найдя, удовлетворенно хмыкнул. Потом посмотрел на меня и, мистическим образом угадав мысли, хлопнул по плечу, гаркнул прямо в ухо:

– Не боись, Волчонок! Это крепкий корабль! – и полез наверх, а уже сверху крикнул: – Не спите, рыбы, шевелись!

Через какое-то время мы опять поменялись. Потом – опять.

Хлынул ливень. Теперь полог наверху надо было держать непрерывно, чтобы дождь не попадал в люк.

К этому времени я уже устал бояться. Тупо делал, что надо. Как автомат…

Прошла целая вечность, пока шторм наконец не начал утихать. Ветер был еще силен, а волны – высоки, но всем, и людям и драккару, сразу стало легче.

Еще через некоторое время дождь кончился, тучи разошлись, и я увидел над головой звезды.

Мы снова сменились, и примерно через четверть часа я выплеснул за борт последнее ведро.

Только теперь я осмелился посмотреть в сторону берега.

Белая полоса прибоя была метрах в пятидесяти. То есть наши жизни висели на волоске…

Видимо, морской бог викингов, как его, Эгир[39], все-таки смилостивился над своими почитателями.

– Это разве шторм, – пренебрежительно заявил Руад, с которым я попытался поделиться впечатлениями. – Были бы мы в открытом море, так и вовсе забава. Вот помню, застала нас как-то непогода у берегов Ирландии… – Он мечтательно прищурился. – Двух рабов пришлось в море бросить… Думали, все. Уже меж собой жребий кинули – кому следующему… Ан ничего. Обошлось. Перун Молниерукий нас, варягов, любит!

Глава сороковая,

в которой выясняется, что беды, раз за разом обрушивающиеся на героя, имеют вполне конкретное обоснование. Правда, мистическое…

Что бы там ни говорили матерые морские волки, но после этой «забавы» мы высадились в первой же подходящей бухте, выволокли корабль на песок, и компетентные специалисты всерьез занялись техническим обслуживанием «Сокола».

К сожалению, бухточка, вполне подходящая для корабельного ТО, не была оборудована ни фастфудом, ни водопроводом. Поэтому, по распоряжению Хрёрека, была сформирована команда для решения вопросов водо– и едоснабжения.

Возглавил ее Трувор. Естественно, в состав вошел и совершенно бесполезный в сфере судоремонта Ульф Черноголовый.

В наш славный поход мы отправились на лодке.

Да, совсем забыл сообщить: этим утром мы захватили отличный рыбацкий парусник: крепкую четырехвесельную посудину, по утверждению Ольбарда, способную нормально перенести средней силы шторм.

Собственно, она его и перенесла. Внезапно начавшийся шторм отрезал ее от спасительного берега, но – обошлось. Рыбаки, как и мы, постарались отойти подальше от берега… И встретили рассвет по соседству с нами.

Близкое общество нашего «Сокола» оказалось для них куда неприятнее минувшего шторма.

В некотором смысле они сами виноваты. Не стоило удирать. Хотя и рыбачков понять можно. Одного взгляда на плотоядную драконью морду на нашем носу и не менее алчные рожи хирдманнов Хрёрека-ярла достаточно, чтобы возникло непреодолимое желание перенестись миль на тридцать подальше.

В общем, они дали деру. А мы, само собой, погнались. Ольбарду приглянулись мореходные качества лодки, а всем остальным, по-моему, нравился сам процесс.

Сначала у беглецов были неплохие шансы, поскольку берег – на виду, ветер – попутный, а под парусом они шли так же ходко, как «Сокол». Чем, собственно, и покорили шкиперское сердце Ольбарда Синеуса.

Однако, когда от спасительной тверди рыбаков отделяло каких-то полторы мили, ветер внезапно спал, паруса повисли старушечьими сиськами, и участь лодки была решена. Абсолютное превосходство двадцати восьми весел над четырьмя было настолько очевидно для специалистов, что рыбачки даже и не пытались продолжить бегство.

Беглый экипаж состоял из пяти человек. Нет, я оговорился: из пяти трэлей. Разве можно считать человеком существо в железном ошейнике? Мои соратники, во всяком случае, не считали. Кстати, далеко не все рабы здесь, на севере, носят этакие «украшения». Я в этом деле не специалист, но, судя по всему, железом «кольцуют» в первую очередь тех, кто склонен сменить социальный статус. Впрочем, я могу и ошибаться. Точно знаю одно: я на человека такую штуку не надену никогда.

Ярл, в отличие от меня, избытком гуманизма не страдал. Он с ходу объявил рыбачков беглыми рабами, и хускарлы тотчас принялись обсуждать, какой именно казни предают таких вот беглецов в разных уголках Балтийского и Северного морей. Один из трэлей, видимо, старший, попытался спорить: мол, никакие они не беглые, а на рыбалку отправились по поручению своего хозяина, местного землевладельца… Но дискуссии не получилось. Стюрмир отвесил говоруну оплеуху, от которой тот мигом оказался на палубе и в дальнейшей беседе не участвовал. Остальные понуро внимали и готовились к худшему.

Конечно, это был беспредел. В том же Хедебю никому и в голову не пришло бы покуситься на чужое имущество. Но на море действовали другие законы. Вроде «закона тайги». Помните? С медведем-прокурором. Вода – она спрячет не хуже. А если кто-то на суше попробует оспорить события, то ему придется выставить никак не меньше сотни свидетелей своей правоты, поскольку весь наш хирд на тинге дружно покажет, что на волнах болталась брошенная посудина без экипажа. А и был бы экипаж – кого волнуют свидетельства трэлей?

Ульфхам Треска с присущей викингам практичностью предложил подарить рабов Эгиру и его подружке. Чтобы, когда тот следующий раз вздумает варить пиво[40], ему было чем закусить – помимо доблестного экипажа «Сокола».

Предложение одобрили. Бедолаги отправились за борт. А поскольку Хрёрек был в это утро настроен благодушно, то им даже предварительно не перерезали горло.

Оглушенный Стюрмиром спорщик камнем пошел ко дну. Остальные даже не попытались ему помочь: сразу устремились к берегу. Трэли и есть трэли.

Надо сказать, у них был неплохой шанс выжить: до берега оставалось меньше километра. Я оценил этот шанс, как три к одному. Конечно, полукилограммовый ошейник заметно снижает плавучесть, да и водичка в море довольно холодная, но жители севера к холоду привычны.

Мои соратники были склонны смотреть на шансы пловцов менее оптимистично. Пари заключались на то, двое доплывут до берега или один.

Биться об заклад я не стал. Мой цинизм еще недостаточно окреп, чтобы ставить на человеческие жизни. Однако и я почерпнул полезный опыт. В вопросах свободного плавания по морским просторам я абсолютный дилетант. На береговые камни выбрался только один трэль. Правда, второй не дотянул до берега самую малость – метров пятьдесят. Видно, прибой доконал.

Так что поспорь я с кем-то, неминуемо проиграл бы.

А вот мой раб стал богаче на целый серебряный дирхем – выиграл у Рулафа. Хавчик поставил на единичку. Впрочем, ставил он мое серебро, так что и дирхем теперь тоже мой.

Захваченное плавсредство Ольбард осмотрел и полностью одобрил.

Трофейная лодка бежала в кильватере драккара, как жеребенок за мамкой.

А сегодня ей предстояло самостоятельное плавание. С командой заготовителей на борту.

Нас было восьмеро. Трувор, Руад, Рулаф, Сигвад (тот самый парень, которого принимали в хирд вместе со мной), я и еще двое варягов. А также Свартхёвди. Земли эти были – датские. Медвежонок же был природным даном с Сёлунда, знал поименно всех местных лидеров и носил правильную одежку. Это значило, что по вышивке на его куртке любой коренной обитатель Датской Марки мог запросто отследить родословную, а затем (если у обитателя не было к роду Свартхёвди кровных претензий) облобызать, покормить или иным образом выразить его живым и мертвым родственникам глубокое уважение.

Медвежонку предстояло, если потребуется, вести переговоры и торговаться о цене провианта. Если, конечно, не удастся получить требуемое бесплатно. У северян эта экспроприация считается почти законной и называется – страндхуг. Выглядит это так: приплывают на большом корабле к мирным землевладельцам крепкие парни в доспехах и очень мирно интересуются: не поделишься ли, дорогой товарищ, с ними провизией и другими необходимыми в походе вещами?

Грабеж? Какой грабеж! Мы же чисто по-дружески просим! А то так есть хочется, что и переспать не с кем. Неужели можно отказать в сущих пустяках морским странникам, творящим вечную славу северного народа?

При этом, для убедительности, борцам за нурманнскую славу рекомендуется ненавязчиво так поглаживать рукоять секиры. Угрозы? Какие угрозы! Разве мы угрожаем? Просто напоминаем, что есть такой освященный веками и одобренный прадедушками (викингов, само собой, а не землепашцев) обычай. Страндхуг, называется. Вы что, против обычаев? А вот это уже уголовно наказуемое преступление!

Однако бывают ситуации, в которых тема не проходит. Как правило, когда военное превосходство приверженцев страндхуга не столь очевидно.

Ну, тогда можно и за деньги…

Подходящее место для десантирования мы обнаружили часика через полтора. Внизу, под скалой, мокла рыбачья лодка немного меньше нашей. Повыше сушились сети. Вверх по карнизу взбегала хорошо утоптанная тропинка. Даже такому неопытному викингу, как я, очевидно: где-то там, наверху, имеется человеческое жилье. А следовательно, вода и пища.

Мы пристали и высадились.

Наблюдательные варяги сходу обнаружили на тропе следы лошадиных и козьих копыт.

Глаза у моих друзей загорелись. Конинка, козье молочко…

Страндхуг! Ура! Теперь зажируем!

Однако, как я уже говорил, были такие, которые – против.

Вот на них мы и напоролись.

Два рослых бородача стояли поперек тропинки, недвусмысленно нацелив на нас копья.

А за ними, повыше, у поворота, – еще двое. С луками.

Добро пожаловать, гости дорогие. Как насчет «перекусить» острым железным предметом?

Нас было больше. И, скорее всего, мы были лучше подготовлены, хотя копья, шлемы и щиты у аборигенов тоже сработаны вполне профессионально. Надо полагать, они нас заметили уже давно, так что успели и облачиться, и обсудить протокол встречи.

Возможно (даже скорее всего) мы их победим. Но какова будет цена победы? А ну как дешевле все-таки – серебром?

Вперед выдвинулся Свартхёвди. Продемонстрировал пустые руки и начал переговоры. Мирные.

То есть сначала был предложен бартер: они нам – пищу и воду, а мы за это не станем забирать лодку и сети. А то такое дело – если не принесут нам перекусить, то придется самим рыбку ловить, чтоб от голода не помереть. Тут-то рыбацкая снасть и пригодится.

Аргумент был веский.

Но аборигены уперлись рогом. Может быть, оттого, что им было во что упираться.

Позиция больно выигрышная. Карниз узкий, да вдобавок изгибается удачно, а стрелки вообще за камнями прячутся. А вот мы – как на ладони. Если начнем чужое имущество прибирать, то сверху очень удобно будет в нас разными предметами швыряться. Стрелами, например, или булыжниками…

Диспут длился примерно полчаса. И вот наконец прозвучало редкое в устах викинга словосочетание «мы заплатим».

Теперь пошел уже конкретный торг. И почти определились условия: наверх мы не пойдем. Съестные припасы в виде пары козлят и трех свинок, свежую воду и даже пару бочонков пива нам снесут прямо сюда…

И цену аборигены предложили приемлемую… После получасовой торговли.

…Словом, дело было почти на мази, когда этот дебил взял да и стрельнул. Причем – в меня.

Что у него там в башке переклинило, понятия не имею.

Стрелу, допустим, я отбил. И вторую – тоже. А потом Трувор удачно метнул копье и сбил стрелка с карниза.

Тот пролетел метров пять, еще столько же прокатился по камешкам и затих, не подавая признаков жизни.

Родичи стрелка обиделись (за что? – он же первым начал!) и открыли военные действия. Одно копье полетело в Свартхёвди, второе – в Трувора. Свартхёвди пригнулся, Трувор увернулся – а может, метатель был не слишком меткий… Но в итоге оба копья «достались» мне. Первое продырявило щит, второе смачно долбануло по макушке шлема.

Результат: я, оглушенный, плюхнулся в воду и едва не потоп, потому что место оказалось довольно глубокое, а плавать в доспехах весьма затруднительно.

Выручил Сигвад, подцепивший меня, еще в процессе падения, за ремень щита бородкой секиры. Тут подоспели наши: Рулаф ухватился за древко застрявшего в щите копья (остальные прикрывали щитами) и выволок меня на сушу.

Тем временем бой прекратился.

Свартхёвди заорал, мол, стоп! Ну ее, драку! Давайте все-таки поговорим!

Оставшиеся без копий аборигены, хоть и с топорами наголо, тоже в атаку идти не спешили.

Свартхёвди истово клялся атрибутами Тора и добрым именем своего дедушки Ормульфа, приходившегося родичем кому-то из местных ярлов, что не хочет кровопролития. Но если все же такая неприятность случится, то там, за мысом, находится драккар Хрёрека-ярла, и пусть тогда поднявший топор на его хускарлов пеняет на себя!

Не знаю, какой из доводов оказался более убедительным, но наши противники опустили топоры, и через минуту Свартхёвди уже представлял им хольда Трувора.

А я в это время сидел на береговом камешке и пытался определить, есть у меня сотрясение мозга или нет. Тошнить вроде не тошнило, но голова кружилась, и меня не по-детски трясло. Не сразу до меня доперло, что трясет от холода: я же промок до нитки. Некоторое тугодумие тоже было косвенным свидетельством сотрясения… Ну да ладно. Мог ведь и воды нахлебаться, а то и вовсе утонуть.

– Благодарю тебя, выручил! – с чувством сказал я Сигваду.

– Пустяки! – махнул рукой мой спаситель. – Мы же с тобой, считай, молочные братья.

Ну да. А вместо общей материнской сиси у нас – ритуальный сапог Хрёрека. Хорошо хоть его пришлось не облизывать, а только обуть. Хотя (я теперь уже был в курсе некоторых местных обрядов), если бы меня принимали в обычный род, пришлось бы и на коленках посидеть, и к «материнской» груди приложиться. Не подумайте, что местные ребята – извращенцы. Это они «рождение ребенка» изображают. Чтобы, значит, собственных предков-чуров в заблуждение ввести. По-моему, это неуважение к покойникам – держать тех за полных недоумков.

Хотя, если вдуматься, плевать через левое плечо (как это популярно у их отдаленных потомков), еще глупее. Если на этом плече (как предполагается) сидит черт, то плевком его не собьешь. Только обидишь. А обиженный черт вряд ли добрее необиженного…

Начавший драку абориген, к моему немалому удивлению, оказался жив, хотя должен был сначала продырявиться копьем, а потом разбиться всмятку.

Парень оказался настоящим везунчиком: во-первых, копье Трувора не проделало в нем дыры (как это обычно бывало), а всего лишь снесло с тропы. Во-вторых, от контакта с гранитными камнями он, можно сказать, почти не пострадал. Вывихнул руку и сломал обе ноги. Сущая ерунда, если вспомнить, на что и откуда он падал.

Пока его перевязывали и упаковывали в лубки, стрелок несколько раз приходил в сознание и терял его снова, так что желающим выяснить, какого хрена он в меня выстрелил, пришлось потерпеть.

Тем временем на берегу развели костерок. Я избавился от доспехов и мокрой одежды, завернулся в шерстяной плащ Трувора, выпил горячего пива (местным нравится, а по-моему, редкая дрянь) и наконец перестал лязгать зубами.

Наши суетились так, будто я серьезно ранен. Неспроста, как оказалось.

Следовало показать, что с нашей стороны тоже имеется пострадавший. Для взаимозачета, так сказать.

После недолгих переговоров стороны сошлись на снятии взаимных претензий. Поскольку копье Трувора непосредственного вреда парню не принесло, было решено считать, что он свалился со скалы исключительно по собственной неуклюжести. Так же, как и мое падение в воду было признано следствием моей скверной координации.

Высокие стороны поклялись не делать предьяв на общем собрании-тинге, и инцидент сочли исчерпанным. Примерно так договариваются в двадцать первом веке автомобилисты, если не хотят привлекать ГИБДД. Только здесь обходятся без расписок: за соблюдением условий сделки тут следит самая высшая инстанция. Божественная.

За водой и четвероногими был отправлен сводный (после обмена суровыми клятвами нас больше не боялись) отряд. Ко времени его возвращения поломанный парень пришел в себя. Однако внятного ответа на главный вопрос дать не смог.

Захотелось – и выстрелил. Вот и весь сказ.

Услыхав это расплывчатое объяснение, Свартхёвди Медвежонок как-то очень многозначительно поглядел на меня.

Я даже подумал: а не спровоцировал ли я паренька каким-нибудь неправильным действием?

Нет, все оказалось намного проще. Или сложнее. Это с какой стороны посмотреть.

Тайну сию, вернее, свою интерпретацию сегодняшних и более ранних событий, Свартхёвди выдал мне, когда мы благополучно вернулись в бухточку, где «профилактировали» драккар.

Его вывод был абсолютно неожиданным для меня, но полностью отвечавшим духу времени. Присутствовавшие при разговоре хускарлы дружно поддержали мнение Медвежонка. А я впал в растерянность. С одной стороны, мои самые близкие друзья отнеслись к ситуации очень серьезно, а мнению этих суровых тружеников меча и топора я привык доверять. С другой стороны, моему рациональному (даже после волшебного «перехода») уму было трудно мыслить подобными категориями. Все-таки я родился не Ульфом Черноголовым, а Николаем Переляком. Которому было очень трудно всерьез отнестись к утверждению, будто на него навели порчу.

Глава сорок первая,

в которой герой ступает на землю Сёлунда, славного острова, на котором правит тот самый прославленный в веках обладатель «волосатых танов» Рагнар Лодброк

Длинный красивый фьорд… Пустынная и чистая красота дикой северной природы, плеск весел, мерный рокот барабана, ветер, надувающий полосатый парус, несущий горе всем, кто не способен за себя постоять. То есть несущий нас.

Бывало, правда, что из-за очередного изгиба-поворота вышмыгивали местные хищные «щучки» – такие же искатели приключений и чужого добра.

Однако, как вышмыгивали, так и ушмыгивали обратно.

С нами связываться – себе дороже.

Этот фьорд был каким-то… непуганым. Похоже, здесь совсем не опасались грабителей. Обитатели земли Сёлунд глядели на нас с берегов совершенно без страха, рыбачьи лодки не бросались наутек при виде драконьей головы, а с шедшего встречным курсом кнорра нам адресовали что-то вроде «добро пожаловать».

Вероятно, дело было в человеке, который заправлял на этом чудесном острове.

Звали его Рагнар Лодброк. Или Рагнар Волосатые Штаны. Прозвище не было оскорбительным. Слава Рагнара-конунга была так велика, что, даже если бы его прозвали, скажем, Крысиной Мошонкой, на его статусе это не сказалось бы.

Репутация Рагнара и страх перед ним были таковы, что наделяли всех жителей Сёлунда поистине геройским бесстрашием.

Однако любая храбрость здорово выигрывает, если подкреплена настоящей силой.

Эту силу мы увидели минут через двадцать.

Она приняла облик двух кораблей, чьи весла весьма энергично пенили воду. Надо полагать, на каждом руме сидело по двое. Вблизи от берега, когда не надо запасаться водой и пищей, на большой драккар можно загрузить человек двести, так что проблем с гребцами никаких. Они шли без парусов, поскольку ветер дул нам в корму, но шли, по-моему, раза в полтора быстрее нашего.

– Треска, – лениво процедил Хрёрек, – отверни дракона. Эй, кто-нибудь, поднимите на мачту мирный щит.

До драккаров оставалось метров триста, когда носовую фигуру «Сокола» развернули задом наперед и накрыли чехлом. К этому времени «мирный», выкрашенный белым, щит как раз достиг верхушки мачты.

– Забодай тебя Тангриснир, Хрёрек Инглинг! – раздался с носа одного из драккаров голос, больше похожий на бычий рев, чем на человеческую речь. – А я-то думал: кто это посмел переть по Роскиллефьорду с оскаленной пастью!

– Я так и знал, что кто-то из Рагнарсонов непременно удивится! – заорал в ответ наш вождь. – И непременно припрется поглядеть, кто колотит в ваши ворота обухом секиры!

– Ну вот я пришел! – проревел в ответ бычьеголосый громила. – Что дальше, Соколок?

Тем временем встречные драккары совершили красивый точный разворот и теперь шли бок о бок с нами. Я видел, что на их палубах полным-полно головорезов самого зверского вида. На бородатых рожах читалось такое искреннее желание порыться в нашем трюме, что мне даже стало чуточку не по себе. Но наш ярл, похоже, просто развлекался.

– Так и знал, что это будешь ты, Бьёрн Железнобокий! – крикнул Хрёрек. – Изо всех Рагнарсонов ты, братец, самый любопытный! А пришел я потому, что слыхал от людей, будто Рагнар собирает пахарей Лебединой дороги для славного веселья.

– Так и есть, братец! – гаркнул в ответ Бьёрн Рагнарсон. – Так и есть! Ты зря явился в Роскилле накануне зимы! Хватит ли у тебя серебра, чтобы провести зиму на Сёлунде?

– Мне хватит серебра даже на то, чтобы купить у твоего отца его штаны! – отозвался Хрёрек под взрыв хохота наших и не наших хускарлов.

Отлично! Значит, будем здесь зимовать. То есть в ближайшее время можно будет забыть о холодном море, мокрой палубе и приевшейся картине широкой спины переднего гребца. Ура!

Все-таки как мало надо человеку для счастья.

Драккары тем временем бодренько резали воду, подгоняемые гребцами и попутным ветерком. И спустя некоторое время нам открылся замечательный вид на обширную гавань.

Ну да, теперь мне понятно, почему здесь не боятся грабителей.

Не менее сотни больших кораблей покачивались у причалов. И не меньше трети из них были боевыми драккарами. Волк из классической басни мог считать себя счастливчиком в сравнении с волками морей, решившимися угоститься в этом фьорде. Это была не псарня. Это было тигриное логово.

Да, в гавани было тесновато, но для нас местечко все же нашлось.

Чертовски приятно почувствовать под ногами твердую землю.

А впереди – сладостная перспектива многодневного ничегонеделания…

То есть это я так думал. По неопытности. Глядя на компании праздношатающихся викингов.

Дружеское общение, пиры в приятном обществе самого популярного из датских конунгов… Что бы там ни говорили, будто главным человеком в Дании является Харек-конунг, а Рагнар Лодброк – лишь его вассал, правящий Сёлундом и иными землями лишь с королевской санкции… Но когда я увидел военный потенциал всего лишь одного из оплотов Рагнара, почему-то показалось, что он останется конунгом, даже лишившись благоволения Харека. А вот останется ли на своей должности Харек, случись ему поссориться с Рагнаром… Не факт.

Увы, моим планам на скорый отпуск не суждено было сбыться. Всю неделю мы занимались строительными и судостроительными работами. Называлось это – подготовка драккара к зиме. Наиболее компетентные из моих товарищей трудились непосредственно над кораблем. Работали не просто старательно – любовно. Ни одна дощечка не осталась без внимания, ни один квадратный миллиметр крепких бортов. Все было вычищено, вылизано, укреплено, просмолено и законсервировано до весны. Менее компетентные члены команды (и я – среди них) занимались неквалифицированным трудом: строили корабельный сарай. Хорошо хоть с нашим собственным жильем вопрос решился: Хрёрек арендовал до весны один из «длинных» домов. Тесновато для нашей оравы, но все же лучше, чем под открытым небом. Ну да теперь, особенно после недавнего шторма, я очень хорошо понимаю, что надежность корабля намного важнее, чем мелкие удобства команды… Однако ночи уже довольно холодные.

Словом, труд, труд и еще раз труд. И в гости к Рагнару меня не позвали. Сам-то Хрёрек побывал у конунга за это время раз пять. Бывали в гостях у великого разбойника и заслуженные хольды…

Меня не пригласили – статус застрял где-то между дренгом и хускарлом… То есть – примерно на уровне сержанта. Надо полагать, с такой «мелочовкой» великий Рагнар не якшался.

«Ничего, – успокоил я себя. – Еще познакомимся».

Спустя двенадцать дней «морской конь» обрел сухую и удобную конюшню.

Но побездельничать мне опять не дали. Старина Свартхёвди Медвежонок тактично напомнил, что я – человек порченый. И с этим надо что-то делать. А именно: ехать в его, Свартхёвди, родовое поместье. Там помогут. По крайней мере можно на это надеяться.

Что ж, ехать так ехать. Ничего не имею против, чтобы съездить в гости к хорошим людям.

Я кликнул Хавчика и велел собирать вещички. Благородный дон Ульф Черноголовый отправляется в замок благородного дона Свартхёвди Медвежонка. Вперед, Хавчик! Нас ждут великие дела! Готовьте наряды и мешки для подарков…

Глава сорок вторая,

в которой герой имеет возможность сравнить красоту земную и небесную

Путь до родового владения Свартхёвди Медвежонка занимал больше двух суток. Верхом. Я уже знал, что настоящий викинг на марш-броске ничуть не уступает лошади. Но мы же не на марш-броске. Так что я арендовал лошадок: мелких (такая уж тут порода), но неприхотливых и выносливых. К ним полагалась сбруя. Хавчик настоял, чтобы на ее тюнинге я не экономил.

Заботливый трэль тщательно следил за моим внешним видом. Я не спорил. В этом был определенный смысл. В стране, где все всех знают, чужих не жалуют. Но респектабельный вид заметно повышает статус.

Автомагистралей на Сёлунде еще не построили. Грунтовая дорога петляла и прыгала, как пьяный заяц. Вдобавок погода была скверная: два дня лил дождь. Земля раскисла, копыта лошадок скользили и хлюпали… Словом, к месту второго ночлега – дому одного из родичей Свартхёвди (они, похоже, тут все – родичи) мы добрались по уши в грязи. Вот уж я радовался, что взял с собой Хавчика. Он и лошадок чистил, и барахло наше сушил.

О пропитании заботиться не приходилось. Мы были гостями, так что нас не только кормили, но и в дорогу собирали перекусить. Правда, обычай требовал в ответ подносить подарки, но с этим разбирался Свартхёвди. Медвежонок нравился мне все больше и больше. Несмотря на молодость (на вид парню было около двадцати), он уже лет пять провел в виках, помнил массу полезных сведений, сам был отнюдь не дурак, и с чувством юмора – все хорошо. В палубной табели о рангах он стоял выше меня, потому что уже пару лет был полноправным хускарлом, но относился ко мне с уважением, пальцы не гнул. Общаться с ним было легко и приятно. Я травил анекдоты (переложенные на местные реалии), а он развлекал меня всякими историями о богах, героях и прочих тружениках меча и топора.

На третий день погода резко улучшилась. Выглянуло солнышко. Обрадованный Хавчик тщательно расчесал гриву моей лошадки, вплел в нее цветные ленточки и до блеска надраил все бляшки и висюльки.

Я покосился на Свартхёвди: как он отнесется к превращению лошади в новогоднюю елку? Медвежонок одобрительно кивнул, и я успокоился.

Наследственные земли рода Свартхёвди (восемь поколений предков, причем парень мог не только назвать каждого поименно, но и заслуги перечислить) начались километра за три от основного поместья. Преимущественно это были луга и сжатые поля. Дорога постепенно спускалась вниз, к морю, где я разглядел не меньше дюжины лодок: рыбаки спешили воспользоваться хорошей погодой.

Вкусно пахло скошенной травой. До унавоживания полей люди еще не додумались.

Наконец показалась господская усадьба.

Нас уже ждали.

– Матушка моя, – представил Свартхёвди, – Рунгерд, дочь Ормульфа Хальфдана. – А это, мама, Ульф Черноголовый, дренг Хрёрека-секонунга и истинный ясень бури мечей!

Я пропустил поэтичный комплимент мимо ушей. Честно признаться, я его даже не осознал. Матушка Свартхёвди произвела на меня убойное впечатление.

Госпожа Рунгерд оказалась весьма молода (не вид не больше тридцати), высока, стройна и величава. Одета богато, но без излишней роскоши. Лицо властное, строгое, я бы даже сказал – утонченно-строгое. И красивое: глаза – прозрачной голубизны, кожа бледная-бледная, губы – две тонкие ниточки. Сходства со Свартхёвди – никакого. У того – квадратная ряха кирпичного цвета. Вместо подбородка – булыжник, поросший жесткой щетиной, глаза – смотровые щели, нос – картошкой. Словом, настоящий мужик! Сразу видно: могучий и надежный, всегда готовый прийти на помощь другу, а врага распустить на мясные палочки.

С точки зрения любой местной девушки, Свартхёвди – писаный красавец. Особенно в сравнении со мной.

Но рядом с собственной матерью он выглядел… ну примерно как шофер-телохранитель рядом с королевой. Впрочем, это мое субъективное мнение.

У меня сразу закралась мысль: а не приемный ли он сын? Тем более госпожа Рунгерд выглядела довольно молодо.

Спрашивать, так ли это, я, как вы можете догадаться, не стал.

Зато впервые задумался о значении названных имен.

«Хальфдан» переводилось как Полудан, то есть Полудатчанин. Популярное местное имя. Но тут это было не имя, а прозвище. А вот имя занятное: Ормульф… Орм – это змей. Ульф – это понятно, волк. Причем волк – это, как я понимаю, хорошо. Зверь Одина. А змей – это плохо. Нет, не плохо, скорее страшно. В местных мифах упоминается Мировой Змей, он же – Ёрмунганд, «посох великана». Как раз вчера Свартхёвди поведал мне, что во время Рагнарёка этот гад отравит хорошего парня Тора. Правда, уже после того, как Молотобоец отмахнет ему голову. Словом, змей – это чужой. А волк – наш. Интересный гибрид получается.

Еще занятнее имя самой «королевы» – Рунгерд. Рун – означает «тайна». Или нечто спрятанное. Или собственно руна – значок скандинавской письменности и сакральный инструмент для гадания и организации разного рода колдовских акций. Герд – это защита. Например, ограда или укрепление.

Интер-ресное имечко!

Размышляя так, я совершенно неприлично пялился на матушку Рунгерд.

– Похоже, твой дружок влюбился в бедную вдову, – чуть усмехнувшись, заметила Рунгерд.

Я моментально смутился, а Свартхёвди заржал и гулко хлопнул меня по спине.

– Ты попался, Черноголовый! Добро пожаловать в хирд матушкиных женихов!

– Большой хирд-то? – поинтересовался я с не очень естественной улыбкой.

– На две дюжины румов хватит! И клянусь волосами Ньерда, это будет очень ходкий драккар! – Лапа Свартхёвди дружески легла на мое плечо. – Матушка, нам бы пива с дороги.

– Пива? – Кристальной голубизны глазищи глядели на меня… Нет, не «на», а как-то – сквозь… Будто я был прозрачным, а у меня за спиной находилось что-то исключительно интересное.

Еще одна пауза. На этот раз – не по моей вине. Долгая пауза…

Я забеспокоился. Было бы обидно, если бы такая потрясающая женщина оказалась малость с приветом.

– Не знаю, не знаю… – задумчиво проговорила матушка Свартхёвди, продолжая высматривать что-то сквозь мое бренное тело, – …стоит ли подносить пиво твоему спутнику…

Свартхёвди моментально убрал руку с моего плеча, а я насторожился.

Неужели я опять нарушил какое-нибудь местное табу?

– Давненько я не видела на ком-то столь явных знаков принадлежности к миру духов, – произнесла дочь Змееволка Полудатчанина. – Но ты ведь человек, Ульф Черноголовый? Как зовут твоего отца? – Пронзительный взгляд «королевы» впился теперь уже в меня.

– Его имя ничего тебе не скажет, госпожа, – сказал я осторожно, выгадывая время.

До сих пор подобного вопроса мне не задавали. То есть задавали, конечно. В этом мире каждый уважающий себя мужчина мог запросто воспроизвести свое родословное древо, причем – со всеми почетными и непочетными прозвищами каждого предка персонально, а также со всеми его свершениями и деяниями, достойными и не очень. Однако я всегда уклонялся от ответа, и к моей скрытности народ относился с пониманием.

Однако здесь номер не прокатывал.

Следовало что-то сказать. Иначе хрен знает, чем все может обернуться.

Боковым зрением я зафиксировал перемещение Свартхёвди на пару шагов влево и назад. Оптимальная дистанция, чтобы быстренько выхватить меч и тем же движением снести чернявую голову старины Ульфа.

Учитывая, что Свартхёвди известен мой бойцовский рейтинг, вступать в дискуссии он не будет. Рубанет сходу.

И трое мужиков, тесавших какой-то столб неподалеку от нас, тоже прервали общественно полезное занятие и уставились на меня: ушки на макушке. Скажет матушка Рунгард: «Фас» – и придется мне драться не на жизнь, а на смерть. И главное: совершенно непонятно – за что…

– …имя моего отца ничего тебе не скажет, госпожа. Его дом – очень далеко отсюда. Но это хороший и богатый дом… (Не врать! Что-то мне подсказывает: этой даме врать нельзя ни в коем случае. Учует.) И сам он – человек уважаемый. Его имя… Воген (я опять не врал – примерно так можно перевести имя Григорий, Бодрствующий, с греческого, а потом – на датский), а прозвище его… – Я покосился на Свартхёвди… Только скажи Перепуг и уже до конца жизни не отмоешься. – На вашем языке оно звучит примерно как Уклоняющийся от опасностей.

– Судя по этому прозвищу, твой отец вряд ли прославился как воин, – не без ехидства отметила Рунгерд.

– Да, – согласился я. – Он – купец.

– Торговля – достойное занятие, – одобрила «королева». – И его прозвище мне теперь более понятно. Тебе не следует стыдиться: то, что для воина – обида, для купца – похвала.

– Я не стыжусь своего отца! – Говорить правду легко и приятно. – Однако мы с ним не очень похожи.

– Позволь спросить: он твой отец по крови?

Я не сразу врубился, о чем она. Но потом сообразил: ее интересует, не приемный ли я сын?

– Да. Во мне течет его кровь.

– Ты знаешь это наверняка?

– Да.

– А твоя мать?

– Ее имя – Стек.

Примерно так на датский переводится имя Валентина – Сильная. Надо отдать должное маме, имени своему она вполне соответствует. Характером я пошел в нее. Только честолюбия у меня много меньше.

Похоже, мой ответ опять попал куда надо. Скрытая пружинка ослабла, прицел отвели в сторону. Правда, оружие на предохранитель пока что не поставили.

– Ты не солгал, – резюмировала Рунгерд. – И не похоже, чтобы среди твоей родни были йотуны. (Вот радость-то!) Может быть, кто-то из твоих предков был ваном…

Я пожал плечами. Хоть горшком назови, только в печку не ставь…

– Однако… – продолжила Рунгерд, – я чую вокруг тебя недобрую тень. Ты убил многих, Ульф Черноголовый. И многие из тех, кого ты убил, жаждут мести.

Я снова пожал плечами. Жаждут и жаждут. Это их трудности. Мертвые не потеют. И мне по их поводу потеть незачем.

Хотя к чему глупая бравада? Зачем тогда я сюда заявился, такой бесстрашный?

– Пойдем в дом, Ульф Вогенсон, – пригласила «королева». – Мой сын, вижу, изнемог от жажды, да и тебе стоит сполоснуть горло от дорожной пыли. Ты храбр, и значит, мертвым будет не так-то легко тебя извести. А я подумаю, чем еще можно тебе помочь.

Повернулась и пошла. Очень величественно.

– Моя младшая сестра, – рука Свартхёвди снова легла на плечо, – варит замечательное пиво. Скоро сам убедишься. А моя матушка… Ее бабушкой была саами. Она спасла моего прадеда от огневицы, и тот по обету взял ее в жены. Мою матушку не зря зовут Рунгерд. Если она обещала помочь, можешь быть спокоен. Бояться нечего.

– А кто говорит, что я боюсь?

Свартхёвди расхохотался… Но тут же оборвал смех, обнаружив, что трое работников все еще глазеют на нас.

Того, что Свартхёвди пообещал сделать, если в них не проснется трудовой энтузиазм, при дамах лучше не повторять.

Дом Рунгерд Ормульфовны я бы назвал стандартным. Окон нет. Крышу подпирают типовые столбы с прорезями для досок-кроватей (они же – скамьи) и крючками для инвентаря и оружия. Очаг открытого типа (на нем, кстати, поспевал кабанчик – нас точно ждали), вход, само собой, – на юг. Навстречу солнышку. Темновато, зато тепло и сухо. Ага, поляна уже накрыта. А это еще что за чудесное явление?

Девица, ничем, кроме умудренности годами и жизнью, не уступающая хозяйке, такой же «королевской» походкой двигалась нам навстречу. В руках – бычий рог, оправленный чеканным серебром. Внутри, надо полагать, пиво.

Думаете, рог предназначался Свартхёвди? Ничего подобного! Девица направилась прямиком ко мне.

А я-то был уверен, что уровень потрясающего воздействия женской красоты в этом доме задан госпожой Рунгерд. Жестокая ошибка.

Рунгерд – лишь предупредительный выпад. Живой эталон земной красоты, который, впрочем, нисколько не подготовил меня к последовавшему сокрушительному удару красоты небесной.

О, как она была хороша! Глазищи синие, губки алые… Немного бледновата, но, по здешним меркам, это и есть высший шик. «Лебяжье-белая», как тут выражаются. Ее лицо… Да ладно, будем проще. Если бы я нафантазировал идеальное существо женского пола, дочь матушки Рунгерд затмила бы его с легкостью.

Я обалдел.

А чудесная дева с поклоном протянула рог.

Свартхёвди пихнул меня в бок, выведя из ступора, потому что я стоял дурак дураком. Кажется, этот злодей еще и хихикнул.

Я спохватился. Вцепился в рог, как бедуин после двухнедельного марша по Сахаре, и выхлестал чуть ли не в пять глотков. То, что пиво действительно отменное, дошло до помутненного сознания чуть позже.

Я протянул рог датской красавице…

И тут случилось еще одно чудо. Нет, не еще одно. Все прочие чудеса в сравнении с этим – просто детские фокусы. Так вот, рог у меня прекрасная дева не взяла. Вместо этого она (я сплю, да?) обняла меня и поцеловала прямо в губы!

Ох! Я, кретин, опять изобразил деревянный столб. И пришел в себя, когда чудесное видение (ну не может же такое быть реальностью) почти силой отняло у меня пустой рог и удалилось, дружески дернув Свартхёвди за патлы. Тот, впрочем, в долгу не остался и шлепнул деву по… язык не поворачивается назвать эту дивную округлость попкой!

Я повернулся к Медвежонку, намереваясь сурово осудить его за кощунство, но тот подмигнул мне коварно и посоветовал:

– Слюни прибери. Моя матушка – копье Одина. Пронзает навылет. А вот сестренка – истинный молот Тора. Голову отшибает напрочь. А скажи: как тебе ее пиво? Вот это воистину дар богов! Нигде такого пива больше не выпьешь. Разве что у конунга. Мы каждый год по три бочонка Рагнару возим. – И добавил строго, я бы даже сказал – деловито: – Руки от сестренки держи подальше! Ты ей понравился, да. Но это ничего не значит. Нрав у нее – как у дикой кошки. Хотя посвататься можешь, разрешаю. Но не советую. Легче медведицу взнуздать, чем нашу Гудрун. Так что будущему ее мужу, ох, не завидую!

И, оставив меня, расстрелянного этим словесным залпом, медленно отекать на посыпанный сеном пол, Свартхёвди, настоящий викинг, бросился на штурм накрытого стола.

Хавчика в господский дом не пустили. Да он и не рвался. Мой раб прекрасно провел время с низами скандинавского общества. Сытно покушал остатками господского пиршества, обыграл в кости трех уже знакомых мне плотников, нанятых для ремонта ворот, перепихнулся со служанкой хозяйской дочери и принес мне в клювике ценнейшую информацию.

Наиболее важной новостью было то, что Гудрун считает меня красавчиком.

Вот уж сюрприз так сюрприз!

Однако когда я выслушал собственный словесный портрет, составленный Гудрун, изложенный служанке и переданный служанкой моему ушлому рабу, то понял, что плоховато разбираюсь в местных женских вкусах.

Описание было весьма поэтическим. Не прошло мимо внимания девушки то, что рубашечка на мне – из шелка, а штаны не из грубой кожи, а из превосходного льна восточнославянского происхождения. Гудрун поведала служанке, что была очарована мною еще издали, когда увидела, сколь я замечательно держусь в седле. («Как барбос на заборе», – охарактеризовал лет пять назад это «замечательно» мой добрый друг, инструктор верховой езды и потомственный цирковой наездник Иса Алиев), а когда она увидела, как украшены сбруя и седло и какие красивые ленты вплетены в конскую гриву (тут мой раб сделал многозначительную паузу, поскольку ленты – его работа), датская красавица была сражена почти наповал. Окончательно добил ее мой потрясающий пояс и искусная серебряная вышивка на сапогах.

Что тут можно сказать? Процитировать пошлый анекдот о том, что «…и в этом году, так же как и в прошлом, первое место среди сексуальных возбудителей для женщин с большим отрывом от конкурентов занял шестисотый „мерседес“»?

Ну да, девушка моей мечты оказалась несколько… меркантильна. Однако за ее чудесную красоту можно простить и не такое. И вообще, господин романтик, полагаете, было бы лучше, если бы очаровательная Гудрун предпочитала не «сияющий закатом самоцвет» на оголовье меча, а высоких широкоплечих блондинов, коих тут великое множество?

За принесенную новость я щедро одарил раба (серебряной монетой размером с ноготь) и выслушал еще одну новость. Не столь близкую моему сердцу, но не менее насущную: госпожу Рунгерд местные жители всерьез считали весьма опасной колдуньей. Не слабее какой-нибудь коренной финской вельвы[41]. Такая репутация была очень удобна. И весьма доходна.

Имелись в виду не только платные услуги по прогнозированию и улучшению кармы, но и то, что ни один купец не посмел бы обсчитать матушку Свартхёвди. А мужички, которые занимались починкой ворот, выполняли свою работу почти задаром. То есть теперь уже – совсем задаром: их гонорар как раз сегодня выиграл мой раб.

Дыма без огня не бывает. Так что я приехал к нужному человеку. Если кто-то и будет «снимать с меня порчу», то пусть это сделает красивая женщина, а не морщинистая старуха с волосатой бородавкой на носу.

Нет, наверное, я все-таки неисправимый романтик. Снятие порчи среди моих жизненных приоритетов занимало сейчас почетное восьмое место. Первые семь безусловно занимали красавица Рунгерд и ее прекрасная дочь.

Глава сорок третья,

в которой герой знакомится с технологиями и рабочим местом датской колдуньи

К моменту нашей встречи с Рунгард я уже знал, что базовыми навыками колдовства владеет каждый уважающий себя викинг. Задобрить богов, отогнать назойливые души покойников, нагадить ближнему… Список возможностей, которые предоставляла скандинавская магия своему адепту, весьма разнообразен. Существовали, само собой, и правила: нормативы, ограничения, моральный кодекс…

До недавнего времени я был убежден, что это лажа. То есть, как и всякий, кто занимался боевыми искусствами, я знал, что сила человека – это не только его мускулы. Но колдуны, которые попадались мне в той жизни, были либо актерами, либо – жуликами. Когда я каким-то непонятным образом оказался в этом мире, то посчитал происшедшее материализацией собственного желания. Механизм не имел значения, потому что я четко понимал: этого ребуса мне не разгадать. Я использовал все доступные мне способы изучения вопроса. Образно выражаясь, и стекло протер, и колесо попинал – не заводится. Хотя не исключено, что я стал героем другого анекдота. Это про ту блондинку, что звонит ментам по поводу ограбленного «мерса». Дескать, все вынесли: и магнитолу, и зеркальце, и руль… ах, простите, это я на заднее сиденье села!

Словом, как говорили древние римляне, если знаешь, что не можешь, то и хотеть глупо[42].

Только оказавшись в обществе датской колдуньи Рунгерд, в ее, если можно так выразиться, лаборатории, я как-то сразу понял, что имею дело с профи. Это оказалось так же легко, как отличить настоящего мастера кэндо от пижона, принимающего разные красивые позы.

– Велика твоя удача, Ульф Вогенсон, – порадовала меня Рунгерд, возвращая в мешочек плоские деревяшки с красными рунами.

Красными, потому что в начале прогнозирования внучка финской ведьмы очень старательно втерла в бороздки мою кровь. – Любит тебя Один. Хотя это и без гласа рун было понятно: сын мой сказал, что полугода не прошло, как ты пришел к Хрёреку в рваных штанах, а теперь у тебя на руках – красное золото.

Мне показалось, что во взгляде, брошенном на мои браслеты, сверкнула алчность. Не раздумывая, я стянул одну из побрякушек, самую увесистую, и положил перед Рунгерд.

– Ах! – нежно вздохнула она. – Твоя щедрость достойна ярла. Но нет, – она подвинула браслет ко мне. – Я не могу этого взять. Этот браслет тянет на свадебный дар, а я… – Лукавый, чисто женский взгляд из-под ресниц, – слишком мудра, чтобы взять такого мужа, как ты. Тем более что, поступи я так, очень многие начнут искать твоей смерти.

– Пусть это тебя не беспокоит! – хвастливо заявил я.

И тут же сообразил, что ляпнул.

К счастью, делать меня своим мужем в планы Рунгерд действительно не входило.

– А я думала, тебе по вкусу моя маленькая Гудрун? – Еще один лукавый взгляд.

– Вы обе так красивы, что легче убить дюжину врагов разом, чем выбрать одну из вас, – произнес я дипломатично.

– Хорошо сказано! – одобрила Рунгерд. Какая женщина обидится на подобный комплимент? – На-ка, выпей это, сладкоголосый мой!

Серебряная чашка с желтоватой бурдой оказалась перед моим носом.

И я выпил. Залпом. Даже не понюхав предварительно. Если это яд, то я умру, гордый своей крутизной.

А недурно, кстати. Горчит почти как кофе…

…а забирает, как бутыль молодого вина. Голова ясная-ясная, а вот с координацией – намного хуже.

Ну и глазищи у этой женщины! Чисто тигрица. Это, кстати, не поэтический образ. Я в зоопарке, было время, специально в глаза разным хищникам смотрел. Учился…

– Расскажи мне о тех, кого ты убил, – попросила Рунгерд.

– Обо всех?

Вот уж не хотелось бы. Во-первых, есть вещи о которых не хочется вспоминать. Во-вторых, выяснится, что великий воин Ульф Черноголовый и убивать-то начал сравнительно недавно. А ведь любой уважающий себя викинг уже годам к пятнадцати имеет за спиной двух-трех жмуриков.

– Думаю, пары месяцев будет довольно, – уточнила Рунгерд.

Я облегченно вздохнул.

И начал с берсерка. Описал в подробностях весь морской бой. Затем – неспровоцированное нападение, начавшееся с каменюки, от которой укрыл меня Стюрмир, и закончившееся жестокой резней – карой за это самое нападение.

Внучка вельвы слушала очень внимательно. Ее интересовал не только сам процесс смертоубийства, но и то, что за этим следовало…

Что характерно, я с легкостью вспоминал мельчайшие детали, которые интересовали Рунгерд. Надо полагать, обострение моей памяти происходило не без помощи горького снадобья. К которому я, по настоянию собеседницы, время от времени прикладывался.

Потом… Потом, как выяснилось, я никого не убивал.

Схитивших меня рабовладельцев и их несчастный «груз» прикончили без моего участия. Тем более, их не просто убили. Это, можно сказать, даже не убийство, а жертвоприношение. За подобное деяние от папаши Одина – сплошные бонусы. И никаких обиженных душ упокойников.

Может, проблема в том, что не добили моего ушлого раба Хавчика?

Но нет. К моменту официального объявления мой козлик был уже отделен от жертвенных «овнов».

Об убийстве Сторкада я поначалу скромно умолчал.

Однако именно на этом эпизоде мы и споткнулись. Ведь о несостоявшейся дуэли я все-таки рассказал.

Имя Сторкада, как выяснилось, было неплохо известно Рунгерд (тут, похоже, все всех знают), и его неявка подвигла мою слушательницу на эмоциональный всплеск, а затем – бурную деятельность. Были вновь извлечены подкрашенные моей кровью руны. Затем – другие… Затем какие-то черные мокрые листики… На шкурке мелкого зверька (крысы?) были начертаны хитрые значки, а сама шкурка отправилась в огонь… Завоняло изрядно, но мне было – по барабану. Я пребывал в изумительно благодушном настроении, наблюдал (не вникая) за действиями Рунгерд, любовался…

– Нет, – наконец заявила датско-финская колдунья, вновь усевшись напротив меня. – Ты рассказал не все. Говори, что утаил.

Будь я в нормальном состоянии сознания, сумел бы удержать язык за зубами.

Но мне было, во-первых, все по фигу, а во-вторых, я был настолько расположен к Рунгерд, что решил: почему бы и нет? И выложил ей историю маленькой бедняжки. И то, как я убил Сторкада.

Этот мой рассказ был выслушан особенно внимательно. Но ничуть не осужден.

Старина Один двигал моей рукой, сделала вывод Рунгерд. Это его стиль. Она бы еще усомнилась, но то, что я дал Сторкаду возможность умереть с мечом в руке, по ее мнению, указывало на главного северного бога так же уверенно, как куча собачьего дерьма на ковре – на присутствие невыгулянного пса. И именно из-за Одина нить моей судьбы больше похожа на собачий колтун. Да и с происхождением моим какие-то непонятки. Чужаком от меня попахивает столь явственно, что она сама едва не обманулась. Это, не исключено, – тоже интрига Одина. Отец воинов любит создавать для своих адептов ситуации, благоприятные с точки зрения добычи славы. Иными словами, настоящий любимец Одина – это двуногая провокация к смертоубийству.

И то, что я не умею правильно разбираться с душами убитых врагов (вот уж не знал, что тут существуют правила!), тоже характерно для «одинцев». Вот те же берсерки, например…

Рунгерд совсем уж собралась поведать мне краткий курс теории оборотничества, но спохватилась и вернулась к основной задаче.

Она быстренько проанализировала (вслух, так что я оказался в курсе) историю моей любви и мести, а затем пришла в выводу, что все это тоже было результатом порчи. Так что нет, не из-за Сторкада я угодил в полосу непрухи.

Рунгерд было совершенно очевидно, что имела место подстава.

Не может же доблестный викинг с ходу влюбиться в никудышную шлюху-рабыню, а затем вызвать на дуэль одного из лучших поединщиков Хедебю. Да и зачем Сторкаду убивать девку? Нет, речь, само собой, не о гуманизме, а о деньгах. За мертвую чужую рабыню ему пришлось отдать свое серебро. Глупость какая!

Я спорить не стал. Прошло всего-ничего, а я уже не помнил личика этой бедняжки-рабыни. Черствый я, должно быть, человек…

Вывод, сделанный из этой истории Рунгерд, был однозначен.

Я нарушил сакральные правила еще до прибытия в Хедебю. Собственно, я только и делал, что нарушал всяческие запреты.

Но, кажется, Рунгерд знает, когда последствия моего сакрального невежества превысили некий предел и возникла эта самая «порча». Впервые она обрушилась на меня в облике булыжника, скинутого с береговой кручи неразумными эстами. Вывод очевиден. Даже ежику понятно, что мстит мне не какой-нибудь там загубленный дружинник Довгана, а неупокоенный дух прирезанного отморозка-берсерка!

С другой стороны, с чего бы ему мстить? Безумный воин умер в бою и должен сейчас вкушать сладости битв на территории Валхаллы. Так какого хрена он шляется по Срединному Миру и гадит своему убийце?

Меня заставили вновь повторить историю моей славной победы и… Вот!

Меч! Я же выбил у чертова оборотня оружие аккурат перед тем, как тот окочурился!

Рунгерд с удовольствием потянулась. Она выглядела вполне удовлетворенной. Сложная работа закончена. Результат налицо.

Трудно было поверить, что все неприятности (включая влюбленность, месть, последующую пьянку и рабские колодки) происходят исключительно от того пинка, которым я вышиб меч из холодеющей конечности берсерка.

Дочь Ормульфа Хальфдана, с дотошностью психоаналитика изучившая историю моих приключений, исходила из того, что у меня менталитет викинга. Но я-то – не он!

То, что для местного головореза – серьезное отступление от базовой модели поведения, для меня – жизненная норма. К примеру, здешние привыкли взвешивать сказанное (даже в запальчивости) слово. Чисто как наши уголовники. Оно и понятно. Это у нас за опрометчивые слова тебе просто врежут по морде. Здесь же за необдуманную реплику могут и башку снести.

Кстати, еще один эпизод, о котором я не рассказал Рунгерд. Это когда я по неопытности спровоцировал Стюрмира. Тоже ведь запросто мог оказаться со свернутой шеей.

Но доверимся специалисту. Рунгерд лучше знает, что нужно скандинавским злым духам. Тем более, других вариантов у меня все равно нет.

– Ну и что мне теперь делать? – спросил я.

– Как что? – Рунгерд даже удивилась. – Попроси Одина о защите! Пусть он избавит тебя от мести мертвых.

Интересное предложение.

Как бы так поделикатнее объяснить, что Один – не герой моей детской сказки…

– Рунгерд, я не уверен, что он меня услышит, – сказал я, тщательно подбирая слова. – Я ведь рожден далеко отсюда, и у нас там другие боги.

– Ну и что? – Рунгерд удивилась еще больше. – Теперь ты здесь. И я вижу явные знаки того, что Отец воинов к тебе благоволит. Принеси ему жертву, попроси покорно – Один любит, когда ему покорны, – и он тебя очистит!

– Жертву? – Еще чего не хватало. Даже если я и решусь утопить в море какой-нибудь корабль вместе с командой, кто же мне такое позволит?

– Для начала хотя бы петуха, – сказала Рунгерд, развеяв мои страхи. – Я продам тебе подходящего. Недорого.

Глава сорок четвертая,

в которой герой общается с Одином

Наверное, за эти деньги можно было бы купить целый курятник, но я не торговался. Будем считать это платой за совет. Тем более что сравнительно недавно я предлагал госпоже Рунгерд золотой браслет стоимостью в хорошую кольчугу.

Короче, петуха я купил.

Мой естественный вопрос: где теперь находится тот, которому предназначена птичка, вызвал у внучки финской вельвы очаровательный смех.

Засим меня торжественно отвели к дому одноглазого любителя свежей крови.

Это оказалось наполовину вмурованное в холм строение с крепкой деревянной дверью. Чтобы не сбежал, надо полагать, поскольку в жилых домах данам вполне хватало кожаного полога. Дверь была прикрыта, но не заперта.

– Иди же!

Я замешкался, и Рутгерд пихнула меня кулачком в бок.

– А ты?

Взрыв смеха.

– Я? Я? – Рунгерд хохотала и не могла остановиться. Ей, кстати, шло.

Что я опять сморозил?

Сморозил.

– Я женщина, – отсмеявшись, поведала она.

Ну да, а то я сам не вижу!

– Мы, женщины, не поклоняемся Гунгниру[43]. Нам больше по нраву красавчик Фрейр[44] и его копье! – Тут она самым неприличным образом ухватила меня за гениталии.

Я аж подпрыгнул, а Рунгерд вновь залилась смехом. Но тут же вновь стала серьезной.

– Будь осторожен, Ульф Вогенсон! Отец воинов сам любит пошутить, хотя шутки его мало кому по вкусу. Однако он очень не любит, когда его дети подшучивают над ним! Помни: ты в его власти. Так что перестань ухмыляться, иди и сделай все, как надо!

Внутри было как-то мрачновато. И скверно пахло. Падалью. Черный петушок, которого я держал за лапки, вяло трепыхнулся.

По мере того, как мои глаза привыкали к темноте, прорисовывалась внутренность подгорного жилища. В подробностях. Подсветки хватало. Боги не боятся холода, поэтому сквозь щели между бревнами пробивался дневной свет. Он падал на мрачные хари идолов, порожденные фантазией датских резчиков, и можно было не сомневаться: сумасшедший дом был бы подходящим приютом для авторов подобных шедевров.

Вспомнился словенский Сварог, на празднике которого мне предлагали роль «жертвенной птички». Тот бог был куда внушительней, чем эти деревяхи с раззявленными ротиками. Впрочем, сии монстры, судя по всему, домашний вариант. У словен в домах тоже стояли уродцы-идолы – уменьшенные копии главных божеств. Предметы интерьера, так сказать. Возможно, где-то имеется и полноценное капище Одина, где Отец воинов изваян в три человеческих роста.

Так, ну и кто из вас, деревянных, главный бог скандинавского пантеона?

Видимо, этот. «Стоит статуя, рука поднята…» А вместо гранаты в воздетой руке – копье. Аккурат в меня целится, чурка копченая. Один глаз – белый, а другой – черный… А что это на нас надето? Никак кольчужка… Причем сильно поюзанная. На тебе, боже, что нам не гоже[45]…

Как я ни старался, проникнуться суеверным трепетом не получалось.

Деревяха и деревяха. «Рот» раззявлен, «ноги» – враскоряку…

Внутри у идола что-то зашуршало и несолидно пискнуло. Крыса?

Главный бог, у которого в брюхе – крысиное гнездо. Ну как тут исполниться почтением, скажите на милость?

Однако дело делать надо. Иначе уважаемая Рунгельд Ормульфовна меня не поймет. Прощай, петушок! Судьба твоя – стать жертвой традиций.

Взмах ножа – и птичья головка летит под «ноги» идолу.

Брызжущий кровью обрубок петушиной шеи я сунул в дыру, имитирующую рот…

…Тут меня проперло! Словами такое передать трудно. Я ощутил себя железкой, сунутой внутрь электромагнита, по которому внезапно пустили ток. Ощущение было такое, будто сквозь меня хлынули невидимые волны. Меня словно приподняло над землей, голова закружилась…

От неожиданности я выронил петуха и ухватился за нависшее копье…

Долбануло разрядом вольт этак на двести. Вмиг исчезло ощущение руки и доброй половины туловища. Я позорно взвыл. Ну так и было с чего. Меня трясло, как припадочного. Вокруг густилась тьма… Деревяхи… Черт! Они ожили, придвинулись ко мне, закружились… Или это я завертелся…

Что характерно, мне совсем не было страшно. Я наблюдал за всей этой чертовщиной словно со стороны. Холодным разумом…

Но недолго.

Усыпанная костями и прочей дрянью земля долбанула меня по физиономии, и я очнулся.

Ох, блин! Как хреново!

Кое-как я взгромоздился на четыре кости. Меня трясло. Руки-ноги – как чужие…

Потребовалось не меньше минуты, чтобы собраться с силами и привести себя в вертикальное положение. Ей-Богу, я бы удрал отсюда и на четвереньках, но в уголке сознания чудом удержалась мысль, что по ту сторону двери ждет Рунгерд. Хорош я буду, если выползу на карачках…

Так что я все-таки встал. Зацепился за чей-то «локоть», воздвиг (иначе не скажешь) себя на ноги и только после этого толкнул дверь.

И очень отчетливо услыхал за спиной звук, похожий на хихиканье. Или это крысы занялись петушиной тушкой?

Оглянуться я не осмелился.

Шаг, еще шаг – и вот я уже блаженно жмурюсь от яркого дневного света.

Рунгерд подошла ко мне, вынула из пальцев запачканный кровью кинжал. Это хорошо, что я его так и не выпустил. Кинжальчик-то дорогой, а возвращаться за ним… Нет уж, увольте!

Внучка вельвы вытерла оружие о траву и вложила в чехол на моем поясе.

Потом принялась меня разглядывать.

Мне было плевать, что она там во мне увидит. Я наслаждался солнышком, ветерком, чистым небом и тем, как меня понемногу отпускает…

Было полное ощущение, что я побывал в ожившем кошмаре. Или в состоянии клинической смерти.

Улыбка сделала красивое лицо Рунгерд прекрасным. Моя колдунья была довольна. Надо полагать, от порчи я избавился. Хоть какое-то утешение…

– Пойдем-ка, сын Вогена, пива попьем, – непривычно нежным голосом произнесла она.

Очень уместное предложение. Просто в самую масть.

Уходя, я все-таки рискнул оглянуться…

Дверь на датское капище была плотно затворена. Кстати, я только сейчас обратил внимание: она обращена не на юг, как у всех местных жилищ, а на север…

На следующий день мы с Хавчиком отправились в обратный путь. Свартхёвди остался. Обещал появиться в Роскилле дней через десять.

Я очень учтиво распрощался с мамой и дочкой. Пообещал непременно вернуться. С подарками.

Гудрун обрадовалась совершенно по-детски. Обещанным подаркам, разумеется.

Рунгерд улыбнулась. Двусмысленно. Я бы даже сказал – провоцирующе…

Если ее колдовские штучки хоть что-то значат (а в этом я уже почти не сомневался), то очаровательная матушка Свартхёвди мне здорово помогла.

Но, как любит говорить моя собственная матушка: «Дураков не сеют, не жнут – они сами родятся». Через три дня после возвращения, от избытка гордости, глупости и самоуверенности, я впутался в историю, которая, как немедленно выяснилось, отнюдь не по моим молочным зубкам…

Глава сорок пятая,

в которой герою представляется возможность умереть за своего ярла

Золотой браслет, от которого отказалась Рунгерд, все-таки меня покинул. Я обменял его на меч. И меч того стоил. Это была отменная железяка франкского производства с клеймом «Ulfberht», знакомым мне еще по той жизни. Великолепная вещь. Да я бы и без клейма, по специфическим узорам-«червячкам», опознал продукт технологии «сварочного дамаска»[46]. Отполированный до зеркального блеска клинок с кромками из твердой стали, с глубоким долом, традиционно суженный к острию… А как он лежал в руке! Будто я с ним и родился. На оголовье удобнейшей рукояти не было самоцветов, лишь чередующийся геометрический узор из полосок меди, латуни и серебра. Этому клинку ни к чему драгоценности. Он сам был подлинным бриллиантом, сокровищем, за которое я не пожалел бы и дюжины (если бы она у меня была) золотых браслетов.

Такой клинок – на всю жизнь. Еще и детям и внукам хватит. Его братья «прожили» достаточно, чтобы через тысячу лет «осесть» в европейских музеях. Нужны ли другие рекомендации? Мне – нет. Бонд, у которого этот дивный клинок обитал до меня, определенно был его не достоин, если польстился на золотую побрякушку. Этот пахарь даже не трудился как следует ухаживать за дивным клинком. Но я исправил эту кощунственную халатность.

Я-то точно знал, что бонд продешевил. Не иначе как старина Один привел нас искать ночлега у этого датского помещика.

Судя по выражению физиономии, с которой бонд провожал нас поутру, он был уверен, что облапошил лоха. Меня, то есть. Хавчик, кстати, тоже считал, что я переплатил. Но мой трэль скромно помалкивал – знал свою социальную жердочку.

А я ликовал.

Я вез свое сокровище на седле (ножен к мечу не прилагалось, а может, бонд решил их заначить), любовался игрой света на металле и размышлял, какое имя я дам этому чуду… Потом мне вдруг вспомнилась Рунгерд, и имя пришло само собой: Вдоводел.

Он прибыл в столицу Рагнарова княжества перед самым закрытием судоходного сезона. Формально – поучаствовать в будущем набеге. Фактически – свершить кровную месть, а уж потом поучаствовать.

Звали этого любителя укокошить ближнего – Торсон. Вернее, Торсон-ярл. Морской ярл. Так сказать, граф без графства. Зато с дружиной из пяти десятков головорезов.

Торсон-ярл был норегом. И еще – родственником Торстейна Детоубийцы. Того самого, чей кнорр мы удачно повстречали летом на пути в Ладогу.

Торстейн был кровником Хрёрека-ярла. Однако, убив Торстейна, Хрёрек автоматически становился кровником всех родственников покойника. По крайней мере тех, кто готов взять на себя такую ответственность.

Рыжебородый убийца Торсон был готов. И это было серьезно. Не потому, что нурег был здоров, как племенной бугай. Здоровяков здесь хватало. И уж тем более не потому, что Торсон был рыж, – среди скандинавов каждый пятый был аналогичной расцветки.

Проблема состояла в том, что Торсон-ярл, помимо своей основной профессии морского злодея, был еще и профессиональным поединщиком. И весьма выдающимся, поелику всё еще пребывал в нашем грешном мире, а не угощался в чертогах Одина.

Обвинение было предъявлено на следующий день после появления рыжего ярла в Роскилле. К немалой радости здешнего населения.

Сами понимаете: телевизоров здесь нет. Нет также театров, варьете и компьютерных игр. Потому людям совершенно нечем заняться. Секс, жратва, выпивка и драки. По восходящей.

Наилучшая драка – это поединок. Любимое зрелище каждого датчанина, независимо от пола и возраста.

Торсон знал это, когда бросал публичный вызов Хрёреку. И знал, что поединку – быть. По-любому.

Здесь, в Роскилле, старина Рагнар – царь и бог. Он мог прикончить любого, кто ему не по душе. В том числе и Торсона. Сделать это собственноручно. Или попросить кого-нибудь из сыновей. Например, Ивара Бескостного. Или Бьёрна Железнобокого. Или здоровяка Хальфдана. Рангар мог просто кивнуть – и верные ему хускарлы даже мамонта разобрали бы на шерстинки, не то что какого-то морского ярла.

Но даже Рагнар кое-чего не мог. Например, запретить Торсону-ярлу вызвать на поединок Хрёрека-ярла. Простые хирдманны просто не поняли бы своего конунга. Лишить их такого шоу? Нет, Рагнар не стал бы этого делать. Даже если бы и захотел. Однако я уверен: у конунга и в мыслях не было накладывать запрет. Повторю: здесь не было телевизора…

Торсон-ярл был хорош. Не в смысле – хорош собой. Если бы этот парень оказался в обществе каменных троллей – на его родине, в Норвегии, говорят, такие водятся – те несомненно приняли бы ярла за своего. Он был хорош в том смысле, который придавали этому слову местные жители. У него были лицо и повадки человека, способного прикончить любого, кто окажется на его пути. А одет и вооружен Торсон-ярл был так, что становилось ясно: горе тем, на чьем пути становился он сам.

Он явился к нам с полусотней хускарлов и Бьёрном Рагнарсоном – в качестве свидетеля. И прорычал свои претензии.

Рагнарсон уже признал их справедливыми.

Наш ярл тоже не стал протестовать.

Но Хрёрек-ярл был Инглингом, потомком конунгов. А Торсон – простым пиратом. Принять вызов самому для Хрёрека было не по рангу. Посему кто-то из нас должен был выйти вместо него.

Недостатка в желающих не было. Но первым успел Фрёлав.

На том и порешили. Завтра на рассвете, на рыночной площади. В традиционном вооружении. Бой до смерти.

Торсон был громаден. Но наш Фрёлав ничуть не меньше. Битва титанов – вот что нас ожидало.

Утречком «трибуны» импровизированного стадиона (склон горы служил отличным амфитеатром) были полнехоньки. Все население городка и окрестностей, включая трэлей и малолетних детей, собралось на шоу. Многие из присутствующих даже пренебрегли завтраком, дабы занять лучшие места, и теперь активно работали челюстями, сгрызая, кто – лепешку, кто – кус вяленой рыбы…

Почетные места принадлежали знати: Рагнару с сыновьями, ярлам, хёвдингам, хольдам… И нам. То есть храброй дружине Хрёрека-ярла. И – не менее храбрым головорезам Торсона.

Местные боги тоже отнеслись к поединку с интересом. Этот вывод был сделан Ульфхамом Треской на том основании, что небо было прозрачным и безоблачным.

Да, денек выдался неплохой. Если говорить о погоде.

Поединщики вышли на арену. Ее границами служили плотные ряды зрителей.

Торсон-ярл еще раз громогласно высказал претензии. Будь здесь не «стадион», а тинг, за предъявой последовал бы суд, который, заслушав обе стороны, определил виру. Впрочем, скорее всего, имел бы место взаимозачет, поскольку покойный Торстейн виры за убитого родича нашего ярла не заплатил. Однако тинг, на котором рассматривались претензии к Торстейну, вследствие неведомых мне местных юридических тонкостей, так и не вынес вердикта об изгнании Торстейна…

Впрочем, ну их к дьяволу, этих судейских! Пусть решает железо!

Примерно в таком духе высказался Рагнар-конунг.

И два «железа» шагнули навстречу друг другу.

Внушительное зрелище. Саженной высоты воины в сверкающих доспехах, с ярко раскрашенными щитами, с мечами метровой длины. Клинок Фрёлава был чуток потяжелее, зато Торсон орудовал длинным мечом с крестообразным эфесом длиной сантиметров пятнадцать. Очень похож на «бастард» этак века четырнадцатого-пятнадцатого, но этот клинок заметно шире и, естественно, тяжелее. Щиты у обоих – канонические, круглые, с умбонами для защиты руки, с железной оковкой и стяжками, «защищенные» и «усиленные» рунами, раскрашенные пестро, как детские игрушки. Эта пестрота, кстати, не только для красоты. Внимание отвлекает почище алого «хвоста» на китайском копье.

Бац! – Первый удар нанес Фрёлав.

Торсон отбил легко, я бы сказал даже – элегантно, если это слово можно употребить по отношению к такому громиле. И сразу нанес ответный удар. Клинок мелькнул так быстро, что народ ахнул. Фрёлав успел принять удар на щит…

Страшный грохот – и от добротного щита осталалось чуть больше половины.

Фрёлав скинул обломки и взял второй щит, с большой руной эйваз, «защита».

Руна не помогла. Новый удар Торсона, с двух рук – и отрубленный кусок щита шмякнулся оземь. Пострадал, к сожалению, не только щит. Удар пришелся сверху, наискось, на уровне переносицы Фрёлава…

И все.

Быстрая и убедительная победа.

От рева зрителей в небо взвились тысячи вспугнутых птиц. Викинги в исступлении хлопали друг друга по спинам, топали, улюлюкали.

Такой удар! Полчерепа – напрочь! Вместе со шлемом! О да! Будет что рассказать внукам!

Так футбольные фанаты приветствуют решающий гол в финале.

Только это был не финал. Не похоже, что Торсон удовлетворится кровью Фрёлава. Славного Фрёлава, отличного воина, надежного, всегда готового прийти на помощь другу…

Больше не придет.

Двое наших бережно подняли тело и перенесли в сторону. Третий, Флоси, взял откатившийся шлем и аккуратно сложил в него то, что осталось от головы Фрёлава.

Рагнар что-то сказал сыну Хальфдану. Тот, в свою очередь, – одному из своих воинов, Тьёрви. Я запомнил его после нашей встречи в Хедебю.

Тьёрви подошел к Торсону, спросил о чем-то.

Морской ярл решительно мотнул головой.

Все понятно без слов. Торсон не считал, что со смертью Фрёлава вопрос исчерпан. Шоу не закончилось. Рыжебородый убийца желал продолжения.

Кто следующий?

Среди хирдманнов Хрёрека-ярла нет трусов. Но впечатляющая победа Торсона смутила моих братьев по палубе. Я заметил, как Ульфхам Треска сделал движение… Нет, не рискнул. Мой добрый друг, здоровяк Стюрмир, сунулся было, но Хрёрек бросил: «Д’ике!»[47] – и Стюрмир отступил. Вот это правильно. Вот уж у кого никаких шансов.

Повисла напряженная тишина… которую нарушило презрительное хрюканье. Его издал Рагнар. Кабанье хрюканье конунга намекало, что мы – трусы.

Я увидел, как сжались челюсти моего ярла. Если добровольцев нет, значит – его очередь…

Сука ты, Рагнар Лодброк! Вот так вот взять и оскорбить всех нас. Ужасно обидно!

Не за себя, за «державу». За моих братьев по оружию.

Вот это глумливое хрюканье и подвигло меня на форменную глупость. Возможно, где-то в глубине меня и гнездилось тщеславное желание показать себя перед прославленным конунгом, который такую мелочь, как дренг Ульф Черноголовый, в упор не замечал, но по-любому не оно было решающим. Я не настолько честолибив, чтобы за это умереть. А может быть – как раз настолько. Уже делая этот шаг, я отчетливо понимал, что я – самоуверенный дурак…

…Но все же приятно было поглядеть на удивленные рожи конунга и его сынков, когда я шагнул вперед.

Меня Хрёрек не остановил. Значило это, что, по его мнению, у меня есть шансы? Или ярл просто решил пожертвовать наименее ценным членом дружины?

Бьёрн Железнобокий спросил что-то у Тьёрви… Услышав ответ, состроил скептическую гримасу.

Не верил в меня могучий Рагнарсон. Он хотел красивого боя и сомневался, что у меня получится.

А я вот не сомневался. Даже если кровожадный Сын Тора расчленит мое бренное тело, этот процесс займет намного больше минуты. Со мной придется повозиться. Готов поспорить: он изрядно пропотеет и запыхается, прежде чем один из нас отправится в Валхаллу. А если этим одним буду я… Тоже не без пользы. Утомив Торсона, я облегчу моему ярлу задачу выживания. А за мной должок как-никак…

Какой же он все-таки здоровенный, этот Торсон. Чисто гигантопитек. Плечищи размера шестьдесят четвертого, не меньше.

– Така скьелдир! – прорычал он. – Возьми щит!

Я отрицательно мотнул головой.

Норег спорить не стал. Ухмыльнулся мерзко, разинул зубастую пасть и обрушился на меня.

Но я был нетипичным противником и вместо того, чтобы ринуться навстречу бульдозеру, уклонился в сторону с элегантностью тореро, а затем точно и резко ткнул морского ярла мечом в почку. В том, что таким ударом можно пробить кольчугу, уж не сомневайтесь. Однако я не пробил.

К моему неописуемому сожалению, названый сын покровителя метателей молотов ухитрился развернуться прямо в броске и, мало того что прикрыл могучую поясницу краем щита, так еще и лягнул меня. Правда, не дотянулся. Зато очень ловко махнул исчерченным рунами, расписанным веселенькими красками щитом, перекрыв мне линию зрения, и тут же секанул понизу.

Если бы я не подпрыгнул, Торсон одержал бы вторую, не менее красивую победу, отмахнув мне обе ноги.

Я подпрыгнул, потому что ждал именно такой подлянки…

…И оказалось, что чертов викинг не только быстр, но и хитер. Он ждал именно такого высокого прыжка.

Радостно осклабясь, рыжая сволочь от души двинула меня щитом снизу.

Я не полетел вверх тормашками только потому, что вовремя толкнулся от Торсонова щита правой ногой.

Хоп – и я опять в твердой стойке на приличной дистанции.

Торсон удивился. Даже лыбиться перестал. Надо полагать, до сих пор финт со щитом получался у него более удачно.

Удивился – и сделал выводы. Следующие несколько минут я метался по «арене», как ошалевший заяц. И еле-еле успевал уберечь свою единственную и потому очень любимую шкуру от необратимой порчи. Меч морского ярла был только похож на «бастард». На самом деле – минимум вдвое тяжелее. Однако раздухарившийся громила размахивал им с непринужденностью французского дуэлянта, орудующего тонкой шпажкой. При этом метровый клинок в четверть пуда весом рвал и кромсал воздух с мощью и скоростью промышленного вентилятора.

Все мое искусство оказалось бессильно против двойного превосходства в весе и силе и почти полуторного – в скорости. Двухметровый викинг в пудовой броне, с тяжелым щитом в волосатой лапе прыгал легко и упруго, как балерина. И притом ухитрялся наносить чуть ли не по два удара в секунду. Да таких, что развалили бы железнодорожную шпалу. Не исключено, что не только деревянную, но и бетонную.

Таких двуногих ящеров рубить бессмысленно. Их надо расстреливать с безопасной дистанции. Думаю, трех хороших лучников достаточно…

Такие мысли прыгали в голове, пока передо мной мелькала то боевая раскраска щита, то – сизая молния меча. Хотя нет, меча я обычно не видел – только угадывал, откуда и куда он прилетит. Пока удачно. Хорошо хоть Торсон работал почти исключительно клинком. Если бы он на ближней дистанции пускал в ход крестовину и оголовье эфеса, это могло бы стать последней каплей…

Минуты через три я уже порядком подустал от наших воинских танцев и очень надеялся, что неистовый викинг умается раньше меня.

Однако не похоже. Рыжебородая помесь орангутана и мясорубки все еще бодра, как молодой петушок теплым майским утром.

Прыг-скок, фьють, фьють. Каждое «фьють» могло стать для меня последним, потому что это было «фьють» лопасти тяжелого вертолета. Парировать его молодецких ударов я даже не пытался. Попробовал разок – и чуть не остался без меча. Все мое филигранно отточенное умение вышибать меч противника оказалось бессильно против лапищи, прочной, как вагонная сцепка.

Единственный выход – вертеться и скакать горным козлом, уклоняясь от меча и от щита, которым рыжебородый орудовал с такой легкостью, будто это ракетка для пинг-понга.

Впрочем, я уже несколько раз мысленно возблагодарил Бога за то, что норегский Кинг-Конг вооружился щитом, а не секирой. Отступи он, так же как я, от традиций хольмганга – и мне конец.

Торсон сделал паузу. Неужели устал? Нет, не устал. Заинтересовался. Как так? Он уже минут пять орудует своей замечательной мухобойкой, а мелкое насекомое все еще живо?

– Что? – спросил я участливо. – Притомился, детинушка? Скажи, а когда ты совокупляешься с тюленихой, ты так же быстро устаешь?

Торсон обиделся. Как и ожидалось. Но до словесной перепалки не снизошел.

Это правильно. Есть случаи, когда спорить и оправдываться – верный путь стать посмешищем. Проще обидчика убить. Труп врага – наиболее убедительная победа в интеллектуальной дискуссии.

Рыжебородый убийца бросился на меня, как косатка – на тюленя. Широко раскрыв пасть. В эту пасть и врезался обитый железом край викингова щита, когда я влупил по щиту сразу двумя ногами. Хороший получился удар.

Торсон бил снизу, но высоко – чтоб я подпрыгнул повыше, а там уж он, по привычной схеме, приласкает меня щитом. Схему я нарушил.

Меч свистнул надо мной – собственный удар норегу было уже не остановить, – но и мой маневр он угадал вовремя: бросил вниз щит, прикрываясь от атаки по нижнему уровню.

Хорошо прикрылся – мечом я бы его не достал. Зато лягнул знатно.

Отлететь викинг не отлетел: не та весовая категория. Однако некоторое количество крепких норегских зубов превратилось в крошево. Готов дать собственный зуб: если этот парень когда-нибудь станет берсерком, то грызть щит ему будет очень неудобно.

Ах как он разъярился! Длинный клинок пал на меня, аки сокол-сапсан на распластавшуюся в траве куропатку… И по меньшей мере две пяди отменной стали вгрызлись в утоптанную землю.

Яростная мощь «морского» ярла подарила мне драгоценное мгновение. Пока он выдергивал меч из земли, я перекатом воздвигся на ноги и обрушил сокрушительный удар на кудлатую норегскую голову. Хороший удар. Попал бы – развалил бы и шлем и череп. Но не попал. Восходящим движением щита викинг принял мой меч. Хряп! Мы тоже умеем рубить щиты. Вдоводел с легкостью разрубил оковку, четверть метра дощатой основы… И увяз.

Рыжебородый испустил ликующий рев. Рывок – и рукоять меча выдрало у меня из пальцев. «Бастард» морского ярла с шипением (да-да, именно так, с шипением!) рассек воздух. На его пути должна была быть моя шея, но я успел нырнуть вперед – и сразу очутился в объятиях Сына Тора.

Объятия оказались малоприятными: вонючими и болезненными. Чертов викинг снова меня опередил: скинул наземь щит и вцепился пальцами левой руки мне в горло. Такими пальцами, как у него, можно запросто вырвать кадык. Мое счастье, что я успел прижать к груди подбородок, и корявые ногти впились не в горло, а в челюсть. Ярл не расстроился. Напротив, он радостно заорал, обдав меня снопом кровавых слюней, не выпуская меча, обхватил меня правой рукой, поддал коленом в пах (к счастью, промахнулся) и еще раз восторженно взревел. Видимо, перспектива оторвать мне голову голыми руками его искренне обрадовала.

Но у меня были другие планы. Я резко присел. Смазанный салом панцирь удержать трудновато. Правда, кривые когти норега оставили кровавые следы на моих щеках. Но это не смертельно. В отличие от того, что сделал я.

А я поступил просто. Выдернул засапожник и всадил его под подол норегской кольчуги. Засапожник мой, как всегда, был отточен до бритвенной остроты.

Бриться им, признаюсь, было бы неудобно – форма не та. А вот брюхо вспороть – в самый раз. Таким инструментом не то что этому очеловеченному орангутану – медведю кишки выпустить можно. То, что в момент удара ярл, вцепившись в мое плечо, чудовищным рывком вздел меня вверх, пошло мне только на пользу. Кривой нож вспорол кожаные портки, брюшные мышцы (и то, что было под ними), пропахал норегово брюхо, как соха – чернозем, и увяз где-то в районе печени. Удержать скользкую от крови рукоятку я не сумел. И хорошо, что не сумел, – рука бы оторвалась…

А как только ноги мои оторвались от земли, и я воспарил.

Здешние герои любят красивые финалы. Наш мог бы стать одним из лучших, если бы все вышло так, как планировал рыжебородый дьявол.

Очень эффектно! Одной (!) рукой подбросить меня в воздух, а затем нанизать на меч. Прям-таки не поединок, а псовая охота на зайца. Видели когда-нибудь? Две борзые бегут параллельно, потом одна подхватывает закладывающего виражи косого и подбрасывает высоко вверх. А вторая ловит…

У Торсона почти получилось. Мое счастье, что он не берсерк. Берсерки, те вовсе не чувствуют боли, а Торсон, пусть с полусекундным опозданием, но отреагировал на свои взрезанные кишки.

За время своей суровой неправедной жизни Торсон промахивался редко. Может, вообще никогда. Сейчас ему не повезло. «Бастард» мелькнул в пяди от моего бока и во второй раз воткнулся в почву.

А я шлепнулся наземь, перевернулся разок, но тут же вскочил, шаря вокруг взглядом: где мой меч? Вдоводел был далеко – в десяти шагах. Вдобавок – застрявший в щите. Кроме того, громадный викинг стоял как раз между нами.

Стоял и смотрел, как из-под кольчуги вольно струится горячая северная кровь. По ее цвету любой специалист тут же понял бы: печень Торсону я все-таки пропорол.

Викинг тоже это понял и с тоской поглядел на меня. Сообразил, что реванша не будет.

Торсон поглядел на зажатый в кулачище «бастард» и ухмыльнулся. Ему наверняка было очень больно, но ярл морских разбойников знал: боль скоро закончится. А он, погибший правильно, несомненно отправится в горние места викинговского счастья: жрать, драться и трахаться аж до самого конца времен, то есть до Рагнарёка.

– Один! – так же, как тысячи викингов до него, радостно взревел ярл. – Я иду к тебе!

И ушел.

А я остался.

Глава сорок шестая

Sic transit gloria mundi

Я не ожидал бурных оваций. Все-таки я здесь – человек новый. Но редкие возгласы, приветствовавшие мою победу, показались как-то слишком уж редкими. Позже я узнал, что и эти крикуны одобряли не столько меня, сколько свою прозорливость. То были голоса немногих, кто рискнул поставить на меня. Ну само собой, голос подали мои братья-хирдманны. Но тоже как-то хлипко. С оглядкой на молчание Хрёрека-ярла.

Чем я опять не угодил, хотелось бы знать…

Сквозь толпу протиснулся верный Хавчик, протянул кусок холстины. Не спеша, я стер кровь с рук, доспехов и засапожника. Вложил нож в карман-чехол на голенище. Освободил меч из объятий Торсонова щита.

Меч был чист – Вдоводел так и не попробовал кровушки. Я внимательно изучил лезвие, убедился, что жестокое соприкосновение с «бастардом» не оставило на клинке зазубрин, и только после этого вложил меч в ножны.

Нет, история эта еще точно не закончилась.

Народ не расходился. Все ждали, пока я закончу обихаживать свое оружие. Ничего, потерпят. Здесь с этим делом торопиться не принято. Это женщиной викинг может попользоваться наспех. Боевое железо положено любить, холить и лелеять. В мире, где я жил раньше, человек, который способен часами возиться с каким-нибудь драгунским палашом позапрошлого века, доводя его до идеального состояния, считался не совсем нормальным. В лучшем случае, знакомые признавали в таком любителе право на своеобразное хобби. Вроде вязания крючком. В худшем, считали придурком. Такое отношение было естественно. Потому что после вылизывания и выведения до бритвенной остроты, вышеупомянутый палаш всего лишь занимал свое место на стене среди прочих декоративных орудий убийства. Ну, может быть, парень вроде меня снимал его раз-другой, чтобы поиграть с тенью бесплотного противника.

А здесь из-за попорченного клинка можно навсегда утратить возможность совокупляться.

Я вложил меч в ножны и поглядел на Рагнара-конунга.

Маленькие глазки, упрятанные под тяжелыми арками надбровных дуг, взирали на меня без тени доброты. Впрочем, добротой никто из здешних вождей не отличался.

Конунг тоже не торопился. Наконец вяло обозначил рукой: подойди.

Я бросил взгляд на своего ярла. Я – его человек. Рагнар – хозяин здешних мест. Но Хрёрек – мой старший.

Ярл кивнул: иди.

Огромное тело Торсона лежало на моем пути. От великолепного воина осталась груда мертвечины. Лужа крови, вонь вспоротых кишок…

Я не стал перешагивать через мертвеца – обошел.

Рагнар восседал на подобии трона с обитой бархатом высокой спинкой и позолоченными львами вместо подлокотников. Этот предмет мебели был здесь, на площади, столь же уместен, как «мазератти» на деревенской улице где-нибудь под Пинском. Этакое кресло – в сочетании с засаленными штанами из знаменитой козлиной шкуры…

Тем не менее выглядел конунг величественно. И на меня глядел, как опер – на рецидивиста.

Я перевел взгляд на его сыновей.

Детишки у Рагнара – еще те.

Самым крутым, насколько мне известно, был Сигурд Глаз Змея, но его нынче не было на острове.

Следующим по старшинству считался Бьёрн Железнобокий. С ним я уже встречался, и он мне был более или менее понятен. Воин и авантюрист. Прирожденный вожак.

Ивар Бескостный… Одного взгляда достаточно, чтобы понять: для этого люди – инструменты для достижения собственных целей. Еще о нем говорили, что никто не сравнится с ним во владении мечом и копьем. Ивар встретил мой взгляд и чуть усмехнулся. Счел меня полезным инструментом.

Хальфдан… Совсем молодой, и двадцати нет, но уже стяжавший изрядную славу. Тоже разглядывает меня с любопытством. Еще бы! Никому не известный салага завалил чемпиона.

– Покажи мне нож, которым ты убил Торсона! – прогудел Рагнар.

Я вынул засапожник. В Рагнаровой руке-лопате он выглядел почти игрушечным.

Конунг тронул лезвие толстым ногтем, понюхал и зачем-то лизнул…

– Он чист, отец, – подал голос Ивар. – Я же сказал тебе – простое железо. Он вспорол ему брюхо. Можешь пойти и посмотреть на требуху.

– Может, и так, – буркнул Рагнар. – Мои трэли такими ножиками шкуру со свиней сдирают. Кто бы поверил, что им можно убить такого, как Торсон.

Конунг поднял на меня тяжелый взгляд:

– Ты зарезал его, как свинью! – обвиняющим тоном объявил он.

Я пожал плечами. Если бы в таких поединках нельзя было использовать нож, мне бы сказали. Что не запрещено, то разрешено.

– Как свинью! – с горечью повторил Рагнар. – А я рассчитывал увидеть его в своем войске, когда пойду стричь франков…

– Если то, что я слышал о франках, правда, то думаю, ты, конунг, сможешь остричь их даже в одиночку, – заявил я. – Однако без войска тебе все равно не обойтись. Кто-то же должен привести домой корабли с серебром.

Рагнар хрюкнул. Ему моя реплика понравилась.

– Твой нож не отравлен, – сообщил мне конунг то, что я и без него знал. – Получается, ты убил его честно. – И добавил ворчливо: – Из-за тебя я не только потерял славного воина, но и проиграл две марки серебром. Вот ему, – толстый кривоватый палец показал на Ивара. – Я поставил против тебя десять к одному – и проиграл.

– Я бы и сам поставил против себя, – скромно заметил я. – Но боги поставили иначе.

– Да, – пробасил Бьёрн Железнобокий. – Удача сильнее мастерства. Надеюсь, Хрёрек наградит тебя по заслугам. Сойдись он с Торсоном – неизвестно, кто бы отправился в Валхаллу.

– Отец, – вновь подал голос Ивар, – сдается мне, этот хускарл принесет нам не меньше пользы, чем Торсон, – и коснулся висяшего на груди амулета – золотого копья размером с сапожную иглу.

– Может быть… – пробормотал Рагнар. Он все еще был недоволен. Интуиция подсказывала ему, что со мной – не совсем чисто.

– Придешь ко мне обедать, – пригласил, точнее, велел конунг. – Расскажешь, откуда ты и кто твоя родня.

Рагнар ушел, и тут же начала рассасываться толпа зрителей. Сеанс окончен.

Я победил. Но, боюсь, ни триумфа, ни прижизненной славы мне эта победа не принесет.

– Ты убил его ножом, – чуть слышно произнес Хрёрек-ярл. – Зарезал, как свинью.

И этот туда же. Оружие и доспехи покойного Торсона грудой лежали у наших ног. Они, равно как и вооружение погибшего Фрёлава, принадлежат победителю. То есть – моему ярлу. Я – всего лишь посредник. Отличные доспехи, кстати, совсем непокоцанные. Отмыть от крови – и вовсе будут как новенькие.

– Да, я убил его ножом, – согласился я.

Народ разошелся. Похоже, разочарованный. Вот кабы я Торсону ногу отрубил, а он бы храбро гонялся за мной на оставшейся конечности, пока не истек кровью из культяпки, вот это было бы шоу. А так… Незрелищно получилось. Так же обидно для болельщиков, как победа техническим нокаутом.

– Берсерка ты тоже убил ножом.

– Другим, – уточнил я.

Ярл дернул краем рта. Какая, на хрен, разница. Нож и есть нож. С него мясо кушают, а потом в зубах ковыряются. Разве это оружие воина?

Разговаривали мы с Хрёреком практически тет-а-тет. Наши стояли на приличной дистанции. Еще дальше – ребятки покойного Торсона. Этим-то что нужно?

А вот недовольство конунга мне понятно. Здесь нет СМИ. Вместо них – слухи. И скальды. Они во многом и определяют общественное мнение. И престиж того или иного вождя. Ты можешь быть сколь угодно великим полководцем, но, если какой-нибудь длинноволосый потребитель незрелого пива споет в твой адрес нехороший стишок – пиши пропало. Не знаю, есть в этом колдовство или нет, но если нахальный стихоплет в авторитете, то твоему собственному авторитету конец. Ты очень скоро станешь полководцем без полка.

Но сделай свою кровавую работенку красиво – и тот же потребитель пива состряпает в твою честь получасовую хвалебную драпу[48]. И люди к тебе потянутся.

Впрочем, скальда можно подкупить. Или припугнуть.

– Ты не очень-то силен, – задумчиво проговорил Хрёрек.

Я склонил голову, признавая очевидный факт. Девять из десяти произвольно взятых викингов сделают меня в армрестлинге, не вспотев.

– Не очень силен… А брюхо у Торсона вспорото, будто его поддел клыком Гуллинбурсти[49].

Ну это тоже понятно. Покойник сам помог сделать себе харакири.

Я подумал немного, и тут мне в голову пришла интересная идея.

Я ухмыльнулся как можно гнуснее и сообщил:

– Еще люди могут сказать, что Хрёрек-ярл испугался и выставил вместо себя урода-чужака.

Лучший способ избежать насмешек над своей нестандартной внешностью – громкая и публичная самокритика. С доброй толикой юмора. А чувства юмора мне не занимать.

Хрёреку – тоже. Однако сейчас он был далек от иронии. Хрёрек нахмурился. Еще бы: его назвали трусом. Я дождался, пока котел прогреется как следует, и сунул в костер новое поленце.

– …урода-чужака. И чужак злым колдовством зачаровал славного Торсона, а затем, как ты верно заметил, зарезал его, как свинью.

Ярл – отец своим хирдманнам, потому у каждого из нас есть право говорить, что думаем… И схлопотать подзатыльник от «папаши» за непочтительный язык.

Если бы он действительно испугался Торсона, я бы огреб по полной. Но я знал, что Хрёрек в принципе не мог струсить. Порода не та.

– Ты смеешь меня дразнить, Ульф Черноголовый? – Синие глаза ярла уже метали молнии. – Какое колдовство? Он гонял тебя, как хорек – петуха. Едва не прикончил…

Истинная правда. Однако «едва не попал» – все-таки означает «промахнулся».

– Почему ты не бился как мужчина? – прорычал конунг.

Хороший вопрос. Как там у Пушкина? «Бездельник, дай себя догнать, дай голову с тебя сорвать…»

– Один из нас уже бился как мужчина, – я мотнул головой в сторону прикрытого плащом тела Фрёлава. – У этого кашалота мощь… кашалота. Я вышел вместо тебя, но ты мог бы сказать – нет. Ты знаешь, как я бьюсь. Признай, тебе было любопытно посмотреть, что у нас получится.

– Так и есть, – признал Хрёрек. – Разбей тебе Тор башку своим молотком, что мне теперь делать? С колдовством или без, но ты вспорол ему брюхо подлым ударом!

– В бою не бывает подлых ударов, – напомнил я конунгу прописную истину. – Есть только удачные и неудачные. Мой был удачным. Потому что я его убил, а не он – меня. Но я все же предлагаю остановиться на колдовстве.

– Людям это не понравится, – повторил конунг, но уже более спокойно.

– Еще как не понравится! – еще шире ухмыльнулся я. – Колдовство – это бесчестно. Многие станут кричать, что не пристало мужчине заниматься женским делом. Но уверяю тебя: все эти крикуны просто боятся, что заколдуют их самих. А тебе, конунг, – сплошная выгода. Колдуном-то назовут меня. Посмотри на меня внимательно: неужели кто-то усомнится, что я колдун?

Еще бы! Мелкий, чернявый, черноглазый… Внешность моя, с точки зрения местных жителей, намекала на всевозможные пороки так же явно, как рожки на голове – на принадлежность к бесовской братии.

– Я буду колдуном, а ты будешь тем, кому колдун служит. Никакого урона чести. Сам-то ты не колдуешь, а славы прибавится.

Хрёрек задумался, а потом нехотя кивнул. Он ведь далеко не дурак. Эти свирепые парни в железных рубахах могут на дух не переносить чужих колдунов, но когда колдун на твоей стороне – это же совсем другое дело.

И мне этакая слава не без пользы. С колдуном мало кто захочет связываться. Еще убьешь ненароком, а ведь всем известно, что мертвый колдун – еще хуже живого.

Так или иначе, но верный хирдманн, то есть я, свое дело сделал. Теперь меня следовало вознаградить.

Хрёрек снова задумался. Будь на моем месте кто-то другой, он просто стащил бы с запястья один из золотых браслетов, и дело с концом. Но ярл уже понял, что я, в отличие от других его головорезов, к золоту отношусь до неприличия равнодушно. То есть своей доли я никогда не упускал, но при виде кучи желтых побрякушек и блестящих питьевых емкостей слюну до пояса не пускал. Повысить меня в звании? Но после сегодняшнего я итак хускарл, а до хольда мне еще расти и расти.

Хрёрек выкрутился. Иного я не ожидал.

– Что ж, Ульф, ты оказал мне услугу. Говори, чего хочешь?

Он сказал это достаточно громко, чтобы услышали и окружающие. Секретный разговор закончен.

Сказать: «Да ничего»? Нельзя. Обидится. Так что я ответил дипломатично и тоже громко:

– Трудный вопрос, мой ярл. Под твоим славным началом я уже добыл все, что хотел. Может быть, кроме славы, потому что славы много не бывает.

Полторы сотни моих корешей, навостривших уши, одобрительно взрыкнули. Схожий звук издали и труподелы покойного Торсона. Зуб даю, эти парни очень скоро выразят желание пополнить наши ряды. Кроме, может, вон того, кудлатого, в византийском нагруднике. Этот зыркает в мою сторону очень недружелюбно. Впрочем, это его проблемы.

– Славы много не бывает. Но о славе я не беспокоюсь, потому что с таким вождем, как ты, славы на всех хватит. Ничего мне не надо, Хрёрек-ярл. Ты и так дал мне все. Я пришел к тебе в драных отрепьях, а теперь у меня имеется все, что нужно воину.

– Да, – согласился Хрёрек. – Так и есть. Однако плох тот вождь, который не умеет вознаградить верного человека. А я хороший вождь, верно?

Хирдманны дружно рыкнули, подтверждая очевидное. Будь он плохим, их бы здесь не было.

– Потому я говорю, – ярл перешел на торжественный стиль речи. – Ты, Ульф Черноголовый, волен сам просить угодную тебе награду. Сейчас тебе ничего не надо, но придет время, и ты пожелаешь то, что тебе приглянется. Потому вот мое слово. Если в будущем ты захочешь что-то из моей доли: оружие, злато, невольницу или раба – это станет твоим. Я сказал – ты услышал! Боги тому свидетели!

Да, я услышал. И мне понравилось. Конунгу – лучшая доля добычи. А лучшее из доли конунга теперь может стать моим. Интересно, что это будет? Эх, люблю я поиграть с Судьбой в рулетку! Почему, спросите, в рулетку, если выигрыш гарантирован? Да потому, что только Богу известно, буду ли я жив завтра. То есть завтра-то точно буду, а вот через год-другой – неизвестно. Но мне это тоже нравится. Грош цена жизни, в которой все расписано и предопределено.

Впрочем, это не значит, что я не умею планировать. Как говорил в свое время мой папа, Григорий Николаевич Переляк: «Живи так, будто этот день – последний. Но позаботиться о будущих дивидендах тоже не забывай».

Но к черту дивиденды! Ярл сказал свое слово, и вокруг меня внезапно стало тесно. В толпе огромных скандинавов я просто потерялся. Широченные плечи закрыли горы и море, кудлатые головы – небо. Каждый хотел похлопать меня по плечу, сказать что-нибудь доброе. Старина Стюрмир облапил и стиснул так, что ребрышки жалобно заскрипели; высоченный, как мачта, Ульфхам Треска оцарапал мне лицо краем нагрудной бляхи и пробасил сверху:

– Ты украл мой поединок, Черноголовый! Считай, за мной должок!

– Сочтемся, – прохрипел я куда-то в желтые заросли Ульфхамовой бороды.

– Волчок! Ты наш, Волчок! – Оттеснив прочих, меня обступили варяги: Трувор, Ольбард, Руад… Оп!

Ноги оторвались от земли. Не менее дюжины рук подхватили меня и взметнули вверх. Я взлетел в воздух, растопырясь, словно лягушка. Раз, еще раз…

При каждом броске сотня глоток взревывала так, что мне казалось, будто акустический удар, а не руки, подбрасывают меня в небо…

Восемь раз я взлетал вверх. Священное число Одина. Но и потом мне не дали ступить на землю. Стюрмир и Руад подставили плечи и, окруженные со всех сторон бряцающей железом толпой, понесли к ближайшей харчевне, где обрадованный хозяин уже выкатывал из закромов бочонки с пивом.

Краем глаза я успел засечь, что Хрёрека с нами не было. Ярл остался у места поединка, рядом с телами убитых, а его со всех сторон обступили хирдманны Торсона.

Нет, нашему ярлу ничто не угрожало. Головорезы Торсона искали покровительства более удачливого вождя.

«Да, – подумал я, подпрыгивая на плечах гордо вышагивающих друзей, – так проходит мирская слава»[50]. Железо в брюхе, предсмертная судорога, тризна, костер и полет валькирий. В последнем, впрочем, я далеко не уверен, поэтому постараюсь пожить подольше и порадоваться, пока есть такая возможность. Но при этом не очень налегать на пиво, потому что вечером предстоит пир в хоромах конунга Рагнара.

Эх, хорошо! А будет еще лучше!

Белый Волк

Пролог

Заветная мечта конунга Рагнара

– Рим! – провозгласил конунг и громко рыгнул. – Вот что я хочу! Вот где мы возьмем настоящую добычу и настоящую славу!

Над длинным столом, за которым вольготно расположились конунги, ярлы, хёвдинги и прочие джентльмены норманских дружин, собравшихся в Роскилле для совместного вика, на мгновение повисла тишина. Сквозь завешенные бычьей шкурой двери внутрь проникли приглушенные звуки лагеря: громкие голоса, лязг, стук, визг поросенка и не менее визгливый голос женщины, распекающей нерадивого трэля…

– Я с тобой, отец! – первым подал голос Хальфдан, самый молодой из присутствовавших здесь сыновей Рагнара Лотброка.

Остальные помалкивали. Хмурил лоб Сигурд Змей в Глазу. Беззвучно шевелил губами, подгоняя мысли, Бьёрн Железнобокий, получивший свое прозвище за то, что ни разу не был серьезно ранен. Искоса поглядывая на брата, кривил рот усмешкой Ивар Бескостный, самый умный и хитрый из сыновей Лотброка. Молчали братья Уббе и Харальд… Не потому что испугались. Слова отца следовало обдумать.

Молчали и остальные вожди: все – родичи и доверенные люди Рагнара-конунга. Величайший из викингов Дании вновь поразил их дерзостью замысла.

– Одину это понравится, – наконец произнес Сигурд. – Но думается мне: лучше было бы пощупать франков, как мы и собирались.

Сигурд говорил «мы» с полным правом. Тот, у кого под началом дюжина боевых кораблей, вправе давать рекомендации отцу. Даже такому, как Рагнар Лотброк.

– Франки. – пророкотал Рагнар. На его лице появилось выражение, сделавшее конунга похожим на кота, который обнаружил забытый на столе кувшин сметаны. – Карл Лысый[51]. Ему не впервой поджимать хвост. Верно, сынок. С него-то мы и начнем! Но каждый из вас. – тяжелый взгляд из-под насупленных бровей прошелся по собранию, ненадолго остановившись на каждом из вождей, – каждый из вас должен помнить: Рим! Вот город, который принесет нам славу! Однако. – взгляд конунга вновь прошелся по суровым лицам родичей и соратников, – болтать об этом не следует.

Никто из присутствовавших на том совете норманских вождей не был склонен к болтовне. Тем более, после предупреждения самого Рагнара Лотброка. Но каждый счел необходимым поделиться с ближайшими соратниками.

Так что я узнал о стратегической цели конунга под большим секретом от своего командира-хольда Трувора-варяга. А он – от кормчего Ольбарда Синеуса, тоже варяга и двоюродного брата Трувора. Сам же Ольбард получил информацию из первых рук – от нашего лидера Хрёрека-ярла, по прозвищу Сокол, который, будучи Инглингом, то есть человеком древнего королевского рода, к каковому относился и сам Рагнар Лотброк, по праву присутствовал на стратегическом совещании.

Дальше меня эта информация не пошла, но через неделю о грандиозных планах Рагнара-конунга знали абсолютно все в нашем хирде. Надо полагать, и в других дружинах-хирдах соединенного норманского воинства тоже были в курсе будущей весенней кампании. Правильно говорят: «Знают трое, знает и свинья».

Но большой беды в этом не было. Ведь это были наши, норманские свиньи. Судоходный сезон был завершен. Редкие иностранные купцы, которые осмеливались посещать Сёлунд, давно отбыли восвояси, а среди боевых команд франкских шпиёнов не встречалось. То есть за хорошие, вернее, за очень хорошие деньги многие из викингов поделились бы информацией с заинтересованными лицами. Но денег этих моим коллегам никто не предлагал, а сами они продавать секретные сведения не рвались.

Так что утечки в южном направлении не было. Зато в северном – сплошь и рядом. Вожди скандинавов, вербующие сторонников, не скрывали, что дело предстоит грандиозное. И прозрачно намекали: мол, пощупаем потомков Карла Великого до самой печени, а сидящих на серебре и злате епископов – до самой вершины пирамиды. Умные правильно понимали намеки. Глупым растолковывали умные.

Но в ту осень у меня, Ульфа Черноголового (в иные времена носившего гордое имя Николая Григорьевича Переляка), хускарла из дружины Хрёрека Сокола, были дела поинтереснее, чем сбыча мечт Рагнара Волосатые Штаны.

Куда более актуальной темой для меня были молодецкие игры, которым в свободное от основной работы время самозабвенно предавались мои собратья по профессии, славные скандинавские викинги. Спорт всегда был моей слабостью. Слабостью в хорошем смысле этого слова.

Глава первая,

в которой у меня появляется догадка о том, почему Ивара Рагнарсона зовут Бескостным

Северяне любят два типа игр. Силовые и экстремальные. А лучше – оба варианта сразу. Например, устроить заплыв через фьорд – кто быстрее. А чтоб не замерзнуть в холоднющей воде, согреваться пытаясь друг друга утопить.

Еще тут популярна игра в мяч. Этакая помесь лапты и хоккея, в которой друг друга лупят палками едва ли не с большей интенсивностью, чем скатанный из шерсти мячик. Травм – море. Бывают даже смертельные случаи. Правда, мой добрый друг датчанин Свартхёвди Медвежонок пояснил, что большая часть таких смертоубийств – завуалированные дуэли. Неофициальные хольмганги. «Чистые» от кровной мести поединки. За того, кто погиб во время игры, мстить не положено. И виру за него платить необязательно. Главное, чтобы свидетели подтвердили, что смерть – случайность. Думаю, это и есть случайность. Порешить простой палкой викинга – это надо очень постараться. Или очень удачно попасть.

В мячик я не играл. Зато поучаствовал в перетягивании каната, где в силу своих природных размеров (на ладонь пониже и на пуд полегче среднестатистического викинга) победу своей команды не приблизил. Затем, набравшись храбрости, съехал на бревне с крутого склона. В составе банды, возглавляемой опытным в этих делах Треской. Не свалился, хотя, поверьте, это было непросто.

Больше всего меня привлекала борьба. Обычная, без оружия. Поначалу я думал, что против плечистых гигантов с ручищами-капканами не потяну. Но выяснилось, что за время нашего плавания мои кисти тоже накачались будь здоров. А главное, драка без оружия никогда не была у господ викингов приоритетным видом спорта. Не говоря уже о настоящем искусстве рукопашного боя. А я как-никак пришел из времени, когда единственным разрешенным оружием мужчины являются его кулаки и ботинки. Ну и локти-колени, само собой.

Не скажу, что стал чемпионом (вот уж к чему не стремился), но не меньше половины местных борцов я в пыли повалял. Меня же валяли гораздо реже: в отличие от остальных, в руки я не давался. С моим смешным по местным меркам весом любой захват тут же превращался в полет по непредсказуемой траектории. Поскольку боролся я «неправильно», то видеть меня в качестве противника никто особо не стремился. Тоже понятно: победить такого малыша – славы не много. А проиграть тому, что носом тычется тебе в бороду, – обидно.

Очередные соревнования начались традиционно. Желающие потискать друг друга выстроились впереди. И занялись поочередным швырянием друг друга наземь.

Поначалу – те, кто послабее. Потом – середнячки. И наконец – местная борцовая крутизна: двухметровые гиганты шириной с полуторный диванчик.

То есть всё шло как обычно, пока толпа вдруг не раздвинулась, пропуская еще одного борца.

Точнее, даже не раздвинулась – подалась в стороны, образуя коридор, по которому в круг вступил новый соискатель.

Я узнал его сразу и тотчас понял, почему этого человека безбашенные викинги даже задеть опасались. Ивар Бескостный.

Никто из сыновей Рагнара Лотброка не внушал большего уважения, чем Бескостный. О жестокости Ивара ходили легенды. Он мог убить человека лишь потому, что тот неуважительно на него посмотрел. Причем не просто убить, а выпустить кишки и с интересом наблюдать, как умирающий корчится у его ног от нестерпимой боли. И не было случая, чтобы Ивар заплатил виру за такое убийство. Он не боялся ни мести родичей, ни суда тинга.

При этом он беспрекословно повиновался отцу и ни разу никто не слышал о том, чтобы Ивар поссорился с кем-то из братьев. О нем говорили, что он хитер, как Локи, и способен обмануть даже самого Одина. Собственные хирдманы преклонялись перед ним как перед богом и готовы были по его приказу броситься хоть в жерло вулкана. Причем в полной уверенности, что выберутся оттуда живыми, потому что Ивар Рагнарсон был невероятно, потрясающе удачлив. Он никогда и никому не проигрывал. Из любого похода он возвращался с добычей, от тяжести которой корабли едва не черпали бортами, а его викинги гибли не чаще, чем мирные бонды.

– Пожалуй, и я попробую, – лениво процедил Бескостный и принялся неспешно разоблачаться. Сначала – украшения, потом – обереги, за ними панцирь, рубаха и, наконец, пояс с оружием.

Кожа у Рагнарсона была молочно-белая и гладкая, как у женщины. Ни одного серьезного шрама. Большая редкость для того, кто прошел через сотни схваток. Сложен Бескостный был просто замечательно. Как и подобает природному викингу в двадцать с небольшим. Но я сразу усомнился, что ему светит чемпионство в этом виде состязаний. Тут, блин, такие тяжеловесы сходились, рядом с которыми даже мой закадычный приятель Стюрмир, самый тяжелый из хирдманов Хрёрека-ярла, выглядел не очень-то крупным.

Ивар вышел в центр круга и приглашающе развел руки: ну, кто готов со мной побороться?

Как ни странно, никто из присутствующих не проявил энтузиазма. А ведь еще пару минут назад не меньше двух десятков борцов оспаривали друг у друга право на следующий поединок.

Я покосился на наших. Стюрмир глядел в землю. Оспак Парус, прозванный так за необъятную ширину груди, – аналогично. Остальные тоже не горели энтузиазмом. И наши, и не наши.

Наконец какой-то громила из халогаландских[52] норегов выдвинулся вперед. Весил он, наверное, раза в полтора больше, чем Ивар. И хитрить не стал: бросился вперед и сграбастал Рагнарсона так же простодушно, как распаленный викинг хватает убегающую девку.

Только Ивар не убегал.

Он совершенно спокойно дал себя сцапать, а потом невероятно гибким движением вывернулся из могучих грабок.

Получилось это так легко, будто Ивар был не человек, а смазанная жиром нерпа. Раз – и халогаландец самозабвенно душит пустоту, а Рагнарсон тем временем преспокойно цепляет ногой ногу норега и толчком в спину бросает халогаландца мордой в пыль.

Ивар пнул распростертого у ног норега по заднице – и засмеялся. Даже мне этот смех показался неприятным. А уж халогаландцу.

Норег вскочил быстрей, чем лошадка роняет яблоко. И с разворота нанес Рагнарсону мощнейший удар. который Ивар в лучших традициях еще не созданного хапкидо перехватил, дернул – тоже с разворотом, от души, будто намеревался раскрутить противника каруселью. Норег проскочил мимо Ивара и опять, попавшись на подножку, полетел мордой в землю. Но на этот раз Ивар не отпустил его ручищу, а переломил ее о подставленное колено. Будто жердину. Халогаландец взвыл. Рагнарсон разжал пальцы, и бедный громила, перевернувшись, грохнулся оземь. Как раз сломанной рукой. И выпал из реальности.

Друзья тут же подхватили норега и унесли. Ивар продемонстрировал публике безупречный прикус. Типа, улыбнулся.

– Кто еще готов порадовать Одина? – поинтересовался он.

К моему удивлению, противник отыскался сразу. Рыжий веснушчатый молодец, плечистый и жилистый. Лидер ватаги ирландских пиратов. Бороться с ним мне не приходилось, но я видел, как он управлялся с другими. Неплохо управлялся.

– Давай-ка со мной, Бескостный! – Рыжий скинул рубаху, поплевал на ладони и встал напротив Рагнарсона.

– Ха! Красный Лис! – Оскал Ивара стал почти дружелюбным. – Как думаешь: сколько времени мне понадобится, чтобы подмести твоим хвостом эту площадь?

– Думаю, много, – хладнокровно ответил рыжий, встряхивая собранной кожаным ремешком гривой. – Площадь-то немаленькая.

По тому, как они сошлись, я сразу понял: эти двое – давние знакомцы. Никаких «предварительных ласк». Секунда – и два здоровяка давят друг друга в объятиях. Да так, что у обоих ребра хрустят. Впрочем, это было не тупое состязание в силе. Ноги борцов активно взбивали пыль: каждый старался «поймать» противника и вывести из равновесия. Рыжий был хорош, но я почему-то не удивился, когда Ивар оказался ловчее. Упали-то они оба, но Ивар оказался сверху, и локоть его очень удобно упирался рыжему в горло.

Однако калечить его Бескостный не стал.

Рыжий просипел: «Твоя взяла…» – и Рагнарсон упругим прыжком встал на ноги.

Третьего противника ему пришлось ждать долго. Так долго, что он его не дождался. А не дождавшись, выбрал сам. Меня.

Устремил на меня взгляд убийцы и, в очередной раз продемонстрировав завидный набор зубов, поинтересовался:

– Не хочешь показать свою ловкость, хускарл? Обещаю, что не стану тебя убивать.

Не то чтобы я верил его обещаниям… Ивар славился вероломством. Однако ни одного подходящего довода, чтобы уклониться от поединка, в мою голову не пришло. Так что выбор был невелик: или драться, или потерять лицо.

И я вышел.

Ивар раскинул в стороны руки – признанный чемпион, желающий услышать аплодисменты своих фанатов.

Аплодисменты здесь не в ходу, но заорали датчане знатно. А Рагнарсон так и двинулся на меня: с распростертыми объятиями. Даже глядел куда-то в сторону.

Я не очень-то силен в рукопашке, но такой наглостью было грех не воспользоваться. Я ничтоже сумняшеся ухватил Ивара за руку да и швырнул.

Без страховки, разумеется. Здесь это не принято.

Упал Ивар хорошо. На руки. И тут же вскочил.

Не обиделся.

– А я, было, и забыл, что это ты зарезал Торсона-ярла! – соврал Рагнарсон с широкой улыбкой. Глаза у него при этом были холодные-холодные. – Думал: какой-то мелкий хускарл из Гардарики. – И не закончив фразы, бросился на меня, как леопард.

Я, однако, загодя понял, что Бескостный заговаривает мне зубы. И был готов. Перекат на спину – с упором в живот – и Рагнарсон мускулистой птичкой взлетел надо мной.

Если бы он вцепился в мои руки (нормальный рефлекс для того, кто вдруг теряет почву под ногами), то приложился бы качественно. Но Рагнарсон был хозяином своих рефлексов и руки разжал.

Ну да, не тот у Бескостного уровень, чтобы хряснуться спиной или паче того воткнуться головой в землю. Кувырок – и Рагнарсон уже в стойке. Я тоже вскочил через кувырок, только назад. Обернулись мы одновременно.

Под звуковое сопровождение, которое можно было трактовать как бурные аплодисменты.

Бросок Ивара был молниеносен. Он почти схватил меня, но я рыбкой кинулся ему в ноги и швырнул через себя. Не думайте, что это было легко. В сыне Рагнарсона было никак не меньше шести футов роста и килограммов восемьдесят пять боевого веса. Что особенно обидно: бросать его было так же бесполезно, как кошку. А удерживать в захвате – бессмысленное занятие. Он был намного сильнее, а такими пальцами, как у него, можно куски мяса рвать, как клещами. Однако на этот раз я сам его не отпустил. Так что упали мы вместе. Причем я был сверху, а мой локоть пришел Рагнарсону точно в солнечное сплетение…

Рагнарсон даже не крякнул. Секунда – и мы уже поменялись местами.

Ивар оказался гибким, как питон. Не зря его прозвали Бескостным.

Я сам не понял, каким образом он так извернулся, но меня подбросило на полметра, а затем приложило лопатками оземь, а предплечье Ивара придавило мне кадык.

Только что Рагнарсон так же припечатал рыжего викинга. Вероятно, это его фирменный прием.

Вне всякого сомнения, Бескостный мог меня убить. Но он сдержал слово. К моему удивлению. Потому что в этот миг я заглянул ему в глаза и увидел в них ту силу, что поразила меня в святилище Одина. Увидел, понял, что этой силе безразличны любые обещания, – и решил: мне конец.

Но в следующий миг давление на мое горло исчезло, и вот Бескостный уже на ногах и протягивает мне руку!

Конечно, я ее принял… И могучий рывок едва не выдернул ее из сустава. Зато я вмиг оказался на ногах. Нет, у этого человека поистине исполинская сила. Думаю, он выиграл бы армрестлинг у любого из здешних двухметровых громил.

– Ты еще более хорош, чем я ожидал! – польстил мне победитель. – Если тебе захочется уйти от брата Хрёрека, на одном из моих кораблей непременно найдется для тебя скамья!

Голос сына Рагнара был приветлив, губы улыбались, но в глубине его глаз по-прежнему обитал Один. Ивар знал, что я чувствую присутствие Отца воинов. И улыбка его была искренней.

Мы с тобой одной крови, говорила эта улыбка. Так, наверное, Маугли заговаривал зубы какому-нибудь волчонку, чтобы натравить его на своих врагов.

Конечно, я не стал делиться с Рагнарсоном своими мыслями.

– Это было бы честью для меня! – изрек я учтиво. – Не думаю, что на землях Севера есть еще один вождь, способный превзойти тебя, Ивар Бескостный. Разве что твой отец Рагнар.

– Ты так говоришь потому, что не видел в деле моего брата Сигурда! – засмеялся Ивар. Отпустил мою руку, хлопнул меня по плечу и взял свою рубаху. Он провел три боя, но ухитрился не то что не выпачкаться в пыли, но даже не вспотеть.

А вот мне требовалась серьезная помывка. Учитывая здешние реалии – холодной водой и без мыла. Удовольствия немного, зато бодрит. Особенно после того, как тебя едва не убили.

Впрочем, рейтинг мой после этой истории в очередной раз подрос, а репутация отморозка еще больше укрепилась. Не скажу, что стал авторитетом, но замечания по поводу своей внешности и малого роста я слышал теперь только от друзей.

Да, кстати, должен отметить, что тот ледок, который имел место быть между мной и моим ярлом, тоже истаял.

Причиной тому был публичный застольный рассказ Свартхёвди Медвежонка о том, как Ульф Черноголовый гостил у него в поместье, и тайна его происхождения (Во как! Тайна! А я-то – ни сном ни духом!) была легко и непринужденно разгадана его мудрой матушкой. Цветистый и хвастливый (как тут и принято) рассказ этот перемежался историями из жизни дедушки Ормульфа и прадедушки Бьёрна, великого воина, который не побоялся взять в жены настоящую финскую колдунью.

Мне оставалось лишь порадоваться, что Медвежонок не видел, как я выползал на карачках из родового святилища. Вот где был материал для сатирического тоста.

На той же пирушке, в лучших традициях викингов (не оставляй на завтра то, что можно выпить сегодня), Хрёрек-ярл подозвал своего пьяненького хускарла Ульфа и учинил допрос.

Мой ярл (как и большинство здешних) очень внимательно относился к биографиям своих воинов. А в понятие «биография» здесь включались не только собственные подвиги субъекта, но и его родословная. Принцип «яблонька от яблони…» у скандинавов пользовался очень большим уважением.

Только познакомившись поближе с обычаями моего нового времени, я до конца осознал, как мне повезло. Хрёрек-ярл взял меня в хирд, ровно ничего не зная ни о моем происхождении, ни о моем прошлом. Да, он не раз пытался выяснить, откуда я такой взялся, но, натыкаясь на мою упертость, делал шаг назад. Что Хрёреку, мягко говоря, было несвойственно.

И каждый раз после такого разговора я оказывался на самой грани пинка под зад.

Только очевидная польза, которую я время от времени приносил дружине Хрёрека, удерживала ярла от этого самого пинка.

Но отныне – всё позади. У меня была официальная, принятая Рунгерд версия происхождения, которой я отныне и придерживался. По этой версии, моего папу (по паспорту – Григорий Николаевич Переляк) звали Воген Осторожный, и был он купцом. А матушка моя, которую родители окрестили Валентиной, по той же версии именовалась – Стек. Что значит – Сильная. Учитывая, что простолюдинке здесь подобных имен не дают, автоматически напрашивался вывод: матушка моя – хорошего рода. Ей-Богу, я не специально. Чистая импровизация. Но получилось неплохо.

Папа – купец, уважаемый человек. Мама – тоже из благородного сословия.

Имея столь серьезные «зацепки», Хрёрек вновь взял меня в оборот, но выдавил совсем немного подробностей (Ври, да не завирайся!), например, что братьев и сестер у меня не было. Что я служил в войске своего «конунга» особым поединщиком (а как прикажете определить в понятиях Средневековья термии «спортрота»?) и покинул родной дом не из-за преследований властей, а исключительно в поисках приключений.

В заключение нашей беседы Хрёрек-ярл не удержался от кратного нравоучения. Мол, негоже благородному человеку странствовать в одиночестве. Этак не то что без штанов – без головы можно остаться. Зато в составе сильного хирда искать приключений легко и относительно безопасно. В качестве примера был приведен эпизод моего спасения из рабских колодок.

Я рассыпался в благодарностях (абсолютно искренне) и заверил ярла, что отныне буду пускаться в авантюры исключительно под крылом Сокола.

Хрёрек обнял меня и угостил пивом из собственного рога.

Я встал и произнес хвалебное стихотворение в том духе, что нет таких врагов, которых стоит принимать во внимание под знаменами моего ярла, ибо все они – просто добыча.

И процитировал весьма вольный и фрагментарный перевод стихотворения Пушкина «Узник», упирая на волю, кровавую пищу и на то, что в синеющих морских краях по-настоящему вольны лишь мы, непобедимые орлы Хрёрека Сокола.

За этот позорный плагиат я был удостоен еще одного рога (в смысле – с пивом), окончательно окосел и исполнил соло любимую колыбельную бабушки: «Дивлюсь я на небо тай думку гадаю: чому я не сокiл, чому не лiтаю…» Естественно, на родном языке народа-автора. Поняли ее, само собой, лишь те, кто знал словенский. Хрёрек – знал. Так я удостоился третьего рога…

Словом, вечер удался. Вот утро было – не очень. Холодная вода и физические упражнения – не вполне адекватная замена «алказельцеру».

Глава вторая,

в которой герою предлагается обзавестись недвижимостью

– Как долго мне еще терпеть твоего раба? – Не то чтобы ярл Хрёрек был недоволен. Нет, скорее делал вид. Был бы он недоволен по-настоящему, Хавчик не прожил бы и минуты. Просто мой трэль попался ярлу на глаза в неподходящий момент и вдобавок бездельничающим. Да не просто бездельничающим, а с аппетитом обсасывающим косточку не доеденного мной поросенка.

– Три дня – и чтоб духу его здесь не было! – распорядился ярл.

И ушел по своим делам.

Я в сердцах отвесил Хавчику подзатыльник, велел: «Сгинь!» – и предался размышлениям: куда бы деть мою объявленную персоной нон грата собственность.

В этом задумчивом настроении меня и отловил Свартхёвди.

– Наш сосед Вальтев Кьервальвсон хочет продать свой грэнд[53], – сообщил мне Медвежонок.

– И что?

– А то, что матушка сказала: ты можешь его купить.

Матушка – это уже интереснее. Матушку Свартхёвди зовут Рунгерд. Она – вдова. То есть по местным законам – полноправная владелица наследственной недвижимости. Единственная, кстати, ситуация, когда женщина может владеть имуществом здесь, в Дании. Это потому, что Дания – прогрессивная страна с точки зрения эмансипации. В большинстве средневековых государств, насколько мне известно, мужу наследует не вдова, а ближайший родственник мужского пола. Такая вот несправедливость. И я рад, что в Дании – такие законы, потому что госпожа Рунгерд – настоящая леди. К тому же – ведьма. А еще она весьма красива. То есть очень, очень интересная женщина. И слов на ветер не бросает.

– Грэнд не очень велик, – продолжал тем временем Свартхёвди Медвежонок. – Но земля неплохая. Есть выход к морю. Правда, не защищенный от набега, но, пока Сёлундом правит Волосатый Зад (называли Рагнара и так, за глаза, разумеется), ни один чужак сюда не сунется. Удача Рагнара и его сыновей всем известна. С ними лучше быть в дружбе, как наш ярл. Покупай, Черноголовый! Соседом нашим станешь. От нашего одаля[54] до усадьбы Вальтева за полдня дойти можно. Если матушка станет твоим посредником, лишнего с тебя Вальтев не возьмет.

Это уж точно. Облапошить ведьму или ее клиента никто из местных не рискнет. Порча – дело серьезное. На своей шкуре прочувствовал.

Я заинтересовался. Свободный морской разбойник – это весело. Но жизнь полна сюрпризов. Мало ли как всё обернется. Да и местечко для складирования добычи иметь совсем неплохо. О! Я совсем забыл о Хавчике! Вот отличный способ убрать раба из расположения части.

– Пожалуй, мне это по нраву, – произнес я солидно, как и подобает будущему помещику. – Надеюсь, госпожа Рунгерд не откажется помочь.

– Не откажет, не откажет! – заверил меня Свартхёвди. – Покупай, добрая земля. Соседями будем. А там, глядишь, и породнимся.

Я ухмыльнулся. Чуть не ляпнул: «Будешь моим пасынком, да?»

Но сообразил, что Медвежонок имел в виду вовсе не матушку, а сестрицу Гудрун.

Я вздохнул мечтательно.

Рунгерд – очень привлекательная вдовушка. Но Гудрун – воистину – девушка моей мечты.

Нелегкий выбор, однако. Всё такое вкусное.

Если плоть и рассудок выступают в едином строю, противиться бессмысленно.

– Я готов.

– Вот и хорошо! – обрадовался Медвежонок. – Завтра я поеду домой и поговорю с матушкой. А ты подъезжай денька через два.

– Может, я сам поговорю?

Свартхёвди ухмыльнулся.

– Можешь и сам. Если хочешь заплатить за посредничество больше, чем за землю.

Через три дня мы с Хавчиком сели на лошадок и отправились. Мой воинский пояс оттягивал изрядный мешочек с нажитыми непосильным трудом ценностями. Я был уверен: если Рунгерд согласится посредничать, моих скромных средств хватит, чтобы сделать меня помещиком. На всякий случай я запасся и подарками: шелковым китайским платком для Гудрун и шикарными сережками для ее матушки. И кожаным мешочком с настоящим перцем (дорогущим!), чтоб не являться к чужому столу с пустыми руками.

Груз, который был приторочен к седлу Хавчика, был значительно увесистее. То были наши дорожные пайки. Хавчик – он Хавчик и есть.

Встречали нас как родных. Я был расцелован леди Рунгерд. Торжественно. А затем, пылко, – юной Гудрун.

– А что ты мне привез? – шепнула мне девушка моей мечты.

– Привез, привез! – успокоил я.

И элегантным движением выхватил из седельной сумы платок.

Пестрые китайские птицы заискрились на солнце. Гудрун взвизгнула, сцапала подарок и умчалась примерять.

Сережки тоже были приняты благосклонно. И перец, который стоил больше, чем оба подарка вместе взятые.

Пока вручались дары и говорились приветственные речи, Хавчик тихонько смылся.

Я не беспокоился. Мой раб точно не останется голодным. И не уснет в одиночестве.

В отличие от меня. То есть я запросто мог заполучить в койку любую из дворовых девок, но… Предпочел журавля в небе. Наверное, я еще не вполне викинг. Викинг взял бы и то и другое.

Рунгерд согласилась.

Не в смысле разделить со мной постель, а попосредничать в приобретении земли.

На следующий день оседлали коняшек и отправились в гости к продавцу.

Мы – это я с Хавчиком, а также Свартхёвди с матерью и звероватого вида мужик, слуга Рунгерд, которого звали Гнуп Три Пальца. Смысл прозвища от меня был скрыт, поскольку пальцев у Гнупа был – полный комплект. Позже выяснилось, что Гнуп всегда сопровождал Рунгерд в путешествиях, и это было правильно. За свою госпожу Гнуп медведя бы удавил голыми руками. Но с голыми руками в этой стране даже погадить не ходят, так что при Гнупе был полуметровый тесак и лук с запасом стрел.

Луком, впрочем, завладел Свартхёвди – и не зря. Парочка жирных осенних гусынь весьма украсила наш обед.

Вальтев, сын Кьервальвсона, оказался крепким, как боровик, лысым датчанином с заплетенной в косицы желтой бородой.

На Рунгерд он глядел с откровенным вожделением, что дочь Ормульфа Хальфдана ничуть не смущало.

Для начала мы еще раз (хотя с обеда прошло не больше двух часов) славно покушали. Потом сели на лошадок и отправились осматривать недвижимость. Место мне понравилось. Просторное поместье с приусадебным хозяйством, хлевом, овином, сеновалам и прочими постройками. Традиционный длинный дом. Рядом – еще один дом, поменьше. В нем жила семья арендаторов. В теплое время года. Зимой, как позже выяснилось, они переселялись под господскую крышу.

Полоски ухоженных полей, луга, даже немаленький лес, примыкавший к еще более обширному болоту, так и кишащему пернатой дичью.

Имелся и выход к морю. С каменным причалом и с корабельным сараем. Правда, корабля внутри не было. В сарае сушилась рыба, сети и пиломатериалы. Доски – немалая ценность по здешним меркам. Учитывая, что выпиливают их вручную, неудивительно.

В список прилагаемого к земле имущества входили также и рабы: невзрачный мелкий мужичонка с такой же непрезентабельной супругой.

Вальтев, однако, заверил, что трэли эти – работящие, послушные и дело знают.

Но то была всего лишь реклама. Продавец нахваливал товар.

Хавчик в очередной раз меня удивил, проявив земледельческую хватку и недюжинное знание предмета.

По его словам, четыре поля из пяти были расчищены кое-как и порядком истощены, а за свинками не было надлежащего ухода.

– Зимой небось на одной рыбе держал? – спросил мой раб уважаемого землевладельца.

Тот, вместо того чтобы послать наглого трэля, смутился и пробормотал что-то невразумительное.

Судя по тому, что говорил мой раб, владение Вальтева отнюдь не процветало.

Я, впрочем, и сам об этом догадывался. Корабельный сарай был большой и добротный. Надо полагать, он не всегда был местом для сушки рыбы.

Но я – догадывался, а Хавчик выявлял конкретику.

– Толковый у тебя человек, – вполголоса сказала мне Рунгерд. – Продай. Две марки серебром.

– Не могу, – так же тихо проговорил я. – У нас с ним договор.

Это, кстати, не было враньем. Как-никак Хавчик пошел в рабы добровольно. И – именно ко мне. Да и глупо продавать такого ловкача. Идеальный управляющий получится.

Познакомились мы и с арендатором Вальтева, обстоятельным семейным мужиком по имени Пэр. Полагаю, с ним мы договоримся.

После осмотра вся наша компания вернулась в дом, снова перекусила (на сей раз нашими, привезенными с собой припасами) – и начался торг.

Процесс этот был весьма обстоятельный. Речь шла о том, какое именно имущество достанется покупателю. С дотошным обсуждением преимуществ и недостатков.

То есть обсуждали Вальтев, Рунгерд и Хавчик. Иногда вступал Свартхёвди. Я же делал морду кирпичом и солидно помалкивал.

Наконец перешли к собственно оценке. Стартовая цена, предложенная продавцом, вдвое превышала мои финансовые возможности. Было заметно, что сумма эта – домашняя заготовка, потому что лысый выпалил ее и умолк.

Мои «адвокаты» синхронно выразили невероятное изумление. Я решил подыграть и принял оскорбленный вид. Меня, заслуженного хускарла самого ярла Хрёрека, пытаются кинуть!

Вальтев тут же сбросил половину.

Дальнейший торг занял часа три. За это время мы приговорили бочонок хозяйского (или уже моего?) пива и слопали килограмма два сушеной рыбешки.

Рунгерд и Хавчик работали «в четыре руки».

Хавчик упирал на факты: лошади старые, ограда покосилась…

Рунгерд давила на психологию и гормоны: мол, такому крутому мужику, как лысый сын Кьервальвсона (этакое отчество мне без тренировки и не выговорить), надо не недвижимостью зарабатывать, а в вики ходить. Вот сходит он следующим летом с Рагнаром – и будет у него много рабов и еще больше серебра. А уж тогда… И улыбалась ласково, с намеком.

По ходу выяснилось, почему Вальтев Кьервальвссон продает наследственное имение. Лысый крепыш действительно собрался в вик. Пошел слух (правдивый), что Рагнар в следующем сезоне планирует эпохальный разбой. И по сему поводу зовет с собой всех желающих. А вот это уже было вранье. Всякая шелупонь Рагнару ни к чему. Но Вальтев готовился по-взрослому. Заказал кнорр (часть древесины для его постройки как раз и сушилась в корабельном сарае), сговорился с будущей командой – и был уверен, что и года не пройдет, как он будет кушать исключительно на серебре.

Блажен кто верует…

Процесс торговли закончился, когда на небе показались звезды.

Первоначальная сумма сделки была уменьшена в восемь раз. Вместе с долей посредника (Рунгерд) это составило примерно половину моих финансов. Я внес задаток.

Формальную сторону сделки было решено осуществить через три дня, в поместье Рунгерд. Вальтев, впрочем, выговорил себе право пользования недвижимостью еще на три недели. Для переезда.

Что он не увезет лишнего, можно было не сомневаться. Здесь с этим строго. У своих не крадут. Своих только грабят.

– Ты доволен? – интимно шепнула мне на ухо Рунгерд.

– А ты? – не менее игриво осведомился я. – Будешь приезжать ко мне в гости?

– Чаще, чем ты думаешь, – Рунгерд потрепала меня по щеке. – Зимы у нас длинные.

– Ночи тоже.

Ответом мне был весьма возбуждающий смех.

Матери Свартхёвди, как я сегодня узнал, было всего тридцать семь. Медвежонка она родила в шестнадцать.

Глава третья,

в которой герой вкушает все прелести жизни на датском хуторе

Мои друзья-варяги отнеслись к покупке по-разному.

Трувор спросил: почему здесь, на Сёлунде?

Что мне было сказать? Что главный побудительный мотив – близость Рунгерд и Гудрун? Так ведь не поймут. Варяги – народ прагматичный.

Вместо меня ответил Ольбард. Типа, правильно я всё сделал. Пока на острове рулит Рагнар, вклады в недвижимость здесь самые надежные. Налоги он берет небольшие, поскольку живет не с земли, а с грабительских походов. А наехать на Сёлунд рискнет только полный отморозок.

Тут мои друзья заспорили. «А когда Рагнар в поход уйдет, тогда что?» – возразил Трувор.

А ничего, ответил Ольбард. Местные бонды – парни боевые. Это вам не какие-нибудь венедские смерды или вепские охотники. Тут у каждого второго – меч на поясе и боевой опыт в придачу. Может, в одиночку средний бонд и уступит среднему викингу, но стоит только послать по соседям ратную стрелу[55], как сразу набежит столько народу, что мало не покажется. Так что правильное вложение сделал старина Волчок. И ликвидность у здешней земли хорошая. Продать, если что, не проблема.

Ольбард в местой экономике был спецом не хуже Хрёрека-ярла. Убедил.

Трувор хлопнул меня по плечу и сказал, что по поводу удачной покупки следует проставиться.

Я не возражал. Приятно, когда старшие товарищи подтвердили правильность сделки.

А вот молодежь в лице Рулафа искренне огорчилась:

– Значит, зверя с нами бить не пойдешь?

Выяснилось: варяжские парни не собирались всю зиму сидеть в столице Рагнара, а разработали совершенно конкретную программу охотничьих рейдов.

Коренные скандинавы их не понимали. Зачем куда-то тащиться, ночевать в снегу и пить вытопленную из снега воду, если можно бездельничать, трахать девок и наливаться пивом?

Впрочем, скандинавы мою покупку одобрили безоговорочно. Стюрмир немедленно пообещал наведаться в гости, и другие норманы поддержали идею бодрым рыком.

Я сразу предупредил, что с развлечениями на моей вилле пока – не очень. Пиво, заготовленное прежним хозяином, мы уже выпили, а из половозрелых особей женского пола наличествовали не слишком молодая жена моего арендатора да замурзанная свинарка-рабыня.

Меня заверили, что развлечения привезут с собой. И пиво, и девок. С меня только закуска и крыша.

Тогда не вопрос, ответил я. Милости просим. А пока прошу пожаловать в ближайшую харчевню. Я угощаю!

Мой главный и единственный арендатор Пэр был коренным датчанином. Его семья жила на этой земле дольше, чем ее прежний хозяин Вальтев, и сам Пэр был, что называется, типичным датским земледельцем, коему соха привычнее меча. У него, как сказано, имелась жена, два сына, один из которых, Льот, был достаточно взрослым, чтобы удостоиться прозвища Рукавичка.

Жена Пэра, тихая, пугливая (большая редкость среди скандинавок) женщина, на мой взгляд, была немного «того». Узнал я и причину. Как сообщил мне всезнающий Хавчик, женщина родилась не здесь. Ее родня погибла, когда девочке было лет семь, во время набега каких-то заезжих викингов. На Сёлунде у девочки были дальние родственники, и сердобольные люди привезли сиротку к ним. За Пэра ее выдали в тринадцать лет. Некоторые проблемы с психикой не мешали женщине впахивать как лошадь и очень неплохо готовить.

Вторая семья, доставшаяся мне в нагрузку к поместью, состояла из пары сравнительно молодых трэлей неизвестного происхождения и двух замурзанных детишек, мало отличавшихся от опекаемых ими поросят. Трэли ходили за скотиной и с ней же жили. Негуманно, но правильно. Пустить их в дом было бы серьезным испытанием для моего избалованного носа.

Так что менять порядки, заведенные прежним хозяином, я не планировал. Разве что собственноручно обрабатывать землю я не собирался. Найму кого-нибудь, не проблема. А что я намерен был ввести в обиход, так это использование удобрений. К сожалению, тонкости этого дела были мне неизвестны. Единственное, что сидело в моей голове, это то, что свиное дерьмо просто так разбрасывать по полям нельзя. Надо, чтобы оно вылежалось. Посему я распорядился, чтобы это дерьмо скидывали в яму подальше от усадьбы, а продукты жизнедеятельности прочей скотины разбросали по полям.

Хавчика я назначил управляющим и предложил купить ему подругу. Мой раб отказался. Мол, привык к разнообразию, а для сексуально озабоченного кобеля семь верст – не крюк.

Тем более что одним из главных зимних развлечений были походы в гости, совместная охота, зимние игры и, разумеется, пьянка. Хавчику это было известно, а вот мне – нет. Всю прелесть зимнего безделья мне еще предстояло вкусить.

Осеннего я уже вкусил по самые гланды. Дождь, дороги раскисли, тоска уже не зеленая – серо-бурая. Даже рыбку не половить.

По первому же крепкому снегу я намеревался заложить сани и двинуть в ставку Рагнара. Там, думалось мне, будет повеселее.

Наконец снег выпал. И еще раз выпал, причем температура как-то сразу упала градусов на десять. А потом разбушевалась такая метель, что путешествовать дальше штабеля с дровами не хотелось категорически, и продымленная комната длинного дома казалась настоящим земным раем. Хавчик испросил у меня разрешения топить печку в хлеву: мол, скотина мерзнет, да и рабы денег стоят.

Совсем я в этом средневековом мире озверел. Даже и не подумал, каково моим трэлям в хлеву. Пусть топят хоть всю зиму, разрешил я.

На всю зиму им дров не хватит, возразил Хавчик.

Значит, запасем, парировал я.

Так что, когда метель улеглась, мы всем кагалом отправились на заготовку дров, и мой отъезд в «столицу», естественно, отложился на два дня.

Однако и эти мои планы были нарушены. Причем нарушены весьма приятно. Ко мне прибыли гости. Вернее, гостья. Прекрасная ведьма Рунгерд.

Глава четвертая,

которая начинается весьма приятно, а заканчивается стремительным бегством

– На лыжах? Ночью? Может, не стоит, госпожа? – Простоватое лицо Гнупа Три Пальца выразило искреннее удивление. Преданный слуга Рунгерд, настоящий скандинав, а следовательно, человек практичный, в принципе не мог понять, как можно без веской причины покинуть теплый дом, пиво и добрую закуску и отправиться шастать по ночному зимнему лесу.

Сказать-то сказал, но, увидев, что хозяйка уже надевает свою замечательную шубку из белого песцового меха, только крякнул и полез из-за стола.

– Без тебя, Гнуп! – остановила его Рунгерд.

– Кхе! – Теперь к удивлению прибавилось недовольство. – Как это – без меня? А если волки?

– Если волки, Три Пальца, то я с ними договорюсь, – уверенно ответила Рунгерд, опоясываясь коротким мечом и сдвигая его так, чтобы не мешал бегу. – Вдобавок я же не одна пойду.

– А с кем?

– Со мной, – сказал я, чуть раньше поймав приглашающий взгляд датчанки. – Не беспокойся, Гнуп.

Если нам встретятся волки, я буду только рад. Мех у них сейчас отменный.

– Это точно, – согласился Три Пальца и, счастливый, плюхнулся обратно на скамью. К пиву и свинине.

А я отправился надевать лыжи.

О здешних лыжах могу сказать следующее: в ходу были два типа. Широкие и короткие, чуть длиннее метра, – для охоты и передвижения по рыхлому снегу. И длинные, беговые. Эти размерами мало отличались от наших: шириной примерно сантиметров пятнадцать, а длиной – от ста шестидесяти до ста восьмидесяти – в зависимости от роста. О качестве и тех и других скажу только хорошее. К процессу их изготовления здешние мастера относились весьма тщательно. Как, впрочем, и к любому предмету, от которого может зависеть жизнь хозяина. Из «правильной» древесины, идеальной формы загнутые «носы», тщательно выверенные пропорции. «Подошва» подбита мехом, что очень удобно, потому что вперед, «по шерсти», такая лыжа скользит легко и бесшумно, а назад практически не отдает. Само собой, эти маленькие произведения искусства были «усилены» соответствующими рунами и просто узорами – для красоты. А крепление такое удобное и надежное, что даже я, знакомый с самыми разными вариантами оного, ничего не стал улучшать.

Да, лыжные палки в это время еще не придумали. Тоже понятно. Руки должны быть свободными. Вернее, заняты более полезными предметами. Например, оружием.

Ночь была необычайно светлая. Лунный свет отражался от снежной белизны, создавая ощущение сказки. Ни ветерка. Мир застыл в неподвижности и тишине, которую нарушал только скрип снега под лыжами.

Рунгерд легко бежала через поле, прокладывая лыжню. Я скользил за ней, не отставая и не обгоняя. Я чувствовал, что у Рунгерд есть какая-то цель, но сам лишь наслаждался великолепной сияющей ночью, слабеньким морозцем, пологим скольжением в пустынном диком мире.

Белая шубка Рунгерд почти сливалась с девственными сугробами, лишь кое-где испещренными нитками звериных следов. Вдали тоскливо взвыл волк. И умолк, не поддержанный собратьями. Мы пересекли поле и луг, миновали столб с вырезанной на нем недружелюбной рожей какого-то бога (Рунгерд на ходу бросила ему что-то съестное) и углубились в лес.

В лесу было почти так же светло. Ветви деревьев гнулись под тяжестью снега. Я знал, что дальше расположено небольшое болото, уже схваченное морозом, за болотом – изогнутое подковой озеро, а за озером – наследное владение-одаль моего соседа. От Пэра я слыхал, что соседа зовут Хегин. Но лично знаком с этим Хегином не был. Ничего, познакомимся. Весь остров Сёлунд – одна просторная деревня.

Рунгерд скользила между деревьями, не сбавляя темпа. Ходить на лыжах ей было так же привычно, как младенцу – сосать молоко.

Снова завыл волк. Довольно далеко, но я на всякий случай сократил расстояние между мной и белой шубкой Рунгерд. Мало ли кто бродит по зимнему лесу.

Деревья вокруг измельчали и искривились: мы достигли болота. Рунгерд не останавливалась. Я – тоже.

А вот и озеро. Белая сверкающая гладь.

Рунгерд съехала вниз, заложив петлю, как заправский горнолыжник.

Я не отказал себе в удовольствии: разогнавшись, прыгнул с крутого берега, как с маленького трамплина. Приземлился правильно… Но пробил наст, по колено погрузился в сугроб и упал. Хорошо хоть лыжи не сломал.

Смех Рунгерд сообщил мне, что мой конфуз не остался незамеченным.

Когда она оказалась рядом, я уже стоял на ногах и стряхивал налипший снег.

– Куда мы идем?

– Увидишь! – Загадочная улыбка, шикарный разворот – и вновь белая шубка летит над серебряным полем, оставляя четкий двухполосный след.

Да, она знала, куда меня ведет.

На противоположном берегу озера, среди нагромождения здоровенных камней, притулилось некое приземистое сооружение. Если бы не Рунгерд, я принял бы это строение за большой сугроб.

Угадав примерное расположение входа, я прорыл в сугробе метровую нору, откинул дверь из толстой промороженной шкуры и посторонился, пропуская вперед Рунгерд.

Надо полагать, мы покусились на чужую собственность. Но если это не смутило Рунгерд, то мне и вовсе пофиг.

Под сугробом оказался лодочный сарай. С просторной шестивесельной посудиной, законсервированной до весны.

В сарае было сухо. Вкусно пахло деревом, смолой и сеном, коего внутри хранился изрядный запас. Неплохое гнездышко.

Избавившись от лыж, Рунгерд извлекла кресало, ловко вышибла искру на пучок мха и зажгла найденную здесь же лампу. То есть лампа – это громко сказано. Плошка с жиром, в который воткнули фитилек.

То, насколько уверенно моя спутница ориентировалась в помещении, наводило на определенные мысли. Но я их изгнал. В моем прошлом тоже было немало событий.

Еще минута – и в куче сена образовалась уютная норка. Рунгерд сбросила пояс, нырнула в сено, распахнула шубку.

– Долго ты там будешь возиться?

Как в анекдоте. Чего еще хочет уважаемый чукча? Лыжи снять, однако…

И не только. Насыщенная разбойная жизнь научила меня осторожности. Наша лыжня выделялась на девственном снегу как откровенное приглашение призвать к порядку незваных гостей. Нет, я так не могу.

Прихватив удачно оказавшийся под рукой веник типа банного, я не поленился пройтись по собственной лыжне и отвести ее метров на пятьдесят в сторону – к нагромождению камней. Потом очень аккуратно вернулся обратно и замел полоски, ведшие к сараю. И сугроб у двери восстановил – благо она открывалась в обе стороны. И подпер дверь чуркой.

Вот теперь хорошо. Я избавился от лыж, аккуратно снял пояс, положил рядом, чтоб был под рукой, если что.

– А я и забыла, что ты – человек Одина, – полунасмешливо-полууважительно сообщила Рунгерд.

– Береженого Бог бережет.

Сказал бы мне кто-нибудь год назад, что я, оказавшись наедине с такой роскошной женщиной, буду думать не о… сами понимаете о чем, а о том, чтобы мне в самый интересный момент не перерезали горло.

И вновь перед моими глазами возник вольготно раскинувшийся на ложе убийца Сторкад. Думал ли он, укладываясь в койку с подружкой, что проснется от прикосновения железа к кадыку? И умрет от подлого (что уж душой кривить) удара шилом в ухо?

Нет, ну неужели это видение будет преследовать меня до конца жизни? Кому было бы лучше, если бы я ему нож в брюхо воткнул?

Ладно, нечего жаловаться. Зато покойник меня кое-чему научил.

– Эй, хускарл, может, я тебе не нравлюсь? – В низком хрипловатом голосе – легкое раздражение.

– Я еще не решил, – ответил я. – Сначала надо поглядеть, что там внутри.

И полез в глубины шерсти и меха, внутри которых пряталось кое-что теплое, нежное и упругое. Ага! Очень даже необычные ощущения возникают, когда всё самое интересное спряталось, как устрица в раковине.

Впрочем, никаких особых сложностей не возникло. Местная одежда неплохо приспособлена для подобных игр.

Вот так хорошо!

Пока мои усы и борода (мокрые, ну да ладно!) и, само собой – язык ласкали и дегустировали восхитительные, что на вид, что на ощупь, трепетные перси, рука уже добралась до сердцевины раковины – и время вопросов и ответов прошло.

Первый, самый нестерпимый голод мы утоляли почти впопыхах, кое-как расстегнувшись и прижавшись друг к другу так тесно, что почти невозможно было шевелиться. Да и второй раунд тоже вышел – наспех. Мы оба слишком изголодались (я-то уж точно!), чтобы тратить время на раздевание и благоустройство нашего любовного ложа. Я попросту перевернул мою красавицу на животик. Сначала она немного напряглась, но потом. О да, так ей понравилось намного больше! И намного громче. Но в этот момент мне было без разницы, есть ли кто живой в окрестностях нашего сарайчика. Услышат – так услышат.

Теперь я не сомневался, что Рунгерд – именно из тех женщин, что хороши до безобразия. А также во время оного. И надо полагать, после этого самого безобразия так же хороши. Но до «после» нам было еще далеко.

Теперь мы устроились с комфортом. Постелили на сено мой тулуп, скинули часть одежды (нижнюю), накрылись белой шубкой и принялись наслаждаться всерьез.

Если в этом мире существуют валькирии, то не думаю, что они сложены лучше, чем моя красавица ведьма. Я утверждаю это со всей ответственностью, потому что провел серьезнейшее исследование ее тела – и не нашел изъяна. Не скажу, что предпочитаю крупных женщин, скорее – наоборот. Но есть крупные женщины, а есть – безупречные. Когда ни рост, ни размеры не имеют значения. Рунгерд оказалась именно такой. Правда, не слишком искусной по понятиям начала третьего тысячелетия, зато после первого же успеха она отпустила вожжи и позволила мне делать с ее телом всё, что способно доставить максимум удовольствия.

И я так увлекся этим восхитительным действом, что забыл, кто я, где я и в каком времени нахожусь.

Позор мне! Шум снаружи Рунгерд услышала раньше меня! А я среагировал, лишь когда ее расслабленное ласками тело вдруг напряглось, и Рунгерд оттолкнула меня так резко, что я вмиг понял: это не любовная игра.

Одно движение – и я уже сжимаю в руке меч.

Ну да, сначала меч, а потом – штаны.

Нет, в сарай еще не ломились. Кто-то возился снаружи, под дверью. Этот кто-то пыхтел и сопел, как большой зверь. Однако при этом бормотал что-то, пусть невнятное, но членораздельное. Значит, все-таки человек.

Что ж, герр Ульф, ваш выход.

Я быстренько натянул штаны и сапоги, не удосужившись намотать портянки. В местном аналоге морга намотают, если понадобится.

За моей спиной негромко шуршала Рунгерд. Тоже одевалась.

Весь процесс занял секунд двадцать максимум. В армейский норматив я бы точно уложился.

Тот, снаружи, подарил нам эти секунды.

Он по-прежнему пыхтел и возился, причем один разок так толкнул сарай, что строение вздрогнуло. Я подумал, что это все же зверь. Но тут загадочное существо совершенно отчетливо произнесло «гот кьёт», «хорошее мясо». Нет, это не зверь. Ну а раз не зверь.

Я шагнул вперед, пинком отбросил чурку, решительным движением распахнул дверь.

…И увидел йети! Здоровенную, похожую на гориллу тварь, волосатую, как южнорусская овчарка. Сей облик, заботливо подсвеченный луной, настолько шокировал мое сознание, что я так и застыл с разинутым для решительного заявления ртом.

Вряд ли волосатый среагировал на мой открытый рот. Скорее – на обнаженный меч.

Но среагировал четко. Быстрый, как полет стрелы, тычок в грудь – и я, утратив контакт с землей, с грохотом впилился в нос лодки, перекувырнулся через борт, приложился спиной о скамью, чудом не напоровшись на собственный меч, вскочил. Чтобы увидеть две здоровенные лапищи – в непосредственной близости от моего горла.

Я, пожалуй, растерялся, но, тем не менее, рефлексы сработали. Секущий удар справа…

И меч вышибло из моей руки взмахом волосатой грабки.

Однако и сам йети притормозил на мгновение, чтобы обиженно взреветь и встряхнуть раненой, нет, скорее, просто ушибленной лапой.

Я схватился за нож (пришла тоскливая мысль – лучше бы это был медведь!), но достать его не успел.

Пронзительный свист рванул мои барабанные перепонки. Йети взревел, прижал лапы к голове (уши заткнул, надо полагать), подпрыгнул на месте, развернувшись в воздухе на сто восемьдесят градусов (лодка тоже подпрыгнула, а я опять приложился спиной – на этот раз о борт) и был таков.

Я обернулся. Свистела Рунгерд. В четыре пальца. Надо же, что мы умеем. И как удачно используем.

Поблагодарить за спасение я не успел. Рунгерд перестала свистеть (но в ушах еще звенело) и рявкнула не хуже йети:

– На лыжи – и бегом!

– Он вернется? – поинтересовался я уже в процессе выполнения команды.

– Он – нет. Другие прибегут.

Я не стал уточнять, кто это – другие. Может, кореша волосатого. А может, злые дядьки с холодным железом. Однозначно надо сваливать.

Через минуту мы уже чесали через озеро. И лыжню на этот раз прокладывал я. Надо же как-то адреналин выплеснуть.

Остановились мы уже на моей территории.

– Кто это был? – поинтересовался я наконец.

– Тролль, – последовал ответ. – Маленький йотун.

Если это маленький, то каковы тогда большие?

Но этого я уже не спросил. Не успел.

Рунгерд сгребла меня в охапку и поцеловала со всей мощью и темпераментом скандинавской ведьмы.

Потом отпустила, облизнулась сладко и пообещала:

– Я буду часто к тебе приезжать.

Тут уж я не утерпел и сграбастал мою королеву.

Целоваться на морозе вредно. Говорят. Мол, губы потрескаются. Врут. Проверено.

К моему немалому сожалению, на следующее утро моя сладкая вдовушка уехала.

Правда, пообещала вернуться не позднее чем через седмицу.

Но так вышло, что ее опередили.

Глава пятая,

в которой герой встречает незваных вооруженных гостей

Я поднял руку, и мои домочадцы моментально заткнулись.

Даже без болтовни Хавчика и Пэра в доме было довольно шумно. Трещали дрова в очаге, завывал ветер, поскрипывала толстая шкура, закрывавшая вход.

Однако слух человека устроен так, что может вычленить из любого гама совсем тихие звуки. Если они намекают на опасность. Это умение, унаследованное нами от диких предков, само собой, нуждается в тренинге. Однако я такой тренинг уже прошел, и скрип, сопровождавший открывание ворот, уловил даже раньше, чем собаки. Собаки-то – больше на нюх, а если ветер неудачный…

Впрочем, не успела моя рука принять вертикальное положение, а псы уже зашлись истошным лаем.

И почти сразу умолкли. Мой слух уловил громкое чавканье. Кудлатых сторожей не убили – подкупили. Хотя псины вряд ли взяли бы мясо у кого-то совсем чужого…

– На человека брехали… – дрогнувшим голосом поведал нам старина Пэр.

Мудрое замечание.

Его жена ахнула и уронила кувшин. В воздухе вкусно запахло простоквашей.

Ясно, что на человека. Зверь собачек угощать не станет. И друг – тоже.

Значит – враг?

Снаружи заскрипел снег. Трое. Или четверо. На лыжах. Ага, перед дверью остановились. Должно быть, снимают лыжи перед тем, как войти в дом. Из вежливости или потому что на лыжах неудобно драться?

Кожаный полог откинулся, пропуская в дом заряд мелкого снега и троих мужчин в добротной меховой одежке… И с копьями.

Старший сын Пэра, Льот Рукавичка, потянулся к топору, но я чуть заметно покачал головой.

– Ты – новый хозяин грэнда? – не очень вежливо поинтересовался кряжистый мужик с сосульками в бороде. Он распахнул доху, показав богатый пояс с мечом.

Его спутники рассредоточились. С копьями на изготовку.

Если их только трое и снаружи никого не осталось, я, пожалуй, управлюсь сам.

Двое «пристяжных» не выглядят заядлыми рубаками.

А вот кряжистый может быть опасен. Копье держит чуть на отлете – удобно для броска. Левая рука – под полой дохи, а там может быть всё что угодно, но скорее всего – швырковый нож. Копье – ладно. Его полет предсказуем. Поймаю или увернусь. А вот ножик в условиях ограниченности маневра может быть чертовски неприятен. Правда, между нами – два опорных столба и стол. Так что я пока в относительной безопасности. Чего нельзя сказать о моих домочадцах.

– Ты – новый хозяин грэнда?

– Я хозяин.

– Твое? – На стол упали мои портянки, опрометчиво оставленные в лодочном сарае.

Пара не слишком свежих тряпок вряд ли могла считаться серьезной уликой для суда.

Да только что мне можно предъявить? Сломанную дверь? Поломанную лодочную скамью?

– Мое, – не стал я отнекиваться.

Чего уж там! От сарая мы с Рунгерд перли сюда, можно сказать, напролом. А с той поры не выпало ни снежинки.

Как позже выяснилось, улики оставил не только я. Рунгерд в спешке тоже посеяла один из амулетов. Очень характерный. Впрочем, они здесь все – характерные. Ручная работа.

– Мое имя Хегин. Хегин, сын Бруни. Земля, на которой стоит этот (соседушка топнул ногой) дом, – моя!

Неожиданное заявление. Мне сразу захотелось сделать Хегину Брунивичу какое-нибудь непристойное предложение. Например, порадовать оральным сексом какого-нибудь козла. Но я сдержался. Здесь – правовое государство. Такие заявления требуют доказательной базы большей, чем три наставленных на меня копья.

Неужели старина Вальтев заложил свой надел соседу?

– Должно быть, ты заплутал в лесу, Хегин, сын Бруни. Я купил эту землю и всё, что на ней, у бонда Вальтева Кьервальвссона. И тому есть свидетели.

– Кто же?

– Свартхёвди Медвежонок и Рунгерд, дочь Ормульфа.

– Рунгерд – женщина! – задрав бороду, провозгласил Хегин. – Она не может быть свидетелем.

От такого заявления я, признаться, растерялся.

– Рунгерд – вдова, почтенный Хегин, сын Бруни, – пришел мне на помощь Хавчик. – Если женщина владеет землей, она может свидетельствовать при ее покупке или продаже.

– Это еще что за Глашатай Закона? – Хегин скроил грозную рожу, и Хавчик заметно струхнул. – Если раб открывает рот, вмешиваясь в разговор людей, ему следует вырвать язык! – вякнул один из «пристяжи».

Ну да, короткая стрижка, прикид из качественной, но – некрашеной шерсти. Рабский статус Хавчика очевиден для любого аборигена.

– Это мой трэль! – с нажимом произнес я. – И его язык – тоже мой. И язык этот сказал правду. Говори, что тебе надо, сын Бруни, – или убирайся!

Если эти парни пришли, чтобы меня убить, то сделают это по-любому. Попытаются, во всяком случае. А если это «пробивка», то тем более не стоит показывать слабость.

Незаметно для гостей я подал знак Хавчику: отойди подальше и не отсвечивай.

Что он и сделал. Его примеру тут же последовали остальные мои домочадцы.

Незваные гости им не препятствовали. Ну да, им нужен я. С остальными управиться будет нетрудно.

– Рунгерд скоро перестанет быть вдовой! – вторично удивил меня Хегин. – Поэтому у тебя только один свидетель. Этого недостаточно.

– Перестанет быть вдовой? – Я поднял бровь. – Ты что, оживишь ее мужа?

– Я сам стану ее мужем!

– Вот как?

Смелое заявление. Вот где собака-то зарыта! Теперь я понимаю, откуда моей подруге ведомо внутреннее устройство того лодочного сарая. Не иначе как старина Хегин вдовушку с ним и познакомил. А теперь ревнует, полагая себя законным женихом. Ух ты мой рогатенький.

– Да, так! И ты, чужак, больше не будешь с ней встречаться!

– А если – буду?

– Тогда я разрублю тебя пополам!

Еще более смелое заявление.

– Ты меня лучше забодай! – предложил я с усмешечкой.

Не понял. В этой стране другой набор атрибутов неверности.

– Значит, ты намереваешься жениться на Рунгерд? – кротко поинтересовался я.

– Для тебя, чужак, лучше считать, что это уже произошло!

Похоже, женишок решил, что я готов идти на попятный. Он даже вытащил руку из-под полы дохи.

Это радует. Если под полой всё же имеется швырковый нож, то дело могло закончиться неприятно. Уклоняться и маневрировать мне просто негде.

– Позволь, Хегин Брунисон, я расскажу тебе одну историю.

– Говори, – разрешил он.

И я рассказал ему анекдот. Один из моих любимых. Тот, где одна женщина говорит другой: «Удивляюсь, почему тебя не беспокоит, что твой муж бегает за другими женщинами». А та ей отвечает: «Знаешь, твоя собака тоже любит бегать за машинами, но это ведь не значит, что ее пустят за руль».

Разумеется, я внес в текст соответствующие поправки, так сказать адаптировал под местные понятия и заменил автомобиль на лошадь. Но суть сохранил.

Хегин выслушал внимательно. Опять не понял. Нахмурился, демонстрируя активную работу мозга.

В первые секунды я буду иметь дело только с Хегином, потому что остальным до меня не добраться – мешают стол и столбы. Сам Хегин выглядит и двигается неплохо, но в тесноте жилища ему будет не так-то просто драться – в дохе-то. А скинуть ее он точно не успеет, потому что я успею раньше.

Я пришел к нему на помощь:

– Бежал бы ты домой, Брунисон. На этой лошадке тебе проехаться не удастся.

Я всё рассчитал правильно.

Доброе норманское копье немедленно пронеслось у моего уха (я пригнулся, заодно подхватывая меч) и с сочным хряском воткнулось в стену. Оно еще гудело, когда мой Вдоводел освободился от ножен.

Как я и предполагал, старина Хегин доху сбрасывать не стал. Побагровел, как вареный рак, и цапнул рукоять меча.

У него была целая секунда, чтобы его вытащить и даже начать замах. За эту секунду я резко сократил дистанцию и нанес гордому жениху прямой и точный удар в правое плечо.

Для Хегина это оказалось неожиданностью. Скандинавы предпочитают мечом рубить, а не колоть. Рубящий удар – намного мощнее. Но и у моего укола хватило силы, чтобы пробить кольчугу и надолго лишить Хегина возможности пользоваться правой рукой.

Хорошо, когда твой противник крупнее тебя. Из него получается отличный щит. Хегин еще не успел понять, почему его рука повисла, как я уже сунул левую руку под его доху… Так и есть: изнутри нашиты кармашки для метательных ножей. И ножи в них имеются.

Подцепив пальцами кольца, я выдернул сразу два, оттолкнулся от Хегина и метнул оба разом в ногу одного из копейщиков. Попал только один нож. Но попал хорошо: воткнулся прямо в берцовую кость. Раненый взвыл, повалился на стол и выпал из реальности. Это называется – болевой шок. А я тем временем оказался рядом со вторым копейщиком. Да уж, этот парень точно не викинг. Охотник – возможно. Выставил копье, будто кабана принимал. Большая ошибка. Удар клинком наискось – и наконечник отлетел к стене. Парень тупо поглядел на палку, в которую превратилось его оружие, потом – на меня. Выпученными глазами. У вас бы они тоже выпучились, если ваш кадык железом пощекотать.

– На колени встань, – вежливо попросил я.

Парень бухнулся на коленки так быстро, что я его чуть по нечаянности не прирезал.

И тут глазенки у паренька расширились вообще до невозможности…

Спасибо тебе, дорогой! Кабы не ты – конец был бы славному хускарлу и бонду Ульфу Черноголовому. А заодно и Коле Переляку. То есть – мне.

А так я успел вовремя среагировать и податься влево.

Бенц! – Предназначенный мне удар меча достался коленопреклоненному пареньку. Аккурат по шлему. Шлем-то выдержал, только малость помялся, а вот моя прикрытая лишь черными кудрями голова наверняка оказалась бы безнадежно испорчена. Удачно получилось.

А кто это у нас такой шустрый? А-а-а, это же наш женишок!

Вид у Хегина Брунисовича – вполне боевой. Правая рука висит плетью, вся грудь – в кровище, однако в мускулистой шуйце – боевой меч, а в глазах – горячее желание пошалить.

Ну, дяденька! Это уже несерьезно. Убивать тебя я пока воздержусь, не то деньги платить придется, да и родня у тебя может быть… неприятная. А вот хулиганить не дам.

Элегантный отбив – и клинок господина Хегина вонзается в бревно в дециметре от входного полога… Который как раз сдвинулся, чтобы пропустить немножко холода и еще одного незваного гостя: совсем молоденького парнишку с топором на изготовку.

В современном моему рождению городе Осло есть замечательный парк с разными человеческими скульптурами. Так вот: если бы тому скульптору понадобилось ваять «Изумление», лучшего натурщика, чем паренек с топором, ему нигде не найти.

– Скиди, беги!!! – отчаянно завопил Хегин Брунисович, раскидывая руки (вернее, одну левую, правая – не послушалась) и бросаясь мне наперерез – собственной тушкой прикрыть обалдевшего вьюноша от страшного убийцы.

Храбро, ничего не скажешь. Голой жо… Простите, голой бородищей – на стальное лезвие. Ну что ты, право, так разволновался, женишок! Если я тебя, такого брутального, не убил, так, наверное, и тинейджера этого помилую.

Бросок получился не очень удачный – правая рука у меня занята, потому подстраховать было нечем. Хегин упал как раз на больное плечо, вскрикнул, аки раненый конь, и отрубился. А тинейджер… Ай да тинейджер! Нетрусливых пареньков делают в датском королевстве! Лезть на человека, вооруженного полноценным клинком, с невеликой секиркой – весьма отважный поступок. Даже если забыть о том, что этот клинок только что вывел из строя трех больших дядек.

Лично я бы не полез. Метнул бы топорик в страшного ворога, а сам выдернул бы из стены Хегинов меч.

Паренек недопетрил. Или боевого опыта не хватило. Но махал он топором недолго. Раза два только и успел. Потом я вошел в клинч, притиснул его к столбу (в кои веки я оказался крупнее и тяжелее противника!), легонько, не увеча, приложил бойкого тинейджера коленом в пах, отобрал топорик и отпустил. Вернее, передал обмякшее тельце в крепкие руки старины Пэра. Великая битва закончилась. Пора паковать трофеи.

Глава шестая,

в которой выясняются некоторые подробности из биографии Хегина Брунисона

Заиндевевшие лошадки, почуяв дымок, а значит, приближение теплой конюшни и полных яслей, затопали веселее, а по этому признаку и я, не обладавший звериным нюхом, сразу сообразил: недальняя дорога близится к финишу.

Хотя мог бы и Льота спросить: он на местности ориентировался в любое время года: вырос здесь как-никак.

Точно, впереди показался солидный забор, а из открытых ворот нам навстречу мячиками выкатились две пушистые псины и завертелись вокруг, исходя тревожным лаем. Однако близко не совались: соображали, что древком копья по морде – это неприятно.

Я спрыгнул с саней и, обгоняя лошадок, по утоптанному снежку вбежал во двор.

– Знала, что ты пожалуешь! – Рунгерд стояла на крылечке и улыбалась. В белой меховой шубке, с румянцем во всю щеку, она была просто неотразима. Я с трудом удержался от того, чтобы с ходу подхватить ее на руки.

Удержался. Не поймут. Средневековье.

Собачки тут же, без окрика, унялись и запрыгали вокруг нас уже вполне дружелюбно. Хорошие такие собачки, зубастенькие. Свартхёвди Медвежонок с ними на кабана ходил. Без проблем.

Из дома высыпали трэли. Засуетились вокруг лошадок.

Льот бросил вожжи, соскочил с саней, поклонился хозяйке. С достоинством. Свободный человек как-никак.

– Пожалуйте в дом! – гостеприимно предложила Рунгерд.

– Погоди, ясноглазая. У меня для тебя подарочек.

– О? – Все женщины, даже колдуньи, весьма любопытны. А уж если речь идет о подарке…

– Не знаю уж, понравится тебе иль нет… – проговорил я, подходя к саням. – Жениха тебе привез.

И не дожидаясь ответной реплики, скинул с саней медвежью шкуру.

На дне саней, качественно упакованные, рядком (если не сказать – кучкой), жмурясь от солнышка, возлежали трое агрессоров. Четвертого, раненного в ногу, я брать с собой не стал. Еще помрет по пути.

Удивил я свою подружку-волшебницу. Изрядно удивил. Но она умеет владеть собой.

– И кого из них ты прочишь мне в женихи?

– Я – никого. Но вот этот, – я легонько тронул древком копья скрежетнувшего зубами от злости Хегина, – козлик бородатенький назвался твоим будущим мужем.

Рунгерд наклонилась над Хегином Брунисовичем. Глаза ее сузились, губки изогнулись в иронической улыбке:

– Что-то я не припомню, чтобы принимала от тебя свадебные дары, Брунисон.

«Женишок» не ответил, только щурился и сопел в две дырочки. Неудивительно. Ротик-то я ему еще перед отъездом заткнул.

– Ишь ты как! – Я удивленно поцокал языком. – Соврал, значит, соседушка. Вот уж не думал, что такой уважаемый человек – и соврет. Представь, госпожа, ворвался ко мне в дом, с людьми оружными, мечом меня рубить взялся. И всё – от пылкой к тебе любви. Я, вообще-то, разбойников не милую, но, поскольку влюблен человек – пожалел, не убил. Уж я-то его понимаю! – Я одарил мою красавицу многозначительным взглядом. – Хотя, с другой стороны – умереть из-за любимой женщины… Это достойно висы.

А красавица выпятила губку и процедила презрительно:

– Не в меня он влюблен, Ульф Вогенсон[56], а в мой одаль, – и трэлям: – Развяжите их, дайте им лыжи, и пусть убираются.

– Не так быстро, – возразил я. – Всё-таки их было четверо, прекрасная дочь Ормульфа. Третий у меня в усадьбе остался. Да и напали внезапно. Пришлось попортить им кожу. Не уверен, что все они смогут…

– Ха! Ну и зверя ты добыл, братишка!

Вот приятная неожиданность! Откинув дверной полог, во двор выбрался Свартхёвди Медвежонок.

– Никак сам Хегин Полбочки! А не нацедить ли нам из него ведерко-другое ворвани? – И заржал, как конь.

Уже развязанный Хегин глянул на него, как помоечный кот – на волкодава, и кое-как, с помощью мальчишки-тинейджера, уселся на край саней. Вид у «жениха» был небодрый. Крови потерял изрядно. Да и рану я ему нанес весьма болезненную. Третий нападавший, хоть и поднялся сам, но тоже выглядел неважно. Судя по косящим глазкам и тому, что он мне перед отъездом весь двор заблевал, – сотрясение мозга средней тяжести. Нехило ему начальник по башке приложил.

– Ведите их в дом, – распорядилась Рунгерд. – И дайте горячего молока. Позже я займусь ими, а пока хочу выслушать историю с самого начала.

– Правильно говоришь, матушка! – одобрил Свартхёвди. – Хэй, Скиди! – и подмигнул тинейджеру. – Им – молока, а нам – пива. Хорошая история под хорошее пиво звучит намного приятнее.

Право изложить события я уступил Льоту. Язык у него подвешен недурно. Кроме того, он, как коренной местный житель, уж точно не скажет ничего лишнего. Тут ведь – как в суде. Всё, что вы скажете, может быть использовано…

Угадал я лишь частично. Лишнего Льот наговорил много. Но – исключительно о моих подвигах.

Ей-богу, если бы я сам там не присутствовал, ни за что не поверил бы, что это – обо мне. По сути – всё верно, по фактам – тоже. А вот по сравнениям и эпитетам.

Я не возражал. В доме присутствовали две женщины, к мнению коих о себе я весьма неравнодушен. А им описание моих геройств, похоже, понравилось.

– Так ли всё было? – строго спросила Рунгерд, когда Льот умолк.

Хегину очень хотелось объявить сказанное враньем и послать нас всех подальше. Но сила была не на его стороне, а Рунгерд… Она ведь колдунья. Следовательно, по глубокому и небезосновательному мнению народа, ложь чует.

Так что сын Бруни с забавным прозвищем Полбочки лишь нехотя кивнул.

– Ты везунчик, Полбочки! – заявил Свартхёвди, человек простой и потому частенько обидный в речах – как пинок под зад. – Но ты – дурак! Какой же Ульф чужак, если он из нашего хирда!

– Хирда Хрёрека Сокола? – Судя по роже Хегина, он этого не знал.

Вот и мне урок: обозвался бы кто я есть и с кем хожу под одним парусом, глядишь, и без драки бы обошлось.

– И ты, я думаю, не просто дурак, Полбочки! – добивал униженного бонда Медвежонок. – Ты глупее цапли, если думал, что сможешь управиться с воином. Лучше бы ты овечек стриг да поросят холостил. В этих битвах тебе нет равных.

– Я ходил в вик с Сигурдом Кольцо, – обиженно проворчал Хегин. – Ты не слыхал об этом, потому что был мальчишкой.

Лучше бы он помалкивал.

Лицо моего друга расплылось в очень специфической ухмылочке. С такой вот ухмылочкой мои дружки-викинги отмачивают свои самые обидные шутки.

– Почему же не слыхал? – Медвежонок мало что не облизнулся от удовольствия и предвкушения. – Отец мне рассказывал. Как же, как же, Полбочки! Ведь именно в этом вике ты заработал свое могучее прозвание. – Свартхёвди повернулся ко мне и на манер скальда, протяжно, отбивая на столешнице ритм, заговорил торжественно:

– Не угодно ли славному Ульфу, сыну Вогена, выслушать сагу о великой битве, что случилась меж храбрым мужем Хегином, сыном Бруни, и грозным воином из Халогаланда, чье имя неведомо?

– Угодно, угодно! Давай рассказывай!

– Так внимай же, сын Вогена! И вы все внимайте! Вот сага о великой битве за несметное сокровище, что вынесли на брег белогривые кони Ньёрда…

Мне показалось, что Хегин сейчас набросится на Медвежонка. Или лопнет от злости.

Свартхёвди надоело прикалываться, и он продолжил обычным голосом:

– Проще говоря, сцепился Брунисон с каким-то халогаландцем из-за бочки, которую прибило к берегу. Дескать, он ее первым увидел. А халогаландец кричал, что – он. Спорили они, спорили, а когда охрипли, то пришли они с этой глупой бочкой к Сигурду Кольцо. Судиться. Представь только, Ульф: конунг, за которым идут две дюжины кораблей, и два горластых бонда, возомнивших себя хирдманами. И бочка с неведомыми сокровищами – посередине.

Как ты думаешь, Ульф, что сделал Сигурд? Нет, он не отрубил дурням головы. Он попросил, чтобы ему принесли топор лесоруба. А когда его просьба была выполнена, развалил топором эту бочку пополам и сказал: «Забирайте ваши доли».

А в бочке, брат мой Ульф, оказалась ворвань. Причем довольно вонючая, потому что одному только Эгиру известно, сколько эта бочка плавала по морю, пока ее не выловили Хегин с халогаландцем.

Вот на этом вик нашего Хегина и закончился, потому что Сигурд велел ему отправляться домой. Но всё же не зря наш сосед вертел весло драккара аж до самого Еллинга. Заработал себе прозвище. Да еще какое!

Хегин Полбочки выглядел так, будто ему эти полбочки протухшего китового жира только что на голову вылили. Мне вспомнилось, каким гордым он выглядел, когда вломился ко мне домой. Просто хозяином жизни. В том числе и моей…

Почему-то мне стало его жалко. Не люблю, когда людей унижают. Даже если это и справедливо…

– Что ж, – сказал я. – В жизни случается всякое. Однако я вижу, что мужества у Хегина, сына Бруни, тоже в избытке. Другой бы уже без сил свалился с такой раной, а он – держится.

Неудавшийся женишок зыркнул на меня мрачно: видно, решил, что я издеваюсь. А вот парнишка-тинейджер, Скиди, наоборот, взглянул с благодарностью. Сынок Хегинов, не иначе.

Оказалось, нет, не сынок. Оба Хегинова сына сгинули в дальнем вике. Скиди – племянник. Сын родной сестры.

Это мне поведал Свартхёвди, когда его матушка наконец занялась Хегиновой раной. Обрабатывала гуманно: прижигать не стала. Промыла горячей водой, потом – разными отварами, зашила обычной иголкой, наложила сверху мазь, похожую на деготь, но воняющую плесенью, пропела тихонько хитрый лечебный заговор (слов я не расслышал) и забинтовала туго лентой из Хегиновой рубахи. Из нее же соорудила «подвеску» для руки.

Раненый перенес процедуру стойко: не пикнул, не поморщился. Разок, правда, потерял сознание и начал валиться на бок, но был удержан от падения племянником. Через минуту, однако, пришел в себя и гордо выпрямился. Да уж! У меня в голове вертелась строчка какого-то поэта[57]: «Гвозди бы делать из этих людей…»

Мне было хорошо. Наелся, напился прекрасного пива, тепло, спокойно. Душновато, конечно, зато – приятная компания. Справа расположился Свартхёвди и загружал в меня инфу о Хегине и его родичах. Согласно версии Медвежонка, род этот был не особенно славен. И удачей не избалован. Большая часть его мужчин умирала насильственной смертью. Эта участь постигла старшего брата Хегина и его сыновей. Сам Хегин ее избежал только потому, что после истории с бочкой вынужден был уйти от Сигурда и заняться своим исконным делом – земледелием. Но ему и тут не везло. Здоровенный кусок земли, который должен был перейти к нему после смерти старшего брата, по каким-то мало понятным мне правилам, достался его бездетной вдове, а после ее смерти перешел не к Хегину, а к брату вдовы: Вальтеву Кьервальвсону. Хегин пробовал судиться, но Вальтев представил втрое больше свидетелей – и тинг проголосовал за него. Что иначе как невезением объяснить невозможно.

По словам Медвежонка выходило так, что роду Полбочки суждено на нем и закончиться, потому что боги к этому роду не расположены. И мой случай – тому очередной пример. Единственная надежда – тинейджер Скиди. Этот парень весьма перспективен: прошлой весной выиграл соревнования в бою на подушках среди юниоров, а это – дело нелегкое. Тут я со Свартхёвди был согласен. Я видел эти «подушки». Тяжеленькие колбаски, набитые шерстью так туго, что ими можно сваи вколачивать. Вдобавок соревнования происходили на деревянном «бревне» типа гимнастического, а дубасили соревнователи друг друга так, что только крепкая скандинавская конституция спасала бойцов от смертельного исхода. Переломы и вывихи, впрочем, случались частенько.

Что же до Скиди, то папа его был не каким-нибудь дренгом, а целым хёвдингом. И убил этого папу не кто-нибудь, а самый настоящий Рагнарсон: Сигурд Змей в Глазу (или Змеиный Глаз, уж не знаю, как правильно толковать), причем не в поединке, а во время игры в мяч. Я уже упоминал, что игры у них тут суровые.

Хотя подобное убийство не считалось уголовным преступлением и не облагалось вергельдом, Сигурд денежку заплатил. И немаленькую. Денежку эту присвоил дядюшка Хегин и с ее помощью сразу вышел в богатые землевладельцы. Хегина, впрочем, никто не осуждал. Наследников у него, кроме Скиди, не было, так что и богатство его рано или поздно перейдет к племяннику.

Если тот, конечно, не помрет раньше дядюшки, что в этом мире – вполне возможный вариант.

Я слушал обстоятельный рассказ Медвежонка – и млел. Не от рассказа, естественно, а потому что слева от меня сидела божественная Гудрун и ласковыми пальчиками перебирала мои волосы. Вшей искала. Вшей у меня нет, но всё равно очень приятно.

А напротив меня расположилась несравненная Рунгерд. На губах ее играла загадочная улыбка, в то время как ее ножка в изящной домашней туфельке из тонкой кожи покоилась у меня на коленях… Ну не совсем на коленях, и не совсем покоилась…

Не знаю, как я буду разруливать этот треугольник… Ну, разрулю как-нибудь… Пока я просто наслаждался.

– А не хочешь ли ты, друг мой Ульф, проверить, каков наш маленький Скиди – на мечах? – вдруг предложил мне Свартхёвди.

Я не хотел. Единственное мое желание – чтобы меня не трогали. Вернее, трогали, но уж никак не мечом.

– Не хочу.

– А может, посмотришь, как я поучу его немного?

Черт! Отказать Медвежонку было нельзя. Мы покушали, выпили. Теперь самое время проявить молодецкую удаль. Тем более что обе красавицы моментально прекратили меня нежить и навострили ушки. Еще бы! Шоу!

Я, кряхтя, выбрался из-за стола. На моих плечах тяжким грузом лежали вечерняя драка, бессонная ночь, дневной переход и сытный обед.

Глава седьмая,

в которой герою представляется возможность показать свою крутизну

Вся наша застольная братия-сестрия дружно высыпала во двор. Вся – это Медвежонок, Гудрун, Рунгерд, четверо людей Рунгерд, из которых я знал только Гнупа Три Пальца, их жёны, Льот Рукавичка, Хегин, его ушибленный на голову боец, племянник Скиди, непонятный дедушка, две девки-прислужницы… Словом, зрителей с самого начала набралось немало, а уж во дворе их количество утроилось, потому что на грядущее зрелище набежали прочие работники усадьбы, свободные и трэли. Вся эта толпа быстренько распределилась по ранжиру и приготовилась глазеть.

Свартхёвди принес с собой пару тупых тренировочных мечей и два таких же учебных, то есть грубых и довольно тяжелых щита.

Они с пареньком встали друг напротив друга.

Давид против Голиафа. Поправка. У библейского Давида было дистанционное оружие – праща. А у этого – современный аналог той палицы, которой орудовал библейский Голиаф. Будь такое вооружение у будущего иудейского царя – и не было бы ни царя, ни будущего.

Медвежонок – он и есть Медвежонок. Высокий, широкий, мощный, длиннорукий. Волосы и борода заплетены в косицы, челюсти – как капкан, глазки маленькие, рожа красная… Словом, настоящий викинг. Воплощенный кошмар мирного французского (английского, славянского, немецкого – нужное подчеркнуть) землепашца.

Скиди же еще не викинг. Заготовка оного. Росту примерно моего, а в плечах, пожалуй, даже пошире. Но мясу на этих плечах еще расти и расти. Против Свартхёвди он – щенок. Хотя и породистый. И стоит хорошо, правильно. Плохо, что напряжен. Но это как раз понятно.

Мой дружок приглашающе постучал клинком по щиту: мол, давай, салабон, покажи доблесть. И малехо приоткрылся: опустил щит, а меч нахально положил на плечо. И это на дистанции прямого выпада. Ух я бы его поучил за такое пренебрежение к противнику!

Оп! Нет, ну очень хороший выпад! Еще чуть-чуть – и паренек достал бы старину Медвежонка. Чуть, конечно, не считается, Свартхёвди отпрыгнул весьма резво, поймал щитом следующий удар. Махнул сам – сразу видно: только чтоб пугнуть.

А Скиди – не пугнулся. Нет, он определенно молодец. Дистанцию чувствует, со щитом управляется не то чтобы очень умело, но, во всяком случае, щит ему не мешает. Бьет по открытому…

Свартхёвди тоже умница. Паренька не давит, наоборот, отступает, кружится, показывает-открывает то ногу, то бок, вовлекая Скиди в процесс непрерывной атаки.

Сапоги поединщиков проворно уминали снег. Зрители азартно вопили. Большинству, вероятно, казалось, что Скиди побеждает. Только те, кто поопытнее, видели, что Свартхёвди полностью контролирует, ведет бой, управляя каждым движением противника. Высший пилотаж. Интересно, сам паренек это понимает?

Похоже, что нет. Физиономия азартнейшая. Еще бы! Парнишке кажется, что он вот-вот достанет противника. Еще чуть-чуть быстрее, сильнее, резче…

Он непрерывно наращивал темп… Вернее, это Медвежонок вынуждал его ускоряться: дразнил, провоцировал, показывал фальшивую слабость… А сам при этом так экономно расходовал силы, что даже не запыхался.

Всё, сейчас мальчишка сдохнет. Пот градом, движения потеряли точность… Но не сдается. Силы иссякли, а он всё равно атакует, бьет… На голой воле. Вот из таких вырастают чемпионы. И викинги. У последних, впрочем, отбор пожестче. Тут не бывает ни золотых, ни серебряных медалей. Каждый поединок – финальный, а награда – жизнь. Ну и добыча, если повезет.

Медвежонок закончил бой так же красиво, как и вел. В самый последний миг, когда я уже подумал: сейчас паренек свалится, как Свартхёвди очень ловко подставил бок под удар, слабенький, медленный (Зато все видели: Скиди достал!), и тут же подхватил парнишку, обнял, уже почти ничего не соображающего, довел-донес до бревнышка у стены, усадил аккуратно…

И подмигнул мне: мол, видал, как я хорош! А как он хорош! Какой боец будет!

– Ульф! – Еще более прекрасная, чем обычно, Гудрун, с раскрасневшимся на морозе личиком, пихнула меня кулачком в бок. – А покажи ты нам свое искусство! – И чтобы не оставалось сомнений, какое именно искусство она имеет в виду[58]: – Покажи нам, как ты один четверых одолел!

Что мне ответить? Сказать, что я устал? Герои, блин, не устают. Придумать другую причину? Так ведь не поймут. Дикари-с. Азия-с… Тьфу, Северная Европа! В Азии-то как раз нынче – культура. Византия, Кордова, Испанский халифат… Или эмират… не помню уже. Но – информация к размышлению. Я точно знал: плавали туда викинги. И бесчинствовали. Впрочем, сейчас не до исламской Испании. Сейчас требуется прямо здесь доблесть показывать.

Я оглянулся на Рунгерд. Величественная вдова благосклонно качнула прекрасной головкой. Мол, давай, друг любезный. Покажи класс.

Ну хрен с вами, золотые рыбки!

– Медвежонок! – крикнул я. – Подыщи мне шест локтей пяти и толщиной в три пальца. Да чтоб гибкий был!

Инструмент нашелся. Отлично высушенная ошкуренная жердина. Достаточно упругая и не слишком тяжелая. Теперь попробуем сделать из нее макет китайского учебного копья. Нужна красная тряпка…

Тряпка нашлась. Я обмотал ею конец шеста (пояснив, что это – для безопасности моих противников), оставив хвост нужной длины.

Ну теперь повоюем. Есть желающие?

Как только я сообщил, что я буду драться этой обмотанной палкой, а мои противники – боевым оружиием, в добровольцы записались практически все свободные взрослые мужики поместья. Числом восемь голов.

Свартхёвди очень хотелось поучаствовать, но он сдержался. Это хорошо. Равных мне по классу не будет. Надеюсь.

Участники минут десять разбирались с оружием, потом еще минут десять препирались из-за очередности.

Я подмигнул Гудрун и заявил, что мне лень плющить их поодиночке. Пусть нападают все сразу, только места бы нам побольше.

Восторженная Гудрун захлопала в ладоши, а ее очаровательная матушка, напротив, забеспокоилась. Но я поймал ее взгляд и тоже подмигнул: мол, все под контролем.

Биться договорились так: кто упал – тот выбывает. Кто потерял оружие – выбывает. Никто не возражал. У моих противников – полноценное боевое железо, а у меня, считай, простая палка с обмотанным концом.

Зрители разошлись. А мы сошлись.

Безусловно, мои противники не были новичками в обращении с оружием и умели работать как с копьем, так и против оного. Однако мой шест был значительно длиннее всех традиционных видов норманского копья, так что их навыки сразу сыграли против них – дистанция-то другая.

Троих я кинул на снег буквально за пару секунд. Промельк красной тряпки перед носом (щит, рефлекторно, вверх), а потом – мощный подсекающий удар по ногам.

Двоих набежавших сзади, я встретил тоже достойно. Одного – тычком в переносицу (Ну совсем лох – кто же так по-крестьянски топором замахивается? Я же – не полено сосновое!), другого, после парирования шестом плоскости меча, – в прыжке (заодно дистанцию набрал) ногой во вскинутый щит. И сразу, с длинного маха – по уху. Оба – на снегу, а я – уже в развороте, чтобы встретить набегающую тройку.

Лидировал в ней, безусловно, Гнуп, вооружившийся, кстати, не мечом, а копьем. Ну и щитом, разумеется. Тряпкой я его не обманул, от подсечки он ушел прыжком вверх, и она досталась другому, который кубарем покатился под ноги третьему. Этот споткнулся, выронил щит и схлопотал тычок в солнечное сплетение… Не упал, но согнулся буковкой «г» и выбыл минимум на полминуты.

Тем временем умница Гнуп сократил расстояние между нами до удобного для собственной атаки. И атаковал, почему-то решив, что оказался в «мертвой зоне» моего шеста.

Я его разубедил, перехватив шест двумя руками и отбив копейный удар (контролируемый, кстати, – Гнуп не собирался насаживать меня на шампур), и с маху ударив плечом в Гнупов щит… Черт! Проклятая разница в массе! Не Гнуп отлетел, а я. Оп! Уже мне пришлось подпрыгнуть, пропуская маховый удар понизу. Что ж, ты, уважаемый, тяжелее, но я – проворней. Стремительный набор дистанции – и мой шест вновь встретился с древком Гнупова копья. Причем уже на удобном для меня расстоянии. Я тут же «заплел» копье противника и привычным рывком (левая – опора, правая – рычаг) вырвал орудие убийства из мощной пятерни Гнупа Три Пальца.

Тот опустил щит, признавая поражение, а я, на радостях, станцевал танец с шестом перед кое-как разогнувшимся последним противником. От мелькания красного хвоста и свиста рассекаемого воздуха прямо у собственного носа бедолага натурально ошалел и замер столбиком, что позволило мне весьма эффектно выбить у него сначала щит, потом – топорик, который взлетел в правильном направлении и оказался в моей левой руке.

Всё, шоу закончено!

То есть это я так думал, слушая восторженный рев и визг зрителей.

Но я кое-о-чем забыл. А именно – о тщеславии моего друга Свартхёвди.

– А ну я! – воскликнул Медвежонок, подхватил копье Гнупа и бросился в атаку.

Я отреагировал слишком поздно и подпустил Свартхёвди на расстояние копейного удара. Сухой треск сшибающегося дерева был подобен автоматной очереди – так быстры были удары и отбивы. На расстоянии двух шагов мое оружие теряло преимущество длины, однако Медвежонок остерегался работать железком (на мне была только шерстяная куртка), и это несколько уравнивало шансы. Зато я не сомневался, кто устанет быстрее. Соревноваться в выносливости с потомственным викингом – всё равно что пытаться загрызть кабана.

Свартхёвди наращивал темп. Я отбивался как мог. Несколько раз он весьма прилично достал меня по ребрам. А я его – по ногам. Мелькающий красный «флажок» с толку его не сбивал – не тот уровень. На моем шесте уже имелись порядочные зазубрины от контакта с копейным наконечником. Отбивать железом Свартхёвди не опасался… И я этим воспользовался. Выбрал момент – и нанес удар, что называется, со всей дури, да еще с перебросом из-за спины, сверху, открывшись (на мое счастье – Медвежонок не поверил: решил, что обманка) так, чтобы Свартхёвди вынужден был отбить именно железком и как раз по старой зарубке… Хрясь!

Моей левой руке стало очень больно. Шест переломился пополам в ладони от места хвата. Зато я получил возможность ударить другим концом аккурат по тому же месту. А именно – по Медвежонкову правому локтю. Хорошее место – рука Свартхёвди враз онемела. Правда, копье он не отпустил (он и мертвый не разжал бы пальцев – генетический, надо полагать, рефлекс), но это лишь помешало ему действовать левой рукой, когда я, на обводе, прямо-таки классическим викинговским приемом бросил свой укороченный шест по нисходящей дуге аккурат под Медвежонково колено. Будь это меч – остался бы мой друг без ноги, если бы не успел убрать конечность. Но сейчас его ноге угрожала всего лишь какая-то палка. Свартхёвди просто перенес на нее тяжесть своего пятипудового организма… И «какая-то палка» воткнулась в его ногу пониже коленного сгиба. Аккурат в то самое место, где располагается нужная точка…

Ногу Свартхёвди скрутило от жуткой боли, она подогнулась, и мне осталось только чуток подтолкнуть…

Но я этого не сделал. Свартхёвди – мой друг и хускарл Хрёрека-ярла. Негоже ему валяться на снегу, словно какому-нибудь бонду-землепашцу. Поэтому, сократив дистанцию, я обнял его, крепко ухватив за пояс, и помог устоять и оклематься.

На этом наше соревнование закончилось, и мы, Медвежонок – прихрамывая, а я – потирая бок, двинулись возмещать потерю жидкости замечательным пивом Гудрун.

Всё-таки хорошая вещь – точечная техника. Жаль только, что эффективность ее в настоящем бою ничтожна. Секире совершенно безразлично, в каком месте отрубить жизненно важный орган, а копье, доставшее до печенки, отправляет в Валхаллу вне зависимости от того, под каким углом и в какой точке оно вошло в тушку.

Однако не думайте, что эти восточные наработки бесполезны в средневековой Европе. Очень даже полезны. Например, в постели, если знаешь, как и куда нажать, можно очень даже…

Хрена лысого! Не было у меня никакой постели! Зря разлакомился. Госпожа Рунгерд недвусмысленно дала мне понять: у нее дома – никакого секса! Ежели невтерпеж – можно девку прислать.

От девки я гордо отказался. И в награду мне сделали лечебный массаж с применением травяных мазей. Тоже весьма приятно. И полезно: к утру от болезненных ушибов остались только синяки и воспоминания. Вот оно, колдовство! Интересно, а юная Гудрун владеет прабабушкиной магией?

Глава восьмая,

в которой выясняется, что магия, страсть и секс неплохо работают в одной упряжке

Юной Гудрун финская магия была без надобности. У нее была своя собственная, которая называлась: таким глазкам отказать невозможно.

– Подари мне что-нибудь, Ульф-хускарл, – сияющие глаза Гудрун на мгновение оказались в сантиметрах от моих. Я кожей ощутил ее близость… Ей-Богу, мне потребовалось всё мое самообладание, чтобы удержать в неподвижности руки. Это был зов, которому было почти невозможно противиться. Я вцепился в столешницу с такой силой, что вполне возможно, на дереве остались вмятины.

Ну да, мы опять сидели за столом и жрали. Что поделаешь. Вскорости мы с Медвежонком намеревались отправиться в Роскилле, а перед дальней дорогой полагалось сытно покушать. Но от близости синеглазой сестренки моего друга у меня напрочь выветривались мысли о еде. А руки сами тянулись…

Нельзя! Нельзя хватать жадными лапами свободную девушку благородных кровей. Это закон. Она может обращаться с тобой как угодно. Шептать на ушко, трепать, гладить… Но инициатива – всегда за ней. Нахальная девчонка может сколько угодно провоцировать мужчину… Но если тот поддастся на провокацию, тем хуже для него. Хорошо, если обойдется только вирой…

– Какую-нибудь мелочь, славный Ульф… Не то я подумаю, что совсем тебе не нравлюсь…

Искушающе приоткрытый рот так близко, что я чувствую губами теплое дыхание…

– …Или я подумаю, что ты – просто жадина!

На мое счастье, в следующую секунду она выпрямилась и громко рассмеялась.

А еще чуть-чуть – и я бы начал срывать с себя золотые цацки.

Я мог бы вечно смотреть, как она двигается, как наливает пиво в чашу брата…

Надеюсь, буря у меня внутри не отразилась на моем лице. Я и так чувствовал себя дурачком, который тупо лыбится, пялясь на девушку своей мечты, не способный и слова внятного выдавить…

– На меня ты так никогда не смотришь, – Рунгерд игриво толкнула меня плечом.

– Как? – всё еще пребывая в состоянии очарованного дебила, вякнул я.

– Как медведь – на мед.

Ее рука под столом игриво стиснула мою ногу.

И я очнулся.

– Это – чары, да? Признайся: ты меня заколдовала?

Рунгерд улыбнулась и покачала головой.

– Значит, это она меня заколдовала. – Я следил за Гудрун, наливающей пиво Тори, сыну Скейва Рысье Ухо.

Тори с папашей (соседи, блин) заявились на фазенду Рунгерд прямо с утра. Огорчились, обнаружив здесь меня и Хегина Полбочки с соратниками.

Правда, узнав, что мы со стариной Полбочки – не в корешках, а совсем наоборот, Скейв оживился и воспылал ко мне симпатией. Оказывается, они с Хегином Брунисовичем – в вялотекущей ссоре еще с дедовских времен. Такие вот латиноамериканские страсти.

Увы! Ответить взаимностью рысьеухому Скейву я не мог. Главным образом, из-за его сынка, белобрысого щекастого дебила с белесой немочью, пробивающейся на прыщавом подбородке.

Мясистый недоросль недвусмысленно выражал свою симпатию к Гудрун. А та охотно поддерживала игру. Нет, я не ревновал к мордастому Тори. Будто Гудрун заигрывала не с мужчиной, а как… с собакой, что ли. Без всяких на то оснований я чувствовал эту девушку настолько своей, что ревности не из чего было расти. Меня просто раздражало, что какое-то чмо трется около нее. И полагает, что так и должно быть.

Я не слышал, о чем они говорят, но не сомневался, что Гудрун кокетничает. В отличие от меня, Тори за словом в карман не лез. Гудрун фыркнула и дернула сына Скейва за косицу. Тори радостно заржал.

Голос Рунгерд вернул меня к действительности:

– Чары? О да, чары! – В голосе прекрасной вдовы звучала явная насмешка. – Только это чары совсем другого толка, чем ты думаешь. Чтоб ты знал, Ульф, настоящая способность к волшбе передается через поколение. Возможно, дочь моей дочери станет хозяйкой рун, но не сама Гудрун, какое бы имя она ни носила. Ее чары не от мудрости Норн. Ей вполне подошло бы прозвище – Улыбка Фрейи. Но горе тому, кто назовет так мою дочь, – взгляд Рунгерд на мгновение стал ледяным.

– Почему? – спросил я.

– Потому что так когда-то звали меня. И это стоило жизни моему мужу[59].

Я вопросительно взглянул на Рунгерд… И понял, что подробностей не будет.

– Что ж, сделаем отметочку в памяти: выяснить, каким образом отошел в лучший мир папа Свартхёвди. Как его… Сваре, поскольку Свартхёвди у нас Сваресон. Вот у самого Свартхёвди и выясним… Хотя нет, не стоит. Медвежонок – не тот человек, который стал бы таить от друзей историю своего папаши, если бы ею можно было похвастаться. А раз парень помалкивает, значит, поговорить об этом лучше не с ним, а с кем-нибудь еще. И поговорить обязательно. Как-никак дело касается моих будущих (хотелось бы надеяться) родственников…

Хорошо, – легко согласился я. – Забудем это роковое прозвище. Но если ты решишь отдать дочь за кого-нибудь, кроме меня, пеняй на себя!

– А что ты мне сделаешь? – кокетливо улыбнулась Рунгерд.

Я наклонился и, шепотом на ушко, поведал ей, что именно я с ней сделаю. Причем – публично. И тогда ей, как ни крути, придется выйти за меня замуж самой.

Рунгерд захихикала и ущипнула меня за ногу.

– Я подумаю, – игриво пообещала она. – Такого глупого и беспечного воина, как ты, скоро убьют. И я присоединю твой грэнд к моему одалю. Удобная бухта мне не помешает. Пусть новые женихи приплывают ко мне на больших драккарах.

– Ага, женихи! – проворчал я, ощущая вполне определенное беспокойство (Ведьма, блин! «Тебя скоро убьют». Базар фильтровать надо!). – А свирепого ярла из Вестфольда не хочешь? С полусотней голодных норегов с женилками наголо?

Как оказалось – накаркал я, а не Рунгерд. Но выяснилось это двумя месяцами позже.

– Пока Сёлундом правит Рагнар, женилки голодных норегов – не опаснее дождевых червей! – рассмеялась Рунгерд.

Ну да, с такой «крышей» можно не бояться морских разбойников. Однако нет такой «крыши», которая гарантировала бы от безбашенных отморозков. А до подхода «кавалерии» еще продержаться надо.

Эти мысли я начал излагать моей очаровательной подруге и посоветовал не раскатывать губу на мое поместье.

Но закончить не успел.

Засранец Тори Скейвсон ухватил мою (!) Гудрун и принялся нагло тискать.

Меня как пружиной подбросило…

Но вмешаться я не успел.

Борзой сынок Скейва Рысье Ухо взмемекнул козлом и так же, по-козлиному, проворно отпрыгнул от Гудрун, прижимая ладонь к бедру.

– В следующий раз я тебе полморковки отрежу! – ледяным голосом пообещала датская красавица.

Ух ты! Девушка моей мечты в гневе – еще прекраснее!

Свартхёвди оглушительно заржал и треснул лапой по столу так, что опрокинул чашу с пивом.

Шустрый паренек Тори покраснел почище вышеупомянутой морковки. И поковылял к ухмыляющемуся папаше, который поманил сынка пальцем. И, доковыляв, получил сочного леща.

Я, ухмыляясь, опустился на скамью. Вот так! Не хватай чужое!

Свартхёвди подмигнул мне: во какая у меня сестренка! А я тебя предупреждал!

И опрокинул себе в глотку мое пиво.

Я не обиделся, поскольку девица-красавица, как ни в чем не бывало, подрулила ко мне, вновь наполнила емкость. Ага, вот от этого красивого ножика с ручкой из моржовой кости шустрик Тори и пострадал. Незначительно. Но – обидно.

– А если я тебя поцелую, ты меня тоже порежешь?

Искушающая улыбка… Нет, такое стерпеть просто невозможно!

Ах, какие губки! И не только губки… Не оторваться…

– Вот! – пробормотал я, задыхаясь. – Теперь режь!

– Тебе – можно! – Лукавая улыбка, розовый язычок, пробежавшийся по чуть припухшей губе. – Подари мне такие же сережки, как маме подарил, и можешь целовать меня сколько хочешь.

Вот так. Я вмиг отрезвел. И от пива, и от девичьих чар. Даже вспомнил, что я – крутой викинг, и по-хозяйски (но так, чтобы никто не видел) возложил мозолистую длань на то место, где мягкая шерсть платья и тонкий лён исподней рубахи искушающе облегали идеальную выпуклость ягодицы. Стиснул аккуратно, но крепко, прижал Гудрун к себе. Без грубости, но так, чтобы прочувствовать грудью ее плоский животик и твердость напрягшегося бедра.

Меня бросило в жар – то ли от собственной наглости, то ли от вольного прикосновения к телу девушки моей мечты… Я ощутил легкую дрожь этого великолепного тела и его внезапную (пусть всего на секунду) мягкость-расслабленность, безошибочно сообщившую: что бы за мысли ни мелькали в красивой головке Гудрун, но ее женское начало уже поддалось уверенной власти мужчины (то есть – меня) и готово принять эту власть немедленно и полностью.

Я не видел лица Гудрун, но точно знал, что ее прекрасные глаза в этот миг полузакрыты, а пухлые губки, напротив, приоткрыли влажные белые зубки… И еще кое-где у прекрасной юной датчанки наверняка повлажнело…

В следующую секунду рука моя была сброшена… Вернее, аккуратно убрана, а сама Гудрун легко (поскольку я ее более не удерживал) выскользнула из моих объятий и двинулась дальше, вдоль стола. То, что острая на язык датчанка не произнесла ни слова и даже не посмотрела на меня, сказало мне больше, чем любая гневная речь.

Я заставил себя не провожать ее взглядом, повернулся… И увидел, как смотрит на меня Рунгерд!

Она тоже всё видела и всё поняла. И она, похоже, неслабо завелась. Или я совсем уж ничего не понимаю в женщинах. О, этот жаждуще-обещающий взгляд!

Я уже знал, что у нее в доме – нельзя. Слишком много посторонних глаз. Слишком вредно для общественного мнения.

Датский закон позволяет вдове владеть имуществом мужа. Но не поощряет распутства. Женского.

Кто знает, как отнесется мой друг Свартхёвди к тому, что я делю ложе с его матушкой.

А уж как к этому отнесется Гудрун, можно даже и не гадать. Скверно отнесется.

Я еще размышлял, а Рунгерд уже действовала.

– Я кое-что вспомнила! – произнесла она торжественно. – Сегодня мне приснился плохой сон о тебе, Ульф Вогенсон!

До конца справиться со своим голосом женщине не удалось. Но я надеялся, что народ не отличит страсть сексуального характера от эмоционального напора специалистки по волшбе.

Не отличили. Каждый был занят делом: кушал и выпивал. Так что присутствующие уловили лишь смысловую часть послания.

Возможно, Гудрун, хорошо знавшая мать, и заподозрила бы, но… Покинув меня, она отправилась дразнить молодого Скиди (беднягу аж трясло от избытка гормонов) и в общем гомоне поймала лишь хвостик информационного сообщения.

И вмиг озаботилась. «А как же сережки?» – ясно читалось в ее тревожном взгляде.

Все присутствующие дружно уставились на хозяйку. Но далеко не все – с беспокойством о моем здоровье. На рожах Скейва и его уколотого ножиком сыночка явно читалось не беспокойство, а искренняя надежда, что сон – в руку. После нашего с Гудрун поцелуя в числе их друзей я больше не числился.

– Какой сон, матушка? – спросил Свартхёвди, откладывая на время недогрызенное свинячье ребрышко.

– Я же сказала – плохой, – с легким раздражением ответила Рунгерд.

– И что теперь?

Дочь Ормульфа Полудатчанина пожала плечами.

– Ты можешь отвести беду? – в лоб спросил Медвежонок.

– Ты хочешь, чтобы я, хозяйка, оставила гостей и отправилась ворожить? Прямо сейчас? Это неприлично.

– Почему же? Я тоже хозяин, и я никуда не уйду. Не думаю, что кто-то найдет повод для обиды!

При этом покрытая рыжей щетиной нижняя челюсть Медвежонка очень характерно выдвинулась вперед.

Гости (даже Рысье Ухо с сынулей) тут же бурно выразили свою солидарность с позицией Свартхёвди. Ссориться с Медвежонком никому не хотелось.

Девка из рабынь помогла Рунгерд обуться, подала шубку. Я поспешно оделся. Надо же! Плохой сон… Наверняка соврала. А если – нет?

Мнительный я стал, однако…

Выходя, Рунгерд прихватила со стола кость с остатками мяса, поманила одного из песиков.

Тот нехотя (жрачки и в доме хватало) потрусил за нами.

Через пятнадцать минут (снегу навалило – надо было лыжи взять) мы добрались до ведьмовской лаборатории.

Рунгерд бросила кость на снег, скомандовала псу: «Вагт!» (Сторожить!) – и откинула дверной полог.

Ах-ха! Первый раз традиционно (у нас уже появились традиции!) наспех. Не раздеваясь, быстрей-быстрей! Прекрасная вдовушка пала пышной грудью на стол, дернула шнурок, отпуская штанишки из мягкой синей шерсти, всхлипнула:

– Скорей! Не медли!

Я и не медлил. Запрокинул подол шубки, платье. Какой вид! Воистину вот она, воплощенная женственность! Широкие, белые, округлые… Ах, как она задрожала, почувствовав мою руку!

– Ну же! – Какой у нее чудесный, возбуждающий голос. – Быст… О-о-о!

И вцепилась зубами в мех, то рыча, то всхлипывая, выгибаясь и содрогаясь, толчками, мне навстречу.

Я ухватил правой рукой сразу обе косы, потянул, запрокидывая ее голову, левой рукой – снизу, за горячий живот, повыше мокрой густой (интимные стрижки здесь не приняты) поросли, и погнал ее, вскрикивающую, стонущую, задыхающуюся, вверх, к той вершине, где небо опрокидывается на землю.

Не скажу, что эта скачка продолжалась долго. Но взобрались мы высоко. Так высоко, что я тоже рычал и хрипел, а косы-поводья дергались в моих руках, как живые… Только местному богу Фрейру известно, как мне удалось не свернуть шею моей страстной возлюбленной.

Воздух в колдовской лаборатории был ненамного теплее, чем снаружи (градусов под десять мороза), но, когда мы в обнимку повалились, нет, рухнули на широкую лавку, нам было чертовски жарко. Надышали, должно быть. Ха-ха!

Впрочем, для викингов холод – ерунда. И женщины у них такие же. Я не викинг, но замерзнуть рядом с раскаленной печкой… Шутите!

Я ласкал груди Рунгерд, чувствуя, как она вздрагивает, слышал ее учащенное дыхание… Но медлил, потому что (вот я какой хитрец!) собирался задать вопрос и услышать на него правдивый ответ раньше, чем жаркая влажная сердцевина страсти стиснет мой… меня. И начисто отнимет способность соображать.

– Плохой сон. Ты видела плохой сон, – прошептал я около спрятанного в меха ушка. – Это правда?

– Правда, – в волшебном голосе Рунгерд я сумел уловить не только желание, но и насмешку. – Очень плохой сон! – Ее рука нашла то, что искала. – Ах, какие вы, мужчины, пугливые! Только что было такое копье, а теперь так… Оселок. Не бойся, мой герой! Сон был плохой, только тебя там не было! – и рассмеялась хрипло. – Какой еще сон может видеть одинокая женщина! Может, приснись ты мне, сон был бы намного лучше! Ну давай же! Пока нас не хватились!

Примерно через час мы снова вышли на морозец. Оставленный на страже пес тут же вскочил и с большим интересом нас обнюхал.

– Домой! – скомандовала ему Рунгерд и, положив руку мне на плечо, объявила: – Каждый раз забываю, какой ты маленький!

Я обиделся, а Рунгерд расхохоталась.

– Это потому, что там, – кивок на лабораторию, – ты казался мне намного больше! Пожалуй, мой великан, я не вернусь к гостям. Не стоит.

Я посмотрел на нее и мысленно согласился: не стоит. Любой мало-мальски опытный человек, глянув на Рунгерд, сразу бы догадался: ох, не магией мы с ней занимались!

– Спать пойду. А ты иди. Скажи всем: у тебя всё хорошо, а я очень устала.

Я так и сделал. Тем более что говорить правду легко и приятно.

Похоже, никто ничего не заподозрил. Только простодушный Свартхёвди, обладавший отличным слухом, сказал:

– Я до ветру ходил, слыхал: вроде стонал кто-то.

– Было дело, – глазом не моргнув, подтвердил я. – Духи, сам знаешь…

Уж не знаю, что именно знал о духах Медвежонок, но он спокойно кивнул и больше к этой теме не возвращался.

А я подумал: прекрасная вдовушка не так уж неправа, когда опасается лишних ушей.

Надо, кстати, у меня в усадьбе лодочный сарай под спаленку оборудовать. Там, правда, рыбой воняет…

Глава девятая,

в которой герой получает подарок, а затем покидает «сельскую глубинку» и возвращается в ставку Рагнара-конунга и его воинства

На следующий день гости разъехались. Но прежде старина Свартхёвди ухитрился помирить меня с Хегином Полбочки. Причем не просто помирить, а сделать нас чуть ли не друзьями. Секрет был прост. Я брал в ученики молодого Скиди. Главная задача учебного процесса – подготовить паренька в работе с холодным оружием, потому что в прочих норманских искусствах вроде плавания и бега на лыжах мой ученик мог бы дать мне приличную фору без риска проиграть.

Я по-быстрому опробовал нового ученика – и решил, что к весне научу его орудовать мечом не хуже Рулафа. А затем мы с Медвежонком представим его Хрёреку, и ярл будет решать, годится ли Скиди в молодые бойцы. В дренги, то есть. Думаю, проблем не будет. Тем более что родословная у парнишки отменная. Хрёрек это любит.

Сговорившись с Медвежонком о скорой поездке в Роскилле, мы с моими бывшими пленниками, а теперь – друзьями отправились в обратный путь.

По дороге я принялся выспрашивать Хегина насчет его мохнатого соседа-йети.

Полбочки сначала удивился, потом, когда понял, что я говорю всерьез, озаботился.

О маленьких йотунах (Интересно, каковы большие? Размером со слона?) он знал намного больше меня и ничего хорошего от «снежного человека» не ждал. С ходу начал меня упрашивать повернуть назад, дабы подключить к решению проблемы Рунгерд.

Я чуть не поднял его на смех, но потом вспомнил, что именно благодаря Рунгерд йети не сделал из меня эскалоп.

И заткнулся.

Назад, тем не менее, не повернул.

Весь оставшийся путь Хегин нагонял на нас страху. Мол, убить йотуна почти невозможно, потому что силен, как три медведя, быстр, как дикая кошка, вдобавок оружие его не берет. Справиться можно только хитростью, но убивать всё равно нельзя. Йети числят в родичах морского великана Эгира[60]. Убьешь йотуна – на море лучше не суйся. А если от него не избавиться… Йотун в переводе с местного – обжора. Комментарии требуются?

В итоге договорились заняться этим вопросом вместе. Когда я вернусь из Роскилле. Ей-богу, любопытство меня когда-нибудь погубит.

Дома в мое отсутствие никаких ЧП не произошло. Раненый человек Хегина тоже чувствовал себя неплохо и очень обрадовался тому, что он больше не пленник. Пока меня не было, Хавчик основательно загрузил его историями о моем свирепом характере и боевых навыках. О чем мне и похвастался. Я одобрил. Великий боец, вспыльчивый и свирепый, с навыками колдовства, член команды Хрёрека-ярла, к тому же пользующийся расположением (как иначе понимать приглашение в хирд?) Ивара Рагнарсона…

С такой репутацией я мог быть стопудово уверен, что никто из соседей ни на меня, ни на мою собственность покуситься не рискнет. Хавчик – великий специалист по средневековому пиару.

Я подарил Хегину жизнь и свое расположение, а поскольку по здешним понятиям подарки требуют отдарков, Хегин тоже сделал мне презент: молоденькую английскую рабыню, обученную искусству тонкой вышивки и вдобавок весьма привлекательную.

Подарок был щедрый. Рыночная цена его, по словам Хавчика, даже сейчас, когда цены на рабов (стараниями викингов) порядочно упали, тянула на полновесную марку серебром.

Девочку звали Бетти, и она жутко обрадовалась, узнав что я немного владею ее родным языком. Судьба ее оказалась типичной. В шесть лет родители отдали ее за долги какому-то монастырю на юго-востоке Англии. Там девочку обучили ремеслу и собирались постричь в монахини, но не успели.

Монастырь разграбил старший сынок Рагнара Сигурд Змей в Глазу.

Как я уже отмечал, Бетти была довольно хорошенькой, а в ту пору еще и девственницей, поэтому ее не искалечили и не изнасиловали. Вместе с полусотней таких же молоденьких и привлекательных девочек и мальчиков ее должны были отправить на восточные рынки: в Византию и дальше. Но кнорр, на котором везли Бетти, получил повреждение. Пришлось выволочь его на берег на каких-то островах, а там местные жители, в свою очередь, решили ограбить грабителей.

Викинги перебили аборигенов, на радостях перепились, и один из будущих героев Валхаллы изнасиловал Бетти, спьяну перепутав ее с местной жительницей.

Разницу в цене капитан вычел из доли насильника. Сама Бетти отнеслась к надругательству философски: восприняла как Божье наказание.

С тех пор она не однажды оказывалась в чужой постели, но это была типичная участь красивой рабыни. Впрочем, как только выяснилось, что она – умелая вышивальщица, с ней стали обращаться аккуратнее да и кормили гораздо лучше других таких же бедняжек.

Хегин купил ее на рынке в Хедебю именно как вышивальщицу. Дорого купил. Но, по его словам, денег этих работница стоила.

Надо ли говорить, что в первую же ночь Бетти прилегла ко мне в постель…

Молоденькая, теплая, приятная на ощупь и с виду… Прилегла и замерла. Сжалась, закрыла глазки… Ничего хорошего от свирепого викинга (меня то есть) молоденькая англичаночка не ждала. Знала по прежнему опыту: будет больно… Или очень больно.

Бедная девочка.

Сначала я хотел просто ее выгнать (ну не люблю я, когда – по обязанности), но тут такой запущенный случай…

Я, конечно, всё понимаю. Время такое, нравы… А это несчастное существо отныне принадлежит мне. Моя собственность. Страшная всё-таки вещь – рабство. Невозможно изменить здешний уклад, по которому сотни тысяч людей обречены страдать. Мир жесток, говорил мне мой папа, когда я, еще мальцом, жаловался на несправедливость. Ты не можешь помочь всем. Поэтому береги и защищай тех, кто рядом. А остальным просто сам не делай плохого. По возможности.

Ох, трудно ему было заниматься бизнесом в России! С такими-то убеждениями.

– Сейчас мы будем просто спать, – сказал я малышке Бетти на своем несовременном английском. – А с завтрашнего дня, я обещаю, тебя никто больше не тронет. Никто.

Погладил ее по голове, повернулся на другой бок и уснул.

Когда проснулся, Бетти рядом не было. Зато у лавки терся Хавчик. Ждал распоряжений.

– Завтрак, – скомандовал я. – И собирай меня в дорогу. Поеду в Роскилле.

– А я? – спросил мой трэль.

– А ты останешься здесь, старшим. И чтоб порядок был. И еще… Девчонку не трогать. И других предупреди. Кто ей под подол полезет… Вырву с корнем то, чем лазают. Тебя тоже касается.

– Господин! Разве ж я могу? – скорбно вздев брови, воскликнул этот пройдоха.

– Еще как можешь! – Я поймал Хавчика за ухо: – Ты, дружок, очень полезен, спору нет. Но есть у меня мысль: может, без яиц ты станешь еще полезней?

– Плохая мысль, господин, – отозвался Хавчик, терпеливо снося боль в скрученном ухе. – Неправильная.

По скошенным глазам видно: очень ему хотелось понять, шучу я или всерьез.

– Я сказал. Дальше сам решай, – подвел я черту и отпустил Хавчиково ухо. – Иди распорядись, чтоб на стол накрывали. Сами покушайте. Я буду попозже.

Встал и вышел на свежий морозный воздух. Отлить, размяться, выкупаться в снегу, пробежаться на лыжах до озера и обратно.

Эх, хорошо быть феодалом! Даже мелким.

* * *

Два мелких феодала въехали в Роскилле. Город Рагнара Лотброка лежал перед нами во всей своей красе. В данный момент «краса» приняла облик вусмерть пьяного викинга, развалившегося поперек ворот. Которые никто не охранял.

Наши лошадки осторожно переступили через «отдыхающего». Судя по вышивке на меховом тулупчике – фриза.

– Не замерзнет? – на всякий случай поинтересовался я у Свартхёвди.

Тот хмыкнул. Ну да, сегодня потеплело. Градусов пять мороза. Жарища. Хоть солнечные ванны принимай.

За воротами наши с Медвежонком пути разошлись. У него были какие-то дела со здешними родичами, а я двинул к «дружинному» дому, арендованному Хрёреком на зиму.

Не дошел. Встретил по дороге одного из наших эстов, Крыта. Вернее, Крыыта.

Старина Крыт поведал мне, что Хрёрек-ярл и варяги – на берегу фьорда. Тиранят новобранцев.

Ах да, забыл упомянуть, что в нашем хирде образовалось изрядное пополнение. Целый драккар с экипажем. Наследство геройски побежденного мною Торсона-ярла. Целый выводок норегов из Наумудаля (кажется, так это звучит), присоединившийся к дружине более удачливого вождя. Причем доля Торсона, исчислявшаяся в семи румах вышеупомянутого драккара, перешла к Хрёреку. Несправедливо, правда? Победил я, а плодами победы воспользовался мой ярл. Но здесь так принято. Я был всего лишь выставленным бойцом. Впрочем, за Хрёреком не заржавеет.

Мудальцы, как окрестил я пополнение, были парнями борзыми и грубыми. И от них вечно воняло тухлой рыбой. Или это у меня глюк такой, обонятельный? Едва поладив с Хрёреком, мудальцы тут же начали задираться к нашим. Меня-то не трогали, скорее даже заискивали: покойник Торсон, видать, пользовался у своих подчиненных изрядным авторитетом. Но к нашим молодым, словенам из ладожского пополнения, конкретно докапывались.

Пришлось Трувору с Ольбардом-Синеусом поправить мудальцам седло: пресечь, так сказать, дедовщину.

А тут и ярл подключился: взялся тренировать норегов в общем строю с нашими дренгами. Надо отдать мудальцам должное: бились они неплохо. А строй держали практически идеально. Значительно лучше, чем я. Дренгам было у кого поучиться и на кого опереться в реальном бою. Неделька совместных тренировок – и взаимоотношения наладились. Даже самому тупому норегу понятно: плющить товарища, который в бою будет прикрывать твою мускулистую спинку, – полный идиотизм.

Сейчас мои новообретенные кореша отрабатывали десантирование. Дружно прыгали с вмерзшего в лед ветхого кнорра. Прыгали красиво и громко: с грозным нечленораздельным ревом.

Вообще-то, любимый боевой рык викингов: «Берегись! Я иду!» Так сказать, напоминание слабовидящим.

Но попробуйте проскандировать что-либо прыгая с двухметровой высоты на лед.

– А что у меня есть! – спешившись и пообнимавшись с нашими, интригующе произнес я, похлопав по притороченному к седлу бурдюку.

– Молочко для младенцев? – с ходу предположил Руад.

– Угу. Бородатеньких.

– Пиво, – похлопав по бурдюку, легко угадал Трувор. – Похвально, что ты думаешь о товарищах, но зима только началась. Пива здесь пока вдоволь.

– Такого ты здесь не найдешь. Его варила сестренка Свартхёвди.

– О-о-о! – Это был не первый бурдючок, привозимый из усадьбы Рунгерд, так что сей элитный продукт был народу знаком.

– Так чего мы ждем? – воскликнул Рулаф и поглядел на варяжского лидера.

– Не чего, а кого, – строго произнес Трувор. – Ты, молодой, совсем страх[61] потерял. Как можно такое пиво пить – и ярла не попотчевать.

Глава десятая,

в которой повествуется о злом коварстве, славных подвигах и трудностях жизни с воином-оборотнем

– Вот на нем, на прадеде нашего Свартхёвди Медвежонка, можно сказать, и оборвалась удача сего славного рода, – неторопливо повествовал наш ярл.

Надо сказать, что в последнее время отношение ко мне Хрёрека стало более сердечным. И вовсе не потому, что я зарезал Торсона-ярла. Эка невидаль: завалил… хускарл признанного единоборца! Мало ли кто кого завалил. Что есть краткий миг личной победы в сравнении с уходящими в вечность деяниями предков? Суета и не более. Смешно думать, что уважающий себя воин упирается исключительно ради бабла. Бабло – это, так сказать, мерило успеха. А вот передаваемая из поколения в поколение слава – это уже на века. Аж до самого Рагнарёка. И Хрёреку-ярлу, Инглингу, потомку (пусть и очень, очень отдаленному) самого, страшно сказать, Одина, считавшему время не днями, а поколениями, истинные приоритеты были очевидны. И вот наконец ярл познакомился с моей, так сказать, родословной. Пусть это лишь имена отца и матери, но уже по одним именам можно выстроить правильную цепочку. И ярл ее выстроил. Не то чтобы тут так уж сразу верили на слово джентльменам. Если придет какой-нибудь немытый фрукт и объявит, что он – сынишка какого-нибудь иностранного конунга, его слова, может, и не станут оспаривать в открытую, но непременно пригласят, так сказать, на фехтовальную дорожку. Ах, сын конунга? Отлично! Коли так, продемонстрируйте-ка, молодой человек, как у вас обстоят дела с традиционными мужскими искусствами! Плавание – ладно. Может, у вас там и моря нету, а вот навыки работы с оружием – это непременно. И манеры, чувство собственного достоинства, понятие о чести… Законы могут быть различны, обычаи и условности – тоже. Но чувство собственного достоинства, храбрость, самоуверенность (чтобы не сказать – наглость) для человека хорошей крови так же естественны, как для собаки – умение чесаться задней лапой.

Не ведая о том, я был нашим ярлом просчитан, взвешен и в данном случае (в отличие от библейского) найден достаточно увесистым, чтобы не положить конец моим притязаниям на благородство, а счесть меня принадлежащим к уважаемому роду.

В пользу этой версии работали еще две вещи: то, что я раньше не распространялся на тему собственного происхождения, и то, что моя вольная интерпретация семейных связей двадцатого века прошла «детектор лжи» в лице Рунгерд Ормульфовны.

Но я отвлекся. Сейчас речь шла не о моей родословной, а о славном генеалогическом древе Свартхёвди Медвежонка.

Одаль, которым нынче управляла его матушка, был приобретен отдаленными предками много лет назад, еще во времена легендарного конунга Ивара Широкие Объятия. С тех пор владения рода неоднократно увеличивались аж до того времени, когда за руль встал прадедушка Свартхёвди.

Тут удача роду и изменила. Началось с того, что дедушка Рунгерд, единственный сын своего папы, потерял изрядную часть имущества в неудачной (шторм) торговой экспедиции на север и сам едва не откинулся от пустяковой, но вдруг загноившейся раны. Всё шло к тому, что славный род на нем и закончится, но положение спасла вовремя подвернувшаяся бабушка Рунгерд – профессиональная финская вёльва. Колдунья то есть.

Излеченный дедушка взял ее сначала наложницей, а потом, после рождения папы Ормульфа, ввел в род и даровал все права законной жены.

Финка родила мужу еще троих сыновей – один другого краше. По местным понятиям, разумеется. Рожа – кирпичом, плечи шире, чем дверь в сортир. Счастливый отец научил детишек всему, что положено, а затем опочил в собственной постели. К этому времени старший из сыновей, прозванный Полудатчанином и слывший большим хитрецом и удачником, уже успел не только жениться на писаной красавице, но и породить дочь Рунгерд. До сыновей дело не дошло, но какие у Ормульфа годы… Да и братья, можно сказать, «на выданье». Вот бы еще деньжат немного подкопить, чтобы и они могли начать достойную семейную жизнь на собственной земле…

Словом, сыновья устроили папе роскошное погребение (на покойниках в Дании не экономили) и на полученном в наследство от папы кнорре отправились приумножать родовое имущество в уже известную мне Альдейгью-Ладогу, где в то время заправлял почтенный батюшка князя Гостомысла.

Расторговались отлично. Набили трюм мехами, воском и рыбьей костью[62], как минимум утроив вложенное, да и тронулись в обратный путь.

Поначалу судьба им благоприятствовала. Почти до самого дома. Но буквально за десяток переходов от Сёлунда кнорр Ормульфа и его братьев угодил в шторм. Не то чтобы очень сильный, но Ормульф решил не рисковать богатым и не любящим сырости товаром и пристал к берегу.

Это было неправильное решение, но ни Ормульф, ни его братья этого еще не знали. Они полагали, что датский ярл, владевший этим берегом, – добрый друг их семьи.

Так оно и было… До тех пор, пока этот самый ярл не узнал, что в кнорре Ормульфа и его братьев – целое состояние.

Они же сами ему и рассказали на щедром пире, данном в честь дорогих гостей. Услыхав об этом, ярл стал еще радушнее, выставил самое лучшее пиво и порадовал гостей дорогими подарками.

Ормульф в ответ обещал отдариться еще щедрее… Увы. Он не знал, что отдарком станет кнорр со всем содержимым…

Ночью, когда сытые и пьяные братья вместе с командой уснули, ярл преспокойно перерезал всех и забрал не только свои подарки, но и все товары братьев вместе с очень хорошим кнорром, построенным их отцом, в прошлом – добрым другом ярла.

Конечно, это было грубым нарушением законов гостеприимства в частности и законов Дании в целом. А поскольку шила в мешке не утаишь, то информация о преступлении дошла не только до несчастной вдовы, но и до самого конунга Харека. Не нынешнего, а его отца.

Однако ярл не сидел сложа руки, а загодя прислал конунгу такие щедрые дары, что тот охотно согласился с его версией происшедшего: кнорр братьев вовсе не приставал к берегу со своими владельцами на борту, а просто сел на мель у берегов ярла. И тот, по береговому праву, вполне законно забрал себе и кнорр, и все, что на нем было.

Узнав о злодействе, а также о том, что правосудия ждать бессмысленно, жена, вернее, уже вдова Ормульфа Полудатчанина во всеуслышание объявила, что отдаст дочь и весь богатый одаль мужа тому, кто отомстит убийце.

Это был Поступок. Ведь в то время мать Рунгерд была достаточно молода и хороша собой. Так что вполне могла бы наладить и собственную личную жизнь.

Однако вдова предпочла месть.

Впрочем (и Хрёрек-ярл счел необходимым об этом упомянуть), нашлись злые языки, которые утверждали, что матери Рунгерд больше нравится самой управлять наследственным одалем мужа, а ведь случись так, что дочь ее (а равно и она сама) выйдет замуж, собственность по праву перейдет к ее мужу.

Надо отметить, что еще жива была старая финская вёльва – бабушка Рунгерд. Но она в хозяйственные дела не вмешивалась. Зато многие говорили: это она надоумила невестку принести упомянутую выше клятву.

Случилось это лет двадцать с небольшим тому назад. То есть дочь Ормульфа была еще совсем юной: лет тринадцати-четырнадцати, однако уже успела прослыть непревзойденной красавицей и заполучить прозвище – Улыбка Фрейи. Впрочем, красота красотой, но я уже достаточно хорошо знал скандинавов, чтобы понять: богатое приданое значит намного больше, чем внешность невесты. Ормульф Полудатчанин слыл человеком небедным, и насчет приданого можно было не сомневаться, так что женихов у Рунгерд было – в избытке.

Странное дело: как только оказалось, что в придачу к руке дочери Ормульфа идет жирнющий куш в виде целого одаля… женихов вдруг резко поубавилось. Не потому, что задача, поставленная матерью Рунгерд, была невыполнимой. Очень серьезные люди, настоящие профессионалы, приценивались, так сказать, к вопросу.

Вопрос о том, чтобы уговорить безутешную вдову аннулировать обет, даже не поднимался. Обет – это святое. Каждый уважающий себя викинг хоть раз в жизни, торжественно поставив ногу на полено или положив руку на кабанью шкуру, брал на себя те или иные обязательства пред лицами богов и собственных корешей. Крутость клятвы зависела от крутизны самого викинга и от количества выпитого. Обеты бывали весьма суровые. Иногда, помимо главного условия, брались и дополнительные. Например, не мыться и не стричь ни волос, ни ногтей, пока негодяй, зарезавший четвероюродного племянника поклявшегося, не будет призван к ответу.

Достать ярла-убийцу в его родном логове было трудно, но возможно. Профессионалы прикинули сложность задачи и условия решения – и пришли к выводу, что для ее успешного выполнения надо поднять хирд не менее чем в две сотни клинков.

Собрать такое (немалое по здешним меркам) войско могли немногие. К примеру, мой ярл, который считался очень крутым вождем, в настоящий момент располагал совокупной армией в две с половиной сотни бойцов. И это считая хирдманов, «унаследованных» от Торсона-ярла, и тех наших, кто остался в Хедебю.

Но проблема была даже не в количестве. Ярл-предатель имел собственный хирд и просто так убить себя не позволил бы. Даже если удалось бы сохранить секретность (что в условиях многочисленных родственных связей и развитого «сарафанного радио» весьма сомнительно) и не дать ярлу возможности собрать свою дружину, нападающим всяко пришлось бы иметь дело с тридцатью – сорока опытными викингами, которые не станут сидеть сложа руки при появлении у берегов трех чужих драккаров. Скорее всего, ввиду явного численного преимущества противника, ярл, прихватив с собой всё самое ценное (себя – в первую очередь), отступит в горы и даст бой там, где это ему будет удобно. Мстителям же придется атаковать не медля, иначе к ярлу подтянется подмога, и тогда еще неизвестно, кто кого. То есть, по самым оптимистичным прикидкам, если нападающим повезет, за голову негодяя придется положить не меньше половины борцов за справедливость. Я помнил наш рейд за страндхугом[63], когда едва не утоп. Поэтому легко мог представить, каково это: штурмовать с ходу укрывшегося в скалах противника.

Кандидаты в мужья изучили вопрос и решили, что одаль Ормульфа Полудатчанина не окупит потерь. А поскольку романтиков в этом мире практически не встречается, особенно среди водителей хирдов, ходить бы Рунгерд пожизненно в девках (обет матери нельзя нарушить даже после ее смерти), если бы однажды утром к воротам усадьбы покойного Ормульфа не явился некто Сваре Медведь.

Явился и бросил к ногам Рунгерд Улыбки Фрейи, такой свадебный дар, от которого невозможно отказаться.

Мешок с головами убийц ее отца.

Сваре Медведь в одиночку совершил то, что не рискнули сделать могучие ярлы.

Как он это сделал? Да примерно так же, как негодяй расправился с Ормульфом и его братьями. Предательски.

* * *

Сваре Медведь пришел в дом ярла даже не как гость. Он пришел наниматься к нему в дружину.

Ярл очень обрадовался. Несмотря на очевидность невыгоды менять сотню жизней на одаль покойного Ормульфа, он все же опасался, что найдется среди норманов вождь, который польстится на предложение вдовы. Хотя бы потому, что одаль-приданое пойдет просто в качестве бонуса. А главным призом станет имущество самого ярла. И не факт, что тинг расценит такой вот наезд как разбой, а не как справедливую месть. Подкупить собрание свободных датчан куда дороже, чем одного конкретного конунга.

По свидетельствам компетентных людей, Сваре Медведь один стоил пятерых воинов.

Потому что Сваре был берсерком. Настоящим берсерком, которым в бою овладевал дух медведя, даруя ему невероятную силу и неуязвимость. В этом состоянии Сваре становился весьма неприятным соседом для всех, кто не успел вовремя убежать.

Вообще, берсерков в Скандинавии (и не только здесь), мягко говоря, недолюбливали. Кому охота жить рядом с психом, у которого в любой момент может упасть планка. Более того, с психом, который вооружен, умеет этим оружием пользоваться и никого и ничего не боится.

Сваре был не таким. Он был из тех немногих, кто умел (не всегда, но в большинстве случаев) управляться с собственным безумием. О таких говорили, что они сильнее своего духа-зверя. Поэтому вероятность того, что Сваре набросится на своих, была минимальна. Но всё-таки была, так что даже таких «управляемых оборотней» в гости старались не приглашать. Не исключено, что ярл отказал бы Сваре Медведю в пище и крове, если бы тот напрашивался просто в гости. Но заполучить такого хирдмана – это круто.

Словом, ярл пришел в восторг, и вскоре Сваре Медведь оказался за пиршественным столом у него в доме.

Время было позднее, поэтому обряд принятия в дружину решили отложить на завтра. А сегодня просто хорошо поужинать.

Поужинали хорошо. Не хуже, чем Ормульф с братьями в тот памятный вечер.

Выпили, закусили, спели десяток песен, подрались по-дружески, потискали девок и легли спать. Ярл – вместе со всеми. Вернее, с молоденькой наложницей.

Сваре Медведю, решив, что он совсем пьян (он вел себя соответственно), подложили худую некрасивую родственницу ярла, которая очень хотела родить крепкого мальчика.

Ее Сваре зарезал первой – чтоб не закричала.

Потом он убил ярла и его молоденькую наложницу. Потом, последовательно, двадцать шесть мужчин, спавших на лавках и на полу. Женщин, с которыми они спали, Сваре тоже убил. Сваре рубил всех, кто просыпался, и делал это так быстро, что те спросонья даже не успевали понять, что их убивают.

Дух медведя вселился в Сваре, поэтому он видел в темноте так же, как косолапый, обладал его силой, а быстротой даже превосходил. Так что он двигался очень быстро, а убивал еще быстрее. Так проворно, что по звукам его ударов могло показаться, что в доме ярла орудует десяток воинов. Кто-то все же успел крикнуть, что на них напали. Кто-то схватился за меч… Не спасло. Сваре продолжал убивать, люди ярла, те, что были внутри, и те, что ворвались снаружи, не видя ничего, били друг друга. Железо ни разу не задело Сваре, а если бы и задело – неважно. Он был берсерком, и железо ему было нипочем.

Так сказал Хрёрек-ярл в процессе повествования, и это заявление никто не оспаривал. Я – в том числе.

Быстрее, чем лучина догорает до половины, Сваре убил всех, кто имел несчастье оказаться в эту ночь в большом доме ярла. Кроме тех женщин и детей, что забились под лавки и спрятались в лари. Никто из них не кричал, потому что огромный и стремительный берсерк распространял вокруг такой ужас, что оставшиеся в живых попросту онемели.

Сваре Медведь отрубил убитым мужчинам головы, тратя не больше одного удара на каждый труп, затем сложил эти головы в два больших мешка и выволок из дому.

Собаки ярла забились в щели и скулили от страха. Трэли и работники, которые проснулись от шума, попытались берсерка убить, но Сваре зарубил нескольких, а остальные разбежались. Берсерк был сильнее овладевшего им духа, потому не впал в безумие и не стал гоняться за всеми подряд. Он поймал двоих и заставил их нести мешки с головами. Мешки были такими тяжелыми, что носильщики волокли их по земле.

Эти мешки по приказу Сваре погрузили на большую крепкую лодку, принадлежавшую одному из людей ярла. Еще туда погрузили бочонок с пресной водой. Пленники сели на весла, отгребли от берега и подняли парус.

Когда они отплыли так далеко, что перестали слышать вопли, раздававшиеся на берегу, Сваре Медведь почувствовал, что начинает слабеть (после битвы всякий настоящий берсерк впадает в беспамятство, и его может зарезать даже маленький ребенок), убил гребцов, опустил мешки с головами за борт, чтобы соленая вода уберегла их от порчи, лег на дно лодки и пролежал так ночь, весь следующий день и половину второй ночи. Повелители вод и ветров к нему благоволили, поэтому все это время море было тихим и лодку не прибило к берегу.

На вторую ночь Сваре очнулся, но он был еще слишком слаб, потому только напился и проверил, не съели ли рыбы его добычу. Всё было в порядке, и Сваре Медведь снова уснул, но уже сном обычного человека, а не берсерка.

Проснувшись, Сваре почувствовал сильный голод, но первым делом позаботился о своей добыче. Осмотрел головы и выбрал из всех три: ярла и двух его сыновей. Эти он оставил, а остальные подарил Эгиру. Затем поймал несколько рыб, съел их сырыми, запил водой из бочонка и, определившись по солнцу, виду и вкусу воды, направил лодку в сторону Сёлунда.

Через одиннадцать дней мешок с порядком подтухшими, но всё же узнаваемыми головами лег к ногам невесты.

Такую историю рассказал нам Хрёрек. Сколько здесь было правды, а сколько – поэзии, одному Богу известно. Однако в главном можно было не сомневаться: злодей-ярл был убит и Рунгерд Улыбка Фрейи, стала женой убийцы.

Вряд ли у них была бурная любовь. Сваре, судя по тому, что о нем рассказал Хрёрек, был сложным человеком. Мягко говоря. Жить с таким – трудно. Любить… Ну, любовь – штука извилистая. На радость партии козлов.

И стала Рунгерд классической «женой моряка». Сваре Медведь редко бывал дома. Вряд ли Рунгерд провела вместе с мужем больше двенадцати месяцев. И последние два года мать Свартхёвди управляла одалем практически самостоятельно: мать ее умерла от горячки. Сваре дома только зимовал. И то не всегда. Домочадцы Рунгерд этому только радовались, потому что жить в одном доме с берсерком довольно-таки страшно. В механизме управления духом-зверем что-то разладилось, и в последнюю такую зиму Сваре убил двух собственных трэлей и чужого работника, попавшегося ему на дороге во время «приступа». За работника заплатили вергельд, а Сваре ушел в лес, к старому отшельнику по имени Стенульф, то бишь – Каменный Волк, который умел управляться со священным безумием. Сваре принес ему дорогие подарки и прожил там весь остаток зимы, потому что боялся убить собственного сына или беременную жену. Финская вёльва, бабка Рунгерд, в это время была еще жива и напророчила внучке скорое вдовство.

Сбылось. Летом Сваре утонул в дальнем вике, так и не увидев своей дочери.

Как бы там ни было, но Сваре был реально крут, и подобрать достойную замену такому геройскому мужу оказалось нелегко. Рунгерд, дочь Ормульфа, до сих пор продолжала «выбирать», чему лично я был только рад.

И мне стало понятно, почему Свартхёвди, охотно рассказывающий о своем деде Хальфдане, не очень-то распространяется о собственном отце. Тот был, безусловно, великим воином и подвиг совершил достойный саги, однако маленькому Свартхёвди великий папа (как выяснилось позже, но и до того можно было догадаться) при жизни внушал такой страх, что, не будь он потомком целой линейки бесстрашных воинов, вполне мог вырасти запуганным невротиком.

Глава одиннадцатая,

в которой герой получает удар кинжалом в печень

После обеда заняться мне было совершенно нечем. Матерые викинги в это время предавались сну или тихим играм (фигурки, камешки, кости), а не матерые – хозяйственным работам. Я относился к первой группе, но ни спать, ни играть мне не хотелось, поэтому я отправился на рынок. У меня даже была цель – пополнить запас боевых и охотничьих стрел. Деньги есть, а стрелы – такой товар, который всегда пригодится. Продукт-то расходный.

Вообще, пошляться по блошиному рынку, когда ты при деньгах, – дело приятное. Даже если ничего не покупать. Всегда любил это дело. Особенно если на рынке было оружие. Здесь же оружия – навалом. Правда, в основном – дрянное. Ножи, топоры, мечи, больше смахивающие на тесаки. Грубые тяжелые шлемы. Броня, которую, на мой взгляд, надо было сразу отправлять на переплавку. Единственное, что мне приглянулось: меховые, очень качественные рукавицы о трех пальцах с металлической сеточкой с тыльной стороны. И размерчик был мой, что можно было истолковать как знак Судьбы, потому что у обычного викинга лапища – как полторы моих.

– Последние остались, – сообщил мне паренек, торговавший воинской снастью. – Мелкие получились, потому и не берут. Возьми, за полцены отдам.

Тут до меня дошло, почему в Роскилле образовался дефицит хорошего оружия. Спрос слишком высок. Союзная рать Рагнара-конунга разобрала всё стоящее. Это только в сагах здешних поют, что викингу следует за всё платить железом, а не серебром. На деле добыть во время набега хороший меч или кольчужку намного труднее, чем пару марок серебром. Тем более что вся самая ценная снаряга здесь – экспортная. Только у норегов куют приличные клинки. Да и то потому, что у них руда хорошая.

Помнится, смотрел я один фильмец, где скандинавский кузнец чуть ли не за вечер превращает большой норманский меч в изящную арабскую сабельку. Долго смеялся. В реале у него получился бы кривой, кое-как отшлифованный тесак, с которым не в сечу идти, а поленца на щепу распускать. Настоящая арабская сабля – это не кривая железяка. Это такой клинок, с которым можно даже против двуручника выйти. Если умеючи. Но лично я всегда отдавал предпочтение шпаге и мечу. Колющая техника лаконичнее рубящей. Хотя здешние мечами почти исключительно рубят. Оно и понятно: сила в избытке. Хряп – и пополам.

Я примерил обновку и сунул за пояс. Затем огляделся, высматривая продавцов стрел… и поймал взгляд коренастого здоровяка в недешевом прикиде, с «бородатой» секирой, заткнутой за богатый пояс. Обветренная просоленная морда профессионального моремана. Борода и грива, клоками торчащие в разные стороны, сроду не чесанные. Под меховой куртенью кудлатого серебром блеснул панцирь.

Во как! Обычно здешний люд таскает хорошее железо снаружи – чтоб все видели, как крут его хозяин. Хотя не исключено, что на куртку броня просто не налезла.

Встретив мой взгляд, волосатик сразу отвернулся.

Ну и ладно. Значит, незнакомы. А вот и нужный мне товар.

– Ты глянь, воин, какие стрелы! – Торговец с ходу угадал покупателя. – Оперены настоящими орлиными перьями! Погляди, как остры наконечники! Как они отшлифованы! Ни одна кольчуга не удержит такую стрелу! А как она легка! Попробуй, господин!

Я взял летучее орудие убийства. Какая приятная неожиданность – действительно неплохая стрелка. Так сказать, бронебойная. Узкий крепкий наконечник, идеально ровное древко, по-моему ясеневое, тщательно посаженные на деготь и аккуратно примотанные маховые перья. Местная работа, потому – нормальный продукт, а не нераспроданные остатки. Однако цену следует сбить…

– Орлиные, говоришь?

– Не сомневайся, господин! Эти стрелы будут бить твоих врагов как орел когтит цаплю.

Я усмехнулся.

– Думаешь, я не отличу перо орла от гусиного? – осведомился я, пристально глядя на продавца.

Честно сказать, перья я могу и попутать. А вот реакцию человека – вряд ли.

Мгновенное смущение, чуть скошенный взгляд…

– Уверяю тебя, господин! Ты ошибаешься! – воскликнул торговец, но я остановил его взмахом руки.

– Гусиные тоже сойдут. Стрелы твои и впрямь недурны.

– Если господин желает, он может опробовать… – Кивок на длинный, в мой рост, тисовый лук в кожаном чехле.

– Обойдусь. Если ты сразу назовешь мне настоящую цену, я возьму три десятка. Десять таких, еще десять – вот этих, широких (не знаю, как по-датски, а словене называют их срезами), и десять вот этих – на крупную дичь…

– Отличные стрелы, мой господин! С такими хоть на волка, хоть на оленя…

– Три десятка! – перебил я. – Учти: я не люблю торговаться. Только не ошибись в цене, иначе я пойду к другим оружейникам.

Борьба чувств явственно отразилась на физиономии продавца. Я следил за ним очень внимательно, потому что, как сказано выше, неплохо разбирался в людях. А вот в ценах – не очень…

Я так сосредоточился на торговце, что упустил момент, когда кудлатый здоровяк с броней под курткой оказался у меня за спиной.

Дальше все происходило очень быстро.

Раз! – И кудлатый выдернул из ножен мой собственный кинжал. Два! – И он пырнул меня под ребра. Аккурат в печень.

Точный, хорошо поставленный удар – короткий, мощный, с вложением корпуса. Такой даже ребро не остановит, попади оно под клинок. Но, как сказано выше, киллер бил туда, где ребер не росло. Зато имелся богатый, изукрашенный серебряными фигурками пояс.

Большое спасибо моей персональной удаче! Острие угодило в серебряного дракончика, разрубило его, надрезало толстую кожу пояса и увязло в кольчужном плетении засунутых за пояс рукавиц.

В такие моменты башка у меня отключается. Руки-ноги и всё прочее работают сами. Второй тычок не прошел – увяз уже не в рукавице, а в моем захвате. И сразу доворот и толчок вверх, используя инерцию разворота и рывок попытавшегося освободить руку киллера.

Вверх, потому что в корпус – бессмысленно. Броня.

Впрочем, убивать его я не собирался. Злодей должен был отшатнуться, уходя от клинка (нормальная реакция, когда тебе в глаза суют острое железо), потерять баланс, и тогда (наработанная связка) я бы его с легкостью подсек и уложил мордой в снег, завернув руку с кинжалом к затылку.

Либо у кудлатого было что-то с безусловными рефлексами, либо он был совсем отмороженный. Вместо того чтобы отшатнуться, этот безумец, наоборот, рванулся ко мне…

И получил, что положено. Десять сантиметров железа в горло.

Блин!

Клинок увяз, и, когда киллер осел, мокрая от крови рукоять выскользнула из моих пальцев.

Я выругался. Вот уж не было печали! И что теперь делать?

Убийства (я не имею в виду хольмганг, убийство, так сказать, узаконенное) в Роскилле случались. Ничего удивительного при таком скоплении кровожадных ублюдков. Но они случались бы намного чаще, если бы Закон не карал преступников быстро и беспощадно. Как правило, даже не интересуясь, кто зачинщик. Убил – отвечай! Конкретно! Хорошо, если удастся откупиться. А если нет?

Пока я переваривал случившееся, меня свинтили. Подскочили четверо, из Рагнаровых людей (откуда только взялись?), зажали в коробочку, сняли с пояса меч. Не скажу, что действовали они грубо, но и не церемонились. Вокруг мгновенно образовалась толпа. Я – в центре. У ног – труп. Вокруг трупа – красное пятно набухшего кровью снега. А в трупе – мой кинжал. Так сказать, взят с поличным. Ага, знакомая рожа. Ульфхам Треска. Постучал пальцем по лбу: в уме ли ты, хускарл? При всём честном народе человека зарезать. Но тут же крикнул кому-то, перекрывая гомон зевак:

– Дуй за ярлом!

Люди Рагнара держали меня под контролем. Ждали чего-то. Судейских, надо полагать.

Мне тоже оставалось только ждать. Продавец стрел глядел на меня с сочувствием: он всё видел.

Я тоже понимал, что дела мои – кислые. Здесь нет такого понятия, как превышение пределов необходимой самообороны. Есть понятие «убийство». Суд, возможно, учтет то, что я защищался. А возможно, и не учтет. Зависит от того, кто таков убитый. И какого хрена ему понадобилось меня резать?

Ага, вот и высокий суд! Преимущество маленького городка – здесь всё близко. А от резиденции Рагнара до рынка вообще рукой подать.

Однако Хрёрека еще нет…

Толпа раздвинулась, пропуская конунга.

С конунгом, помимо обычной свиты, сыночки: Бьёрн, Ивар, Хальфдан… Последний – с куском мяса в лапе. Должно быть, кушало благородное семейство, когда поступила инфа о преступлении.

Рагнар остановился напротив меня, уставился. Не человек – глыба. С глазками кита-убийцы.

Поглядел, качнулся с носков на пятки, ткнул толстым пальцем в покойника:

– Кто таков?

– Мой человек.

Это Хальфдан.

Скверно. Человек Рагнарсона – это не какой-нибудь бродяга. И даже не свободный датский бонд.

– Твой? – Это уже Ивар. – Что-то я его не помню.

Не понял. Что, Бескостный на моей стороне? Или простое любопытство?

– Я его недавно взял, – добродушно сообщил Хальфдан. – До того он с Торсоном-ярлом ходил. Племянник его.

– Жизнь за жизнь, – пробасил Бьёрн Железнобокий. – Так гласит Закон. За что он его убил?

Я открыл рот, чтобы пояснить, но меня грубо пихнули в бок: помалкивай, не к тебе вопрос.

– Я видел! – крикнул кто-то в толпе. Вперед вылез какой-то дан. Не викинг, судя по прикиду. – Этот, – взмах в сторону покойника, – к этому подошел, а этот его – ножом!

– Кто еще? – поинтересовался конунг.

Нашлись еще свидетели. Их показания не расходились со словами мужика. Хрен они что видели. «Врет как очевидец», – говаривал мой знакомый оперуполномоченный.

Однако Рагнар тоже был не лох в расследованиях.

– Ты! – Похожий на удерживающий мачту штырь-фиксатор Рагнаров палец нацелился на оружейника. – Ты был рядом. Что ты видел?

– Всё видел, конунг! – бодро отреагировал тот.

– Так говори!

– Значит, дело так было, – неторопливо, явно наслаждаясь тем, что оказался в центре внимания, начал продавец: – Подошел ко мне этот хускарл, стрел прикупить хотел. Ну, это понятно. У меня стрелы – одна к одной. Хоть весь рынок обойди – лучших не сыщешь! Для ворога – верная гибель, стрелы мои…

– По делу говори! – оборвал конунг.

– Так я и говорю, – оружейник даже слегка удивился. – Стрелы он у меня покупал. Три дюжины. По… – быстрый взгляд на меня, – …монете за пару.

Явно закинул цену, мерзавец. Ну и хрен с ним. Лишь бы показания правильные дал.

– Уже и столковались, – продолжал оружейник, да тут – этот дренг. Подошел сзади да как схватится за нож…

– Это не нож убитого, – спросил Рагнар. – Это его нож, – кивок на меня. – Я помню. Не лги мне, человек!

Надо же. Вот это называется – глаз-алмаз. Хотя – чему удивляться. Кинжал у меня характерный, а у здешних взгляд на оружие наметанный.

– Я и не говорю, что его, – не смутился продавец. – Я сказал только: схватился за нож, что у этого на поясе был. Выхватил и сразу ударил.

– И промахнулся? В горло себе попал? – Это опять Хальфдан. – Этот человек врет, отец!

– Может, и врет, – проворчал Рагнар, сверля хищными глазками торговца. – А может, и нет. Послушаем.

– Он в бок ударил, – обиженно пробормотал оружейник. – Сильно ударил. И попал.

– Попал, говоришь? – усомнился Хальфдан. – А почему крови нет?

– А мне откуда знать? Я, что видел, то и говорю.

Я хотел пояснить, но мне опять сунули кулаком, и пришлось помалкивать.

Рагнар подошел поближе, изучил мой бок, пояс, малость подпорченные рукавицы. Потрогал разрубленную бляшку-дракончика.

– Да, – согласился конунг. – Был удар.

Ага! Вот наконец и Хрёрек.

– Что бы ни сделал мой человек, я за него отвечу! – Ярл с ходу ворвался в круг и встал рядом со мной, отодвинув головореза, пихавшего меня в бок.

Я как-то сразу успокоился.

Рановато.

– Жизнь за жизнь! – снова заявил Хальфдан.

– Убитый – человек из дружины Торсона-ярла! – Хрёрек с ходу опознал покойника. Хотя теперь бы и я его опознал, потому что куртка на покойнике была распахнута, а под ней был славный византийский панцирь, который запомнил и я. Теперь понятно, почему его бывший владелец после хольмганга смотрел на меня так недружелюбно. За дядю обиделся.

– Был! – не согласился Хальфдан. – Я взял его в хирд.

– От этого он не перестал быть родичем Торсона, – сказал Хрёрек.

Надо же, мой ярл знал и это. Хотя – тоже понятно. Кто-то же выплачивал покойнику его долю от собственности: драккара Торсоновой дружины.

– Выходит, у него были основания отомстить за дядю! – Тут же заявил Хальфдан. – Вергельд ему никто не платил.

– Хочешь получить вергельд за Торсона, родич? – усмехнулся Хрёрек-ярл.

– За Торсона – нет, а за него, – кивок в сторону покойника, – возможно. Племянник был в своем праве, когда хотел отомстить за дядю.

Вот как. Ну конечно! Копни поглубже – сразу выяснится, что где-то зарыты бабки.

– Не торопись, сынок, – вмешался конунг. – Законоговоритель здесь я. А я говорю, что права на месть тут не было. Ульф Черноголовый (надо же, помнит, как меня зовут. Я даже загордился немного) бился заместо Торсона-ярла. И мстить за смерть должно было не выставленному поединщику, а тому, кто выставил. Кабы нашего брата Хрёрека здесь не было, тогда ладно. Но если каждый желающий отомстить станет выбирать себе кого пожелает из рода убийцы, то это будет уже не Закон, а беззаконие!

– Верно говоришь, отец! – сказал Ивар Бескостный, о котором говорили, что он платит вергельд только тогда, когда сам пожелает (считай – никогда), потому что плевать ему и на Закон, и на чужую месть. – Тогда это будет закон трусов. Ты – за такой Закон, братец?

Это была шутка, притом добродушная. Хальфдан не обиделся.

– Я за тот Закон, который не позволяет безнаказанно убивать детей Одина! Я оцениваю жизнь воина в пятьдесят марок серебром.

– Не много ли – для него? – Хрёрек махнул рукой в сторону покойника.

– А я не о нем говорю, а вот о нем! – Хальфдан показал на меня и ухмыльнулся. – Думаю, у этого хускарла найдется чем заплатить. А если не найдется, то я готов взять у него в счет долга тот грэнд, что он купил недавно у Вальтева Кьервальвсона.

Ей-богу, весь Сёлунд – одна большая деревня. Все всё знают.

– Мы выслушали всех свидетелей, – пробасил Рагнар. – Теперь говори ты, Ульф Черноголовый. Расскажи нам, как ты убил этого человека.

Ага. Последнее слово предоставляется подсудимому.

«Я защищался!» – хотелось крикнуть подсудимому, то есть – мне.

Но сказал я другое. Я успел продумать линию защиты.

– Этот человек схватил мое оружие!

Тут я сделал паузу, дал присутствующим возможность вникнуть в сказанное: племянник Торсона-ярла взял чужую вещь! Оружие! Без разрешения! Согласно местному моральному кодексу это всё равно что чужой жене подол задрать. Уголовно наказуемое деяние.

– Возможно, он хотел его украсть, иначе зачем он это сделал?

Я догадывался, почему он пытался зарезать меня моим же кинжалом. Посчитал, что, если убить меня секирой, месть будет неполной. Дядьку-то его я ножиком запорол. Другим, правда, но это уже детали. А может, фишка в том, что топором нужно было замахнуться, а замах я бы точно угадал – по тени. Солнце было у меня за спиной. Мой несостоявшийся киллер мог учесть этот момент. Боюсь, мне уже не узнать его мотивов. Ну и хрен с ними.

Я оглядел присутствующих: как, дошло до них, к чему я клоню… И поймал одобрительный взгляд Хрёрека. Ярл уже понял мою линию защиты. Вора убить – это не чужого дренга в драке прикончить. Скандинавы всегда рады пограбить чужих, но на собственной территории к праву собственности относятся очень трепетно. Вора бить можно и нужно. Тем более, вора, который хотел стырить оружие. Оружие – это, вообще, святое!

– Не думаю, что он хотел меня убить, – авторитетным голосом заявил я. – Если бы хотел – ударил бы топором. Но когда он понял, что я хочу вернуть свой кинжал, то ударил меня в бок. Это был сильный удар, но неточный. Мне повезло: удар пришелся в пояс, и я схватил вора за руку. Я думал: он бросит кинжал и убежит, но вместо этого этот человек попытался вырвать свою руку и нечаянно ударил себя кинжалом. Это всё.

– Что скажут свидетели? – невозмутимо поинтересовался Рагнар. Интересно, проглотил он мою версию или нет?

После показаний оружейника и моей речи свидетели уже не были столь единодушны. Примерно половина допускала мой вариант. Вторая половина оспаривала, но большинство из них были слишком далеко, чтобы видеть подробности.

Кроме оружейника.

– Так ли все было, как говорит этот человек? – спросил Рагнар.

– Именно так.

Хорошо, что ему с самого начала не дали дорассказать свой вариант истории. Ведь он мог бы и разойтись с моим.

– Получается, что твой человек – вор, сынок, – сделал вывод Рагнар. – И сам себя убил. Покажите мне оружие, которое пытались украсть.

Возникла заминка. По здешним обычаям, тот, кто вынет оружие из трупа, как бы принимает на себя обязательство отомстить. Идти ко мне в кровники желающих не наблюдалось.

– Он сам себя убил, – Рагнар хмыкнул, наклонился и выдернул кинжал. Оглядел его, еще раз хмыкнул (кинжал был хорош, но не настолько, чтобы рисковать из-за него жизнью) и со словами: – Возвращаю собственность владельцу! – протянул его мне.

Вот так всё и разрешилось. Бескровно и бесплатно. Если не считать двух марок, которые пришлось заплатить Рагнару за «беспристрастный» суд. И небольшого (еще марка) подарка, который пришлось сделать Хальфдану, чтобы тот не затаил на меня обиды.

Триста граммов с хвостиком серебра – как не было. Блин! Если на меня еще кто-нибудь нападет – пусть лучше зарежет. Чистое разорение даже при относительно благоприятном исходе.

А еще (уже по собственной инициативе) я подарил злосчастный кинжал Ивару, который, уж не знаю почему, заступился за меня. По-любому, такого, как Бескостный, лучше задобрить. Дешевле обойдется.

* * *

А потом была праздничная пьянка. В честь замирения. С Хальфданом Рагнарсоном и его парнями. Не со всеми, само собой, а с сотней особо доверенных. Или, может, особо склонных угоститься на халяву.

У постороннего наблюдателя может сложиться впечатление, что викинги только и делают, что жрут, квасят, трахаются и хвастаются. Честно говоря, прежде и я так думал. Пока был «посторонним». Но в какой-то момент до меня дошло: всё не так. То есть – не совсем так. Да, жрут, дуют пиво, орут всякие хвастливые истории – иногда стихами, но чаще – простым слогом, порой весьма невнятным от принятого на грудь. Но не всё так просто. Как я уже неоднократно отмечал: в этом мире нет телевизоров и рок-групп. Вместо последних – дудки и барабаны, а вместо первых не только традиционные шоу вроде хольмганга, но и эти самые застольные истории: невнятные, хвастливые, порой весьма фантастические, но довольно часто – очень даже информативные.

То есть на совместной пьянке с парнями молодого Рагнарсона те, у кого в голове было хоть немного масла, не только дули пиво и соревновались, кто дальше закинет каменюку. Для умеющих слушать и запоминать (а к таким относились почти все хольды, не говоря уже о ярлах, хёвдингах и прочих «офицерах» разбойничьей скандинавской братии) рассказы о славных победах и успешных торговых вояжах становились бесценным источником информации. Практически все присутствующие умели отделить толику правды от вороха вранья и похвальбы. Исходя из практических соображений. Если вернувшийся из похода или торговой экспедиции (разница невелика, потому что там, где можно брать бесплатно, эти ребята бесплатно и берут) хирд купается в роскоши и сорит серебром, то рейд наверняка был удачен. А если «морскому» ярлу приходится брать кредит на прокорм собственного воинства, то какие бы славные истории о собственной удачливости и храбрости эти парни ни рассказывали, веры им не много. Хотя уже то, что они не угодили в сети Ран, не сложили косточки на чужом берегу, а все-таки вернулись, тоже можно полагать удачей. А уж опыт, который они привезли домой, можно считать и вовсе бесценным, потому что информация правит миром не только в техногенную эпоху.

Тот, кто не умеет учиться на чужих ошибках, никогда не станет вождем в этом мире. Удача – девушка разборчивая. Она предпочитает тех, кому известно, где ее искать.

Когда я научился правильно слушать разбойничьи байки, они сразу перестали выглядеть как потоки безудержного хвастовства. Более того, именно на основе этих баек в моем мозгу наконец сложилась непротиворечивая геофизическая картинка здешнего мира.

Как известно любому, кто хоть раз рассматривал карту мира, Скандинавский полуостров – это довольно-таки обособленная территория. Только у Дании, прихватившей часть материка, есть сухопутная граница с «цивилизованной» Европой.

Прочие же – свеи и нореги, по суше контактируют только с «дикими туземцами» – финнами, бьярмами, саамами и прочими.

Соседство сие весьма выгодно для скандинавов и весьма прискорбно для «диких» соседей. Викинги уже давно доказали туземным охотникам, что они – не соболя и не белки, а слабенькие стрелы с костяными наконечниками и каменные топоры совсем не рулят против боевого железа детей Одина.

Однако отсутствие обширных сухопутных границ с континентом скорее способствовало, чем препятствовало, успеху скандинавских разбойников.

А равно и торговцев, потому что именно торговцы, как правило, первыми осваивали новые маршруты и разведывали слабые места вероятного противника.

Мои друзья были замечательными мореплавателями. Пересечь Северное море и внезапно возникнуть из тумана у берегов Англии?

Да запросто!

Прихватить то, что плохо лежит, по ту сторону Ла-Манша – легко! Обычное дело. А вот мечта Рагнара ограбить Рим – это воистину грандиозный замысел! И великое плавание. Потому что это вам не четыре с хвостиком часа ленивой дремы в кресле «Боинга».

Чтобы попасть в Средиземное море, нужно сначала с запада обогнуть земли франков, потом Испанию, где в данный момент властвовали арабы, затем пройти через Гибралтар в Средиземное море, проплыть вдоль южных границ той же Франкской империи, собранной Карлом Великим, но ныне поделенной натрое его наследниками, и лишь затем оказаться у берегов вожделенного Италийского королевства.

Но одной географии мало, чтобы понять истинную трудность задачи. Ведь всё это время викингам придется плыть вдоль чужих берегов. Не то чтобы незнакомых (скандинавские купцы бывали даже в Адриатическом море, да и тамошние тоже, бывало, доплывали аж до Бирки[64]), но очень, очень недружелюбных. Придется приставать к этим берегам, чтобы пополнить запас пресной воды и пищи… Ну и пограбить, если получится. Конечно, викинги – великие воины. Но даже величайшая армия, отрезанная от «баз», может воевать лишь ограниченное время. Нет пополнения, нет отдыха… Да и добычу домой еще доставить надо.

Поэтому без знания будущего маршрута – ну просто никак. Даже до Франции – путь неблизкий. А уж обогнуть всю Европу… Об этом деянии такие саги сложат, что слава пройдет сквозь тысячелетия. Если деяние удастся.

Хальфдан, будучи сыном Рагнара, был в курсе самых заветных планов. И пропагандировал их как мог. Наш хирд пользовался среди разбойничьей братвы немалым уважением. И пусть под знамя Ворона[65] охотно вставали тысячи любителей чужого добра, между дикой вольницей и дисциплинированным отрядом есть большая разница. Хотя, по-моему, Хальфдан просто хотел упрочить свое положение. Он был не единственным и далеко не самым крутым сыном своего славного папы, а молодости свойственно честолюбие.

В общем, мы хорошо посидели и расстались друзьями. А мой кошель стал легче еще на полмарки. Попойку-то оплачивал я. Нет, больше ни одного трупа! Этак и в нищету впасть недолго.

Глава двенадцатая,

в которой герой осваивает игру в мяч по-древнескандинавски

Когда-то давно я полагал, что довольно прилично играю в футбол, волейбол, баскетбол и прочие игры с мячиком. Не профи, конечно, но в любительской команде попинать или покидать мячик – легко и с удовольствием.

Вот только здесь в мяч играли по-иному. Да и мяч был другим: тяжелым и неупругим. Вдобавок лупить его можно было не только ногами-руками, но и палками.

Самый популярный вариант был таким. Игроки разбивались на две команды и посредством этих самых палок и различных частей туловища пытались загнать набитую шерстью штуковину весом килограмма три-четыре на территорию противника. В этой игре у меня было не много шансов на успех. Весовая категория не та.

Зато другой местный вариант игры в мяч меня заинтересовал куда больше.

Во-первых, никаких палок. Во-вторых, мяч – намного легче. Как я понял, он состоял из толстой пленки животного происхождения, набитой перьями и зашитой в шкуру. Вот этот предмет был куда больше похож на привычный мне мячик. Кроме того, согласно правилам, его нельзя было хватать.

Чем-то это напоминало волейбол.

Площадка из утоптанного снега делилась пополам. Пересекать условную линию запрещалось. Нельзя было также хватать, бить или иным способом пытаться изувечить противника. Только – мячом. Если получится. Играли, кстати, в особых «трехпалых» (большой, указательный и все остальные) рукавицах.

Правила были таковы. Одна из команд получала в пользование мяч и перебрасывалась им с помощью пинков и тычков, пока кто-нибудь, улучив момент, не зафигачивал мячик на территорию противника. Мяч следовало отбить. Если это не удавалось и мячик падал на землю, команда противника получала очки, а проигравшие теряли часть территории.

Просто и эффективно. Победителями считались те, у кого к концу игры было больше земли. Всё как в жизни, правда?

Численность игроков в команде строго не регулировалась. Главное, не меньше двух. В данном случае соперников было по трое с каждой стороны.

Молодой дренг Флоси, Свартхёвди и, в качестве капитана команды, сам Ульфхам Треска.

Это было оправданно, потому что капитаном второй команды стал Трувор. А его подручными Рулаф и варяг Витмид, с которым мы за всё это время не перебросились и десятком фраз, настолько он был немногословен.

Зато мячик он перебрасывал довольно ловко. Пару квадратных метров территории наверняка выиграл он.

Желающих занять место на площадке среди зрителей было достаточно, поэтому играли на время. Время же отмеряла тень от воткнутой в сугроб палки.

Мяч мелькал в воздухе. Каждый удачный шлепок сопровождался ревом зрителей.

Я с удовольствием болел. Ни за кого-то конкретно (все ведь – свои), а за хорошую игру.

Надо признать, обе команды с мячом управлялись ловко. Бывало, мячик не касался земли целую минуту.

Отбивали его не только ногами-руками, но и всеми частями тела: коленями, плечами, головой… Иной раз прилетало неслабо. У Рулафа борода покраснела от крови, а у Свартхёвди заплыл глаз. Нормальное дело.

Нормальное-то нормальное, но примерно на десятой минуте игры (варяги были в выигрыше) посланный ногой Рулафа мяч угодил Свартхёвди точнехонько по мужскому достоянию.

Больно, однако! Медвежонка скрючило. Однако согласно правилам останавливать матч из-за выхода игрока из строя не полагалось. За следующие несколько минут скандинавы проиграли почти метр территории.

Варяги не скрывали радости… Пока более или менее оклемавшийся Свартхёвди совершенно сознательно не запустил мячом в лицо Рулафа. С дистанции полтора метра. Причем грубо нарушил правила: то есть бросил, а не отбил. Бросок у Медвежонка был – что надо. Не ожидавший подлянки Рулаф мешком повалился на снег…

…И молчун Витмид с разворота, от души, засветил Медвежонку кулаком в висок.

Таким ударом и убить можно. Хорошо, что у викингов такие крепкие черепа.

Крепкие-то крепкие, но Свартхёвди улегся рядышком с Рулафом…

И начался кошмар.

Я и оглянуться не успел, как остался в одиночестве. Ну если не считать дюжины зрителей из других хирдов.

Пяти секунд не прошло, а на игровой площадке уже не две команды, а два ощетинившихся мечами боевых строя. Так быстро, словно всю жизнь тренировались, три десятка наших, варяги и скандинавы, разделились и встали друг против друга.

С варягами, не раздумывая, встали эсты и ладожские словене. А я…

А я поступил как человек будущего. То есть, наверное, как идиот. Потому что бросился между ними. Раскинув руки, этакой живой прокладкой. Лицом – к скандинавам, потому что был уверен: Трувор никогда не ударит меня в спину.

Передо мной – Ульфхам Треска. Вернее, его меч. В метре от моего живота. Один быстрый выпад – и все.

Но мне было наплевать. Что-то хрустнуло в моем понимании мира. Мы же – братья…

Скрип снега за спиной – Трувор шагнул вперед и решительно отодвинул меня в сторону. Я не упирался. Потому что боковым зрением увидел, что он сделал. А сделал он правильно. Развернул меч рукоятью вперед и протянул (мимо меня) Ульфхаму.

Клинок Трески крутанулся в руке скандинава, и шуйца Трувора приняла его рукоять одновременно с левой рукой Ульфхама, взявшейся за меч варяга.

И всё. Будто отпустили звенящую от напряжения стропу. Два строя распались и смешались вокруг меня…

Витмид и Флоси помогли подняться Свартхёвди. Витмид бубнил что-то покаянное.

Рядом – Рулаф. Весь в крови из разбитого носа, но – ухмыляющийся…

Посторонние зрители расходились, не скрывая разочарования. Такое шоу обломилось…

– Пойдем-ка, – Трувор решительно взял меня за руку и отвел в сторону.

– Что, Волк, плохо? Понимаю. Ты же – наш, верно?

Я кивнул.

– А Медвежонок – твой будущий родич, так?

Я снова кивнул. Надо же! Все всё обо мне знают. Лучше меня.

– Ну так и стоял бы себе в сторонке.

– Ага, – буркнул я. – А вы бы друг друга…

Трувор коротко рассмеялся и похлопал меня по спине. Этак снисходительно.

И отошел, оставив меня в глубоком недоумении. И с очень неприятным ощущением, что я – облажался. И теперь все вокруг – вместе и только я – сам по себе. Чужой и тем и другим…

А пока я страдал, жизнь продолжалась. И игра – тоже. Вернее, уже следующая игра. Победу в предыдущей засчитали варягам, потому что Свартхёвди первым нарушил правила и схлопотал пачку штрафных.

Я тупо смотрел, как новые команды перебрасываются мячиком, когда ко мне подошел Руад.

– Волчонок, с нами не хочешь сыграть? Мы вторые на очереди.

Я уставился на румяного от мороза варяга – как на взошедшее солнышко. И быстро кивнул. Ну да, я опять чего-то не понял… И хрен с ним. Зато я вновь в команде.

И всё бы хорошо, но удар Витмида не прошел для Свартхёвди бесследно.

Головы у викингов крепкие, тем не менее у Медвежонка налицо были все признаки неслабого сотрясения. Рвота, боль, глаза в кучку… Два дня он провалялся в постели, не в состоянии до ветру сходить самостоятельно.

Само собой, мы все ухаживали за ним. Особенно старался Витмид. На третий день голова Свартхёвди вроде бы пришла в порядок, и мы решили, что инцидент исчерпан. Подумаешь, кулак! Бывало, топором по черепушке прилетало – и ничего.

Однако в данном случае оказалось очень даже «чего». Конечно, виноват в последствиях был не только удар, но и специфическая наследственность Медвежонка. Но тот Свартхёвди Сваресон, которого я знал, надежный, уравновешенный, жизнерадостный, доживал свои последние дни…

Глава тринадцатая,

в которой неудачная шутка ирландского викинга оборачивается кровью и безумием

– Тебе, дренг, не со мной, с моей младшей сестренкой играть! – провозгласил Свартхёвди, щелчком смахнув в поля «конунга» противника и забирая монеты. – И ты, Флоси, учись. Глядишь, тоже ума наберешься.

Дренг Флоси фыркнул, но возражать не стал. Медвежонок был старшим по званию.

– Пойдем, Черноголовый, – позвал он меня. – Мяч покидаем, пока еще светло.

Поиграть в скандинавский вариант волейбола – это всегда пожалуйста. Я уже наловчился. И всяко лучше, чем в духоте набивать брюхо, лапать общедоступных девок и наливаться пивом. Хорошо еще – здесь не курят. До Колумба еще жить и жить. Но и без табака в длинном доме – не продохнуть. Топят по-черному. Сидишь как в коптильне.

Вообще-то мы были в гостях. Пригласил нас Красный Лис, тот самый ирландец, который боролся с Иваром передо мной.

Пересеклись случайно, когда мы со Свартхёвди, а также Стюрмир и Флоси, уклоняющиеся от общественно полезной работы – обучения новобранцев, – возвращались с рынка, нагруженные подарками для родни Медвежонка. Через пару дней планировалось возвращение в родное захолустье.

Рыжий Лис собирался в вик вместе с Иваром Бескостным, но дружина у него была своя. В основном – ирландская. Этническая, так сказать. Сам Лис еще мальчишкой был захвачен набежавшими на Ирландию норегами. Рос рабом у какого-то норегского ярла. Выделенный хозяином за ловкость и выносливость, был «назначен» спарринг-партнером ярлова сына. Тот отрабатывал на молоденьком Лисе боевые приемы. Обучали сына ярла, но по ходу выучили и раба. В один прекрасный день Красный Лис (тогда его звали иначе) оглушил своего тинейджера-хозяина, забрал у него оружие, одежду, кошелек и сбежал.

Через месяц он объявился в Тёнсберге[66], главном городе фюлька Вестфолл[67], где сумел устроиться «юнгой» к одному из свейских купцов.

С тех пор Красный Лис изрядно поплавал, заматерел, обзавелся прозвищем и даже побывал на своей исторической родине и счастливо воссоединился с семьей.

Однако мирная жизнь была не для него. Сколотив из своих команду, он приплыл сначала в Бирку, потом – в Хедебю, где и услышал о том, что Рагнар Лотброк собирает удальцов для будущего суперразбоя.

Общаться с Лисом было весьма интересно. Мне. Стюрмир культурной беседе с нами предпочел мясистые выпуклости двух местных шалав. А Свартхёвди тем временем обставил одного из Лисовых дренгов в местную умную игру: помесь шашек и шахмат.

– Стюрмир, как насчет мячик покидать? – позвал я, но могучий дан только отмахнулся. Его застольно-половое общение двигалось к победному… концу. Обе девки шарили в просторных штанах викинга, как хозяйка – в собственной кладовке.

Ну, удачи тебе, парень!

Однако спокойно уйти нам не дали.

– Эй, Медвежонок! – крикнул нам вслед огорченный проигрышем ирландец. – А правда, что сестренка, которую ты упоминал, родилась, когда твой папаша уже пас табуны Эгира?[68] Интересно, каково это – резвиться в постели с утопленником?

Шутка была резкая. Я бы сказал – на грани фола. И я ожидал от быстрого на язык Свартхёвди такой же резкой отповеди.

Но Медвежонок отреагировал еще резче, чем я ожидал.

Сначала он молчал секунд этак сорок… Что само по себе было странно: Свартхёвди никогда не лазал за словом в карман (тем более что и карманов у него не было), а всегда держал отповедь наготове. Как метательный нож в перевязи. Зацепил кольцо пальцем – и прощай глаз нехорошего человека. Но тут Медвежонок почему-то промедлил…

В этот момент я, обменявшись дружескими похлопываниями с Красным Лисом, двинул на выход… И оказался как раз между Медвежонком и его обидчиком…

Я успел лишь увидеть, как Свартхёвди выдергивает из ножен меч.

Медвежонок сшиб меня быстрей, чем я мигнул. Отбросил в сторону, как кеглю. Ничего себе – силушка!

Промельк стали… Только потолочная балка, в которой увяз клинок, спасла злого шутника.

Рывок – и меч снова свободен, а Медвежонок, с утробным рычанием, бросается на обидчика. Кто-то метнул нож, тяжелый, разделочный, – Свартхёвди отшиб его голой рукой, на лету, и вспрыгнул на стол. Половинки гуся, как живые, прыгнули в стороны, а в Медвежонка полетели кувшины, кружки, жареная вепрятина… Всё, что подворачивалось пирующим под руку.

Свартхёвди уклонился от более крупных снарядов (невероятно быстро), проигнорировал мелочь, ударил снова – и достал. Голова неудачно пошутившего ирландца спрыгнула с плеч и покатилась по полу. Алый гейзер плеснул вверх… Метательный нож вонзился в правое плечо Медвежонка, но тот даже не заметил… Он стоял на столе, медленно озираясь… Глаза безумные, налившиеся кровью, клинок в руке мелко подрагивает…

– Сетью его! – прогремело в дверях.

У входа стоял Ивар Бескостный.

У этого Рагнарсона определенно нюх на кровопролитие.

Красный Лис среагировал первым. Рванул с потолка подвешенную связку сетей и метнул…

Но Свартхёвди слетел со стола быстрее, чем его накрыло. Народ шарахнулся от него в стороны. Норманы уже всё поняли, только до меня доходило как до жирафа…

– Сам! – закричал Ивар, выхватывая меч.

Я мигом оказался между ним и Свартхёвди с клинком наголо.

– Прочь! – зарычал Бескостный.

Ага, сейчас, разбежался…

– Прочь! – И выпад. Не в меня, надо мной. Я пригнулся… Промельк сбоку и лязг стали о сталь. Полуоборот…

Блин! Медвежонок едва меня не зарубил!

Но теперь он обратился на Ивара. Черт! Никогда не думал, что мой друг может быть таким быстрым. Да еще с ножом, торчащим из плеча. А рычал он, как настоящий медведь. И пенная слюна текла по бороде… «Берсерк»! – наконец доперло и до меня – «жирафа».

Ивар изловчился, увел клинок Медвежонка в сторону и толкнул Свартхёвди ногой в живот. Парня отбросило на меня… Я рефлекторно поймал его… И врезался в стену. Медвежонок, не глядя, отбросил меня левой рукой и снова бросился на Ивара…

Но тому осталось лишь отойти в сторону, потому что Красный Лис, улучив момент, изо всех сил врезал Медвежонка по спине какой-то жердиной.

Он его даже не оглушил. Просто впечатал в опорный столб. Но Ивар коршуном налетел сзади, вывернул руку с мечом, подсек и придавил Свартхёвди к земляному полу, пытаясь удержать…

Хренушки! Медвежонок заревел еще яростней… И поднялся. Вместе с Иваром, повисшим на нем, аки клещ…

Но тут уж подоспели и остальные. Моего друга запеленали в сеть, отобрали оружие. Стюрмир, поднатужась, выплеснул на Медвежонка пятидесятилитровую кадушку с ледяной водой…

И только тогда Свартхёвди пришел в себя. Его затрясло. Из проколотого ножом плеча хлынула кровь…

Но мы уже взялись за дело. Разрезали сеть, содрали мокрую одежду, наложили жгут…

Медвежонок был – как кукла. Что-то бормотал… Но не сопротивлялся.

В шесть рук мы его перевязали, переодели, влили в рот горячего молока, положили на лавку…

Медвежонок наконец успокоился. Похоже, заснул.

– Берсерк – это хорошо! – Губы Ивара насмешливо кривились, но глаза были – как ледышки. – Берсерки угодны Одину! Верно, Ульф Черноголовый? – И подмигнул.

Я не нашелся что ответить. Да это и не требовалось, потому что Ивар уже перенес внимание на Красного Лиса, который с угрюмой рожей нависал над спящим Свартхёвди.

– Эй, отродье Локи![69] Я думал: ты покрепче. И сетью промахнулся. И полешком ударил – крепче моя бабушка клюкой тюкает. Надо бы сказать твоим парням, чтобы выбрали себе другого хёрсира.

Это была шутка, но Лис даже бровью не повел.

– Говори, что хочешь, – проворчал он, – а я вот хочу услышать, кто заплатит мне вергельд за моего родственника.

Тут и остальные вспомнили о несчастном обезглавленном ирландце.

– Поделом дураку, – с легкой угрозой процедил Стюрмир. – За такое язык отрезать вместе с головой – самое правильное дело.

– А что он сказал? – живо заинтересовался Ивар.

Ему повторили последнюю реплику покойника.

– Что ж, – согласился Ивар. – Шутка была – не из лучших. – Но ведь никто не станет спорить, что Сваре Медведь утонул. А есть ли среди нас тот, кто сможет подтвердить, что дочь Сваре родилась после смерти отца?

– Я! Я! – тут же отозвались несколько викингов.

– Сваре утонул летом, а дочь родилась осенью, – хмуро уточнил Стюрмир. – Такое бывает.

– Бывает, – согласился Ивар. – Однако выходит, что многое из сказанного убитым было правдой. Я думаю: вергельд в десять марок был бы справедливой ценой.

– Пятнадцать! – отрезал Красный Лис. – И ни чешуйкой меньше.

– Пусть будет пятнадцать, – не стал спорить Рагнарсон. – Но ты не будешь мстить, Красный. Ни ты, никто из твоих. Или я приму кровь убитого на себя!

Я не очень понял, что он имеет в виду, но у всех остальных вопросов не было.

– Пусть будет так! – Красный Лис торжественно наклонил голову. – Я принимаю и цену, и условия. Боги тому свидетели! А кто будет платить, Бескостный? Вдруг Свартхёвди помрет? С оборотнями такое бывает.

– Я заплачу! – В дверях стоял наш ярл.

За его спиной маячил Флоси. Пока мы тут болтали, шустрый дренг, молодец, успел сбегать за подкреплением.

– А, родич! – Ивар Бескостный одарил Хрёрека-ярла насмешливом взглядом. – У тебя в хирде наконец-то появился берсерк. Поздравляю! Или ты поступишь с берсерком по своему обыкновению – пошлешь прочь?

Я насторожился. Если Хрёрек выгонит Свартхёвди – это будет ну совсем несправедливо!

Хрёрек не выгнал.

– Свартхёвди – мой хускарл, – со вздохом, но твердо ответил ярл. – Моим он и останется.

– Жаль! – Клянусь, огорчение Ивара было искренним. – Я бы взял его. Даже если Медвежонок вполовину так же хорош, каким был Медведь, это отличное приобретение.

Глава четырнадцатая,

в которой герой оказывается на пиру и прозревает невидимое

Свартхёвди очнулся только на следующий вартхёвди очнулся только на следующий день. И было ему так худо, будто он принял литр паленой водки. Разумеется, он ничего не помнил, и мы, посовещавшись, решили оставить его в неведении до тех пор, пока не оклемается.

Деньги на вергельд за убитого выделил Хрёрек. Я отнес их Красному Лису. Отдал при свидетелях – как положено. Ирландец публично заявил, что не имеет к Свартхёвди претензий. Призвал богов в свидетели своей искренности. Поскольку боги не стали уличать его во лжи, конфликт был урегулирован. В знак примирения ирландец предложил поохотиться на лося. Причем не на Сёлунде, а на материке.

Я вежливо отказался. Знаем мы таких «лосей». Свободные бонды называются.

Вечером я удостоился приглашения на пьянку к самому Рагнару. Как выяснилось, протекцию мне составил Ивар. Старший Рагнарсон определенно хотел наладить со мной отношения. Меня же от него в дрожь бросало. Мне казалось, что бог воинов, повешенных и лжецов глядит на меня из его зрачков.

К сожалению, моим мнением не интересовались. Хорошо хоть я отправился не один, а в «свите» Хрёрека.

«Королевский дворец» Рагнара Волосатые Штаны мало отличался от стандартного длинного дома данов, разве что был побольше.

Снаружи – ничего примечательного. Изнутри… Изнутри он походил на гигантский совершенно неупорядоченный склад награбленного. Восточные стеклянные кубки соседствовали здесь с золотыми чашами явно церковного происхождения, а пыльные европейские гобелены – с пестрыми восточными коврами.

Расселись. Выпили по первой. Вернее, по первому. В серебряную чашу, более похожую на тазик, налили пару ведер пива, и емкость двинулась по кругу. Вы когда-нибудь пробовали пить пиво из детской ванночки? Попробуйте. Незабываемые ощущения. К счастью, до меня чаша дошла на три четверти опустевшей. Стараясь не думать о том, сколько слюней туда напущено и сколько грязных усов и бород выполоскано, я осторожно смочил в пиве собственную растительность. Заждавшийся Ульфхам, как и все викинги начисто лишенный брезгливости, выхватил у меня импровизированную «братину» и опрокинул в пасть не меньше пинты. Еще полпинты стекло по его бороде на шитую дивными зверями рубаху. Рубахе было – не привыкать. Треске – тоже.

– Ху-у! Доброе пиво! – резюмировал Треска и цапнул с ближайшего подноса-доски свою копченую тезку.

Не менее двух сотен волосатых пастей бодро захрустели и зачавкали, перерабатывая на экскременты выставленное конунгом угощение.

Слух гостей услаждала музыка. Парочка барабанов, дудки и некий струнный инструмент, чья партия так и не смогла пробиться сквозь гвалт, бульканье и чавканье.

Наконец первый голод был утолен (я налегал в основном на рыбу – умеют черти скандинавские ее готовить), настала очередь культурной программы. Ивар Бескостный поднялся на ноги (большая часть присутствующих моментально заткнулась) и взялся за обязанности скальда.

Историю, поведанную им, большинство присутствующих наверняка знали наизусть, но слушали внимательно, потому что рассказчиком Ивар оказался замечательным. Он не просто пересказывал сюжет, а отыгрывал каждого из персонажей, делал театральные паузы, понижал и повышал голос в нужных местах. Словом, был на удивление артистичен.

История же была – из жизни скандинавских богов. И явно весьма любимая норманами. Еще бы! В ней была раскрыта не только тема выпивки и жрачки, но присутствовало также соревнование и – что особенно важно – грандиозная разводка. И то, что богов-асов (хороших) развели великаны (нехорошие), никого не смущало. Здешние «блокбастеры» не требовали хеппи-эндов и непременного забарывания зла. Главное – сам процесс.

История же была такова.

Три представителя партии Асгарда – Тор, Локи и слуга Тора, паренек по имени Тьяльви, заявились в обитель великанов[70], где их с ходу вызвали на соревнование. Вернее, поинтересовались, есть ли среди них кто-то, достигший высот в искусстве.

Вызвался Локи. А искусство, в котором он готов был состязаться, оказалось прожорливостью.

Главный великан, которого тоже звали Локи, вернее Утгард-Локи, выставил своего бойца по имени Пламя (Логи). Соревнующимся предоставили корыто, которое загрузили кусками мяса, и процесс пошел.

Ивар рассказывал очень эмоционально. Даже с демонстрациями: схватил и довольно быстро обожрал свиную кость.

Но Локи, само собой, кушал быстрее. Бог все-таки. Успел сожрать полкорыта. Его соперник оприходовал вторую половину… И выиграл. Ивар весьма драматично изобразил, как был расстроен Локи, когда обнаружил, что соперник слопал не только мясо, но и кости.

Следующим соревнователем был слуга Тьяльви. Против него великаны выставили человека по имени Хуги, то есть – Мысль. Логика понятна? Я уже заранее знал, кто победит. Так и вышло, хотя Тьяльви тоже показал себя молодцом. Великан-хозяин даже отметил, что не видел прежде столь проворного человека.

Наконец наступила очередь Тора. Не надо быть семи пядей во лбу, чтобы догадаться, какое именно соревнование выбрал наш бог. Кто больше выпьет!

В высоком искусстве впитывания жидкости могучий Ас не знал равных на своей божественной родине. Но, играя на чужом поле, почему-то оплошал. Поднесенный рог наш «молотобоец», всасывающий содержимое любого сосуда с первой попытки, осилить не сумел. Бог сделал три подхода, но лишь несколько понизил уровень жидкости.

Любой на месте Тора заподозрил бы, что дело нечисто. Но простодушный бог вместо этого ввязался в следующее состязание: по подъёму тяжестей.

Тут рассказчик прервался и предложил нам показать, что мы тоже способны существенно снизить уровень жидкости в сосудах.

Никто не возражал. Наполнили, опорожнили, рявкнули: «Слава Рагнару-конунгу!» – и приготовились слушать дальше.

В качестве тяжелоатлетического снаряда Тору предложили кошку. Правда, большую. Великанскую. Тор (храбрый, как и подобает богу, – я бы ни за что не стал хватать чужую кошку с тигра размером поперек живота) взялся за снаряд, поднатужился, потянул… Но опять не справился с заданием. Только чуть приподнял животину. Хозяин богу пособолезновал. Вишь какой маленький. Был бы росточком побольше – наверняка справился бы.

Тор, само собой, вознегодовал. Он знал, что размер имеет значение, но полагал, что на него этот закон не распространяется.

Ах, маленький? А ну давайте тогда бороться? Ну? Есть желающие?

Э, парень, не так резко, остановил разбушевавшегося бога Утгард-Локи. Ты же гость как-никак. Зашибем – нарушим закон гостеприимства. Давай-ка для начала с бабулькой моей поборись.

Видимо, предыдущие провалы малость отформатировали самомнение бога, потому что он согласился и на бабульку.

И снова проиграл. Заборола его бабка. Не то чтобы совсем, но на одно колено поставила грозного Тора. Иппон не иппон, но вазари[71]. Прием засчитан, бог снова продул.

В глубокой печали представители Асгарда покинули город. Утгард-Локи их провожал. И, прощаясь, сообщил, что соревнование было не совсем честным. Локи (асгардский) соревновался с настоящим огнем, бегун-слуга состязался с мыслью, а что может быть быстрее? А уж Тора развели так развели. Рог его соединили трубопроводом с Мировым океаном (Представляю, какого вкуса в Асгарде пиво, что его от морской воды не отличить. Нет, не хочу в Валхаллу!), кошка оказалась не кошкой, а Мировым Змеем, а бабка, понимаешь, натуральной Старостью. И могучий Тор показал себя очень даже достойно: существенно уронил уровень океана, приподнял мегазмеюку, и даже Старости сопротивлялся по-чемпионски: прочих-то всех эта бабка на обе лопатки кладет, а Тора только на коленку поставила.

На мой взгляд, бессмертному богу старость – по барабану, так что тут – неувязочка. Но – ладно. Миф, он и есть миф. А Тор обиделся. Казалось бы – радоваться должен. Не лузером, а молодцом себя показал. Ан нет! Схватил свой кумулятивный молоток и вознамерился Утгарда-Локи пришибить. Но тот вовремя применил магию и пропал из виду. Вместе с городом.

Всё. Конец истории.

Народу понравилось. В адрес Ивара посыпались похвалы. Ульфхам Треска вскочил, схватил подвернувшуюся палку и, опираясь на нее, как на клюку, заковылял, изображая старуху. Ту самую Старость, надо полагать.

Тут же навстречу ему выскочил кто-то из херсиров. Секунд двадцать они прыгали и возились, изображая борьбу, потом Треска изловчился и поддел своей «клюкой» противника так, что тот грохнулся на спину.

– Я победил Тора! – радостно завопил Ульфхам.

Хёвдинг поднялся, но тут же скрючился и заковылял, кряхтя и потирая поясницу.

Простодушным викингам идея так понравилась, что через минуту «старух» в доме было уже десятка три. Все они охали, кривлялись и тыкали друг друга палками.

Веселье кипело. Рагнар хохотал, широко разевая пасть. Мой ярл тоже ржал, аки конь, хлопая себя по ляжкам. Уровень шума зашкаливал за критический. Бьёрн Железнобокий от смеха пронес рог мимо рта, и пиво ручьем текло по его желтой бороде.

Всегда невозмутимый Ольбард задыхался от хохота и лупил кулаком по столу так, что доски трещали…

Только два человека не смеялись в этом восторженном обезьяннике. Я и Ивар Бескостный.

Я, может, и ржал бы со всеми, потому что общее веселье – штука заразная, но вспомнил вдруг своего деда. Когда я был маленьким, дед казался мне огромным (выше отца на полголовы) и очень сильным. Да так оно и было. Он был шофером-дальнобойщиком и гонял на своей фуре по всей Евразии. Он не боялся никого и ничего, хотя любая из переделок, в которые он попадал в лихие девяностые, у любого нормального человека вызвала бы острое желание сменить профессию. Дед был не только бесстрашным, но и очень веселым. У него была куча друзей и, как позже выяснилось, и подружек в каждом крупном городе России. И был один враг – радикулит. Когда я вернулся из армии, этот враг окончательно победил. Дед вышел на пенсию и в считаные годы превратился в охающего, скрюченного, никому особо не нужного старика. Так что мне было не смешно.

А вот почему не смеялся Ивар – хрен его знает. Но наши взгляды встретились – и меня словно окунули в холодную воду. Жуткое ощущение. Словно в какой-то момент всё вокруг замерло и остановилось. И остались только мы двое. На миг мне показалось, что глаза эти – нечеловеческие. Будто чудовищная холоднокровная тварь, ящер или гигантский змей, пялится на меня из человеческих глазниц. Жуть, от которой у меня враз вспотела спина.

И тут Ивар Рагнарсон подмигнул мне и поднял оправленный в золото рог.

Чудовищным усилием воли я взял себя в руки, «удержал» лицо» и тоже поднял тяжелый кубок из зеленого импортного стекла. Вот так, глядя друг на друга, мы одновременно приложились к нашему пиву.

И жуть ушла.

Привидится же невесть что…

Знать бы еще, что от меня надо Бескостному… Что во мне его так заинтересовало?

Но я мог на эту тему только гадать. Ясно было лишь одно: внимание такого человека, как Ивар Рагнарсон, – очень, очень опасная штука.

Глава пятнадцатая,

в которой герою представляется возможность принять участие в зимнем чемпионате по скандинавскому многоборью

– Один! Ты слышишь нас! Ты видишь нас! Прими эту жертву! Испей с нами сладкой крови!

Хряп! – Дымящийся кровавый поток хлынул в подставленную чашу и на черные ноги идола. Обезумевший от ужаса и боли жеребец рванулся в последний раз, но быстро ослабел и повалился бы на снег, если бы его не удержали на весу.

Рагнар-конунг приложился к чаше, передал ее Бьёрну, утер ладонью окровавленные усы. От Бьёрна чаша переместилась к Ивару, от Ивара – к Уббе.

После Рагнарсонов кровавый напиток принял мой ярл – как родич.

За ним – еще один ярл. И так пока все водители хирдов не омочили усы в жертвенной крови. И каждого приветствовала рёвом воинская дружина. Наши тоже старались – вопили от души. Даже варяги, словене и эсты, которые главными держали не скандинавских, а собственных богов.

Настроение у всех было приподнятое. Рагнар-конунг объявил большие зимние игры острова Сёлунд открытыми. Я тоже участвовал. В доступном мне варианте игры в мяч и в фехтовании на палках.

Игры начались с боя жеребцов. Воистину сегодня был неудачный день для этих славных животных.

Для возбуждения страстей вывели небольшую мохнатую кобылку с кокетливой челкой. Кобылка заинтересованно косилась на кавалеров и копытила снег.

Жеребцы выражали крайнюю заинтересованность.

С одной стороны выступал крепкий вороной конек, принадлежавший некоему Кольгриму. Как мне пояснили – главному коннозаводчику Сёлунда, так что для него состязания были чистой воды рекламой. Ему противостоял соловый коник Макдана Волосатого. Этот коней не разводил. Зато у него были личные счеты с Кольгримом, уходящие корнями в какую-то родовую распрю.

И Кольгрим, и Макдан облачились как на битву. На Кольгриме – кольчуга, шлем и боевой пояс с мечом. На плечах – пижонский сине-алый плащ, шитый золотом. Богатенький буратина.

Макдан тоже был в доспехах и «очкастом» шлеме. В одной руке он держал такую же палку, как у Кольгрима. Вместо плаща Волосатый нацепил бурую медвежью шкуру, которая сразу не понравилась вороному. Коник захрапел и попятился.

Кольгрим треснул его палкой по крупу. Не воодушевил.

Соловый заржал. Кобылка ответила. Соловый сунулся к ней. Это взбодрило вороного куда эффективней палки. Наплевав на медвежий дух, он сбоку наскочил на противника и принялся его кусать и лупить передними копытами.

Соловый вздыбился, принимая бой, но вороной оказался сильнее. Он наседал на соперника, лупил его и грыз. Зрители азартно вопили, подбадривая, соответственно, того жеребца, на которого поставили.

Вороной окончательно подмял солового. Тот уже нацелился дать деру, но вмешался Макдан Волосатый и пустил в дело палку. Правилами этого не возбранялось. Но лупить разрешалось только своего коня, а Волосатый колотил обоих и добился того, что вороной отступил. Тут уж не стерпел Кольгрим. На жеребцов он размениваться не стал. Хряснул с размаху Макдана по хребту.

Тот, естественно, отвлекся, и жеребцы опять сцепились.

Кольгрим разбежался и ударил палкой, как тараном, Волосатого в живот. Тот полетел на снег. В опасной близости от дерущихся коней.

Руад пихнул меня в бок:

– Ставлю пять монет против двух – на Кольгрима! Примешь?

– Принимаю! – Я видел, что Волосатый не очень-то пострадал. Если его не затопчут жеребцы, есть шанс…

Кольгрим бросился к Волосатому, намереваясь закрепить победу, но тот извернулся, из положения лежа цапнул Кольгрима за роскошный плащ, пнул по ноге, и лучший сёлундский заводчик полетел прямо под копыта сцепившихся жеребцов.

– Разведите коней! – закричал хёвдинг, назначенный судьей.

Несколько человек бросились к жеребцам, ухватили вороного… Солового унимать не пришлось. Он был только рад выйти из боя. Досталось конику изрядно.

Кольгриму тоже накидали неслабо. Но поднялся он сам, пусть и несколько скособоченный… И вдруг, выхватив меч, бросился на Макдана.

Тот не ждал атаки. Стоял спиной, обнимая своего коника и что-то наговаривая ему в ухо. Видимо, успокаивая.

Удар пришелся Макдану по шлему. Сдвинутый на затылок шлем слетел с головы Волосатого, а меч пролетел дальше и разворотил шею соловому.

Тот жалобно заржал и шарахнулся. Кровь так и хлестала – видно, клинок рассек артерию.

Такого Макдан стерпеть не мог. Выхватил собственный меч и от души рубанул коннозаводчика по репе.

Шлем выдержал, но не выдержал потоптанный конями Кольгрим. Повалился наземь.

Макдан взмахнул мечом – доделать начатое… Но его вовремя схватили за руки люди судьи.

Волосатый рычал и дрался. Тем временем недобитый Кольгрим кое-как воздвигся на ноги, подобрал меч… И внезапно пырнул им Макдана, на плечах которого висели стражи порядка.

Я чуть было не проиграл свои монеты, но Волосатый не подвел: рванулся и поставил под удар одного из тех, кто его удерживал.

Снова брызнула кровь. Теперь уже человеческая.

Кольгрим опешил.

А Макдан – нет. Все же не зря я принял пари. Волосатый – мужик! Меч у него забрали, но он с голыми руками бросился на вооруженного врага, врезал ему коленом по яйцам, левой перехватил руку с мечом, а правой вцепился Кольгриму в бороду и принялся рвать ее с такой яростью, что мне показалось, что я слышу, как она трещит.

Люди хёвдинга опять хотели вмешаться, но их остановил львиный рык конунга.

Макдан драл Кольгримову бороду и, одновременно, лупил Кольгримовой десницей по мерзлой земле, добиваясь того, чтобы тот выпустил меч.

И добился. Меч скользнул в сторону. Волосатый издал восторженный вопль и обеими руками вцепился в Кольгримово горло.

Рагнар рыкнул еще раз. «Охрана» попыталась оторвать Макдана от ворога… Не тут-то было! А Кольгрим уже очень характерно заколотил ногами…

Тюк! Мешок с песком опустился на голову Волосатого – и тот обмяк. Но это было уже не в счет.

– Гони мой выигрыш! – сказал я Руаду.

Забрал деньги и ушел. Не люблю смотреть, как мучают животных. Охота подраться, так колотили бы друг друга. Лошадок-то за что?

А в мяч мы выиграли. Четыре раза. Дважды – у людей Хальфдана, разок – у ирландцев Красного Лиса и еще обставили каких-то норегов. Неплохо подзаработали. Это не чемпионат – призов здесь не было, но участники каждого состязания вносили определенную сумму, и банк доставался победителю.

Я трижды получил двойную долю, потому что наконец-то приспособился к мячику, вспомнил свои волейбольно-баскетбольные навыки и приноровился «резать» так, что тяжелый кожаный мяч, мало того что падал на сторону противника, так еще и подпрыгивал и откатывался на приличное расстояние, зарабатывая нам «территориальные» очки.

Потом я взял тайм-аут. Мне следовало восстановить силы перед палочным фехтованием.

Купив за медяшку кувшин горячего молока и еще теплую ржаную лепеху, я отправился глядеть на соревнования силачей.

В качестве снарядов датчане использовали всякие природные предметы: камни, бревна, целые древесные стволы.

Была, например, такая развлекуха. Шестеро игроков вставали вокруг вкопанного в землю столба и поочередно метали в него тяжеленький, примерно в четверть пуда, плоский камень. Сначала казалось, что задача состоит в том, чтобы попасть в столб, но все оказалось не так просто. Оказалось, что бросить надо не в столб, а впритирочку. В идеале – чтоб камешек чиркнул по столбу и отскочил в руки члену твоей команды. Учитывая, что игроки располагались метрах в двадцати от столба, задача была не из простых.

Еще были различные соревнования с бревнами. Это уж точно не для меня. Тягаться в равновесии или силе с викингами так же бессмысленно, как мне пытаться победить Стюрмира в армрестлинг. Однако поглядеть было забавно.

Бревна помельче кидали. «Помельче» – это понятие относительное. Снаряд – четырех-пятиметровая дура весом в два пуда. Тут всё было просто: кто зафигачит дальше, тот и молодец. Результат в десять метров был не самым лучшим.

Еще на бревнах съезжали с горы. Здоровенный ствол с кое-как обрубленными сучьями затаскивали наверх, потом прыгали на него, вооружившись шестами, и скатывались вниз, как на санках. С помощью шестов ствол удерживали на трассе, не давая крутиться или сворачивать. Насколько опасно это катание, я понял, когда один из стволов всё-таки свернул с прямого пути и покатился по склону. Я думал: передавит половину «всадников», и был приятно удивлен, когда оказалось, что никто серьезно не пострадал. Так, ушибы и пара-тройка сломанных конечностей. Более того, бревнослаломисты, ехавшие следом, сумели обогнуть катящийся снаряд и благополучно достигли подножия холма. Последнее было особенно приятно, потому что это был «экипаж» под управлением Ульфхама Трески.

Еще на бревнах сражались. Стоя и сидя верхом. Знаменитая «битва подушками».

Она считалась в основном молодежным развлечением, но и старшие по званию не отказывались подубасить друг друга. Особым шиком считалось биться стоя. Однако и тем, кто сражался сидя, приходилось нелегко. Скандинавская подушка – это цилиндрический кожаный валик, набитый шерстью, свалявшейся до деревянной твердости. Для настоящих мужчин спортивный снаряд модернизировался: подушка гибко привязывалась к короткой палке. Получался импровизированный «цеп», коим умелый боец мог снести не только коллегу, но средних размеров бычка.

Бились командно и индивидуально. Иногда проигравшие, недовольные результатом, продолжали битву на земле. Накостылять победителю (или попытаться это сделать) уже вне игры – было в порядке вещей. Судьи не обращали на это внимания. Вне игры действовали другие законы, каравшие за нанесение травм и увечий. «Правила денежной ответственности» за повреждения не действовали только во время самой игры.

Словом, было весело. По распоряжению Рагнара всех выигравших угощали пивом. Закусь жарилась тут же, на многочисленных кострах. Разрумянившиеся датчанки строили глазки победителям… Ну и побежденным, если те выглядели молодцами. И дамы, и девицы вырядились в лучшую одежку и щеголяли таким количеством разнообразных серебряных и золотых монет, что хватило бы на столичную нумизматическую выставку.

Рядом с «олимпийской деревней» стихийно образовался рынок. И бордель. За пустяковую плату в полдирхема[72] (или аналогичный по цене денежный знак) любой желающий мог выбрать себе подружку и уединиться с ней в одном из шатров.

Желающих хватало.

Здесь же, на рынке, устроили перетягивание каната. Чтобы прибавить игре азарта, вырыли длинную канаву, в которой разожгли огонь. Канат тянули через него.

Команды были по двадцать человек. От каждого корабля – по команде. Меня, само собой, не взяли. Мелкий.

Играли навылет. Наши перетянули четыре раза, а потом продули команде одного из экипажей Бьёрна. Неудивительно. По ту сторону канавы собрались такие дуболомы, в строю которых наш Стюрмир стоял бы где-то в хвосте на левом фланге. Но наши упирались до последнего. Оспак Парус даже свалился в огненный ров. Но особо не пострадал – сразу выскочил и сбил пламя.

Наконец наступила моя очередь проявить молодецкую удаль.

Кроме меня, из наших в «палочном фехтовании» участвовали еще семеро. Причем не из последних. Например, мой старший товарищ Трувор. Трувор Жнец, как позже представил его распорядитель.

Пары составлялись по уму. Сначала бился молодняк, потом – мэтры. Лучшим из молодых предоставлялась возможность попробовать силы с мастерами.

Меня с ходу причислили к мастерам. Во какой я стал авторитетный!

Поглядеть на палочные бои пришел даже Свартхёвди. Медвежонок с трудом стоял на ногах, но упустить такую развлекуху не мог.

Стюрмир помог ему взобраться (вернее, просто усадил) на сонную пожилую лошадку и с полутораметровой высоты седла Свартхёвди мог увидеть всё, что хотел.

То есть меня и моего противника – длинного жилистого дана из команды самого Рагнара Лотброка.

Самоуверенный дан вышел на бой без всякой защиты. Даже шлема и перчаток не надел.

Дан первым делом меня оскорбил, обозвав недомерком. Затем сообщил, что видел мой бой с Торсоном и пришел к выводу, что только необоснованные симпатии богов дали мне возможность остаться в живых.

Засим поведал, что таких, как я, он глотает по утрам, как темпераментный француз – устриц.

Про устриц – это мое. Сам дан выразился намного неприличнее.

Высказавшись, мой противник решил перейти от слов к делу и принялся тыкать в меня палкой.

На втором тычке я палку перехватил и скользящим батманом прошелся по дановым пальцам. В отличие от меня, красноречивый скандинав бился без перчаток, так что контакт с деревяхой восторга у него не вызвал.

Еще меньше ему понравился тычок в стопу. Тут он даже издал звук «ай!», не подобающий воину.

А я перехватил свой шест, аки копье, легко парировал очередную атаку и на обводе влепил дану в живот, а затем – точно в лоб.

На этом, собственно, всё и закончилось. Моего противника унесли, я принял заслуженные поздравления и на некоторое время превратился в зрителя.

Наблюдать за боями на палках было не очень интересно. Особого искусства никто не проявлял. Дубасили друг друга, практически не защищаясь.

Мой второй противник был ирландцем из команды Рыжего Лиса. Техника у него была довольно интересная. Чем-то похоже на капоэйру. Очень низкие стойки, атака с упора на руку… На которой наш поединок и закончился. Акробатика хороша в кино. На практике добрый удар коленом в промежность намного эффективнее, чем удар пяткой в прыжке с разворотом.

Третий поединщик был мне незнаком, но от первых двух отличался только умением держать удар. Мне понадобилось раз десять треснуть его по голове, прежде чем этот боец «поплыл». Но даже в состоянии «гроги» он всё равно не падал, и более того, выбить у него палку мне тоже не удалось. По-настоящему его бить в таком состоянии было нечестно, поэтому я упер свой шест в горло противника и поглядел на разместившихся в первом ряду его братьев по оружию.

Меня поняли правильно. Двое дюжих викингов выскочили в круг, подхватили своего приятеля и уволокли.

Я решил взять тайм-аут. Три боя за каких-то полчаса – это утомительно. Надо поберечь силы. Похоже, у меня неплохие шансы выйти в чемпионы.

Пока другие проверяли друг друга на прочность черепушек, Свартхёвди предложил поглядеть, как метают копья.

Вот это было уже интереснее.

Надо отметить, что копья у викингов весьма разнообразные. Помимо классического универсального, длиной от полутора до двух метров, не очень увесистого и потому годного и для боя, и для броска, имелись и специфические разновидности. Например, так называемое «рубящее копье», отдаленно напоминающее японскую нагинату, только намного тяжелее. Чтобы орудовать им, надо было обладать недюжинной мускулатурой. Рубящим копьем было неплохо обороняться от группы, хотя в ближнем бою, скажем на палубе, толку от него было не много. Иногда их делали с «крылышками», которые работали как ограничители «погружения», иногда добавляли маленький топорик. В ближнем бою использовались и копья с наконечниками колющего типа, этакий вариант пики. В бою я предпочел бы именно такое – очень эффективно, когда противник в кольчуге.

Однако в соревнованиях по точности и дальности броска подобное оружие не использовали. Здесь работали в основном с копьями конкретной швырковой специализации. Особенно популярны были хафлаки, легкие метательные копья, которые бросали «с петли», то есть – с использованием шнура. На дистанции пятидесяти метров такой снаряд пробивал среднестатистический щит. Отдельно состязались в метании копий «на поводке», то есть – с привязанной к концу веревкой. При известном навыке такие копья после броска возвращались к хозяину. Но летали хуже, чем хафлаки.

Бросали и обычные копья. Главным образом – «именные». То есть не расходный материал, а настоящие шедевры боевого искусства: с дорогой отделкой и чудесной работы наконечниками. Я называю их именными, потому что к такому оружию здесь относятся как к живому существу. И у них, как у моего меча Вдоводела, обязательно имеются имена. Очень популярно имя Гунгнир[73], в изобилии – всевозможные «Змеи». Вроде «Змея мертвецов», «Змея щитов» и «Змея вражьей крови». Встречаются «Драконы» «Плети», «Рога» и пр. Такие красавцы переходят из поколения в поколение. Разве что древко из неизменного ясеня могут поменять на новое.

Метание копий – это конек викингов. Стрелки из лука они, прямо скажем, средние. А вот этот вариант дистанционного боя освоили в совершенстве. Мне о таком уровне не стоило даже мечтать. Да и ловить копья они умели ничуть не хуже, чем метать. Вставали друг напротив друга метрах в пятнадцати и перебрасывались. Причем – по-взрослому. Боевыми. Весьма полезный навык, когда два драккара идут на сближение с целью произвести передел имущества.

За мной заявился Бежан – паренек из Ладоги, взятый Хрёреком в хирд на испытательный срок – без доли в добыче, когда нам не хватало гребцов.

– Ульф! Там тебя драться зовут!

Я припустил бегом. Еще подумают, что я струсил.

На этот раз мне попался противник поинтереснее. Несмотря на мороз, этот боец был гол до пояса и отменно мускулист. Впрочем, удивил он меня не накачанным торсом – здесь практически все – здоровяки. Я реально заценил то, как он двигался. Пластика просто замечательная. Прям-таки тигр на охоте.

Не исключено, что в этом поединке мне придется повозиться малость подольше, чем в предыдущих. Кто он таков, я понятия не имел: на голове у моего соперника наличествовал «очковый» шлем, а желтая борода – в этом этносе не является отличительным признаком. Спросить, с кем придется драться, я просто не успел: сразу, так сказать, с корабля на бал. Вернее, наоборот. Ну да ладно. Кто бы он ни был, я его сделаю. И не просто сделаю, а устрою настоящее шоу. Или я не МСР[74] по фехтованию еще с тинейджерских лет!

Полуголый здоровяк шагнул ко мне. Я обратил внимание, что его бледнокожий торс практически чист. Не в плане гигиены или отсутствия волосяного покрова (с этим у атлета всё было типично), а в смысле отсутствия неизбежных для воина отметин: шрамов, рубцов и прочего. Может, какой-нибудь местный бонд решил «хлебнуть адреналинчику»? Нет, вряд ли. Слишком хорошо двигается.

Ладно, разберемся. Сначала аккуратно прощупаем, оценив возможности и навыки, а затем устроим шоу. Викинги любят эффектные бои, поэтому торопиться не будем. Покажем всем, на что способен настоящий мастер.

Я тоже шагнул навстречу противнику, готовясь пробным финтом проверить.

Проверил. Окончательно и бесповоротно.

Я еще только поднимал свою древковую снасть, когда мой противник без малейшей подготовки прыгнул на меня. На рефлексе я выбросил палку ему навстречу, почувствовал, что попал. И тут где-то в районе затылка вспыхнуло черное солнце – и я выпал из реальности.

Очухался уже на земле. На заботливо подстеленном одеяле.

Вокруг – друзья. Лица у всех озабоченные.

– Что это было? – прохрипел я. Язык ворочался с трудом. Меня малость подташнивало.

– Бьёрн Рагнарсон Железнобокий.

Вот так, дорогие мои. Никогда не следует пренебрежительно относиться к незнакомому противнику. Есть риск нарваться на Бьёрна Рагнарсона.

Глава шестнадцатая,

в которой герой выступает против друга и нарушает законы гостеприимства

Мы возвращались домой. Мы – это я и Медвежонок. Мы оба крепко получили по черепушкам, но здоровый образ жизни и дружеская поддержка сделали свое дело. Физическое здоровье восстановилось полностью. Настроение тоже было отменное. Возвращались с прибытком. Во всяком случае, я. Медвежонку еще предстояло вернуть виру, выплаченную Хрёреком за убитого ирландца. Тем не менее он накупил два мешка подарков и – за марку серебром – молоденькую рабыню из племени лехитов, белокурую, синеглазую, пухленькую… Словом, идеал местной красоты. Свартхёвди активно использовал «покупку» по прямому назначению. И мне предлагал, но я отказался. Видел, что делиться девчонкой Медвежонку не хочется.

А я за такую же марку серебром приобрел пару коняшек у недодушенного конезаводчика Кольгрима. Хотелось сделать мужику приятное. Все же я на нем выиграл целых пять серебряных дирхемов. Сережки для Гудрун обошлись мне именно в такую сумму.

Ехали весело. Погода стояла отличная. Лошадки весело топали по снежной дороге, мы с Медвежонком развлечения ради перебрасывались мячиком и болтали о приятном. Никаких следов «берсеркова» безумия я у своего друга не замечал.

Дорога то взбегала вверх, то скатывалась в низины. Вокруг было довольно много возделанных земель, сейчас спрятанных под снежной шубой, но дикой природы тоже хватало. Пару раз мы поднимались достаточно высоко, чтобы можно было увидеть береговую кромку.

Снег на обочинах был испещрен следами потенциальной дичи. И это притом, что дорога была весьма оживленной: дважды в час нам навстречу двигались чьи-нибудь груженые сани: сёлундские бонды везли дань своему конунгу. А может, и не дань а товары на продажу.

Свартхёвди здоровался со всеми, но редко – первым. И никому не кланялся. Зато ему кланялись нередко.

Мне тоже кланялись, Может, потому, что у меня был такой знатный спутник. А может, из-за моей одежды: по местным меркам, я был очень круто прикинут. По статусу мой внешний вид соответствовал хорошему «мерсу» и костюму от Версаче или, там, Армани. С поправкой на то, что здесь не было и не могло быть тайских и китайских «брендов». Всё – подлинное.

А ближе к полудню нас нагнала лихая санная упряжка с двумя «конкретными пацанами» из хирда Бьёрна Железнобокого. Эти ехали в гости к родичам. Точнее, к папаше одного из них. В санях лежал небольшой кабанчик и полдюжины зайцев. Парни по пути немного поохотились. Исключительно для развлечения, потому что с хавчиком у родни проблем не было.

Один из хирдманов по имени Сван Черный доводился Медвежонку четвероюродным братом. По матери. Считай, близким родственником. Так что мы все сделали остановку, чтобы родичи пообнимались и обменялись комплиментами. Потом имела место церемония представления. Второго бойца звали Хунди Толстый. А меня хирдманы знали и так. Вот оно, бремя славы! Естественно, нам предложили присоединиться к будущему празднику. Мол, поляна накрыта, пиво согрето, девки заждались. Мы отказываться не стали.

Папашу Хунди Толстого звали Тюркир Вшивая Борода. И не надо думать, что это прозвище было оскорбительным. Наоборот, оно было весьма популярным. Многие из здешних считали, что маленькие кровососы приносят удачу в делах. Чего только не придумают люди, чтобы пореже мыться!

Усадьба у него была стандартная. Несколько строений, главным из которых был длинный (метров под двадцать) дом стандартного дизайна и интерьера. То есть – в начале – что-то типа сеней и большая кладовка, потом – земляной пол и свободное пространство, на котором располагался очаг (топили здесь везде по-черному, к сожалению), за ним – столы, а еще дальше, на возвышении, почетное место хозяина недвижимости. Там же – столбы с ликами богов, вырезанные явно любителем, а не профессионалом. Да, вдоль стен, завешанных шкурами и оружием, имелись «спальные» лавки, под которыми наличествовал дощатый настил – характерный признак зажиточного хозяина. Небогатый не стал бы тратить дорогие в изготовлении доски на такую «роскошь», как возможность не слезать с койки на грязный земляной пол.

Доски, впрочем, тоже особой чистотой не отличались.

Медвежонок отправил свою рабыню (таких здесь называли – «тир») помогать женщинам, проследил, чтобы наших коней разместили и обиходили, и только после этого вошел в дом.

Вшивая Борода (пузатый датчанин хорошо за сорок) не выказал особой радости по поводу нашего появления, но и протестовать не стал. Закон гостеприимства не позволил. Позже выяснилось, что Тюркир – один их неудавшихся женихов Рунгерд. Причем лично он был – дважды неудавшимся, поскольку в первый раз его убрал из списка Сваре Медведь, а во второй – сама Рунгерд, под тем предлогом, что Борода схоронил уже двух жен, а она не хочет быть третьей.

Свартхёвди о неудачном сватовстве отлично знал и с ходу начал острить на эту тему. Тюркир мрачно отбрехивался. Я же начал догадываться, что Медвежонок принял предложение погостить не только из желания пожрать и выпить на халяву, но и чуток повеселиться. Покуражиться над ближним своим здесь полагали неплохим развлечением.

Причем иронизировал не только Свартхёвди, но и Черный Лебедь[75]. И даже сынок Вшивой Бороды Хунди Толстый. Набивая брюхо отцовским хавчиком, он неблагодарно похрюкивал на ту тему, что у него жена (которая, кстати, жила здесь же, в доме свекра) здорова и весела, несмотря на третью беременность. А у папаши третья жена всё никак не может залететь.

И эта третья жена (связка ключей на поясе сообщала всем о ее официальном статусе)[76], бабенка лет двадцати с небольшим, довольно симпатичная, тоже присутствовавшая на пиру, никак за честь мужа не вступалась, а напротив, подхихикивала, терлась около пасынка (и о пасынка – тоже) и всячески демонстрировала оному свое расположение. Недобрый взгляд Хундиной законной жены ее не смущал. Равно как и гневный – собственного мужа.

Атмосфера понемногу накалялась. И я, чтобы разрядить ее, поинтересовался у хозяина, что он думает по поводу летнего похода Рагнара.

Свартхёвди, Сван и Хунди дружно заржали, а Тюркир яростно сверкнул глазами и пожелал своему конунгу уплыть и не возвращаться.

Вывод: я ляпнул что-то не в масть.

Так и оказалось.

В молодости Тюркир был хускарлом Сигурда Кольцо, Рагнарова папаши. Но с самим Рагнаром не очень-то дружил. И тот попер его из дружины, едва папаша помер. Обидно, однако!

Раздосадованный хозяин вылез из-за стола и почапал во двор. Видимо, отлить. Но не только.

Через минуту снаружи раздался женский визг, оборвавшийся звуком плюхи.

Я вскочил. Никак не могу привыкнуть к тому, что кто-то бьет женщину.

– Куда ты? – поинтересовался Свартхёвди.

Снаружи донесся еще один вскрик, потише.

– Так это… – Кроме меня, на крики никто не отреагировал. Бьют, значит, так надо. – Отлить! – нашелся я. И выскочил наружу.

Во дворе – никакого криминала. Зато из открытой баньки доносилось ритмичное оханье. Кто-то кого-то имел. Вшивая Борода и имел, надо полагать. Он – хозяин. Я – гость. Следовательно, не мое собачье дело, кого он там пользует.

Окропив ближайший сугроб, я вернулся к столу.

В отсутствие Бороды обстановка заметно потеплела. Мачеха теперь вилась не только вокруг пасынка, но и Свана по могучей спинке похлопывала. Я протянул рог, чтоб мне набулькали пива, плеснул чуток в сторону очага (здесь так принято) и без лишней спешки восполнил убыток жидкости, попутно прислушиваясь к разговору. А разговор шел об интересном: о второй жене Рагнара Лотброка, матери Ивара Бескостого, Бьёрна Железнобокого, а также Сигурда и Хвитсерка, с которыми я не имел счастья познакомиться лично. Звали эту замечательную женщину Аслауг, и была она дочерью Сигурда Убийцы Фафнира[77] и Брюнхильды, дочери Будли…

Я протянул кубок за новой порцией, но тут в помещение, вместе с толикой свежего воздуха, вошел Вшивая Борода. Слегка встрепанный, но довольный. И тоже потребовал пива. Ясное дело, ему поднесли первому.

А потом в дом скромно, как мышка, шмыгнула рабыня Медвежонка. Прошмыгнула – и забилась в уголок. Однако Свартхёвди успел ее заметить и не преминул похвастаться приобретением: продемонстрировать, какой цветочек он отхватил.

«Цветочек» покорно подошел к хозяину. Однако личико прятал под шерстяным платком. С чего бы?

Последнее стало понятно, когда Свартхёвди, желавший, чтобы все увидели, какая у него теперь красотка в собственности, и какие чудесные у нее глазки, оный платок сдернул…

И обнаружил, что от былой красоты его рабыни осталась только половина. Вторая половина пряталась под здоровенным фингалом.

Лицо Свартхёвди окаменело.

Он медленно поднялся с лавки. Я увидел, как вздулись жилы на мускулистой шее Медвежонка, и почуял недоброе. Мой друг молчал. И это молчание напомнило мне…

Будь Свартхёвди в ясном сознании, я бы поддержал его в любом случае. Даже если бы он был неправ. Плевать, что против нас было бы трое сильных бойцов (Тюркира со счетов списывать рановато) и толпа челяди. Но я помнил, каков был Медвежонок в гостях у ирландцев. Не дай Бог!

Именно этот страх и подтолкнул меня к действию.

Когда, толкнувшись двумя ногами, он прыгнул назад, через скамью, не глядя цапнул со стены первый попавшийся топор, я всё-таки успел чуть раньше, перехватил руку с оружием и отработанным приемом взял на захват.

Один я бы его ни за что не удержал. Такая силища! Вдобавок боли Свартхёвди не чувствовал и, кажется, даже не понял, что его держат, потому что ринулся вперед, опрокинув здоровенный стол. Сван и Хунди к этому моменту уже успели вскочить и схватиться за оружие, а вот Вшивая Борода тормозил – сказывалось долгое отсутствие практики.

Свартхёвди споткнулся о мебель и упал. Но тут же поднялся (это притом, что я висел на нем, как лайка на медведе) и глухо заревел.

Хускарлы похватали оружие, но… разделились. Хунди – с копьем на изготовку… А Сван – так, чтобы при необходимости это копье отбить и прикрыть Медвежонка. Ах да, они же родственники!

Из оскаленного рта Свартхёвди потекла слюна…

– Берсерк! – истошно завопил кто-то, и челядь с воплями и визгом бросилась кто куда.

Медвежонок наконец заметил, что ему что-то мешает, и стряхнул меня.

Стряхнул удачно. Как раз к кожаному ведерку с водой, только что принесенному кем-то из челяди.

И я, опередив прыжок Медвежонка буквально на долю секунды, выплеснул ледяную воду ему на голову.

И с воплем:

– Хватай его! – снова напрыгнул на Свартхёвди.

Сам бы я его не удержал, но Сван и Хунди кинулись мне на помощь, и втроем мы его кое-как одолели.

К счастью, Медвежонок быстро пришел в себя. Может, вода помогла, а может, безумие еще не успело накрыть его целиком… Словом, он пришел в себя и просипел:

– Ульф, ты? Что, опять?

– Опять, – «порадовал» я его, бросил Свану: – Помоги ему, – а сам, с отнятым у Медвежонка топором, двинулся к хозяину дома.

Вшивая Борода так и стоял, разинув щербатую пасть. Надо полагать, осмысливал то, что произошло.

В руке у него был меч, и при моем приближении он попятился и рефлекторно поднял оружие (надо полагать, выглядел я не очень дружелюбно), но сделал это как-то вяло, и я обухом топора без труда вышиб клинок и, перебросив топор в левую руку, правой, от души, вложившись, с доворотом корпуса, врезал Бороде по роже.

Видно, судьба у меня такая: лупить Рунгердиных женихов.

Тюркира отбросило к стене (даром что весу в нем было раза в полтора больше, чем во мне), где он и отек на пол, не выказывая ни малейшего желания вступить со мной в поединок.

Хунди Толстый попытался мне что-то сказать, но я бросил ему:

– Утром!

Прихватил со стены медвежью шкуру, собственное барахлишко и отправился спать на конюшню.

Запах навоза и сена мне как-то ближе, чем дым очага и вонь блевотины.

За Свартхёвди я не беспокоился. Вокруг него уже хлопотали женщины, поили чем-то горячим… Да и Сван присмотрит, если что.

Устал я что-то от древнескандинавских развлечений. Неплохо бы отдохнуть. Для начала – просто выспаться.

Выспаться у меня – получилось. Но не сразу. Потому что, стоило мне разоблачиться и забраться в импровизированный спальный мешок, как ко мне пожаловала гостья.

Угадайте – кто?

Нет, не угадали. Рабыня Медвежонка, несомненно, ухаживала за хозяином.

Своим вниманием меня почтила хозяйка поместья. Я легко опознал ее в темноте по характерному звяканью ключей.

Что ж, по-своему, это даже справедливо, решил я, и минуток через пятнадцать супруга грубияна и насильника Тюркира охала и повизгивала, изо всех сил пытаясь процарапать дорогой лен моей нательной рубахи.

Вот не могу понять эту специфику мужского организма. Только что казалось – никаких сил больше нет. Упал – и заснул. А стоит пощупать теплую упругую попку – и такая бодрость просыпается… Минут на сорок.

Но нам хватило.

– Будет сын – назовешь Волчонком, – пробормотал я по-русски вслед выскользнувшей из-под шкуры одноразовой подружке…

Глава семнадцатая,

в которой герой возвращается домой и узнает кое-что о сексуальных привычках йотунских самочек

К утру Свартхёвди практически оклемался. Хорошо покушал. Выслушал извинения от хозяина дома, который (официальная версия) спьяну перепутал чужое двуногое имущество с собственным и совершил преступление стоимостью в сорок граммов серебра.

Медвежонок извинения принял. Серебро – тоже. И еще – головной платок из очень хорошей, пусть и некрашеной шерсти, который предназначался рабыне, дабы спрятала личико и не оскверняла фингалом взор господина.

Вот такие тут бесчеловечные нравы. Если речь идет о рабах. Надо, кстати, напомнить о них Хавчику, а то в последнее время он слишком много мне замечаний делает.

Я тоже принял извинения от владельца одаля, который заверил меня, что у него и в мыслях не было поднять меч на гостя. Он, дескать, просто хотел показать мне, как специалисту, какой у него хороший клинок. Более того, не просто показать, а даже и подарить. Что он сейчас и делает.

Мне был вручен меч стоимостью в целую марку серебром, но я уже был в курсе правил игры, и потому в моей собственности меч пробыл недолго.

Заверив Вшивую Бороду в том, что я действительно неверно истолковал его намерения и тем невольно нанес ему тяжкое оскорбление (подумал, будто Тюркир способен напасть на гостя), и, пытаясь защититься, нечаянно задел его и сбил с ног. И в компенсацию за нанесенную обиду дарю ему этот замечательный меч стоимостью не менее марки серебром…

Вот так мы все сохранили лица и внешнюю благопристойность. Старина Вшивобородый в итоге даже попытался сделать мне настоящий подарок (рог, из которого я пил), потому что история того, как папа Медвежонка заработал свою жену, была известна всем сёлундцам, и вероятность того, что его сынок в священном безумии мог порубать всех чад и домочадцев Тюркира, была довольно высока. Очень возможно, что лишь мое своевременное вмешательство сохранило Свартхёвди немало серебра, которое пошло бы на выплату вергельда. В том числе и за безвременную кончину Тюркира Вшивой Бороды.

Я от подарка отказался. Глядя на огромный фингал, в котором прятался глаз Тюркира, а также помня о паре незримых развесистых украшений, которыми он обзавелся этой ночью после инцидента на сеновале, я чувствовал, что не вправе брать у дядечки подарки. Тем более – такие несерьезные.

Засим мы погрузились на лошадок, приняли гостинчики в дорогу (так здесь положено) и отправились восвояси.

Ближе к полудню, без приключений, мы достигли развилки, на которой наши пути разошлись. Свартхёвди отправился домой. И я – тоже. Домой. К себе. То есть первоначально я собирался ехать вместе с Медвежонком, но после вечерних событий передумал. Как-то мне беспокойно стало: вдруг моих домочадцев, пока меня не было, тоже обидели?

Не обидели.

Хотя и могли.

Хегин Полбочки, узнавший о моем возвращении и прибывший с бурдючком пива (и с племянником) выразить почтение, так сказать, после пары чашек вдруг поинтересовался, не хочу ли я приобрести супругу для своего трэля Хаучика? По дружбе он готов уступить ее всего за пару марок.

Хавчик, присутствовавший за столом, активно засигналил мне: не надо никого покупать.

Я поинтересовался: с какого бодуна Хегин озаботился семейным положением моего раба?

Все оказалось весьма романтично. Вышеупомянутая тир[78] оказалась непраздна и на допросе показала на Хавчика как на будущего папашу.

Я взял паузу, чтобы переговорить с «виновником торжества».

Хавчик от отцовства наотрез не отказывался, хотя выразил сомнение: мол, пригожую рабыню всякий норовит попользовать. Так что папой может оказаться и сам Полбочки. И вообще, раз стельная корова стоит дороже, то и рабыня – соответственно. То есть ему, Хавчику, еще и приплатить должны за осеменение.

Ну и наглец! Впрочем, идеология понятна.

Ее я и изложил (в корректной форме) соседу.

Тот по существу возражать не стал, но заметил, что человеческого детеныша выкармливать дольше и накладнее, чем теленка.

Вопрос опять сводился к деньгам.

Но тут подал голос мой ученик Скиди:

– Знаешь, дядюшка, я вспомнил: я тоже был с этой рабыней.

Сказал так, чтобы мы все поняли: врет. Зато деликатно напомнил дядюшке, что я для их семьи – человек нужный. Как-никак взялся подготовить Скиди к будущему походу. А ну как откажусь?

Полбочки тут же съехал с темы. И перешел к другой своей проблеме: поселившемуся поблизости йотуну. Тварь, если верить Хегину, оказалась невероятно хищной. За месяц слопала трех овец и собаку. Причем овец тягала прямо из овина.

– Я говорил тебе, дядя, давай я его убью! – воскликнул Скиди.

– Ага! Счас! Тоже мне Беоульф нашелся! – проворчал дядюшка.

Как ни странно, я понял, кого Полбочки имел в виду. Видел одноименную анимашку[79]. Да и фильм – тоже.

– Согласен с тобой, уважаемый Хегин, – изрек я.

Еще бы я был не согласен. Достаточно вспомнить, как я классно летал по корабельному сараю старины Полбочки от легкого тычка волосатого антропоида. Если бы не Рунгерд, вовремя подавшая звуковой сигнал, мы бы сейчас не беседовали.

«Хорошее мясо» – так вроде бы оценил нас мохномордый любитель свежатинки. Думаю, молоденький Скиди будет оценен йотуном-йети по достоинству.

– Может, уважаемый Ульф Вогенсон поговорит о йотуне с дочерью Ормульфа Полудатчанина? Прекрасная Рунгерд, я заметил, прислушивается к твоим словам.

Ну как откажешь доброму соседу? Тем более что его «подарок», англичанка Бетти, даже сейчас трудится не покладая умелых ручек. Вот, ткацкий станок ни на минуту не умолкает.

– Как только дела хозяйственные позволят… – Я покосился на своего раба-управляющего… Опаньки! Да на нем лица нет! С чего бы?

А, понятно! Наш кобелек бегал через лес брюхатить чужих рабынь, ни сном ни духом не ведая, что где-то поблизости отирается голодный тролль.

Со Скиди я договорился, что наши занятия начнутся завтра. Утренняя пробежка на лыжах – неплохая разминка.

Гости убыли, а я взял моего кобелеватого управляющего за гузку и потребовал объяснений.

Хавчик немедленно признал, что да, бегал на чужую территорию. Даже не бегал, а ходил. По делу. Меновой торговлей занимался. Для восполнения продуктовых запасов. От прежнего хозяина бочонок смолы остался, так Хавчик махнул его на два мешка ячменя. Добрый ячмень. Вон, Пэрова жена пива из него наварила к моему приезду. Котел.

– Котел? – усомнился я. По моим прикидкам, пива оставалось литров десять. Еще столько же мы приговорили только что (совместно с тем, что притаранил Полбочки), а котел – это минимум литров тридцать.

Котел, не моргнув глазом, подтвердил мой раб. А что объемы не сходятся, так это потому, что он, Хавчик, его маленько подморозил – чтоб забористее было[80].

Соврал и не поморщился. Можно подумать, я «крепленое» пиво от обычного не отличу… Ну да ладно, не будем жадничать.

– А про йотуна ты, значит, был не в курсе? Теперь-то небось поостережешься?

– Угу, – Хавчик содрогнулся. – Так это…

Оказалось: не йотуна испугался мой раб. Йотун – что! Сожрет – и дело с концом. Нехудший финал для раба, который верит в будущее посмертие. Испугался он того, что йотун может оказаться йотуншей.

С дрожью в голосе Хавчик поведал мне, что самки этих волосатых монстров питают нездоровое влечение к человеческим самцам. Ежели поймают, то держат в неволе (могут для надежности и сухожилия на ногах порвать) и пользуют по прямому назначению до полного полового истощения. А когда оное наступит – безжалостно съедают и ловят следующего.

– И что тебя смущает? – усмехнулся я. – Мужик ты вроде крепкий. Дело это любишь. Небось годика три протянул бы.

Хавчика аж передернуло от такой перспективы.

Но меня он заинтриговал. Я вспомнил свирепый оскал мохнатого гигантопитека. Мог ли он быть самкой? Если Хавчик прав, то выходило, что меня не съесть собирались, а поиметь?

Тьфу на тебя, Хавчик! Болтаешь всякую чушь, а потом как привяжется… Нет, точно придется с Рунгерд договариваться по поводу изгнания волосатого дьявола. А то ведь спать спокойно не смогу. А вдруг йотунша полюбила меня с первого взгляда?

Я заржал.

Хавчик покосился на меня обиженно: решил, что над ним потешаюсь.

А я налил себе еще пивка, пригубил и погрозил ему кулаком.

Вымороженное, как же! Совершенно обычное древнескандинавское пойло. Впрочем, в свежем виде очень даже качественное.

И Хавчик – управитель справный. Все – при деле. В хозяйстве – полный порядок. Что это значит? Правильно! Это значит, что я – хороший руководитель. Как батя мой говорил: хороший начальник не тот, кто суетится, а тот, у которого подчиненные впахивают, когда сам он коньячок в кабинете пьет. Значит – процесс наладил правильно. Другое дело, что в российском капитализме хозяин, который расслабится и всё на подчиненных повесит, самое позднее через год вдруг обнаружит, что фирма – уже и не его, а этих самых подчиненных. Активы слиты, клиентская база переориентирована, а на расслабившемся капиталисте – одни долги, часть которых по-любому придется отдавать. Иначе убьют.

Здесь – не так. То есть убить за долги – запросто, а вот чтобы Хавчик имуществом моим завладел – исключено. Потому что без меня он – никто и звать никак. Родни нет, личных боевых навыков – тоже. Одним словом, чужак малохольный. Ему бы за обрюхаченную девку Полбочки три шкуры спустил и пиписку оттяпал. Да и девка вряд ли дала бы. Есть, конечно, вариант, при котором даже безродный слабак может и имущество сохранить, и авторитет заработать. Этот вариант – деньги. За приличное баблище можно нанять себе защитников. Заключить с ними «контракт» перед лицом богов. Если клятва дана правильно и условия выполняются, то даже свирепые викинги будут блюсти интересы заказчика. В определенных пределах, разумеется. Однако реши Хавчик украсть мое золото-серебро и дать деру с Сёлунда (допустим, по льду на материк), то первый встречный «авторитет» поступит с ним так же, как румынские пограничники – с Остапом Бендером. Это в лучшем случае.

Я глотнул еще пива и ухватил прошмыгнувшую мимо Бетти за упругое бедрышко. Моя трудолюбивая тир с готовностью замерла, ожидая продолжения. А собственно, почему бы и нет?

– Хавчик, – проворковал я расслабленно, – а не пойти ли тебе погостить у Пэра во флигеле? Можешь и пивка с собой прихватить…

Слова «флигель» Хавчик не знал, но идею поймал на лету. И испарился раньше, чем я усадил Бетти на колени. Всё же в отсутствии нижнего белья есть свой прикол. Меня и в цивилизованную эпоху это возбуждало.

Глава восемнадцатая,

в которой герой испытывает своего ученика и сожалеет о том, что не прошел настоящего генетического отбора

Сначала я решил проверить физическую подготовку моего ученика. На двух опорных столбах мы закрепили перекладину, на которой Скиди играючи подтянулся двадцать раз. Мог бы и больше, но мне надоело. Затем – отжимания. Насчитав сотню, я остановился и остановил Скиди. Прекрасный результат. Для фехтовальщика (так же, как и рукопашника) мышцы-разгибателиважны больше, чем крепкие бицепцы. Сами понимаете, почему.

Затем я прокачал парня насчет гибкости и растяжки. Тут результаты были похуже, но в нормы укладывались.

Затем немного гимнастики.

Выход силой паренек выполнил без труда. И без техники. Но ее он усвоил с первого показа и минут через пять сделал выход сразу на две руки. Правда, корявенько. Я особо не удивился: видел, как викинги лазают по скалам. Впечатляет.

Подъем переворотом Скиди очень понравился. Как только поймал движение, прокрутился раз десять. С явным удовольствием.

Дальше пришел черед акробатики. На освоение «колеса» мы потратили минут десять. А вот стойку на руках Скиди сделал с первого захода. И передний кульбит выполнил ничуть не хуже, чем я. Причем – в самых разных вариантах. С места, с разбега, с прыжка. Через преграду. Одиночный и двойной-тройной. С повышением уровня и уходом в кувырок. Само собой, падение с кувырком у него тоже получалось замечательно. Я погонял парня по препятствиям (забор, крыша, штабель дров и т. п.) и убедился, что Скиди – настоящий мастер паркура.

Правда, тут же выяснилось, что прыжки, кувырки, кульбиты и прочее входят в базовую подготовку датского тинейджера из хорошей (читай – военной) семьи. То есть на подобные трюки парня натаскивали лет с трех.

Чуть сложнее оказалось с движениями назад. Кувырок с выходом в стойку у Скиди вышел с первого раза, а вот задний кульбит мы с ходу дожать не смогли. Ничего. С такими данными он у меня у меня через месяц сальто сделает.

Спросите, зачем боевому фехтовальщику (не каскадеру) сальто?

Отвечаю. В жизни всякое бывает. В бою – тем более. А владение собственным телом оттачивается именно на трюках. Да, высокие киношные удары ногами в прыжке, с разворотом и прочей экзотикой, в реальном поединке практически не используются. Поэтому при ускоренной подготовке бойцов их никто не отрабатывает. Десять – пятнадцать простых приемов, усвоенных до автоматизма, – вполне достаточно.

Но если ты – мастер, то должен уметь всё. А ситуация, в которой уход от вражеского удара требует выхода на задний мост, – очень даже реальна. Так что будет у меня Скиди сальто делать. Будет.

Тем более что координация и чувство равновесия у парня оказались просто фантастические: минуту простоял на бревне, поджав правую ногу. С закрытыми глазами. И даже не пошатнулся.

Нет уж, для таких «подвигов» одного только обучения маловато. Здесь еще и генетика поучаствовала. Естественный отбор. Когда в Скандинавии первые воины появились? Веков пять назад, никак не меньше. Следовательно, десять – пятнадцать поколений прошло через сито естественного отбора. Мне бы такой генотип, я бы в своем времени олимпийским чемпионом стал.

Убедившись, что имею дело с отличным материалом, проверку я прекратил. И поставил моему ученику практическую задачу: изготовление рабочих снарядов. Нарисовал угольком на куске кожи несколько схемок, перечислил предметы, которые Скиди следовало сделать. Проверил, как усвоена информация. Усвоена. У местных – отличная память. Поэму из двадцати строф запоминают с первого раза.

Затем я сконтактировал Скиди с Хавчиком, которому велел обеспечить парня всем необходимым.

Сам я в процессе участвовать не собирался.

Во-первых, рукодельничает Скиди намного лучше меня, а природные материалы они все тут просто «чувствуют». Например – расположение волокон в дубовой ветке.

Тоже понятно: без этого «чутья» викингам никогда бы не построить такие замечательные корабли. А Скиди – из этой породы.

Во-вторых, после обеда я собирался отправиться в гости к Рунгерд. Соскучился. Да и Полбочки я обещал заручиться ее поддержкой в борьбе с йети.

Отъехать планировал дня на два. За это время Скиди как раз закончит «строительство», и мы займемся делом.

Если подумать, у нас не так уж много времени. Каких-то пять-шесть месяцев.

Придется постараться.

Глава девятнадцатая,

в которой герой проявляет великодушие, связанное с немалыми лишениями

– Страшная участь! – с болью в голосе проговорила Рунгерд. – Я просила богов, чтобы в нем никогда не проснулась отцова кровь. Боги не вняли.

– Неужели всё так плохо? – спросил я.

Лично мне участь берсерка вовсе не казалась такой уж трагической. Что плохого, если тебя не берет железо, а силы утраиваются?

– Одиночество – удел воина-оборотня, – Рунгерд старалась держать себя в руках, но слезы блестели на ее ресницах. – У берсерка нет друзей. У него нет любимых. Поверь, я знаю. Что может быть страшнее, чем лечь в постель с мужчиной, а проснуться с диким зверем?

Совсем не о том я хотел поговорить. Вовсе не о безумии Медвежонка. Я-то надеялся пригласить Рунгерд в гости. Поохотиться на йети, а заодно… Нет, не так. Это йети – заодно. А всё остальное как раз и есть главное.

Но предлагать страдающей от горя матери небольшой сексуальный круиз – просто свинство. Даже такая циничная скотинка, как я, на такое не способна.

Хотя, видит Бог, я не знаю лучшего способа забыться, чем этот. Эх! В своем несчастье Рунгерд стала еще красивее. Надменность королевы пропала. Зато буря, кипевшая внутри, озарила ее лицо той самой женской чувственностью, которую она так умело прятала за маской властной дамы.

И от этого она была для меня еще желанней. Нестерпимо хотелось ее обнять и… Наверное, я попросту не мог отнестись к ее страданиям всерьез. Хотя бы потому, что только что дегустировал с ее сыном славное пиво и пытался исполнять «Охоту на волков» Высоцкого в переложении на древнескандинавский.

– Но разве этим… даром Одина нельзя управлять?

– Можно научиться. Мой муж умел… Но, чем чаще в человеке просыпается зверь, тем зверь сильнее. И тем меньше человеку хочется быть человеком. Потому что быть зверем легко. Чувства зверя остры, а радости – просты. Зверем быть легко, а человеком – трудно. А человек-зверь… – Она запнулась. Боль едва не выплеснулась наружу. Ей бы поплакать…

Но королевы не плачут. Она сдержалась.

– Мой муж говорил: когда дух Медведя входит в него, это величайшее из наслаждений. Первый глоток пива после тяжкой дороги, первое соитие с женщиной после долгого плавания… Всё это не может сравниться с восторгом, какой испытывает берсерк, обращаясь, и запах крови пьянит его сильнее зимнего вина!

Весьма поэтичная речь. Однако я так и не понял – что в этом плохого? Я сам отлично знаю, что такое радость битвы. А тут – то же самое, только в разы сильнее. И даже если потом сутки валяешься никакой, то оно того стоит. Ну вроде как расслабон после бурного секса.

Рунгерд продолжала говорить… Зверь, дух, безумие Одина… Я перебил ее:

– Погоди! Давай будем преодолевать трудности по мере их возникновения. Сейчас в чем главная трудность? В том, что дух Медведя овладевает твоим сыном тогда, когда хочет дух, а не когда хочет Свартхёвди. Так?

Рунгерд кивнула.

Ну да, управляемое безумие. Я читал об этом в разных эзотерических книгах о боевом искусстве. В большинстве это был полный бред. Домыслы доморощенных теоретиков о том, в чем они понимают не больше, чем Папа Карло – в станках с числовым программным управлением. Но были еще всякие первоисточники, которые я тоже читал. И у меня не было оснований сомневаться в их правдивости. Проблема в том, что первоисточники, что восточные, что западные, описывали картинку, не вдаваясь в методологию. А там, где всё было разложено по полочкам, это «всё» было более чем сомнительно. Уверен, ни один из этих писак сам не испытывал ничего подобного.

Но в этом мире методики должны быть наверняка.

– Значит, – сказал я, – первоочередная задача проста: сделать дар Одина Свартхёвди управляемым. Есть предложения?

Предложения были. Где-то в глухом лесу, километрах в ста отсюда живет, если не помер, конечно, некий дедок по имени Каменный Волк, который может научить берсерка держать в узде свою зверушку. Ага, что-то такое я слыхал от Хрёрека. А не тот ли это дедушка, у которого тусовался покойный муж Рунгерд?

Тот самый, подтвердила вдова. Именно к нему и надо идти Медвежонку.

Ну так в чем проблема? Зима, как я понимаю, для датского викинга – не помеха. На лыжах по снегу – милое дело. Спим в снегу, едим что поймаем. Сто километров – пять дней пути. Если погода хорошая. А плохую всегда можно переждать где-нибудь в снежной берлоге под елкой.

Но, как выяснилось, проблема всё же была. И заключалась она в том, что Свартхёвди – берсерк. Причем безумия своего не контролирующий. А следовательно, способный впасть в него по первому подходящему поводу. И потом, независимо от результатов духоборчества, свалиться в отключке… И стать хавчиком для любого проголодавшегося хищника. Или попросту замерзнуть. Словом, путь, который был сущей ерундой для психически здорового Свартхёвди, становился чертовски опасным для Свартхёвди, шизанутого на почве оборотничества.

Ну так в чем же дело? Парню просто нужен партнер, который обеспечит безаварийную доставку.

Вот в этом-то и проблема, разъяснила Рунгерд. Кто же на такое согласится? Ее люди – вряд ли. Они еще помнят папу-Медведя, который порешил немало народу так, за здорово живешь. А ведь Сваре был, что называется, оборотень обученный.

Да и не годится трэль или даже свободный бонд-арендатор в сопровождающие. Впади Свартхёвди в безумие, он их первыми и порубит. Тут воин нужен, причем опытный. Наверное, Гнуп Три Пальца сгодился бы, да ноги у него поморожены. Зимой ему лучше в дальние походы не соваться.

– Тоже мне проблема! – фыркнул я. – А я – на что?

Удовольствие от зимнего похода для меня, выходца из мира центрального отопления и автомобильного климат-контроля, – довольно сомнительное. Однако для друга я готов пойти на некоторые лишения. Главное – не заплутать. Но тут уж я целиком полагаюсь на Медвежонка. Берсерк он там или нет, но на своем острове он ориентируется не хуже, чем кошка – на дачном участке хозяев. Так что можно хоть завтра отправляться…

Оп-па!

– Рунгерд! Что ты делаешь? – воскликнул я в крайнем изумлении, когда гордая дочь Ормульфа Полудатчанина опустилась передо мной на колени и обняла мои ноги. – Эй, вставай! – Я попытался ее поднять, но не тут-то было. Женщина обхватила мои ноги, запрокинула прекрасное лицо и воскликнула пылко:

– Проводи его, Ульф-храбрец! Проводи его – и моя семья будет навеки в долгу у тебя! Клянусь Тором и Ньёрдом! Клянусь памятью предков! Я никогда этого не забуду! Никогда!

Вот блин! Это очень серьезно! Очень!

– Вставай! Вставай, моя хорошая! – На этот раз Рунгерд позволила себя поднять. – Конечно, я его провожу! Не беспокойся. И ничего мне не надо. Какие счеты между нами! Ты что, моя радость! Вы же мне – как родня…

Глава двадцатая,

в которой герой отдает долги

Ну да, именно долги. Я не забыл, что у меня имеется ученик, которого следует наставлять и строить. Так что прежде, чем отправиться в путь к наставнику оборотней, я должен был выполнить свой собственный долг наставника и выдать Скиди задание на время моего отсутствия.

Этим я и занялся по возвращении домой.

То были суровые три дня. Уверен, после них лыжный кросс по лесу на пару с таким прирожденным лыжником, как Свартхёвди, покажется мне прогулкой.

Я впахивал по-черному, но Скиди грузился втрое против моего. Да, этот парень старался изо всех сил. Я бы даже сказал – слишком старался. И к середине третьего дня я сам сбавил темп. Я, но не Скиди. Малыш выкладывался без остатка в каждом движении. Такие, как он, скорее умрут, чем дадут слабину. А то я не видел, как он фехтовал с Медвежонком. Гордость и безжалостность к собственной слабости – безусловно, полезное качество. Тем более, Скиди прошел естественный отбор. Его папа, дедушки и еще десяток-другой предков выжили там, где другие склеили ласты. Однако всё хорошо в меру и, главное, своевременно. Я обдумал ситуацию и решил, что в первую очередь парня следует научить эргономике. Убивать комара следует хлопком достаточным, чтобы убить комара, а не таким, который отправит в нокаут дядю энтомолога.

– Довольно! – скомандовал я, опустил щит и бросил на землю набитый соломой мешок из старой свиной шкуры, в котором меч Скиди оставил изрядную прореху. – Ты что творишь, парень? Ты что, с великанами биться собрался? Послушай, как ты дышишь? Пыхтишь, как пес на сучке! Нет, так дело не пойдет!

Мой ученик тут же надулся. Обиделся.

Обостренное чувство собственной важности вообще характерно для норманов, а уж для самолюбивого датского тинейджера – в особенности.

Но я знал, что делаю. Когда в глазах темнеет, а каждое движение требует специального усилия, мозги тупеют, а внимание ослабевает. Обида это исправит.

– Скиди, – я старался, чтобы в голосе моем было поровну терпения и насмешки. – Ты не должен попусту расходовать силы: бой – это не хольмганг, где тебе нужно расколотить пару-тройку щитов молодецкими ударами. В бою никто не любуется твоей мощью. Вокруг не толпятся зрители, которые жаждут поглядеть, какой ты герой. В бою тебя просто хотят убить. И будь ты хоть какой ловкач помахать мечом, когда ты устанешь, то утратишь и мощь, и быстроту. И тогда тебя прикончит любой, кому хватило ума поберечь силы.

– Я вырасту и стану так же могучим, каким был мой отец! – заявил Скиди.

Упрямства этому парню не занимать.

Что ж, я прекрасно отдаю себе отчет в том, что покушаюсь на исконные основы скандинавского фехтования, где правильным считается разрубить врага пополам, а не аккуратно проткнуть ему печень.

– Да, Скиди, ты вырастешь и будешь в два раза сильнее меня. И в три раза выносливее (Паренек надулся еще больше. На этот раз – от гордости). Однако мне жаль, что ты не хочешь пойти со мной в вик следующей весной.

– Почему это не хочу? – изумился мой ученик. – Наоборот: я очень хочу!

– Да? А я было подумал, что ты намерен подождать, пока станешь таким же большим, как Свартхёвди Медвежонок или Гнуп Три Пальца. Не думаю, что это случится так быстро. Лет пять подождать придется.

– Но я не хочу ждать! – воскликнул Скиди, забыв об усталости.

– Тогда у тебя две возможности, – сказал я. – Научиться биться так, как я тебя учу. Или никогда не вырасти.

– Почему это?

– Потому что тебя убьют. Какой-нибудь франк, совсем не герой, не слишком сильный и не слишком умелый, прирежет тебя, когда твои силы иссякнут и ты уже не сможешь отбить удар. Например, сейчас я бы не поставил на тебя даже в самом простом состязании, потому что руки у тебя ходят ходуном, а колени – как теплый воск. Что ты на это скажешь?

Скиди задумался… Признавать мою правоту ему очень не хотелось.

– Когда я так устану в бою, – наконец нашелся он. – Ты меня защитишь!

Я покачал головой.

– А если меня не будет рядом? Например, потому, что какой-нибудь особо шустрый ворог продырявил меня из арбалета? Нет уж, дружище, если я решу, что ты не сможешь постоять за себя в любых обстоятельствах, то вместо похода с Рагнаром ты будешь вместе с дядей возделывать землю. Как тебе такое будущее?

Перспектива землепашества парня не воодушевила.

– Будем считать, что ты понял. А сейчас можешь передохнуть, пока солнце не окажется вон там.

Я отпустил парня, а сам отправился искать Хавчика. Сборы я решил поручить ему. Опыт подсказывал: мой трэль экипирует меня лучше, чем я сам. Ну если не считать вооружения.

Через полтора часа я возобновил тренировку.

– …Показываю еще раз. Обманный замах справа, – слова я сопровождал действием, – потом, когда противник поднимает щит, – короткий укол. Вот сюда, – я похлопал себя по животу. – Воткнул – на ладонь, не больше, повернул, вытащил и – отход влево. Делай!

Скиди махнул мечом. Я сделал вид, что поверил (в реале никто на такой мах не купится, но сейчас мы отрабатываем не это), поднял щит и подставил мешок… Вот, другое дело! Уже не прореха вполлоктя и солома во все стороны, а аккуратный дозированный тычок, доворот и уход с возможной линии атаки.

– Молодец! Еще раз!

Примерно через час я посчитал, что прием усвоен. Движения экономны, выпад четкий, укол – на нужную глубину. Да и от мешка остались одни клочья.

Теперь поработаем на силу и резкость. Бронь, которую может носить потенциальный противник, покрепче свиной шкуры.

Снарядом для этого тренинга служил подвешенный на веревках сухой ствол сантиметров тридцать толщиной. Воткнул – выдернул. Удобно дозировать силу: много – клинок зажимает, недостаточно резко – ствол отбрасывает назад, и вместо дырки получается затес.

Я дал парню возможность как следует пропотеть, а затем велел надеть бронь (старый тяжелый панцирь из моего арсенала и простой шлем-котелок пришлись Скиди впору), взять меч и щит. На этот раз – деревянный. А сам взял свой любимый шест с тряпичными накладками на обоих концах.

– Ну а теперь – самое главное, – произнес я веско, чтобы молодой понял: до этого были – цветочки. – Сейчас я хочу поглядеть, чего ты стоишь. Помнишь, как ты бился с Медвежонком Свартхёвди у него во дворе?

– Ага! – Паренек довольно осклабился. Еще бы! Он полагал, что сумел достать Медвежонка. Но я сейчас намеревался его огорчить. Сильно огорчить.

Я должен был научить его проигрывать. Почувствовать не только вкус собственной крови, но и едкую желчь бессилия и поражения. Когда, сбитый с ног, ты поднимаешься и продолжаешь бой, чтобы тебя сбивали снова и снова. Когда ты продолжаешь сражаться без малейшей надежды на победу. Ты просто не можешь сдаться. И умереть не можешь. Просто потому, что, когда ты начал бой, твое естественное, единственно возможное состояние было одно: драться.

То, что я собирался проделать с мальчишкой, можно проделать только с мальчишкой. Тот, кому перевалило за двадцать пять (а то и за двадцать – люди разные), уже не подходит для этого испытания. Мой учитель, который устроил мне такую же проверку, сказал позже, что превышать пределы возможностей собственного организма можно только до тех пор, пока он, организм, не начал стареть. А стареть он, вопреки сложившемуся мнению, начинает не в сорок-пятьдесят, а уже в двадцать. Об этом знают мудрые китайцы, но понятия не имеют, к примеру, наши бодибилдеры, ворующие сами у себя десятилетия жизни. Есть простое правило: когда организм растет, запредельные нагрузки ему только в плюс, потому что они расширяют пределы его возможностей. Но когда рост прекратился и предел установлен – всё! Теперь нагрузки должны укладываться в этот предел. То, что сверху, – уже за счет здоровья.

– Попробуй достать меня так же, как ты достал Свартхёвди. Начали!

И не дожидаясь, пока он подготовится, подсек парня под колено. Шлеп! И мое импровизированное копье уже упирается Скиди в горло.

– Подъем! Что ты разлегся, как свинья в дерьме!

Скиди подскочил пружинкой, забыв о предельной усталости. Вернее, о том, что он таковой полагал. Нет, братец, ты еще не знаешь, что такое – настоящая усталость.

Хлест слева – его Скиди принял на щит – и справа, под локоть правой руки, под широкий замах меча, по ребрам. Скиди зашипел. Его даже малость перекосило. Больно. Но не травматично. Ничего страшного.

– Чему я тебя учил! – рявкнул я. – Ты воин или трэль-дровосек?

Во-от! Вполне приличный выпад. Только толку от неподготовленного тычка – как с козла молока.

О чем я и оповестил своего ученика, легко парировав меч и вполсилы приложив незащищенным концом шеста по ноге.

Враг – не бревно. Не надо колоть его так, словно он уже обезоружен и привязан к дереву.

Я озвучил эту мысль, сопроводив ее обманным махом, завершившимся мощным, с вложением корпуса, толчком в щит. Скиди отбросило назад, однако на ногах он удержался и (молодец!) предпринял ответную атаку. Даже с неким подобием финта и сопровождавшей его попыткой закрыть мне обзор щитом. В целом недурно, но для опытного бойца, который следит не за оружием, а за тем, кто его держит, – несерьезно. Тем не менее я поощрил своего ученика – не ударил палкой.

Воодушевленный, Скиди забылся, сделал высокий замах… И схлопотал весьма болезненный тычок под мышку.

Я беспощадно гонял его минут десять, сопровождая каждую его оплошность обидными комментариями. Скиди было рассвирепел, но достать меня так и не сумел, только еще больше взмок, начал задыхаться и поневоле перешел к обороне. Я не дал ему передышки.

– Атакуй! – орал я на него, ни на секунду не давая расслабиться и стимулируя боевой дух несильными, но болезненными ударами шеста. – Атакуй!

И добавлял еще какой-нибудь унизительный эпитет.

Скиди бил. Неточно и слабо, потому что еле стоял на ногах. Зато – экономно. И наконец-то начал работать корпусом, подключив те мышцы, которые я и хотел задействовать. Я отшибал меч ленивым взмахом и, если парня разворачивало, наказывал очередным тычком.

Через полчаса он выдохся окончательно. Но не упал, а продолжал сражаться. Ну, сражаться – это, конечно, громко сказано… Парень держался даже не на силе воли – на гордости. А потом и гордости не осталось. Он «плыл» и ничего не соображал, потому что башка у него отключилась напрочь. Я знал это состояние, в котором даже боли почти не чувствуешь и уже не надо заставлять двигаться измученное тело. Второе дыхание уже давно открылось. и закрылось… Ты будто плывешь в тумане, в киселе…

– Всё! – скомандовал я. – Закончили!

Скиди не услышал. Продолжал наступать на меня… Пришлось обойти его и перехватить руку с мечом.

– Всё, викинг, всё! Мы закончили!

Руки Скиди упали. Щит соскользнул на снег, но меч парень не выпустил. Молодец!

– Иди в дом! – велел я.

Парень побрел в дому, шатаясь, как уширявшийся торчок. Один раз он даже хотел опереться на меч, но спохватился. Правда, едва не упал. Добрел и рухнул на лавку. Я кликнул Бетти. Велел парня раздеть, обтереть, обработать ушибы вонючей мазью Хавчика, одеть в чистое, напоить горячим отваром и оставить в покое.

Скиди вел себя как тяжелобольной. Почти не соображал. Не выдал обычной мужской реакции на прикосновения привлекательной девушки. Он был вялым и мягким, как червяк. И это было отлично, потому что означало, что парень – отличный рабочий материал, а я всё сделал как надо. Для зажимов, спазмов, судорог и прочих симптомов перегрузки у организма Скиди просто не осталось сил. Завтра, конечно, ему будет несладко… Ох, несладко!

Бетти выполнила всё в точности, поглядывая на меня с укоризной: завтра вся поверхность юного дана станет синей, как у мороженого цыпленка.

Ничего. Пока меня не будет, у Скиди появится отличная возможность залечить синяки.

Я тоже переоделся, сменив пропотевшую рубаху на свежую, и потребовал обед.

Я его заслужил. За полгода я поднатаскаю парня достаточно, чтобы он выжил в бою. А годика через три он станет настоящим боевым монстром. Стопудово.

Скиди мужественно вытерпел массаж, усилием воли поднял отбитую тушку и заявил, что готов продолжать. Его здорово огорчало, что он меня так и не достал.

– И не достанешь, – «утешил» я его. – В ближайшие пару месяцев – точно. Зато через год, если будешь упираться, сможешь меня побить.

Я его обманул. Не побить ему меня через год. Но у парня должна быть ясная цель. И теперь она у него есть. А через год я дам ему другую, только и всего.

Глава двадцать первая,

которую можно назвать: зимнее путешествие с берсерком

После своего возвращения домой Свартхёвди срывался дважды. Один раз его успели повязать, второй случился ночью и тоже обошелся без жертв. Девка, делившая с Медвежонком постель, получила легкие телесные. И не от Свартхёвди, а потому, что, удирая, споткнулась о деревянное ведро и приложилась личиком о стену.

С этого дня мать на ночь давала Медвежонку снотворное. Больше эксцессов не было. Снотворное ли помогло, а может, то, что Свартхёвди очень старался держать себя в руках.

В дорогу нам тоже был выдан запас успокоительного, однако я сразу заявил, что использовать его не буду. Лес – не благополучная усадьба с крепкой оградой и кучей слуг. Здесь всякое может быть, так что аналог реланиума, мягко говоря, неуместен.

За день мы одолели километров двадцать и поднялись метров на триста.

Я порядком умаялся, хотя последние несколько часов первым, прокладывая лыжню, шел Свартхёвди.

Выносливый, как и все викинги, Медвежонок чесал по целине, безошибочно прокладывая трассу и не забывая поглядывать по сторонам. Результатом этого поглядывания был жирный заяц, которого Свартхёвди насадил на дротик.

Ночевали мы в гостях у небогатого бонда, который, по-моему, был бы счастлив выставить нас за дверь, но законы гостеприимства не позволяли. Однако хозяин, его младший брат и двое взрослых, по местным меркам, сыновей, глядели на Медвежонка весьма недружелюбно. Впрочем, стол накрыли и вели себя вежливо.

Ночь прошла спокойно. Утром мы отбыли, распрощавшись весьма холодно. А километров через пять (мы всё еще поднимались) Свартхёвди остановил нашу экспедицию, вскарабкался на скалу, затем – на венчавший ее невесть как угнездившийся на камне кряжистый дуб и минут пять озирал окрестности с его макушки.

– Не рискнули, – сообщил он мне, спустившись.

Выяснилось, что старшего брата бонда, у которого мы переночевали, убил Медвежонков папа. Вергельд был выплачен, и формально никто никому не был должен. Но особой любви, понятное дело, родичи покойника к сыну убийцы не испытывали.

Именно поэтому Свартхёвди и выбрал усадьбу для ночевки. Если его накроет, то пострадают не друзья, а недруги.

Ночью нам ничто не угрожало. Гость свят для всех, кто не хочет рассориться с Одином и законом. А вот погнаться за нами могли. Зимний лес – он многое может спрятать. Могли, но духу не хватило.

За этот день мы прошли не больше десяти километров – дорога была аховая. Примерно треть пути пришлось карабкаться по скалам, привязав лыжи за спиной.

Но перевал мы одолели, так что дальше – легче.

В этот вечер, глядя, как в поставленном на огонь котелке с шипением плавился снег, я вдруг вспомнил слова Рунгерд: «…ложишься спать с человеком, а просыпаешься с диким зверем…»

Я поглядел на Свартхёвди. Медвежонок выглядел вполне нормальным. Стругал ножом мороженый окорок, помешивал палочкой в котелке.

Поймав мой взгляд, Свартхёвди улыбнулся, но как-то напряженно. Угадал, о чем я думаю. Он был как человек, несущий в голове хрупкую неустойчивую конструкцию вроде карточного домика или лабиринта из доминошных костей. Одно неловкое движение – и всё обрушится. Да, здорово он переменился с тех пор, как порешил того ирландца. Прежде громогласный и бесшабашный, теперь Медвежонок говорил негромким, ровным голосом и отвечал тоже не сразу, а будто прислушиваясь: как отзовется на сказанное его безумие? Не упадет ли планка?

– Если хочешь – можешь меня на ночь связать, – тем же ровным голосом произнес он.

– Не думаю, что это хорошее предложение, – спокойно ответил я.

– А по-моему, очень хорошее. Мне больно видеть, что мой брат меня боится.

Я сделал над собой усилие и ухмыльнулся во всю пасть.

– А я думаю: это ты сам боишься! – нахально заявил я. – Мне-то что – я помру – и всё. А вот ты, если тебя накроет, останешься без друга. – Я достал из мешка вяленую рыбину, понюхал и тоже взялся за нож. – Как я понимаю: пути нам осталось – дня на два. Ты ж со скуки умрешь, если не с кем будет словом перемолвиться.

– Это верно, – Свартхёвди тоже усмехнулся. – Если ты не против: я не стану тебя закапывать. Повешу на ветку повыше: пусть тобой птицы Одина займутся. Время нынче голодное. И мне на обратном пути легче будет останки твои тащить. А раба твоего, Хаучика, я себе возьму.

– Бери, – согласился я. – Он тебе заодно девок дворовых брюхатить будет. Самому-то тебе теперь никак. Загрызешь еще ненароком.

Зря я это сказал. В шутках тоже меру знать надо. Особенно – с друзьями. Свартхёвди как-то резко помрачнел. Сцепил зубы… Я чувствовал: если бы не необходимость держать лицо, он бы сейчас завыл в голос.

Вместо него недалеко от нас завыл волк. С другой стороны донесся ответный вой. Цивилизованный человек Николай Переляк наверняка озаботился бы подобным соседством. Викингу Ульфу Черноголовому было плевать, что там на уме у его серого тезки. Он знал, кто в этом лесу – главный хищник.

– Берсерк, – сказал я. – Это мощно. Не какой-нибудь ульфхеднар[81].

Свартхёвди глянул на меня так, словно это у меня, а не у него были проблемы с психикой. Но промолчал.

Так, в молчании, мы покушали.

Свартхёвди наладил ночное отопление: это такое бревнышко, расколотое клиньями, которое по мере сгорания постепенно вдвигается в костер.

– Кто первый сторожит? – спросил я.

– А зачем?

И верно – зачем? Кровники Свартхёвди за нами не пошли. Мы – не в походе и не на чужой территории, так что людей опасаться вроде не надо. Зверья – тем более.

– Как скажешь, – охотно согласился я. – Хочешь, историю расскажу?

Свартхёвди кивнул.

– Заходит как-то один человек к своему другу. А тот сидит, точит топор. И вид у него мрачный.

– Что такой невеселый? – спрашивает гость.

– Сосед мой умер.

– Как? Когда?

Друг пробует заточку, откладывает топор и говорит этак задумчиво:

– Полагаю, завтра.

Медвежонок хмыкнул:

– Это ты к чему рассказал?

– А вот об этом мы с тобой завтра поговорим.

Утром оказалось, что ночью никто никого не съел и даже не покусал. Волчьи следы, правда, обнаружились шагах в двадцати от нашей стоянки, но покушаться ни на нас, ни на наше имущество четвероногие не стали. Предки Свартхёвди, веками тачавшие одежку из качественного волчьего меха, выработали у сереньких твердое понимание того, на ком заканчивается здешняя пищевая цепочка.

Следующей ночью мы ночевали в чужой охотничьей избушке, а к полудню третьего дня достигли цели путешествия.

Вернее, это цель достигла нас. Не факт, что мы нашли бы заветную избушку самостоятельно. Лично я бы запросто промахнулся, потому что даже в десяти шагах жилище мастера берсеркского искусства выглядело заснеженным холмиком двухметровой высоты. Вход в него был замаскирован так, что, боюсь, даже мой друг Медвежонок его бы не обнаружил.

Нашли – нас.

Глава двадцать вторая,

в которой в жизни героя появляются Каменный Волк и его пристяжь

Две белые тени возникли из ниоткуда. Волки. Белые как снег. Два хищника размером с крупную канадскую лайку встали у нас на пути, будто призраки зимнего леса.

Не сказать чтобы я испугался. Два волка – один полушубок. Зимой – самое то. И камуфляж идеальный.

Я потянулся к оружию, но Медвежонок тронул мою руку:

– Не надо. Погоди.

Конечно, он был прав. Волки, даже самые голодные, не станут напрашиваться на драку с двумя вооруженными мужчинами. Это ж чистый суицид с их стороны. А эти зверушки были вполне упитанными. Коли так, то какого хрена им надо?

Волчишки стояли молча (не надо иронизировать: волчье рычание – тот же разговор) и чего-то ждали.

Мы – тоже.

Так прошло минут десять. У меня уже начались проблемы с терпением (по здешним меркам, я – невероятный торопыга), когда снег у нас за спиной заскрипел.

Я тут же развернулся на сто восемьдесят градусов – спиной к спине Свартхёвди – и увидел, как по нашему следу неторопливо движется высоченный дед с полуметровой седой бородищей, заплетенной в три косы, и такими же длинными белыми патлами, висящими из-под мохнатой белой шапки, надвинутой по самые брови.

Не иначе как кто-то из близких родственников волчишек-альбиносов стал основой данного головного убора.

Помимо белого малахая дедушка был одет в белую же шубу, которая свисала с широченных плеч аж до облепленных снегом унт. Шуба была перехвачена широким поясом, утяжеленным обычным здешним арсеналом, самым серьезным предметом которого была «бородатая» секира очень внушительных размеров. Вместо лыжной палки дедушка использовал копье, называемое местными хогспьёт[82]. Словом, несмотря на возраст, дед производил весьма серьезное впечатление, и я приготовился к неприятностям. Но дедушка меня успокоил.

– Не бойся, человек Хрёрека! – хриплым басом заявил он. – А ты, молодой Сваресон, можешь повернуться. Звери Одина не нападают на своих.

Вот интересно, откуда старик знает, кто мы такие. Я был абсолютно уверен, что вижу его первый раз в жизни. Такие не забываются. Колдун, не иначе.

– Стенульф! – произнес Медвежонок. И это было скорее утверждение, чем вопрос. Выходит, и мой друг знал, с кем имеет дело. И только я, как обычно, пролетел мимо темы.

– Так меня зовут, – согласился дедушка. – Каменный Волк. А ты, вижу, выбрал путь своего отца.

Он тоже не спрашивал – утверждал.

– Это не выбор, – сказал Свартхёвди. – Сила зверя владеет мной. Матушка сказала: ты можешь помочь.

– Могу, – Каменный Волк шагнул вперед и навис над нами. Он был на полголовы выше рослого Медвежонка, а обо мне и говорить нечего. Я мог бы легко спрятаться у него под мышкой.

Боковым зрением я засек белые тени, мелькнувшие мимо нас и растаявшие в чаще. Волки ушли.

– Кто этот черноголовый из хирда Хрёрека-ярла?

А я наконец сообразил, как дед нас опознал. Вышивка. Что на моем полушубке, что на куртке Свартхёвди. Для тех, кто умеет «читать», эти вышивки – визитная карточка клановой принадлежности.

– Его имя Ульф. Ульф Вогенсон.

– Ульф? – Дед слегка отодвинулся, чтобы удобнее было меня рассмотреть. – Ульф… – На костистой, изрезанной морщинами физиономии выразилось сомнение…

– Мой друг, – произнес Медвежонок со значением и положил руку мне на плечо.

– Что ж, этого довольно, – голова в белом малахае торжественно качнулась. – Ульф Черноголовый (Молодец, погоняло мое с первого раза угадал!) и Свартхёвди Медвежонок. Будьте моими гостями.

Он обошел нас и двинулся по еле заметной тропе. Мы последовали за ним. Лично мне пришлось очень постараться, чтобы не отстать. На каждый шаг Стенульфа приходилось два моих. То ли лыжи у него были особые, то ли ноги длинные. Скорее, и то и другое.

Еще я заметил, что длинные полы его шубы на ходу почти не раскачивались – так плавно он двигался.

Несмотря на то что дед отнесся к моей персоне с явным скепсисом, мне он понравился. Так двигаться в столь преклонном возрасте – это о многом говорит.

Лесной дом Каменного Волка был замаскирован по высшему разряду. Даже вблизи он выглядел небольшим холмиком, засыпанным снегом, из которого торчали молоденькие елочки. Вход в дом скрывали две сросшиеся ели, а продухи прятались под вывороченными корнями поверженного хвойного великана. Как позже выяснилось, даже дым очага можно было заметить лишь в непосредственной близости от дедушкиной «квартиры», потому что он поднимался под прикрытием хвои и в ней же рассеивался. Внимательный глаз мог бы заметить подтаявшие снежные шапки, но это должен быть очень внимательный глаз. Я бы точно ничего не заметил.

Такой вот дом. И не дом даже – землянка. Еще точнее – берлога.

Свартхёвди так и сказал. Медвежья берлога. Тот же принцип потайного укрытия.

Я ему поверил. Свартхёвди сам на медведей не охотился. Медведь – это, типа, его тотем. Но в теме разбирался.

Дедушка разгреб снег и открыл тайную дверь, больше похожую на люк.

Внутри оказалось лучше, чем я ожидал. Вкусно пахло травами и смолой. Застеленный шкурами пол пружинил под ногами, как хороший матрас. Потолок был сделан из жердей, крытых берестой и соломой, и находился достаточно высоко, чтобы дедушка мог стоять в полный рост. Места тоже хватало: во всяком случае втроем здесь можно было разместиться без труда. Посередине жилища находился очаг с подобием вытяжки и каменной оградкой. Понятная предосторожность. Одного уголька достаточно, чтобы всё вспыхнуло.

В берлоге было намного теплее, чем снаружи. Угли в очаге мерцали красным.

Дедушка скинул шубу, зажег примитивную жировую коптилку и полез в дальний отнорок, оказавшийся «холодильником». На свет появилась промороженная оленья нога.

– Займитесь, – велел он нам, а сам разлегся напротив огня и задремал.

Я был слегка ошарашен таким «гостеприимством», но Медвежонок воспринял всё как должное и принялся кухарничать.

Поведение дедушки оказалось знаковым. С этого дня всеми хозяйственными делами занимались исключительно мы со Свартхёвди. Сам хозяин дрых, кушал и командовал.

И присматривался.

Прошла неделя. Мы с Медвежонком дважды сходили на охоту. Один раз – по мелочи. Второй – поудачнее. Завалили оленя-двухлетку, сдуру выскочившего прямо на нас, – осталось только принять его на копья.

И поделиться с «причиной» оленьей дурости – белыми волчишками старика, выгнавшими зверя на копья.

Честно сказать, эти добровольные помощники меня немного нервировали. Уставится на тебя этакое чудо, «улыбнется» во всю «хлеборезку» – хрен поймешь, что ему надо. С этакими-то зубищщами.

Обучение началось, когда я уже решил, что дедушка – просто халявщик.

Но в один прекрасный миг наш гостеприимный хозяин проснулся и заговорил.

Надо сказать, очень даже интересно заговорил. Идеологически.

Сначала был краткий урок сакральной географии.

Мы узнали (хотя допускаю, что Свартхёвди уже был в курсе), что все доступное и недоступное пространство делится на девять миров, группирующихся вокруг Мирового Древа Иггдрасиль.

На самом верху Асгард – обиталище богов-асов, красавиц-валькирий и достойных пацанов, геройски павших с оружием в руках и удостоенных местного «рая» – Валхаллы.

Пониже – Альфхейм, где обитают альфы. Светлые альфы. Это что-то типа эльфов. Я толком не понял, но расспрашивать не стал. Смысл?

Под Альфхеймом, строго по центральной оси имеет место быть Митгард, то есть – Срединный Мир, в котором живем мы, хомо сапиенс. К западу от нас располагается Ванахейм – мир ванов. К востоку – Йотунхейм, территория великанов-йотунов, как явствует из названия. На юге расположена страна под названием Муспелльхейм, место крайне неприятное и опасное, огненная страна, где смертным делать нечего, если они не претендуют на роль кебаба. На севере тоже несладко. Нифльхейм. Царство вечного льда и тьмы. Ванахейм, Йотунхейм, Муспелльхейм и Нифльхейм находятся, так сказать, в плоскости нашего мира, Митгарда. То есть туда теоретически можно добраться. Если, конечно, не дружишь с головой. Ниже центральной плоскости – еще два мира. Свартальфхейм – мир темных альфов. А может, и карликов, потому что Каменный Волк назвал его обитателей цвергами. Из прежней жизни я помнил сочетание цвергшнауцер. То есть самый мелкий из шнауцеров.

Еще ниже Свартальфхейма располагался Хельхейм, то бишь преисподняя. Но нам туда не надо.

Каждый мир автономен, однако поскольку Асгард занимает господствующую высоту, то именно оттуда происходит креативное управление людишками. То есть нами.

С точки зрения Асов (по версии Каменного Волка), все люди делились на две категории: полезные и бесполезные. К первым относились воины, которым предназначалось рубиться на стороне богов во время Рагнарёка, и почему-то скальды. Всё прочее население рассматривалось лишь в контексте производства воинов и оттачивания их мастерства. То есть здоровые крепкие женщины – это гуд. И трудолюбивые бонды – это тоже гуд, потому что производят пиво и пищу для первой категории населения. Также гуд – хорошие, воински подкованные враги. Как спарринг-партнеры и траспортное средство для отправки героев наверх для дальнейшего обучения в Валхалле. Хотя в процессе смертоубийства избранных принимали участие не только злые вороги, но и прекрасные небесные девы – валькирии. Именно они, в соответствии с указаниями Папы-Одина отбирали кандидатов на вознесение. А в некоторых случаях способствовали и скорейшему прекращению бренной жизни особо выдающихся воинов путем всяких подлянок.

Так обстояло дело с первой категорией хомо сапиенс. Вторая категория, то бишь бесполезная с точки зрения будущего Рагнарёка часть населения подлежала утилизации. В нее входили отработавшие свое трэли, непригодные для работы враги (например, христианские монахи пожилого возраста, женщины, не способные принести потомство, и т. п.). Согласно махрово-расистской идеологии Каменного Волка от унтерменшей следовало избавляться путем подвешивания на священном древе Одина.

Такая вот простая философия.

Познакомив нас с правильным мировоззрением, Каменный Волк перешел не к конкретике перевоплощения в берсерки, а почему-то к источнику поэтического дара.

Начал от печки, прихлебывая пиво, которое Свартхёвди припер на горбу из дома, а Каменный Волк напиток одобрил, экспроприировал и пил в одно жало, предоставляя нам в качестве альтернативы чаёк на травках.

– Случилось это после войны асов и ванов… – начал дедушка свой неторопливый познавательный рассказ.

Но не станем вникать в детали. Ограничимся сутью. Суть же дедушкиной истории, вкратце, опуская многочисленные имена и родственные связи, была такова. Навоевавшись, высшие существа замирились, и в знак примирения асы и ваны плюнули в одну чашу, а затем из общей, ваноасской слюны слепили паренька со звучным именем Квасир. Гомункулус получился на славу. Что-то вроде Интернета. Что ни спросишь, всё знает. Ходил этот Квасир по разным мирам и везде учил народ уму-разуму. Но не зря, по-моему, в Библии сказано, что от большого ума бывают большие проблемы[83]. Два карлика-цверга, продвинутых в алхимии, заманили умника в гости, зарезали, слили кровь, замешали ее с мёдом (для сохранности, надо полагать: мёд – неплохой консервант) и изготовили коктейль под названием «Мёд Поэзии». Для богов пустили дезу, что Квасир захлебнулся от собственной мудрости, и приготовились эксплуатировать добычу. Но тут о преступлении прознал один великан и потребовал долю. Зря он это сделал. Карлики злодейским образом порешили и великана, и его ни в чем не повинную жену.

Правда, у великана имелся сын. И сын этот отомстил за убитых родителей в лучших скандинавских традициях. То есть сначала хотел утопить, но легко согласился на выкуп. Тот самый котел с Мёдом Поэзии.

Котел удовлетворенный сынок притаранил домой и поставил под охрану собственной сестренки.

Вскорости информация о волшебном котелке дошла до Асгарда. И совсем не удивительно, что старина Один решил котелок с медовым супчиком из гомункулуса у великана экспроприировать.

Дело, однако, предстояло нелегкое, поэтому Один, как и принято среди скандинавов, взялся за него лично. Напролом не полез: новый хозяин Мёда Поэзии был мужик крутой. Мало того что великан, так еще и колдун. В лоб не возьмешь. Так что Один решил действовать через родственников мёдовладельца.

Был у счастливого обладателя волшебной медовухи братан. А у братана – замечательный луг. И косцы-работники. Девять голов.

Один в очередной раз подтвердил свою репутацию Отца Лжи. Он спровоцировал косцов на драку, в результате которой живые косцы превратились в мертвых. А поскольку косить всё равно надо, Один предложил простодушному братцу-великану свои услуги. Почему – простодушному? Да потому, что Один, естественно, назвался не Одином. Взял конспиративное имя. Угадайте какое? Злодей!

Надо быть совсем простым, чтобы нанять работника с подобным именем. Хотя возможен и такой вариант, что великан обладал немереной крутостью и чихал на чужие погоняла.

В качестве платы Злодей потребовал глоток волшебного мёда.

Подрядчик обещал поспособствовать. Почему бы и нет? Расплатиться за работу на своем лугу чужим имуществом? Обычное дело. Большинство российских чиновников так и поступают.

Один честно откосил (в положительном смысле) всё лето и потребовал плату.

Брат привел его к хозяину поэтической бражки. Хозяин, как и следовало ожидать, послал их подальше.

Тогда Один пошел в обход. Заставил своего работодателя волшебным буравом продырявить скалу, превратился в змея и проник в пещеру с Мёдом Поэзии и сестренкой-великаншей. Дальше – просто. Главный Ас охмурил сестренку-охранницу и провел с ней три насыщенных ночи.

Надо полагать, председатель божественной иерархии оказался на высоте, потому что счастливая великанша позволила Одину сделать из заветного котла три глотка. По числу ночей.

Недооценила девушка божественные возможности мёдопития.

Один в три глотка всосал весь котел, превратился в орла и дернул из пещеры.

Однако этот вылет не остался незамеченным. Великан, хозяин волшебной медовухи (теперь уже – бывший хозяин), с ходу врубился в происходящее. Так что он тоже превратился в орла (но побольше) и пустился в погоню.

Один летел быстро, но великан – настигал. Ведь он летел налегке, а одноглазый Ас – с полной, так сказать, бомбовой загрузкой.

Осознав, что враг догоняет, Один сдристнул часть добычи. Не от страха, само собой, а для облегчения. Так, орошая землю полупереваренными мёдопродуктами, Один успешно долетел до Асгарда, где благополучно сблевал волшебный напиток в большой золотой сосуд и вручил его своему сыну Браги (еще одно говорящее имя), который с этих пор числится покровителем настоящей поэзии.

А что же сталось с божественным пометом?

Он достался людям, которых в просвещенном будущем станут называть графоманами, а в средневековом настоящем – просто дурными поэтами.

А к чему вся эта история? А к тому, разъяснил Каменный Волк, что с тех пор язык поэзии стал тем языком, на котором творится волшба и который внятен богам. В том числе – Одину.

Это первое.

А второе то, что необученные берсерки сродни этим, так сказать, «поэтам от заднего прохода». И первоочередная задача мастера: сделать так, чтобы обучаемый получил «истинный мёд» берсерка. Но этот дар – исключительно добрая воля богов. Одина, в частности. А поскольку сочетание слова «добро» и имени Один – чистый оксюморон[84], то дело это очень даже непростое. Ведь, чтобы боги тебя услышали, ты должен научиться «говорить» на их языке. В частности, владеть искусством обычной поэзии.

Вот этим с сегодняшнего дня они со Свартхёвди и будут заниматься.

Стихи, что ли, сочинять? Интерресный способ боевой подготовки.

Ну ладно, Медвежонку деться некуда. Но я-то никогда не имел склонности к поэтическим экзерсисам. Разве совсем уж в нежном возрасте сочинил стишок для одной девчонки – моей коллеги по городской сборной… Молодой, задорный… С кем не бывает.

– А как же я? – поинтересовался я у вещавшего нам Каменного Волка.

– А ты, – сказал дедушка, – можешь идти домой. Или остаться, если пожелаешь.

Я пожелал остаться. Уж больно любопытно мне было поглядеть, как из неправильного оборотня будут делать правильного.

Глава двадцать третья,

в которой герой имеет возможность наблюдать, как функционирует «школа оборотня»

В общем, мой друг и его наставник почитай цельную неделю сидели и разговаривали. То есть разговаривал дедушка, а Свартхёвди внимал, время от времени задавая умные вопросы. А я, парень простой и высоких материй чуждый, добывал для них пропитание. Занятие нетрудное, поскольку пара белых волчишек исправно трудилась загонщиками. За эти дни я с ними неплохо сработался, так что свежее мясо в землянке всегда было в избытке, и большую часть времени мы просто гоняли по лесу: я – на лыжах, волчары – на лапах, и наслаждались полнотой жизни. По-моему, зверюги решили принять меня в свою стаю. Я был не против. Помните, как у Киплинга? «Он такой же, как и мы. Только голый».

Ну здесь, чай, не индийские джунгли. В такую погоду голыми бегают только берсерки да «моржи». Но если мой полушубок вывернуть наизнанку, то отличить меня издали от четвероногих зубастиков будет не так-то просто.

Словом, я даже как-то подзабыл, что рядом со мной – дикие звери. Тем более что понимание между нами было – полное. И куда кого гнать. И кому что кушать в случае успеха. Словом, «Мы с тобой одной крови…», да и Белый Волк звучит лучше, чем Волк Черноголовый, как вы полагаете?

По вечерам я, усталый и разморенный теплом, вполуха слушал стариковы вирши. Среди прочего узнал, например, что моя связь с Рунгерд – предосудительна.

Если дословно, то:

…с чародейкой не спи,

пусть она не сжимает

в объятьях тебя.

Заставит она

тебя позабыть

о тинге и сходках;

есть не захочешь,

забудешь друзей,

сон горестным станет[85].

А также более практичные вещи:

…ночью вставать

по нужде только надо

иль следя за врагом[86].

К этому присоединяюсь целиком и полностью.

Наконец теоретическая часть, долженствующая убедить слушателей, что боевое безумие – это не болезнь, а щедрый дар самого Одина, так сказать прорыв божественного начала в наш бренный мир, завершилась. За себя не ручаюсь, но Свартхёвди точно уверовал, что там, в Валхалле, все такие безбашенные. Колошматят друг друга в свое удовольствие, почти не оставляя ран. Потом кушают, развлекаются с девками – и всё по новой. То есть берсерки и ульфхеднары – это земные прототипы воинов Валхаллы.

Однако здесь, в Срединном Мире, правила игры немного другие, и плотские тела отличаются от безупречных духовных, коими обладают воины Валхаллы.

Посему им присущи слабости. То есть воин, перегрузившийся бранной радостью, может запросто помереть от переутомления. Особенно если практикует допинги.

Сам дедушка на допинги (сушеный мухомор и прочую наркоту) смотрел чисто утилитарно. Вещь необходимая для оборотней-дебютантов: отличный способ развязать сознание, узреть незримое и законтачить с высшими силами.

Я с большим интересом наблюдал, как мой друг, закинувшись супчиком из психоделиков, бегал голышом по лесу (зима в Дании не очень сурова, но градусов пять-десять мороза – вынь да положь), карабкался на деревья, аки Маугли, рубился с призраками и голыми руками разбрасывал горящие угли. Надо отметить две вещи.

Во-первых, дедушка неизменно был при нем и, сдается мне, «видел невидимое» ничуть не хуже, чем мой накушавшийся дружок. Более того, иногда вел себя очень даже активно, гоняя «невидимых» духов не менее энергично, чем обучаемый. Глядя, как они куролесили, трудно было поверить в серьезность происходящего.

Но тут вступало в действие «во-вторых». А именно то, что творивший факирские подвиги Свартхёвди не получал ни ожогов, ни обморожений. Никаких травм. У меня на глазах парень сиганул с ветки на ветку и приземлился не на ноги-руки, а враскоряку. Так, как ковбои в кино из окон на лошадей прыгают. Чтобы прочувствовать эту ситуацию в минимальном варианте, я рекомендую как следует разогнаться на обычном велосипеде, а потом сигануть с метровой высоты. Только чур на ноги не вставать! Свартхёвди приземлился именно так – и как ни в чем не бывало запрыгал дальше. Хочу отметить, он не просто не ощущал боли (это как раз под наркотой – дело нехитрое), у него от всех этих диких трюков даже царапин не оставалось.

После нескольких часов беснования наступал релакс: Медвежонок выпадал на сутки (просыпался только для того, чтобы отвару попить), а дедушка – часов на семь-восемь. После чего приходил в себя бодренький и голодный, аки его некаменный прототип. Особенно жаловал свежую сырую печенку. Полкило мог слопать в один присест.

Пока Свартхёвди отлеживался перед очередным экскурсом в страну глюконию, мы с Каменным Волком вели неспешные разговоры о человеческом и божественном.

Оказалось, дедушке прекрасно известно, что я, так сказать, выходец из другого мира. Высказался в том смысле, что видящий отличает таких, как я, так же легко, как обычный человек – негра от китайца. Из какого именно мира я прибыл, Стенульф допытываться не стал. Предположил, что из Ванахейма. Помните? Страна к западу от нашего Митгарда. Стенульф решил, что я – полукровка. Полуван-получеловек. Я его не переубеждал.

Еще дедушка знал множество разных историй о богах и героях прошлого. Рассказывал интересно. В лицах и с такими подробностями, будто сам был свидетелем сих великих подвигов. А может, и был, хрен его знает. Накушавшись галлюциногенов еще и не то увидишь. Хотя нет, тут я неправ. Дедушка-то как раз психоделиками не пользовался.

Поговорили и о Рагнаре с отпрысками. Несмотря на то что Каменный Волк жил, мягко говоря, на отшибе, он был полностью в курсе большой политики и тех, кто ее вершил.

Однако историю рода Рагнара Лотброка и его потомков Каменный Волк трактовал по-своему. Например, я узнал, что дедушку со стороны Аслауг, матери моего доброго знакомого Ивара Бескостного (а также Бьёрна Железнобокого и незнакомых мне пока Хвитсерка и Сигурда Змееглазого), звали Сигурдом Убийцей Фафнира. Позже я расскажу замечательную историю о том, как герой Сигурд прикончил дракона Фафнира. Мне-то казалось, история эта относится к седой древности, а не к этим временам. А тут что же получается: дедушка хорошо известного мне Ивара – драконоборец?

– Можешь понимать это именно так, – уклонился от строгого ответа Стенульф.

И поведал еще одну историю: о том, как Рагнар Лотброк еще в молодости прикончил какую-то суперзмею… И заполучил персональное змеиное проклятие. Мол, кто змею убил, тот от змеи и погибнет. Впрочем, качественное проклятие только поднимает статус героя. Так же как и наличие значимых гейсов[87].

В припадке откровенности, а может, желая показать, что я тоже кое-что понимаю в таинстве незримого, я поведал могучему дедушке о том, что однажды увидел во взгляде Ивара Бескостного образ чудовища. Мне привиделся жуткий ящер, наблюдающий за мной из человеческих глазниц. Впрочем, я сказал: дракон, а не ящер. Сомневаюсь, что Каменный Волк при всей его эрудиции знал, кто такие динозавры.

Наставник берсерков, услыхав мою историю, необычайно воодушевился. Сообщил, что Ивар ныне – старший наследник Рагнара (а я-то думал, что старший – Сигурд), и по обеим линиям он унаследовал кровь рептильих киллеров. Следовательно, по старинному языческому праву, он унаследовал также и кое-что от самих рептилий. Оно понятно: убивший конунга в честном поединке вправе требовать его место. Впрочем, не один только Ивар. Бьёрн, например, не зря зовется Железнобоким. Ни в одной битве железо не касалось его кожи. А Сигурд…

Тут нас прервали. Снаружи донеслось мелодичное (именно так, я не оговорился) рычание. Один из дедушкиных волков предупреждал: где-то неподалеку – люди.

Так что мы прервали нашу занимательную беседу, похватали оружие, встали на лыжи и двинулись встречать гостей.

Небось еще какой-нибудь берсерк-любитель прется, подумал я.

Не угадал. На территорию элитарной школы оборотней вторгся целый санно-лыжный поезд.

Кстати, о гейсах. В этот день я узнал об одном из персональных гейсов самого дедушки Стенульфа. Никогда не отказывать первой просьбе первой женщины, которую он встретит после дня зимы[88].

Глава двадцать четвертая,

в которой реализуется гейс Каменного Волка, а также русская поговорка «Седина в голову, бес в ребро», ну а наш герой узнает кое-что об особенностях датского права

Ее звали Гундё. В переводе на русский: Добрая Весть. И приехала она к нам аж с континента. Ничего удивительного: море-то замерзло, а от Сёлунда до материка – рукой подать. Интересно другое: кто слил ей инфу о гейсе старины Каменного Волка?

Но это было уже не важно. Стенульф ее выслушал и решил помочь. Думаю, наставнику берсерков просто захотелось развеяться. Мои собратья по палубе, тоже обремененные разными обетами и ограничениями, нарушали их сплошь и рядом. Главное: потом договориться с богами, которые, собственно, и были гарантами соблюдения условий. Старались не нарушать только те обеты, которые были завязаны на конкретное дело. Например, не пить пива из деревянной чашки, пока такой-то такой-то будет украшать мир неотрубленной головой. Нарушишь – и вместо головы врага на земле окажется твоя собственная. Или – родовые обязательства. С ними вообще строго: дело-то не личное: семь поколений померших предков и столько же еще не рожденных понесут ответственность вместе с тобой.

Гейс насчет «не отказывать» был явно личного свойства, однако сработало. Не исключаю вероятности, что дедушке просто понравилась просительница. По местным меркам баба была – в самом соку. Габариты – помесь метательницы ядра с профессиональной кормилицей. Пшеничные косы – с руку Свартхёвди толщиной. Румянец во всю щеку (ну это понятно – мороз), глаза синие, губы красные, зубки ровные. Руки… Ну я уже говорил: ядро метать такими руками. Однако для того, чтобы отстоять право собственности, этого оказалось мало.

Бабенка была официальной наложницей некоего ярла Лодина, который при жизни был одним из мелких ярлов конунга Харека Младшего. При жизни, потому что пару месяцев назад ярла хватил апоплексический удар. Инсульт, если по-умному. Лечить такие заболевания в Средневековье не умели. Ярлов ветеринар-трэль пустил хозяину кровь, но это почему-то не исцелило больного. Ярл помер.

А через пару недель в имение приехал младший брат вдовы. И они с безутешной вдовушкой взяли да и выгнали наложницу Гундё.

Мало того что выгнали, так еще и двух сыновей отняли. Дескать, они сами воспитают мальчиков. Получше низкородной мамаши.

В принципе, это было нарушением законодательства. Гундё была свободной, а не рабыней. Оба сына, пацанчики пяти и трех лет, были законно приняты в род с правом наследования.

У Гундё был вариант – двинуть с жалобой к конунгу Хареку. Но не факт, что конунг поддержал бы ее просьбу. Ему нужен был крепкий фюльк, управляемый воином, а не бабой с двумя малолетками.

Правда, у Гундё тоже имелся воин-брат. Старший. И у него тоже были сторонники. Но им не хватало решимости: с шурином ярла прибыли двенадцать крепких бойцов и примерно столько же он привлек на свою сторону щедрыми подарками.

Остальные обитатели фюлька роптать не посмели. По словам Гундё, многим из них идти под руку ярлова шурина, то есть человека чужой крови, не очень-то улыбалось. Но они были не настолько против него, чтобы умереть.

Кстати, шустрого шурина-захватчика звали Гицур Жадина. Чтобы заполучить подобное прозвище у скандинавов, отнюдь не отличавшихся щедростью, надо очень постараться.

Короче, для переворота нужен был настоящий лидер и сильная штурмовая группа. Вот за этим Гундё и явилась в обитель берсерк-мастера.

С Гундё прибыли шестеро мужчин призывного возраста. Хотя, на мой взгляд, достойным внимания был только один: старший брат потерпевшей, в недавнем прошлом – хирдман покойного ярла.

Просьбу изложила сама Добрая Весть. А конкретику довел ее бородатый братишка, которого звали Торд Болтун. Надо полагать, в ироническом смысле, потому что многословием дядя не отличался.

– Тебе – десять марок. Каждому из твоих берсерков – по три.

Гейс гейсом, а магарыч – магарычом.

Тут-то и выяснилось, что женщину всё-таки ввели в заблуждение: представили старину Каменного Волка хёрсиром оборотнической дружины.

Узнав, что нас всего трое, братик и сестричка искренне огорчились.

Но когда выяснилось, что два ученика (меня тоже посчитали!) Стенульфа – не какие-то салабоны, а хускарлы самого Хрёрека Сокола, родственники частично воспряли духом.

Однако старина Каменный Волк их немедленно огорчил. Да, он готов взяться за дело, и нас троих для его решения вполне достаточно. А вот серебра – маловато. Пусть будет по десять марок Свартхёвди и мне, а сам Стенульф, так и быть, сделает даме скидку – возьмет не пятьдесят, как было бы справедливо, а только двадцать.

Экономная, как все датчанки, Гундё попробовала было торговаться, но брат пихнул ее в бок, и датская топ-модель сообразила, что делит шкуру неубитого медведя. Причем медведя, которого убивать не ей.

Тем более, братик нашептал ей, что Свартхёвди Медвежонок – сын папы-Медведя, история которого была общеизвестна.

Гундё тут же оживилась и начала строить Медвежонку глазки. Решила: если его папаша прикончил полноценного ярла с полноценной дружиной, то для сына порешить какого-то там шурина с двумя десятками дружинников – чисто размяться перед завтраком.

Свартхёвди тему понял правильно и тут же ухватил молодуху за ягодичную мышцу…

А я перехватил сумрачный взгляд дедушки и шепотом предупредил моего друга, что босс уже положил глаз на красотку.

Свартхёвди моментально съехал с темы. Субординация – это святое.

Потом был не слишком долгий и по-своему забавный переход.

Забавный, потому что наш слух еженощно услаждали «жалобные» стоны безутешной мамаши, которую дедушка Стенульф «утешал» с поистине недедской мощью.

Мы с Медвежонком заключили пари: я полагал, что дедушки хватит на неделю, Свартхёвди с этим не соглашался. При этом он оценивал не столько старину Каменного Волка, сколько сексапильность Гундё. Сисястая экс-наложница, в отличие от меня, ему сразу глянулась. Что же до меня, то месяц воздержания – срок немалый, но бывало и побольше. Правильное дыхание, правильные мысли и качественная физическая нагрузка заметно снижают уровень гормонов в крови. А вот Свартхёвди «переживал». И не он один. Полагаю, от нереализованных желаний страдала вся мужская часть нашей мужской экспедиции. Кроме, может быть, братца Болтуна, которому вожделеть к сеструхе не полагалось. Братец этот, отмечу, мне конкретно не нравился. Зыркал на нас как-то… не по-доброму. Но клюв не по делу не разевал, поэтому зацепиться было не за что.

Свартхёвди выиграл пари, когда уже мы пересекли замерзший пролив и выбрались на материк. Датчане двигались как снегоходы. Не снижая темпа. Вне зависимости от погоды. Что в снегопад, что во вьюгу. Хотя, отмечу, настоящего ненастья не случилось. И мороз был вполне терпимый. Даже ночью не ниже десяти градусов. По моим прикидкам.

Надо отметить, что и я втянулся. Спал в снежных норах, аки дикий зверь. В свой черед топал впереди, прокладывая лыжню. Правда, саночки тянуть ни мне, ни Медвежонку со Стенульфом не доверяли. Да мы и не рвались.

Восемь дней в пути, а на девятый мы наконец добрались до жилья – длинного дома какого-то местного бонда.

Приняли нас прилично. Накормили, напоили, баньку растопили. Ох, вот это кайф! Лучше женщины, ей-Богу! Хотя и женщины тоже были, врать не стану. Местные нам ни в чем не отказывали.

Один велел привечать путников. Ну да таких путников, как мы, попробуй не приветь! Восемь вооруженных мужчин, из которых по меньшей мере двое (мы с братцем Тордом) профессиональные головорезы, а двое – и того хуже: берсерки.

Впрочем, наши берсерки вели себя пристойно. Кушали хорошо, в боевой транс не впадали. Да я на этот счет и не беспокоился. Был уверен, что, пока за спиной Свартхёвди маячит «рама» дедушки Стенульфа, незапланированного кровопролития можно не опасаться. Да и поводов не было. Нам никто не перечил. Банька, хавчик, немного доброго пива и теплая девка под бок… Что еще надо простому датскому (и недатскому тоже) викингу? Мы были настолько беспечны, что даже караул не выставили. А чего бояться? Это, чтобы накормить волка, достаточно одного пуделя. А чтобы загрызть – и целой стаи не хватит.

Платить никто из наших не собирался. Пусть будут счастливы, что мы убираемся восвояси.

Торд Болтун выдавил что-то типа: проболтаетесь, что наша бригада отдыхала в вашем пансионате, – вернемся и всех зарежем. Такая вот благодарность.

Впрочем, я, украдкой, сунул хозяину несколько серебряных монет.

Может, я слишком совестлив для этой эпохи?

Мы приближались к цели, и я решил перетереть со Свартхёвди по поводу правового аспекта нашей акции. Как всё-таки по закону: правы мы или нет? Дедушке Стенульфу в его диком лесу закон по барабану, а вот нам с Медвежонком запросто могут предъявить за противоправные действия.

Свартхёвди заверил меня, что в данном случае закон нарушен по-любому, так что я могу не париться.

Сыновей от законной жены у покойного ярла не имелось. А даже если бы и имелись, то рулить на земле мужа ни ей, ни ее братцу все равно не положено. А положено отдать опекунство старшему из родичей покойного мужа. Вдове же выделить приданое и часть имения на прокорм – в личное пользование. Впрочем, от детей ее отлучать не принято. Просто рулить в мужнином фюльке она уже не будет. И ключики отдаст, если будет на то воля опекуна.

– Стоп! – сказал я.

А как же матушка самого Свартхёвди? Или дело в том, что у Сваре Медведя не было близких родственников?

– Как так нет родственников? – удивился Медвежоонок. И быстренько перечислил с полторы дюжины своих половозрелых дядьев. Без запинки оттарабанил. С отчествами, прозвищами и указанием места жительства.

– Ну так почему тогда в вашем фюлке рулит твоя матушка? – поинтересовался я.

– Как почему? – Свартхёвди даже удивился. – Да ведь этот фюльк – и есть ее приданое.

Ну да, я и забыл. Всё имущество Свартхёвдиного папы состояло из мешка с отрубленными головами.

А по делу Гундё тоже все просто. Если бы оно по-честному рассматривалось на тинге, то, скорее всего, законная вдова с дочерьми получили бы часть хозяйства, а сыновья Гундё – все остальное. Под опекунством, само собой. Но опекуном стал бы кто-то из рода мужа. А если бы таковых не оказалось, то опекуна назначил бы тинг. Или конунг. Но совсем маловероятно, что таким опекуном стал бы брат вдовы.

– А брат матери? – Я кивнул на Болтуна.

Свартхёвди покачал головой. Это уж совсем никак. Потому что по закону Гундё, как оказалось, не является формальной матерью своих сыновей.

Если их правильно ввели в род (а это, несомненно, так), то их законная мамаша – вдова ярла. Она держала их на коленях во время сакральной церемонии. Она (так положено даже по отношению к вполне взрослым дядям) «кормила» их грудью… Словом, наша Гундё пролетает мимо кассы со скоростью болида из «Формулы-1».

– Так чего ж мы тогда… – воскликнул я.

Свартхёвди ткнул пальцем в широкую спину своего наставника, торившего лыжню.

– Но ты не беспокойся, – Медвежонок хлопнул меня по плечу так, что нападавший на одежку снег облачком взмыл вверх. – Главная правда всегда у того, кто останется жив. И приведет правильных свидетелей!

Ну да. «…И кто кого переживет, тот и докажет, кто был прав, когда припрут», – пел великий человек Владимир Высоцкий.

И он был прав. Вернее, будет.

Глава двадцать пятая,

которая начинается битвой, а заканчивается резней

Мы дошли. Должен отметить, что последний участок пути был самым легким, потому что мы шли по льду. На этом настоял Каменный Волк. У Торда Болтуна была другая идея: обойти усадьбу поверху и напасть, так сказать, с тыла. Из лесу. Мол, оттуда нападения не ждут, а он, Болтун, Знает в окрестностях каждую заячью тропу.

– Нет! – отрезал старина Стенульф. – Мы не воры. Мы пришли вершить Закон. Когда-то, – могучий дед криво усмехнулся, – я был Глашатаем Закона[89] у Харека-отца. Не дело тем, кто идет путем закона, шастать по тайным тропам!

– У Гицура Жадины двадцать три воина, – мрачно напомнил Торд. Его спутники поддержали Болтуна сдержанным ворчанием, но Каменному Волку было на их ропот начхать.

– Кому надо постирать штаны, может этим заняться! Мы справимся и без вас! – заявил он с глумливой ухмылкой, заработав восхищенный взгляд Гундё, обиженно-испуганные – ее сторонников и полный сомнений – мой.

К счастью, датчане постеснялись дать деру. Или, может, им и бежать было некуда. Так что мы вышли на цель в том же составе.

Само собой – нас заметили издали. Само собой – нас опознали. У здешних – отменное зрение. И естественно – приготовились к встрече.

Дюжины две вояк, выстроившись стенкой, ждали нашу жалкую кучку из восьми бойцов перед воротами усадьбы.

– Болтун! Эй, Болтун! Ты что-то забыл здесь?! – заорал еще издали горластый паренек в импортном шлеме с золоченым верхом. – Не иначе как смерть свою, а?

Ему никто не ответил. Болтун – он у нас реально «болтун». А остальным, похоже, было не до словесной перепалки. Они с надеждой косились на Стенульфа, Свартхёвди и меня.

Старина Каменный Волк был невозмутим. У моего друга Медвежонка глаза были совершенно шалые. Он то и дело сглатывал слюну и облизывался. Минут десять назад Стенульф влил в него наркотическое зелье для «растормаживания сознания берсерка», поэтому мой кореш был малость не в себе.

Сам Каменный Волк ничем закидываться не стал. Типа, он и так богов хорошо слышит.

Прилетели первые стрелы. Так, попугать. Наши тоже взялись за луки, хотя пулять с сотни шагов в строй парней со щитами – дело бессмысленное.

Парочку прилетевших ко мне стрел я сбил рукой. Но подумал, что пора браться за меч.

Только я об этом подумал, как Свартхёвди испустил глухой рев и побежал вверх по склону к выстроившейся гвардии Жадины. Быстро так побежал.

Стенульф молча припустил за ним. И мне не осталось ничего другого, кроме как последовать за берсерками. Я изо всех сил перебирал ногами (насколько позволяли короткие лыжи), но от коренных лыжников-датчан безнадежно отставал. И мысли мои были так же безнадежны. Атаковать в одиночку строй воинов-скандинавов – чистое самоубийство.

Видимо, так же думали спутники Гундё, потому что никто из них меня не обогнал. А запросто могли бы…

На Свартхёвди посыпались стрелы. Он отмахивался от них щитом и мечом, как мишка – от пчел. Потом стряхнул с ног лыжи и, по-моему, побежал еще быстрее.

Когда он достиг вражеского строя, Каменный Волк отставал от него метров на тридцать. А я – шагов на сто. Нас, кстати, даже не обстреливали. Да и в Медвежонка пулять перестали. Может, не хотели портить доспехи?

Щиты сомкнулись, копья опустились, готовясь принять одинокого безумца.

Я знал, как это бывает. Сердце мое сжалось от предчувствия… Я очень хорошо помнил, как меня теснил строй эстов. И как несколько воинов без труда удерживали меня в кормовой «раковине».

Кто-то не удержался и метнул копье. С пяти шагов. В упор. Медвежонок как-то увернулся, и копье, пролетев еще метров двадцать, воткнулось в снег перед Стенульфом.

Тот на бегу перебросил собственное копье в левую руку, на ходу выдернул из снега вражеское и метнул.

Бросок был хорош. Воина, словившего копье щитом, вынесло из строя.

Но секундой раньше Медвежонок, в трех шагах от врага, со страшным ревом, метнул свой щит во вражеский строй. И прыгнул вслед за ним на опрокинувшегося от страшного удара датчанина.

Сразу несколько копий устремились к Медвежонку, перехватывая его прыжок. Но вместо того, чтобы бабочкой нанизаться на чужое железо, Свартхёвди как-то ухитрился увернуться от всех копий. Я увидел, как вверх ударил красный фонтан. Это меч напрочь снес чью-то голову. И это точно не была голова Медвежонка, потому что внутри вражеской шеренги возникла суета и залязгало железо. Вряд ли наши оппоненты передрались меж собой.

Однако при таком численном перевесе дела у Медвежонка однозначно были кислые. Хороший фехтовальщик может продержаться какое-то время против окруживших его нескольких противников, если они классом ниже. Но время это – невелико.

Я скинул лыжи (дальше снег был более или менее утоптан) и поднажал, насколько мог, стараясь догнать Каменного Волка. Этот дед был воистину не каменным, а железным. Он мчался огромными прыжками, сбивая щитом редкие стрелы и размахивая своим хогспьётом, будто нагинатой.

И вот он добежал.

Рубящее копье хогспьёт – это предок алебарды. Чтобы им эффективно работать, нужны длинные руки и недюжинная силища. У Стенульфа было и то и другое.

Он с ходу разорвал вражеский строй и, как бают в сказках, пошли клочки по закоулочкам.

Щит он то ли потерял, то ли просто бросил – и теперь орудовал тяжелым копьем с двух рук. В отличие от Медвежонка, полностью скрытого от моих глаз вражескими спинами, Каменного Волка я видел хорошо. Но нечетко. Поскольку двигался он удивительно быстро. К тому моменту, когда я наконец добежал, уже четверо врагов валялись на снегу.

Поэтому я решил, что дедушка меньше нуждается в помощи, чем Медвежонок.

Однако к тому еще надо было пробиться.

Человек шесть вооруженных оппонентов еще держали строй, готовясь встретить третьего отморозка. То есть меня.

И они бы меня наверняка удержали, если бы Каменный Волк не совершил стремительный рывок в нашу сторону и буквально одним росчерком наконечника взрезал шеи сразу двум ворогам.

Строй тут же потерял монолитность (четверо оставшихся резко озаботились тем, что происходит за спиной), и я получил свою щель для прорыва. И – опрометчиво подставленный бок вражеского копейщика.

Бок-то я достал… И с ужасом увидел, как в спину Каменного Волка, с широкого маха, врезается вражеская секира.

Я услышал лязг. Увидел, как разлетаются брызги панцирных пластин… И стремительный разворот Стенульфа, закончившийся косым ударом копья поперек лица хозяина секиры.

У меня не было времени удивляться. Тем более я уже знал, что норманы могут драться даже получив смертельную рану. Я успел увидеть, как окованное железом основание древка хогспьёта отбрасывает назад еще одного любителя напасть со спины… И – мне пришлось заняться собственными проблемами.

Сразу трое желающих моей смерти. Ну давайте, парни! Времени у меня мало. Я должен прорваться в Медвежонку, так что по одному – не надо. Лучше – все сразу.

Так они и кинулись. Дружной компанией. Не кино, чай, где на окруженного героя по очереди набрасываются по одному, редко по два злодея. А остальные терпеливо ждут своей очереди. Здесь вам не там. Два копья прилетели почти одновременно… И сорвали с моей руки щит, но оба в нем и увязли. У третьего негодяя вместо копья имелся меч… Ну не меч, а скорее тесак. Заточенная железяка с полметра длиной. Я принял ее плоской стороной Вдоводела, скользнул лезвием навстречу – десять сантиметров стали ворогу под мышку. Я рванулся вперед, уходя с линии еще одной атаки… И тут, прямо передо мной, Медвежонок вырвался из клубка врагов. Расшвырял их, как его тезка расшвыривает повисших на нем псов.

Я увидел его лицо. И понял, что мой вариант: встать спина к спине – не рулит. Я уже видел такое: у берсерка, которого завалил на палубе снекки у эстских берегов. Я видел и этот рассеянно-задумчивый взгляд, и слюну, текущую на бороду, и это пружинистое раскачивание…

Для Медвежонка сейчас не существовало союзников – только враги.

Враги эти стояли вокруг и не решались напасть, потому что перед ними был берсерк. Окровавленный безумец, с которого клочьями свисали ошметки кольчуги, но который не чувствовал ни ран, ни боли, ни страха.

Их было не меньше десятка, но они не решались… Целую секунду… И берсерк напал сам.

Выброшенная вправо рука, промельк стали – и сизо-красные черви кишок, вываливающиеся из разрубленного живота. И фонтан крови из обрубка снесенной руки. И…

Я не стал ждать. Я тоже напал. И заколол двоих раньше, чем они опомнились и поглядели в мою сторону. Третий чуть было не достал меня, но выручил добрый доспех – смерть скрежетнула по зерцалу. Второго шанса я не дал. Вдоводел нырнул в спутанную светлую бороду – и она тут же стала красной. Еще одной вдовой больше.

Над моей головой прогудело копье. Я не был его мишенью. Копье предназначалось Свартхёвди. Плохая идея.

«Бросать копье в берсерка – всё равно что гонятся за комаром с гантелью», – подумал я.

У меня была возможность додумать такую длинную мысль, потому что вокруг стало как-то пустовато. А где все враги?

А враги сделали ноги. Те, кто мог. Удирали во все лопатки, побросав копья и щиты. Трое дернули к усадьбе. Двое припустили, так сказать, «в поля».

Наши доблестные спутники, подоспевшие как раз к этому замечательному событию, кинулись было за ними, но окрик Болтуна вернул их обратно.

Я увидел Стенульфа, опирающегося на свое смертоносное копье. Он потерял не только щит, но и шлем. Грудь его вздымалась, но рожа была – спокойная-спокойная. Я бы даже сказал – умиротворенная.

А где же Медвежонок?

А Медвежонок мчался к усадьбе, настигая улепетывающих врагов.

Вот он догнал одного и разрубил его затылок. Вот догнал второго – и тоже порешил.

Третий, самый проворный, почти добежал до ворот, но почуял за спиной смерть и решил встретить ее грудью и с поднятым мечом.

Эта грудь и приняла могучий удар клинка. Второй. Первый отрубил поднятый меч и державшую его руку.

На этом бой закончился.

Результат – двадцать два покойника (всех раненых «гуманно» прирезали наши союзники) и полная победа.

Ах да! Еще два берсерка, которые, собственно, эту победу и добыли… В глубоком отрубе.

Наши союзники повели себя просто по-свински. То есть, когда я обратился к Торду с тем, что Стенульфу и Свертхёвди надо оказать медицинскую помощь и уложить в теплую постель, этот сучара просто от меня отмахнулся. Мол, не до того сейчас. Надо закреплять успех. Ускакал строить обитателей усадьбы. И Гундё – вместе с ним. Так что мне пришлось заниматься моими друзьями практически в одиночку. Правда, мне никто и не препятствовал, когда я приволок их в дом и уложил на лучшие места напротив очага. Обработка и перевязка ран тоже заняла немало времени. К моему удивлению, страшный удар секиры почти не повредил спину Каменного Волка. Прорубленная бронь, подкольчужник и нижняя рубаха, а на спине – обычный кровоподтек. Будто дедушка и впрямь каменный. Да, к счастью, тяжелых ран ни у того, ни у другого. Зато имелось множество мелких порезов – особенно у Медвежонка. Счастье, что они не кровоточили. Совсем. Их даже зашивать не требовалось. Я обработал раны травяной настойкой на зимнем пиве, смазал, чем положено, забинтовал, влил в каждого пациента по большой кружке горячего молока (выпили не приходя в сознание) и вышел во двор – проветриться и отдышаться.

Очень вовремя вышел. Как раз тогда, когда братик с сестричкой собрались кончать вдову.

Возможно, эта женщина вела себя неправильно. То есть даже наверняка. Я считаю, что отнимать детей у матери – просто подло. Но убивать женщин – не менее гнусно.

Вдова держалась молодцом. Гордо и бесстрашно. Собственно, другого от вдовы ярла и ожидать не стоило. Она стояла в одиночестве посреди подворья, на котором много лет была полновластной хозяйкой, и глядела на Торда и Гундё – как солдат на вошь. Терять ей, кроме жизни, было нечего. Дочерей ее здесь не было. Замужние, они жили со своими супругами. Брат ее был убит Медвежонком, и именно эта смерть вызвала повальное бегство противника. Словом, кровных родственников вдовы в усадьбе не осталось. И, похоже, никого, кто хотел и мог за нее вступиться.

Довольно большая толпа под присмотром людей Болтуна и Гундё выполняла функции зрителей. У многих женщин были заплаканные лица. Не исключено, что сегодня они стали вдовами. Мне было их искренне жаль, хотя я понимал: путь воина – путь смерти. И те, кто выходят замуж за военных, не могут этого не понимать.

Торд Болтун обнажил меч. Это был трофейный меч – час назад у Болтуна его не было. И это был точно не его трофей, потому что в минувшей битве от его руки погибли только те, кто уже был не в состоянии сопротивляться.

Почему-то присвоенный меч разозлил меня чуть ли не больше, чем его намерение убить женщину.

По уму, мне следовало сдержать гнев: я был один – против многих и вдобавок порядочно устал. Я-то, в отличие от Торда, бился, а не добивал раненых.

Но бывают случаи, когда моему рассудку приходится помалкивать.

– Эй, ты! – гаркнул я, кипя от бешенства. – А ну отойди от женщины!

Торд вздрогнул и оглянулся. Удивился, увидев меня. Он что, ожидал, что я, как и берсерки, свалюсь в беспамятстве?

– Это не твое дело, ульфхеднар! – огрызнулся он. – Иди к своим и не мешай!

Так и есть. Мужик решил, что я – воин-оборотень.

И, ей-богу, настроение сейчас у меня было – чисто как у берсерка.

Рыча от ярости, я потянул из ножен меч и двинулся на Болтуна.

Притрухал, мерзавец! Но повел себя по-мужски. Встал между мной и сестрой, к которой жались два махоньких пацанчика. Их вид меня отрезвил. Я остановился.

– Слушайте все! – Я вложил меч в ножны, но оставил ладонь на рукояти. – Меня зовут Ульф Вогенсон. Я – хускарл ярла Хрёрека Сокола из рода Инглингов. Я говорю: Закон был попран. Мы пришли, чтобы восстановить Закон. Потому боги отдали нам победу! Нам! – Я ударил себя кулаком в грудь – скандинавы любят красивые позы и красивые жесты. – Нам, а не тебе! – Мой указующий перст нацелился в Торда Болтуна. – Если кто-то думает иначе – пусть выйдет сюда, назовет свое имя и попробует оспорить мои слова! – Вдоводел со свистом вылетел из ножен. – Ну! Кто? Ты! – Я направил меч на одного из приспешников Торда. Тот попятился и постарался затеряться в толпе, которою только что с важным видом «пас». Однако ему не позволили – вытолкнули обратно. Мужик бросил копье, поднял пустые руки и быстро замотал головой.

– Может быть, ты?

Очередной попутчик тоже продемонстрировал полную лояльность.

Я «отметил» каждого из спутников Торда. А затем «нацелил» Вдоводела на него самого.

Но и у Торда не было желания испытывать судьбу.

Толпа домочадцев покойного ярла заметно осмелела. С десяток крепких мужчин выдвинулись вперед, всем своим видом выражая готовность поддержать любое мое начинание. Что, собственно, и требовалось.

Я вновь упрятал меч в ножны и подошел к Гундё, по пути довольно грубо отпихнув Болтуна. Если бы он дернулся, я бы его прикончил. С удовольствием. Но он не дал мне повода.

– Не бойся, женщина! – сказал я экс-наложнице. – Твоих детей никто не обидит!

– Это не ее дети! Это сыновья Лодина-ярла!

Ух ты! Старая леди решила вставить свое слово. Может, зря я помешал Торду ее прикончить?

Я подошел к ней вплотную. Глаза в глаза. Молча. Ну-ну… Знакомое выражение лица. Только моя Рунгерд – в тысячу раз красивее.

– Ярла, – проговорил я так тихо, что слышала только она. – Но не твои. Слыхал, у тебя есть еще дочери, госпожа? Может, и внуки есть?

– Есть, – так же тихо ответила она.

– У твоего брата остались дети? – спросил я еще тише.

– Да, – чуть слышно.

– Мой друг убил твоего брата. Я заплачу верегельд. Ты примешь?

– Почему ты? Торд привел вас. Торд ответит за смерть!

Болтун услышал. Борода неплохо прячет гримасы, но эту я уловил.

«Дай срок, и я прикончу тебя, сука!» – отчетливо читалось на физиономии Торда.

– Торд! – рявкнул я. – Я хочу, чтобы всё оружие и доспехи убитых были с ними на костре! Ты понял? Если увижу, что кто-то взял хоть что-то – руку отрублю! Ясно? – и выразительно поглядел на присвоенный меч.

– Ясно, – буркнул Болтун.

Он уступил, но не сдался. Придется держать ухо востро. И бодрствовать хотя бы до тех пор, пока не очухается Каменный Волк.

Потом был пир. Невеселый. Радостной выглядела только Гундё: ей вернули детей.

Я восседал на почетном месте и делал вид, что пью. Краем глаза наблюдал за моими друзьями. Процесс релаксации шел нормально. По моим прикидкам, дедушка должен очнуться часиков через пять-шесть. Вдвоем нам будет намного легче.

Торд, поганец, тоже почти не пил. Делал вид. И сверлил меня ненавидящим взглядом. Вот сволочь неблагодарная. А я изучал физиономии своих сотрапезников в поисках того, кому мог бы доверять. И не находил. Немало было таких, кто не питал к Болтуну дружеских чувств. Однако сейчас был не тот случай, когда враг твоего врага становится другом. Это ведь мы со Свартхёвди и Стенульфом перебили их корешей. За такое здесь положено отвечать конкретно и лично. По-моему. Или на наемников вендетта не распространяется? Еще минус: все присутствующие друг с другом были хорошо знакомы. Когда был жив Лодин-ярл, они играли в одной команде. А мы были здесь чужаками.

Это очень правильно, что я назвал имя Хрёрека. Его знают во всей Дании. Надо полагать, знают и то, что мой ярл не прощает убийства своих людей.

Надо бы мне произнести тост за моих друзей. Это будет стратегически правильно.

Я встал. И произнес. Стараясь говорить нараспев, ритмично, как тут принято, я вкратце изложил историю недавней битвы. Упомянул, что мои друзья – любимцы самого Одина, поэтому каждый из них может запросто побить хоть двадцать врагов разом. В чем все присутствующие имели возможность убедиться. Далее я выдал фантастическую историю подвигов Медвежонка. Если ей верить, выходило так, что всеми своими победами Хрёрек-ярл обязан именно ему. Но это неудивительно, ведь… И тут я плавно перешел к родословной моего друга (я слышал ее так часто, что запомнил наизусть), особо остановившись на папе, Сваре Медведе, и маме – знаменитой на весь Сёлунд колдунье.

Ага, вижу, кое-кто забеспокоился. Не иначе, собирался пустить кровушку заезжим берсеркам, пока они в отключке. А вот теперь подумайте, стоит ли обижать мальчика, чья мама – колдунья. Лично я бы не рискнул… О Каменном Волке я распространяться не стал. Сказал лишь, что он был другом и доверенным законоговорителем прежнего конунга Дании. Слушайте, господа, и мотайте на ус. Убить такого, всё равно что зарезать генерала ФСБ. Технически нетрудно, но потом ой что будет…

Наконец пир победителей и побежденных закончился. И все расползлись по углам. Спать. За что я не люблю длинные дома норманов, так это за невероятную духоту. Этакий ароматический замес армейской спортивной раздевалки и общественного туалета, приправленный чадом и гарью закапанного жиром очага.

Я очень старался не спать, понимая что бывшие союзники очень даже не против зарезать меня во сне. Но башка пухла от духоты, веки слипались, а внутренние резервы бодрости иссякли еще часа три назад. Даже мысли о том, что неплохо бы завалить на сенцо какую-нибудь приятную на ощупь девку и проделать с ней ряд всем известных манипуляций (мое личное средство от засыпания), уже не вызывали привычного адреналинового прихода…

Словом, я продержался, наверное, часа два, успешно имитируя сон, а потом уже не имитируя…

Этот звук разбудил бы меня даже под снотворным. Звук, который теперь был мне известен лучше, чем карканье вороны. Не слишком громкий, но очень, очень характерный. Звук живой плоти, разрываемой неплохо заточенным железом. Его ни с чем не спутаешь. Я проснулся вмиг, а меч оказался в моей руке еще раньше, чем я проснулся.

В призрачном мерцании угольев я увидел склонившуюся над Стенульфом фигуру, осознал каким-то краем еще толком не проснувшегося мозга, что – всё, опоздал! Но все равно, на рефлексе, еще сидя, сделал выпад… И промахнулся. Потому что тот, над Стенульфом, качнулся и повалился на бок.

Оп! Длинная рука перехватила мое запястье и сдавила его. Больно. Я высвободился мощным рывком, подключив весь свой вес…

– Полегче, Черноголовый! – проворчал Каменный Волк, поднимаясь и вытирая нож об овечью шкуру, которой был накрыт. Потом ухватил за волосы того, кого только что зарезал, приподнял без особого напряжения…

– Ага, – сказал он, не заботясь о том, чтобы понизить голос. – Вот наш Болтун и договорился…

И тут всё завертелось. Сразу с полдюжины теней кинулись на нас. Хотя нет, насчет теней – это я погорячился. У этих теней были вполне материальные тела и не менее материальное оружие.

Стало очень шумно. Кто-то орал, кто-то визжал истошно. Кто-то выл от боли. Что-то падало и ломалось, отлетевшая в очаг шкура вспыхнула, озарив внутренность дома и заодно наполнив его клубами дыма и омерзительной вонью паленой шерсти…

Но мне было не до того, чтобы принюхиваться. Копье с хрустом воткнулось в лавку, на которой я позорно нарушил устав караульной службы. С другой стороны на лавку обрушился топор. То есть не на лавку, а на мою ногу, но ногу я убрал. Так же, как и туловище, которому предназначалось копье. Затем я отрубил руку с топором, а копейщику, который по инерции налетел на меня, заехал коленом в пах. Ему не понравилось. Но еще меньше ему понравилось, когда я пихнул его навстречу еще одному любителю резать сонных, а тот в запале всадил приятелю в спину копье. Да с такой силой, что наконечник выскочил у нехорошего человека из груди. Я отпихнул нанизанного раньше, чем тот заплевал меня кровью, и экономным тычком проколол сердце его убийцы.

На этом битва закончилась. Да нет, какая битва – резня. Как выяснилось позже, пока я управлялся с этими двумя, Каменный Волк, не вставая с койки и даже не впадая в состояние берсерка, прикончил пятерых, включая и того, кому я отрубил руку. Что тут скажешь? Мастерство не пропьешь… Старый конь борозды не испортит… А я скажу так: до уровня этого каменного дедушки мне еще расти и расти… Если когда-нибудь вырасту. Всё-таки маловато у меня опыта работы с вооруженной группой в условиях тесноты. Надо тренироваться. При случае.

Разумеется, происшедшее смертоубийство разбудило всех обитателей длинного дома. Кроме Медвежонка.

Напали на нас верные спутники по путешествию. И еще пара каких-то придурков.

Объяснять, что они поступили плохо, было некому. Читать нотации покойникам – бессмысленное занятие.

Трупы сложили снаружи. Дверной полог откинули, а продух открыли пошире, чтобы проветрить помещение. Распоряжался процессом Стенульф. Его беспрекословно слушались все. И сторонники вдовы, и всхлипывающая (как-никак брата убили) Гундё.

Впрочем, хлюпала носом не одна одна. У остальных трупаков, когда они еще не были трупаками, тоже имелись родственницы и жены.

Я вышел наружу, кое-как, снегом, смыл с себя кровь, напился, избавился от излишков жидкости в организме и попросил могучего дедушку:

– Я посплю, ладно?

Получил разрешающий кивок, упал на забрызганное кровью (плевать!) ложе и отрубился.

Утро принесло головную боль, здоровый голод и приятное ощущение того, что заботиться ни о чем не надо. Дедушка уже обо всем позаботился.

Поредевшее население усадьбы организованно суетилось, устраняя последствия наших подвигов и вводя жизнь в традиционный ритм.

Рулила вдова. Я слышал ее повелительные взвизги. Каменный Волк сидел на бревнышке при входе, щурился на зимнее солнышко и грел руку за пазухой у Гундё.

Всё-таки велика приспособляемость у датских женщин. Другая бы ни в жисть не простила того, кто убил ее брата. А этой – хоть бы хны. Очень правильная позиция с точки зрения выживания рода – прогнуться под самого сильного самца.

В мои вчерашние распоряжения Стенульф внес свои коррективы. Например, велел собрать всё железо, которое я распорядился оставить погибшим для погребального обряда, и сложить в сухом местечке под навесом. Еще он велел провести инвентаризацию ценностей и весьма огорчился, не обнаружив достаточного количества серебра. Поставил недостачу на вид вдове. Мол, нам было обещано полпуда (сорок марок) серебра за восстановление законности. И где оно?

На месте вдовы я бы послал его куда подальше с такой заявкой. Платить за то, что тебя скинули с престола, а брата твоего убили? Я, если вы помните, наоборот, посулил вдове вергельд…

Я сообщил об этом дедушке. Каменный Волк скривился, будто дерьма куснул (слово воина – дело святое), и спросил, говорил ли я о размере выкупа.

Нет, не говорил.

– Тогда так, – Стенульф малость воспрял: – Из своей доли заплатишь четверть марки. Довольно этого?

Вдова скорбно ответила: «Да». Хотя на роже ее было написано: «Была б моя сила…»

Сила была не ее. Круглая физиономия Гундё аж светилась от злобного торжества. Умыли соперницу. Никакого серебра вдова не получит. Просто моя доля уменьшится на пятьдесят граммов.

Медвежонок очнулся ближе к вечеру. Стенульф дотошно расспросил его о том, что с нами произошло. Свартхёвди помнил вчерашние события во всех подробностях. Дедушка остался доволен. И заявил, что подготовку Медвежонка можно считать законченной.

Теперь Свартхёвди – «дипломированный» берсерк. Однако нет предела совершенству, поэтому он, Каменный Волк, советует нам пожить с ним еще недельку – для закрепления некоторых рефлексов. Да и со мной у него еще не закончен разговор.

Я тут же поинтересовался, что за разговор имеется в виду, но железобетонный дедок оставил вопрос без комментариев.

Вечером совершили кремацию мертвых. Покушали и выпили. Я тоже выпил: опасаться теперь было некого. Активные оппоненты догорали за воротами. Пассивные молчали в тряпочку. К тому же нас снова было трое.

За обедом дедушка, как старший по званию, огласил приказ: пока не будет решен вопрос с опекуном для сыновей ярла, главнокомандующим по территории самоназначается он, Стенульф.

Ключи от сундуков и обязанности исполнительного директора усадьбы остаются за вдовой. Кровная мать наследников (Гундё), так же как и сами наследники, находится вне юрисдикции исполнительного директора и подчиняется непосредственно главнокомандующему.

Все прочие должны трудиться старательно и упорно, потому что работников стало меньше, а работы не убавилось. Кому не нравится такой расклад, пусть встанет и скажет.

Расклад не нравился многим, начиная с вдовы. Но, само собой, никто и не вякнул. Я даже заметил, что многие из «обслуживающего персонала» отнеслись к словам Стенульфа не без радости. Причина тоже была ясна. За прошлые сутки в довольно-таки большой усадьбе были перебиты почти все боеспособные мужчины. А разбойничков на свободной датской земле еще никто не отменял.

Глава двадцать шестая,

в которой герой получает предложение присоединиться к воинам Одина

Вот так закончилась эта история, хотелось бы сказать мне. Однако до финала было еще далеко. И до моего возвращения домой – тоже.

Пока я размышлял, стоит ли принимать всерьез намеки Стенульфа насчет незаконченного разговора, резко испортилась погода. Добрая зимушка-зима внезапно превратилась в злую тетку-вьюгу. Ветрище поднялся такой, что пришлось заделывать продухи и принайтовывать дверную завесу, как будто мы в шторм на корабле. Только сумасшедший мог бы отправиться в путь в такую пургу. Ветер выл и визжал снаружи, и все, кому в эту пору посчастливилось оказаться за каменными стенами, благодарили богов за такую удачу. Трэлям в хлеву было малехо посуровей, но все равно намного, намного уютнее, чем снаружи.

Выход по нужде превратился в настоящее испытание. Женщины и дети, никого не стесняясь, использовали ведра. Лично я решил вопрос так: брал здоровенный – Стенульфу впору – старый тулуп с длинным капюшоном-трубой, утаптывал снег и устраивался в нем – как в домике. Как ни странно, главной проблемой в этом случае был уже не мороз, а собаки. Четвероногим было любопытно: чем это я занимаюсь?

Однако опустим неаппетитные подробности.

Пока я маялся бездельем и решал физиологические проблемы, Стенульф и Свартхёвди занимались творчеством. Стенульф – активно, а Медвежонок – пассивно. Не подумайте дурного: мой друг служил «холстом», на котором творил Каменный Волк.

Не помню, упоминал ли я ранее, что дедушкины руки по самые плечи украшали разнообразые татуировки. Тут были и узоры, и руны, и стилизованные изображения скалящихся зверюг. Не скажу, что эти татушки могли бы украсить стену специализированного салона моего времени, но в целом выглядели они достаточно внушительно.

Теперь такие же или почти такие же накожные «росписи» должен был получить Медвежонок.

Кое-какие украшения на дубленой шкуре Свартхёвди уже имелись. В частности, вплетенная в синий орнамент красная руна Тора на правой руке и руна Валькирий – на левой.

Но для «магического» закрепления позитивных качеств берсерка этого было мало. Правая рука Медвежонка украсилась символическим изображением Мирового Древа Иггдрасиля, на левой первым делом была наколота руна богини Скади[90], обеспечивающая, как пояснил дедушка, остановку кровотечения.

На тыльной стороне ладоней Свартхёвди дедушка наколол «медвежьи лапы». Точно такие, какие были у Свартхёвдиного папы. Медвежонок был горд. Кстати, своим происхождением от Сваре Медведя он теперь очень даже гордился. Надо полагать, то, что быть берсерком неприлично, ему внушила матушка.

Что же до изображения волка, олицетворявшего образ Зверя, то он, несмотря на явную склонность дедушки к примитивизму, получился весьма выразительным. Однако понимающему человеку было ясно: Зверушка-то не на свободе, а в клетке из мощных магических символов.

Обработка рабочей поверхности заняла часа четыре и происходила за ширмой. Даже умирающую от любопытства Гундё в «мастерскую» допускали лишь кратковременно для всяких «подай-принеси».

Но меня дедушка гнать не стал. Наоборот, сопровождал процесс многочисленными пояснениями по древнескандинавской эзотерике.

Свартхёвди тоже слушал. Боль его не беспокоила (разве это боль в понимании викинга, тем более – берсерка), однако в конце процесса Каменный Волк напоил его каким-то снадобьем, от которого Медвежонок отрубился.

А затем у нас с дедушкой состоялся тот самый разговор, которого я ждал.

– Я видел, как ты бьешься, – сообщил мне любвеобильный (Гундё подтвердит, а также все наши соседи по дому) дедушка.

Я сделал вид, что не удивился. Мне-то казалось, что берсерки и прочие любимцы Одноглазого во время битвы видят только разрубаемых пополам ворогов.

Ну видел, и что с того?

– Многие видели, как я сражаюсь, – ответил я в лучших традициях викингов. – Не все могут об этом рассказать.

– Я могу, – сказал Каменный Волк, проигнорировав похвальбу. – Я видел валькирий, кружащих над твоей головой.

Сильное заявление. Или это – намек? По здешним верованиям, крылатые девы-воительницы – агенты асгардского спецназа, подчиняющиеся непосредственно Одину. Их появление толкуется двояко: либо Отцу воинов приглянулся какой-то боец, и он желает забрать его в Асгард, не откладывая, либо данный боец опять-таки ему чем-то приглянулся и потому находится под персональным наблюдением и контролем.

Поскольку я жив, то, следовательно, прохожу не по первому варианту. И что дальше?

А дальше старина Каменный Волк не стал юлить и сделал мне недвусмысленное предложение. А не хочу ли я, весь такой крутой и отмеченный вниманием Папы-Одина, стать еще круче, приобщившись к славной тусовке поедателей щитов, то бишь – ульфхеднаров? Все приметы говорят, что у меня – получится. Не зря же я себе выбрал прозвище – Ульф.

– Пардон, мьсью, возразил я. Почему это Ульф – мое прозвище?

– Ну не имя же! – заявил дедушка-супермен. Вернее, суперульф.

Не надо втирать очки и лохматить бабушку. Старина Стенульф умеет видеть правду и заявляет со всей ответственностью: не Ульфом меня мама с папой назвали. Впрочем, ему мое имя – без надобности. Если я, поразмыслив и прикинув возможные бонусы, решу встать на путь воина-оборотня, то он, Стенульф, обеспечит меня всем необходимым, а также и стартовым пинком под зад.

Спорное предложение! Кто-то, может, удивится, что я с ходу не послал дедушку в краткое сексуальное путешествие. Стать психом – нет уж, увольте! Ну да, я бы так и поступил еще неделю назад. Но за это время я успел увидеть много интересного.

То, что берсерки менее уязвимы для обычного оружия, чем прочие двуногие, я убедился еще у эстонских берегов. Так же, как и в том, что из их ран не идет кровь. Кому-то покажется ерундой отсутствие кровоточивости. Извините! Этот кто-то просто не знает, что в бою можно умереть от самой пустяковой раны, которую нет возможности перевязать. Сам видел такое неоднократно. Видел я и то, что берсерки намного быстрее и сильнее обычных людей. Мне, не одаренному от природы мощью Стюрмира или Трувора, совсем неплохо было бы обзавестись сверхсилой. Да, всё это я уже знал. Равно как и о постбоевом откате, когда отработавший берсерк становится не опаснее креветки.

Новое мое знание заключалось в том, что: во-первых, «обученные» берсерки в быту могут вести себя совершенно адекватно, а во-вторых, впадение в состояние «боевого безумия» происходит не автоматически, а по желанию адепта. Например, во время предательского нападения Торда сотоварищи Стенульф сражался (и сражался неплохо) оставаясь в формате обычного человека. Ни пены на губах, ни обессиливающего отката. Убил нужное количество уродов, вытер клинок – и занимайся делами. Вывод: турбо-режим можно включать только тогда, когда в нем есть необходимость. То есть если иначе тебя убьют. Как говаривал когда-то мой тренер в Школе Олимпийского резерва: если на тебя напали гопники и собираются тебя прибить, не думай о будущих последствиях типа превышения предела необходимой обороны. Сначала сделай всё, чтобы остаться в живых. Не помню, кто это сказал: «Пусть лучше судят трое, чем несут четверо»[91].

То есть, хорошо подумавши, я пришел к выводу, что обрести способности берсерка совсем не против. Принимая такое решение, я, честно сказать, даже не думал о мистической составляющей. Несмотря на то что у меня был личный и вполне материальный контакт с тем же Одином, я как-то не научился думать в «божественных категориях». Молитва, медитация и тому подобное в том, что касалось военно-прикладных навыков, по-прежнему были для меня чем-то вроде психологической подготовки, аутотренинга.

Я принял решение, но огласить его не успел.

Любая непогода рано или поздно кончается. Эта унялась за четыре дня.

А когда она унялась, у нас появились гости.

Глава двадцать седьмая,

в которой предприимчивость и отвага побеждают грубое превосходство в силе

А дело было так. Один из недобитков Гицура Жадины добрался до одного из ярлов конунга Харека, уполномоченного «держать» соседнюю территорию.

Уж не знаю, что рассказал этот беглец, но разбираться ярл прибыл лично. С дружиной в полторы сотни копий.

Прибыл, остановился на дистанции, далекой для прицельного выстрела, и затрубил в рог.

Типа, Змей Горыныч, выходи на честный бой!

«Змей Горыныч» вышел. Весь. О трех головах. Моей, Стенульфа и Свартхёвди.

Ярл, красавец-мужчина (суровая рожа а-ля Дольф Лундгрен, в плечах – косая сажень, запакованная в кольчугу, надетую поверх меховой куртки), забавно смотрелся на мохнатой лошадке размером с крупного осла.

С ярлом на переговоры вышли (пешком) еще двое: безусый паренек (надо полагать, сын) и звероватого вида датчанин с двумя мечами.

– О! – грубо нарушив субординацию, гаркнул звероватый. – Отец мой Каменный Волк! Ты ли это?

– Можешь потрогать! – проворчал дедушка Стенульф. И, обращаясь к нам: – Эту волосатую дубину звать Хавгрим Палица. Если есть в Датской Марке кормчий, способный выдуть в одно рыло бочонок эля, то это он.

Ярл громко откашлялся. С намеком. Типа, не забыли ли уважаемые собеседники, кто тут главный?

– А! – сообразил Хавгрим. – Торкель, перед тобой – мой названый отец хёвдинг Стенульф, сын Асгейра, которого еще называют Отцом версерков с Сёлунда. А это, значит, Торкель-ярл. Славный и благородный.

Славный и благородный ярл спешился (это было нетрудно, учитывая габариты его коня) и с важностью, подобающей облеченному властью, выдал вельможное «Здрасте».

– Слыхал о тебе, – уронил он, надувшись от спеси, аки сексуально озабоченный породистый голубь. – Кому служишь ныне?

Взгляд, которым одарил ярла дедушка, яви он его с киноэкрана, сделал бы Стенульфа звездой первой величины. Так смотрит фермерша на собственноручно выкормленного петуха, который вдруг человеческим голосом требует финансовый отчет по курятнику за последний квартал.

Ярл забеспокоился. То, что за его спиной – полторы сотни обученных и хорошо экипированных вояк, как-то враз поубавило значение. Берсерк, он и по жизни берсерк. По крайней мере так здесь принято считать. А Папа берсерков – это должно быть нечто совершенно невообразимое. Замес инеистого великана с бешеной лисицей.

Кроме того, рядом со Стенульфом стоял Медвежонок – со свежим «волчьим» тату на волосатой лапе. И я, пусть маленький, но круто прикинутый боевик с дорогущим оружием и росписью «от Хрёрека Сокола» на одежке.

А рядом с ярлом – Дубина-Хавгрим, родич Стенульфа (как это неудачно!), и молоденький сынок ярла, который был скорее минусом, чем плюсом, в случае скоротечного боевого контакта.

– Кому я служу? – процедил через губу Каменный Волк. – А ты угадай, Торкель-ярл!

– Я не гадалка, – буркнул ярл. – Если ты из Сёлунда, то, думаю, служишь ты Рагнару-ярлу.

– Ты плохо подумал, – Стенульф усмехнулся, продемонстрировав желтые, но всё еще крепкие зубы. – Попробуй еще раз.

Молоденький ярленыш уставился на грозного дедушку разинув рот.

– Ам! – рявкнул Стенульф, ляскнув зубами.

Парнишка дернулся, но тут же взял себя в руки и напыжился, став еще больше похожим на папу. Вернее, на дружеский шарж на него.

Ярл глядел поверх наших голов, пытаясь высмотреть, что там – на подворье? А что, если за забором – кто-то серьезный? Например, Хрёрек Сокол со своим хирдом?

Знал бы он, что по ту сторону – одни бабы да трэли…

– Один, – не дождавшись ответа, проворчал Стенульф. – Вот кому я служу. Где ты был, когда творилось беззаконие, Торкель-ярл? И что тебе надо здесь сейчас, когда волей богов Закон восстановлен?

– А я слыхал другое, – видимо, ярлу очень не хотелось отправляться восвояси. Но наезжать, не имея полного расклада сил, он побаивался.

Мне было немного не по себе. Я-то знал, что за нашей спиной нет ни роты автоматчиков, ни даже полусотни дренгов-копейщиков. Однако, чем больше я беспокоился, тем активнее делал физиономию кирпичом. Правда, так естественно и грозно, как у Медвежонка, у меня не получалось. Свартхёвди выглядел просто жутко. «Школа молодого берсерка» наложила на его простую грубоватую физиономию трудно описываемый отпечаток с трудом сдерживаемого зверства. Он был похож на льва, которого удерживает от прыжка лишь хлипкий хлыст и могучая воля укротителя. Чуть ослабнет «поводок», и лев прыгнет… В общем, они с дедушкой: два сапога – пара.

– Тебя обманули, – голос Стенульфа был больше похож на рычание зверя. – Кто это сделал?

– Неважно. Мне сказали, что один из людей покойного ярла по имени Торд Болтун убил его вдову и завладел фюльком. Я хочу его видеть.

– Твое желание можно осуществить, – согласился Стенульф. – Я не родич ему и возражать не стану. Но тебе придется самому выкапывать его обгорелые кости.

– Он мертв? Кто его убил?

– Я, – небрежно уронил Стенульф. – Что еще ты хочешь знать?

– Вдова ярла…

– Она жива. И сыновья ярла – тоже. Ты удовлетворен? Или мне поклясться?

– Я тебе верю! – без промедления ответил ярл.

– Тогда возвращайся домой.

– Мои воины были в пути с самого рассвета, – заявил ярл. – Они устали и проголодались.

– Полдня в пути – и уже устали? – Стенульф хмыкнул. – Твои воины изнежены, как румлянская рабыня для мужских утех.

Ярл побагровел. В словесной дуэли он проиграл еще одно очко.

– Мы торопились, – пробурчал он. – И у нас нет с собой достаточного запаса пищи.

– Любой сёлундский мальчишка может обходиться без еды три дня! – Каменный Волк пренебрежительно фыркнул.

Он не хотел (и это понятно) пускать ярла сотоварищи на территорию усадьбы. Как только выяснится, что там нет кавалерии, Торкель сразу обнаглеет.

Некоторое время они с Каменным Волком играли в гляделки… И мне заранее было известно, кто проиграет.

– Мне есть чем заплатить за пищу и кров, – сдался Торкель.

– Не нужно, – совершил ответный жест Стенульф. – В этом доме найдется чем угостить уважаемых гостей. Пусть твои воины завяжут шнурки на своих мечах[92], и ворота усадьбы откроются для них.

– Быть посему, – резюмировал ярл под широкую ухмылку Хавгрима Палицы. Вот кто был искренне рад, что стороны договорились.

Что же до ярла, то он был весьма раздосадован, обнаружив, что на переговорах мы представляли только самих себя и никакого боевого подразделения в усадьбе нет.

Но слова были сказаны, а за базар здесь принято отвечать.

В общем, произошла еще одна пьянка, облегчившая закрома осиротевшего фюлька.

Конечно, ярлу пришлось отдариваться. Серебром… Которое без зазрения совести присвоил Каменный Волк.

Этой ночью в доме было не то что не продохнуть… Шагу не ступить из-за валявшихся на полу выпивох.

Мне стало понятно, как папаше Медвежонка удалось совершить свой подвиг. Я бы перерезал их всех, даже не будучи берсерком.

Утром ярл со своей командой убрались. Не забыв, впрочем, позавтракать. Остался только (с разрешения ярла) Хавгрим Палица. Я уже знал, что он – «штатный» ульфхеднар ярла Торкеля. Кошмар! Куда ни плюнь, везде одни берсерки!

И я – туда же.

Нынешней ночью мне предстояло «говорить» с Одином. Так сказал Каменный Волк, и я вынужден был сделать вид, что нисколечко не боюсь. Но это было далеко не так…

Глава двадцать восьмая,

в которой герой пробует пообщаться с богами

Местное святилище, вернее, кумирня заметно отличалась от той, которую я когда-то посетил с подачи Рунгерд и где меня едва не прибило «божественным электричеством». Но отличия были примерно как у американского сериала, переделанного на русский лад. Формат оставался прежним. И запах – тоже. На сей раз мы вошли вдвоем и все необходимые процедуры (убиение петуха и «кормление» идолов) выполнял Каменный Волк. Никакого трепета я не испытывал. Стенульф – тоже, насколько я мог судить. Умащая птичьей кровью губы идолов, он непрерывно бормотал что-то ритмичное: то ли стихи, то ли заклинания в стихах. Но… Как бы это выразиться поточнее… Явно без огонька. Такой же невнятный бубнеж я, помнится, слышал, когда чиновник из Петербурга, подарив себе на день рождения новый «бентли», пригласил православного священника «освятить» машинку. Батюшка честно «отработал» гонорар, принял водочки под бутербродик с икоркой, но на общую попойку остаться не пожелал. Я, впрочем, тоже. Вручил имениннику подарок от имени Федерации воинских искусств – и тихо слился. И я, и батюшка сделали то, что требовалось, но не более того.

Однако в данной ситуации явный формализм процедуры меня удивил настолько, что, когда мы вышли, я напрямик спросил об этом Стенульфа.

Могучий дед пронзил меня ледяным взглядом и поинтересовался: а что я, собственно, ожидал увидеть и прочувствовать?

Я промямлил что-то по поводу «потрясения духа».

Дедушка расхохотался. Вернее, раскаркался, как старый ворон.

И пояснил, что Один – один, а деревяшек таких – как вшей на трэле. Ежели Один или кто-то из Асов снизошел к моей ничтожной персоне, то это мне просто повезло.

Ни хрена себе – повезло! Чуть штаны не намочил…

– Зачем тогда птичку загубили? – поинтересовался я.

– Положено, – последовал ответ. – Одину, может, и наплевать на твои намерения, однако без жертвы нельзя. Вдруг обидится?

Однако глупо ожидать, что Отец воинов отреагирует на жалкого петуха, заявил Стенульф. Вот если бы мы кого покрупнее прирезали. Раба, например, а еще лучше – взятого в бою пленника, тогда – другое дело. Хотя, если ты хочешь задобрить Одина по-взрослому, самый лучший способ – поймать франкского или там германского монаха и подвесить его на Священном Древе. Не собственноручно, конечно, а с привлечением жрецов-специалистов. Вот тогда Отец Воинов тебя точно услышит и к пожеланиям твоим снизойдет. Метод проверенный. Стенульф самолично его опробовал, когда в молодости, по поручению покойного ныне конунга Харека, кончал священников, которых навел в Данию другой конунг, Харальд Клак[93].

А теперь – о важном…

Этой ночью мне следует расположиться на месте, которое он, Стенульф, выберет и укажет, и в положенное время выпить чародейское снадобье. Оное снадобье Каменный Волк выдаст мне непосредственно перед процедурой. Пить зелье следует неторопливо, без суеты, с того момента, как взойдет луна. Момент восхода луны я точно не пропущу, потому что небо ясное и изменения погоды не предвидится. От меня требуется немного: не суетиться, не думать о разных глупостях, и вообще желательно не думать, а принять сердцем красоту Срединного Мира.

А там – как получится. Если Один снизойдет к такому жалкому существу, как я, то понимание правильного бытия поселится в моем сердце. А правильное бытие и есть особое состояние, в которое впадает берсерк.

Я был удивлен. В моем теперешнем непродвинутом понимании это было не состояние единства с миром, а состояние «всех убью, один останусь». Но спорить с дедушкой я не стал. И задавать вопросы философского содержания – тоже. Сделаем, что сказано, и по ходу разберемся.

Место Стенульф выбирал очень тщательно. Топтался, пыхтел, будто принюхивался… В общем, видели, как собака ищет, где устроиться поспать? Вот примерно так.

По мне, все места были отличные. Прекрасный вид на засыпанное снегом озеро. Вокруг – чудесный лес. Тишина. Воздух такой, что впору пить, как выдержанное вино.

Везде было хорошо, но дедушка нашел место не просто хорошее – отличное. Даже я, неразумный, это осознал. Замечательное место. Справа – столетний дуб. Слева – замерзший ручей. Посередине – камешек где-то по пояс высотой. Дедушка рукавицей обмел снег – и камешек оказался очень интересным – с впадиной посередине. Стенульф уселся на него, как на трон, поерзал – и расплылся в довольной улыбке.

Встал, взял прислоненное к дереву копье, показал острием:

– Луна взойдет там. А копье воткнешь здесь, – он указал на сугроб. – Сядешь сюда, – кивок на камень, – и будешь смотреть на луну, которая отразится тут, – Каменный Волк хлопнул по широкому лезвию копья. – Если ты угоден Отцу, он покажет тебе путь между мирами.

– О чем ты говоришь? – спросил я.

– Путь между мирами, – повторил Стенульф и поглядел на меня удивленно. – Тот, по которому уходят в Валхаллу. Ты этого не знаешь? – Глубина моего невежества изумила могучего старца. – Скажи еще, ты не знаешь, что истинный воин должен умирать с оружием в руке?

– Что должен, знаю, – ответил я. – А вот почему… Наверное, чтобы там, наверху, точно знали, кто воин, а кто нет.

Каменный Волк скривился, будто я испортил воздух.

– Уж не знаю, чем ты мог полюбиться Одину! – заявил он. – Знал бы я, что ты такой невежда, не стал бы с тобой возиться! Но поздно. Жертвы уже принесены. Так что слушай и запоминай. Железо отделяет живое от мертвого. Поэтому по кромке стали пролегает путь в чертоги Валхаллы. И тот, кто не держит его в руках, непременно сорвется и упадет вниз, в Хельхейм. Это неизбежно. Разве что Отец Воинов пошлет одну из своих дочерей-валькирий поддержать душу павшего. Понял?

Я кивнул. Ну да. Чего тут непонятного? По кромке меча – в Валхаллу. Обычное дело.

– Верно, – согласился Стенульф. – Обычное дело. Для всех воинов. Кроме нас, избранных любимцев Одина. Нам не нужно держаться за путь. Мы уже стоим на нем. Мы – часть Мирового Древа. Поэтому нашу плоть почти не берет железо. Поэтому после битвы мы лежим как мертвые. Потому что мы и есть мертвые и нужно время, чтобы мы вернулись в мир живых. Поэтому из наших ран не течет кровь. Мы мертвы. Истинный берсерк – и есть тот путь, по которому уходят в мир мертвых. И мы непобедимы, потому что мы есть Смерть. А Смерть побеждает всех.

Ах, как он красиво говорил! Я аж заслушался. И поймал себя на том, что верю каждому слову. Какой артист погиб в этом человеке! Хотя – почему погиб? Может, у Стенульфа и нет тысячных аудиторий, зато у него очень внимательные слушатели. Это уж точно.

И так всё у него логично получалось, что я подумал: а что, если именно так всё и происходит? И не вызванное природными психоделиками безумие делает из людей сверхвоинов, а именно та мистика, о которой говорит Стенульф?

Словом, я поступил как велено. Оделся потеплее. Вышел на берег озера. Дождался восхода «волчьего солнышка», воткнул в нужный сугроб дедушкино копье, постелил на камень волчью шкуру, уселся (удобно, однако), выпил пару глотков зелья из баклажки и принялся созерцать отблески лунного света на отполированном металле.

Ночь стояла чудесная. Тихая-тихая. Где-то на периферии слуха, само собой, возникали какие-то звуки: снег с ветки упал, зверек какой-то пискнул… Но эти мелочи не нарушали чудесного спокойствия тишины. Звезды сияли, снег тоже сиял, отражая висящий за моей спиной лунный серп.

Рядом скрипнул снег. Я не шевельнулся. Волчий запах коснулся моих ноздрей. Я скосил глаза и скорее угадал, чем увидел, зверя. Силуэт белого волка растворялся в снежной белизне. Боковым зрением я следил, как он подобрался ко мне, понюхал шкуру, фыркнул неодобрительно, затем, потоптавшись немного (в точности как Стенульф!), улегся неподалеку. Интересно, откуда он взялся? Я был уверен, что оба зверя остались вблизи дедушкиной берлоги.

Прошло еще немного времени – и я забыл о четвероногом соседе.

Тишина обнимала меня. Я будто поднялся над землей. То есть я понимал, что всё еще сижу на шкуре, но было полное ощущение, что я всплываю вверх, как ныряльщик, набравший полную грудь воздуха.

В груди родилось нежное тепло – будто любимая женщина коснулась губами моего горла. Я забыл о том, что нужно глядеть на копье. Даже не забыл – понял, что это неважно. Словно кто-то огромный, могучий и добрый держал меня на ладони, легонько покачивая.

Мир наполнился красками, будто я оказался в эпицентре северного сияния. Это было так чудесно… И длилось, длилось до бесконечности… До самого утра.

Я очнулся, когда первые лучи солнца подкрасили заснеженные верхушки деревьев. Мое тело затекло от неподвижности, но самую малость. И мне по-прежнему было очень хорошо и спокойно. Белый волк спал, уложив крупную мохнатую голову на мои сапоги. Рядом валялась пустая баклажка. На острие копья сидела мелкая пичужка и нежно посвистывала. Когда я шевельнулся, пичужка умолкала, поглядела на меня, склонив головку, потом свистнула, вроде как поздоровалась, и вспорхнула.

Волчара тоже поднял башку, потянулся, зевнул во всю пасть (ну чисто крокодил!), мгновенно встал на все четыре, легко, будто встряхнулся… Раз – и нет его. Только следы остались.

Тут и я поднялся. Проверил организм… Никаких проблем.

Удивительное дело. Целую ночь просидел на морозе – и хоть бы хны. Даже нос не замерз. Правда, и одет я был очень качественно.

Попрыгал, помахал руками – всё хорошо. Даже более чем хорошо. Такая легкость во всем организме… Хотелось бежать, смеяться, любить… Всё равно кого. Весь мир.

Я и засмеялся, громко и с удовольствием. Потом надел прислоненные к дубу лыжи и побежал. Полетел, как на крыльях. Чудесно! Если то, что со мной было, и есть состояние берсерка, то я – суперберсерк, потому что – никакой нужды в релаксации! Сна – ни в одном глазу! Что там говорил дедушка насчет «изгнания из себя мертвого»? Чушь! Никогда еще я не чувствовал себя таким живым!

Километр с небольшим до усадьбы я промчал минут за пять. Так мне показалось.

Стремительно влетел в открытые уже ворота.

Внутри вовсю кипела плотская жизнь. Выносившая ведро рабыня посторонилась. Пахнуло свинячим дерьмом, но и вонь не омрачила моей беспричинной радости. Я скинул лыжи и двинулся к дому. Уже не спеша, как подобает авторитетному человеку. Я чувствовал себя генералом, входящим в расположение части. А генералы, сами знаете, не бегают.

Стенульф кушал. Расположившись на хозяйском месте, он хлебал из глиняного горшка что-то вкусное. Черпнет ложкой, кинет в пасть, положит ложку на стол – и пережевывает вдумчиво, смакуя. Пока пережевывает, ложку в горшок окунает Свартхёвди. За Свартхёвди – Хавгрим Палица. Строго по очереди. Время от времени Каменный Волк приостанавливал процесс и вещал что-то назидательное. Друзья-берсерки тут же прекращали жевать и внимали с благоговением.

Рядом суетилась Гундё. Старалась заглянуть дедушке в глаза. Подобострастно. Ее сыночки (и законные наследники) возились тут же. Младший зачем-то пытался залезть рукой в пасть дрыхнущему кобелю, а старший воевал – лупил палкой по опорному столбу.

Я поглядел пару минут на эту патриархальную картину (меня будто не видели), а потом запах съестного достиг не только моих ноздрей, но и мозга. И желудок тут же потребовал завтрак.

Я прислонил в «пирамиде» дедушкино копье, скинул верхнюю одежду, распоясался, двинулся к пирующим, на ходу извлекая собственную ложку.

Тут меня изволили заметить.

Каменный Волк вперился в меня взглядом профессора математики, подозревающего наличие у экзаменуемого шпаргалки… Но ничего не сказал.

Свартхёвди радостно поздоровался и потеснился, уступая козырное место напротив горшка. Палица тоже проворчал что-то дружелюбное. Дедушка помалкивал.

Я хапнул варева из емкости! Отлично! Сдобренная маслом каша с кусками копченой свинятины. Самое то после ночного поста. А пиво где?

Я зашарил взглядом – и Гундё тут же подсунула мне кружку. Правда, не с пивом, а с парным молоком. И горячей еще лепешкой. Медовой. Кайф!

Я работал челюстями, как волк после недельного поста. Всё было так вкусно! А я так увлекся процессом, что не сразу заметил, что господа берсерки больше не черпают из горшка, а глядят на меня с неподдельным интересом.

Я не без усилия остановился. И почувствовал, что брюшко мое ощутимо потяжелело. Однако я знал, что вполне мог бы сожрать еще столько же. Во как!

Дедушка изобразил рукой берсеркам: оставьте нас, и Хавгрим с Медвежонком послушно слились. Свартхёвди, вылезая из-за стола, хлопнул меня по спине и пожелал приятного аппетита.

– Что было? – напрямик поинтересовался Стенульф.

Стоило мне подумать о том, что случилось ночью, как мой рот самопроизвольно растянулся в улыбке. Состояние, в которое я впал ночью, ушло, но послевкусие осталось. Да еще какое! Одна только мысль-воспоминание – и мне снова захотелось туда. Чуть отрезвила другая мысль: что дедушка наверняка подмешал в свое пойло какую-то наркоту. Коли так, то я отлично понимаю наркоманов. За такой кайф и здоровья не жалко!

«Стоп! – решительно сказал я сам себе. – Не в дури дело!» Так и есть. Бывал я в Амстердаме. Пробовал их кафешопные «деликатесы». Ничего похожего!

Кстати, мне был задан вопрос! И что на него ответить?

Дедушка ответил на него сам:

– Один не принял тебя!

Я пожал плечами. Может, и не принял. Мне как-то по барабану.

– Твой волк ко мне приходил, – сообщил я, с той же глуповатой ухмылкой, которую был не в силах сдержать.

– Мой волк? – Дедушка насторожился. – И что?

– Да ничего. Спал у меня в ногах. Утром убежал.

– В ногах, говоришь?

Тут дедушка протянул свои длиннющие грабки, ухватил меня за голову, подтянул к себе и заглянул в глаза.

Я не противился. Пусть смотрит, не жалко.

Стенульф и смотрел. Долго. Потом отпустил меня и проворчал, по-моему, с облегчением:

– Один не отверг тебя. Но и не принял. Другой бог был с тобой. У него глаза Бальдра, но это не может быть Бальдр, потому что Бальдр – в царстве Хель[94].

– И что теперь? – спросил я.

– А ничего, – дедушка окунул палец в мою кружку с молоком и нарисовал у меня на лбу какой-то знак. Руну, надо полагать.

– А волк тот был не мой, – сообщил берсерк-мастер с очень серьезной миной.

– Правда? А чей?

– Твой. Повезло тебе, Черноголовый. С таким вожатым ты и без клинка в Междумирье не потеряешься.

Я открыл рот, чтобы потребовать дополнительных объяснений, но могучий дедушка неуважительно велел заткнуться и доедать жаркое. Потом почесался шумно и с удовольствием, а затем изрек:

– Устал я от вас, дренг, чай, не юнец. Восьмой десяток этим летом разменяю. Так что бери-ка ты Сваресона и отправляйтесь-ка домой.

Чего-чего? Восьмой десяток?

Нет, я не спросил вслух. Хватило ума. Я-то думал: дедушке максимум шестьдесят. А судя по тому, как он пользует Гундё, – и того меньше. Охренеть!

Но прежде, чем мы подались в обратный путь, Свартхёвди сделал мне предложение, от которого здесь отказываться не принято.

Глава двадцать девятая,

в которой герой приобретает близкого родственника и участвует в почти тантрической мистерии

И у да, от такого не отказываются.

Да мне и в голову не пришло отказываться.

Потому что Медвежонок предложил мне смешать кровь.

То есть – стать побратимами. Собственно, мы с ним и так были что-то вроде родичей, поскольку состояли в одной дружине. Но из хирда я мог уйти, а кровное братство разорвать было так же невозможно, как если бы мы были сыновьями одной матери.

Пара слов о самой традиции. Побратимы – это всё же не совсем кровные братья. Например, жениться на сестре побратима можно. И мамой-папой родителей побратима называть необязательно. Но в случае необходимости побратим обязан заботиться о семье названого брата как о собственной. И ежели, не дай бог, побратима убьют – мстить за него, как за кровного родственника. Ну и еще разные нюансы. Еще, насколько я понял, побратимами могут стать те, кто взаимно спас друг другу жизнь. То есть это правило, как бы необязательное, но желательное. Спасшийся от смерти – это примерно как умерший и народившийся снова. Так что понятно. Мы с Медвежонком друг другу жизни спасали, было дело. Да и человек он, по-моему, замечательный. Само собой, у тех, кого он убил, могло быть другое мнение, но – извините! На всех не угодишь.

Теперь о самом ритуале. Смешать кровь, как оказалось, это далеко не всё. То есть кровь мы смешали. Влили в священную чашу по наперстку венозной жидкости, разбавили пивом и медом и выпили под соответствующие призывы к богам и торжественные клятвы. Но не сразу.

Сначала мы по очереди произнесли стихи, восхваляющие друг друга и судьбу, которая свела нас вместе. Точнее, это Медвежонок произнес стих, а я промямлил что-то насчет «счастья вечной битвы плечом к плечу и умереть в один день, чтобы воскреснуть в Одина чертогах рядом с побратимом». Но даже и это было неплохо, потому что скальд из меня хреновенький. Исключительно на плагиате и держусь. Само собой, у нас имелись и свидетели: Стенульф с Хавгримом. И державшиеся поодаль коренные обитатели поместья, наблюдавшие за нами с некоторой опаской. Как выяснилось, не без основания. Потому что для закрепления ритуала нам следовало свершить еще два деяния: смешать семя и отправить к богам вестника.

Насчет семени ни моральных, ни физиологических проблем не возникло. Свартхёвди углядел среди зрительниц молоденькую девку посимпатичнее (на свой лад: сисястую и коренастенькую) и велел выйти из строя. Девка вышла. Энтузиазма на румяном личике не наблюдалось, но и негатива – тоже. Я на тот момент еще не знал, для чего оная девка предназначена, но, когда Медвежонок предложил мне с ней «возлечь», отказываться не стал. Догадался, что ритуал требует.

Как выяснилось, тот факт, что я пользовал девку (ничего особенного, крепенькая, но сонная какая-то – чисто физиологический процесс) первым, тоже имел мистический смысл. Теперь я считался как бы старшим братом, а Свартхёвди, соответственно, младшим. Но девке он понравился куда больше, чем я. Может, потому, что потрудился на совесть, а не отбыл формальную повинность, как я. Засим девку уложили в уголок и велели лежать тихонько до конца ритуала. А мы приступили к следующему акту: выбору и отправке гонца. Об этом я тоже узнал по ходу пьесы. То есть в начале процесса я понятия не имел, каков будет финал. Догадывался, что какая-нибудь гадость…

К счастью, лично заниматься поисками и отправкой мне не пришлось. Эта процедура легла на широкие плечи свидетелей. Стенульф и Хавгрим принялись за дело с энтузиазмом прирожденных вурдалаков.

Для начала в толпе зевак Стенульф углядел нужную кандидатуру: рослого молодого трэля – и указал на него пальчиком.

В отличие от меня, трэль знал, что последует далее, и попытался дать деру, но соседи вцепились в него, как клещи, и смыться не позволили. Тоже понятно: удрал бы, пришлось бы искать новую жертву.

Угодив в лапы Хавгрима, трэль обмяк, впал в ступор и позволил делать с собой всё, что требовалось по инструкции.

Сначала грозные берсерки парня раздели и очень внимательно осмотрели. На предмет не известных мне изъянов. Затем Хавгрим взял сажу и белила (а может, это был разведенный мел) и принялся расписывать трэля в стиле любимых дедушкиных «граффити». Трэль покорно терпел, только дрожал, как испуганная лошадка. Каменный Волк наблюдал за процессом и при необходимости вносил коррективы.

Я заподозрил совсем нехорошее, когда сажу и белила отставили в сторону и в дело пошел нож. Хавгрим делал на коже страдальца неглубокие надрезы, затем пальцем размазывал кровь, творя корявые символы. Раб стерпел и это мучительство. Понимал, что могло быть и хуже. По ходу процесса Стенульф поведал нам с Медвежонком, что в добрые старые времена священные знаки наносили на кожу не снаружи, а изнутри.

Я от души порадовался. Не знаю, смог бы я равнодушно наблюдать, как с живого человека сдирают кожу.

Я надеялся, что «бодиартом» дело и ограничится, и раздумывал: не поделиться ли с бедолагой чудодейственной мазью Рунгерд, когда берсерки закончили «живопись» и потащили трэля за ворота. Толпа повалила следом. Я – тоже.

Вряд ли у меня была возможность вмешаться. Да я бы и не рискнул. В чужой монастырь – со своим уставом…

Несчастного подтащили к дубу, Стенульф достал веревку с заранее сделанной петлей…

Десять секунд – и вздернутый трэль оказался на полтора метра выше уровня почвы. Хавгрим ухватил его за дрыгающиеся ноги, рванул вниз. Шея трэля хрустнула, и посланец отбыл. Вернее, отмучился. Надеюсь, по ту сторону вечности ему будет лучше, чем здесь.

К моему немалому облегчению, больше смертоубийств не было. «Отправкой гонца» официальная часть процедуры закончилась, и те присутствующие, кого допустили, приступили к фуршету.

Мы с Медвежонком сидели рядышком, пили из одной чаши и кушали из одного блюда. И нам было хорошо. Может, потому, что мы порядком набрались. Но скорее – от избытка чувств. Ни у меня, ни у Свартхёвди никогда не было братьев. А теперь есть.

Глава тридцатая,

в которой герой обнаруживает прекрасного принца там, где предпочел бы никогда его не встречать

Добрались мы без проблем. Проблемы возникли тогда, когда я переступил порог родного дома… Где меня ждал сюрприз. Очень-очень неприятный.

Собственно, это был не совсем мой дом. Сперва мы заехали в Свартхёвди. Но после обряда мой дом был его домом, а его, соответственно, моим. Однако меня это как-то не утешило. Вот блин! Стоит уехать на каких-то жалких сорок – пятьдесят дней – и на тебе!

Нет, никто не умер, слава Богу. И с моей Рунгерд всё было в порядке. И с моей «как бы невестой» Гудрун – тоже. Только вот моей невестой она больше не была. Потому что у нее появился жених. И такой, что мне даже бороться расхотелось. Никаких шансов. Просто никаких…

Когда мне было лет десять, я хотел вырасти именно таким. Высоким широкоплечим блондином с синими глазами и лицом молодого Клинта Иствуда. Шансы были, потому что родной брат моей матушки выглядел именно так.

Но генетика распорядилась иначе, и годам к шестнадцати я уже точно знал, что до детской мечты мне никак не дотянуть. Впрочем, меня это уже почти не беспокоило, потому что трудно было отыскать такого блондина, которого я не побил бы на фехтовальной дорожке. А девушкам я нравился какой есть. Не то чтобы они вешались на меня гроздьями… Ну, бывало, и вешались. Девушки любят победителей ничуть не меньше, чем красавцев. Это мы, мужики, по природной простоте, больше на внешность реагируем.

И вот теперь, через много лет, я вновь пожалел о том, как невыигрышно распределились родительские гены. Потому что передо мной стоял мой тогдашний идеал мачо. Идеал дружелюбно улыбался и протягивал мне руку. А на другой его руке висел мой другой идеал. Женский. Моя бывшая невеста Гудрун. И она тоже улыбалась мне радостно-радостно. Мол, гляди, дорогой Ульф, какого я славного парня отхватила!

Мне больно, но я вынужден признать: они очень подходили друг другу. Удивительно красивая пара! Ведь этот парень был не просто высоким и широкоплечим блондином. Этого добра в средневековой Дании – навалом. Вон Свартхёвди тоже такого экстерьера… Этот. нет, язык не поворачивался назвать его парнем… Этот молодой джентльмен обладал не одной лишь атлетической фигурой, но и отменно благородной внешностью. И безусловной харизмой. Я чувствовал расположение к нему, хотя должен был возненавидеть, ведь он увел мою невесту.

Увел, собака, окончательно и бесповоротно. Поскольку только что принес свадебные дары. И дары эти были благосклонно приняты. Еще бы их не приняли! Это были роскошные дары! Достойные конунга.

Впрочем, новый жених Гудрун и был почти что конунгом. Вернее, конунгом был папа. А он, Эйвинд Харальдсон, был, соответственно, сыном конунга. Правда, не старшим, а младшим, но всё равно сыном – принцем. Или королевичем, как кому больше нравится. А еще у благородного Эйвинда был свой хирд.

Вопрос: откуда взялся мой удачливый соперник? И зачем ему понадобилось жениться на Гудрун – девушке из хорошей (вне всякого сомнения) семьи, но отнюдь не дочери конунга. Даже не дочери ярла. И приданое ее, по королевским масштабам, выглядело очень, очень скромно…

Ответ: принц Эйвинд влюбился.

На свое счастье (и мое несчастье, соответственно), королевич приехал на Сёлунд из Вестфолда[95] по зимней дороге, дабы предложить себя и своих хирдманов в союзники Рагнару-конунгу.

Гудрун он встретил случайно. На главном рынке Роскилле, куда она (вместе с мамочкой, разумеется) выбралась проветриться и пошопинговать.

Красота Гудрун так поразила королевича, что он забыл о цели своего визита и забросил дела грабительские ради дел любовных. А подарки, которые приготовил для Рагнара-конунга, взял да и вручил Гудрун. Как свадебные дары. Спутники Эйвинда, викинги с солидным разбойничьим стажем, решили, что королевич спятил. Рагнар, по-моему, тоже так решил, потому что не обиделся. И разрешил влюбленному королевичу присоединиться к его орде. Ну да, к психам здесь относятся с уважением. Считается, что безумие означает близость к богам. См. «теорию образования берсерков» в изложении Каменного Волка.

Безумие – безумием, но денежки счет любят. Спутники Эйвинда выразили ему вотум недоверия. В ответ влюбленный королевич послал их Горму в пасть и в сопровождении доверенного слуги отправился к своей возлюбленной.

И тут появился я.

Представили меня Эйвинду уже в новом качестве: как побратима Свартхёвди. Я поначалу даже и не возражал, поскольку растерялся.

Рунгерд вела себя как-то странно. Меня вроде бы сторонилась. Может, ей было неудобно, что засватала дочку? Вот и верь после этого женщинам. Когда я взялся сопровождать Медвежонка к дедушке-сихану, она обещала мне безмерную признательность. И вот она, благодарность! Формальное приветствие, формальное обращение… Словно мы – чужие.

Зато Гудрун цвела и пахла. Хорошо пахла: в списке свадебных даров имелась коллекция арабских благовоний. Вела себя как птичка. Обняла меня, поцеловала и защебетала восторженно: Эйвинд такой, Эйвинд сякой… Потащила дары смотреть… Будто я – ее подружка. Складывалось ощущение, что она – совсем дурочка. Или – абсолютно бесчувственная. И на хрена мне такая нужна? Может, мне стоит Эйвинду спасибо сказать?

Хренушки! Это – не от мозгов. Это – генетическое. Тянуло меня к Гудрун пуще прежнего. Хотелось ее на руках носить, ласкать-баловать… Ну и всё прочее. Пускай – дурочка. Пускай – законченная эгоистка. Лишь бы – моя.

Но она была не моя, а этого чертова королевича.

Одно приятно: Медвежонку красавец норег сразу не понравился. Может, из-за меня: моя женитьба на Гудрун изначально – его идея. А может, из-за Эйвиндова высокомерия. Разговаривал тот подчеркнуто вежливо. И вел себя соответственно. Однако чувствовалось: он к нам снисходит. Как английский лорд с пятисотлетней родословной – к нуворишу из России, прикупившему по случаю футбольный клуб.

Я видел, что у Свартхёвди руки чесались поучить красавца. Он и попробовал, только не получилось. В настольные игры королевич играл лучше. И в мяч. Из лука стрелял как нам и не снилось. Копье метал на тридцать шагов дальше, чем я. Правда, метал я – так себе.

Думаю, сойдись мы на мечах, я бы его завалил. Но повода не было. И вообще, я чувствовал себя не в своей тарелке. Кто я такой, чтобы рушить счастье двух влюбленных? Тем более Гудрун уже приняла дары. Это, считай, помолвка. Официальная. Разорвать ее может только смерть или нечто совсем уж выходящее за рамки. Например, если жених (не дай Бог!) убьет ближайшего родственника невесты.

Свартхёвди тихонько злобился, но ничего серьезного (дружеские состязания – не в счет) не предпринимал. Может, ждал от меня какого-нибудь знака?

А я, как сказано выше, пребывал в раздрае.

Закончилась история тем, что мы с Медвежонком уехали в Роскилле и там неделю «культурно отдыхали» с Хрёрековой братвой.

Ярл, кстати, увидав татуировки Свартхёвди, выразил полное одобрение и объявил, что прощает Медвежонку деньги, отданные как вергельд за убитого ирландца. А заплачено было немало.

В общем, семь дней мы пьянствовали, играли в зимние игры и валяли доступных девок. Кабы не засевшая в сердце заноза по имени Гудрун, я бы счел, что время проходит неплохо. А так… Ох и тоскливо мне было!

На восьмой день я вспомнил о своем учительском долге перед Скиди (совсем я забросил парнишку) и отбыл домой. Возможно, это был просто повод покинуть развеселую компанию, в которой мне было не очень-то весело. Медвежонок, настоящий друг, почуял что-то и увязался со мной.

В итоге вышло, что я уделял Скиди куда меньшее время, чем зимнему пиву.

Еще через три дня Свартхёвди отчалил, а я, мучимый похмельем, ревностью и чувством вины, занялся наконец тренировками.

За то время, пока меня не было, паренек существенно продвинулся. Стратегией я его не грузил, но с тактикой у Скиди обстояло всё хорошо. Приемы, которые я ему показал, он выучил назубок. Три-четыре вида атаки, пяток простых уклонений и уходов… Невелик арсенал, зато провести любой из приемов Скиди мог на голом рефлексе. Собственно, именно этого я и добивался.

Деньки стояли отличные: солнечные, умеренно морозные. Я не только Скиди тренировал, но и сам грузился по максимуму, вытесняя «физикой» душевные терзания.

Не скажу, что забыл мою прелестную датчанку, но как-то вроде полегче стало…

И тут она нагрянула ко мне в гости.

Глава тридцать первая,

в которой приходится герою рисковать собственной шкурой на чужом поле и по чужим правилам

Если бы она приехала одна, я бы плясал от счастья. Но она явилась ко мне вместе с женихом. Зачем – понятия не имею. Я решил, что это инициатива королевича. Ведь за всё это время Гудрун так ни разу и не побывала у меня в гостях.

Сын конунга и его невеста приехали верхом. Вдвоем. Перекусили чем Бог послал. Вернее, чем Хавчик на стол выложил.

Эйвинд держался аки олигарх, которого привезли на загородную дачку советского разлива. Но кушал с аппетитом. И даже похвалил работу Бетти. Своеобразно похвалил. Мол, у его папы конунга имеется большое текстильное производство, так вот Бетти ткет не хуже, чем их тамошние рабыни.

Я желчно ответил в стиле: богатство воина – его меч. И всё, что этим мечом добыто.

Королевич согласился. Но внес поправку, что одним мечом много не добудешь. Пара драккаров, укомплектованных опытным экипажем, – вот источник настоящего богатства.

– Это смотря какой меч, – уронил я с намеком.

Эйвинд вежливо улыбнулся. Так воспитанный обладатель «седьмого» бумера реагирует на обсуждение преимуществ «седьмых» «Жигулей» над «москвичом».

Покушав, мы, с подачи Гудрун, встали на лыжи и отправились осматривать мои владения.

Эйвинд вел себя в прежнем ключе: либо помалкивал, либо хвалил так, что хотелось ему как следует врезать.

Гудрун же просто наслаждалась хорошей погодой, мужским обществом, собственной ловкостью лыжницы и кокетничала напропалую. В основном с Эйвиндом.

В какой-то момент она умчалась далеко вперед и я наконец узнал, почему удостоился вельможного визита.

– Не могу понять, почему я не нравлюсь Свартхёвди, – пожаловался мне королевич. – Это неправильно, ведь он брат моей будущей жены. Ты его побратим, Ульф. Поговори с ним, узнай, что ему не по вкусу. Может, он обиделся, что я ничего ему не подарил? Так скажи ему, что, когда придет день свадьбы, Эйвинд Харальдсон одарит его со всей щедростью. Да и ты внакладе не останешься.

– А папа не заругает? – ехидно поинтересовался я.

– Что? – Королевич уставился на меня, не понимая.

– Говорю, твой отец, конунг Харальд, не рассердится, когда узнает, как ты раздаешь его деньги.

– Это мои деньги! – воскликнул Эймунд. И тут же сообразил, что мой вопрос проистекает отнюдь не из дружеского расположения к нему.

– В чем дело, Ульф Вогенсон? Ты тоже на меня в обиде?

– Не то чтобы в обиде… – протянул я. Нет, хватит темнить. Пора нам поговорить начистоту.

– Будь моя воля, Эйвинд, сын конунга, ты никогда бы не женился на Гудрун.

– Ну-ка объяснись! – потребовал королевич.

– А что тут объяснять, – усмехнулся я. – Пока ты не появился на Сёлунде, Гудрун была моей невестой.

– Вот как… – Королевич нахмурился. – Мне никто не говорил, что ты принес Гудрун свадебный дар. Меня обманули?

– Нет. Я делал ей подарки, но… – как сказать по-датски… «неофициально… – это были просто подарки. Посвататься я не успел.

– Если так обстоит дело, – Эйвинд заметно повеселел, – то я могу попросить Гудрун вернуть тебе твои подарки. Она не откажется, если я пообещаю подарить ей что-нибудь получше. Договорились?

– А может, я попрошу ее вернуть твои подарки?

Эйвинд усмехнулся. Высокомерно. Как король – бедному дворянину.

– Она их не вернет.

Я и сам знал, что моя корыстолюбивая любовь (уж простите за каламбур!) ни за что не откажется от попавшего в ее очаровательные ручки.

Но Эйвинд имел в виду другое.

И тут мы догнали Гудрун, остановившуюся на склоне, с которого открывался вид на наше с Хегином Полбочки озеро. Вид был изумительный.

Но нам было не до природных красот.

– Гудрун, – очень серьезно произнес королевич, – правда ли, что этот человек оказывал тебе знаки внимания, подобающие жениху?

Во как выразился. Я бы так не смог.

– Оказывал, – Гудрун и так «подрумяненная» морозом, вся зарделась, став от этого еще красивее.

Эйвинд глядел на нее как паломник – на Черный Камень Каабы.

– Но ты сказала, что любишь меня!

– Люблю, – охотно согласилась девушка.

– А Ульф?

– Ульф мне тоже нравится, – ответила Гудрун беззаботно. – Ты очень красив, Эйвинд Харальдсон! И твой отец – конунг. Но Ульф… Моя мать говорит: он очень удачлив. И тоже, быть может, станет конунгом. Конечно, он не так щедр, как ты. Ведь ты отдал мне лучшее, что у тебя было, а Ульф довольно-таки жаден…

Это я жаден! Нет, вы слышали?

– Вдобавок они с братом ушли неизвестно куда, и моя мать каждый вечер ходила к святилищу и просила богов защитить их. Вот я и подумала: вдруг Ульф и Свартхёвди не вернутся? – продолжала Гудрун с очаровательной улыбкой. – А потом появился ты. Такой красивый, такой щедрый… Поэтому я приняла твои дары. И теперь я – твоя невеста. Но Ульф, наверное, обижен, да, Ульф? И он, наверное, захочет тебя убить. Будь осторожен, Эйвинд! Ульф – великий воин! – И улыбнулась уже мне.

Эйвинд скривил губы, выразив этой гримасой свое отношение к высокой оценке моих боевых качеств.

– Драться с ним я не стану! – заявил он. – Они со Свартхёвди побратимы. Убью его – стану кровником Свартхёвди. А ты – его сестра.

– Насчет «убью» – не особо рассчитывай, – заметил я. Ишь, губу раскатал: – Однако признаю твои доводы справедливыми. Что будем делать?

– Пусть решает Гудрун! – Ну да, он любил ее и верил, что она его любит. Да и кто я такой, чтобы конкурировать с ним. – Если она вернет дары…

– Ничего я не верну! – крикнула Гудрун. – Ты мне по нраву, Эйвинд!

– А я? – рискнул я задать вопрос.

Девушка смутилась, но ответила честно:

– И ты тоже, Ульф…

Я воспрял духом, но королевич лишь обаятельно улыбнулся. Если Гудрун отказывается вернуть дары, его дело – в шляпе. Но он хотел выиграть нокаутом, а не по очкам.

– Я был неправ! – произнес Эйвинд с достоинством. – Не дело девушке решать за мужчин. Если бы дело обстояло весной, я предложил бы тебе, Ульф Вогенсон, переплыть это озеро. Кто доплывает до противоположного берега, тому и достанется Гудрун.

– А как насчет даров, которые она не хочет возвращать? – сыпнул я соли на сердечную рану.

– Если бы доплыл ты, возвращать ничего не понадобилось бы. Мертвому земные богатства без нужды.

И улыбнулся еще более обаятельно.

Ну да, я забыл, что такое соревнования по плаванию по-норвежски. Он же честно сказал: кто доплывет, а не кто доплывет первым.

Я порадовался, что озеро замерзло. Я неплохо держусь на воде, но скандинавы плавают как акулы. Причем в воде такой температуры, что меня судорога скрутит через полминуты. И топить друг друга они мастаки. С детства тренируются. Чисто «подводный спецназ»…

– Мы не станем ждать до весны! – отрезал я. – Наш спор надо решить здесь и сейчас.

– Согласен.

И мы погрузились в раздумья. То есть это я размышлял. Эйвинд изучал окрестности. И явно что-то углядел, потому что лицо его озарилось радостной улыбкой.

– Погляди на тот склон! – предложил сын конунга. – Нравится?

Я пожал плечами. Склон как склон.

– Не хочешь ли съехать по нему?

Я прикинул. Общая длина склона – метров четыреста. Местами – пологий, местами – крутой. Умеренно поросший растительностью. Хороший слаломист пройдет его запросто. Однако я – не слаломист. То есть опыт горнолыжный имеется, но не более. В финале заезда – небольшой «трамплинчик» высотой метра четыре. Внизу – озеро. Ровный лед, присыпанный неглубоким снежком. Приземлиться несложно. Если долетишь. Потому что между ровным льдом и кручей – берег, заваленный каменными валунами…

Эйвинд лучезарно улыбался. Он был норманом, северянином. Вдобавок из Норвегии, где детишки, считай, уже рождаются с лыжами. И горных склонов там больше, чем рыб в этом озере. А еще он видел, что я на лыжах – не очень. По здешним меркам, вообще неумеха. Так что он вполне мог рассчитывать, что я не долечу.

Я улыбнулся в ответ как можно более дружелюбно:

– Отлично! Поехали!

А что еще я мог сказать? Что он лучший лыжник, чем я? Так это не его проблемы. Без боя признать поражение? Хренушки!

Мы втроем поднялись наверх. Даже Гудрун обогнала меня на подъёме: по здешним меркам, я и впрямь был так себе лыжником.

Склон выглядел не радужно. В этом ракурсе количество деревьев казалось существенно большим. И следует помнить, что на мне были не оставшиеся в будущем фирменные карвинговые «фишера», на которых я когда-то покорял Северный Склон под Питером, а кустарные местные…

Эймунд проверил крепления, покачал копье, проверяя баланс. Лыжные палки в Роскилле использовал только я. Поиграв копьем, Эймунд глянул на меня. Не очень-то мне понравился этот взгляд.

«Ты – лузер», – читалось в нем.

Однако вслух сын конунга произнес другое:

– Ты – первый?

– Как скажешь.

Кому-то может показаться, что первому будет труднее, но я готов к трудностям естественного типа. «Опасайтесь подлянок!» – вот что я усвоил из опыта соревнований с братьями-викингами. Если я поеду первым, то Эйвинду, чтобы устроить мне какую-нибудь бяку, для начала потребуется меня догнать.

И я, больше не раздумывая, толкнулся палками и заскользил вниз.

Я очень старался сбросить скорость. Закладывал виражи, огибая любой бугорок, и думал только о том, чтобы выйти на относительно прямой участок, где можно достаточно разогнаться перед прыжком. Еще сверху я высмотрел место, с которого буду прыгать. Теперь главное – не промахнуться. И не врезаться в дерево…

Мне везло. В дерево я не врезался. И на разгонный участок вышел – тик-в-тик. Впереди меня ждал головоломный прыжок, но я, тем не менее, расслабился и задышал ровнее: Эйвинд и его копье остались позади…

Я ошибся. То есть Эйвинд действительно был позади, но намного ближе, чем я ожидал. За три секунды до прыжка я обернулся на звук и увидел, что меня догоняет живой снаряд. Догоняет, как стоячего, чтобы снести как раз на кромке обрыва. Дурак я! Это же соревнования по-нормански. Здесь нет побежденных и победителей. Только живые и мертвые.

Все, что я мог сделать, это попробовать уйти в поворот, но тогда я гарантированно приземлюсь на камни.

Так что я не сделал ничего. Просто в самый последний момент присел, насколько это возможно. Удача была на моей стороне. Древко копья свистнуло над моей головой и…

Наверное, Эйвинд рассчитывал, что попадет, и учел возможность отдачи, которой не произошло. А возможно, ему под лыжу подвернулся какой-нибудь пенек…

Боковым зрением я увидел, как его развернуло (так развернуло бы меня, получи я древком по хребту) и увело в сторону. Далее – без подробностей, потому что я уже летел.

Скорости мне хватило. И даже хватило умения приземлиться на лыжи и устоять на них до самого конца тормозного пути. И даже эффектно развернуться в финале… Чтобы услышать крик и увидеть, как взлетает над замерзшим озером еще один лыжник.

Лыжница. Взметнулся и осел снег. Гудрун лежала на льду, неловко подвернув ногу. Я бросился к ней, попытался поднять. Она жалобно вскрикнула:

– Рука! Больно!

Я отпустил ее. Под пушистой шубкой было непонятно, что с рукой. Гудрун попыталась встать сама, но я ее удержал. Осмотрел ноги. С виду – в порядке. Даже лыжи не сломались. Я очень аккуратно помог девушке сесть.

– На руку упала, – пожаловалась она. – Кажется, сломала. Хрустнуло что-то.

– Сейчас поглядим…

– Нет! – Она оттолкнула меня здоровой рукой. – Сначала – Эйвинд!

– Как скажешь.

Я оставил ее и заскользил туда, где лежал мой противник… Соперник… Конкурент… Назвать его врагом язык не поворачивался, хотя я вполне отдавал себе отчет: если бы всё получилось, как он задумал, на его месте был бы я.

Да… Это хорошо, что я не на его месте. Красавец королевич упал прямо на камни.

Скандинавы – живучие существа. И необычайно ловкие. Если бы он просто спрыгнул на эти камни с четырехметровой высоты, ничего бы ему не было. Даже ноги не подвернул бы, я уверен. Но он пролетел мимо меня со скоростью километров пятьдесят в час, вдобавок его закрутило… В общем, упал он спиной. Но даже в этом случае его шансы были неплохи. Толстый полушубок, под ним – кольчуга, под кольчугой – шерстяное белье…

Эйвинд был в сознании. Пытался улыбнуться. Получалось плохо.

– Где болит? – спросил я.

– Нигде. Ничего не чувствую. Ни рук, ни ног.

– Небось всю спину отшиб, – проворчал я как можно бодрее. – Синячище будет – о-го-го! Давай-ка я тебя выну…

Вынуть не получилось. Эйвинд капитально застрял между валунами, а дергать его я не рискнул. Очень похоже, что тут – проблемы с позвоночником. Бывает, конечно, что от шока парализует, но этот парень – не той породы. А если позвоночник – надо быть предельно аккуратным. Да, он хотел меня прикончить. Но – по-своему честно. И воспользоваться его нынешним положением… Нет уж! Мне убитый шилом Сторкад до сих пор снится.

Нет, в одиночку мне его аккуратно не вынуть. Надо двигать за помощью.

Я поглядел на ту сторону озера. Над длинным домом старины Полбочки вился дымок. У него и лошадки есть, и сани.

Подошла Гудрун. Прихрамывая и придерживая правую руку левой.

– Что с тобой, Эйвинд?

– Ушибся немного, – произнес он почти весело.

– А я вот, кажется, руку сломала… – пожаловалась девушка.

– А не надо было тебе за нами ехать.

– Тебя не спросила! – привычно огрызнулась Гудрун.

– Вот что, голубки, – сказал я. – Вы тут поворкуйте, а я сбегаю на тот берег – к Хегину. За подмогой и лошадкой.

– Обойдусь я без лошадки! – недовольно буркнула Гудрун. – Дойду уж как-нибудь.

– Ты – да. А он?

Тут эта эгоистичная дурочка сообразила, что с новым женихом, действительно, неладно.

– Эйвинд! Что с тобой?

– Да вот… Никак встать не могу, – проговорил он уже не так весело.

– Так давай мы тебе…

– Не трогать! – рявкнул я. – Вот, сядь сюда, – я скинул рукавицы и положил на камень. – И голову его аккуратненько на колени возьми. Вот так. А руку свою – сюда, – я сделал из шарфа петлю, накинул ей на шею. Сидите и ждите меня! Я скоро!

Вернулись мы минут через сорок. Быстрее не получилось. Пока я всех сгоношил, пока лошадь запрягли, пока дотопали…

Гудрун (молодец) сидела в той же позе и что-то напевала. Эйвинд лежал, смежив веки. До чего ж все-таки он красив, королевич!

Зла на него по-прежнему не было. Сам удивлялся. Хотя, не грохнись он на камни, я б его непременно вызвал… Если бы сам не грохнулся.

Мы подъехали, и Эйвинд открыл глаза.

– Ну как, боль не появилась?

– Болит малость, – произнес он тихо. По интонации я догадался: болит вовсе не «малость». – А рук по-прежнему не чувствую.

Похоже, все-таки позвоночник…

– Ну, братва, взялись аккуратненько… Очень аккуратненько…

В восемь рук (кроме Скиди Хегин прихватил еще двух работников) мы очень осторожно вынули королевича из щели и положили на сани, где я загодя расстелил медвежью шкуру. Эйвинд висел на руках как ватный.

– Куда? – спросил Хегин. – Ко мне или к тебе?

– К Рунгерд.

Если кто и сможет оказать парню медицинскую помощь, то это она. Хотя если с ним случилось то, что я думаю, то здесь нужен нейрохирург, а не знахарка-ворожея.

Глава тридцать вторая,

в которой герой получает от своего соперника бесценный дар

– Он сказал: твоя удача сильнее, чем его, – вид у Рунгерд был усталый и невеселый. – Объясни мне, Ульф, почему лучшие из вас, мужчин, только и делают, что ищут, где рискнуть головой?

– Это была не моя идея, – напомнил я. – Можешь спросить у своей дочери.

– У моей дочери в голове – тряпки да побрякушки, – вздохнула Рунгерд. – Со временем она поумнеет. Наверное. Но Эйвинду это уже не поможет.

– А он умрет?

– Не знаю. Может, и нет. Его ноги чувствуют боль. Это значит, что хребет не сломан. Зато у него сломаны ребра. Я наложила повязку и дала ему питье, чтобы он уснул. Попросила богов быть к нему снисходительнее. Не знаю, что будет. Ты знаешь, что его трэль убежал в Роскилле?

– Зачем? – Я удивился. На мой взгляд, в такой ситуации слуга должен ни на шаг не отходить от хозяина.

– Расскажет хирдманам Эйвинда, что произошло. А может, просто удрал. Если Эйвинд умрет, раб ляжет в костер вместе с ним. Он знает об этом.

Так и было бы. Я уже достаточно хорошо знал обычаи скандинавов, чтобы не усомниться в словах Рунгерд. В костер ляжет не один раб. Сыну конунга в посмертии «понадобится» целый штат сопровождающих: слуги, наложница, конь…

– Тогда он точно смылся, – заметил я.

– Я так не думаю.

– Почему?

Я попытался сообразить, что может подвигнуть раба на этакую самоотверженность.

Допустим, соратники Эйвинда сочтут раба достаточно полезным, чтобы сохранить ему жизнь. И отправят на костер кого-нибудь еще…

Все-таки я еще довольно слабо разбираюсь в психологии аборигенов средневековой Дании.

Выяснилось, что сгореть в одном костре с господином – это не трагедия, а бонус. Ну как же! Хозяин-то отправится наверх, в Валхаллу. И его спутники по кремации – вместе с ним. Само собой, быть им там рабами, а не хозяевами посмертной жизни, но кто-то из классиков античности очень точно заметил, что лучше быть последним рабом на земле, чем королем в подземном мире Хель[96]. А тут даже и не на земле, а в Асгарде…

– И что делать нам, если сюда заявятся сопалубники Эйвинда? – поинтересовался я.

– Тогда, боюсь, моя дочь очень огорчится, потому что свадебный дар придется вернуть.

– А велик ли дар?

– Хватит, чтобы построить драккар на тридцать шесть румов! – Свартхёвди решил присоединиться к нашему разговору. – Его трэль удрал очень кстати. Как ты, мать, посмотришь на то, чтобы выставить красавчика на мороз: всё равно он не жилец. – Медвежонок ухмыльнулся. – Облегчим его страдания!

– Нет! – отрезала Рунгерд.

– Почему – нет? Кто сможет догадаться: то ли он сначала замерз, потом помер, то ли сначала помер, а потом замерз. А возвращать мы ничего не будем. Еще не хватало! Я уже послал Гнупа в Роскилле, к Ульфхаму Треске. Так что, мать, скоро у нас тут будут гости!

– Ты должен был сначала сказать мне, сын, а уж потом действовать! – сердито бросила Рунгерд. – Я здесь хозяйка!

– Выходит, матушка, я не могу пригласить сюда моих друзей? – вкрадчиво поинтересовался Свартхёвди.

– Конечно, можешь! Но наш фюльк – не место для битвы!

– Какая битва, матушка? Ты что? – Медвежонок обнял мать и потерся бородой о ее щеку. – Да мы с Ульфом вдвоем разгоним дюжину вестфолдингов! Так что дай-ка свое снотворное зелье моей сестрице, а как она заснет, мы с Черноголовым вынесем Харальдсона на свежий воздух.

– Нет! – Рунгерд сердито отпихнула сына. – Я запрещаю!

– Как скажешь! – Медвежонок подмигнул мне, и Рунгерд это заметила.

– Я запрещаю! Слышите, вы оба! Ну-ка поклянитесь, что не причините ему вреда! Он – гость в нашем доме! Хочешь, чтобы боги от нас отвернулись?

Свартхёвди пожал плечами. И поклялся. Я, естественно, тоже. Не так я воспитан, чтобы выносить на мороз беспомощного человека. Даже если это мой враг.

На том диспут закончился, а мы отправились спать. К моему большому огорчению – порознь. Вернее, мы с Рунгерд – порознь. Медвежонок прихватил с собой девку из материных служанок и попользовался ею весьма активно. К счастью, недолго. Минут через десять они угомонились, и в доме стало относительно тихо. Достаточно тихо, чтобы я услышал всхлипывания Гудрун из клети, где лежал Эйвинд.

Спать в таких условиях я не мог, поэтому натянул штаны и отправился к бдящей над раненым девушке.

– Как боги допустили такое! – причитала Гудрун, прижимаясь ко мне. – Вот я смотрю на него: он такой красивый, такой сильный. Кажется, сейчас проснется, встанет и будет как прежде. Но ведь не встанет, да? Матушка сказала: если он не умрет, то всё равно останется калекой. Я не хочу быть женой калеки! Твоя удача оказалась сильней, чем у него. Ну так пусть бы он умер! Но зачем же его калечить?

Я не стал напоминать о том, что призом в нашем состязании была именно она. А поскольку Эйвинд проиграл, следовательно, она уже не его невеста, а моя. Еще успею.

– Он – воин, – сказал я. – Воин может стать калекой в любом сражении. Он может потерять руку или ногу. Может лишиться глаз…

– Ничего подобного! Эйвинд – сильнее всех. Такие, как он, сами убивают и калечат, а с ними никогда ничего не случается! Сколько раз ты дрался, а у тебя руки-ноги на месте!

Я задрал рубаху:

– Погляди на этот шрам! В битве любой может умереть. Даже самый лучший. Если бы копье прошло на два пальца глубже, я был бы мертв.

Гудрун замотала головой:

– Так не прошло же! Настоящие воины любимы богами. Это всем известно! Валькирии отводят от героев вражеские копья. Чтобы не насмерть, не на два пальца глубже, а просто безвредная рана.

– От любой раны можно умереть, – напомнил я правило, хорошо известное в этом мире, лишенном антибиотиков.

– Но ты же не умер! Ты убивал своих врагов, а не они тебя! Мне так жаль его, Ульф! Так жаль! – Гудрун всхлипнула и прижалась ко мне еще крепче.

Мой организм не оценил трагизма момента и отреагировал на близость девушки выплеском адреналина и прочими физиологическими реакциями.

Чтобы отвлечься, я попытался выяснить, кого ей больше жаль: себя в роли невесты калеки или самого Эйвинда.

И был приятно удивлен, когда узнал, что Эйвинда ей все-таки «жальче». Значит, не такая уж она законченная эгоистка.

Разговор понемногу иссяк. Гудрун больше не плакала. Мы сидели рядышком и молчали. Вскоре девушка задремала. Ее голова лежала на моем плече так уютно, что я боялся пошевелиться. Через какое-то время я тоже задремал… Проснулся внезапно, как от команды. Наша коптилка угасла, но сквозь затянутое рыбьим пузырем окошко пробивался свет: всходило солнце.

В доме слышался шум: датчане просыпаются рано. Не шум разбудил меня – взгляд Эйвинда. Сын конунга пришел в себя и теперь смотрел на нас с Гудрун. Спокойно так смотрел: без зависти, без гнева.

Я осторожно опустил Гудрун на лавку, накрыл шкурой. Она не проснулась, только улыбнулась нежно. Хороший сон, должно быть…

– Как ты?

– Бывало получше, – прошептал Эйвинд, облизнув потрескавшиеся губы. – Я умираю, Ульф.

– С чего ты взял? Рунгерд вчера сказала, что ты будешь жить. Она знает.

– Это было вчера. Сегодня я умру. Я знаю. Боги! Как она прекрасна! – Глаза сына конунга засияли… Но тут же погасли. Он знал, что Гудрун сейчас дальше от него, чем звезды. – Береги ее, Ульф! Помни: я буду присматривать за тобой сверху.

– Она плакала о тебе, – сказал я, чтобы сделать ему приятное.

– Она юна и скоро меня забудет. Она будет хорошей женой, Ульф Вогенсон. У нее глупые мысли, но нежное сердце. Она похожа на свою мать только лицом.

– Почему ты так думаешь? – не удержался и спросил я.

– Я умираю, Ульф. И я вижу то, чего не видят живые. У тебя тоже нежное сердце, Ульф Вогенсон. Это очень плохо для воина. Надеюсь, что твоя удача будет сильнее твоей слабости, и Гудрун не станет вдовой.

Эйвинду было трудно говорить, поэтому речь его была прерывиста и еле слышна. Я наклонился, чтобы не пропустить ни слова…

– Я вижу их… – внезапно произнес сын конунга.

– Кого?

– Небесных дев… Они здесь. Дай мне меч. Поскорее! – Только теперь я понял, как ему больно. И как трудно не показывать виду…

Его меч висел над изголовьем. Я обнажил клинок и вложил рукоять в безвольную ладонь. Мне показалось, что холодные пальцы чуть шевельнулись, когда я соединял их на рукоятке.

– Один! – Голос его внезапно обрел силу и ясность. – Я иду!

Гудрун проснулась, протерла глаза и села…

– Он ушел, – тихо сказал я.

Гудрун заплакала, а я провел ладонью по лицу умершего, опуская веки.

При жизни он был моим соперником, даже врагом. Теперь он стал моим другом. Потому что он и впрямь увидел то, чего не мог разглядеть я. Бесценный дар понимания. Должно быть, его любовь была сильнее моей. Что ж, я постараюсь не обмануть его ожиданий.

А теперь хорошо бы перекусить. Впереди меня ждал очень непростой день. Я это чувствовал.

Глава тридать третья,

в которой герой знакомится с тремя десятками рассерженных вестфолдингов

Как в воду глядел. Поганец трэль не дал деру, а примчался в Роскилле и настучал корешам королевича, что датчане, черти, сгубили его молодого босса.

Кореша похватали железяки, встали на лыжи (поскольку лошадок у них не было) и кинулись разбираться.

Я только успел позавтракать (все прочие уже собирались обедать), когда во двор ввалилась задорная ватага из трех десятков норегов-вестфолдингов.

На мой взгляд, их было раз в пятнадцать больше, чем необходимо. Но они так не считали. На мужественных лицах обитателей самой холодной части Скандинавии отчетливо читалась единственная мысль: вот сейчас всё здесь порубаем на хрен.

Мы с Медвежонком (и еще с полдесятка мужиков) похватали оружие и приготовились с честью умереть.

У Свартхёвди под рукой не оказалось его фирменных травок-корешков в заваренном виде (они могли отсрочить нашу кончину минут на пять), а всухомятку их жрать было бессмысленно: подействовать всяко не успеют. Ничего! При таком раскладе не только у берсерка крышу снесет. Нам еле хватило времени бронь натянуть на тушки…

Мы потеряли секунд двадцать, что оказалось только кстати.

Потому что матушка Рунгерд успела нас опередить.

Вот это было настоящее счастье.

Потому что, увидав ее, грозные нореги застыли, аки любознательная жена праведника Лота.

Воистину королевский вид был у моей дорогой Рунгерд. Даже мне захотелось снять шляпу и, склонившись, подмести перьями утоптанный снежок. Только вот у меня не было шляпы с перьями. У норегов тоже. Так что кланяться они не стали.

– Что нужно храбрым воинам конунга Харальда в доме бедной вдовы? – осведомилась Рунгерд величественно.

Один из норегов, лидер, надо полагать, поскольку на нем были самые увесистые золотые браслеты, шагнул вперед и, подумав малость, вложил меч в ножны. Как-то несолидно угрожать мечом такой женщине. Еще кое-кто прибрал оружие. Но не все, так что мы с Медвежонком убирать оружие не стали.

Предводитель вестфольдцев откашлялся.

– Тело Эйвинда-ярла… Где оно?

– Пойдем, – Рунгерд с достоинством развернулась и поплыла к дому.

Предводитель зашагал следом. Остальные потянулись за ними, но мы с Медвежонком оказались проворнее и пристроились позади Рунгерд.

В дом ввалились всей ватагой.

Мертвый королевич лежал на столе, в доспехах, с оружием… В общем, как положено.

Гудрун сидела рядом с ним.

Предводитель норегов сунулся вперед, аккуратно, но решительно оттеснив Рунгерд, наклонился к покойнику, коснулся его щеки, принюхался…

На бородатой роже отразилось некоторое замешательство (Блин, что у нас не так?), но он тут же принял грозный вид и уставился на меня.

– Кто его убил?

Хороший вопрос. Я прикинул, что успею приколоть норега раньше, чем он выхватит меч. У меня-то клинок в руке… Впрочем, с этим делом торопиться не стоит. Я еще не готов умереть.

– Тебе показать камень, который его убил? – осведомился я, нагло глядя прямо в глаза вестфолдинга.

– Расскажи, как это случилось! – Вестфолдинг не верил мне ни на грамм, по роже видно.

– Он съезжал со склона на лыжах и упал на камни.

– Этого не может быть!

– Хочешь сказать, что я лгу? – Я подбавил в голос угрозы. Поединок меня вполне устраивал. Один на один у меня куда больше шансов, чем один – на пятнадцать.

– Ты – Ульф Черноголовый, сын Вогена! – заявил норег. – Тот, кто убил Торсона-ярла!

– Именно так.

Приятно, когда ты – известная личность.

– Я – хёвдинг Харальда-конунга Харальд Щит!

Допустим, что дальше?

– Эйвинд был лучшим лыжником Вестфолда. А у вас тут и гор настоящих нет. Эйвинд не мог упасть!

– Что ж, Харальд Щит, пусть боги рассудят, лгу я или нет, – спокойно произнес я.

Полгода назад для меня эти слова были бы пустым звуком. Сейчас я знал, что это не так. Электрическое копье Одина вбило в меня уважение к подобным клятвам.

Но ведь я же не лгал! Эйвинд действительно упал на камни.

Вестфолдинг колебался. Правда – правдой, а репутация у меня солидная. Такую не заработаешь без покровительства свыше. А что Один – Отец не только воинов, но и лжи, факт общеизвестный.

– Может, у тебя есть свидетели? – Харальд Щит, определенно, не хотел поединка и искал лазейку, чтобы его избежать.

– Есть, – сказал я. – Дочь госпожи Рунгерд и Сваре Медведя Гудрун была с нами в тот день.

– Не та ли Гудрун, которую Эйвинд назвал своей невестой? – Вестфолдинг прекрасно знал ху из ху, но на всякий случай решил уточнить.

– Да, это она.

– Позови ее, пусть говорит.

Появление Гудрун нореги встретили одобрительным гомоном. Многие из них, насколько я слышал, осудили выбор королевича. И особенно – свадебный дар, который был заплачен за простую дочь датского помещика. Теперь им стало понятно, почему Эйвинд запал на эту девушку. Несмотря на заплаканные глаза, Гудрун выглядела настолько же обворожительно, насколько ее мать – величественно.

– Что мне говорить? – дрогнувшим голосом спросила Гудрун, обращаясь к нам с Медвежонком.

– Правду! – опередил меня Свартхёвди. Я-то предпочел бы просто задать вопрос и получить четкий лаконичный ответ. Ни к чему вестфолдингам знать о нашем маленьком состязании.

К счастью, Гудрун не стала вдаваться в подробности, предшествующие нашему спору.

– Эйвинд предложил Ульфу съехать со склона. Ульф – не очень хороший лыжник, он не хотел ехать, потому что склон был крутой, вел к обрыву, и на нем было много деревьев, но еще больше Ульф не хотел выказать страх. Он согласился.

Надо же какие мы наблюдательные! Вот уж не думал.

– Эйвинд сказал, чтобы Ульф ехал первым, – продолжала Гудрун. – Ульф поехал. Он был очень осторожен, объезжал деревья и ехал совсем медленно. Начал разгоняться только перед самым обрывом. Эйвинд поехал вторым, но он ехал прямо и легко догнал Ульфа. Ульф отвернул немного, иначе Эйвинд задел бы его, и прыгнул с обрыва. А Эйвинд зацепился за что-то и упал вниз. А там – камни… – Гудрун всхлипнула.

Вестфолдинги сочувственно заворчали. Но я не обманывался. Их было тридцать. Все – матерые викинги. А нас только двое: я и Медвежонок. Прочие – не в счет. Такой волчара, как Харальд Щит прикончит их всех и даже не вспотеет. Это как «краповый берет» – против деревенских драчунов.

– А что было потом? – спросил вестфолдинг.

– Потом я тоже съехала вниз, потому что испугалась за Эйвинда. Мы с Ульфом подъехали к нему, а он лежит между камней и улыбается. Он сказал, что у него ничего не болит, и Ульф поехал за подмогой. Он сказал, что один не сможет поднять Эйвинда, потому что его надо поднимать бережно.

Враждебности во взгляде Харальда Щита поубавилось. Он даже кивнул одобрительно. Этот человек знал толк в травмах.

– Я сидела с Эйвиндом, пока Ульф не привел Хегина Полбочки, это сосед наш, – пояснила она, – с санями и работниками. Они подняли Эйвинда, положили на сани и привезли сюда. Ульф сказал, чтобы его везли сюда, потому что моя мать, может быть, его вылечит. Но она не смогла, и Эйвинд умер.

– Поехали! – решительно заявил Харальд Щит.

– Куда? – поинтересовался я.

– Посмотрим на этот склон. Брод! – Средних лет норег выдвинулся вперед. – Ты со своими людьми останешься здесь. Присмотришь… за телом ярла.

Вестфолдинги попрятали оружие (наконец-то!) и принялись цеплять лыжи. Но лично я собирался ехать на лошадке. Дорога утоптанная, снега не было дня три. Трудно сказать, хорошо это или плохо. Эти люди отлично разбираются в следах. Не исключено, что результат следственного эксперимента окажется не в мою пользу.

Гудрун и Рунгерд поехали с нами. На санях, потому что ушибленная рука Гудрун все еще болела. А вот Медвежонок предпочел лыжи. И усвистал вперед: кликнуть Хегина Полбочки сотоварищи. В качестве свидетелей.

Доехали вполне мирно и очень неторопливо. Мне даже показалось, что Рунгерд нарочно придерживала лошадок. Лыжникам-норегам пришлось подстраиваться под неспешный шаг наших коняшек, но никто не протестовал. Харальд Щит оказался вполне компанейским мужиком. И весьма квалифицированным. Мы с ним всю дорогу толковали о разном оружии. Но я ни на секунду не забывал, с кем имею дело. Палач тоже может вполне нормально беседовать с осужденным. Но это не помешает ему накинуть петлю и выбить табуретку.

Мы приехали раньше, чем Свартхёвди с Хегином. Это меня удивило: здешние лыжники обгоняют лошадок как стоячих. А мы тащились еле-еле… Вчера и то вдвое быстрее приехали.

Наши следы (мои, Эйвинда и Гудрун) сохранились отлично. Нореги съехали к обрыву. Они все были великолепными лыжниками – мне не чета.

Там Харальд Щит «спешился» и принялся обнюхивать место происшествия. Я тоже спустился. Далеко не так красиво, как вестфолдинги. Кое-как затормозил в нужном месте. К тому же в спешке я забыл свои любимые лыжные палки…

Нореги совещались. Тыкали пальцами в оставленную Эйвиндом лыжню. Один след был заметно глубже, чем другой. И в нем отчетливо наблюдался изогнутый корень, с которого была сорвана кора. Так вот за что зацепился Эйвинд. Даже не зацепился – проехался. Но на такой скорости и этого хватило… Надо полагать.

Сейчас именно об этом спорили нореги. Мол, достаточно ли лыжнику проехаться одной лыжей по корню, чтобы его так кидануло. Большинство сходилось в том, что – недостаточно. Впрочем, некоторые обращали внимание на разную глубину следов. Может, Эйвинд сам собирался заложить вираж?

Мне-то всё было понятно. Королевич специально перенес вес тела на одну ногу, чтобы компенсировать удар. Древка копья по моей спине. И промахнулся.

Моя лыжня тоже сохранилась. Лыжня как лыжня. Слабенький изгиб. Один след чуть глубже другого. Любят меня боги. Тоже ведь могло занести… И лег бы на камешки рядом с Эйвиндом.

Нореги всё спорили. Потом двое взобрались наверх и скатились вниз. Точно по следам Эйвинда. Ни один не упал. Оба красивенько спланировали на озеро. Это притом, что второй в последней фазе перед прыжком проехался на одной ноге точно по корешку. И хоть бы хны.

Вывод: из-за корешка Эйвинд потерять равновесие не мог. Однако все они видели, как я только что спускался, и единодушно пришли к выводу, что как-то навредить королевичу на спуске у меня было не больше шансов, чем у плещущейся в море семиклассницы – утопить мастера спорта по плаванию.

Однако Эйвинд все-таки упал. И разбился. Кто-то высказал мысль: а не худо бы допросить меня с пристрастием. Я на всякий случай скинул лыжи. Так мне драться куда сподручнее. Стать объектом «допроса» мне не улыбалось.

И тут расклад сил несколько переменился. Я увидел, как по озеру к нам движется целая прорва народу. Человек двести. Ничего себе! Откуда они взялись?

Есть такое слово – Родина. Так вот: для всех обитателей датского острова Сёлунд этот остров и есть Родина. То есть они знают, что в Дании есть верховный конунг (и частенько – не один), возможно, даже поучаствуют в ополчении против общего ворога, если конунг пошлет «ратную» «стрелу»[97]. Может быть… Они также могут собачиться между собой по пустякам и даже драться до крови и до смерти, но, если кому-то угрожает «внешняя» опасность, тут-то они вспоминают, что Сёлунд – их общая родина. Собственно, они и есть эта самая родина. За которую эти в большинстве своем мирные люди кому угодно горло порвать.

Я увидел в толпе знакомые лица: старину Хегина Полбочки вместе с моим учеником Скиди, увидел Скейва Рысье Ухо с сыном Тори, и даже коннозаводчика Кольгрима. Так вот почему Свартхёвди так долго не было. Пока мы добирались до озера, а потом нореги еще часа два исследовали «место преступления», Медвежонок стремглав промчался по окрестностям и проинформировал народ о грядущем чужинском беспределе. И наши добрые соседи, побросав все дела, вздели брони (у кого были), похватали оружие и кинулись на сборный пункт – в усадьбу Хегина Полбочки.

Эту приближающуюся толпу видел я. Но вестфолдинги стояли ко мне лицом, а к озеру, соответственно, спиной. И не знали, что расклад поменялся.

Наверху, у саней Рунгерд и Гудрун, оставалось с десяток норегов, Харальду Щиту покричали что-то невнятное, но тот только отмахнулся, потому что как раз задал мне очень важный вопрос:

– Я слыхал, что кое-какие твои победы выглядят колдовством, Ульф Вогенсон? Так ли это?

Я лихорадочно размышлял, как бы мне правильно ответить. И заодно выгадать время, пока подоспеет подмога.

– Ты слыхал, что я колдун? От кого же?

Простейший прием: если тебе задают вопрос по существу, на который ты не знаешь ответа, повтори его, но уже адресуясь к автору вопроса.

– Люди говорят. Так что же?

– Люди много чего говорят.

– Значит, люди говорят правду?

– Это ты сказал. Я этого не говорил.

– Думается мне, колдовство может быть причиной смерти Эйвинда-ярла!

Вот это уже конкретная предъява.

– Ты искушен в колдовстве, Харальд Щит? Хотелось бы знать, откуда у тебя такие познания? Может, ты сам – колдун?

Харальд оскалился и цапнул рукоять меча… В лицо обвинить мужчину в колдовстве… Ну это, конечно, не так оскорбительно, как обвинение в гомосячине, но тоже обидно.

Сам-то Харальд старался избегать прямых формулировок. Пока вина не доказана, я всего лишь подозреваемый.

Нет, этот человек мне определенно симпатичен. Железная выдержка. Одно мгновение – и он уже совладал со своим гневом.

– Нет, – ответил он. – Я не искушен в волшбе.

– Тогда откуда ты знаешь, что можно сделать колдовством, а что – нельзя?

– Хочешь, чтобы я спросил у тебя?

– Почему у меня? Это ты сказал, что я колдун. Я этого не говорил. Зато я знаю, у кого можно спросить.

– У кого же?

– Там, наверху, – Рунгерд, дочь Ормульфа. О ней говорят, что она знает толк и в гаданиях и волшбе.

Я сам могу это подтвердить, потому что она сняла с меня порчу, наведенную убитым мною берсерком.

– Как его звали? – Настоящий скандинав ничего из сказанного недругом не принимает на веру. И старается подловить на деталях.

– Берсерка? Понятия не имею. Я его убил, а не разговоры разговаривал. Правда, я знаю, как звали его ярла. Эвар Козлиная Борода. Тоже норег, как и ты.

– Я хорошо знаю Эвара Козлиную Бороду, – кивнул Харальд Щит. – Давно о нем ничего не слышал. Но я знаю и то, что в его хирде был настоящий берсерк. Думаю, ты не солгал в этом, но вряд ли женщина, пусть даже опытная вёльва[98], может разбираться в мужском колдовстве. Здесь, на Сёлунде, люди говорят о тебе как о колдуне. И у меня нет другого объяснения, почему Эйвинд-ярл упал на камни. Значит…

– Может, тебе лучше еще раз поговорить с людьми? – предложил я. – С теми людьми, которые знают меня достаточно хорошо? Можешь сделать это прямо сейчас, Харальд Щит. Вон они идут! – Я картинным жестом указал в сторону озера.

Вестфолдинг стремительно обернулся… Вернее, они все обернулись (не переставая, впрочем, контролировать меня боковым зрением), и они увидели…

В общем, если бы они захотели меня убить прямо сейчас, у них бы получилось. Всё-таки против дюжины опытных викингов я бы не устоял и минуты. Но они были умные дядьки и даже не стали хвататься за оружие. Не то чтобы они испугались толпы, в которой вряд ли было больше десятка бойцов, соответствующих им по классу. Но господа нореги помнили, что это – чужая земля. Более того, эту землю «крышует» сам Рагнар Лотброк, чья слава весьма велика. Если бы дело обстояло иначе, то не нореги напрашивались бы к нему в компанию, а совсем наоборот. Одно дело устроить самосуд над убийцей собственного ярла (максимум, что грозит, это больший, чем обычно, вергельд), а совсем другое – выступить против сборища вольных бондов Сёлунда. Даже если бы вестфолдинги и сумели перебить нас всех (что сомнительно), история всё равно всплыла бы… И не исключено, что перед тем, как взять за вымя богатеньких франков, соединенный флот Рагнара-конунга наведался бы в небогатый Вестфольд… И Харальд-конунг с удовольствием выдал бы убийц и вывернул к ногам данов все содержимое их кладовых. Да и своих тоже – люди-то его.

Словом, к тому моменту, когда сборное ополчение моих соседей добралось до нас, мы с норегами уже вполне мирно беседовали. И, что характерно, о колдовстве Харальд Щит больше не заикался. Логично, однако. Если я не колдун, то обвинять меня – несправедливо. А если я все-таки колдун, то обвинять меня – чревато. Колдун – это ведь такая сволочь… Сварит в котле бараньи яички, прочтет хулительный нид… И не будет у славного викинга ни наследников, ни… Словом, ничего хорошего не будет.

Впрочем, разбор полетов на этом не закончился.

Просто из поместья Рунгерд выехали две дюжины человек, а возвратились полсотни…

И – опаньки!

Дома нас уже ждали!

Друзья.

И не только.

Скромный дом Рунгерд Ормульфовны почтил своим вниманием славный хольд, вернее уже не хольд, а хёвдинг Тьёрви, рыжебородый викинг из хирда Хальфдана Рагнарсона, с которым мы первый раз повстречались в Хедебю, а после, не единожды, – в Роскилле. Тьёрви был человеком из ближайшего окружения самого Рагнара и присутствовал здесь в качестве «независимого эксперта». Его попросил об этом Хрёрек-ярл, как только узнал о конфликте и о том, что к нам ломанулась компания сердитых вестфолдингов.

Сам ярл, к сожалению, приехать не смог. А может, и специально остался в Роскилле из соображений политических. Зато здесь были и Ульфхам Треска, и Трувор, и еще три десятка наших с Медвежонком братьев-сопалубников.

Теперь, даже если бы вестфолдинги и захотели произвести самосуд, ничего бы им не обломилось, кроме колотушек.

Харальд Щит врубился в это с ходу – и помрачнел. Но сделал вид, что очень рад появлению новых персонажей в нашей маленькой драме. Формально-то они приехали, чтобы проявить уважение к кончине Эйвинда Харальдсона.

В дом заходить не стали. Такая прорва народу в нем бы просто не поместилась.

Во дворе быстренько накрыли поляну. Выпили, перекусили, а затем Тьёрви занялся урегулированием вопроса и выяснением обстоятельств происшедшего. Как бы для того, чтобы доложить обо всем конунгу. А может, и не «как бы», а действительно доложить. Вопрос-то политический.

Я в очередной раз изложил ход событий: катались, упал, разбился и умер.

Не разбился и умер, а упал, привезли сюда, а умер только ночью, внес коррективы Харальд Щит. Тело, мол, лежало в доме, но запах и вид его однозначно свидетельствовали о том, что Эйвинд-ярл отошел в лучший мир далеко за полночь.

Ну да, согласился я, не понимая, к чему клонит вестфолдинг. Так всё и было.

– Ага! – обрадовался Харальд Щит. – Значит, ярл умер в этом доме!

– Ну да, – вновь согласился я. – Так и было. Его принесли сюда. Спасти его уже было нельзя, потому Рунгерд дала ему снадобье, облегчившее страдания. Вот и всё. А что следовало сделать? Выставить его на мороз? – И покосился на Свартхёвди. Тот смущенно хмыкнул. – А может, его, по мнению Харальда Щита, следовало оставить там, на камнях?

Что следовало, а что не следовало – уже неважно, заявил вестфолдинг. Но раз ярл умер в этом доме, то ответственность за его смерть несут хозяева дома. Это вроде как по закону.

– Говорил я тебе – вынесем его за ворота, – прошипел мне на ухо Медвежонок, но я отмахнулся.

– Вздор! – заявил я. – Нет такого закона, чтобы раненого гостя за ворота вышвыривать! Даже чужого человека. А Эйвинд – не чужой. Гудрун была его невестой. Она всю ночь над ним, умирающим, проплакала. И я, кстати, тоже был в эту ночь с Эйвиндом-ярлом. И слова его последние слышал. И меч ему в руку вложил. И глаза ему закрыл. Так что не хозяева дома отвечают за смерть Эйвинда, а лично я, Ульф Вогенсон. Только лично я никакой своей ответственности за то, что был рядом с достойным человеком, когда тот умирал, не вижу. И не думаю, что Эйвинду было бы лучше, если бы я в это время, как некоторые, наливался пивом и тискал девок.

Я не знал, как именно развлекались вестфолдинги той ночью, но список развлечений был по-любому ограничен. Так что я не боялся промахнуться. И не промахнулся. Харальд Щит смущенно потупился.

Но кто-то из его людей возмущенно выкрикнул:

– А может, его колдунья отравила? Зельем своим?

Свартхёвди отреагировал быстрее, чем я.

Мгновение – и он уже стоит перед крикливым норегом и просит вежливо-вежливо (хорошо его всё-таки Стенульф самоконтролю обучил):

– А повтори-ка, человек, что ты только что сказал?

Норег скосил глаза на лапу Свартхёвди, на которой была вытатуирована другая лапа, медвежья, подавился очередной репликой и превратился в воплощение поговорки: «Ссыт, когда страшно».

Ну, штаны он, конечно, не намочил… Но близко к тому. И головой замотал быстро-быстро.

Свартхёвди, вполне удовлетворенный, вернулся на свое место.

Заставить такого бугая публично продемонстрировать страх намного труднее, чем просто его убить.

– Так, значит, ты был с Эйвиндом-ярлом, когда он умирал? – уточнил Харальд Щит.

– Да.

– Что же сказал тебе сын моего конунга перед смертью?

Я поднапряг память:

– Он попросил меня позаботиться о его невесте Гудрун, – я несколько исказил смысл, но меня можно понять. – Сказал, что видит валькирий, и попросил дать ему меч. Я дал. Тогда он позвал Одина, а затем умер. Я закрыл ему глаза. Вот и всё.

– Ты выполнил долг родича, – подал голос Тьёрви прежде, чем кто-то из норегов вставить слово. – Хотя ты не родич Эйвинду. Почему никто не послал человека к его людям, чтобы оповестить их о том, что случилось?

– Разве в этом была необходимость? – возразил я. – Раб Эйвинда отправился в Роскилле и, как мы видим, успешно донес черную весть.

– Раб сказал нам, что Эйвинд умер! – воскликнул Харальд Щит. – Он солгал! Вечером Эйвинд был еще жив!

– Полагаешь, я велел рабу солгать? – осведомился я.

– Нет, я так не думаю. Если бы я узнал, что он бросил своего господина, то намотал бы его кишки на столб!

– У тебя еще будет такая возможность, – вмешался Тьёрви. – Но сейчас я не вижу вины Ульфа Вогенсона или кого-то еще из этого дома в смерти Эйвинда Харальдсона. Думаю, тебе, Харальд Щит, следует поблагодарить Ульфа за то, что он сделал. Гудрун была невестой Эйвинда, поскольку приняла свадебный дар. Сидеть с умирающим – это был ее долг. А вот у Вогенсона долгов перед Эйвиндом не было… – Тут Тьёрви уставился на меня, как прокурор на подсудимого. Однако я стойко выдержал этот взгляд, и хёвдинг завершил: – Поэтому теперь у рода Эйвинда Харальдсона есть долг перед Ульфом Черноголовым, сыном Вогена из хирда Хрёрека Сокола Инглинга. И ты, Харальд Щит, как старший из людей Харальда-конунга, должен признать это.

– Я признаю, – неохотно выдавил вестфолдинг.

– Очень хорошо. На этом и завершим.

– Как это завершим? – закричали сразу несколько норегов. – А свадебный дар?

– Что – свадебный дар? – поднял бровь Тьёрви.

– Его надо отдать! – твердо произнес Харальд Щит. – Гудрун не станет женой Эйвинда. Значит…

Гудрун уже открыла рот, чтобы крикнуть свое: «Не верну!» – когда мать пихнула ее локтем в бок, и я успел ответить раньше:

– Отдать? Кому?

– Мне! – решительно заявил Харальд Щит.

– То есть ты готов стать женой умершего Эйвинда-ярла?

Вестфолдинг онемел. Но его тело отреагировало раньше, чем язык.

Оп! – И меч Харальда выпрыгнул из ножен.

Ну, это по-нашему!

Я с огромным удовольствием показал народу чистый клинок Вдоводела, в котором, как здесь поэтично выражаются, снизу отражалась земля, сверху небо, а вдоль него лежала дорога на ту сторону вечности.

Нореги вмиг повытаскивали боевое железо. Наши – тоже.

Я ухмыльнулся, потому что знал, кто победит. Самое время рассчитаться за тот миг, когда мы с Медвежонком вдвоем стояли против всей шайки вестфолдингов.

– Нет! – взревел Тьёрви самым что ни на есть командирским басом. – Мечи в ножны! Я говорю голосом Рагнара-конунга! Всякий, проливший здесь кровь, станет его врагом!

Черт! Извини, друг мой верный Вдоводел! Сегодня не наш день.

С огромной неохотой я вложил клинок в ножны. Все остальные – тоже. Никто не посмел ослушаться. Хотя я заметил: многие из норегов и кое-кто из моих сёлундских соседей сделали это с облегчением.

– Скажи мне, Харальд Щит, – ровным, будто ничего не случилось, голосом поинтересовался Тьёрви. – Брал ли у тебя Эйвинд взаймы?

Вестфолдинг помотал головой.

– Может, здесь есть кто-то, кому Эйвинд был должен?

Таких не нашлось.

– Тогда, Харальд, я должен напомнить тебе Закон: свадебный дар подлежит возвращению, если невеста оказалась порченой, или отказалась вступить в брак, или кто-то из родичей невесты был убит женихом или его родичами, или кто-то из родичей жениха был убит родичем невесты. Есть и другие причины, по которым свадебный дар может быть возвращен, однако я никогда не слышал, чтобы его возвращали по требованию хускарлов жениха.

– Если жених умер, родня вправе предложить взамен погибшего кого-либо из родичей покойного, но происхождение и положение его должны быть не ниже, чем происхождение и положение умершего. В том случае, если невеста откажет, свадебный дар подлежит возвращению. Скажи мне, есть ли у Харальда-конунга сыновья, которые могут занять место Эйвинда?

Я насторожился. Блин! Как я мог забыть, что индивидуум здесь – всего лишь часть рода, а сватовство – обычная сделка между родами.

– У Харальда-конунга еще двое сыновей. Но один из них слишком мал, ему только три года, а у второго уже есть жена.

Тьёрви покачал головой.

– Девушка хорошего рода не может стать наложницей. Что еще ты скажешь в оправдание своих претензий?

– Эти деньги… Те, что пошли на свадебный дар… Харальд-конунг дал их Эйвинду, чтобы тот одарил Рагнара-конунга, и твой господин разрешил Эйвинду-ярлу присоединиться к его войску.

– Рагнар внял желанию Эйвинда-ярла. Без даров. Но, опережая твой вопрос, Харальд Щит, конунг дал разрешение именно Эйвинду-ярлу с его хирдом. Однако, если отец Эйвинда-ярла захочет присоединиться к нашему походу сам или пошлет своего старшего сына, Рагнар-конунг будет рад.

– А как насчет нас? – спросил Харальд Щит, и остальные нореги поддержали его бодрыми воплями.

– Ты можешь спросить об этом у самого Рагнара, – ответил Тьёрви. – Возможно, он позволит. Но думаю, условия будут не совсем такими, какие были обещаны Эйвинду-ярлу. Потому что хирд, который не сумел уберечь своего ярла, трудно назвать надежным.

– В смерти Эйвинда нет нашей вины, – с кислой рожей проворчал Харальд Щит.

– О вине или ее отсутствии ты будешь говорить со своим конунгом. И о возвращении свадебного дара тоже будет говорить твой конунг. Если пожелает. Всё. Суд окончен. Можешь забрать тело и отправляться в Роскилле. Или предать тело огню здесь, если хозяева не возражают.

– Не возражают, – не раздумывая, ответил Свартхёвди.

– Мы заберем тело ярла в Роскилле! – заявил Харальд Щит.

– Мы дадим сани и лошадей, – тут же пообещал Медвежонок. – Никто не скажет, что наша семья проявила неуважение к Эйвинду Харальдсону.

Лидер вестфолдингов кивнул небрежно, будто сказанное разумелось само собой, и подошел к своим. Некоторое время они совещались, а потом Харальд Щит направился ко мне.

– Хочу попросить тебя, Ульф Вогенсон…

– Всегда к твоим услугам!

Неужели вызов?

Но нет, совсем наоборот.

– Ты слышал последний вздох ярла, и ты закрыл ему глаза. Хочу тебя попросить поехать с нами и принять участие в похоронах.

– Это честь для меня! Я поеду с вами.

Я никогда не обольщался насчет нравственности викингов. А с норегами у меня были особые счеты. Закрытые, к счастью, жизнями заимодателей, а не моей. Для норманов обмануть врага – доблесть, завлечь его в западню – удача, вонзить нож в спину – нормальный способ решения проблем. Но сейчас я даже на секунду не усомнился, что это не подстава. Минуту назад Харальд Щит, подвернись ему такая возможность, с большим удовольствием снес бы мне голову. Но это – в запальчивости. А сейчас он поразмыслил, посоветовался со своими, вспомнил слова Тьёрви о долге передо мной… И решил, что темные пятна в данной истории лучше похерить, а я – парень правильный, и лучше иметь меня в друзьях.

Так что, если я соглашусь, волос с моей головы не упадет, пока всё не будет закончено. Более того, Харальд будет защищать меня от любой опасности, как защищал бы своего ярла… Пока дело не будет сделано. И после. Потому что, поучаствовав в таком обряде, я стану для вестфолдингов почти родственником.

– Это честь для меня! Я поеду с вами.

Глава тридать четвертая,

в которой герой выступает в качестве главного участника службы норманских ритуальных услуг

Нореги уехали. Тьёрви – с ними. Мы с Медвежонком приглашали его погостить, но хёвдинг отговорился делами. Впрочем, подарки он принял. Как само собой разумеющееся. С Тьёрви уехали и наши. Только Стюрмир согласился переночевать в усадьбе. По-моему, Стюрмиру глянулась Гудрун. Надо бы его предупредить, что место занято.

Он мог бы и сам догадаться, увидев как мы с Гудрун сидим почти в обнимку. Хотя Стюрмир – мужик простой. Может и не въехать, если прямо не скажешь.

Меня несколько удивило поведение Рунгерд. Хозяйка фюлька вела себя так, будто между нами ничего не было. Ни намека на чувственность. Очень по-доброму, но, как бы это поточнее выразиться… По-матерински. Неужели она окончательно решила уступить меня дочери? Мне было немного обидно, хотя, согласен, позиция безнравственная. Тем более когда я фактически уже определился, какая из красавиц мне дороже. Собственно, даже не определился, а принял сложившуюся ситуацию. Предсмертный наказ Эйвинда не оставил мне вариантов. Вернее, даже не сама воля умирающего, а то, что я тогда понял главное: мне плевать, умна Гудрун или глупа, жадная она или щедрая. Потому что я ее люблю. Такую как есть. Со всеми достоинствами и недостатками. Родная она мне – и всё тут. А Рунгерд… Она классная. Во всех отношениях. Не будь у нее такой дочери, я бы лучшей подруги и не пожелал…

Ладно, хватит об этом.

Мы задержались всего на денек: зима – зимой, а мертвецов лучше хоронить поскорее. На следующее утро сели на коняшек, загрузили сани подарочками и пивом, да и двинулись в Роскилле.

Скиди я прихватил с собой. Пора познакомить его с нашим ярлом. А то время уже к весне – конец февраля, по моим прикидкам. Местные, естественно, нормальным календарем не пользовались. Они ориентировались по памятным датам, религиозным, как правило, фазам луны и т. п. Я поначалу пытался вести учет дням, но разные жизненные обстоятельства мешали заниматься этим систематически, и я это дело бросил. Но по самым скромным прикидкам с момента выпадения первого снега прошло где-то десять-двенадцать недель, так что, если я хочу определить парня к нам в хирд, откладывать нельзя. Количество мест на палубе ограниченно.

Похоронные обычаи вестфолдингов ничем не отличались от датских. Оно и понятно. Боги-то общие. От похорон в море пришлось отказаться – зима. Сложили поленницу, на нее уложили тела Эйвинда и его посмертных «спутников» – девушки-рабыни и коня, приобретенных специально для этого случая, а также личного раба, того самого, что удрал от умирающего в Роскилле. «Спутникам», перед тем как уложить их на поленницу, перерезали горло, и это было очень хорошо, потому что, будь они живы, я бы, пожалуй, отказался от чести поджечь погребальный костер с живыми людьми, а ведь именно мне доверили поднести факел. Большая честь, однако. Но для скандинавов такое характерно. Если уж враги, то враги до смерти. Если друзья – то по полной. Я же теперь относился к категории друзей. Причем близких. А откажись я выполнить эту почетную обязанность, нанес бы смертельное оскорбление и снова оказался в стане врагов.

Пока костер пылал, народ праздновал. Для викингов смерти нет. Есть переход в иное качество. В данном случае – на высший уровень. В Валхаллу. Так что вестфолдинги и их многочисленные гости веселились от души: военно-спортивные игры, пиво, жрачка и даже публичный полуритуальный (покойнику приятно видеть, что у живых все хорошо!) секс.

На похоронах присутствовала и Гудрун. И как бывшая невеста, и как человек, присутствовавший при кончине ярла.

Она ничего не говорила (не положено), но ее печальное личико вполне соответствовало обстоятельствам.

Я в играх не участвовал, зато произнес маленькую речь. Традиция требовала поэзии, но я не рискнул. Высказался в прозе, но возвышенно. Описал, как гордо и красиво умирал Эйвинд, как мужественно он переносил боль и как в награду за это мужество Один послал к нему красавиц-валькирий. Сказал о том, что лучшие битвы Эйвинда еще впереди, и всем нам, быть может, когда-нибудь выпадет счастье увидеть эти битвы и даже в них поучаствовать.

Словом, разливался, аки соловей. И настолько увлекся и расчувствовался, что аж горло перехватило и слезы потекли по щекам. Не знаю, почему. Само как-то получилось.

Так я речь и закончил. Махнул залпом рог с пивом и сел.

На пару секунд в воздухе повисло молчание… А потом викинги заорали разом. Вполне одобрительно. Здесь многие плачут от избытка чувств – это норма. Такая же, как смеяться в лицо врагу, который выпускает тебе кишки.

Костер догорел. Утром остывшие угли сложили в лодку, лодку не без труда зарыли в мерзлую землю, а сверху из камней и вырытой земли соорудили небольшой курган. Словом, всё как положено.

К концу похорон подошел Рагнар. Со свитой. Поглядел. Кивнул. Одобрил. Разрешения на похороны у него никто не спрашивал, но земля, формально, была под его контролем. Велел бы срыть курган – срыли бы.

Не велел. Кликнул Харальда Щита, процедил что-то сквозь зубы, пренебрежительно. Но Харальд расцвел. Оказалось, им дали разрешение на участие в будущем грабеже.

Следовательно, праздник продолжался.

Довольный Харальд заявил, что я непременно должен стать украшением банкета. Иначе – обида смертельная. Я сказал – только с корешами.

Харальд от щедрот пригласил весь наш хирд. Я передал по цепочке. Наши одобрили. Тут же Ульфхам внес коррективу: уничтожать пиво и закусь будем у нас. Места больше. Идея, как я понимаю, исходила от Хрёрека. Ярл, похоже, положил глаз на освободившуюся команду Эйвинда. У него и так уже было два драккара в Роскилле, один – в Хедебю и еще один – в Ладоге. Эти должны были подтянуться к нам уже в процессе плавания. Четыре корабля, три сотни хирдманов – это почти армия. Но пять лучше, чем четыре. Если дело идет к драке. Трувор говорил, что Хрёрек не очень хочет идти за знаменем Рагнарова Ворона. Первым – лучшие куски, споет через века Высоцкий. Здесь то же правило. Потому наш ярл предпочитал самостоятельные темы. Пока конунги рвут друг другу глотки за всю отару, проворный ярл может подсуетиться и прибрать пару-тройку овец. Рагнар с сыновьями о планах Хрёрека (и других вольных союзников) несомненно догадывались. Но не возражали. У норманов нет ни единого войска, ни единого строя. Каждый хирд бьется сам по себе. И – сам за себя.

Так что пошли квасить с будущими союзниками.

В суматохе похорон, тризн и прочих попоек я, к стыду своему, позабыл о своем юном ученике Скиди, который глаза мне не мозолил, а тусовался при дяде. Хегин Полбочки приехал в Роскилле торговать. Скиди помогал. Без энтузиазма. Я сказал ему, что на днях должен представить его ярлу и решить вопрос о включении паренька в штатное расписание. Потолковал о нем с ярлом. Тот выказал полное одобрение происхождению Скиди, но пожелал поглядеть на парня лично. Дабы убедиться, что сын Одды-хёвдинга пошел в папашу, а не в дядю. Блин, здесь все обо всех всё знают!

На том и порешили. Однако оповестить Скиди я не успел, и тревожащийся о будущей славе (как бы не уплыла без него!) паренек отправился меня искать.

Найти меня было нетрудно. А вот увидеть…

Глава тридцать пятая,

в которой ученик героя поступает безрассудно, а герой рискует лучшей из своих «игрушек»

– Эй, малец, а тебе что тут надо? – Белокурый синеглазый норег схватил Скиди за плечо, за миг до того, как тот коснулся дверного полога.

– Чего? – Скиди дернулся, но норег держал крепко. И весил на добрых три пуда больше, чем четырнадцатилетний подросток.

– Дренг? Ты – дренг? Не смеши мою задницу! – Норег похлопал себя по названной части тела. – Иди домой, мальчуган! – И, отшвырнув Скиди, ввалился в дом.

Я, естественно, этого не видел, поскольку находился внутри и с интересом внимал дискуссии Хрёрека и Трувора по поводу натаскивания хищных птиц.

Тема была важная. Считалось, что по успеху ловчей птицы можно судить о благоволении небес к самому охотнику. И его начинаниям.

Я слабо разбирался в благородном искусстве и рассчитывал пополнить свои скудные знания из беседы двух специалистов. Честно сказать, я мало что понимал. Речь шла о применении бубенцов при обучении слётков. Говорили ярл и варяг по-словенски, но так активно сыпали специальной терминологией, что я только ушами хлопал.

Естественно, явление норега из бывшей торсоновской дружины, я заметил. Северянин громогласно поздоровался и потопал к стене, чтобы, согласно обычаю, сложить оружие в общую кучу. Но дойти не успел.

В «общежитие» нашего хирда ворвался мой разъяренный ученик с тесаком наголо.

– Эй! Эй, ты! – задыхаясь от ярости, закричал Скиди. – Ты! Я к тебе обращаюсь!

– А-а-а, малыш… – Норег повернулся к Скиди, произнес с ленцой: – Не сегодня. Когда я на суше, я предпочитаю женщин. А вот в вике такой, как ты, мог бы сойти заместо девки.

После такого оскорбления Скиди окончательно слетел с катушек. Налетел на норега, замахнулся тесаком, напрочь позабыв всё, чему я его учил…

Тот даже не потрудился достать меч. Уклонился без труда и пнул Скиди ногой в живот. Мой ученик треснулся об опорный столб и осел, скрючившись.

Норег неторопливо направился к нему…

Я рванулся было из-за стола, но Трувор перехватил меня, считай, на лету и вернул на скамью.

Норег занес ногу, чтобы пнуть…

Резкий окрик Хрёрека:

– Гуннар! Не трогать! – И нога норега повисла в воздухе.

Затем он так же неторопливо повернулся:

– Ярл! Этот щенок…

– Это не щенок! – перебил я его. – Его зовут Скиди! Он – сын Одды-хёвдинга! И еще – он мой ученик!

– Вот как? А я и не знал, – на мужественном лице скандинавского мачо ничего не отразилось, но я знал: норег смутился. Одно дело: поунижать какого-то там сопляка, а совсем другое – обидеть сына уважаемого человека, представителя, так сказать, достойного рода. Даже если бы норег знал, что в этом роду остался единственный полноценный мужчина, да и тот – Хегин Полбочки, он всё равно вел бы себя аккуратнее. Но он этого не знал. А тут еще я со своим учительством. Вся бывшая дружина Торсона – шайка разбойников-отморозков. Но меня они побаивались. Не моего меча – страх смерти у этих парней отсутствовал. Да и чего бояться: смерть в бою для викинга – это всего лишь переход на следующий уровень. Боялись моей удачи. И моей репутации колдуна. В хирде все знали о том, что Сторкад Бородатая Секира умер аккурат перед нашим с ним поединком. Причем умер так, что истинную причину его смерти знал только я. Для остальных Сторкад отправился в лучший мир совершенно мистическим образом. Были и другие прецеденты.

– Я сожалею о своих словах. – Норег очень старался не встретиться со мной глазами. – Я готов заплатить за них. Ты согласен?

Что ж, это было – по закону. За гнусный намек норега полагался вергельд. Или вызов на поединок.

Но после извинения и готовности раскошелиться я уже не мог требовать крови. Тем более что ярл благосклонно кивнул: дескать, всё по чести.

– Я не согласен!

Это сказал не я. Тинейджер Скиди кое-как воздвиг свой юный организм в вертикальное положение, но глядел на своего обидчика по-прежнему снизу вверх.

– Кровью! – прохрипел он. – Не серебром, а кровью ты расплатишься за оскорбление.

Народ одобрительно загомонил. Еще бы! Скиди высказался прямо-таки в лучших традициях героических саг.

Я хотел вмешаться, но удержался. Скиди был прав. Что скажут люди, если он примет выкуп? А ничего хорошего не скажут. Здесь не принимаются в расчет весовые категории. Норег даст деньги, но оскорбление останется. И станет предметом обидных шуток. А то и какого-нибудь совсем обидного прозвища. И в нашем хирде Скиди точно не быть. Задразнят. Будут постоянно провоцировать… Словом, единственный выход для паренька – дать бой. Только это ведь будет не бой, а избиение. Несколько месяцев занятий сделали Скиди вполне приличным бойцом. Но этого мало, чтобы справиться с матерым викингом.

И я вынужден был кивнуть, одобряя вызов.

Норег пожал плечами.

– До первой крови, – пробасил он.

Это было гуманно. Здесь три уровня поединков: до первой крови, до тех пор, пока один из противников потеряет возможность продолжать бой (например, из-за отрубленной ноги), и до смерти.

– Согласен! – Это уже я сказал, опередив реплику Скиди. Но я был в своем праве: воспитатель может отвечать за своего ученика.

Хрёрек поглядел на меня… вопросительно. Зуб даю: если бы Скиди уже был принят в хирд, ярл запретил бы поединок. Но если бы Скиди был нашим, и Гуннар не обошелся бы с ним так грубо.

– Гуннар Гагара[99] против Скиди, сына Одды! Так и будет! – скрепил договор ярл. И присовокупил: – Поединок будет чистым!

Это значит: без права на кровную месть. То есть, если норег все-таки убьет Скиди (или наоборот), это не будет считаться убийством, за которое полагается платить выкуп и которое влечет за собой кровную месть.

– Когда? – спросил норег у меня.

– Сейчас! – опередил меня Скиди.

Он уже оправился от последствий удара и источал готовность драться.

Наши опять одобрительно загалдели, и, пока я лихорадочно пытался придумать, как спасти ученика, народ повалил на свежий воздух, активно подбадривая «виновников торжества» и бодро заключая пари. На Скиди почти не ставили. Так, пару монет против двадцати. Да и то лишь потому, что – мой ученик.

На снегу быстренько разметили площадку четыре на четыре. Противники встали по краям. По правилам такого вот спонтанного хольмганга участники выходят на него с тем снаряжением, которое имеется у них в данный конкретный момент. Если на ком-то надеты доспехи – в доспехах. Если есть щит – значит, со щитом…

Доспехов на нореге не было. Щита – тоже. Зато у него имелся довольно длинный меч, небольшая секирка и приличных размеров нож, вполне сравнимый по габаритам с тесаком Скиди, который представлял собой просто кусок железа, кое-как выкованный и заточенный с одной стороны. Этим обрубком не драться, а капусту рубить.

Я пожалел, что не подарил парню нормального меча. Впрочем, и с нормальным мечом у Скиди – почти никаких шансов. Разве что Госпожа Удача вмешается. Или случайность. Всё-таки – до первой крови – это не насмерть.

Уж не знаю, что подтолкнуло меня на это: то ли гипертрофированное чувство ответственности, то ли чисто русская, унаследованная от матушки безудержная (последнюю рубаху отдам!) щедрость, когда я вынул из ножен свой драгоценный Вдоводел и протянул его рукоятью вперед моему ученику:

– Возьми, парень! Твоей железкой лучину щепать, а не сражаться!

Ох как заблестели глазки у моего тинейджера…

И у красавца Гуннара – тоже.

– Надеюсь, противная сторона не возражает?

Еще бы она возражала! Победитель наследует личное оружие побежденного. Норег уже видел мой меч на своем поясе.

Я обнял Скиди, наклонился к его уху:

– Слушай меня, сын Одды. Твой враг считает тебя неуклюжим пахарем. (Обиженный Скиди попытался вывернуться из-под моей руки, но я не пустил.) И это очень хорошо. Помнишь, я тебе говорил: с сильным старайся казаться слабым, а со слабым – сильным. Норег сильнее тебя. И намного опытнее. Поэтому он расплющит тебя, как копыто – ракушку. И это очень хорошо, что ты только что накинулся на него как бабка – на гусыню. Ты против него так и так – слабак. Но пока он думает, что ты – необученная деревенщина, у тебя есть надежда. Крохотная. Ровно на один удар. Потом он поймет, что ты управляешься с мечом чуть лучше, чем девка – с кочергой, и больше не даст тебе шанса. Один-единственный удар! Ты понял? Тебе нужно его достать с первого же выпада. И ты это сделаешь, потому что мой меч мне очень дорог. Если он достанется этому северянину, я сам тебя убью.

– Не достанется, – буркнул паренек и зашагал к мини-ристалищу.

Ну да, Гуннар опасался его не больше, чем ньюфаундленд – котенка.

Вышел, поигрывая мечом, картинно поприветствовал зрителей.

Скиди, хмурый, стоял неподвижно. Меч держал – как дубинку. Очень хорошо, мой мальчик! Просто отлично!

Норег поманил его левой рукой: мол, нападай.

Скиди мотнул головой.

Гуннар Гагара расхохотался. Надо сказать, у него был приятный смех. Заразительный.

Народу пассивность Скиди не понравилась. И чихать. Главное, чтобы результат был правильный.

Норег подпрыгнул на месте. Раз, другой, словно разминался… А потом внезапно махнул с двух ног – почти на три шага, вмиг оказавшись почти рядом со Скиди. И выбросил клинок, красиво атакуя по верхнему уровню. Я обратил внимание, что бьет он плоской стороной клинка… Тем не менее, если бы попал, Скиди бы свалился. Удар полуторакилограммовой железякой по голове – это не спину почесать.

Но Гуннар не попал. Скиди очень вовремя сделал выпад навстречу (защищаясь – атакуй, так я его учил), подбил меч норега вверх сильной стороной клинка и легонько, словно играючи, чиркнул Вдоводелом по мощной загорелой шее.

Есть! Ей-богу, даже я не сделал бы лучше. Вдобавок после контакта паренек очень умело ушел с линии атаки под руку Гуннара и оказался у него за спиной… На долю секунды, потому что норег развернулся так стремительно, что аж снег взвихрился. Красиво так развернулся, с уходом на три четверти и блокирующим махом. Пожелай Скиди достать его еще раз – не смог бы.

– Стоять! – гаркнул ярл.

Очень правильная команда. Сказано: до первой крови.

Возможно, он спас моего ученика. И почти наверняка – Гуннара, который (прекрасная реакция) замер на половине атаки. Потом левой рукой потрогал шею, поглядел на ладонь… с неописуемым изумлением. Ладонь была в крови.

И кровь текла по шее викинга довольно-таки бодрой струйкой. От таких ран умирают за пару минут. Или еще быстрее.

Но это был не бой, поэтому вскоре Гуннар Гагара, с зашитой и перебинтованной раной, стоял перед моим учеником и с высоты своих шести с хвостиком футов глядел на худого паренька, едва перевалившего за метр семьдесят.

– Славный удар! – искренне похвалил норег. – Я его даже не заметил.

Еще бы он его заметил! Северянин думал не о победе, а о том, как бы покрасоваться перед народом. Покрасовался.

– Ты мог меня убить!

Скиди пожал плечами:

– Если бы ты сказал: до смерти. Но ты сказал: до первой крови.

Я-то наверняка знал: во время своей контратаки Скиди такими тонкостями не заморачивался. Ударил как умел. Был бы чуть другой угол – и клинок прошел бы не по шее, а по горлу. Тогда уж никакие перевязки не спасли бы нурега.

Гуннар Гагара хотел еще что-то сказать, видно, не нашел подходящих слов, поэтому просто хлопнул Скиди по плечу… Уважительно так хлопнул. И отошел восполнять кровопотерю пивом и свежей печенкой.

Через некоторое время друзья Гуннара принесли нам его оружие: меч и топорик. Меч – не чета моему Вдоводелу, но вполне приличный. За такой марку серебра отдать не жалко.

– Это было так просто! – воскликнул Скиди, когда мы остались одни и у него отпала необходимость важничать. – Раз – и всё!

Он буквально лопался от гордости и самодовольства.

– Всё было просто, потому что у тебя был мой меч. И ты сделал всё в точности, как я велел, – вылил я на него ушат холодной реальности. – В бою он развалил бы тебя пополам. Да и сейчас тебя спасло только то, что Гуннар думал не о том, как победить, а о том, как победить красиво. Вот и докрасовался!

Шарик сдулся. Глядя на опечаленную мордочку моего ученика, я смилостивился и похвалил:

– Но ты всё сделал как надо. Молодец! А в бою не бывает «если». Ты или побеждаешь, или умираешь. Сегодня ты открыл счет своих побед. Что это значит?

– Надо отпраздновать! – мгновенно отреагировал настоящий сын своего времени Скиди Оддасон.

– Это само собой, но это – не главное. Главное, что боги к тебе благосклонны! Ты удачлив, Скиди, а это – свойство вождей.

Паренек снова надулся от важности, но на этот раз его мысли двигались в правильном ключе. Никаких мыслей о собственном великом мастерстве, а только – о великом будущем. А для такого будущего стоит потрудиться как следует.

В мнении о том, что паренька выделила Госпожа Удача, у меня нашлись единомышленники. Так что вскоре, в подобающий день и при хороших знамениях, мой ученик был принят в наше воинское братство. Принят не «юнгой» с испытательным сроком, а полноценным дренгом с закрепленным «рабочим местом» на одном из средних румов (там весла покороче и полегче) и полной долей добычи.

Это тоже полагалось отпраздновать – и мы отпраздновали на славу. Дядюшка Полбочки проявил изрядную щедрость – накрыл поляну на весь хирд Хрёрека (две сотни голов, вернее, глоток) и примерно столько же гостей.

А после, поскольку до того торжественного момента, когда фьорд очистится от льда и наша могучая флотилия отправится сеять недоброе и пожинать вечную славу, оставалось по прикидкам специалистов недельки три-четыре, я вновь покинул Роскилле. Следовало выполнить обещание, данное Хедину: заполевать злокозненного тролля. Или троллиху.

Для такого героя, как я, согласитесь, плевое дело. Вопрос в том, знает ли неуязвимый и могучий йотун о моем геройстве.

Глава тридцать шестая,

в которой герой случайно обретает счастье нормана

– Конечно, я пойду с вами! – объявила Рунгерд, отчего Полбочки прямо-таки расцвел, да и я приободрился. – Но если вы думаете, что я вот сейчас встану на лыжи и побегу…

– Если позволишь, я охотно понесу тебя на руках! – предложил я.

– Мой маленький Ульф! – Рунгерд неуважительно хихикнула. – Я сильно сомневаюсь, что ты способен вынести меня из ворот моей усадьбы, не то что пронести десяток полных миль! Но даже если бы и смог, нам всё равно следует подготовиться. Испросить помощь богов. Заготовить нужные обереги… Словом, отправляйтесь-ка вы по домам, а я приеду позже.

– А если йотун придет как раз сегодня? – воскликнул Хегин.

– Дай ему овцу! – отрезала Рунгерд. – Всё! Прочь с глаз моих, или вам придется самим ублажать это отродье великанов!

– Это в каком смысле? – поинтересовался я.

– В том самом! – усмехнулась Рунгерд. – Разве тебе Полбочки не сказал, что это может быть троллиха?

– Так что, ты тоже так считаешь? – озаботился я.

Если у этого вида такие самочки, то каковы же самцы? С мамонта ростом?

– Я ничего не считаю, – Рунгерд мило улыбнулась. – Но Хегину виднее. Верно, Хегин?

– Мне такие шутки не смешны! – насупился Полбочки.

– Зато всем остальным будет очень забавно, когда в озере забултыхаются прожорливые волосатые бочоночки.

Я хрюкнул, представив это волнующее зрелище, а Полбочки зашипел злобно и, не прощаясь, выскочил из дому. Я услышал, как он командует своим, чтоб запрягали сани.

– С ним поедешь? – спросила Рунгерд.

– Лучше – с тобой, – я сделал попытку обнять очаровательную вдовушку, но она отстранилась.

– Езжай-ка и ты домой. Там тебя твоя рабыня ждет – не дождется.

Я обиделся. Но ненадолго, потому что во дворе на меня налетела Гудрун:

– Ульф! Ненаглядный! А что ты мне привез?

Сказать по правде, ничего я не привез. Но обманывать ожидания нехорошо, поэтому я стянул с руки толстый золотой браслет с какими-то сцепившимися тварями, в глаза которых были вставлены красные камни с горошину величиной, и надел на ручку Гудрун. Благо браслет безразмерный: разогнул, согнул. Тем более, раньше его тоже носила женщина: вдова ярла Лодина. Браслет был моей долей добычи (я сам его выбрал – люблю компактные ценности) и по моим прикидкам «тянул» марок на пятнадцать серебром. Но для любимой – не жалко.

– Ах какой красивый! – воскликнула девушка, осыпая меня сладкими поцелуями. – Это твой свадебный дар, да?

Ничего себе! Похоже, я здорово недооценил игрушку! Ну да оно и к лучшему.

– Мама! Мама! Ульф Вогенсон преподнес мне свадебный дар! – звонко закричала Гудрун и помчалась к матери: хвастаться.

Я не стал ждать результатов общения моих женщин. Встал на лыжи и побежал домой.

Свадебный дар. Вот, значит, как это бывает. Я отдал, Гудрун приняла. Теперь только родители могут «опротестовать сделку». Но чует мое сердце: Рунгерд мою кандидатуру не забанит. И я теперь – счастливый жених самой красивой (кто сомневается – сразу в глаз) девушки Сёлунда. Эх! Не так я представлял себе мое сватовство. Что-нибудь торжественное, красивые слова… Да только невестушка моя повернута на материальных ценностях. И золото ей важнее красивых слов… А ведь еще папа мой говорил: женщина любит ушами. Выходит, ошибался батюшка… Или в наше время было по-другому?

А вот хренушки – по-другому! Помните анекдот: «В этом году, как в прошлом и позапрошлом, на конкурсе технических возбудителей для женщин снова с большим отрывом победил «шестисотый мерседес»».

Так что нечего на девочку бочку катить. Мой браслетик по здешнему курсу на «мерс» вполне потянет. Так чем же я недоволен? Тем, что бедняга Эйвинд окончательно забыт, а моя любимая – теперь только моя? Или это от того, что Рунгерд теперь – не моя? Так тут мой собственный выбор. Или я настолько циничен, что хочу сохранить и ту и другую? Нет? Тогда в чем проблема? Получил, что хотел, так радуйся!

Но я почему-то загрустил. И энергичней заработал ногами.

Красиво здесь всё-таки… Заснеженный лес, ослепительно-белые поля, чудесный вид на замерзший фьорд…

А дома меня ждали. Пока я заезжал в усадьбу Рунгерд, ее сынок вместе со стариной Стюрмиром двинулись прямо ко мне. Они очень удивились, не обнаружив хозяина, но не расстроились и не забеспокоились. Не расстроились, потому что немедленно принялись за уничтожение моего пива, а не забеспокоились, потому что разумно предположили, что с таким удачливым хускарлом, как я, ничего случиться не может.

Так что гости мои не скучали и скучать не собирались.

Когда я прибыл, они как раз бросали кости: кому первому укладывать Бетти на спинку.

Я их остро разочаровал, заявив, что моя рабыня не входит в пакет «всё включено».

Стюрмир немедленно оповестил мир, что он думает по поводу моей жадности, и вернулся к пиву, а Медвежонок отвел меня в сторонку и потребовал немедленного ответа: когда я наконец сделаю предложение его сестре?

– Давай не откладывай! Надо сыграть свадьбу до вика. А то убьют тебя – и даже сына не останется!

Подбодрил, ничего не скажешь.

– Да я не против… – промямлил я без особого энтузиазма.

Свартхёвди удивленно воззрился на меня. Он полагал, что я «чисто конкретно» влюблен в его сестричку.

– Эй! Побратим! Есть кто-то, о ком я не знаю? Ну-ка выкладывай!

И что мне сказать? Что его сестричка слишком меркантильна? Ну так это по его понятиям – достоинство, и немалое.

Или рассказать о моем романе с его матушкой? Держи карман шире!

– Так это… – проблеял я. – Свадебный дар…

Медвежонок решительно махнул рукой, отметая финансовые проблемы.

– Пусть будет так. Когда отец Эйвинда потребует обратно свадебный дар, ты его вернешь из собственных средств. А пока будем считать, что это и есть твой дар! – решительно заявил он.

– Не уверен, что твоя сестричка согласилась бы с таким раскладом, – заметил я, решив до времени помалкивать о том, что дар этот, собственно, уже вручен.

– Кого волнует ее согласие! – проворчал Свартхёвди. – Я – старший в семье!

С этим тезисом можно было бы поспорить, но я не стал.

– Ее согласие волнует меня!

– Братец! – Медвежонок облапил меня и обдал мощным пивным выхлопом. – Моя сестренка только о тебе и мечтает, с тех пор как тебя увидела!

– А как же Эйвинд?

Свартхёвди смутился, но – ненадолго.

– Ей лестно было бы выйти замуж за ярла и сына конунга! Вдобавок он был таким красавчиком, а ты – сущий урод. Но… – Медвежонок ухмыльнулся во всю пасть. – Любовь зла. И козлы этим пользуются.

Это была моя поговорка. Вернее, базовый вариант насчет «полюбишь и козла» принадлежал варягам. Причем в позитивном смысле: козел здесь – символ сексуальной мощи. Третий после жеребца и быка. Но мой вариант норманам тоже понравился.

– Хватит! – буркнул я. – Гудрун мне по нраву, но кто знает: буду ли я жив послезавтра.

– Это еще почему?

Я не стал скрывать: поведал про тролля. Или, как вариант, троллиху.

Честно говоря, я ожидал, что Медвежонок воспрянет и пожелает присоединиться к нам.

Не-а. Не воспрял. Отпустил пару грязных шуток насчет межвидового совокупления, а потом, уже серьезно, сообщил мне, что я – дурень.

– Ну зачем ты влез? Тебе что, великанша милей моей сестрички? Пусть бы Полбочки ее ублажал…

– С нами ведь твоя матушка идет, – напомнил я. – За нее ты не беспокоишься?

– С чего бы? Ей йотунша точно ничего не сделает. Она ж женщина, тем более – вёльва. Послушай, брат, мой совет: увидишь великаншу – беги со всех ног. От йотунши тебе не удрать, потому что бегаешь ты скверно. Однако Хегин бегает еще хуже. Глядишь, она его сцапает и за тобой гнаться не станет.

– Не пойдешь, значит? Боишься, что не справишься?

– Я – берсерк! – гордо заявил Медвежонок. – Но не дурак. Если увижу великана или, хуже того, великаншу, в драку без нужды не полезу. Убить йотуна можно. Ты да я да Стюрмир, пожалуй, сумели бы. Но за убитого великана придет мстить вся его родня.

И наступит день, когда ты уснешь на скамье в своем доме, а проснешься в йотуновом желудке. Слыхал историю про Гренделя, Пчелиного Волка[100] и конунга Хродгара?

Я кивнул. Смотрел в свое время и кино, и анимашку.

– Так вот, Пчелиный Волк, он тоже был берсерком. И с йотуном Гренделем он справился. Но от мести Гренделевой родни это его не спасло. Так-то, старший братец! Расскажешь потом, хорошее ли пиво варит йотунша. А я пока попью твоего! – Хлопнул меня по спине и отправился уничтожать мой, вернее Хавчика, стратегический резерв спиртного.

А я сел на бревнышко и задумался. Но ни одна путная мысль ко мне так и не пришла.

Тогда я выкинул проблему из головы, встал и пошел пить пиво и петь песни. То есть наслаждаться тем, что каждый настоящий норман почитает истинным счастьем.

Глава тридцать седьмая,

в которой герой бросает вызов чудовищу

– Она придет, можешь не сомневаться! – Полбочки жарко дохнул мне в ухо ядовитой смесью чеснока и перегара. Я отстранился. Положил руку в перчатке из мягкой кожи на оголовье Вдоводела. Прикосновение меня успокоило… Но тут я вспомнил о том, что сказал Свартхёвди о мести йотунов, и поспешно убрал руку. Будем договариваться… Хотя… Интересно знать, как! И – о чем? Что я могу предложить волосатому йети? Пожрать? Этого добра у него и так навалом. Приходи и бери любую овцу Хегина на выбор. Самого Хегина – в качестве сексуального развлечения? Идея интересная. Но, боюсь, Полбочки станет возражать. Напугать лихим посвистом? Так это явление временное. Я обернулся и поглядел в открытые двери корабельного сарая на Рунгерд.

Скандинавская вёльва и землевладелица была невозмутима.

Увешалась оберегами, умастилась какой-то травяной мазью (мне, кстати, тоже предлагала, но я отказался – запашок какой-то… бабий) и сидит, напевает свои ведьминские песенки-заговоры. Страха – ни на мизинчик.

Меня это подбадривало. Если Рунгерд не особо беспокоится, то, надо полагать, и мне ничего смертоубийственного не угрожает.

Я прокрутил в уме полученные инструкции: на рожон не лезть, резких движений не делать. Вести себя гордо и уверенно.

«Ты – на своей земле, – сказала Рунгерд. – И йотун тоже знает, что здесь не Нифльхейм. Ты – человек, а Митгард – земля людей».

Ну да, в своем дворе любая собака лает громче. Будем надеяться, что йети действительно знает, что этот двор – мой.

В любом случае, если йотун (или йотунша) вознамерится добраться до Рунгерд, сначала волосатой твари придется пройти мимо нас с Хегином.

Впрочем, это не такая уж сложная задача, если вспомнить тактико-технические характеристики йети. Я вспомнил, как оно меня швыряло, – и снова ухватился за Вдоводел. С местью потом разберемся. Было бы кому мстить.

А Полбочки всё бубнил:

– …Ульф, это, слышь, Ульф… Люди говорят: если йотунше отрубить хвост, то она превратится в обыкновенную женщину. Ты отруби ей хвост, Черноголовый!

Сероватая тень мелькнула меж скал. Ага, вот и наш гигантопитек!

– Если ты не заткнешься, я отрублю тебе язык, – пообещал я соседу. – И хвост заодно.

Внял ли Хегин угрозе или заткнулся потому, что увидел зверюгу, но болтать он перестал. И сопеть – тоже. В зобу дыханье сперло, как говорится. И было от чего. Черт! Огромная волосатая туша перемещалась с камня на камень с поразительной легкостью.

Как макака с ветки на ветку. Только в этой «макаке» минимум полтора центнера!

Реликт первобытной эпохи (или выходец из северной страны Нифльхейм, если исходить из местной истории с географией) спустился на лед и уверенно припустил к нам. Учуял, проглот, кровушку невинно убиенной овечки. По ровному йети передвигался еще более проворно. Чем-то его шаг напоминал размашистую верблюжью рысь. Надо полагать, при необходимости йети мог двигаться и побыстрее. Прав был Медвежонок: человеку от него не удрать.

Примерно за минуту волосатый гуманоид преодолел добрых триста метров (это по заснеженной пересеченной местности) и оказался у овечьей тушки. То есть рядом с нами. Бросил на нас с Хегином подозрительный взгляд (звериные глазки полыхнули красным), цапнул овцу, чисто человеческим движением перекинул через плечо – и нацелился вовсвояси. Чихал он на каких-то людишек!

Вот наглая скотина! Кровь хускарла и мастера спорта России по фехтованию взыграла во мне. Я позабыл о мудрых советах специалистов насчет резких движений и выскочил из нашего сомнительного укрытия.

– Эй, ты, зверюга шерстяная! – гаркнул я, глубоко оскорбленный йетиным пренебрежением.

Волосатый гуманоид обернулся. Луна светила прямо на него, и достаточно ярко, чтобы я мог прочитать на мохнатой морде вопрос: «Это что там за козявка пискнула?»

– Куда это ты нацелился с чужой овцой, мохнорылый? – еще более дерзко выкрикнул я. – Дубиной по хребту захотелось?

Йети повернулся ко мне целиком. Солидно, неторопливо. Аккуратно положил овцу на снег. Выпрямился. Внушительное зрелище. Вставший на задние лапы белый медведь мог бы еще потягаться с ним габаритами. Я – точно нет.

– Это моя овца! – пророкотал он вполне членораздельно.

Ни хрена себе! Да, я обращался к этой зверюге… Примерно так я говорил бы с медведем или псом. Человеческая речь, бывает, влияет на животных очень позитивно. Но я никак не ожидал, что это волосатое чудовище тоже разговаривает.

Я опешил.

То есть я мог предполагать, что эта тварь способна издавать членораздельные звуки. Вроде бы даже слышал ее бормотание тогда, в нашу первую встречу. Но сейчас это как-то позабылось. В голове не укладывалось, что такое способно изъясняться по-человечески. Типа, как говорящий медведь. Но оно изъяснялось. И вполне членораздельно.

Помните анекдот про говорящую лягушку и программиста? Так вот, когда лягушка в три раза крупнее тебя, это уже не прикольно!

Боковым зрением я отметил, как мой «заказчик» и союзник Полбочки задком попятился к сараю. Сдрейфил, землепашец!

А меня охватила этакая бесшабашная храбрость.

– Ты ее растил, эту овцу? – крикнул я. – Ты ее выкармливал? Какого же хрена ты хочешь ее забрать? Перебьешься!

Оп! Я был уверен, что, «если что», всегда успею выхватить меч. Так вот: я не успел. Йети прыгнул даже не как тигр – его как подкидной доской подбросило.

Раз – и он уже нависает надо мной. Какое там – меч выхватить! Уверен, ни один мастер иай-дзюцу[101] не успел бы. Неудивительно. Четверть секунды – и между нами уже не семь шагов, а максимум полтора. Удивительно, что я не наложил в штаны. Пусть раньше за мной подобного не замечалось, но всё когда-то происходит в первый раз. А нынче – очень подходящий случай.

В штаны я не наложил. Но перепугался знатно. Не шарахнулся только потому, что слабость накатила. Я вдруг осознал, что такое – полная беспомощность. Если чудище пожелает оторвать мне голову, я и пикнуть не успею.

Огромный гуманоид нависал надо мной. Пахло от него неважно. Примерно как от дохлой собаки. И еще возникало такое ощущение, словно тварь пышет жаром. Такой вот занятный феномен.

Мысли текли сквозь мою прозрачную голову. Чудесное спокойствие обуяло меня. Говорят, нечто подобное испытывает африканский бушмен, которого сцапал лев. Трепыхайся не трепыхайся – всё равно скушают.

Хотя нет, не так. Мое сознание будто растеклось во все стороны. Примерно так, как это было, когда я под действием снадобий Каменного Волка парил над зимним озером…

Йети наклонился ко мне, понюхал лицо… Воняло у него из пасти, как из компостной ямы.

Я обонял эту теплую вонь… Но при этот «видел» нас как-бы со стороны…

Мягкий горячий язык прошелся поперек моего лица. Меня не стошнило. Состояние «всё по барабану» полностью владело мной.

– Вкусняшка! – горловое ворчание. – Моя вкусняшка!

Не думая ни о чем, без всякого желания, будто во сне, я ощутил, как моя рука извлекает из ножен Вдоводел. Острие меча упирается куда-то в нижнюю часть живота йети…

Гуманоид лизнул меня еще раз. Плевать ему (или ей) было на то, что в животе может появиться не предусмотренное природой отверстие.

– Не надо, Ульф! – Рунгерд перехватила мою руку. Вот ведь как. Я-то думал – она в лодочном сарае. А она – рядом.

Чудовище ее игнорировало.

– Вкусняшка!

Внезапно мой взгляд уперся во что-то темное, торчащее из светлой шерсти. Сосок. Черный, как у собаки. И светлая капелька на кончике…

Выходит, правы были те, кто предполагал, что это самочка… Хотя – ни хрена себе самочка! Два метра ростом…

Я убрал меч. Не такая уж я сволочь, чтобы зарезать женщину, пусть даже чудовищную… Вдобавок кормящую…

– Отстань! – приказал я строго, отпихивая от себя волосатую морду. – Накажу!

Если волосатая находит меня аппетитным, то это ее проблемы.

Черт знает почему, но я уже ничуточки ее не боялся.

Наверное, троллиха это почувствовала, потому что отпрянула и фыркнула обиженно.

– Я не стану тебя убивать, – произнес я с той же непререкаемой уверенностью. – Но если будешь скверно себя вести… – Я запнулся. Чем бы ее припугнуть? Почему-то в голову ничего не лезло, кроме Хегинова «отрубания хвоста». – …Я тебе хвост отрежу!

Йети шарахнулась. Хотя нет, она просто отодвинулась. Только очень быстро. Теперь между нами была дистанция метров пять. Вот так-то лучше.

– Я хочу кушать! – проворчала троллиха.

– А мне-то что? – проворчал я в ответ. Потом смилостивился. – Ладно, забирай овцу. И, это… – всё-таки кормящая мать. – Разрешаю тебе охотиться в моем лесу по ту сторону озера. И рыбу ловить. До следующей осени. Потом убирайся. И учти: если тебя увидят около жилья или, хуже того, стащишь какую-нибудь живность – ни тебе, ни твоему выводку не жить. Ясно?

Ответом мне было ворчание, которое можно было счесть за знак согласия. Троллиха сцапала овцу и…

– Постой!

Это уже не я. Это Рунгерд.

Волосатая мамаша остановилась. Зуб даю, в позе ее появилась надменность, которой только что и в помине не было. И оскал поперек рожи. А зубищи-то… Не меньше волчьих. И еще троллиха немного подалась вперед. Угрожаем, значит. Ну я…

Рунгерд вскинула руку. В пальцах – какой то знак. Серебряный, судя по тому, как от него отражается лунный свет.

– Даже и не думай! – посоветовала Рунгерд. Я не понял, о чем она. Но троллиха, судя по всему, поняла отлично. Тут же спрятала зубки. Знакомое обиженное выражение вновь проявилось на широченной морде.

– Пищу, которую тебе принесут в дар, можешь брать! – отчеканила Рунгерд. – Пошла прочь!

И десятипудовая тварь, которой ничего не стоило разорвать пополам и меня и Рунгерд, послушно развернулась и потрусила прочь. Овцу, впрочем, прихватила.

– О-ох! – Рунгерд вцепилась в мое плечо и повисла на нем всей тяжестью. – А я уж думала: она тебя зажрет! Как только у тебя хватило ума бросить ей вызов?

Я помалкивал. Действительно я вел себя как идиот. Вначале. А потом… Наверное, не лучше. Почему она не оторвала мне голову – вот вопрос. С такими скоростными и силовыми данными – это пустяковое дело.

– Не грусти! – Рунгерд ласково коснулась моей бородки. – Ты сделал глупость вначале, но потом вел себя замечательно. Ты говорил с ней будто ты не человек, а один из Асов. А когда ты сказал насчет хвоста, клянусь косой Фрейи, она по-настоящему испугалась.

– Я сказал что в голову пришло, – честно признался я. – Не видел я у нее никакого хвоста. Даже такого коротенького, как у мишки.

– Не смеши меня! – Рунгерд легонько ткнула меня кулачком в бок. – Хвост – это то, что связывает йотуна с Йотунхеймом. Разруби его – и она будет как кормчий без корабля. Ты снова удивил меня, Ульф Вогенсон! Я очень рада, что когда-то разделила с тобой ложе.

Я мгновенно отреагировал: сгреб ее правой рукой, шепнул:

– А кто мешает нам сделать это еще разок?

Лично для меня после пережитого стресса (если силенки остались, само собой) нет лучшего мероприятия, чем немедленный и взаимоприятный секс.

Хренушки! Рунгерд утекла из-под моей руки с ловкостью адепта вин-чун[102]. А тут и Полбочки припожаловал. Очень его интересовало: прогнали мы йети или нет.

– Иди домой, сосед! – произнес я весьма неприязненно. – Сегодня тебя точно никто не побеспокоит.

– А завтра? – не унимался Полбочки.

– А насчет завтра я скажу тебе завтра! – отрезал я и с трудом удержался от направляющего пинка.

Хегин всё понял, надел лыжи и учесал. Мы остались вдвоем. Как хорошо! Я решительно подхватил Рунгерд под локоток и повлек в сторону лодочного сарая. А там уже и сенцо припасено. И место, если можно так выразиться, натоптано…

Глава тридцать восьмая,

которая украсила бы любую мелодраму

– А я думала: ты посватался к моей дочери, – сказала Рунгерд, очень решительно упершись в мою грудь.

– Ну… Но…

Нечестный удар. Раньше идея того, что я когда-нибудь стану мужем Гудрун, нам ничуть не мешала. Неужели это из-за какого-то золотого браслета? Свадебный дар. Ну и что с того? Можно подумать, викинг, который приподнес свадебный дар, одновременно принимает обет воздержания. Никогда не поверю!

– Так да или нет?

Я разжал объятия.

Рунгерд тут же отошла от меня подальше и уселась на край лодки.

– Да, – процедил я. – Так и есть.

– И мой сын уже одобрил будущий брак, верно?

– Верно.

– Я была уверена, что он не будет против.

Еще бы он был против. Да он мне просто плешь проел на макушке с этой женитьбой. Даже перспектива породниться с королевским родом его не так вдохновляла.

– Что ж, он – старший мужчина в роду – ему решать.

Как бы не так! А то я не знаю, кто рулит в вашей семье!

– А что ты думаешь по этому поводу?

– Что думаю я? – За такой взгляд, ей-богу, королевства не жалко.

Я заколебался. А действительно ли мне нужна именно Гудрун? Моя будущая невеста вдруг показалась мне далекой-далекой… Может, все-таки…

– Рунгерд! Солнце мое! Если ты… – Я шагнул вперед и попытался коснуться ее щеки, но датчанка отбросила мою руку.

– Ты больше не прикоснешься ко мне, Ульф Вогенсон! – отрезала она, одарив меня грозным взглядом. – Так не прикоснешься! Никогда!

Мое сердце упало куда-то на уровень желудка. Я осознал это «никогда» и понял, что потерял. Мне жутко захотелось завыть. По-волчьи. И убить кого-нибудь. Себя, дурака, например…

Наверное, это из-за того, что было со мной во время разборки с йотуншей. С меня будто кожу содрали. Все нервы наружу. Все чувства…

– Хочешь меня? – с ласковым коварством поинтересовалась Рунгерд.

И я тут же ее захотел. Безумно! Нестерпимо! И плевать на всё!

Я схватил ее и опрокинул навзничь, словно девку-рабыню.

Ее сильное тело напряглось, руки уперлись мне в грудь, но тут же обмякли. Я лихорадочно рвал пряжку пояса…

Рунгерд лежала подо мной, не противясь, но как будто неживая…

Наконец я справился с проклятой пряжкой…

Несколько мгновений… и всё.

Рунгерд даже не шелохнулась.

Упершись руками в медвежью шкуру, я нависал над ней…

Но этот ее взгляд… Он всё расставил на места. Не я смотрел на Рунгерд сверху, а она взирала на меня с высоты. Надменно, чуть-чуть презрительно, но – с пониманием. Как хозяйка смотрит на щенка, напрудившего на паркет.

Мне так захотелось ее задушить… Аж пальцы свело…

Справился. Выровнял дыхание, медленно опустился рядом.

Воистину, сегодня не моя ночь. Полное ощущение, что мною всё время вертят. Как марионеткой на ниточках. И как достойный финал: мною манипулирует женщина, которая последние месяцы была для меня самой близкой. Которая обещала, что сделает для меня всё.

Обида обожгла меня.

– Зачем? – только и смог проговорить я.

– Это не я, – бархатным низким, обольстительным голосом произнесла великолепная датчанка. – Это он.

– Кто он? – ошарашенно пробормотал я. Час от часу не легче! – Кто? Один?

– Не слишком ли ты возомнил о себе, Ульф Черноголовый? – с очаровательным смешком проговорила Рунгерд. – Какое дело Одину до того, куда прыскает твое семя! Нет, мой бычок, боги тут ни при чем.

Гибким и плавным движением она села. Поправила одежду, закинула за спину косы.

– Думаю, тебе будет интересно узнать, мой порывистый жеребец, что я беременна, – сообщила Рунгерд, одарив меня нежнейшей из улыбок.

Во как! Сильно!

И момент выбран удачно. Как раз когда я в процессе натягивания штанов.

– Как честный человек, я могу жениться! – ляпнул я.

То есть – сострил. Сдуру. Потому что мозги от всего происшедшего отрубились начисто.

Ляпнул – и сообразил, что здесь такими вещами не шутят. Но продолжал лыбиться, как клинический идиот.

Рунгерд испытующе поглядела на меня:

– Тебе весело?

Я поспешно стер с рожи идиотскую ухмылочку.

– Конечно, я рад! – со всем возможным пылом заявил я.

Вспомнился анекдот про тигра и тещу. Это где сынок прибегает к папаше: «Папа, папа! На бабушку тигр напал!»

«Сам напал, пусть сам и выкручивается!» – отвечает зять.

Сочувствую тигру, который напал бы на Рунгерд.

– Говоришь, можешь жениться? – Такое ощущение, что Рунгерд покатала эту мысль во рту, перед тем как разгрызть.

– Нет, не можешь.

– Почему? – задал я очередной дурацкий вопрос.

И стало мне тоскливо-тоскливо. И так захотелось… Нет, не секса. Хуже. Чтоб она всегда была рядом, под боком… Только моя и больше ничья. А Гудрун… Разве Гудрун может сравниться с королевой? Да и Гудрун теперь вряд ли будет моей…

Да бог с ней, с Гудрун. Рунгерд меня отвергла. Меня! Обидно и больно!

Я совершенно потерялся. «Всё смешалось в доме Обломовых… Тьфу! Облонских!»

Надо полагать, мое состояние очень явственно отразилось на моей роже, потому что королевская маска вдруг спала с лица Рунгерд. В прекрасных глазах мелькнуло нечто вроде сострадания. Она потянулась ко мне, жадно и быстро поцеловала в губы, но тут же отстранилась, даже оттолкнулась от меня и снова приняла строгий вид:

– Хочу, чтобы ты знал, Ульф Вогенсон! – напевно, будто читая стихи, заговорила женщина. – Я по-прежнему в долгу перед тобой. За Свартхёвди. И ты должен знать: когда вы ушли, я каждый день ходила к святилищу и молила богов, чтобы они сберегли моего сына. Все видели, куда я хожу. Все знали – зачем. И обсуждали это. В мое отсутствие, разумеется. Людям, знаешь ли, интересны такие вещи. За мной даже следили… И некоторые замечали рядом со мной… – Рунгерд сделала многозначительную паузу. – …Кое-кого из Асов. Думаю, до самой весны половина женщин Сёлунда будет об этом судачить. Это же так интересно: выяснить, кто из богов приходит к ведунье Рунгерд. И можно не сомневаться: когда родится ребенок, весь Сёлунд будет так же гадать, кто его отец! – Рунгерд очень искренне рассмеялась. – И только мы с тобой, мой честный Ульф, будем знать, чей это сын!

Нет, никогда не стану своим в мире, где боги вот так запросто ходят по земле. Потому что если никто из людей (кроме меня) в этом не сомневается, то надо полагать, так и есть. Ибо это и есть глас народа. Тем более представительницу племени великанов я видел буквально только что.

– Думаешь, будет сын?

– Знаю. И он унаследует часть твоей удачи, Ульф Вогенсон. Ты не в обиде?

– Нет. Я счастлив, что мы с тобой были вместе, Рунгерд, дочь Ормульфа, – произнес я торжественно. – Это было прекрасное время, и я очень тебе благодарен!

Правильные слова и правильные чувства. Светлая печаль вытеснила обиду и заполнила пустоту.

Я пододвинулся ближе и обнял женщину. Бережно.

Минуло не больше получаса с тех пор, как мы остались вдвоем. А ощущение такое, будто полжизни прошло.

– В зрелости ты будешь мудрейшим из хёвдингов, Ульф Вогенсон, – Рунгерд погладила меня по плечу. – Если тебя не убьют раньше.

– Думаешь, меня убьют? – Просто так спросил, без задней мысли.

– Не знаю. Попытаются наверняка. И очень скоро. Руны подсказали мне. Но вряд ли ты ожидаешь иного, поэтому, надеюсь, вновь обманешь смерть. А если не обманешь – у тебя всё равно родится сын, которого ждет славное будущее.

Не уверен, что будущее сына меня утешит, если мне выпустят кишки.

Плевать! К опасностям я привык. Работа такая. «Воин» называется. Так что пытаться убить меня будут многие. И очень скоро, потому что самое позднее через месяц мы уйдем в великий поход. И там, куда мы придем, нам точно не будут рады. Так что для кого-то он станет великим, а для кого-то – последним. Но надеюсь – не для меня. И ни для кого из моих друзей.

– Я рада, что ты – побратим моего сына, – Гудрун угадала мои мысли. – Вы поможете друг другу. И еще… Ульф… Братья ничего не должны скрывать друг от друга, но ты всё равно не говори Свартхёвди о нас. Он – не такой, как ты. Он не поймет.

Она помолчала немного, потом продолжила тему:

– Между мужем и женой тоже не должно быть тайн, но моей дочери будет больно, если она узнает о том, что было у нас с тобой. Поэтому лучше, если ты и ей ничего не скажешь.

– Это точно, – кивнул я. И с опозданием сообразив, что именно она сказала, воскликнул: – Ты хочешь, чтобы я женился на Гудрун?

– Хочу.

– И ты не станешь ревновать? – поинтересовался я наполовину в шутку, но наполовину всерьез.

– Ульф, Ульф! – Рунгерд взъерошила мои волосы чисто материнским жестом. – Далеко тебе еще до настоящей мудрости! А теперь пойдем отсюда, а то уже не он (прикосновение к животу), а я захочу тебя. А это будет неправильно. Да и йотунша может вернуться и потребовать свою долю! – Рунгерд захихикала и дернула меня за причинное место.

Отвратительная привычка. Надеюсь, когда Рунгерд станет моей тещей, то сумеет от нее избавиться.

Глава тридцать девятая,

в которой на сцене появляется благородный франк Жерар из Аквитании, а у героя появляется возможность достойно умереть

Его корабль приплыл в Роскилле едва вскрылся лед. Рискованное путешествие, но этот паренек был не из трусливых.

– Я – Жерар, сын графа Бернара! – гордо объявил франк, шагнув вперед. – Меня послал к тебе, граф Рагнар, правитель Аквитанский король Пипин, сын Пипина, дабы сопроводить щедрые дары, коими приветствует тебя мой король!

Само собой, я понимал далеко не всё, так, с пятого на десятое, поскольку граф говорил по-своему, по-франкски, а толмач переводил его речь весьма вольно. Например, короля Пипина он поименовал ярлом, а Рагнара – конунгом. Соображал, негодяй, чем может обернуться попытка унизить Лотброка.

Молоденький франк был не то чтобы глуп… Опыта у паренька было маловато. Он огляделся по сторонам и решил, что имеет дело с морским разбойником, обитающим в рыбачьем поселке. Еще бы! У Роскилле даже стен нет. Что каменная крепость нужна только тем, кто боится нападения, франк как-то не сообразил. И посчитать боевые корабли в гавани тоже не удосужился. А может, просто считать не умел.

Точку зрения графеныша я узнал от Ульфхама Трески, немного понимавшего по-франкски и сумевшего подслушать разговор посла со своими людьми. Его счастье, что переводчик оказался с понятием.

Принесли дары. Не скажу, что их богатство поражало воображение. Добыча, которую мы взяли под Плесковым, была куда солиднее. По понятиям норманских конунгов, дары были скромные. Но не оскорбительные, потому что – правильные. Добрые франкские мечи, хорошие доспехи, конская упряжь…

Рагнар удостоил подарки мимолетным взглядом, затем кивнул челяди: унести.

– Чего же хочет от меня твой хозяин ярл Пипин, сын Пипина?

– Мой король предлагает тебе союз! – провозгласил безусый Жерар Бернарович. – Против короля Карла, сына Людовика Благочестивого. В награду мой король обещает тебе… – далее последовали названия неизвестных мне населенных пунктов и территорий. Рагнару они тоже были неизвестны. Зато он точно знал, чего хочет. И спросил без обиняков:

– Даст ли твой господин проводников, которые приведут меня к главному городу конунга франков?

– Я сам поведу твое войско! – не скрывая радости, заявил графенок.

Вот это дело. Толковый проводник – это именно то, чего не хватало нашему доблестному воинству. Покажите нам врага… Нет, не так. Покажите нам, где клиент хранит золотишко, а все остальное мы сделаем сами.

– Что скажете, верные мои? – задал Рагнар чисто риторический вопрос.

«Верные» взревели сотнями глоток. Одобрительно.

Ветер, будто услыхав, вздул пузырем Рагнарово знамя. Вышитый на нем ворон взмахнул крыльями. Добрый знак. Рев викингов поднялся еще на пару десятков децибел.

Вопрос с походом на франков был решен. Собственно, он был решен еще осенью, и все всё знали, но официально простых бойцов ознакомили с планами Рагнара только непосредственно перед выступлением. Так надежнее.

* * *

Гуляли два дня. А на третий праздник кончился. Для меня. Потому что к нам заглянул Ивар Рагнарсон. Вместе с французским графенком Жераром. И после первой же выпитой чары чванливый графенок, явившийся к нам уже на изрядном градусе, уставился на меня и заявил во всеуслышание:

– Жоф, а ты что здесь делаешь?

Я понял: такую фразу трудно не понять. Тем более что прибывший с Жераром переводчик услужливо перетолмачил.

– Ты обознался, франк, – вежливо ответил я по-нормански. – Меня зовут Ульф.

– Жоф, ты что, решил надо мной подшутить? – захихикал Жерар Бернарович. – И, обращаясь к Ивару: – Представь, я-то думал, что он – в Париже, а он здесь! Ха-ха-ха!

Ивар почему-то не улыбнулся. И лицо у него стало – как у кота, завидевшего беспечную птаху.

– Кто – он? – поинтересовался Рагнарсон тоном не предвещавшим ничего хорошего.

– Да он же, он! – воскликнул графенок, тыча в мою сторону пальцем. – Жофруа де Мот! Беллаторе Карла!

Я не знал, что значит беллаторе. Но упоминание меня в совокупности с королем франков меня, мягко говоря, изумило. Я растерялся…

А Ивар – нет.

– Взять этого человека! – скомандовал он, указывая на меня.

Третий день попойки заметно снизил реакцию моих соратников. Да и мою тоже. Зато бойцы Бескостного оказались на высоте.

Я не успел ни за нож схватиться (Вдоводел, как и положено, покоился на оружейной «пирамиде»), ни встать.

Раз! – И меня выдернули из-за стола.

Два! – И мои руки вывернуты и скручены ремнем.

Умение быстро и эффективно повязать противника входит в основной набор скандинавских боевых искусств.

А я все еще ничего не понимал. Графенок – тоже. Переводил мутноватый взгляд с Ивара на меня и силился осмыслить происшедшее.

– Ты видел этого человека среди людей Карла-конунга? – спросил Ивар, нависая над молодым франком.

– Ну да. Я ж и говорю: это Жофруа…

– Достаточно! – отрезал Рагнарсон.

Сузив глаза, Бескостный изучал мою растерянную физиономию так, словно пытался прочесть у меня на лбу некую великую тайну.

К сожалению, на моем челе не было ничего, кроме испарины.

– Уведите шпиона и всё подготовьте! – процедил Ивар. – Я сам буду его допрашивать! – И моим ошарашенным друзьям, тоже ничего не понимавшим, но готовым схватиться за мечи: – Не дурить, хускарлы! Найдите Хрёрека Сокола. Я хочу его видеть!

Несколько наших тут же кинулись к выходу – за ярлом.

А меня поволокли прочь.

Я не отбивался. Всё еще надеялся, что это – шутка.

Однако минут через двадцать стало ясно, что это совсем даже не шутка.

Меня втащили в один из длинных домов ставки Рагнара, содрали одежку и привязали к столбу напротив очага. Проделано всё это было со сноровкой, говорившей о том, что данная процедура парням Ивара отнюдь не в новинку.

Так же привычно был извлечен и разложен пыточный арсенал.

В доме было довольно прохладно, но я вспотел. Нервы.

Правда, я всё еще надеялся, что со мной сначала поговорят, а уж потом начнут резать.

Всё зависело от допросной тактики палачей. Входил ли в то, что Ивар назвал «подготовкой», так сказать, «разогрев» жертвы…

Теоретически я был неплохо подкован в допросной тактике. Я знал, например, что большинство из специалистов форсированного допроса в моем собственном хирде считают, что предварительная обработка жертвы сокращает время получения информации.

Другие полагают иначе. Единой системы нет. Каждый палач подходит к вопросу, так сказать, творчески. За время моего пребывания в викингах я вдоволь наслушался разговоров о том, как следует проводить допросы. Этой «увлекательной» теме посвящалось не меньше времени, чем, скажем, правилам проведения хольмганга. Умение «разговорить» врага считалось настоящим искусством. В нашем хирде были признанные мастера этого дела. Но и любителей тоже хватало. Умение правильно (то есть максимально болезненно и максимально долго) обрабатывать пытуемого входило в здешний «курс молодого бойца».

Но то, что до сего печального момента оставалось для меня теорией, истинные викинги воспринимали очень даже практически. Тем более каждый понимал, что может запросто оказаться и в роли жертвы. Это уж как судьба распорядится. Что есть достойное поведение в этом прискорбном случае, тоже обсуждалось не единожды.

Помните поговорку: «На миру и смерть красна»?

Так вот, каждый скандинавский воин умирал именно «на миру».

Его смерть видели боги. То, как он вел себя в критической ситуации (а что может быть критичнее допроса с применением раскаленного железа), становилось достоянием общественности, передавалось из поколения в поколение и, соответственно, приумножало или приуменьшало славу рода.

Умение же терпеть любую боль, считалось таким же достоинством, как и умение ее причинять.

Увы, я получил совсем другое воспитание и относиться к ожидающим меня пыткам с фатализмом средневекового скандинавского воина не мог. Так что меня очень беспокоило, не начнут ли ребята Ивара пробовать на мне свои палаческие навыки раньше, чем появится кто-то, способный их остановить.

Мне повезло. Мой ярл появился раньше, чем железо накалилось. То есть очень быстро. Влетел в дом, бросил на меня яростный взгляд: «Опять ты!» – и рявкнул на моих палачей так, что те от меня немного отодвинулись. Немного. Палачей не испугал ни мой ярл, ни то, что Хрёрек пришел не один. С ним были Ольбард, Трувор, Ульфхам и, к моему некоторому удивлению, Харальд Щит.

Впрочем, будь с моим ярлом вчетверо больше народу, парни Ивара всё равно не смутились бы. Хрёрек – вождь авторитетный, но они – люди Бескостного. Вот придет Ивар, тогда и разберемся. А пока можно и повременить с порчей моего драгоценного организма.

Отвязывать меня не стали. Да Хрёрек этого и не потребовал. Знал, что палачи заартачатся. А идти на открытый конфликт – себе дороже.

Наконец явились главные действующие лица. Ивар. И его папаша.

Если бы мне потребовалось выбрать, кто из них страшнее, я бы, пожалуй, затруднился ответить.

– Немедленно освободи моего человека, Ивар Рагнарсон! – потребовал Хрёрек. – Что за беззаконие ты творишь!

– Спокойней, родственничек, спокойней, – пророкотал Рагнар. – На своей земле я решаю, что есть Закон. Кому не нравится – может убираться прочь!

– Освободи его – и мы уйдем! – заявил ярл, бросая на меня яростный взгляд.

Я был польщен: из-за моей скромной персоны Хрёрек готов отказаться от будущего великого похода!

– Не торопись, Сокол! – От смешка Ивара у меня кровь застыла в жилах. – Я уже давно чувствовал, что этот твой хускарл отличается от других. Но я думал: в хорошую сторону. А оказывается, он – лазутчик франкского конунга. Что скажешь, Жофруа?

Мне очень хотелось послать его в задницу. Или обложить по матушке. Но здесь так не принято. Здесь хорошим тоном считается вести себя так, будто ты не к столбу привязан, а играешь в шахматы с добрым приятелем.

– Скажу, что твой дружок Жерар не умеет пить, – произнес я как можно спокойнее. – Или совсем с головой не дружит. Потому ему и мерещится всякое.

– Хочешь сказать, что он солгал? – осведомился Бескостный.

– Может, и нет, откуда я знаю?

– Ты не юли! – пробасил Рагнар. – Жерар указал на тебя как на человека Карла Лысого. Это так? Говори или я прикажу пустить в дело огонь!

– Он так сказал, – не стал оспаривать я очевидного. – Но это не значит, что я – человек франкского короля. Я и говорить-то по-франкски не умею, это тебе многие подтвердят.

– Ты считаешь нас совсем глупыми, франк? – ухмыльнулся Рагнар. – Совсем нетрудно притвориться, будто ты что-то не знаешь.

– Ивар! – Я решил обратиться напрямую к Бескостному, потому что помнил: раньше он относился ко мне с симпатией. – Я не держу на тебя обиды за то, что ты сделал. Лазутчик врага – это не та угроза, которой можно пренебречь. Но я не понимаю, почему ты не веришь мне, а веришь какому-то франку! Сотни достойных людей поручатся за меня! Боги свидетели: я не лгу!

Ивар покачал головой:

– Если ты говоришь правду, значит, лжет мальчишка Жерар. А зачем сынку франкского ярла лгать? – произнес он. – В то время как ты сейчас стоишь на пороге смерти и потому готов говорить всё что угодно, лишь бы ее избежать.

Меня охватил гнев, вызванный скорее всего бессилием. Мой ярл стоял в пяти шагах, и я видел, как крепко стиснуты его кулаки. Он мне верил, но сделать ничего не мог. Это была территория Рагнара. Оставалось надеяться только на себя. И на Бога. Хотя заступится ли Бог за того, кто якшается с языческими демонами? Да и креста я никогда не носил, потому что крестили меня еще во младенчестве…

А это вариант! Если я публично отрекусь от Христа, не исключено, что язычники-датчане мне поверят! Потому что, будь я настоящим франком, я бы скорее умер, чем совершил такое.

Я открыл рот, чтобы… И закрыл. Потому что понял, что не смогу. Невозможно. Лучше сдохнуть. Я знал это, потому что… знал.

Собственно, чего мне бояться, кроме смерти. Пыток? Ну, всякие пытки рано или поздно кончаются. Главное: сохранить дух, ясное сознание. Похоже, пришло время понять, чего я стою. Хорошо, что у меня будет ребенок. Значит, мой род не угаснет. Надо же! Начинаю мыслить местными категориями! Я улыбнулся. Терзавший меня страх отступил. Я вспомнил, как, приняв зелье Каменного Волка, парил над зимним озером… Смерти нет. Есть лишь переход в иное качество. И надо совершить его достойно. Кто знает? Может, после смерти я снова вернусь в двадцать первый век? Или попаду еще куда-нибудь…

Чудесное спокойствие наполнило меня. Я перестал трястись, мускулы расслабились, улыбка стала еще шире и…

…Чудовище с огненными глазами глядело на меня. Уродливая морда дракона проступала сквозь мужеественные черты Ивара Рагнарсона… Мерзкий ящер, не мигая, глядел на меня и решал, стоит ли меня кушать…

Но я всё равно не боялся.

Белый Волк, спящий у моих ног, дернул ухом, поднял голову, потянулся, зевнул, разинув широченную пасть… Чихал он на всех демонов скандинавского пантеона! И я – тоже! Хотите меня жрать – жрите. Авось подавитесь.

Воистину Стенульф сделал мне бесценный подарок. Пусть я не стал берсерком, но для меня открылись двери в… Не знаю, куда. В бесконечность, наверное. Но в этом чудесном состоянии я не боялся никого и ничего. Тело бренно, но душа – бессмертна. И ее у меня не отнять. Потому что она и так не моя…

Знаешь, отец, а ведь мне хочется ему поверить! – неожиданно произнес Ивар.

– Этот хускарл всегда тебе нравился, – проворчал Рагнар Волосатые Штаны.

– Он – наш! – подал голос Хрёрек. – Видел ли ты, Рагнар, такого франка, что смеялся бы при виде каленого железа?

– Видел, и не раз, – пробасил конунг. – Каждый третий монах почитает за счастье умереть в муках.

Это любо их Христу. Они так думают. Но почти все начинают визжать, едва огонь поджарит их шкурку.

– Мой человек не будет визжать!

– Да. Я вижу. Но я сказал: не все, а почти все. Уберите это, – конунг кивнул на калившееся в огне железо. – Огня он не боится, и ни к чему тратить время впустую. Мы, Инглинги, уважаем мужество. Даже мужество врагов. Поэтому, если ты не против, Ивар, я хочу, чтобы сюда привели сына франкского ярла. Пусть повторит то, что сказал, а я послушаю.

– Франк пьян, – напомнил Ивар. – Может, завтра, когда он проспится…

– Сейчас! – отрезал конунг.

И двое данов тут же подорвались на поиски графеныша.

Пока его искали, Рагнар обратился к Хрёреку:

– Давно ли ты знаешь этого человека, брат?

– Половину года. Но я верю ему!

– Это я уже слышал. А знаешь ли ты, где и с кем он был до того, как пришел к тебе?

Хрёрек не стал лгать.

– Он пришел ко мне в рваных штанах, снятых с пугала. Это было в Гардарике. Он сказал, что его зовут Ульф и его оружие неправдой отнял ярл из словен.

– И ты ему поверил?

– Мои люди видели, как он входил в город. И тогда у него был меч и хорошая кольчуга.

– Я не о том спрашиваю.

– Да, Рагнар, я ему поверил. Он доказал, что заслуживает доверия. И делал это не раз. Ты видел, как он дрался за меня с Торсоном-ярлом. Могу ли я ему не верить?

– Понимаю тебя, – после паузы произнес Рагнар. – Если бы он сказал тебе, что он – франк, ты принял бы его в хирд?

– Да. Из него получился хороший викинг, а коли так, то какая разница, какого он племени был прежде. Теперь-то он – мой.

– Однако он не признался, – проворчал Рагнар. – Скрыл… Почему? – И поглядел на меня.

Я улыбался. Я слышал их разговор… Но мое состояние оставалось неизменным. И я не собирался доказывать, что я – не верблюд. Захотят – сами увидят.

Тут привели Жерара, и я понял, почему Ивар предложил перенести опрос свидетеля на завтра. Молодой франк действительно не вязал лыка. Висел на дюжих плечах своих подчиненных и бормотал что-то невнятное.

– Отпустите его! – прорычал Рагнар. – И отойдите!

Франки заколебались было, но у Рагнара Лотброка была такая репутация, что ослушаться его парни не рискнули.

Конунг навис над послом короля Пипина и рявкнул совсем уж по-медвежьи, показав на меня пальцем:

– Кто этот человек?

По-франкски, кстати, рявкнул. Вот, значит, как. А прикидывался, что без толмача не разумеет. Ой, непрост Рагнар-конунг! Ой, непрост!

Графеныш стоял, покачиваясь, напротив меня и пытался навести резкость.

Получалось у него плохо.

Тогда Рагнар сгреб паренька за волосы и пододвинул личиком ко мне вплотную.

– Кто это? Говори!

Взгляд графеныша чуть прояснился.

– Жофруа! – воскликнул он. – А почему ты голый?

Он был искренен. Я на него не обижался.

– Я не Жофруа, – произнес я мягко. – Ты обознался, малыш.

– А-а-а! – радостно воскликнул Жерар, взмахнул рукой, зацепив мою щеку перстнем, потерял равновесие и ухватился за мое плечо. Хотя он всё равно не упал бы: Рагнар так и не отпустил его патлы. – Я знаю, почему ты не признаешься! Не хочешь возвращать моего сокола! Я так и знал, что ты отыскал его, когда он улетел! А соврал, что не нашел! За это я буду биться с тобой… на ристалище! Вот!

– Толмач! – гаркнул конунг. – Что он говорит?

Переводчик тут же подскочил и принялся за дело.

– Что за сокол? – заинтересовался Рагнар.

Этот интерес не имел ничего общего с нашим нынешним делом. Здесь соколиная охота – как футбол в наше время. Фанаты готовы были болтать о хищных птичках даже у смертного одра. А то и на самом одре. Конунг Рагнар был ярым фанатом этого дела. И не любителем – профессионалом высшего класса.

Жерар начал рассказывать. В подробностях. Рагнару было очень интересно. Забыв обо мне, они с удовольствием общались. Франк так воодушевился, что даже немного протрезвел.

Я перестал слушать, поскольку все равно ничего не понимал.

Но слушали другие.

– Он сказал: «Лошадь осеклась на жнивье»? – внезапно перебил беседу фанатов Ивар.

– Да, – подтвердил толмач. – Так и есть.

– Спроси его, когда это было?

Толмач спросил. С опаской. Косясь на недовольного вмешательством Рагнара.

Жерар ответил.

Выяснилось, что дело было осенью. В септембре. В сентябре, то есть.

– Всё! – решительно объявил Ивар. – Я снимаю все обвинения с этого человека. Развяжите его!

– Это почему? – Рагнар уставил на сына маленькие медвежьи глазки.

– Потому что у меня нет оснований не доверять нашему брату Хрёреку, а он сказал, что Ульф Черноголовый с ранней осени – в его хирде. А это значит, что наш друг Ульф не может быть франком, потому что, когда этот сынок франкского ярла (кивок на Жерара) бил цапель с упомянутым им франком Жофруа, Ульф Черноголовый уже был в хирде Хрёрека-ярла.

Рагнар насупил брови, потом медленно кивнул, соглашаясь.

– Прости, хускарл, – жизнерадостно сказал Бескостный. – Прости, что заподозрил в тебе лазутчика! Рад, что ошибся!

– А уж я как рад! – пробормотал я, разминая затекшие кисти. – И неплохо бы узнать, где моя одежда!

Глава сороковая,

в которой идея духа-покровителя героя приобретает материальное воплощение

Так всё и закончилось. Графеныш, протрезвев, приходил ко мне извиняться. Заколку для плаща подарил. Сказал, что я поразительно похож на этого Жофруа де Мота. Так что нас и на трезвую голову можно перепутать.

Я его простил. С кем не бывает. Я, пожалуй, был даже рад тому, что произошло. Потому что понял кое-что важное. О себе. Но не просите объяснить, что. Такое словами не объясняется.

Заколку я подарил Гудрун. Мне украшения по барабану, а ей – приятно. Потом мы с ней съездили ко мне, где я торжественно сообщил Хавчику, что в случае моей смерти мое маленькое поместье перейдет в собственность семьи моего побратима Свартхёвди, но самому Хавчику выделяется доля и даруется свобода.

Хавчик ответил, что в гробу он видел эту свободу, а вместо глупых слов я бы лучше подумал, как из вика пару франкских лошадок привезти. Хорошие у франков лошадки…

По тому, как благосклонно отреагировала на реплику Гудрун, я понял, что они с Хавчиком неплохо сработаются.

Спали жених с невестой (то бишь мы с Гудрун) на господском месте, но – вполне целомудренно. Так, поласкались немного. Но больше – говорили. О будущем. И о ней, Гудрун. Я узнал много полезного. Например, что в детстве Гудрун приходилось не очень сладко. Всё внимание матери было обращено на Свартхёвди (естественно: сын, наследник), а она была так… Бегает тут что-то, с косичками. Вдобавок она – посмертная дочь, что тоже было поводом для унижений. Словом, лет до десяти жизнь маленькой датчанки была не очень-то радостной. Потом стало полегче: Свартхёвди вырос и стал ходить в вики, и мать наконец-то обратила внимание, что у нее есть еще один ребенок. Кроме того стало понятно, что Гудрун обещает вырасти красавицей…

Но всё равно она чувствовала себя не слишком уверенно (мало ли кому отдадут?), пока не увидела меня. И тогда… Ну просто любовь с первого взгляда!

Не то чтобы я поверил в эту любовь. Но уже как-то ориентировался в местных понятиях и легко мог увидеть себя со стороны – глазами юной девушки. Вокруг трутся женихи-деревенщина. Сыночки бондов, щенки при богатеньких папашах… А тут – храбрый викинг, весь в белом, со шлейфом из неупокоенных душ убитых врагов. Да еще надменная матушка явно демонстрирует гостю уважуху, что на памяти Гудрун случилось всего однажды – по отношению к посетившему усадьбу несколько лет назад Хрёреку-ярлу.

Словом, влюбилась. Раз и навсегда.

Ну вот и славно! Если девушка хочет себя в чем-то убедить, убедит наверняка. Так что примем как данность. А тему с королевичем благополучно занесем в список ошибок молодости. Несправедливо, конечно. Эйвинд-то любил ее по-настоящему. И понимал куда лучше, чем я. Всё понимал, даже то, что немереная жадность Гудрун – не столько природное свойство характера, сколько – от неуверенности в завтрашнем дне.

Эх! До чего ж жалко, что мы с ней не успеем пожениться до моего отъезда! Но здесь так не принято. Свадьба – такое мероприятие, к которому положено готовиться долго. Богов задобрить, гостей наприглашать… Как ни настаивал Свартхёвди, Рунгерд не разрешила. У ее дочери всё должно быть по правилам. Иначе не видать нам благосклонности богов. Вот ее с папой Свари обвенчали наспех – и что из этого вышло?

На мой взгляд, вышло очень даже неплохо. Гудрун – красавица. Да и сам Медвежонок явно удался… Но переубедить мать не сумел. Придется ждать до осени.

Ничего, подождем. До чего же она всё-таки красива, моя синеглазая невестушка!

Утром я оставил ее в усадьбе, а сам отправился к Хегину: проверить, как идут сборы Скиди, а заодно узнать, не докучает ли соседу подружка-йети. Оказалось: нет, не докучает. Правда, Хегин, по рекомендации Рунгерд, время от времени оставляет для великанши гостинцы. Но это не очень обременительно: Хегин – бонд весьма зажиточный.

Потом мы с Полбочки проехались по паре-тройке соседей: выпили, закусили, поговорили. Я раздал подарки. Искренне. Всё-таки эти люди мне – не совсем чужие. А если вспомнить историю с хирдманами Эйвинда, так я им, может быть, жизнью обязан.

Вернулся я только на следующий день. И тоже получил подарок. От Гудрун. Моя невеста (не без помощи Бетти – но кто учитывает труд рабыни) украсила спину моей «боевой» куртки искусной вышивкой. Угадайте, кто был изображен? Белый Волк! Не иначе у Гудрун было озарение, потому что никому, кроме Стенульфа, я о Белом Волке не рассказывал. Впрочем, тему мог подслушать Медвежонок, а потом поделиться ею с родней…

Так или иначе, но на спине моей куртки теперь весело и грозно скалился белый волчара… с черной головой.

Спустя три недели, когда мы наконец отправились в великий поход, этот «логотип» украшал большинство моих вещей.

Всем, от Рунгерд до Хрёрека-ярла, волчок очень понравился. Мои друзья увидели в нем глубокий мистический смысл.

Правильно, в общем, увидели.

Глава сорок первая

Берегись, я иду!

Военный флот Рагнара-конунга шел по Роскилле-фьорду. Десятки узких хищных боевых драккаров, сотни пузатых высоких кнорров, которые пусть и уступают драккарам в скорости и маневренности, зато способны унести намного больше чужого имущества. Пестрые паруса с множеством вымпелов и флагов, сотни деревянных морд диковинных зверей, угрожающе нависших над серой водой, по которой плыли редкие льдины.

На носу «Сокола» – Ульфхам и Стюрмир с шестами наготове. Отпихивать с пути драккара ноздреватые серые глыбины. Весла убраны. Боги благоволят походу, потому наши паруса наполняет вкусный, пахнущий весной ветер. Я вижу, как далеко впереди, на высокой мачте флагмана полощется волшебное знамя Рагнара, Знамя Ворона. Если верить легенде, дочери Рагнара соткали и вышили его за одну ночь. Ворон взмахивает крыльями на ветру, что предвещает нашей экспедиции много победоносных битв и полные трюмы добычи. «Вае виктум», «горе побежденным», как говаривали древние римляне.

Я не думаю о том, что мы несем франкам. К чему мне об этом думать, если на флагмане Рагнара плывет благородный Жерар, сын графа Бернара, полномочный посол правителя Аквитанского короля Пипина, сына Пипина. Пипин Пипинович – родственник главного франкского короля Карла Лысого и лютый враг последнего. А посему – наш естественный союзник. Юноша Жерар – пес, который ведет волчью стаю рвать таких же псов, а попутно – кушать чужих овец.

Интересно, какой он, Париж девятого века? Похож ли он на прекрасный город дворцов и мостов моего времени? Город изысканной кухни, гордых таксистов и светящихся витражей Нотр Дам де Пари… Город, в котором с каждым годом всё меньше французов. Город, где поперек центральной аллеи Тюильри – боевые линии «черных», торгующих уродливыми брелоками.

Да, мы плывем грабить франков, но совесть моя спокойна. Там, в будущем, через тысячу лет всё равно встанет красивейший город Европы. Это так же верно, как и то, что потомки Рагнара не будут править миром, зато построят королевский дворец и будут варить пиво, ничем не уступающее эксклюзивному продукту моей Гудрун.

Надо мной нависла могучая фигура Стюрмира. Мой кореш отстоял свою вахту и теперь желал отдохнуть и подкрепиться в приятной компании. Моей, то есть. Небрежный жест – и Скиди сдуло со скамьи, которая тут же заскрипела под тяжестью восьмипудового датчанина.

– Хочешь?

Я покачал головой, и кусок вяленой рыбы канул в зубастой пасти.

– О чем думаешь, друг?

Я пожал плечами.

– Дальний будет поход, – пробасил Стюрмир. – Но дело того стоит. Как думаешь, твоей невесте пойдет ожерелье с шейки дочери франкского короля? Тебе – ожерелье, мне – дочка, договорились? – и заржал, не дожидаясь ответа.

Я промолчал, и Стюрмир истолковал мое молчание по-своему.

– Жаль небось покидать такую красотку? Не думай об этом. Думай о том, как вернешься с полными мешками золотых побрякушек. Да, Ульф! Так и будет. Я знаю тебя меньше года, но клянусь Ньёрдом и Тором, ты самый удачливый хускарл из всех, кого я знаю уже не первый десяток лет. Держись поближе ко мне, Ульф Черноголовый! Поделись со мной своей удачей, а я поделюсь своей. Знаешь, почему я ничего не боюсь? – Стюрмир наклонился еще ближе, погружая меня в дивный букет пива, чеснока и сроду не чищеных зубов. – Ты – друг мне, Ульф Вогенсон… Потому я открою тебе самую главную мою тайну…

Очень интересно! Что за байку преподнесет мне старина Стюрмир? Может, он в крови дракона купался, как легендарный Сигурд?

– Сейчас, сейчас ты увидишь… – Стюрмир копался в недрах своего широченного пояса… Ага, вот!

Блин! Вот уж чего я никак не ожидал!

На просторной, как подставка для телевизора, ладони гордо возвышался махонький, сантиметра четыре, не больше, бронзовый Будда. Будда, восседающий на лотосе.

– Потрогай его, Ульф! Пусть он узнает тебя и узнает, что ты – мой друг!

Фигурка была восхитительна. Тончайшая работа. Посеребренные веки. На лбу – крохотный золотой значок. Очень реалистичное лицо, дышащее непоколебимым покоем…

Бронза была теплой.

– Чувствуешь, Ульф, какая от него исходит сила? – хриплым шепотом поинтересовался Стюрмир. – Перед битвой я кормлю его капелькой собственной крови. И еще ни разу он меня не подвел!

Я был поражен. Отсюда до Индии, по моим прикидкам, восемь тысяч километров.

– Где ты его добыл?

– Выиграл. В кости. Видно, ему захотелось сменить хозяина. Тот дурень поставил его против трех франкских денье! – Стюрмир хохотнул. – Три монеты – это даже больше, чем жизнь того глупца. С тех пор его удача ушла. Я спросил о нем, когда мы прошлой осенью были в Хедебю. Мне сказали – он стал трэлем. Можешь такое представить, Ульф? Был дренгом, а стал трэлем! Ха-ха-ха! Над Большая Ложка – трэль! Должно быть, его уже прибрали в Хельхейм[103].

Над, Над… Мне знакомо это имя. А-а-а! Это же мой приятель-предатель, сосед по трюму кнорра работорговцев!

– Ты прав, – сказал я. – Этот человек мертв.

И рассказал, откуда у меня эта информация.

– Поделом ему, – изрек Стюрмир, ласково поглаживая беспечального Будду. – Оценить свою удачу в три денье! Да он глупее овцы!

Створы фьорда разошлись, головные корабли вышли в море. На соседнем корабле кто-то запел хвалебную песнь богу вод. Певца поддержали сотни мощных глоток и кружащиеся над нами чайки.

Высоко в небе прошел косяк диких гусей. Интересно, какими виделись им мы? Огромными птицами, которые неспешно скользят по морю, расправив крылья парусов?

– Хорошо, – сказал я Стюрмиру. – Конечно, я поделюсь с тобой удачей. Мы с ним поделимся! – и похлопал по рукаву, на котором весело скалился мой Белый Волк.

Наверное, я должен был тосковать. Гудрун, Рунгерд, мой новый дом, мой сын, который должен родиться будущей осенью…

Но тоски не было. Не было и страха перед дальней опасной дорогой, перед грядущими битвами. Ничего подобного. Только острый восторг повелителя мира, который там, в моем прошлом будущем, можно испытать, пожалуй, лишь на вершине километровой горы или, еще лучше, повиснув на стропах под куполом парашюта, летящего над бездной…

Стюрмир продолжал что-то говорить, но я его не слышал. Я глядел вперед, на широкие пузыри парусов, а в голове беззвучно крутилась одна-единственная фраза:

Ver thik, her ek kom! Берегись, я иду!

Кровь Севера

Пролог

Ульф Черноголовый, так меня зовут здесь. Раньше у меня было другое имя, но это, пожалуй, мне больше по вкусу.

Я – хирдман, то бишь дружинник Хрёрека-ярла, Инглинга, которого еще называют Хрёреком Соколом. Мое законное место – на пятом слева руме главного Хрёрекова драккара, тоже именуемого Соколом. Красным. Пятый рум – не самое почетное место, но для меня – в самый раз, потому что весло здесь немного короче и полегче носовых, а я – мужчина скромных пропорций. Если сравнивать со стреднестатистическим викингом.

Что, впрочем, не мешает мне быть в норманской среде уважаемым человеком и более того, заполучить в невесты самую красивую (кто усомнится – обижу!) девушку датского острова Сёлунд. Правит данным островом величайший из норманских героев конунг Рагнар Лотброк, под чьим предводительством мы ныне и путешествуем. В направлении Франции. С неблагородной целью эту страну ограбить.

Лоцманом нашим в этом доходном (как мы все надеемся) предприятии работает полномочный посол аквитанского короля Пипина и сын аквитанского графа (по-ихнему – виконт) Жерар, который едва не стал причиной моей безвременной и очень неприятной смерти.

Впрочем, я его не виню. Парень не виноват, что прихоть судьбы одарила меня потрясающим сходством с одним из приближённых французского короля Карла Второго, прозванного Лысым. Ну да, того самого Карла Лысого, сына Людовика Первого Благочестивого и внука Карла Великого, которого мы и собираемся обидеть.

Впрочем, не мы первые. До нас его неоднократно обижали собственные братья Лотарь и Людовик, а он, в свою очередь, тоже наобижал массу народа. Например, вышеназванного Пипина, короля Аквитанского. Увы, во все времена и при любом социальном строе объем материальных благ всегда меньше, чем количество желающих эти блага заполучить. Так было и в двадцатом веке, в котором я появился на свет, так же – и в веке девятом от Рождества Христова, в коем мне дано отныне радоваться жизни.

Зато в этом легендарном времени дикого феодализма нет ни ханжеской морали, ни двойных стандартов. «Пришел – увидел – отобрал» – вот заповеди, которым следует и мой побратим-берсерк Свартхёвди Медвежонок, и христианский монарх Карл. Ничего личного, просто бизнес.

Но хватит социологии. Слева по борту – средневековая Франция.

* * *

Не обманул нас виконт Жерар, сын графа Бернара. Вывел нашу пиратскую флотилию к родному французскому берегу просто идеально. Ни одного корабля не потеряли.

А дальше наши пути разошлись. Вернее, разделились. Примерно половина северного воинства во главе с Рагнаром отправилась к устью Сены, а другая половина, водительствуемая Бьёрном Железнобоким, поплыла к устью Луары. Само собой, не наобум. С нами было несколько толковых лоцманов из свиты графенка.

Наш хирд присоединился к Бьёрну. Хрёрек-ярл вполне здраво рассудил, что рядом с такими драконами, как Рагнар и его сынок Ивар, нам достанутся исключительно объедки. А вот Бьёрн Рагнарссон, он мужик попроще. Кроме того, с Бьёрном отправился и Хальфдан Рагнарссон, младший сыночек Лотброка. Этот паренек тоже не промах. И хирд у него неплохой. Одна проблема: хочется парню самостоятельности. То есть работать в одном строю со старшим братом он не станет. Без крайней необходимости. Мы были не одиноки в выборе: к Бьёрнову войску присоединилась еще пара дюжин кораблей. Их экипажи – сборная солянка данов, норегов и прочих, примкнувших к великому походу и подобно Хрёреку сообразивших, что вместе с Бьёрном еще не значит – под Бьёрном. А вот с папой Рагнаром точно не забалуешь.

Так вот и получилось, что, пока первая группа лихо потрошила городки и монастыри в устье Сены, мы прошли морем еще чуток и добрались до Луары. Попутно некоторые из нас сделали попытку ограбить монастырь, расположившийся на макушке здоровенного острова[104], превращавшегося в полуостров во время отлива, но только перемазались в грязюке и потеряли человек пять во время попытки без подготовки влезть на каменные стены с каменной же кручи.

– Когда встречаются жадность и глупость, у воронов – праздник, – оценил эту попытку наш кормчий Ольбард.

Мы прошли через Ла-Манш, обогнули Бретань, и наши замечательные лоцманы вывели нас к небольшой гавани городка, именуемого Ванн. Городок мы разграбили, но добычу взяли невеликую. Жители попросту удрали, унеся с собой всё самое ценное. Когда я говорю «мы», то имею в виду войско в целом, а не наш хирд в частности. Хрёрек-ярл с самого начала заявил, что поживиться нам не удастся. Мы шли в хвосте флотилии и могли рассчитывать лишь на жалкие объедки. Посему четыре наших драккара двинулись дальше и уже днем позже вошли в устье Луары. Первыми.

Это был серьезный бонус, потому что три быстрых драккара (кнорр, водительствуемый Хёдином Моржом, остался с основным войском) – это не огромная шумная флотилия. Скорость и скрытность – сильный козырь для таких разбойников, как мы.

Я говорю «мы», потому что такой же разбойник, как и остальные. Иначе – никак. Время такое. Или ты – мирный рыбак, внезапно услышавший плеск весел и увидевший, как из утреннего тумана на тебя надвигается оскаленный деревянный дракон, или – свирепый викинг, чей покрытый капельками росы шлем видит оцепеневший от ужаса бедолага за миг до того, как стрела опрокидывает его на воняющие рыбой сети.

Нас мало кто видел. А кто видел… Тому не повезло.

У нас не было местных проводников. Мы шли между камней и островов, полагаясь лишь на искусство кормчих. Мы не знали фарватер и потому, несмотря на всё мастерство Ольбарда, нам трижды приходилось стаскивать с мелей «Красного Сокола». Тем не менее мы поднялись почти на тридцать миль, не встревожив никого, кроме дюжины невезучих рыбаков, и встали на якорь в укромной протоке, отгороженной от основного русла полукилометровым зеленым островом. Наверное, это было волшебство, потому что ничем иным я не могу объяснить превращение огромных (по местным меркам) драккаров в призраки.

Впрочем, я так же легко могу поставить себя, скажем, на место французской крестьянки, которая, выйдя к реке сполоснуть котел из-под каши, вдруг обнаруживает скользящие мимо нее драккары. Могу представить, как она замирает в ужасе, забыв про котел (ценнейшая вещь для бедной семьи), и глядит на страшные корабли… Провожает их взглядом (если ей самой повезет остаться незамеченной), пока они не скроются за очередным мысом, а потом, спохватившись, бросается вылавливать забытый котел… И вряд ли ей кто-нибудь поверит, даже если она и расскажет об увиденном, потому что норманские корабли на Луаре еще не стали обыденным явлением, и, поведай она мужу о том, что видела на реке библейского Левиафана, доверия к ней было бы больше.

Но вернемся к нам, славным хирдманам Хрёрека Сокола.

Мы высадились, и волшебство, увы, закончилось. Вместе с маленькой деревенькой, на беду ее обитателей расположившейся на облюбованном нами месте. Викинги – практичные люди. Они редко убивают тех, кого можно продать или использовать. Так что примерно половина жителей осталась в живых. Никто не сумел скрыться. Соревноваться в скорости с норманами местным крестьянам даже не стоило.

Скорость – это главное. И часа не прошло с тех пор, как мы встали на якорь, а у драккаров осталось не больше полусотни викингов. Остальные, разбитые на поисковые команды, уже растекались по вожделенной земле франков, выискивая подходящую добычу: город, замок, монастырь… Словом, любое место, куда стекались материальные ценности. Быстрота, скрытность, эффективность. В драку не ввязываться. Без острой необходимости. Найти и доложить.

Искали все… Но повезло – нам.

Глава первая,

в которой герой встречает земляка

– Селение, – шепнул Руад. – Что будем делать, братья?

Варяг говорил по-датски, чтобы молодой Скиди тоже понимал, о чем идет речь.

Я осторожно выглянул из-за кустов. Ага! Вон луг, отделенный примитивной изгородью. По лугу разбросаны серые клубки шерсти – овцы. Вон пастух… с собачкой. Ветер дует на нас, так что пока собачка – не проблема. За лугом, повыше – какие-то строения. А еще повыше… Кажется, крепость?

– Может, это – Нант? – предположил Руад.

Варяг слышал об этом городе от «наших» аквитанцев. Нант, Анжер, Тур, Орлеан… Эти слова были музыкой для обветренных ушей викингов. Богатые города, набитые сокровищами церкви и монастыри… Каждый из тех, кто двинул в поход вместе с Рагнаром, был уверен, что по возвращении будет есть на золоте и спать на шелке. Мечты сбываются?

– Не думаю, что это – Нант, – произнес я, разглядывая далекие стены. – Мелковат. Но разведать не помешает.

То, что мы видели перед собой, выглядело неплохо. Мирная картина. Поля, виноградник, на лугу овцы пасутся. Чуть подальше из-за рощи не крест ли виднеется? Хорошо бы. Крест – это здешняя церковь? Нет, скорее монастырь. Церкви не строят наособицу. Тем более что в городке, до которого по прямой меньше двух километров, тоже церковь имеется. Даже я сквозь кулак могу вполне отчетливо крест разглядеть. Прямой крест. Католический. Впрочем, других тут и нет. А монастырь – это славно. Моим братьям понравится.

Так я думал тогда, потому что не знал, что такое – норманы в монастыре. В моих мыслях были только слава и добыча, что, впрочем, для викингов – одно и то же. Показать свою доблесть, заслужить одобрение друзей и ярла, острее ощутить себя членом команды. Непобедимой команды. Ну и на выходе – вернуться и бросить к ногам моей прекрасной невесты здоровенную кучу драгметаллов. В общем, я ощущал себя великим охотником в богатом дичью лесу. А вернее было бы – мясником на бойне.

Мои товарищи изучали городок.

– Воин, – сказал Рулаф, зрение которого было получше, чем у меня. – На стене.

– Точно! – жарким шепотом поддержал Скиди. – Не меньше трех. Я видел три блеска.

– Молодец! – похвалил Руад. – Я разглядел только одного.

Скиди зарумянился от похвалы.

Только я, слепошарый, не разглядел ничего. Зато у меня работает соображалка.

– Раз они в шлемах, значит, ждут нападения.

– Да ну! – пренебрежительно фыркнул Руад. – Это же франки. Они трусливее своих овец. И глупее. Наденут коровью шкуру с нашитыми железками – и думают, что от этого стали воинами.

– Что предлагаешь?

– Давай скрадем этого трэля, – жест в сторону пастуха овечьей отары, – да все у него и выспросим.

– А собака?

– Ты убьешь ее стрелой.

Ну да, ярл назначил меня старшим, значит, мне и достанется самое интересное. То есть самое рискованное.

– А если взвизгнет?

Вон по дороге телега тащится. И пара местных оборванцев на ближайшем поле что-то возделывает.

Если они увидят меня, нехорошо получится.

«Скрытность», – нас напутствовал ярл. Найти и доложить. Никаких драк.

– Сделаем по-другому, – на правах старшего решил я. – Сейчас я сниму доспехи и подойду к пастуху без всяких хитростей.

– Так он тебя и подпустит! – усомнился Руад.

– А почему нет? Или я похож на викинга? – Я стянул с головы шлем и взлохматил волосы.

– А может – я? – вмешался Скиди.

– Ты-то как раз похож. – Четырнадцатилетний Скиди был с меня ростом, а в плечах, пожалуй, и пошире. Здоровенный громила вырастет.

Не дожидаясь пока Руад подыщет еще какие-нибудь доводы против моей идеи, я начал разоблачаться. И уже по ходу сообразил, что если кто и способен сойти за простого землепашца в нашей компании, так это именно я. Потому что по въевшейся привычке выходца из двадцать первого века никогда не упускал случая позагорать. А вот мои друзья – нет. Потому загар у них был – ну примерно как у офисных работников. Лицо и кисти рук. Хорошенькие из них получились бы крестьяне… С бледными предплечьями и икрами.

Ну да ладно. Свернув бронь, оружие, ценности и прочее в увесистый тючок, я вручил его Скиди:

– Береги, дренг! Потеряешь – ввек не откупишься.

Паренек нагло ухмыльнулся:

– Когда тебя франки зажарят, я всё себе возьму. Добрая будет добыча!

Хряп! – Подзатыльник молодому прилетел от Руада быстрей, чем я рот открыл.

– Язык вырву! – посулил варяг.

До Скиди дошло, что мы не на пиру, и он скромно потупился. Теперь, если что пойдет не так, неудачу припишут его хулительным словам. Такие вот викинги суеверные ребята.

Я еще раз взлохматил гриву, напихал в бороду и волосы всякого растительного мусора и двинул на разведку.

Я вообще везучий. Но тут мне особенно повезло. Пастушок-раб оказался словенином. Это круче, чем вытянуть наугад из колоды пикового туза.

Мне повезло вдвойне, потому что, как выяснилось, идея моя была провальная.

Воина во мне пастушок опознал сходу. По исподнему, которое, по крестьянским меркам, стоило целое состояние. По качественному телосложению, по манере двигаться и держаться. По ловкости, с которой я пинком устранил с дороги злобного кобеля. Словом, облажался.

На будущее надо учесть: пришибленный вид и пугливый взгляд – непременные атрибуты европейского простолюдина. И так просто его не изобразить. Это в Дании простой землепашец выглядит полноценным гражданином. Здесь, в слабопросвещенной Европе девятого века, простолюдин – это по сути тот же раб. Достоинством чуть выше навозной кучки.

Короче, если я еще раз захочу выдать себя за бедного франка, то спину надо горбить, морду прятать, руки тоже прятать, потому что по одним только мозолям во мне сразу признают не только воина, но и викинга. Ведь здешняя знать греблей себя не изнуряет. Короче, плохая была идея. Лучше бы уж я под знатного франка косил. Или нищего. Или монаха.

Кстати, о монахах. Я не ошибся насчет креста.

За ближайшим леском размещался монастырь. Аккуратно так располагался – с реки не увидишь. И вот моя третья удача. Словенин-пастушок звался Вихорьком. И он оказался рабом именно монастырским.

С виду Вихорьку было лет одиннадцать-двенадцать. И на самом деле – столько же. Ничего так мальчишка, крупный. Только тощий. В монастыре отощал. До того пацанчик, считай, в семье жил. Мать его была наложницей богатого бондаря аккурат из того милого городка, который возвышался над окрестностями. Как попал во Францию, паренек не помнил. Продали вместе с матерью в совсем юном возрасте. От матери Вихорёк и языку словенскому выучился. Но год назад мама умерла, вернее, убили ее нехорошие люди.

И хозяин-бондарь отдал пацана монастырю. За долги.

Монахов Вихорёк ненавидел лютой ненавистью.

С чего бы это, если подумать, ведь работа у него была вроде бы нетрудная? А с того, что пареньку выпало несчастье родиться симпатичным мальчиком. Как раз таким, какие по вкусу его преосвященству (или как там его именуют) настоятелю монастыря. Вихорёк повел себя неправильно, за что был бит (не слишком сильно, чтобы внешность не попортить) и отправлен на исправительные работы.

В пастушки его определили недавно. Монастырскому сельхозначальнику он тоже приглянулся. Но этот нахрапом не полез: действовал лаской. Работу дал легкую, жратву подкидывал повкуснее…

Но что в лоб, что по лбу, и наученный горьким опытом Вихорёк скорее всего вынужден будет уступить похотливому церковнослужителю. Потому что в альтернативе может быть всё что угодно. Оскопление, отрезание языка, подземная темница. За год Вихорёк успел навидаться всякого и понимал, что легко отделался. Скажет священнослужитель, что раб поднял на него руку, – и ее отрубят. Монахи могли себе позволить пожертвовать одним рабом, чтобы добиться повиновения остальных. Тем более что рабы дешевы. Один сдохнет, другого возьмут. Вся округа у монастыря в должниках. Включая и здешнего синьора.

Всё это пастушок поведал мне минут за пятнадцать, в процессе поглощения полукилограммового куска копченого лосося, прихваченного мною для установления контакта. Слова из него сыпались со скоростью три штуки в секунду. Истосковался он по «родной речи».

Попутно Вихорёк признался, что я его здорово напугал. Парнишка решил, что я – разбойник. Угадал, однако.

Собственно, он и после употребления лососятины своего мнения не изменил. Но теперь я был уже не чужой разбойник, а свой. Тем более языком матери владел. Считай, почти родственник.

Разочаровывать мальца я не стал. Пусть лучше думает, что я разбойник, чем норман. О норманах тут мнение – паскуднейшее. Вплоть до рогов, которые северяне прячут под шлемами. Однако после года жизни среди монахов мальчишка не то что викингов – настоящих чертей с настоящими рогами на монастырь навел бы.

Хотя для здешних жителей черти, пожалуй, посимпатичнее, чем мы. Черта, скажем, молитвой отогнать можно. Или святыми предметами. А викинга – исключительно драгметаллами. Да и то лишь после того, как он, викинг, вдосталь натешит свою страсть к убийствам, насилию и прочим деструктивным деяниям.

– А что городок? – спросил я. – Вон тот, который на пригорке? Что из себя представляет?

Городок… Вихорёк вздохнул. Там прошли счастливейшие годы его жизни. И мама была жива…

Хороший городок. Только бедный очень. Особенно теперь.

В прошлом году через речку (имелась в виду Луара) перебрались люди какого-то аквитанского рыцаря и ободрали городок вчистую. Многих убили. Маму Вихорька – тоже. Случайно. Какой-то аквитанец лошадью стоптал. Она не сразу умерла. Месяц мучилась. Бондарь даже лекаря к ней приглашал, взявши денег в долг. Она красивая была, Вихорькова матушка.

Многие тогда погибли, во время набега. Синьор тоже погиб. Вместо него сын приехал, который до того в королевской гвардии служил. Только вот золота он с собой не привез, и пришлось брать кредит в монастыре – чтоб народ с голодухи не перемер. Так что с большой долей вероятности в следующем году это будут уже монастырские земли.

Я поинтересовался, откуда такая осведомленность?

Оказалось, от тех же монахов похотливых. И от настоятеля той церковки, что в городе стоит. Это он бондарю сказал, когда матушке грехи отпускать приходил. Он хороший, настоятель. Не то что эти, в монастыре, чтоб им черт печенки выел.

Черта не обещаю, сказал я пареньку. Но если ему непринципиально, кто именно будет извлекать печенку, то сам процесс организовать – очень даже реально.

Глазенки Вихорька загорелись, и мы с ним заключили пакт.

Ближе к вечеру, когда придет пора гнать отару домой, мой юный соплеменник возьмет меня в компанию. Прогуляюсь с ним до монастыря, а потом, по темному времени, вернусь обратно.

И будет нам счастье.

Осчастливив мальца еще одним куском лососятины, я вернулся к своим и сообщил приятные новости.

Инфу о том, что поблизости имеется монастырь, мои друзья приняли с бурным восторгом. В их понимании монастырь был не обителью людей, посвятивших себя служению Богу, а местом, куда свозят золото, серебро и всякие ценные вещи.

Захлебываясь слюной, мои сопалубники принялись наперебой перечислять, какие славные вещи бывают в монастырях. Золотой кубок, инкрустированный драгоценными камнями, из которого в торжественных случаях потреблял пиво наш ярл, был далеко не самым замечательным предметом, отнятым морскими разбойниками у мирных ростовщиков-монахов.

Я прервал этот поток восторгов, предупредив, что вечером намерен провести глубокую рекогносцировку. Малец обеспечит прикрытие. Два пастуха с отарой куда менее заметны, чем одинокий прохожий с выправкой викинга. Однако не худо бы кому-то прямо сейчас вернуться к нашим и сообщить результаты предварительной разведки. Еще добавил, что мальца надо отблагодарить. А вот как? Деньги я ему уже предлагал – не взял. Сказал: всё равно отберут. Такому рабу, как он, деньги не полагаются. Еще спросят: где взял? И что ему ответить? Приятель-разбойник подарил?

– Отблагодарим парня, – пообещал Руад. – Когда монастырь возьмем, его не тронем.

* * *

С «когда» мой друг варяг немного погорячился. Правильней было бы употребить слово «если».

Вот уж не думал, что монастырь может выглядеть так.

Какая, к чертям, «мирная обитель»!

С приличной высоты холма грозила окрестным полям и виноградникам настоящая крепость. Город, который мы с Вихорьком оставили за спиной, ей и в подметки не годился по части укреплений.

Ну еще бы! Вихорёк сказал, что земель у монастыря побольше, чем у главного графа области. Вдобавок графу никто ничего не дарит просто так, а монастырю верующие католики отдают всё лучшее. Ну и десятина, само собой. Теоретически десятина эта (если мне память не изменяет) должна была отправляться в Ватикан. Однако, судя по этим стенам, отправлялось далеко не всё. Просто так этакие укрепления не возводят. Да еще из камня.

А еще у монахов имелась стража. По словам Вихорька – более двухсот копий. И не из мирных монахов, а из вооруженных мирян. Солидно. Да и монахов списывать со счетов не стоит. Так что силы защитников надо минимум удвоить. Взять этакую твердыню силами трех сотен человек? Ох, сомневаются мужики!

Ничего. Глаза боятся, руки делают.

– Меня зовут – Ульф, – сообщил на прощание пастушонку. Завтра он снова выгонит овец на лужок, но не факт, что мы с ним увидимся. – А еще лучше, Вихорёк, запомни фразу: «Мой господин – Ульф Черноголовый!» – Я повторил это по-датски раза три, убедился, что паренек запомнил и воспроизводит вполне понятно, потрепал его по голове и шмыгнул в заросли.

До темноты оставалось около часа. Мне как раз хватит, чтобы в деталях изучить укрепление, прикинуть слабые места… Если они, конечно, есть.

Глава вторая,

в которой герой встречается с Хальфданом Рагнарссоном

– Самое слабое место франкских крепостей – это сами франки! – заявил Хрёрек-ярл. – Молодец, Ульф! Вторую долю добычи ты заработал. И если всё так, как ты изобразил, то самим нам его не взять. Тут нужно не менее тысячи воинов. Таран нужен, лестницы…

– Таран сделаем, деревьев хватает, – подал голос Ольбард. – И лестницы тоже. Но насчет тысячи воинов ты прав, – наш кормчий задумчиво поглядел на продукт моего творчества – слепленный из мокрого песка макет монастыря-крепости. – Сами, может, и возьмем, но многие наши под стенами лягут. Нам нужны союзники. Может, Бьёрн?

– Нет, – качнул головой ярл. – Нам не нужен Бьёрн, потому что мы ему не нужны.

– Точно! – поддержал Хрёрека Ульфхам Треска. – Бьёрн пошлет нас в самое опасное место, а если мы откажемся, возьмет монастырь без нас. Я бы поговорил с Хальфданом. Хальфдан Рагнарссон – человек чести. И жаждет славы. А еще у него только шесть кораблей. Без нас ему трудно будет.

– А если он сам позовет брата?

– Кто? Хальфдан? Делиться славой?..

В горячем обсуждении о взаимоотношениях братьев Рагнарссонов я не участвовал. Некомпетентен. Но – прислушивался.

Вообще-то Рагнарссоны были на редкость дружным семейством. Несмотря на амбиции и агрессивность, унаследованные от отца, братья-ярлы никогда не конфликтовали. Во всяком случае – на людях. Рожденные разными мамашами и весьма отличные по темпераменту, Рагнарссоны были, безусловно, выдающимися особями породы «скандинавский викинг» и, как следствие, жуткими индивидуалистами. Но вот – не ссорились! Может, причина в папе-вожаке? А может – в той удивительной психологической гибкости, которая позволяла сотне безбашенных головорезов месяцами тесниться на узкой палубе драккара – и не вцепиться друг другу в глотки. Готов поклясться, что мои гуманные современники из техногенной эпохи в аналогичных условиях пересрались и передрались бы максимум через сутки.

Хольды спорили, но дискуссия явно клонилась в пользу Хальфдана.

Не станет младший Рагнарссон делиться славой ни с кем из братьев. С отцом – может быть. Но Лотброк вместе с основными силами сейчас далеко.

– Я буду говорить с Хальфданом, – подвел итог дискуссии ярл. – Со мной пойдет Ульф. Готовьте ялик.

* * *

Пока мы занимались своими делами, братья Рагнарссоны заканчивали грабеж Ванна. Добычу взяли невеликую. Для города. Хотя и город такой… Одно название. Ни стен толковых, ни домов солидных… Так, поселок городского типа.

Однако кое-что наскребли. И «наскребанное» следовало поделить по чести. Чем и занимался Бьёрн Железнобокий.

А его младший брат тем временем квасил с друзьями-соратниками.

Вот на этот пир мы и прибыли.

Хальфдан Рагнарссон разместился на палубе большого кнорра, который был его флагманом. Выбор судна, менее пригодного для боя, но зато намного более вместительного, явно демонстрировал отношение Хальфдана к походу. Разместился Рагнарссон с комфортом: на палубе был поставлен шатер. Судя по вытканным на нем коронованным львам и крестам, прежде сей респектабельный родственник палатки принадлежал кому-то из христианских светских лидеров.

В шатре Хальфдан был не один, а с дюжиной дружбанов и десятком «трофейных» девок.

Услыхав о том, что мы надыбали богатый монастырь, младший Рагнарссон тут же протрезвел. Выставил девок. Выгнал из шатра наиболее пьяных соратников и приготовился узнавать подробности.

От меня.

Но я не спешил. Скушал фазаново крылышко, с удовольствием приложился к чаше с вином, сырку опробовал. Благословенная земля – Франция. Конечно, пиво я тоже люблю. Но продукты виноделия – предпочитаю. По водочке тоже соскучился, но ее пока не придумали. Надо будет заняться на досуге. Самогонный аппарат – дело нехитрое. Как мне кажется…

Викинги, их было четверо, не считая нас с Хрёреком, меня не торопили. Здесь так не принято. Даже нанятый скальд, и тот сначала покушает, а потом запоет. Ну ладно, надо и совесть иметь. Я доглодал фазана, запил отменным красным и начал повествование.

Махонькие глазенки Хальфдана вспыхнули звездами, едва он услышал о монастыре. И сияние это отнюдь не угасло, когда я завершил свой рассказ-описание монастырских стен.

Тоже понятно. Такие стены не строят вокруг амбара с просом.

Однако высказываться Рагнарссон не спешил. Для начала вопросительно поглядел на своего хёвдинга и моего знакомца – рыжебородого Тьёрви.

Тьёрви был корректен и осторожен.

– Если Ульф-хускарл говорит правду, а я в этом не сомневаюсь, потому что Ульфа Черноголового вряд ли могут напугать стены – вежливый кивок в мою сторону, – то, пожалуй, я предложил бы поговорить с Бьёрном. Все вместе мы…

– Нет! – отрезал Хальфдан. Его гладкие щеки заиграли румянцем. – Я умею драться не хуже Бьёрна! Мы сделаем это сами. Но сначала я хочу собственными глазами поглядеть на эту жемчужину бога франков.

– Тогда не стоит откладывать, – заметил Хрёрек. – Когда слухи о том, что мы рядом, дойдут до монахов, створки этого моллюска сойдутся еще крепче.

– Этот камень… – Хальфдан сжал здоровенный кулак, – разобьет любую раковину! Однако медлить не будем. Веди нас, Ульф-хускарл!

Глава третья,

в которой герой путешествует с представителями высшего норманского общества

Отправились вчетвером. Славные ярлы и славные мы. То есть рыжебородый красавец Тьёрви и я. Родись хёвдинг Тьёрви в двадцатом веке в США – быть бы ему великим актером. Есть такие люди, что с первого взгляда внушают к себе расположение. Если пожелают. Или – ужас. Опять-таки, если пожелают.

Хотя в данном случае внушить ужас было несложно. У бедного гонца и так чуть глаза не выскочили, когда из темноты выступил Тьёрви и принял повод утомленной лошадки.

Франк как-то сразу сообразил, что плечистый здоровяк в кольчуге, с золотой гривной на бычьей шее не может быть конюхом. Разве что – конюшим королевского двора. Но уж никак не постоялого.

Конюх, правда, тоже терся поблизости: держал факел.

Тьёрви вынул гонца из седла и легонько шлепнул по запыленной физии. От соприкосновения с доской-дюймовкой (самая подходящая аналогия для ладони викинга) голова гонца мотнулась, как боксерская груша, а ноги франка, и без того нетвердые, превратились в желе. Однако гонец не упал, а только захрипел. Любой захрипит, когда его держат на весу за горло.

Впрочем, душить его Тьёрви не собирался. Точный пинок, наработанный многолетней игрой в четырехкилограммовый мячик, – и гонец обвис у меня на руках.

– Веди себя правильно – и тебя не убьют, – сказал я ему по-английски и направил его в сторону дома.

Не знаю, понял он или просто угадал, но виснуть на мне перестал и поковылял в заданном направлении.

В доме хорошо. Тепло. Нет сыплющей с неба мороси, и пахнет не мокрой землей и навозом, а рыбной похлебкой, свежим хлебом и жареным поросенком.

Вся эта благодать шикарно сервирована на выскобленном добела столе, за которым вальяжно расположились ярлы, попивая винцо и ведя неспешную беседу. По-датски, разумеется. О да, викинги умеют ценить свежую пищу и комфорт. Кто угодно научится этому, четверть жизни уминая скудный морской паек.

Поступательное движение гонца закончилось у ног Хальфдана-ярла, когда колени франка с глухим стуком провзаимодействовали с утоптанным земляным полом.

– Это кто? – поинтересовался Хальфдан, с удовольствием обгладывая поросячье ребрышко.

– Гонец к Карлу-конунгу, – ответил я.

– Вот как? – Младший сын Рагнара с интересом оглядел трясущегося франка. – Откуда знаешь?

– Сам сказал.

Так и было. Гонец сообщил о своем статусе, едва въехал в ворота. Видимо, рассчитывал на особое отношение. Правильно рассчитывал. Не назовись он сразу, Тьёрви бы его просто прикончил.

– И что же он везет?

– Что за вести ты везешь? – поинтересовался Хрёрек-ярл, прихлебывая молодое красное винцо. По-франкски поинтересовался. Акцент у него, насколько я мог судить, был чудовищный, но словарный запас – вполне пристойный. Как раз для допроса. Ярл наш вообще был полиглотом. Даже по-латыни разумел. Натыркался, когда еще юнцом ездил с посольством тогдашнего верховного конунга данов к германцам. Знать латынь – очень полезное качество для викинга. Как-никак католические монахи – его главная «паства».

Гонец вытащил из-за пазухи свернутый в трубочку кусок пергамента.

Хрёрек даже разворачивать его не стал. Читать по-франкски он не умел. Хальфдан, как выяснилось, тоже. Тогда пергамент взял я. Послание было написано на латыни. Я понял лишь отдельные слова, но латынь чем хороша? Читать ее можно, даже не понимая содержания. Так что я читал, а Хрёрек – понимал.

– Это о нас, – сказал ярл. – Просят у конунга Карла помощи. Мол, нас очень много. И мы – очень страшные.

– Это мы и сами знаем, – Хальфдан швырнул ребрышко на пол и взял с блюда другое. – Присаживайся к столу, Ульф, перекуси. Потом сменишь Тьёрви.

– А с этим что? – Я кивнул на гонца.

Хальфдан взял со стола глиняный кувшин с вином, взболтнул и опрокинул его содержимое себе в глотку. Затем, не вставая, метнул пустой кувшин в стоящего на коленях франка.

Кувшин разлетелся вдребезги. Франк повалился набок. Из его головы хлестала кровь.

– С этим – всё, – сказал младший Рагнарссон и рыгнул. – Эй, трэль, еще вина!

* * *

Когда ярлы заявили, что желают провести разведку, я думал, что мы будет двигаться скрытно. Примерно так, как действовали все наши разведывательные группы.

Я ошибся.

Мы – кто? Простые викинги. Рядовые труженики весла и топора. Ныне же я путешествую вместе с элитой скандинавского мира. Хальфдан и Хрёрек – высшая аристократия. Инглинги. Королевская кровь. Да что там королевская – божественная[105]. Даже старине Тьёрви я и то не ровня. Конечно, хёвдинг – это звание, а не титул. Вроде генерала. По наследству «хёвдингство» не передается. Однако вспомним анекдот о том, почему сын полковника не может стать генералом. Правильно. Потому что у генерала есть собственные дети. Тут, правда, не столько протекция играет роль, сколько честь семьи. От сына славного отца все вокруг ожидают неменьших подвигов. И сам сын тоже не лысым пупсом себя мнит, а героем будущих саг. Да и генетика – несколько поколений геройских предков – подмогнет. Так что за детей Тьёрви можно быть спокойным.

А вот я, признаться, несколько мандражировал. Потому что ярлы ни от кого не собирались прятаться. Двинулись прямо по дороге. В полном вооружении (что характерно – своем собственном), ни от кого не скрываясь. Как по родной Дании.

Единственное, что мы сделали для маскировки, – накинули франкские плащи. Трофейные, разумеется. И кони, естественно, тоже были трофейные.

Четыре отлично вооруженных всадника с запасными лошадьми, нагло ехавшие посередине дороги, ни у кого из встречных не вызывали подозрения. Простолюдины поспешно убирались с нашего пути. Многие даже валились носом в грязь – на всякий случай. Ну да, здесь не принято разглядывать благородных господ, если не хочешь схлопотать плетью по глазам.

Один раз нам повстречался какой-то местный шевалье со свитой из пяти кое-как экипированных ополченцев. Этот тоже поспешно уступил нам дорогу. Правда, с коня слезать не стал, просто поклонился, получил в ответ четыре надменных кивка и, удовлетворенный, отправился своей дорогой.

Готов поклясться: он даже и не заподозрил, с кем его свела судьба. Норманы – это кто? Грязные язычники с всклокоченными бородами, в окровавленных одежках и с недоеденным тельцем христианского младенца в зубах. Мы же – респектабельные рыцари, которые никого не грабят и не режут, а просто едут себе с надменным видом, заняв всю проезжую часть. Доспехи на нас вполне типичные. У Хальфдана нагрудник с Георгием Победоносцем, у меня – пояс с аналогичной пряжкой. У Тьёрви тоже какой-то вооруженный святой на медальоне шлема. Мечи – типично франкские, щиты (на которых – «защитные» руны) в чехлах… На беглый взгляд – натуральные благородные шевалье. Да какие там шевалье – шевалье не в кольчугах да панцирях, а в кожаных куртках с нашитыми железками щеголяют. Так что, на беглый взгляд, мы – натуральные графья. А пристально разглядывать таких, как мы, – чистое самоубийство.

Хотя нет, с графьями я переборщил. Франкские вельможи без свиты не путешествуют.

День прошел без инцидентов.

Заночевали мы в какой-то деревеньке. Выбрали лучший дом, без лишних слов выставили из него хозяев, съели их ужин и выспались в их постелях. То есть – ярлы в постелях, а мы с Тьёрви – на полу, на сене. Так даже и комфортнее – без клопов.

Еще один день в дороге – и вечером мы увидели монастырь. А еще раньше услышали звон его колоколов.

Я уже был готов к тому, что ярлы поедут прямо к воротам. Но до этого не дошло. Наглость у викингов прекрасно сочетается с осторожностью и предусмотрительностью.

Ярлы и Тьёрви спешились и ушли на разведку. Я остался сторожить коней.

Вернулись товарищи командиры часа через четыре, уже в полной темноте. Воодушевленные. Крепость монастырских стен распалила их воображение. Типичный франкский замок – каменный двух-трехэтажный донжон, окруженный деревянной оградой. А тут – трехметровые стены – из настоящего камня. Это ж прям-таки дух захватывает от мыслей о том, какие сокровища могут прятаться в скромной христианской обители!

Весь путь до примеченного еще засветло постоялого двора руководство обсуждало эту вкусную тему. О том, как попасть внутрь монастыря, не было сказано ни слова. Что тут обсуждать? Пришли и вошли. Делов…

Заночевали мы тоже по-человечески. На постоялом дворе.

За постой принято платить. Даже богатым франкам. Но не суровым викингам.

Так что нас угощали бесплатно. И прислуживали очень старательно. Единственное неудобство: нам с Тьёрви пришлось караулить. Не знаю, как Тьёрви, но я не выспался и весь день дремал в седле. Дремать мне не мешали. Погони не было.

На прощание Хальфдан сделал хозяину постоялого двора подарок: отрезал кусок от пергамента, взятого у гонца, оттиснул на нем свою печать и сунул трактирщику. Обслужил как следует – получи «чаевые». Отныне этот франк считался человеком Хальфдана. Не то чтобы гарантия безопасности, но – кое-что. При виде этого оттиска злые дяди-викинги сменят гнев на милость. Главная задача – успеть показать.

«Облагодетельствованный» хозяин вряд ли станет доносить о нас в вышестоящие органы. И домашним своим не позволит. Да и зачем ему? Чтобы получить от сеньора по голове за то, что донес только сегодня, а не вчера?

А вот гонец, которого горшком по голове приласкали, ночью помер. А я ему жизнь обещал…

Еще один груз на мою нетренированную совесть.

– Что печалишься, Ульф Вогенсон? – бодро поинтересовался мой ярл. – Клянусь рукавицей Тора, в этом монастыре столько богатства, что мы будем выбрасывать из сумок серебро, чтобы набить их золотом!

– А скажи мне, ярл, откуда взялось это золото? – Меня с недосыпу потянуло на философию.

– Как откуда? Франки принесли его своему богу!

– А откуда оно у франков?

Хрёрек задумался. Не понимал, к чему я клоню. Я заметил, что Хальфдан и Тьёрви тоже прислушиваются к нашему разговору. От скуки, надо полагать.

– За франкские мечи платят золотом, – наконец выдвинул версию мой ярл.

Всё-таки хорошее здесь время. Еще тысяча лет до эпохи, когда деньги превратятся в бумажки и электрические импульсы и биржевые жулики станут наживать состояния, продавая и покупая «воздух», а те, кто производит настоящие ценности, будут неизменно оставаться в дураках, потому что вынуждены садиться за один стол с шулерами-банкирами и играть по их шулерским правилам.

Нет, я не против банков. Без них не обойтись. Но хотел бы я поглядеть на того человека, который возьмет взаймы деньги у Хрёрека-ярла… Да что там Хрёрека… Даже у простого бонда Хёдина Полбочки, а потом скажет, что ссудил кому-то эти деньги под большие проценты, чтобы по-легкому срубить бабла, а этот нехороший «кто-то» деньги замылил, и потому заемщик возвращать долг Хёдину не собирается.

Лучшее, что может ожидать такого мошенника, – это батрачить у Хёдина в свинарнике, пока не отработает долг.

Но вернемся в девятый век.

– Вино, – вмешался в разговор Тьёрви. – Прошлой осенью я купил пять бочонков здешнего вина. Тоже золотом заплатил.

– А по мне, так наше пиво не хуже, – заметил Хальфдан.

– Ну и что? Ты же не откажешься от доброго куска оленины только потому, что молочный поросенок нежнее?

– Не откажусь, – согласился младший Рагнарссон. – Я съем всё.

– Ты задал хороший вопрос, Ульф Вогенсон, – задумчиво произнес Хрёрек. – Видно, твой отец понимал толк в торговле. Здесь, на земле франков, есть много такого, что можно продать, и продать дорого.

– Из франков получаются хорошие трэли, – сказал Тьёрви. – Они старательны, неприхотливы и покорны. И жару переносят лучше тех же англов. Перекупщики неплохо за них платят.

– А зачем нужны трэли? – спросил я Хальфданова хёвдинга.

– Как зачем? Работать. – Тьёрви ехал впереди, и, чтобы бросить на меня удивленный взгляд, ему пришлось развернуться.

– Работать можно по-разному.

– У хорошего хозяина все рабы работают старательно, – назидательно произнес Тьёрви.

– Согласен. Но как бы старательно они ни работали, с плохой земли всё равно возьмешь меньше, чем с хорошей. А здесь – хорошая земля. И старательные трэли. Вот от этого, Тьёрви, и берется то золото, которое прибрали к рукам монахи. Такая цепочка получается: земля – трэли – сборщики – монахи.

– …И мы! – напомнил Хальфдан.

– И мы, – согласился я. – Однако, на мой взгляд, монахи в этой цепочке – лишние.

– Это точно! – воскликнул Хальфдан. – Толку от их Христа никакого! Даже своих жрецов защитить не может.

Мысленно он уже взял монастырь и делил добычу.

– А знаешь, Черноголовый, я ведь уже слышал такие речи, – подал голос мой ярл. – И знаешь от кого? От его старшего брата, – кивок в сторону Хальфдана, – Сигурда.

Хальфдан задумался. Тьёрви шевелил губами: похоже, что-то высчитывал.

Дорога неторопливо ложилась под копыта лошадок. Оборванный крестьянин, влекущий тележку с мешками, при виде нас бросился к обочине и распростерся в пыли.

– Нет, – наконец изрек Хальфдан. – Сидеть и собирать золото – это скучно. Мне любо брать его в битве! Это весело и хорошо для воина! – Хлестнул коня и умчался вперед.

Тьёрви поспешил за ним.

Мы с Хрёреком остались вдвоем. Ехали шагом бок о бок по ровной дороге. Спокойно, как у себя дома. А ведь вокруг – враждебная Франция. Или как там ее сейчас называют.

Не слишком ли мы беспечны?

Накликал.

Впереди раздались крики, собачий лай и характерный звон железа. Хальфдан и Тьёрви с кем-то сцепились.

Не сговариваясь, мы отпустили вьючных лошадей (за ними всегда можно вернуться) и поторопили своих коняшек.

О да! Хальфдан хотел повеселиться и теперь веселился от души!

Он и Тьёрви, спешенные, спина к спине, заняли середину дороги, а вокруг них вертелось с дюжину всадников, норовя достать викингов длинными копьями.

Еще столько же народу, рангом пониже, держались поодаль, удерживая свору. Ага! Охотнички! На жердине, уложенной на спины двух лошадей, висел матерый олень с роскошными рогами.

Хальфдан с Тьёрви отбивались – любо-дорого посмотреть. Поворачивались синхронно, не разрывая дистанции, отбивая копийные тычки, то и дело стремительно атакуя.

Но их противники тоже были не лыком шиты. Дистанцию держали четко и работали слаженно. Но почему-то не использовали луки…

То ли живьем хотели взять, то ли решили, что качественную броню данов охотничьими стрелами не взять.

Но, бывает, и охотничья оснастка в бою пригождается: один из франков послал коня вперед и метнул сеть…

Ага, разбежался!

Тьёрви рванул вперед (Хальфдан не отстал, что было очень непросто, – попробуйте сами побегать задом наперед!), отбил сеть щитом раньше, чем она полностью раскрылась, и режущим тычком достал… Нет, не всадника. Коня.

Конь, естественно, расстроился. И вскинулся на дыбы… Всадник припал к холке, чтобы удержать равновесие…

Но добраться до него у Тьёрви не получилось. Приятели франка храбро кинулись в бой и пресекли контратаку.

Грозная парочка опять оказалась на середине дороги. Результат опять нулевой. Подраненная лошадь и облака пыли – не в счет.

Несмотря на четырехкратное преимущество (псарей и прочую челядь я не считал), достать викингов франки не могли. Численное преимущество вполне компенсировалось качественным вооружением и на порядок более высоким уровнем боевой подготовки. Однако и Хальфдан с Тьёрви не могли достать франков. Конным (причем отличным наездникам) ничего не стоило разорвать дистанцию. Типичный пат, если воспользоваться шахматной терминологией.

Что ж, самое время нарушить равновесие.

Спешились мы с ярлом практически одновременно.

Я взялся за меч, но Хрёрек (в левой руке – меч, в правой – копье) качнул головой и указал на мой лук.

Стрелок из меня посредственный, но начальству виднее.

Хрёрек показал знаком – начинаем по команде.

Уточнять, по какой именно команде, я не стал. По ходу разберусь.

Разобрался.

Волчий вой, жуткий, высасывающий силы и мужество, накрыл всех. Нет, я неправ. Этот вой был только похож на волчий. Ни один волк не способен так выть. Разве что сам Фенрир[106]. От этого звука пустело в груди и хотелось забиться под какую-нибудь корягу.

Мне, впрочем, было легче, чем франкам. Я уже слышал эту песню – фирменный боевой клич варягов.

Больше всего данный звук не понравился собакам и лошадям. Животные словно взбесились. Результат – сразу несколько франков вылетело из седел.

Двоих тут же прикончили Хальфдан с Тьёрви. Одного подшиб стрелой я.

Еще один противник, не совладавший с лошадкой, в седле усидеть сумел, но вынесло его прямо на меня. Я вогнал ему стрелу в грудь и отпрыгнул в сторону. Добивать не потребовалось – и так свалился.

Тем временем Хрёрек ссадил еще двоих – ударами копья и меча. И метнул копье в спину последнего противника, вознамерившегося удрать.

Поле боя осталось за нами. Псари и прочая челядь разбежались. Те, кто сориентировались вовремя и правильно. Остальные отправились к Высшему Судие.

Однако не все оставшиеся на поле боя франки отдали Богу душу. Трое еще дышали. В числе недобитых – главарь. Местный барончик, как выяснилось. Выехал на охоту… И ошибся с дичью.

Резать пленных не стали. Напротив, оказали первую медицинскую помощь и прихватили с собой. Барончик посулил четыре марки серебра за себя и за своих людей, что сразу превратило пленников в ценный товар.

Что мне понравилось – то, как Хальфдан и Тьёрви отнеслись к недавнему бою. Так, мелкая стычка. Косточки поразмять. Такое ощущение, что оба были абсолютно уверены в своем превосходстве. Единственное, что произвело впечатление на Хальфдана и Тьёрви: вой, которому Хрёрек-ярл научился у своих хирдманнов-варягов. Оба немедленно пожелали научиться этому полезному вокализу.

Так что весь оставшийся путь мы (я тоже присоединился, само собой) выли и гудели на все окрестности, пугая лошадей и навьюченных на них пленников.

Зато на дороге мы больше не встретили никого. Лишь пару раз я (по привычке всё контролировать) отметил шевеление в кустах.

К вечеру мы прибыли в наш лагерь. Люди Хальфдана устроились ниже по течению, так что Рагнарссон и Тьёрви отправились дальше – поднимать храброе воинство.

А я взобрался на палубу «Сокола», развернул любимую шкуру и завалился спать.

Периодически меня будили спотыкавшиеся о спящую тушку викинги: на драккаре кипела работа – готовились к ночному переходу.

Однако, когда весла дружно опустились, и под брюхом корабля заворковала вода, я уснул так крепко, что продрых до самого рассвета.

Проснулся, когда киль «Сокола» заскрипел по песчаной отмели.

Прибыли. Прямо над нами красовался городишко, разведанный мной и Руадом три дня назад.

Городишко, что характерно, уже был в осаде. Часть наших совершила ночной марш-бросок, часа на два опередила флот и обложила противника.

Викинги, как всегда, обогнали вести о своем приближении.

К сожалению, городская стража оказалась на высоте, да и ворота на ночь запирались, так что взять город с ходу не получилось.

Глава четвертая

«Я победил!»

– Мы не можем оставить его за спиной, – сказал Хрёрек, и Хальфдан согласно кивнул.

Видимо, я еще не знал о местной тактике всё, что требуется, потому что, с моей точки зрения, этот городишко с жалкими двумя сотнями гарнизона, кучкой кое-как экипированных франкских солдатиков не представлял ровно никакой опасности. Я помнил, как сотня викингов вдребезги расколотила значительно превосходящий по численности отряд, оборонявший Плесков. А ведь в Плескове, помимо ополчения, к тому же имелась профессиональная дружина князя Довгана[107]. Для франков хватило бы и половины. Если считать командующего гарнизоном рыцаря с оруженосцем. А без них, уверен, хватило бы и трех десятков хирдманнов. Да эти франкские ополченцы дали бы деру от одного только вида дюжины викингов!

Нас же было в совокупности почти тысяча.

Но командирам виднее.

Ранним утром наше войско появилось в видимости городских дозорных.

А еще затемно группы рейдеров провели зачистку территории. Скрытность – один из наших козырей. Враг думает, что мы болтаемся в устье Сены, и еще только-только собирает войско, а мы уже идем по Луаре. Король франков срочно двигает недоукомплектованное войско к Руану… А Рагнар уже под Парижем. Или типа того.

По крайней мере в теории, то есть в рассказах моих бывалых соратников, всё выглядело именно так. Толковая тактика, но я рад, что мне не пришлось участвовать в зачистках.

Мы остановились в отдалении от стен. Стены были сложены из камня, но такое ощущение, что камень этот рубили совсем для других целей. Кривоватые какие-то получились укрепления.

Остановились мы достаточно далеко. Чтобы нас нельзя было достать из лука или баллисты, буде таковая найдется в этом городишке. Затем из рядов нашего воинства выдвинулись человек двадцать с поднятым на копье щитом. Белой изнанкой наружу.

В компании парламентеров был и я. Возглавлял посольство Хрёрек. Тут не принято поручать опасные миссии подчиненным.

Ярл дунул в рог. Над заборолом появился местный рыцарь.

Кстати, вблизи я понял, что строили этот городок всерьез и надолго. Но очень давно. Но бурные времена не прошли для крепости даром. В целости остался только фундамент, а вот стены – чистый новодел куда худшего качества. Впрочем, с разбега на них тоже не вскарабкаешься. Если сами не сдадутся, придется попотеть.

Нас не обстреляли.

Стороны вполне мирно обменялись приветствиями.

Ярл говорил на родном языке. Рыцарь – на весьма похожем. Видимо, германском. Надо полагать, он знал этот язык лучше, чем Хрёрек – французский. Я понимал три слова из четырех. Ярл, надо полагать, не меньше.

Хрёрек сходу потребовал сдать крепость. Ввиду явного численного преимущества.

Рыцарь ответил в том смысле, что сдаться ему не позволяет честь. И сразу посоветовал не тратить на городок времени. Мол, поживиться у них нечем, во всем городе не наберется и десяти фунтов серебра. Которые он, рыцарь, готов выплатить еще до полудня.

Хрёрек потребовал триста фунтов.

Какое-то время они торговались, расходясь в оценке выкупа примерно на порядок. Мне такие дискуссии были знакомы по моим азиатским путешествиям. Только здесь на кону была не выгода, а жизнь.

Рыцарь поднял цену до шестнадцати фунтов. Даже я по его тону догадался, что это – предел. Вспомнилось рассказанное Вихорьком. Насчет прошлогоднего грабежа и монастырского займа. Так или иначе, но Хрёрека размер выкупа не удовлетворил.

Рыцарь вздохнул так, что его услышали даже мы. И предложил решить дело в поединке.

Ярл охотно согласился.

– Если ты победишь, – заявил Хрёрек, – город заплатит нам шестнадцать фунтов серебром. Если проиграешь, то мы войдем в город. И возьмем, что захотим.

– Условия поединка? – поинтересовался рыцарь.

– Никаких! Ты и твои старшие поклянутся вашим Христом, что откроют ворота, если ты падешь. А мои люди поклянутся Одином…

– Не Одином! – перебил рыцарь, проявив некоторую информированность в скандинавской теологии. – Клянитесь именем Тора и Ньёрда! Вы войдете, возьмете, что пожелаете, но не будете убивать.

Хрёрек не стал возражать.

Стороны торжественно представились. По полной форме, с перечислением четырех поколений предков. Рыцаря звали Жилем. Если коротко.

Затем были принесены клятвы. Очень торжественно, с тщательным подбором слов, дабы гарантирующие их выполнение высшие силы ничего не перепутали.

Пятью минутами позже ворота приоткрылись, и наружу выехали два всадника. Храбрый франкский рыцарь и его не менее храбрый оруженосец. Оба – в тяжелых доспехах. Реально тяжелых. Толстое железо, нашитое на толстую кожу, – это вам не кольчуги и не панцири продвинутых викингов. Высокие конические шлемы – тоже не самый лучший вариант боевого головного убора. Хотя для всадников – нормальный вес. Вон у шевалье Жиля даже поножи имеются. Нет, серьезно выглядят ребята. Внушительно. И копья длинные, и лошадки приличных размеров тоже в «защите».

Хрёрек вышел им навстречу. Один. Пеший. Без копья. В своей обычной броне, которая, хоть и была покрепче франкской, но выглядела куда менее внушительно. Ярл даже золотых браслетов не снял. Будто пришел на пир, а не на поединок. Великолепный шлем сиял золотом, золотом же горело зерцало нагрудника, серебрились пластины доспеха и кольчужная юбка. Ниже шлемной полумаски спускалась на широченную грудь заплетенная в косы светлая борода. Ровные белые зубы блестели, как жемчуг на солнце, – ярл улыбался.

Но эта открытая улыбка не обманула бы того, кто заглянул бы в прозрачно-голубые глаза Хрёрека. Ярл вышел, чтобы убивать.

Вышел, остановился, хлопнул обнаженным мечом по щиту. Мол, начинай, приятель.

Рыцарь послал коня вперед. Оруженосец – следом, отставая метров на двадцать. По вальяжной позе Хрёрека я понял: ярл не очень-то опасается столкновения с этой бронированной парой.

Почему – стало понятно чуть позже, когда рыцарь разогнался до крейсерской скорости и опустил копье книзу в твердом намерении нанизать моего ярла, как рябчика на вертел.

Не знаю, сумел бы франк осуществить желаемое. Позже я узнал, что на охоте такие парни на скаку ловили копьем бегущего зайцы. Хрёрек-ярл, конечно, покрупней зайца.

Но я не думаю, что нашелся бы такой заяц, который мог бы убежать от среднестатистического викинга.

И я мог бы пересчитать по пальцам тех викингов, у которых был шанс убежать от меча Хрёрека-ярла.

У шевалье Жиля такой шанс был. Его конь был достаточно проворен. Просто скакал не в том направлении.

Острие копья, на противоположной стороне которого находилось более полутонны плоти и железа, со скоростью пятидесяти километров в час приближалось к сердцу моего ярла. Но это сердце вряд ли ускорило ритм. Им, копью и сердцу, по-любому не суждено было встретиться. Более того, мой ярл даже не собирался уклоняться от живого снаряда.

Он просто ждал.

И за десять секунд до столкновения произошло нечто.

А именно: из наших рядов выскочил Стюрмир. Выскочил и с разбега метнул копье навстречу атакующему ворогу.

Попал, разумеется.

Бросок у Стюрмира и так неслабый, а уж с разбега…

Попал он в коня. Вероятно, в коня и целил, потому что промахнуться с тридцати шагов Стюрмир точно не мог.

Копье угодило бедному животному в шею. Пробило навылет – скорости сложились.

Получилось красиво: конь упал в десяти шагах от Хрёрека, а шевалье подкатился прямо под ноги.

Ярл торжественно поставил ногу на грудь рыцаря и проревел во всю мощь командирской глотки:

– Ег ванн!

Я победил.

Кто бы спорил.

Замешкавшийся оруженосец оказался на земле через пару секунд. Метнув копье, Стюрмир не остановился. Между ним и оруженосцем было метров сорок. Будь франк поопытней, он кинулся бы обратно, к воротам. Но парнишка был то ли глуп, то ли особенно предан своему господину, потому что пришпорил коня и вознамерился нанизать на копье нашего ярла. Стюрмира он не учел. А зря. Викинг даже к наступательному оружию не прибег. Сорвал со спины щит и запустил его на манер гигантского диска.

Вообще-то благородные франки, надо отдать им должное, отлично держатся в седле. Упрутся ногами в стремена, поясницей – в заднюю луку, и хрен вышибешь.

Но боковой удар конник держит куда хуже, чем лобовой.

Оруженосца вынесло с седла и поволокло по травке – нога в стремени застряла. Конь, впрочем, сразу же остановился (обученный), и сильно побиться паренек не успел.

С «пареньком» я поторопился. Оруженосец оказался бородатым дядькой лет под тридцать.

Но выкуп за него определили в десять раз меньше, чем за «начальника».

Ну да, добивать поединщиков никто не собирался. Зачем убивать, если можно продать!

Викинги, одним словом.

Городок сдался без дополнительных условий. Скажу так: его обитателям здорово повезло. Что может сотворить с мирным населением французского населенного пункта тысяча викингов, цивилизованному человеку даже не представить.

Но Хрёрек поклялся не убивать, а наша армия спешила осадить монастырь, пока там ничего не пронюхали, и городок даже не грабили толком. Так, прошлись наскоро и собрались на перекус во дворе местного замка.

Шевалье угощал. Он уже оклемался и был рад-радешенек, что отделался «малой кровью».

Не дождавшись окончания обеда, старина Стюрмир поволок меня и Медвежонка в местную церковку. Не из благочестия, разумеется. Надеялся поживиться. Ох, сомнительно! Ехали мы мимо этого культового сооружения. Не впечатлило.

Хороший камень, крепкая дверь и престарелый священнослужитель у входа. Более никого. Священника Стюрмир обижать не стал. Взял за плечи, переставил в сторону и вошел. Мы с Медвежонком – следом.

Ну да. Как я и предполагал. Пусто и тихо. Запах сена и ладана.

Стюрмир был явно разочарован.

– Здесь нет того, что тебя интересует, дан.

Это сказал дедушка-священник. На датском.

– Знаешь наш язык? – заинтересовался Медвежонок.

– Я был среди тех, кто вместе с архиепископом Эбоном крестил данов.

– Ха! – воскликнул Стюрмир. – Чтоб даны крестились? Ты лжешь, жрец!

– Он говорит правду, – вмешался Свартхёвди. – Харальд Клак привел к нам жрецов Белого Христа.

– А, этот… Который удрал, – Стюрмир вспомнил.

С историей у викингов всё хорошо. Минимум восемь поколений славных предков должен перечислить каждый уважающий себя норман. С учетом деяний и доблестей. Само собой, исторический контекст тоже имеет значение. А уж то, что имело место быть несколько десятилетий назад, знает каждый датский тинейджер.

– Не станут даны кланяться этому! – Раздосадованный Стюрмир вытянул меч и указал им на деревянную статую Иисуса в обрамлении соломенных «лучей». – Что ж твои соплеменники такие жадные? – проворчал он, вновь обращаясь к священнику. – Даже одежды приличной своему богу не подарили? На что он такой годен? Только на растопку…

…Я успел вовремя перехватить руку Стюрмира и не дал разрубить распятие.

– Полегче, брат! Не следует оскорблять Бога в его доме! Убери меч.

Стюрмир так удивился моему вмешательству, что безропотно упрятал клинок в ножны.

– Ульф прав, – поддержал меня Медвежонок. – Пусть он и слабак, бог франков, но зачем гневить его попусту. Другое дело, если бы он был из золота, а это простое полено. Пошли отсюда.

И они ушли. А я задержался. Присел на скамью. Деревянный Иисус глядел на меня строго и печально. Священник устроился рядом.

– Ты не похож на нормана, – заметил он.

– Так и есть, – ответил я. – Моя родня – из словен. Почему твой храм так беден? Его ограбили?

– Нет, – священник покачал головой. – Я сам отдал всё, чтобы прокормить свою паству. Бог внушил мне благую мысль. Теперь у меня потир из меди, чаши из глины… Зато твоим друзьям незачем громить мой храм. Да и к чему богатства слугам Господа?

– И почему Он не внушил ту же мысль другим священникам? – с иронией поинтересовался я.

– То мне неведомо, – смиренно произнес священник. – У тебя ясные глаза, человек с севера. Надеюсь, Бог найдет дорогу к твоему сердцу и к твоей душе.

Он легко, по-молодому поднялся, перекрестил меня и ушел.

А я посидел еще пару минут, а потом покинул церковь и присоединился к друзьям.

Должно быть, Бог и впрямь пребывал в той церкви, потому что на душе у меня стало светло и легко. Может, потому, что я оставил на церковной скамье пару серебряных монет?

Шевалье Жиль торжественно поклялся повиноваться Хрёреку как собственному отцу. Серьезная клятва. И односторонняя. Хрёрек-ярл рыцарю не обещал ничего. Однако выбора у благородного Жиля не было. Вернее, был. Преклонить колено или умереть в надежде, что его синьор, местный граф, за него отомстит. Слабое утешение для молодого парня, у которого даже наследника не имелось.

В городке мы оставили военную команду из тридцати человек, построились походным порядком и бодрячком двинулись за церковной утварью! Правило – «все лучшее Церкви» в Европе девятого века соблюдалось неукоснительно. И мои соратники относились к нему с полным одобрением. Еще бы! Когда большая часть драгметаллов страны собрана в определенных и легко обнаруживаемых местах, это удобно. Норманам остается лишь прийти и взять.

Глава пятая

Священная крепость франков

– Так это же мой пастушок! – воскликнул я, увидав знакомую фигурку, окруженную полусотней мелких лохматых овец. Очень кстати!

Вопреки моим ожиданиям, соединенное воинство двух ярлов не обрушилось на монастырь с ходу. Более того, пройдя по дороге примерно с километр, наше войско разделилось натрое. Две меньшие части широкими крыльями, но с максимальной маскировкой двинулись в обход. Их задача – перехватывать всех, кто намеревался прибыть в монастырь. Или его покинуть. В том числе и водным путем – холм, на котором возвышалась святая обитель, с двух сторон омывался речкой.

Основная часть войска (в том числе и хирд Хрёрека-ярла) остановилась вне видимости монастырских дозорных и выдвинула вперед разведку. То есть меня и самого ярла. На удалении в сотню метров пряталась группа поддержки, если кому-то вдруг взбредет в голову нас схитить. Заметить парней из прикрытия было практически невозможно. Хотите увидеть чудо? Поглядите, как прячутся викинги. Раз – и нету. А зайдешь за кустик размером не больше веника, глядь – сидит. Как укрылся? А непонятно. Да так хорошо прячутся: не наступишь – не увидишь.

Итак, мой дорогой словенский пастушок. И его отара.

– Поговори с ним, – велел Хрёрек.

И мне пришлось устроить сорокаметровый «заполз» по лугу. С препятствиями, которые угадывались, к счастью, издали. По запаху.

Оттуда, из травки, я его и окликнул. В принципе, можно было и не опасаться особо. Этот склон холма из монастыря не просматривался. Но это – в принципе. Если я выдам наше военное присутствие, Хальфдан с Хрёреком мне голову открутят.

Вихорёк мне обрадовался. Сообщил, что ему было велено пасти отару поближе к монастырю, потому что в окрестностях вчера видели разбойников. Четверых. Хорошо вооруженных. Вероятно, викингов.

Блин! Я мог бы назвать этих разбойников поименно! Вот они, гнилые понты норманской аристократии!

– Ну и как? – поинтересовался я. – Монахи испугались?

Оказалось, ничуть не бывало. Подумаешь, четверка норманов! Овец они да, могут стырить, а напасть на этакую крепость – никогда. Так что в обители царила тишь да гладь. Надменное спокойствие, усиленное верой в Господа и еще тем, что вчера в помощь монастырской страже прибыл отряд в сто семьдесят копий.

Не то чтобы Вихорёк их считал, но слышал, как посчитали другие. Кто прислал бойцов, пастушку неведомо. Качество подготовки вновь прибывших – тоже. Но кушали хорошо. И баб с собой привезли штук двадцать. Настоятель побухтел, но смирился. А бабы – веселые. С одной такой Вихорёк успел побеседовать. По ее инициативе. Мол, если есть среди монахов желающие позагонять бурундучка в норку, то за небольшое вознаграждение… А Вихорьку комиссионные. С головы. Вернее, с другого органа. Также Вихорёк слыхал: со дня на день ждут еще один отряд. Тоже сотни на полторы.

Я покинул Вихорька и отправился в обратный «заполз». Следовало сообщить новости ярлам.

Новости наших лидеров не порадовали. Вероятность еще большего усиления монастырского гарнизона – тоже. Конечно, второй отряд наемников вряд ли доберется до цели, но бесшумно и бесследно перебить полторы сотни бойцов почти невозможно. Следовательно, в монастыре узнают, что мы – рядом, и нас – много.

Каменные стены, привратная башня, с которой очень удобно обижать штурмующих… Запрутся – и мы тут до осени просидим. Личное превосходство конкретного нормана над конкретным франком сходит на нет, когда франк с четырехметровой высоты льет норману на голову кипяток. Или смолу, что еще более неприятно.

Нужен хитрый план, который позволит нам проникнуть за стены.

– Может, ночью? – предложил я.

Не понравилось. Скандинавы воевать в темноте умеют. Но не любят. Им нравится публичность, а какая публичность, если твои подвиги и не разглядеть толком. Вдруг там, наверху, в Асгарде, перепутают и заберут в Валхаллу не того.

– Наемники, – сказал Хальфдан Рагнарссон. – Когда они придут, им точно откроют ворота.

– Если они придут… – произнес Тьёрви задумчиво и поглядел почему-то на меня.

Я пожал плечами. За что купил, за то и продаю.

– Никаких «если»! – Мой ярл оживился. – Вороны Белого Бога ждут наемников? Будут им наемники!

Хальфдан – младший из Рагнарссонов. Хитростью и коварством он изрядно уступал Сигурду и Ивару, однако он был далеко не дурак.

Схватил идею на лету и оживился.

– Тьёрви! Возьми две сотни хирдманнов и закрой дорогу на полдень![108] Когда франки подойдут – они твои.

– Если… – Тьёрви всё еще сомневался.

– Они придут, – уверил мой ярл. – Но с тобой, Тьёрви-хёвдинг, пойдут и мои люди.

– Полагаешь, я не справлюсь с большой сотней франков? – Тьёрви, похоже, обиделся.

– Не сомневаюсь, что ты сможешь победить и тысячу, – заверил Хрёрек. – Но нам ведь не победа нужна, а их оружие и лошади. И никто не должен уйти. Ни драный пес, ни шлюха. Для этого двух сотен бойцов будет мало. И еще – надо застать их врасплох!

– Брат, – вмешался Хальфдан. – Ты хочешь обидеть моего хёвдинга и моих людей? Франки увидят их не раньше, чем они начнут их резать.

– Я не сказал «напасть внезапно», – Хрёрек усмехнулся. – Я сказал: застать врасплох. А это не одно и то же. А сделаем мы так…

* * *

Доспехи шевалье Жиля оказались мне чуть великоваты, зато броня его оруженосца – как раз по мерке. Броня – дрянь. Тяжелая, сковывающая движения. Вдобавок – здоровенный щит и еще более здоровенное копье, которым я не умел пользоваться. То есть собственно копьем – умел, но на своих двоих, а не в седле.

Ну да ладно. Не на турнир еду.

Мне в свиту выбрали дюжину дренгов помельче и почернявей – чтоб сошли за франков. Не скажу, что здешние франки – сплошь брюнеты и задохлики, но процент шестифутовых блондинов среди средневековых головорезов значительно меньше, чем в скандинавской популяции. Так что с моей «свитой» пришлось повозиться. Еще мне дали знамя шевалье Жиля. С гербом. Шевалье никто не спрашивал: он всё еще находился в положении пленника.

В общем, мы замаскировались как могли. Со ста метров угадать, что мы – ряженые, было не так легко. Я бы, к примеру, не разобрался.

Выехали из городка, проехали мимо монастыря, внаглую. Мне что-то кричали со стен. Я не ответил. Только знаменем помахал.

Дальше – проще. Хорошая дорога, хорошая видимость. Мы отъехали от монастыря примерно на километр, когда я заметил первого нашего. То есть он сам показался. Махнул рукой: всё путем.

Поля, поля, виноградники на холме… Дорога огибала холм и вновь возвращалась к реке. Еще полкилометра. Слева – река, справа – лес. Из монастыря нас уже не видно.

А кто это к нам скачет?

Скиди (его белая грива была спрятана под войлочным, усиленным медными полосками колпаком) взялся за лук, но тут же расслабился. Свой.

– Они едут! – крикнул мне Хальфданов дренг. – Тьёрви сказал: делай, как договорено. Всё готово!

Развернул лошадку и поскакал обратно. Эх, загонит он бедную животинку!

Еще с километр. Дорога пуста. Навстречу попался только воз с десятком связанных поросят. Угрюмый французский пейзанин вышагивал рядом.

При виде нас озаботился и сразу закричал, что поросята – монастырские.

Я махнул рукой: мол, не тронем. Проехали. Крестьянин в нас ряженых тоже не распознал. Впрочем, его больше сохранность поросят интересовала.

Дорога была мне известна. Проехался вчера, изучил. Так что назначенное место опознал сразу и скомандовал: стой!

На военном совете было решено так: ждем наемников два дня. Если появятся – берем, раздеваем и сами становимся «наемниками». Если не появятся – будем импровизировать.

Место засады выбрали потому, что здесь река делала петлю, и за лесистым мысом можно было укрыться. Дальше – изгиб в противоположную сторону, и дорога видна километра на полтора.

Тьёрви расположился в лесу, достаточно густом, чтобы спрятать две сотни норманов. Еще сотня укрылась чуть дальше. Ее задача – перекрыть дорогу. И еще с полсотни наших попрятались в зарослях на том берегу реки. Она здесь неширокая и мелкая, так что наверняка кто-то попытается удрать водой. Тоже задача – не из простых. Дно илистое, топкое. Лошадь наверняка увязнет, а ножками – добро пожаловать в крепкие скандинавские руки.

Яспешился и выдвинулся метров на триста вперед. Дорога отсюда просматривалась отлично. В лесу – тишь да гладь. Даже птички поют. И не скажешь, что там прорва вооруженного народа попряталась.

Ага, вот и цель показалась. Долго ждать не пришлось.

Солдаты удачи. Или типа того. Впереди – брутальный мужик с усищами подлинней, чем у Ольбарда. Налегке. Даже шлем не надел: вон он, к седельной суме принайтован. Рядом с брутальным – девка. Ну как же без нее? С виду – приличная. Волосы под чепчик упрятаны.

За сладкой парочкой, вразброд, остальные «горячие головы». Что-то я не понял: они на войну или на пикник собрались? Брони не вздеты, дозоры не высланы…

Пока червяк колонны вылезал из-за леса, я считал. Сто восемьдесят две головы. Не считая лошадиных. Примерно треть – женщины. И тридцать телег. Цыганский табор, а не военное подразделение. Зато знамя имеется: красная тряпка, на которой намалевано что-то вроде тощей курицы.

Ну, Бог им в помощь!

Я отбежал назад, помахал своим, чтобы подтянулись. С помощью Скиди взобрался на коня, гикнул и поскакал…

Франки при виде нас остановились. Вернее, остановились лидеры, остальные сбились в кучу. Уставились на знамя шевалье Жиля, которым энергично размахивал Скиди.

– Норманы! – заорал я еще издали. – Много норманов! Засада!

Прононс у меня неважный. И словарный запас – ограниченный. Но кто станет придираться к человеку, который несется галопом тебе навстречу. Тем более когда в сообщении такой креативный посыл.

– Норманы! Норманы!

Мой вопль, как и ожидалось, произвел смятение в и без того дезорганизованных рядах противника. Они окончательно перемешались. Кто-то из конных попытался дать деру, но завяз в пехоте. Геройский предводитель, как и положено герою, поскакал ко мне навстречу. Вместе со своей спутницей. Скакал и вопил. Надо полагать, желал подробностей. Но то ли с произношением у него было неважно, то ли мое знание, вернее, незнание французского виновато… Не понимал я ни хрена. А если я что-то не понимаю, это обидно. Поэтому, когда усатый мачо подлетел ко мне и завопил совсем истошно, вдобавок брызжа слюной мне в лицо, я чуток придержал коня и с удовольствием ответил. Древком копья – в рожу. Хорошо получилось. Усатый прям-таки воспарил над дорогой. И приземлился уже на травку. Там его мои дренги и повязали.

Спутницу усатого спешил Скиди. Спрыгнул с коня, сдернул за ногу, подхватил поперек туловища, захохотал, довольный… К женщинам мой ученик относился чересчур… эмоционально. Ясное дело, тинейджер.

Оп! Выпущенная из грубого хвата женщина откатилась в сторонку, вскочила и зашипела дикой кошкой. В руке – нож. Да немаленький. В локоть длиной.

А у Скиди на куртке – прореха. Ну а под прорехой – кольчужка проглядывает.

Вступать в единоборство с женщиной Скиди не стал. Подхватил с дороги камешек да и запулил храброй наемнице в живот. А затем уж и ножик отобрал, и ручки шаловливые связал без спешки.

Спешить точно было некуда. Мальчики Тьёрви в считаные секунды оприходовали отряд. На одного вольного франка приходилось минимум по три викинга. А хватило бы и одного викинга – на троих.

Помимо «живого товара» нам достался и весь обоз. С доспехами (поганенькими), амуницией, запасом жратвы-выпивки и прочими походными принадлежностями. Ну и красное знамя с курицей, само собой. Первый этап плана Хрёрека был выполнен. Если так же гладко пойдет и дальше, обедать мы будем уже в монастыре.

Глава шестая

Священная крепость франков (продолжение)

– Сколько же там, внутри, добра! – плотоядно осклабился Стюрмир, в очередной раз продемонстрировав разницу моего менталитета и типичного подхода викингов. Я вижу противника – и прикидываю, насколько он опасен. Викинг видит доспехи, прикидывает их стоимость – и радуется. А то, что там, внутри ценной брони, – кто-то сидит, это непринципиально.

Начать нашу тактическую операцию предстояло Вихорьку. Идея была не моя – Тьёрви. Вихорька никто не спрашивал. Но он мог бы и отказаться. Тогда отару погнал бы кто-нибудь из «юнг». Пацанчик взялся всё сделать сам, хотя я честно попытался объяснить ему, насколько это опасно.

– Ты возьмешь меня с собой? – спросил Вихорёк. – Потом, когда вы победите?

– Если будет кого брать, – проворчал я, и паренек засиял от счастья.

Теперь нам оставалось только дождаться вечера.

Движение по идущей мимо монастыря дороге днем было не слишком оживленным, но ближе к закату к воротам потянулись труженики полей и виноградников, погнали скотину, повезли свежие продукты…

Наступила очередь Вихорька. Блеющая отара вступила на мост, когда стража на стенах увидела красное знамя с изображением курицы-дистрофика. Поначалу никто не всполошился: отряд действительно ждали. Но чуть позже наблюдатели забеспокоились: слишком уж поспешно передвигались наемники. Можно сказать – во весь опор. Первые всадники вылетели на мост, когда овцы только-только начали проходить через узкие ворота.

– Норманы! Норманы! – дружно заорали мы, врезаясь в отару и порождая смятение не только среди бедных животных, но и среди привратной стражи.

– Норманы! Близко! – Голос у Трувора – как боевой рог. Его сходство с покойным предводителем наемников ограничивалось длинными усами, но хотелось верить, что в суматохе никто не станет к нему присматриваться.

Конные «увязали» в отаре, но всё же ухитрились протиснуться к самим воротам.

А по мосту уже грохотали повозки и бежала пехота. Викинги помельче, кое-как замаскированные трофейными доспехами и тряпками. Распознать в них ряженых было проще простого. В мирной обстановке. Но сейчас все взгляды монастырских были прикованы к металлически отблескивающей колонне, показавшейся из-за холма. Норманы!

– Норманы! – Подхваченный монастырской стражей вопль разнесся над монастырем.

Все по местам. Команда «к бою!».

– Быстрее, быстрее! – истошно орали стражники у ворот.

– Закрыть ворота! – ревел кто-то начальственным басом.

Но в воротах – мешанина из блеющих овец, вопящих ряженых и гужевого транспорта.

В итоге ворота остались открытыми. Хорошие такие ворота. Из доброго дуба, усиленного железом и бронзой. С надвратной башней, обеспечивающей обстрел тех, кто пожелает оные ворота взломать.

Шум, вопли, ругань, ржание коней, блеяние несчастных овечек…

А издали, со стороны дороги, – грозный рев и инфернальный грохот и лязг. Это приближались викинги. Безжалостные дьяволы, выходцы из ада, ужас всей клерикальной Европы.

Я вырвался на «оперативное» пространство следом за Трувором.

В монастырском подворье – суета и ажиотаж. И почти полная неразбериха. Как позже выяснилось, отряд усиления, прибывший вчера, успел покушать и выпить, но «штатного расписания» на него еще не составили. Однако бравые парни лезли на стены вместе с «базовой» стражей…

Отчего неразбериха только увеличилась.

Мимо меня промчался мужик в помятом нагруднике.

– Ворота!!! – вопил он, срывая голос. – Закрывай ворота!!!

Размечтался, однако.

На пути у него оказался Ульфхам Треска. Во франкских тряпках и мятом бронзовом шлеме с личиной кота и дрянным щитом с уже знакомой дистрофичной курицей. Всё – из арсенала наемников.

Датчанин открылся, и мужик в нагруднике с разбега врезался в скрытый лохмотьями, но куда более качественный доспех Ульфхама… И засипел, когда пальцы викинга стиснули его горло.

– Не шуми, – сказал ему Ульфхам Треска по-датски. И закрепил команду добрым ударом щита.

Трувор пихнул меня локтем.

– Башня – наша! – бросил он.

И мы рванулись вперед, расталкивая монастырских вояк.

Мы – это четверо варягов, Свартхёвди, Оспак Парус и я сам.

Вход в башню – узкая щель. За ней – крутая каменная лестница, винтом уходящая вверх.

Теперь можно было не церемониться, поэтому когда на пути Трувора оказался менее проворный монастырский стражник, то жизненный путь бедняги тут же и закончился, а Трувор, сходу ворвавшись в помещение на первом уровне, крикнул мне: «Выше!» – и принялся рубать супротивников.

А я полез вверх по закручивающейся лестнице. За мной – остальные.

Ага! Следующий этаж. Промежуточная площадка с тремя бойницами, пятью бойцами и недетских размеров запасом стрел.

Трое из пяти глазели в щели, двое оглянулись… И отвернулись. Шлем на мне – франкский – дурацкое «пожарное ведро». Меч – в ножнах. Борода черная. Рож незнакомых в монастыре со вчерашнего дня – хоть отбавляй. А у ребят – дело. Они разогревали смолу. Макнешь в такую наконечник с обмоткой, подожжешь и – огонь. Само собой, прицельная дальность падает и скорострельность. Зато – горит.

Эти – мои.

Я шмыгнул внутрь (мои друзья помчались дальше – на верхние уровни) и тут же зарезал двоих. Ножиком. Самым бесчестным образом.

Сначала одного, потом второго. Даже и не пискнули. Хотя особой нужды в тишине не было. Снаружи стоял такой ор, что даже здесь, за толстыми стенами, было шумновато. Никаких угрызений совести я не испытал. Эти люди намеревались жечь огнем моих товарищей, а я их… совсем небольно зарезал.

Успокоив двоих, я извлек из ножен Вдоводел и двумя экономными ударами отправил в рай еще парочку. С третьим пришлось повозиться. Он отвернулся от бойницы как раз тогда, когда я извлекал клинок из межреберья его коллеги.

Мужик оказался сообразительным. И что характерно – держал в руках лук с наложенной стрелой. Спрашивать меня, что я делаю и зачем, франк не стал. Щелк! – и выпущенная в упор стрела долбанула меня в грудь. Хорошо – в зерцало угодила. Хорошо – мужик в спешке недотянул лук и выстрел получился – вполсилы. Но и эти «полсилы» заставили меня пошатнуться.

И тут франк допустил ошибку. Ему бы подхватить вторую стрелу и влепить мне в живот (не факт, что бронь выдержала бы), а он бросил лук и схватился за тесак. На этом его бойцовская карьера и закончилась.

Я выглянул в щель. Картина была отрадная. Ворота открыты, мост опущен, а к мосту огромными прыжками (но при этом идеально держа строй) несутся хускарлы Хальфдана с самим Рагнарссоном в первом ряду.

Убедившись, что всё идет по плану, я кинулся к лестнице… И вскоре убедился, что парни справились без меня. Дееспособных защитников в башне не осталось.

Но веселуха еще не закончилась.

Когда я поднялся на самый верх, то обнаружил там всю нашу команду (за исключением Трувора и Оспака Паруса, которому было поручено держать вход в башню), развлекавшуюся метанием стрел в защитников монастыря, обосновавшихся на стене.

То, что стену могут обстреливать из собственной башни, строители как-то не учли. Поэтому это было чистое избиение.

Да и то, что происходило на подворье, назвать битвой язык бы не повернулся. Главные силы наших уже прорвались на территорию монастыря. А поскольку в бою один викинг стоил как минимум пяти франков, тысяча викингов против нескольких сотен защитников – это примерно как батальон спецназа против роты срочников. А тут еще внезапность нападения…

Стрельба по беспомощным мишеням меня не привлекала, поэтому я поспешил вниз.

Вход в башню был закупорен могучим туловом Оспака Паруса. Я похлопал его по спине, Оспак посторонился и выпустил меня наружу.

Собственно, защищать вход в башню было уже не от кого.

Снаружи густо воняло смертью. Трупы лежали вповалку, в одежде и доспехах. Их никто не обирал. В монастыре имелись объекты, куда более перспективные с точки зрения трофеев.

Большая часть викингов скопилась у храма. Там шла самая отчаянная сеча, но исход ее был предрешен. Последние монастырские воины пали раньше, чем я добежал до храма.

Дом Господа тоже был неслабой крепостью. Узкие двери еще держались, судя по ритмичному грохоту.

А в храме шла служба. Чувственные голоса певчих взывали к Господу на бессмертной латыни, умоляя о защите. Во всяком случае, я так полагал, поскольку мои знания латыни ограничивались сотней слов. В мирное время пение это наверняка было очень впечатляющим, однако защитить храмовые врата не смогло. Когда язычники ворвались внутрь, пение сменили вопли боли и ужаса.

Это было страшно. Несколько сотен викингов, распаленных битвой, окровавленных, озверевших, беснующихся в священной обители. Норманские секиры вышибали дух из тех монахов, кто пытался препятствовать грабежу. Эти же секиры выковыривали драгоценные камни из рак и саркофагов, сбивали со стен серебряные светильники, срубали золотые украшения. Двое викингов, опрокинув фигуру Спасителя, оторвали драгоценный солнечный знак и тут же порубили его на куски – для удобства транспортировки.

Вопли, стоны, жалобные крики смешивались с радостным ревом узревших добычу победителей. Мой сопалубник-варяг Харра Стрекоза выволок из алтаря слабо сопротивляющегося архиерея в роскошном, шитом золотом облачении, вспорол ткань мечом. Священнослужитель истошно завизжал – видимо, железо разрезало не только ткань. Харра накинул добычу на плечи, будто плащ, приголубил священника кулаком по голове. Тот сомлел, а Харра устремился на поиски новых богатств.

Я – смотрел. Понимал: остановить резню я не в состоянии. Хорошо хоть мне необязательно принимать в этом участие…

Когда смотреть стало – невтерпеж, я просто ушел.

Но снаружи было не лучше.

Мертвецы, мертвецы… Повсюду. А живых деловитые скандинавы сгоняли в гурты, вязали…

У кормушки для коров незнакомый викинг со значком Хальфдана на плаще насиловал монашку, перегнув ее через край яслей и задрав рясу.

«Откуда здесь монашки? – вяло удивился я. – Монастырь-то мужской…» Потом мой взгляд упал на темные усики на гладком круглом лице «монашки»… И я брезгливо сплюнул.

Впрочем, этому еще повезло. Вон лежит другой монах – со вспоротым животом и разбросанными по земле кишками. Тоже кто-то… развлекся.

Тут я вспомнил о Вихорьке и решил, что должен его найти.

Пять минут я потратил бесцельно, мотаясь по двору и вынужденно наблюдая за развлечениями викингов. А в голове – одна-единственная мысль: что я делаю с этими зверьми? Зачем я здесь? Что мне мешало остаться на Сёлунде? Почему я участвую в этой мясне, а не гуляю с прекрасной Гудрун по берегу собственного озера? Почему?

Потому что я дал клятву верности Хрёреку? Потому что мы все – братья? Но разве братья мне эти нореги, заживо сдирающие с человека кожу? А человек уже не кричит – душится животным хрипом…

– Эй, Ульф! Ты только погляди!

Гуннар Гагара с братвой. Традиционное норманское развлечение: сколько продержится расчленяемый человек.

– Я этой вороне…

Полсекунды – и голова несчастного монаха слетела с плеч. Нореги сначала опешили, потом другой Гуннар, Морской Кот, радостно захохотал:

– Я выиграл! Он умер!

– Ничего он не умер! – возмутился Гагара. – Это Черноголовый его убил! Ты зачем его убил, Черноголовый?

– Захотелось! – честно ответил я. С вызовом… Который Гуннар Гагара принять не рискнул. Да и остальные отнеслись к моему удару спокойно.

– Кот, иди притащи еще одного! – крикнул кто-то. – Начнем сначала!

Вот так. Дорого обойдется мой гуманизм еще одному монаху.

Ладно. Я состроил строгую рожу:

– Делать нечего? – процедил я грозно. – Братья делом занимаются, а вы нашу общую добычу превращаете в бесполезное мясо?

Обвинение в крысятничестве норегов смутило.

– Так их же вон сколько, ворон… – без особой уверенности протянул Гагара. – Десяток-другой… Не убудет.

– Вот разделят добычу, получишь ты свой десяток – и делай с ним, что пожелаешь! – заявил я. – И вообще, нечего тут околачиваться. Пока ты «ворон» считаешь, Хальфдановы хускарлы в храме золото с серебром прибирают!

Жизнерадостные норегские рожи разом приняли озабоченное выражение. И – рысцой к воротам церкви.

Во дворе пастушка я не нашел. Так что вернулся и продолжил поиски внутри храма.

Там Вихорёк и нашелся. Сам.

В одном из нефов несколько викингов пытали голого человека с бритой макушкой. И явно не для развлечения, потому что процессом руководил Тьёрви-хёвдинг. Рядом с ним топтался мелкий паренек в медном шлеме скверной работы, в каких-то окровавленных тряпках и босиком. Хальфданов «юнга»? Без сапог? Сомнительно…

– Ульф! Ульф Вогенсон! – окликнул меня хёвдинг. – Иди сюда! Видишь, кого мы поймали! – похвастался он, кивая на корчившегося на земле человека. – Казначей здешний! Удачно получилось. Твой трэль, – кивок на паренька в окровавленном рубище, – на него показал.

– Мой трэль?

Ну да, конечно! Паренек сдвинул шлем, и я не без труда (крови и грязи на лице хватало) опознал Вихорька-пастушонка. Всё-таки уцелел мальчишка! Удачливый. В каше, которая творилась у ворот, и опытного воина могли прикончить.

Пацанчик улыбнулся робко-искательно… Не забыл, значит, заветные слова «Я – собственность Ульфа Черноголового».

Впрочем, Тьёрви его и так знал. Хёвдинг был в курсе того, кто «предводительствует» овечьей отарой. Хотя что для Тьёрви какой-то франкский раб? Та же овца.

– Ну да, это мой человек, – подтвердил я.

Тут казначей вдруг отчаянно закричал, выгнулся и обмяк.

– Готов, – одобрительно отметил Тьёрви. – Молодцы!

И присел на корточки рядом с пытуемым.

Тот, к моему немалому удивлению, был в сознании. Окровавленное лицо хранителя монастырских ценностей выражало один лишь безграничный ужас. Он пытался что-то сказать, но вместо слов получались только кровавые пузыри.

– Золото, серебро, ценности, – очень четко по-франкски произнес Тьёрви. – Где?

– Я покажу, покажу… – забормотал казначей. – Не мучьте меня, Бога ради, пожалуйста, я все покажу! Я знаю!

– Поднимите его! – велел Тьёрви. И мне: – Прогуляешься с нами?

Я-то думал, что казначей серьезно покалечен, но, поставленный на ноги, он довольно бодро порысил внутрь церкви. Люди Тьёрви знали свою работу и умели делать больно, не причиняя серьезных травм.

Внутри началась вакханалия. Наши парни добыли где-то пару приличных бочек церковного вина и пустили в дело. Со стен скорбно взирали на кощунство строгие святые.

Казначей вел нас прямо к алтарю.

Там уже изрядно потрудились викинги: уволокли всё сколько-нибудь ценное. Мозаичный пол был скользким от крови. Теперь это святое место больше напоминало бойню. Повсюду лежали тела убитых и умирающих. Все – ободранные догола.

Один из раненых вдруг очнулся, ухватил нашего проводника за ногу, выкрикнул что-то по-своему.

Казначей глянул на него дико, дернулся… Но подталкивающий его викинг отреагировал по-нормански. Махнул мечом, отделив руку от туловища.

Казначей, взвизгнув, стряхнул мертвую конечность и нырнул вглубь алтаря.

Ага, тайничок! Даже не тайничок, а подземный ход. Винтовая лестница уходила вниз. Кто-то предусмотрительный приготовил связку факелов. Осталось только зажечь.

Что мы и сделали.

Перед спуском перестроились. Впереди двигался один из людей Тьёрви. За ним – трясущийся казначей. Потом – сам Тьёрви, я, Вихорёк (он увязался за нами, и я его понимал), а замыкал шествие второй человек Тьёрви.

– Здесь не так давно прошли люди, – заметил хёвдинг, потянув носом воздух. – Давайте-ка поторопимся.

И мы поторопились.

Через пять минут муки совести, терзавшие меня по поводу разграбления святой обители, растаяли без следа.

Потому что мы оказались в монастырской тюрьме.

Слуги Божьи не должны так обращаться с людьми. А если они творят подобное, то приход викингов вполне можно рассматривать как кару Господню.

Те, кто гнил здесь, не совершили ничего против Бога. Чтобы оказаться в этом зловонном подземелье, было достаточно украсть краюху черствого хлеба. Или оттолкнуть кого-то из святых отцов. Или не вернуть долг. Таких публично калечили и бросали умирать в крысиные клетки – в назидание другим должникам.

Всё это шепотом поведал мне Вихорёк, пока мы шли меж вонючих нор, сопровождаемые проклятиями и безумным хохотом. Однако я уверен: знай здешние сидельцы, кто мы такие, – нам воздавали бы хвалу. Месть свершилась.

Но не до конца.

– Т-ш-ш! – Тьёрви ухватил брата-казначея за шею, останавливая.

Безупречный слух викинга и сейчас не подвел.

Впереди были люди. Мы тихонько подобрались поближе.

Точно. В широком и низком подземном зале тусовалась целая толпа. Вернее, не тусовалась, а работала.

Кипучая деятельность при свете факелов.

Человек тридцать что-то активно перетаскивали.

– Кто это? – шепотом поинтересовался Тьёрви у нашего трясущегося проводника.

– На-настоятель… З-золото… – Зубы казначея клацнули.

– Мышка решила обмануть кошку, – процедил хёвдинг. – Главного жреца – живьем. Он денег стоит.

Я не успел спросить, как отличить настоятеля от прочих. Тьёрви и его орлы уже кинулись в бой. Правда, перед броском хёвдинг не забыл приголубить пленника по бритому кумполу.

– Будь здесь! – велел я Вихорьку, перепрыгнул через обмякшую тушку монаха и поспешил за соратниками.

Нас ждали. Дюжина франков в кожано-бляшечных бронях явно из числа монастырской стражи. А я-то думал, что все они пали, защищая храм.

И епископ тоже хорош! Бросил умирать своих подопечных и смылся.

Франки встретили нас слаженным строем… Который Тьёрви и его парни проломили, даже не сбавив хода.

Я чуть замешкался, потому что уцелевшие после контакта с моими друзьями франки (примерно половина) решительно набросились на меня.

Зря они это сделали. В темноте они ни черта не видели, и большая часть ударов досталась их же приятелям. А вот мой Вдоводел действовал безошибочно. Я проскочил через сбившийся строй, оставив моих противников выяснять отношения исключительно между собой, и, вырвавшись на оперативный простор, принялся рубить всё, что двигалось. Вернее, всё, что двигалось недостаточно быстро, ведь по ней, родимой, по скорости, я даже в полумраке безошибочно распознавал своих.

Настоятеля взяли живьем. Ему и еще парочке монастырских иерархов хватило ума забиться в угол, когда стало ясно, что выход (равно как и вход) из сокровищницы надежно перекрыт скандинавским железом.

Вот так жадность губит служителей культа. Дернули бы они сразу наутек – оказались бы на свободе. За алтарем прятался не единственный вход в подземелья. Еще два вели к конюшне и прямо в келью настоятеля. А самый длинный коридор выводил вообще за пределы монастыря. К речке. А там беглецов уже поджидала спрятанная в зарослях парусная лодка. И ни одного нормана поблизости!

Но нет, епископ сотоварищи решил прихватить с собой монастырские ценности. И сам стал ценностью. Ярлы назначили за него выкуп в три кило серебра.

Очень скромная цена, учитывая какую добычу мы взяли.

– Теперь можно и домой, – заявил довольный Стюрмир, сменивший плащ на облачение священнослужителя, весившее никак не меньше доброго панциря – столько на нем было золотой и серебряной канители.

На мой вопрос: не боится ли он гнева Христа за то, что облачился не по чину, Стюрмир только рукой махнул:

– Вот кабы это нашего жреца плащик был – я бы еще подумал, а это пустое. Ты ж видал, Ульф, сам Белый Христос в рубище ходил, а похоронен и вовсе в набедренной повязке.

– Зато Он воскрес! – напомнил я.

– Эко диво! – воскликнул Стюрмир. – Я тоже воскресну в чертогах Одина, если умру как полагается. А жрецы эти здешние, кабы ходили в рубище, как ихний Христос, так мы бы их и не тронули. Вон как того, в городке. На кой они нам нужны, нищие? А они обряжаются так, как у нас не всякому конунгу по доходам, едят на злате и серебре и думают, что их бог в рубище за них вступится. Да скорее голодный волк вступится за жирную свинью, чем этот тощий Христос – за кабана-жреца, с которого я этот плащ снял!

Вот так поэтично и образно ответил мне не искушенный в богословии простой датский викинг.

И возразить мне было нечего.

* * *

Потом был пир. То есть сначала на территории «прибрались», лужи крови засыпали песком и сверху набросали соломки. Для приятного запаха. В трапезной (или ее аналоге) монастыря и на подворье накрыли столы. Богато накрыли. В монастырских погребах яств хватало не то что на одну тысячу – на десять.

Мне выделили место среди воинской элиты. В мою честь даже сказали тост. Хрёрек-ярл порадовал. Напомнил почтенной публике, кому мы обязаны обнаружением той здоровенной кучи сокровищ, которая громоздится на почетном месте посреди зала. Кто указал на казначея? Мой трэль. А за все действия трэля несет ответственность его хозяин. Так что ему и бонусы. Или штрафы. В зависимости от содеянного трэлем.

Главной дележки еще не было. Сначала планировалось похоронить павших и отметить это дело как положено.

Костер сложили – высотой метра три. Не столько из необходимости (с нашей стороны потери были ничтожные), но – почтить героев. А зачем скромничать, если дров в монастыре хватит на двадцать таких костров? Цели прославления послужили и пленники, коих тоже уложили на костер. Пленникам повезло. Уж не знаю почему, но сжигать их живьем не стали. Сначала прирезали.

Достойно получилось. Огонь поднялся выше монастырских стен.

Я при сем не присутствовал. Вместе со Скиди и Вихорьком мы спустились в монастырскую тюрьму и открыли все тамошние жуткие норы. Открыли и ушли. Дальше – сами. Дорога к реке свободна. Я отдавал себе отчет в том, что половина узников уже не способна передвигаться, но я сделал, что мог. Чисто по-человечески. А благотворительность – не моя добродетель. Скиди я соврал, что дал обет. Дал и исполнил. Обет – это скандинаву понятно. И другим, если спросят, отвечу так же. Тем более финансового ущерба я никому не нанес. Кому нужны эти малохольные, если и здоровых трэлей некуда девать. Полная монастырская конюшня «живого имущества».

Хотя в конюшне были не все. Пяток «элитных» пленников Хальфдан велел притащить к нам на пир. Им даже оставили собственную богатую одежду. Чтоб самим любоваться и выкуп содрать побольше. Был составлен «прайс-лист», который ярлы намеревались отправить ближайшему архиепископу. Посредником был выбран шевалье Жиль. «Прайс-лист» на монастырский топ-менеджмент командиры огласили публично. А то мало ли… Решит какой-нибудь пьяный и веселый хирдман позабавиться с «элитным товаром». Чтоб не удивлялся потом размеру компенсации.

Кстати, о забавах. В трапезной было весело. Верно, никогда за всю историю монастыря здесь не было такого количества женщин. К потаскушкам франкских вояк добавилось несколько сотен крестьянских девушек, пригнанных из близлежащих деревень. И «леди» из городка шевалье Жиля. Эти прибыли сами. То есть не сами, конечно, а в сопровождении мужчин. По приглашению нашего ярла. Отказаться рыцарь не рискнул. Выбора у него не было. Или – добровольно-принудительно. Или – просто принудительно.

Впрочем, в монастыре его ждал небольшой подарок. Мои друзья выгребли из монастырской сокровищницы не только серебришко-золотишко, но и кучу закладных, долговых расписок и прочих финансовых документов. Вся эта бухгалтерия, в которой, без сомнения, находилось и собственное долговое обязательство шевалье Жиля, отправилась в погребальный костер. Из рукописных предметов были оставлены только книги. Не из почтения к святыням, а потому что викинги по опыту знали: их можно продать, и продать недешево.

Но вернемся к пиру. Наш рыцарь восседал на почетном месте напротив ярлов, что, несомненно, не укрылось от взглядов церковных иерархов. Но они не вякали. От шевалье зависело, как быстро они вырвутся из злобных языческих лап.

Прислуживал мне Вихорёк. Пацанчик приоделся, умылся и выглядел, пожалуй, бодрее, чем его господин. То есть я. Недавние ужасы никак не затронули его детскую психику. Напротив, он был весьма оживлен и бодр. Если бы не я, он оказался бы в набитой пленниками конюшне. Или – в земле. Хотя, если бы не он, наших на погребальном костре было бы значительно больше.

Однако никто, кроме меня, не заценил боевых заслуг паренька. Вот если бы он с оружием в руках выступил с нами в одном строю…

И хорошо, что не выступил. Затоптали бы, даже не заметив. Так что быть ему пока что трэлем. Моим. Уверен, это существенно лучше, чем – рабом при монастыре. Вихорёк тоже так считал. И всемерно старался услужить.

Между тем пир набирал обороты – пришел черед мужским развлечениям. Борьбе и метанию острых предметов. Господа норманы не навоевались. Им было весело.

Зато шевалье Жиль и его спутники явно были не в своей тарелке. Им было страшно. Кроме того, с ними были женщины, на которых уже облизывались победители.

Впрочем, не мои проблемы. Я пил монастырское вино, замечательное, надо отдать ему должное, и думал всё о том же: какого хрена я тут делаю? Болтаюсь черт знает где и творю черт знает что, вместо того чтобы быть вместе с моей Гудрун? Мои друзья – понятно. А я? К богатствам я равнодушен. Лишь бы на жизнь хватило. Такую, как мне нравится. Слава? Да плевать мне на то, что думают обо мне те, о ком я понятия не имею. Кстати, к моим потомкам это тоже относится. Пусть любят меня таким, какой я есть… Когда появятся на свет.

Может, я здесь, потому что тут мои друзья? Да, наверное, так и есть. Я поклялся быть верным Хрёреку. Верным своему хирду. Я – его часть. И естественно, что я – с ним. Я не могу его оставить. Это было бы так же странно, как если бы мой указательный палец пожелал остаться дома, когда я выхожу за порог.

Тогда почему мне так мутно на душе?

– Эй! Ульф! Черноголовый! Покажи свою ловкость! Покажи, как ты боролся с моим братом Иваром!

Это Хальфдан, чтоб его понос пробрал. Пацаны борьбу затеяли. И естественно, тут же поделились на партии. Наши против Хальфдановых. Я поглядел на Хрёрека: это обязательно? Ярл чуть заметно пожал плечами: как хочешь. Желающих хватало.

– А что я получу, когда вытру пол спиной твоего хускарла, Хальфдан-ярл? – громко осведомился я.

– Выбирай любую девку, какая тебе глянется! – заявил младший сын Рагнара. – А если на полу окажешься ты, сложишь хвалебный стих победителю!

Щедрое предложение. Вопрос: с кем я буду бороться?

Ну да, этого следовало ожидать. Очередная гора мяса. Не помню, как его зовут, но этот здоровяк явно не из юных дренгов. Лет тридцать. Мускулатура гребца. С подвижностью и выносливостью тоже всё хорошо. Схватит – мало не покажется. Не схватит.

Я только-только успел скинуть доспех с поддевкой и нательную рубаху, как этот «руки-крюки», вернее, «крюки» попер на меня, растопырив грабли. Само собой, он знал, что я боролся с Иваром Рагнарссоном (проиграл, разумеется, но остался в живых, что в случае поединка с Бескостным – чистый бонус), но мой ничтожный размер – провоцировал.

Как обычно в такой ситуации, у меня не было права на ошибку.

Я мягко перехватил и «связал» левую ладошку противника, прихватил большой пальчик (как два моих) и резко, с подключением корпуса, загнул внутрь.

Пальчик не сломался и даже не вывернулся из сустава, но здоровяку стало больно. Так больно, что даже малочувствительный организм викинга отреагировал. Нет, здоровяк не завопил (еще чего не хватало!), но чуток подался в нужную мне сторону. Дальше – пустячок. Правильно поставить ногу и толкнуть в нужное место, в нужном направлении, вложившись, взрывом, потому что второго шанса не будет.

Хватило и первого. Стокилограммовый громила попытался удержать равновесие, потом самортизировать падение – и снова в бой. Так было бы, если бы я его просто шваркнул. Но я ронял нормана по всем правилам, сопровождая, и в последний момент поддернул. Палец всё-таки не выдержал – с хрустом вывернулся из суставной сумки, зато послужил рычагом, и здоровяк хряпнулся не только спиной, но и затылком. А пол-то – каменный!

Впрочем, череп не повредился. У викингов такие черепа, что их и обухом топора не всегда пробьёшь. Однако вывихнутый палец я уже мог отпустить.

Секундная пауза – затем дружный рев сотен глоток. Восторженный. Только что у всех на глазах Давид победил Голиафа в силовой борьбе.

Я дождался, пока народ попритихнет, и сказал спокойно:

– Я не мог проиграть, Хальфдан-ярл. Что бы я тогда делал, ведь скальд из меня неважный. Я больше – мечом.

– Ты победил, – проворчал Рагнарссон. – Выбирай девку и освобождай место.

Я скользнул взглядом по застолью… И моментально сделал выбор.

– Вот её!

Очаровательная местная дворяночка за два места от шевалье Жиля.

Но выбрал я ее не по внешности. Внешность ее сейчас оценить было трудновато, потому что личико исказила гримаса ужаса. Причина ясна. Хёвдинг Хальфдана. Не Тьёрви, другой. Торгиль. Кормчий на одном из драккаров младшего Рагнарссона. Может, лет двадцать назад этот датчанин был таким же красавчиком, как Тьёрви, но время и враги серьезно поработали над его внешностью. Нос – на сторону, левый глаз – узкая щелка между шрамов, в разинутой пасти – половина зубов, да и те – гнилые. Но силушка – при нем. И физическая и мужская, иначе зачем бы ему понадобилось тащить бедную девушку из-за стола?

При мысли о том, что сотворит это чудовище с милой француженкой, у меня аж зубы заскрипели. Да, сегодня было убито множество людей. Убито, замучено, искалечено… Не в моих силах спасти всех. Но эту девочку я спасу!

– Её!

Хальфдан глянул в указанном направлении, энтузиазма не выразил. Торгильс как раз выволок бедняжку из-за стола и сгреб в охапку.

Я обратил внимание на шевалье Жиля и на молодого парня рядом с ним. Рука шевалье железной хваткой впилась в шею парня. Хороший захват. Умелый и крепкий. Надо полагать, не будь его, парень непременно вступился бы за малышку… И пал смертью храбрых, потому что ни один трэль не смеет поднять руку на хозяина, а шевалье Жиль и вся его свита по сути такие же рабы победителей, как и те, кто заперт в конюшне. Велел хозяин привести женщин – привели. Но неужели в городке не было других… женских особей? Обязательно было тащить с собой юную чистую девочку? Или шевалье решил, что более-менее пристойное поведение норманов у него в городке – норма?

– Выбери другую! – потребовал Хальфдан-ярл. – Эта уже принадлежит Торгильсу.

Значит, Торгильс, а не Торгиль. Ошибся я. Немудрено, когда у доброй трети в имени – Тор.

Нет, дорогой, не выйдет. Я тебя за язык не тянул. Опять-таки, что значит – «принадлежит»? Дележки-то еще не было.

Торгильс услышал свое имя и обратил на меня внимание.

– Не плачь, маленький грозный Ульф! – прошепелявил он. – Я подарю тебе ее… грудки! Га-га-га!

Пошутил, значит. Или не пошутил. По-любому, скандинавскому народу понравилось. Народ загоготал и застучал посудой. Даже сам ярл изволил усмехнуться.

Но не я. Зря Торгильс открыл свой щербатый ротик. А вот мы его – за язычок…

– Вот как? – процедил я холодно. – Выходит, слово Хальфдана стоит так дешево, что его человек может над ним посмеяться?

Память у Хальфдана – прекрасная. И за точностью формулировок викинги следят не хуже, чем профессора математики.

«Выбирай любую девку, какая тебе глянется!» – так он сказал.

А тут – Торгильс со своей шуточкой.

Улыбка Рагнарссона вмиг испарилась.

– Торгильс! – рявкнул он. – Отдай девку Черноголовому!

– Только сиськи! – отозвался Торгильс-хёвдинг. – Потом, когда я пошурую во всех ее дырочках! – Он облизал щеку маленькой француженки и довольно заухал.

Хальфдан мгновенно оказался на ногах. Уже с мечом в руке. Правило сдавать оружие перед пиром вождей, естественно, не касалось.

Я испугался. Рагнарссон, даже в гневе, не станет рубить собственного человека, а вот несчастную девочку – запросто. Нормальный норманский выход из положения. Выбрал – забирай. О том, что она должна быть живой, договора не было.

– Торгильс! – поспешно закричал я. – Если тебе так нужна эта девка, я могу ее уступить. Надо же и тебе победить кого-нибудь, пока мужчины сражаются с мужчинами. Ладно уж, Торгильс-хёвдинг, забирай ее себе. Яви свою храбрость с противником, который тебе по силам!

Сначала я хотел сказать не «по силам», а «под стать», но вовремя вспомнил, что сравнить викинга с женщиной – всё равно что матерого уголовника козлом обозвать. А я не хотел выйти за рамки обычной застольной шутки.

Мы бы еще попикировались пару минут, но в итоге девушка досталась бы мне, потому что ярл слово дал, как-никак. И Торгильс по-любому оказывался неправ.

Но вышло не так, как я планировал.

Дело в том, что, пока я толкал свой монолог, народ в зале притих. Интересно же. Так что заканчивал я свое заявление, считай, в абсолютной тишине. И едва я смолк, Тьёрви-хёвдинг сказал кому-то из своих:

– А неплохо пошутил Черноголовый. Быть теперь Торгильсу Женобойцей.

Сказал-то он тихо, да вот услышали все, включая и самого Торгильса.

Матерый головорез, прошедший черед десятки битв и сотни схваток, старина Торгильс был не только опытный вояка, но и далеко не дурак. Дураки не становятся хёвдингами.

Если бы не реплика Тьёрви, наша «битва» так и осталась бы словесной. Но Тьёрви (не исключаю, что сознательно) всё испортил. Теперь Торгильс не мог даже убить девушку, потому что уж тогда он точно бы заработал новое прозвище. Да такое, что и над внуками его посмеивались бы.

Торгильсу-хёвдингу сразу стало не до смеха.

И задор его тут же трансформировался в жажду крови.

Моей.

Будь он каким-нибудь дренгом, молодым и горячим, схватил бы что под руку попало и кинулся на меня. Но он был – хёвдинг. То есть с головой дружил и умел сохранять хладнокровие даже в самые острые моменты.

Потому он отпустил маленькую француженку, отодвинул от себя – бережно! – поклонился слегка Хальфдану, уже опустившему меч, и попросил очень вежливо:

– Дозволь мне, ярл, показать Ульфу Черноголовому, как я убиваю мужей!

Грамотно. Бросить мне вызов на пиру, в присутствии старших по званию и моих сопалубников из-за «безобидной» шутки – потерять лицо. Он – хёвдинг. Я – простой хускарл. У него – двадцатилетний воинский стаж. У меня чуть больше года. Хёвдингу положено быть снисходительным. На пиру. Но поучить меня он может. Даже – со смертельным исходом.

Хальфдан поглядел на Хрёрека. Мой ярл кивнул. Он был не против. Что за праздник без драки? Да и во мне он, надо полагать, уверен. Или – в моей удаче?

«А как насчет тебя?» – мысленно поинтересовался Хальфдан.

Я правильно понял его взгляд и тоже кивнул. Мол, желает мне Торгильс показать какие-нибудь полезные приемчики, так я не против. Почему бы и не поучиться у хорошего человека?

– Если Торгильс-хёвдинг не хочет учить меня убивать голыми руками, я хотел бы взять свой меч, – сказал я.

Тут все разом заорали восторженно. Поединок, блин!

А я поймал взгляд маленькой француженки… Не то чтобы благодарный… Поспорили два варвара-язычника, кому она достанется… За что тут благодарить? Но, скажем так, взгляд заинтересованный.

Поймал – и подмигнул. Сейчас ты уверена, детка, что мы с Торгильсом – одной звериной породы. Но я надеюсь, что у меня будет возможность убедить тебя в обратном.

Щит и меч. Пора, пора мне привыкать к традиционной экипировке викинга-поединщика.

Торгильс – аналогично. Щит, меч, шлем, панцирь… Сказал бы, что всё – стандартное, только тут стандартов не бывает. На нашем уровне – только эксклюзив. Помнится, когда-то давно (прошлой осенью) мой раб Хавчик сказал, что серьезные люди не покупают готовых сапог. Так вот: к оружию это тоже относится. Возьмем, к примеру, щиты. Круглые, с умбонами и оковкой по краю, усиленные металлическими полосками, расходящимися от центра, в основе – одинаковая древесина, технология сборки – один в один… Даже начертанные защитные руны – практически одинаковые. А вот возьми я в руки щит Торгильса – совсем не то, что мой собственный. И дело не в том, что он – больше и чуток потяжелее. Баланс совсем другой. Другая форма рукояти, инерционность тоже… Конечно, я и Торгильсовым щитом мог бы работать. Точно так же, как мог бы вместо Вдоводела кусок арматурины взять. Настоящий воин способен сражаться любым оружием, хоть гайкой на веревочке. Но мои боевые качества от такой замены снизились бы в разы. Всё – индивидуально.

Сходились осторожно. Оба плотно покушали и порядочно приняли на грудь. Но в считаные секунды адреналин вымыл из крови алкоголь. И у меня, и у Торгильса тоже. Судя по тому, как он аккуратно и расчетливо двигался.

Всё же приятно быть в центре внимания. В зале – под тысячу человек. И все, включая монастырский клир, глаз с нас не сводят. Братья-викинги так и поддерживают громко. Наши – меня, Хальфдановы – своего хёвдинга.

Я не реагирую. Сейчас мой мир – полсотни квадратных метров мозаичного пола, освобожденных под развлечения, и кудлатый бородач, глядящий на меня из-за края щита. Я контролирую не только взгляд – всё. В первую очередь – ноги. Жаль, что щит закрывает большую часть туловища и всё, что выше колен. Положение бедер противника могло бы подсказать моему подсознанию формат будущей атаки.

Кружим по гладкому полу, четко держа дистанцию.

Норманы орут, воодушевляя, но никто не торопит. Все – бойцы. Все всё понимают.

Мы с Торгильсом никогда не сходились даже в спортивном варианте. Я – известный боец. Он вообще хёвдинг… Малейшая оплошность – и кирдык.

Я не боюсь. Верю в свой талант и в свою удачу.

Надо полагать, Торгильс тоже уверен. Столько лет – в «бизнесе». Конечно, он уверен… Но не спешит. Потому и жив, надо полагать.

Ладно, начнем, благословясь!

Короткий выпад – и провоцирующий уход назад с чуть приоткрывшимся боком…

Меч Торгильса сверкнул в атаке… И был тут же перехвачен щитом, а я… попался!

Вместо того чтобы парировать мою «встречку», Торгильс прыжком сократил дистанцию и с небольшим вывертом приложил меня щитом по щиту. Да так ловко, что я сам сбил собственную атаку и подставился, открыв левую ногу… Ух, как больно! Я аж зубами заскрипел!

И сразу – новый удар щита. По зубам. Быть бы мне таким же щербатым, как Торгильс, но, к счастью, я успел принять на собственный щит…

И перекрыл сам себе обзор!

Лязг! На этот раз от боли свело правое плечо… И – сильный толчок отбросил меня назад. А Торгильс! Черт! Ему весело!

– Что, Черноголовый? Признай: я не только с женщинами умею! А уж всяких мелких волчат оттаскать за холку!..

Викинги ржут. Им, блин, тоже весело. Даже моим братьям по хирду.

А я запоздало соображаю: нога-то у меня на месте! И кольчужка на плече – в целости. Вывод? Злодей и разбойник Торгильс не хотел меня убивать. И калечить тоже. Меч у него боевой. Так же, как у меня. Силу обоих ударов я очень даже прочувствовал. Он запросто мог бы ногу мне отрубить. И плечо просечь как минимум – до кости. Но не отрубил и не просек. Потому что бил – плашмя. То есть… Ну да! Это же не поединок! Это игра! Вот почему наши ярлы были так спокойны…

Я почувствовал, как кровь прихлынула к щекам. Игры у норманов – жестокие. Но – по правилам. Игры. А я-то дрался – всерьёз!

Пока у меня в голове крутились посторонние мысли, Торгильс ждал. Моего решения.

У меня два варианта. Сдаться, сохранив лицо, ответив какой-нибудь подходящей шуткой. Или – продолжить игру.

Конечно, продолжить! Мы же только начали!

И я бодренько похлопал Вдоводелом по щиту. Продолжим, уважаемый!

Торгильс радостно захрюкал – мужик любил хорошую драку. И попер на меня. Хотя нет, не попер – пошел четко и точно. Экономные движения, ни одного лишнего жеста, ни одного прокола… Нет, не зря его назвали хёвдингом. Это, блин, совсем другой уровень. Повыше моего, пожалуй. Ни единой ошибки, ни одной щелки в обороне. Притом что любая моя оплошность тут же будет поймана и наказана.

Я почувствовал искушение: бросить щит и продолжить единоборство в более привычном маневренном варианте.

Удержался. Не факт, что это даст мне преимущество. Хотя… Идея бросить щит… Именно бросить… В этом что-то есть.

Пока же я отступал. И оборонялся. Тоже очень аккуратно. Без ошибок. Торгильс оценил. Проворчал что-то одобрительное… Мне он тоже начинал нравится. Такой… обстоятельный мужик. Вернее, головорез.

Есть! Я дождался своего момента! Резко сброшенный с руки щит врезался Торгильсу в левую лодыжку. Он не успел. Не ждал, что я использую щит как снаряд. Ему бы просто ногу убрать, но он не захотел останавливать атаку, попробовал защититься собственным щитом и опоздал совсем чуть-чуть. Но – опоздал. Досталось ему неслабо. У меня бы от такого удара точно перелом случился. У Торгильса кости попрочнее… Но равновесие он всё же потерял. На долю секунды. А я – воспользовался. Мой любимый удар ногой в щит. С прыжка. Снизу под умбон… И Торгильс грянулся на пол. С грохотом и лязгом. Вдобавок получив краем щита по челюсти.

Настоящий рыцарь, конечно, дал бы ему подняться. Но я – не рыцарь, а простой викинг. Потому едва Торгильс оказался на полу, как моя нога придавила к мозаике его правую руку, а меч нырнул под бороду и легонько царапнул шею…

А в следующий миг я уже протягивал ему свободную руку – помочь подняться.

Принял. Вскочил бодренько. Продолжим?

Нет, с ножкой у хёвдинга – не очень. Болит ножка. Очень.

Торгильс, конечно, виду не подал. Кинул меч в ножны, ухмыльнулся, дохнул смрадно:

– А волчонок-то – с зубками!

– Девку-то – уступишь? – негромко поинтересовался я.

– Что, глянулась?

– Есть немного.

– Ну так забирай! – расщедрился Торгильс. – А славно мы с тобой схлестнулись, Черноголовый! Проводи меня, а то что-то в ногах слабость. Видать, стар стал Торгильс, чтобы пить, как прежде. Эх, было бы не вино это глупое, а наше доброе пиво!..

И заковылял к своему месту, тяжело опираясь на мое плечо. Неужели я ему все-таки сломал ногу?

Девочку звали Селестиной, и шевалье Жилю она доводилась двоюродной племянницей. Был у нее и жених: тот самый парень, который порывался отнять ее у Торгильса.

Очень хорошенькая девочка с ласковыми и умелыми руками. Помогла мне обработать многочисленные ссадины и синяки. Нет, секса у нас не было. И не потому, что мне – не хотелось. Да, денек выдался тяжелый. Но не настолько… И уверен: малышка, уютно устроившаяся в моих объятиях, не стала бы противиться. И дрыхнувший на полу Вихорёк тоже не стал бы помехой – паренек спал без задних ног.

Но едва мои губы ощутили нежную кожу девичьего горлышка, как мое же боковое зрение зафиксировало некий мистический силуэт.

Старина Белый Волк глядел на меня весьма неодобрительно. Морщил морду и демонстрировал зубки.

Не понял! Какое дело высшим силам до моих маленьких развлечений? Или это глюк на почве слишком долгого воздержания?

Я мигнул – и белый призрак пропал. Но вместе с ним пропало и желание. Разом заныли все полученные за день повреждения…

Я отодвинулся, и замершая пойманной птичкой француженка тихонько вздохнула и расслабилась.

И заговорила. Быстро и не очень внятно, поскольку спрятала личико где-то в районе моей бороды. Так что понимал одно слово из трех. Но смысл уловил. Меня благодарили. И за спасение от чудовища. И за деликатность по отношению к девушке, обещанной другому (или типа того), и за тепло… Да, именно так: за тепло. Эту фразу я понял целиком. И тут ж вспомнил другую историю и другую девушку. Та, другая, из двадцать первого века, была мало похожа на эту. И говорила совсем другое…

– Тебе, Коля, плевать на других! Твоя машина тебе и то дороже, чем я!

– Интересная формулировка, Мариш, – заметил я. – Можно подумать, мой круг общения – ты одна.

– Не цепляйся к словам! – Подружка сердилась, и ей это шло: щеки разрумянились, глазки блестели, грудка соблазнительно вздымалась. – Я не глупее тебя!

Вероятно, это правда. Бакалавр-психолог, заместитель начальника отдела кадров серьезной фирмы, умна, решительна и при этом весьма недурна внешне. Даже то, что она всё время пыталась рулить, нам не очень мешало. Главное – не относиться к этим попыткам всерьез.

И насчет машины она права. Моя «импреза» обошлась мне почти в два миллиона. Мариша – существенно дешевле.

– У тебя нет друзей! – заявила моя подружка. – Одни приятели! Тебе даже на родителей наплевать! Им нет дела до тебя, а тебе – до них!

– Почему ты так решила? – Я даже удивился.

– Мы с тобой полгода вместе, а ты ни разу с ними по телефону не говорил!

– Ты уверена?

– Во всяком случае – при мне!

– У них свои дела, у меня – свои, – я пожал плечами.

Да и зачем телефон, если есть скайп.

– Вот именно! У тебя есть ты и твои дела! И всё!

– А как насчет тебя?

– А меня у тебя – нет! – отрезала Мариша. И скрестила загорелые ножки. – Мною ты только пользуешься! Даже сейчас ты меня совсем не слушаешь. Только и думаешь, как бы меня трахнуть!

– А ты об этом не думаешь? – улыбнулся я.

Мариша смутилась и даже опустила глазки. Потому что я – угадал. Еще бы! За полгода я ее неплохо изучил.

– Всё! – воскликнула Мариша, вскакивая с диванчика и гордо вскидывая подбородок. Она приняла решение. – Я ухожу! Не звони мне больше! Найди себе какое-нибудь другое тело, чтобы его трахать! С меня хватит! С тобой холодно, Николай! Я ухожу, потому что не хочу стать таким же куском льда, как ты!

Всунула ножки в туфельки и бросилась к двери, пока я не успел возразить. Последнее слово – это важно.

Я не стал ее ловить на полпути. Хотя мог бы.

– Ключ оставь на тубочке! – крикнул я вдогонку.

И она снова появилась в дверях. Как я и предполагал.

– Держи свой поганый ключ! – Будь у меня похуже реакция, схлопотал бы точно в переносицу.

Всё. Сбежала. Красива, умна, темпераментна. И последнее слово – за ней.

А я – такой холодный, расчетливый мерзавец… Если забыть, с чего начался наш разговор. А начался он с того, что я предложил встретить Новый год на горнолыжном курорте в Чехии, а Мариша нацелилась на шоп-тур в Эмираты.

И всё-таки она меня задела. «С тобой – холодно!»

Наверное, со мной действительно было холодно. Элегантной и прагматичной Марише. И многим другим. Во многом она была права. Николая Григорьевича Переляка в первую очередь интересовал Николай Григорьевич Переляк. Не она первая мне об этом говорила.

«Ты – волк-одиночка, – сказал мне в свое время любимый тренер по фехтованию. – Команда тебе не нужна».

А сколько раз моя собственная матушка обзывала меня самодовольным эгоистом? Да не счесть! И каждый раз, когда ее планы не совпадали с моими.

С отцом было проще. Ему от меня ничего было не нужно. Даже когда я сам предлагал. Ему было вполне достаточно того, что я – есть.

Но до Мариши никто не говорил мне, что со мной – «холодно»…

И до этой французской девочки, которая сейчас мирно спала, уткнувшись носиком мне в шею, никто никогда не говорил, что со мной «тепло».

Ночь прошла относительно спокойно. Пару раз кто-то колотился в двери и орал всякую непотребщину, но я, не открывая, направлял горлопана к воронам, и тот удалялся. И еще беспокоили вошки, обитавшие в мягком монашеском тюфяке.

Пришлось утром устраивать санобработку. Себе и Вихорьку заодно.

А в целом хорошо прогулялись. У меня серебра уже столько, что зараз не унести. А ведь поход только начался…

Глава седьмая

Норманский бунт, безжалостный и бездоходный

– К воронам тебя, Железнобокий! Я – свободный ярл и делаю, что пожелаю! Отдай мне мое, Рагнарссон!

Хрондю Красавчик. Рожа кирпичного цвета и такой же кирпичной формы исполосована грубыми шрамами. Говорят: с белым медведем пообнимался. Происхождение – свей. Призвание – злодей. Профессия – разбойник. Точнее – «морской» ярл. Что, впрочем, одно и то же.

Мы снова вместе с Бьёрном Рагнарссоном, нашим формальным предводителем. Идем вверх по Луаре. Еще та работенка: веслами против течения. А для разнообразия раза три в день марш в водичку – драккар с мели стаскивать. Хорошо хоть водичка теплая – лето. Но время – теряем. А ведь мы спешим. Хочется нам поспеть к стенам Нанта внезапно. Так что идем быстро, старательно «зачищая» свидетелей. Не всех, понятное дело, однако вряд ли местные холопы, укрывшиеся в речных зарослях, побегут докладывать о нас начальству. Отсидятся в кустиках, возблагодарят Господа за то, что – миновало, и вернутся к повседневной работе. Что нищему средневековому крестьянину до хозяина-феодала? Видит он его редко… Да и сроду бы не видел, потому что, когда баронская охота промчится по его полю, радости в этом маловато. А еще меньше – когда осенью «сборщики налогов» заявятся. Так что не побежит крестьянин к феодалу – предупреждать. А прирежут проклятые язычники барона-графа – и вовсе праздник. Лишь бы до его, крестьянской, лачуги не добрались!

Но кроме крестьянского нищего сословия есть и другие. Побогаче. Этим есть что терять. Потому они сразу дадут деру – под защиту городских стен. И там – ворота на запор, кипяток на стены, катапульты – на изготовку. А стены у Нанта – ох крепкие!

Но вернемся к «морскому» ярлу Хрондю.

Прошлой ночью наша доблестная армия почивала после трудного дня. Под охраной бдительных стражей, коих в силу разномастности нашей избирали по жребию. Парням Красавчика выпала третья стража. Но Хрондю обязанностями пренебрег. Примерно часика в два пополуночи его драккар снялся с якоря и отправился вверх по Луаре.

Не исключено, что к подобному выкидону Хрондю-ярла подвиг наш успех. Однако представьте себе удивление моих соратников, проснувшихся от звуков боя (по воде звук идет очень даже хорошо) и обнаруживших отсутствие охраны. А также умеренных масштабов драку как раз там, куда мы намеревались двигаться завтра.

Естественно, была дана команда «подъем». Некоторое время наши разведчики обшаривали окрестности в поисках умельцев, бесшумно снявших часовых, и вражьей армии, намеренной атаковать нас, спящих.

Никого, естественно, не нашли. Ни ловких диверсантов, ни (среди прочих «морских» ярлов) корабля Хрондю Красавчика.

Бьёрн, обычно спокойный, как индийский слон, сообразил, что к чему, и слегка озверел.

Наше воинство, наскоро оправившись и облачившись в железо, без завтрака отправилось вверх по течению. Туда, где хирд Красавчика схлестнулся с неизвестным противником.

Как раз рассвело, когда мы вышли к догорающему селению и увидели наших коллег, скопившихся вокруг каменного обиталища местного синьора.

Там было весело. Наскоро вырубленный таран долбил стену нехитрого строения, а несколько десятков северян пытались по приставной лестнице (родная была разрушена) добраться до расположенного на трехметровой высоте входа. Защитники швырялись в атакующих разными предметами и поливали наиболее доступной (в отсутствие смолы и кипятка) субстанцией. Дерьмом.

– Руки обрубить свиньям! – сердито посулил мой ярл Хрёрек.

– У свиней нет рук, – заметил Ульфхам Треска, заслуженный хольд и командир ярловой гвардии. – Я бы им яйца отрезал и продал румлянам. Они хорошо платят за глупых евнухов.

– Чего они так? – вполголоса спросил у меня Скиди, который по молодости не усмотрел в действиях Хрондю криминала. Ну захотел свободный викинг пограбить… Нормальная ситуация!

– Отсюда до Нанта – рукой подать, – пояснил я. – Бьёрн рассчитывал подойти к городу скрытно и взять их тепленькими. А этот сын помоечного тролля и безмозглой овцы так нашумел, что теперь в Нанте наверняка знают, что мы – близко. И успеют подготовиться. Да здесь все теперь знают, что мы – рядышком. Следовательно, соберут все ценное и рванут за надежные стены. В тот же Нант. Так что теперь вместо жирных монахов и полных сокровищниц нам достанутся только пустые скорлупки монастырей.

Головной драккар Хрёрека выполз на песчаный берег почти одновременно с остальными кораблями нашего хирда. Мы были последними, кому нашлось место. Остальные были вынуждены удовольствоваться отмелью метрах в тридцати от берега.

К этому времени люди Бьёрна Рагнарссона уже миновали селение и бодрой рысцой устремились к замку. Его защитникам можно было посочувствовать. От хирдманнов Красавчика они, возможно, отбились бы, но отборное войско Рагнарссона – это трендец.

Местный барончик это понял мгновенно. В окошко немедленно выкинули белый флаг.

Головорезы Хрондю радостно заорали: в ратных хлопотах они даже не заметили подкрепления. Но радость их длилась недолго. Бойцы Бьёрна оттеснили их от ворот и приняли капитуляцию сами.

Хрондю из баронского выкупа не досталось ни одной монетки.

Так что на общем сборе он немедленно сделал нашему главному лидеру предъяву.

Зря. Бьёрн был и без того не в духе.

– Твое?! – прорычал Железнобокий. – Ты должен был нас охранять! Вот это было – твое. А ты сбежал! За одно это тебя следует сунуть в волчью яму, Красавчик! А если бы на нас напали франки?

– Ха! Франки! – заорал Красавчик. – Да они сидят за своими стенами и ждут, когда мы придем и возьмем их золото. Отдай нам нашу долю, Железнобокий! Мы загнали этого кабана, а ты пришел и содрал с него шкуру!

– Можно я его убью? – попросил старшего брата Хальфдан Рагнарссон.

– Много чести, – буркнул Бьёрн, который наконец сообразил, что переругиваться с Хрондю ниже его достоинства.

Наконец до туповатого Хрондю доперло, чем пахнет. И он закрыл волосатый ротик.

У Бьёрна явно руки чесались: прикончить мерзавца.

Однако просто прирезать его Рагнарссон не мог. Это не понравилось бы другим «морским» ярлам.

– Будь ты воином, я спросил бы с тебя как с воина, – сказал Красавчику Бьёрн. – Но ты сбежал, как крыса. Крыса ты и есть. С крысы я спрашивать не стану. Убирайся и помни: увижу тебя еще раз – раздавлю сапогом. Как крысу.

И пошел завтракать.

А Красавчик со своими загрузился на корабль и двинул к противоположному берегу – от греха подальше.

Но свое гнусное дело он сделал. Весть о том, что проклятые язычники появились в Нантском графстве, распространилась подобно пожару. И все, кто мог, немедленно отступили под защиту мощных нантских стен. Действительно мощных. Разведчики наши подобрались к ним совсем близко и, вернувшись, составили подробное описание.

– Это хорошо, что все мышки собрались в одной норке! – самонадеянно заявил Хальфдан. – Не придется собирать их запасы по всей земле франков.

Но остальные, в частности наш ярл и руководитель похода Бьёрн, оптимизма младшего Рагнарссона не разделяли. Зависнуть на месяцы под стенами Нанта, положить половину войска… А там, глядишь, еще какое-нибудь франкское воинство подоспеет. Тот же Карл Лысый. С Рагнаром ему, возможно, и не сладить, а вот с нами – легко. То есть не легко, конечно. Драка будет мощная. Но закончится скорее всего не в нашу пользу.

Так что я был готов собственноручно отвертеть голову этой жадной и глупой твари Хрондю. И не я один. Вовремя он убрался.

Словом, перспективы у нас были нерадужные. Впору развернуть драккары и двинуть обратно.

Мне эта мысль показалась небезынтересной. Добычу мы взяли неплохую, а там, на Сёлунде, меня ждала прекрасная невеста…

Увы, в девятом веке умеренность не входила в скандинавские добродетели. Робко высказанное предложение не поддержал никто. Как же можно уходить, если веселуха только начинается?

И тут жизнь в очередной раз продемонстрировала свою полосатость. Нашему войску привалила удача. Вернее, приехала. На хорошем франкском жеребце.

Именовалась удача графом Ламбертом.

Глава восьмая,

в которой хускарл Ульф Черноголовый становится еще богаче

Граф Ламберт Нантский. Вернее, бывший Нантский. Король Франции Карл лишил Ламберта этого законного владения. Послал, как говаривали в мое время, в дальнее сексуальное путешествие. Без выходного пособия.

Естественно, граф обиделся. И рассердился. Но дать волю своему гневу не рискнул… до нашего появления. А тут такой прекрасный повод!

Вот что обида делает с человеком! Графу было глубоко пофиг, что мы – язычники и чужестранцы. Оскорбленное самолюбие (и тоска по утраченному имуществу) сжигало его изнутри, напрочь испепелив все мысли о загубленной душе и прочих мелочах. Какая на хрен душа, когда речь идет о целом графстве!

Дикие язычники и добрый христианин Ламберт нашли общий язык легко и непринужденно. Выпили, закусили, обсудили детали. Условия договора были просты, как закуска датского рыбака. Всё, что будет взято, – наше. Всё, что останется, включая сам город Нант и окрестности, – Ламбертово.

По-моему, граф был готов еще и приплатить, лишь бы воткнуть шило в задницу ненавистного короля Карла и подлых нантцев, не поддержавших графа в его законных, как он полагал, правах.

Но приплачивать графа не заставили. Он и так внес неплохую долю в общий котел. Свою личную дружину в количестве трехсот головорезов. И замечательную идею о том, как задрать его неверной женушке подол. Под «женушкой» подразумевался Нант, а под «подолом» – солидные каменные стены, вставшие над правым берегом Луары.

Большой город не станет сам себя сажать в осаду без необходимости. Останавливать торговлю, завоз припасов, въезд-выезд и прочее. Даже появление где-то в окрестностях значительного вражеского войска ничего не меняет. Тем более если идет активный процесс своза ценностей под защиту городских стен. А стены у Нанта, как сказано выше, отличные. При правильно организованной обороне хрен возьмешь. Тем более что следует учитывать специфику нашего войска. Норманы – парни крутые. Смерти не боятся, врага нашинковать – легко и с удовольствием. Надо – под кипяток полезут, под стрелы, под смолу горящую. Но только если есть шанс добраться до ворога. А тупо перемалывать войско под крепкими стенами может позволить себе какой-нибудь европейский король или азиатский халиф. Нормальный норманский конунг будет в этом случае громко послан или окажется вынужден сам переть на стену в первых рядах. А первым, как известно, лучшие куски. В том числе и каменюки с бревнами, коими осажденные ломают лестницы и головенки атакующих. При всей немереной крутости тех же Бьёрна с Хальфданом и их твердой уверенности в поддержке Одина, склонности к самоубийству у Рагнарссонов замечено не было. Под горячий смоляной дождик они не пойдут.

Единственный вариант – напасть внезапно. Пока ворота не заперты, посты не расставлены, смола не разогрета… Тогда хоть какой-то шанс.

Вопрос – как?

Все подходы по суше стараниями поганца Хрондю теперь кишмя кишели заставами и патрулями. О нашем появлении узнали бы загодя и приняли меры. А сама Луара именно в это время года мало подходила для судоходства. Сплошные мели, камни и прочая гадость. Представьте себе: наша флотилия драккаров и кнорров, ощупью пробирающаяся в этом речном лабиринте. В виду городских стен. Обхохочешься.

И что теперь делать?

Оказалось, да. Делать. Есть вариант. У обойденного с наследством Ламберта.

Фишка состояла в том, что господин граф и его люди были коренными нантцами и прекрасно знали фарватер. Замаскировать большие кнорры под купцов. А затем – вверх по течению, с попутным ветерком или без оного, зато под управлением грамотных лоцманов.

Риск был изрядный. Если в городе просекут, что мы не купцы, а вороги, то наши кораблики враз окажутся под огнем крепостных орудий. Одна бочка с горящей смолой, разбившаяся о палубу, – и конец кнорру. Да и от стрел толком не укрыться. Словом, дерзость необычайная. На то и был расчет.

Наш хирд в передовую группу не взяли. Бьёрн не то чтобы обиделся за ограбленный без него монастырь, но зарубку в памяти сделал. Брата Хальфдана он отослать в арьергард не мог, а нас – запросто.

Хрёрек в общем не возражал. Если план Ламберта не сработает, лидерам будет обидно и больно. Смертельно больно.

Ветер был попутный. Повезло. Лишенные характерной национальной принадлежности – зубастых носовых украшений, корабли скользили вверх по течению с отменной быстротой. Граф Ламберт был на флагмане. Вместе с Бьёрном Рагнарссоном, завернувшимся для конспирации в большой трофейный плащ, взятый в Ванне. Все прочие были замаскированы не хуже. Даже грести хирдманам было велено с прохладцей. Дабы по могучему маху в них не признали северян.

Надо сказать: фальшивые купцы были далеко не единственными судами, рассекавшими Луару в этот ветреный день. Рыбаков и торговцев хватало. И почти все пенили воду так же бодро, как и наш флот. Никто ничего не заподозрил…

Когда мы, задние, увидели стены Нанта, кораблики Бьёрна уже входили в гавань. Спокойно так, неспешно, сбросив ход. Надо полагать, ребятишки Ламберта перекидывались словечками с местной братвой. На хорошем средневековом французском.

В гавани же кипела мирная жизнь. И ворота Нанта – настежь… Неужели получилось?

Один за другим пузатые морские суда швартовались к берегу. И вопреки обыкновению норманов, никто сходу не бросался в бой. Бьёрн понимал: надо накопить силы, а уж тогда…

«Тогда» наступило, когда у нантского причала встал восьмой кнорр, а вдали, на излучине, показались первые носы норманских драккаров. Однако поскольку характерные носовые фигуры с них были сняты, то признать в них сходу драккары викингов мог только очень заинтересованный и внимательный специалист. Специалистов в Нанте хватало. Заинтересованных – тоже. Внимательных не нашлось.

Люди Ламберта и замаскированные викинги Бьёрна выгрузились на берег. И сразу двинулись к воротам. Народ почтительно расступался перед вояками… И всё бы получилось, если бы кто-то из местных не признал Ламберта и не выразил свое открытие громким воплем, который тут же подхватили другие нантцы.

Опальный граф не смутился. Приветливо помахал народу латной перчаткой… Но старший привратной стражи, видимо, не относился к числу сторонников графа. И дал команду закрыть ворота перед носом «законного» нантского правителя. Неудивительно. Графа ведь сопровождал изрядный воинский отряд, а охрана города была составлена из лояльных королю людей. А как же иначе?

В общем, ворота начали закрываться, и Бьёрн подал сигнал к атаке. Голосом подал – с такой глоткой никакой рог не нужен.

И началось.

Передовой отряд ринулся к воротам. Из трюмов полезли бородатые страшилы-викинги, расхватывая на ходу фрагменты штурмовых лестниц. Вариант «закрытые ворота» был просчитан заранее.

Когда это необходимо, норманы могут двигаться весьма проворно. Вопли разбежавшихся аборигенов, грозный рев северян… Поверхность воды быстро «проводит» звуки. Викинги тоже не тормозят. Карабкаются по лестницам с потрясающей скоростью. В городе еще толком не поняли, что происходит, а наши ребята уже на стенах.

И ворота уже вскрыты с помощью собранного из подручных материалов тарана. Видать, их и закрыть толком не успели.

Наши драккары летели птицами. Ветер вздувал паруса, энергично крутились весла… Лоцмана у нас не было. Да и ни к чему. Мы шли в кильватере у идущего впереди драккара. И так – вся цепочка. Опытные кормчие не ошибались. Ни один из наших корабликов не выскочил на мель и не сел на камни.

Мы очень торопились, но поспели к финалу, так что места в гавани уже не осталось. Ярл дал команду, драккары свернули к берегу и выскочили прямо на песок. Мои соратники тут же посыпались с бортов и неорганизованной толпой устремились к городу.

Не воевать. Грабить.

Позже выяснилось, что время для нападения было выбрано не случайно. Добрый христианин Ламберт посоветовал. А мои соратники – одобрили.

Внезапное нападение сознательно приурочили к празднику: Дню Иоанна Крестителя. То есть не именно к этому дню. Просто так совпало. Какой именно был праздник, было не так уж важно. Их у католической церкви – много. Большие, малые, совсем незначительные. Но отмечать нужно все. То, что в изнуренной недавними войнами Франции[109] народу жрать нечего ни в праздники, ни в будни, церковь не волновало.

Как там, у Алексея Константиновича Толстого:

У приказных ворот собирался народ густо;

Говорит в простоте, что в его животе пусто.

«Дурачье! – сказал дьяк. – Из вас должен быть всяк в теле:

Еще в думе вчера мы с трудом осетра съели!»

Со школы запомнил. Очень характерная ситуация для моей матушки-Родины. Оказывается, и для средневековой Франции – тоже. Но вернемся к нашему славному походу.

Викингам было отлично известно: именно в праздник противник наиболее беззащитен. Даже при собственных, так сказать, внутренних разборках скандинавы активно пользовались этим подлым приемчиком. Напасть на кровного ворога в тот момент, когда тот, скажем, женится или отмечает рождение сына, считалось удачной военной хитростью. Резать расслабленных, перепившихся оппонентов – занятие бодрое и веселое. Так считала большая часть моих сопалубников.

Когда люди непрерывно рискуют жизнью, они делают всё, чтобы свести этот риск к минимуму, если хотят оставить жизнеспособное потомство.

Сейчас тоже получилось весело. Стража на воротах решила, что граф Ламберт прибыл именно на праздник, посему не ожидала глобальных бед. За что и поплатилась.

Веселуха по-нормански удалась на славу. Город был завален трупами. Обычно норманы не режут всех подряд. Рабы – это деньги. Но тут у всех будто крышу сорвало. Не думаю, что зачинщиками были люди Ламберта. Графу уж совсем ни к чему убивать будущих подданных. Но крови на улицах было не меньше, чем на дворе монастыря, взятого нами пять дней назад.

Стюрмир и Свартхёвди недовольно ворчали, перепрыгивая через тела и косясь на выломанные двери домов. Внутри некоторых слышалась возня. Бывало, и крики раздавались.

– Мы опоздали на пир героев, – сказал Ульфхам Треска. – Теперь здесь пирушка только для воронов!

Но мы продолжали пробираться к центру. Нашим маяком был купол городского собора.

Я бежал вместе со всеми, стараясь не глядеть по сторонам. Я привык в виду крови, к запаху вывороченных внутренностей. Но не в таких масштабах. Нант был первым большим городом, в котором я оказался непосредственно после взятия. Я знал, что норманы жестоки и кровожадны. Но считал, что в их действиях всегда есть система. Ведь главное для скандинавов не само убийство, а возможность наживы.

Здесь же системой не пахло. Пахло смертью. Тысячами смертей…

На центральной площади скопилось сотен тридцать наших. Обложили собор со всех сторон. Но внутрь еще не прорвались. Нантский собор – капитальное строение. Крепость посерьезней здешних феодальных замков.

Увидав, что главная сокровищница пока цела, мои соратники моментально воспряли духом.

Хрёрек дал команду, хирд построился боевым клином: впереди – лучшие. То есть команда нашего драккара. За нами – остальные. Замыкали вестфолдинги Харальда Щита.

Выстроились, сомкнули щиты и двинулись. Никого не убивали, конечно. Вся эта толпа – такие же норманы. И все хотели бы оказаться поближе к воротам собора, когда те наконец выломают. То, что из соборных окон-бойниц в осаждающих все еще летели стрелы, никого не смущало. Все были уверены: «кладовая» франкского бога доверху набита сокровищами. Серебро, золото, лучшие женщины, самые аппетитные с точки зрения выкупа мужчины – все там.

Мы пришли одними из последних. Зато мы были организованны и нас было много. Когда ты упираешься в спину того, кто впереди, а в твою спину упирается задний, моща развивается – как у бульдозера. А впереди – не ковш, а обтекаемый клин из щитов самых здоровенных хирдманов. Десять минут – и мы уже в зоне досягаемости соборных стрелков. Чуть раньше – команда ярла: щиты вверх. И почти сразу же – сочные удары вязнущих в древесной основе стрел. Хорошо, что у защитников собора нет боевых машин! И то, что самые тяжелые предметы скидывают на тех, кто выламывает соборные врата, а не на нас.

Солидные были врата. Дубовые доски десятисантиметровой толщины. Усиленные металлом, плотно вписанные в мощную каменную арку…

Не помогло. Хальфдановы богатыри вышибли ворота, и в Храм Божий хлынул поток викингов. И я – в их числе. Правда, далеко не в первых рядах. Так что среди тех, кто прямо на алтаре убивал епископа и клир, а потом резал всех, кто укрылся в храме, меня не было.

Я вообще не грабил. Я думал. А подумать было над чем, потому что волей случая мы оказались у входа в сокровищницу.

Собственно, мы в этот придел не рвались. Нас просто оттеснили в сторону более энергичные грабители. А тут какие-то парни из Хальфданова хирда ломанули очередную дверь. А за дверью – решетка. То, что внизу именно сокровищница, а не просто склеп, парни не знали. Столкнувшись с новой трудностью – решетка железная и на замке, – норманы решили не париться и рванули к алтарю, на котором бесчинствовали хирдманы Бьёрна. У викингов – чутье на золотишко. Не сработало. Видимо, потому, что всего в двадцати шагах драгметаллы лежали в открытом доступе, а тут – какая-то нора, из которой несет плесенью и тухлятиной. Всё что угодно там может быть. Например, тюрьма.

В общем – не соблазнились. А я – заинтересовался. У меня, как-никак, – опыт. Из прошлой «будущей» жизни. Немало католических соборов осмотрел я тогда туристом. Само собой, это были другие соборы. Потрясающая архитектура, великолепное убранство…

В девятом веке готикой еще не пахло. Даже стиль романский еще только-только начинался… Однако норы под сокровища святые отцы устраивали по тем же схемам.

Так что я клещом вцепился в кольчужный рукав Стюрмира и указал ему на решетку.

Хорошая идея. Мне бы нипочем не сбить такой замок. А ругающийся последними словами (там ГРАБЯТ, а мы тут всякой хренью занимаемся!) Стюрмир потратил на него минуты две, собрав вокруг нас (то есть меня, Скиди, Стюрмира и Свартхёвди, который тоже остался с нами) толпу тех, кто опоздал к главному пиру и надеялся поживиться хоть чем-то. Решетка вылетела, народ ломанулся… Но оттеснить нас не удалось. А может – не рискнули. Стюрмир – огромный громила, а Медвежонок вообще берсерк… Так что мы были первыми. А щелочка-то тесная. Вход строго по одному.

Хряп! Да тут, оказывается, живые имеются. Имелись. Пара монашков, укрывшихся за решеткой, сдуру кинулась на Медвежонка с факелами и какими-то штуковинами, более подходящими палачу, чем воину. Свартхёвди прихлопнул обоих – как моль. Факелы тоже пригодились. Медвежонок испустил восторженный вопль. Сокровищница! Серебро утвари так и сияло.

– Дальше! Вперед! – заорал я, как следует пнув протянувшего грабки к посуде побратима. Не может быть, чтобы сокровища такого продвинутого культового сооружения состояли из одной серебряной посуды.

Ну так и есть! Впереди – еще одна щель. Занавешенная какой-то коричнево-серой, в цвет стен, тряпкой. Не обманул инстинкт. Одно настораживало: вряд ли там, впереди, еще один выход. Был бы – монахи бы точно по нему смылись.

Ценности – ценностями, а эта крысиная нора с одним-единственным узеньким лазом мне не очень нравилась. Сейчас вниз попрут викинги. И как, интересно, мы будем выбираться?

Тут я заметил маленькую масляную лампу.

– Стюрмир! Держи вход!

Могучий викинг не стал спрашивать, почему. Он тоже увидел серебро и уверовал в мою интуицию. Вернее, в удачу. Так что огромный дан просто растопырился в тесном проходе и заклинил его лучше, чем деревянная пробка. Лучше, потому что пробку застопорившийся норман раздолбал бы секирой, а Стюрмирову спину рубить не рискнул. Только орал и ругался не по-детски. А я тем временем зажег лампу и проскользнул во второе помещение. Точно, сокровищница! Ага! А откуда ветерок? Может, выход всё-таки имеется?

Увы! Это был не выход. Узенькое окошко, выводящее в сточную канаву. Под ним – стоячая жижа. Довольно вонючая. Вот откуда здесь запашок. Но какой-никакой, а воздух. Значит, у нас есть шанс не задохнуться, когда выход законопатят своими потными тушами братья по оружию.

– Медвежонок! Факелы оставь здесь!

– Зачем? – Свартхёвди тоже заглянул за ширму, увидел желтый блеск золота и аж зарычал от вожделения.

– Делай, что сказано!

Я отобрал у него факелы и повтыкал в держатели на стенах. Затем быстро объяснил Стюрмиру его задачу и нырнул под завесу. Скиди и Медвежонок – за мной.

– Давай! – рявкнул я. И Стюрмир освободил проход. И, ухватив намеченный сундук, сдвинул его так, чтобы он загораживал грязную тряпку снизу. А сам датчанин встал с другой стороны, спиной к завесе и откинул крышку и запустил в сундук обе руки.

Что дальше происходило в предбаннике, я не видел, но догадывался. Вся жадная толпа под давлением в несколько атмосфер хлынула в сокровищницу. Норманы увидели серебро и заорали так, что мох со стен осыпался. И принялись хватать и прятать…

Тут следует вспомнить об одной маленькой детали.

Всё награбленное по окончании процесса будет собрано и поделено. Между всеми участниками. В соответствии с долями. Таковы правила. Когда речь идет о дележке внутри одного хирда – я полностью поддерживаю такую систему. Мы же братья. Но делиться с пацанами из других ватаг ни у меня, ни у всех остальных викингов не было ни малейшего желания. А приходится.

В этом контексте каждый норовил что-нибудь скрысить. Пяток золотых монет, драгоценный камешек, серебряную статуэтку… Словом, что-нибудь небольшое, но дорогое.

А тут – целая сокровищница. И всё – наше. Пока. Я еще раз выглянул в окошко. Так… Снаружи точно канализация. Типа канавы. И решеточка сверху имеется. Жаль, ни хрена больше не видно.

– Медвежонок – веревку!

Так, вот этот подсвечник – в самый раз. Тяжеленький.

Я привязал к нему веревку и вытолкнул сокровище в щель. Бульк!

Ага! Достало до донышка! Я вытянул веревку. Прикинул глубину. Мне по пояс будет. Нормально.

Затем оторвал Медвежонка от хаотического потрошения ларцов и сундучков. Изложил идею. Как и следовало ожидать, отклик был позитивный. Через минуту мы уже делили сокровища на две неравные кучки: поменьше и подороже – нам, побольше и попроще (скажем, серебряные монеты и серебряные же браслетики с простыми камешками) – в общий фонд. Свартхёвди сортировал, Скиди паковал, я отправлял добро за борт. Управились минут за пять – время поджимало. По моим прикидкам, в дерьмо ушло добрых два пуда золота в монетах и изделиях. Осталось, впрочем, тоже изрядно.

Слабое место моего плана: вдруг кто-то из руководства храма укажет на недостачу? Оно, конечно, в своем уме и в добром здравии никто из святых отцов не станет заботиться о прибылях врагов. Но подвергнутый жесткому допросу склонен искать любые поводы, чтобы прекратить пытки.

Опасения не оправдались. Епископа и его ближайшее окружение зарезали во время грабежа. То ли в кровавом угаре, то ли для того, чтобы порадовать Одина. Возможно, и то и другое. С недавнего времени я вполне допускал возможность прямого влияния скандинавских божеств на своих почитателей.

Бьёрн был в бешенстве. За епископа можно было изрядный выкуп получить. Да и за остальных.

Он немного успокоился, когда монастырская казна (минус снятые нами пенки) была торжественно передана в общак. За что нам – пафосная, но исключительно словесная (хоть бы по доле прибавили!) благодарность от обоих Рагнарссонов.

А долю нам выделили уже на общих основаниях.

Не скажу, что дележка была честной. Львиную порцию захапали себе Рагнарссоны и их бойцы. Нам остались слезки. Лично я получил примерно две марки серебром и отрез шитого серебром шелка, которого как раз хватило бы на головной платок.

И это со всех немереных сокровищ, добытых в соборе!

Впрочем, те, кто остался в пролете, могли восполнить недостачу грабежом домов нантских граждан, тех, что победнее, потому что жилища богатеев уже оккупировали парни Рагнарссонов.

Город терзали три дня. Тащили всё вплоть до бронзовых канделябров. Добычу свозили на большой остров посреди Луары. Там еще недавно был монастырь, так что было куда и вещи сложить и где от дождика укрыться. Бьёрн объявил остров нашей главной базой. Там активно строили дома, туда свозили пленных и провиант. Все подходы к острову оказались так тесно заставлены кораблями, что по палубам можно было гулять, как по бульвару.

Наши тоже застолбили за собой порядочный кусок островной территории с небольшой отмелью для швартовки. И пленных обоего пола у нас было ничуть не меньше, чем у остальных. Было кому заниматься и строительством, и готовкой, и ублажением горячих норманских организмов.

В лагере, впрочем, мы не отсиживались. Вместе со всеми остальными разбойниками активно шарили по окрестностям. Но всё подряд не хватали: брали с разбором. Только драгметаллы, элитные изделия, лучшие ткани и продукты. Например, шелк. Или пряности.

Если по мне, так теперь точно можно было бы подаваться в обратный путь. Один только мешочек с моим личным золотишком тянул уже килограммов на семь. На следующую ночь после победы мы извлекли из канализации припрятанные от Рагнарссонов сокровища и честно… Ну почти честно поделили их с ярлом и остальной братвой.

Не со всеми. Ярл решил ограничить число участников командой нашего драккара. Никто из нас, само собой, не протестовал. О том же, чтобы отстегнуть долю Рагнарссонам, и речи не было. С чего бы?

Так завершилась история со взятием Нанта. На мой взгляд – не так уж плохо для норманов.

Но мое мнение разделяли не все. Недовольны были вольные ярлы, примкнувшие к нашему войску, – мало досталось. Недоволен был граф Ламберт, который получил свой Нант, но не в том виде, на который рассчитывал. Недовольны были люди графа, многие из которых имели в городе родичей, которым… не повезло. А особенно обидно было нашим союзникам то, что именно людям графа крепко влетело в самом начале штурма, а трофеи достались совсем другим. «Одним – пампушки, другим – колотушки», как говорила моя бабушка.

И наконец в глубокой печали были сами нантцы. Особенно те из них, кто оказался в плену. Их было почти столько же, сколько убитых, но убитым уже было всё равно, и потому многие живые им завидовали. Закон «Горе побежденным» в действии.

Я был на стороне победителей, но тоже пребывал в легкой печали. Мои мечты о возвращении, как и следовало ожидать, не сбылись. Викинги поделили трофеи, сожгли убитых и теперь жаждали продолжения банкета. Так что дней через десять большая часть нашей флотилии снялась с якорей и двинулась дальше. А меньшая – осталась. Залечивать раны и стеречь трофеи. Из наших это была команда Хёдина Моржа. Ему я сдал на хранение почти всю добычу. Даже часть золота. Если я вернусь – получу всё в целости. Если нет, то мою долю унаследует Медвежонок. Если и он погибнет, то добыча достанется Гудрун и Рунгерд. Так я распорядился, и так будет. Если я не вернусь. Только у меня другие планы.

Глава девятая,

в которой наш герой оказывается под стенами города Тура

Городок сей назывался Тур. Надо полагать, не потому, что являлся объектом туризма, а совсем по другой причине. Причина эта вздымалась над нами во всей своей грозной красе, вертикально щурясь прорезями бойниц. А туризм в этом мире пока не зародился. Если, конечно, не считать туристами нас, несколько тысяч отважных мореплавателей с севера, чьи кораблики безмятежно располагались на берегу Луары.

Однако вернемся к городу Туру. С ним мы, пожалуй, оказались в пролете. Внезапного набега не получилось – франки успели запереться.

Вчерашний штурм защитники отбили играючи. Правда, в атаку ходили не основные силы, а, так сказать, вспомогательные войска – сборная солянка под предводительством дюжины «морских» ярлов.

В атаку они кинулись совершенно самостоятельно и без санкции «главнокомандующего» Бьёрна. При взятии Нанта им, аутсайдерам, достались жалкие опивки с чужого пира, и теперь парни намеревались грабить в первых рядах. Сами понимаете: кто успел, того и тапки.

Типичный норман свиреп, жаден и дик. Чистопородный викинг никого не боится и ни перед кем не останавливается. Он привык к тому, что, когда они с братвой врываются в населенный пункт с одной стороны, население этого самого пункта со всех ног бросается в другую.

Но с Туром вышло иначе. Наверное, потому, что – крепость. Стены со всех сторон. Да еще и реки вдоль периметра. Бежать некуда.

Наш ярл в штурме не участвовал, хотя мы появились на сцене театра военных действий одними из первых, потому что главная наша ударная сила, Рагнарссоны, то ли замешкались, то ли решили дать порезвиться союзникам. А скорее всего знали, что собой представляет Тур.

Знал и Хрёрек. Поэтому в сторону городских стен он даже и не взглянул. Разбил наш доблестный хирд, две большие сотни головорезов, на автономные группы человек по десять – и отправил исследовать турские посады.

Меня, после недолгого колебания, определили в группу варягов Трувора Жнеца. Колебания ярла были вызваны тем, что я – названый брат и будущий зять Свартхёвди Медвежонка, а следовательно, теперь куда ближе к датчанам, чем к варягам, с коими меня роднил лишь общий язык словенского корня. С точки зрения Хрёрека – так себе «родство». С другой стороны, я с самого начала входил в боевое подразделение варягов…

Словом, ярл спросил меня, с кем я пойду, а я, не раздумывая, назвал Трувора. Свартхёвди Медвежонок из солидарности присоединился ко мне. Трувор не возражал. Кто же откажется от помощи квалифицированного берсерка? Мой ученик Скиди тоже отправился с нами.

Зачистка посадов для викинга – дело привычное. Но очень скучное, если жители посадов успели слиться, кто куда. Одни – в крепость, другие – в окрестные поля-леса. Само собой, все ценности либо унесли с собой, либо упрятали в тайники. В свободном доступе оставили только самое громоздкое: вроде стариков и вкопанных в землю горшков с прогорклым, совсем уж несъедобным маслом. Всё мало-мальски годное в пищу прятали: зарывали, увозили… Во Франции, как уже было сказано, дела с продовольствием обстояли неважнецки. Пока паны в лице сыновей-наследников короля-императора Людовика Благочестивого дрались, здешние холопы потихоньку мерли с голодухи.

Нам, однако, повезло. Недалеко от местного рынка мы обнаружили что-то вроде скотобойни с изрядным запасом относительно свежих, то бишь еще без червей, мясопродуктов, а глазастый Рулаф ухитрился высмотреть в дорожной грязи ценную информацию: сравнительно недавно с этого двора угнали большую партию скота. Причем в сторону, противоположную крепости.

Лично я видел лишь грязюку, в которой по щиколотку тонули сапоги. Но следопыт из меня – как таран из фекалий дезинтерийного больного, а Рулаф – природный охотник в хрен знает каком поколении.

По-любому, нам уже повезло. Наш хирд, несколько сотен бравых воинов, при благоприятных обстоятельствах сжирает полтонны мяса в день. А сколько продуктов нужно тысячам головорезов объединенной армии Бьёрна Железнобокого, и говорить нечего. Сложность добывания пищи стала второй причиной, по которой армии Рагнара и Бьёрна разделились. Первой причиной, естественно, было желание захапать побольше.

Но вопрос продовольствия был очень актуален. Причем в идеале «продукт» должен быть живым. Холодильников-морозильников здесь нет. Наилучший способ консервации мяса – оставить его до времени на своих-четверых. Так что заполучить полсотни овечек, коровенок или бычков было нам не менее интересно, чем раздобыть килограмм серебра.

Охранять, вернее, сообщать другим группам, что мясной склад – наш, оставили аж четверых бойцов. Для убедительности. Оповестить Хрёрека о находке Трувор отправил Скиди. Пацанчик был очень недоволен, но я цыкнул, и Скиди подчинился. Конечно, пареньку хотелось отправиться с нами в продуктовый рейд, но Трувор был прав: хоть Скиди по правам и полноценный дренг, но по классу пока недотягивает. Приняли его в хирд под впечатлением блестящей победы Скиди в поединке с матерым викингом. И только потом выяснилось, что до настоящего дренга ему еще расти и расти. Но ярл сказал уже свое слово, и обратного хода нет. Тем более нет никаких сомнений, что через год-полтора Скиди поднимется до нужной квалификации. Если останется жив. Но об этом должны позаботиться старшие товарищи. То есть мы.

С Трувором двинулись восемь воинов. Мы с Медвежонком, Витмид, Рулаф с Руадом, эсты Крыыт и Мянд и племянник Трувора от старшей сестры (это важно: дядя по матери у варягов иной раз ближе, чем отец), длинный, тощий и чрезвычайно опасный вьюнош по имени Харра Стрекоза. Прозвище вполне заслуженное: обоерукий мечник орудовал клинками почти так же быстро, как стрекозка – крылышками.

Двинулись – это мягко сказано. Мы побежали. И держать такой темп нам предстояло долго.

Рулаф сказал: наши клиенты покинули базу вскоре после рассвета. То есть часа три-четыре назад. Местный скот может без проблем двигаться со скоростью неторопливого пешехода. Следовательно, бежать нам предстоит тоже часа три-четыре.

В нашей команде я был наихудшим бегуном, поэтому меня поставили в середину. Медвежонок без лишних слов отобрал у меня копье. Ему без разницы, что два копья тащить, что три. А щит мой забрал Мянд.

Я не спорил. Как боец я безусловно круче Мянда. И вполне могу посоревноваться в беге с настоящими волками. Но – налегке. Мы – одна команда и отлично знаем достоинства и недостатки друг друга.

Дорога вывела нас за пределы посада и круто устремилась вверх. Через полчаса, оглянувшись, я мог бы любоваться панорамой: городом меж двух рек и доброй сотней кораблей, заполонивших эти реки.

Но любоваться было некогда. Надо было пободрее переставлять ноги.

Примерно через полкилометра мы свернули с главной трассы на дорогу «местного значения». Наше стадо погнали именно по ней.

Оказашись на узкой «проселочной» дороге, мы перестроились в цепочку и протопали еще километра два. Ничего интересного на пути не попалось. Разве что парочка местных крестьян. Мы обогнули их лесом.

В этом, кстати, одно из отличий варягов от норманов. Тот же Ульфхам Треска встречных просто зарубил бы. И оттащил в кусты.

Норманы – практичные люди. Без сантиментов.

Варяги же предпочитают мирных жителей щадить. Если есть возможность. Не много чести убить пахаря.

Оп! Пока я на бегу предавался мыслям о гуманизме варягов, бежавший первым Витмид сцапал двоих детишек.

Махонькие, лет по пять-шесть, замурзанные, взлохмаченные, похожие на двух ёжиков. Сидели в кустах: вероятно, собирали какие-нибудь ягоды. Увидели чужих, замерли. Как зверушки… Их бы и не заметили, но кто-то из малявок не выдержал, пискнул…

Витмид держал их за рубашонки и вопросительно посмотрел на Трувора. Поспрошать бы надо, раз уж поймали. Размеры стада, количество сопровождающих, давно ли прошли…

Идея правильная, но вот беда: с французским у нас – проблема. Переводчиком был Вихорёк, но пастушонок остался на драккаре.

Знатоков французского в нашей нынешней команде не было.

– Дайте мне попробовать, – не очень уверенно предложил я и присел на корточки рядом с мальчонкой. Господи, тощенький какой! Ножки как спички. А как перепугался, галчонок. Аж губы побелели. И трясется мелко-мелко. Наверняка родители про норманов рассказывали. Мол, вырвались дьяволы из преисподней… Если бы его медведь схватил, и то меньше бы испугался.

Я полез в сумку, вытащил завернутый в холстину кус пчелиных сот со старым засахарившимся медом. Вынул нож, чтобы отрезать… Детеныш затрепыхался, глазки вообще закатились… Блин, не подумал. Быстро отмахнул дольку, спрятал нож, а сладкое сунул мальцу прямо в ротик. Он сначала не понял, потом облизнулся, изумленно уставился на меня…

– Ешь, – произнес я по-французки. – Ты. Вкусно.

Мой словарный запас – слов двести. Грамматика с синтаксисом – вообще на зачаточном уровне.

Да, сладеньким их нечасто балуют, сразу видно. И тут малец меня удивил. Оторвал часть пайки и отдал девчушке. Ну молодец! На таком нервяке, а подумал о сестренке.

Купил меня карапуз.

– Отпусти его, Витмид, – распорядился я.

Варяг разжал пальцы. Мальчонка дернулся всем телом. Бежать. Но глянул на сестренку (ее Витмид держал по-прежнему) и остался на месте, заработав еще один бонус. Хотя удрать бы ему всё равно не удалось. Среднестатистический варяг пробегающую мимо кошку за шкирку поймать может, не то что какого-то мальца.

– Бояться нет, – сказал я и погладил его по спутанным волосенкам. Он опять перепугался. Зажмурился, головку в плечи втянул… Но жевать не перестал.

– Ты видеть люди, овцы, коровы? Шли здесь. Ты видеть?

Пацанчик подумал и быстро кивнул.

– Овцы?

Кивок.

– Коровы?

Еще кивок.

– Свиньи?

Нет, свиней не было.

Наши тем временем устраивались на земле. Привал. В строю – только Витмид, контролировавший детей, и Харра, которого Трувор оставил на страже.

– Люди? Много? Сколько? – Я для наглядности позагибал пальцы. – Раз, два…

Внезапно пацанчик ожил, заговорил быстро-быстро…

– Не понимаю… Говорить быстро не надо…

В итоге выяснилось следующее: стадо действительно было. Овцы и коровы. Возможно, с быками, я не уточнял. Много-много. Людей тоже много. Больше, чем нас. С оружием. Прошли часа два-три назад. Это я прикинул по положению солнца.

Гнали скот туда, где живет много больших людей и где большой забор. Более точно установить не удалось. Дефицит слов.

– Спроси его, где их селение? – потребовал Крыыт.

– Зачем?

– Ты спроси!

На вопрос: где живешь, малец ответил неопределенно. Видно, не хотел выдавать своих. Еще один бонус, с моей точки зрения. С моей, но не Крыыта.

Я перехватил руку с ножом в сантиметре от пацанчикова уха.

– Сдурел?

– А то я не вижу, что он не хочет говорить.

– А ты бы на его месте сказал?

Эст удивился. А при чем тут он? Ну да. Есть источник информации. И стандартная средневековая методика ее получения. Только на кой хрен мне знать, где живет семья малышей? Судя по их прикиду, его родичи отнюдь не жируют.

– А мне его родичи и не нужны, – сказал Крыыт. – Если он скажет, где живет, значит, о том, что нам нужно, тоже не соврал. Если его немного порезать, он скажет правду.

– А если тебя немного порезать, Крыыт, ты станешь немного красивее, – сказал я.

Развалившийся на травке Свартхёвди гоготнул.

– Это так, – подтвердил он. – Но чтобы сделать красавца из тебя, братец, «немного» не обойдешься.

Крыыт тоже ухмыльнулся. Он не садист. И с чувством юмора – нормально. Допрос веду я. И как это делать – решать мне.

– Это всё, Волчок? – поинтересовался Трувор. – Тогда хватит валяться. – Витмид, заканчивай и побежали.

Витмиду дополнительных объяснений не потребовалось. Он знал, что нужно сделать. Все знали. Кроме меня. Я бы тоже сообразил, но после истории с Вихорьком, которого наши приняли нормально, как-то расслабился.

Витмид снова сцапал мальчонку. За волосы. Схвати он его за рубаху, я, может, и опоздал бы, потому что смотрел в другую сторону. Но пацанчик взвизгнул, и я успел среагировать. Прыгнул и мертвой хваткой вцепился в запястья Витмида за миг до того, как головенки детей столкнулись.

– Отпусти их! – прорычал я.

– Ты что, Волк? – поинтересовался варяг. Он вообще очень спокойный мужик, Витмид. – Хочешь сам их убить?

Но рук не разжал. Мальчишка тоненько пищал. Как котенок. Девочка молчала. Только глядела на меня огромными, полными ужаса глазищами. Понимала ли она, что происходит? Или решила, что я задумал что-то похуже, чем просто лишить ее жизни?

– Мы их отпустим, – твердо произнес я. – Ясно?

– Сдурел?

– Отпусти их!

Руки у Витмида – как клещи. Но и у меня теперь такие же. И я знаю, куда нажать.

Было бы оружие, варяг не отпустил бы. Но детишки – не оружие.

Тиски разжались, детишки попадали на траву, а Витмид оскалился. Глаза его сузились. Я его конкретно обидел. Дело не в том, что я сделал ему очень больно. Никто не вправе приказывать варягу, кроме его вождя. То, что я сделал, – это оскорбление.

Но мне было наплевать! Толчок в грудь – и Витмид отшагнул назад. А я оказался между ним и малышами.

Есть вещи, которые воины делают автоматически. Например, реагируют на оскорбление. Плевать, что мы – на марше, а вокруг могут быть враги. Даже на корабле Витмид отреагировал бы так же.

Миг – и его меч смотрит мне в переносицу…

Миг – и рядом со мной образовался Свартхёвди, прикрывая меня щитом. Берсерк даже в обычном режиме чуток быстрее, чем прочие. Он тоже действовал автоматически. Угроза мне – немедленное вмешательство. Из-за чего мы повздорили – плевать! Позже он может высказать мне всё, что думает. Но сначала не даст меня убить.

Трувор чуточку запоздал. Он всё-таки не берсерк. Но в ключевой момент всё же оказался между нами и Витмидом, грозный, как сам Перун.

– Вы мухоморов объелись? Убрать железо!

Витмид тут же успокоился. Теперь защита его чести – на Труворе.

– Ты приказал задавить щенят, Волк не дал, – наябедничал он. – Ударил меня.

Сердитый Трувор – неприятное зрелище. Даже если не знать о его прозвище.

– Говори!

– Их нельзя убивать!

– Почему?

М-да. Разумных объяснений-то у меня и нет. Разумных с точки зрения викинга.

– Нельзя, и всё! – выпалил я.

Разумных доводов нет, так что придется давить эмоцией.

За спиной опять пискнул пацанчик. На этот раз его схватил Крыыт.

– Нельзя убивать! – Максимальная убежденность в голосе. – Будет беда.

– Что еще за беда может случиться от смерти этих червячков? – изумился Трувор.

– Не знаю. Я сказал. Решать тебе.

Вот это правильные слова. Решать по-любому Трувору, коли он – старший. Но теперь он задумался. Как-никак у меня репутация колдуна.

– А если они расскажут о нас? – Это Руад. Резонный довод. Но не решающий.

– Кому? Родичам? – Я усмехнулся. – Только не говори мне, что боишься черноногих землепашцев! Пусть рассказывают, нам-то что?

– Это могут быть не только пахари, – поддержал Руада Рулаф.

– Ну да, – я ухмыльнулся еще шире. – Какой-нибудь местный хёвдинг узнает, что на его земле появились страшные норманы. Медвежонок, как ты думаешь, что он сделает?

– Запрется в своей усадьбе и будет молиться Белому Христу, чтобы мы его не нашли, – не раздумывая ответил Свартхёвди.

Я услышал, как за моей спиной Крыыт поставил детишек на землю. Оно, конечно, проще – зарезать. И не беспокоиться. Но о чем беспокоиться? Народ у нас подобрался сообразительный.

Я развернулся. Малыши тихонько лежали на травке. Я поднял детишек. Пацанчик был легонький. Не тяжелее зайца. А девочка еще легче.

– Ты иди домой, – велел я. – Она, – кивок на сестру. – Иди домой. Ты о нас – не говорить никому. Скажешь – я знать. Я – волшебник. – Вообще-то я не знал, как «волшебник» по-французки, так что произнес кальку с английского – магициан. Но, похоже, малец понял. – Ты скажешь, она скажет – мы придем, убьем всех! Ты понял?

Малец кивнул.

– Бегите!

Повторять второй раз не пришлось. Пацаненок схватил сестру за руку, и они порскнули в лес.

Побежали и мы.

– Всё же хорошо, когда рядом тот, кто слышит богов, – уважительно произнес мне Медвежонок. – А что за беда могла приключиться, Ульф?

– Уже не приключится, – пропыхтел я. – Так что неважно.

Надеюсь, когда придет пора окончательного расчета, там, наверху, зачтут мне спасение этих крошек. А если это будут хоромы Одина, то вряд ли мне поставят в вину такую мелочь.

Глава десятая,

в которой герой проявляет не только доблесть, но и сообразительность

Мы настигли их слишком поздно. Когда часть стада уже скрылась за большим забором, о котором говорил маленький франк.

Мы увидели его, когда кончился лес. Изрядный забор, надо отметить. Деревянный, но метра три высотой.

Между забором и нами простиралось примерно полкилометра луга, разделенного дорогой примерно пополам. С противоположной стороны луга – овраг. Через овраг был перекинут мост. Естественно, тоже деревянный. И мост этот несколько франков очень энергично заваливали кипами соломы.

Я не сразу сообразил, что почем, но мои друзья в таких вещах разбирались лучше.

– Вперед! – закричал Трувор, и мы побежали.

То есть они побежали. Перед стартом Мянд бросил мне мой щит, а Медвежонок – копье. Потом хлебнул из кожаной фляжки с «озверином» и припустил за остальными. Он и так уже отставал метров на сто. Ничего. Когда «бешеное молочко» подействует, берсерк наверстает упущенное.

Само собой, я оказался в аутсайдерах. Впрочем, отстал бы я в любом случае. Варяги и даны с полной выкладкой бегали лучше, чем я – налегке.

Вся наша компания порядочно растянулась.

Впереди огромными прыжками несся Харра Стрекоза. За ним более-менее плотной группой – Трувор, Витмид, Руад и Рулаф. За варягами – эсты. За эстами – Свартхёвди. Постепенно сокращая разрыв. Ну а в глубоком арьергарде – я.

Тем не менее более проворные тоже опоздали. Сено на мосту вспыхнуло, и легкий путь был отрезан.

По ту сторону оврага франки поспешно загоняли в ворота последних овечек.

Не все. Человек тридцать сторожили противоположную сторону оврага. А у некоторых я разглядел бронь и мечи. Воины. Простонародье и ополчение довольствуется копьями и куртками из кожи. А у этих на куртках – железные полоски. Профи, значит. Мечи, опять-таки…

Когда мост запылал, варяги резко свернули влево. Там имелось перекинутое через овраг сучковатое бревно. Правда, с той стороны уже скопились франки. В готовности.

Эсты припустили вправо, где метрах в тридцати один из склонов оврага удачно осыпался.

А вот Харра Стрекоза сворачивать не стал. Так и махнул с разбега через овраг. Да не просто прыгнул, а толкнулся копьем, как шестом. Очень красиво взлетел. Как есть Стрекоза!

Такого франки явно не ожидали. Несколько человек бросились к Харре, но тот был намного проворней. И у него была цель. Ворота.

Трувор Жнец вскочил на бревно первым.

В него тут же стрельнули два лучника и один арбалетчик.

Щит Трувора утыкали стрелы, а удар болта едва не сбросил варяга в овраг. Я увидел, как Жнец пошатнулся… Но удержал равновесие, а обстрел на этом закончился. Витмид, Руад и Рулаф одновременно метнули копья. С десяти метров не промахнулся ни один. Стрелков по ту сторону оврага не осталось. Однако остальные не испугались. Четверо франков, сомкнув щиты, встали напротив бревна. За их спинами еще пятеро – с копьями.

Варяги умели бегать по бревнам. И кататься на них. Не хуже норманов. Но Трувор притормозил. Даже у него не было шансов.

Он метнул копье. Франк вскинул щит… Копье вырвало его из рук хозяина… Тут же секирка кого-то из варягов полетела в брешь… Но ее отбил щитом сосед потерявшего щит. Живая стенка сомкнулась раньше, чем Трувор успел воспользоваться последствиями своего броска. По ту сторону оврага явно собрались профи. Пусть пониже классом, чем викинги, но достаточно умелые и опытные. Впрочем, никто из них не спешил вступить в схватку с варягом.

Рулаф подхватил с земли камень и метнул во франков. Отбили щитом. Пат?

Именно поэтому я побежал за эстами, а не за варягами.

А вот Свартхёвди попер прямо через горящий мост. Этого франки ожидали даже меньше, чем прыжка Стрекозы. Любой нормальный человек обгорел бы. Но не Медвежонок. Мой побратим прорвался сквозь пламя, разбросав пылающую солому, и возник по ту сторону оврага, дымящийся, усыпанный огненными «пчелами», но вполне боеспособный. Встряхнулся, как зверь, сбрасывая пылающий мусор, и побежал к ближайшей цели. То есть к тем ребятам, что кинулись на перехват Харры.

Догонит, можно не сомневаться. Бежали франки еще медленнее, чем я. Впрочем, надень на меня их бронь, я бы вообще только шагом ходил. И пот бы с меня ручейками стекал – по летнему времени.

Вот я – уже у цели. Некрутой земляной спуск. Зато по ту сторону, наверху, – группа товарищей. Франков.

Вы когда-нибудь пробовали рубиться с вышестоящим противником, одной рукой держась за кривую осинку?

Эсты попробовали. Получилось – не очень. Франки тыкали их сверху копьями. Эсты отмахивались. С трудом.

А это уже мне. Дротик воткнулся в дно ручейка в сантиметрах от моей ноги. И кто же это такой меткий? Впрочем, какая разница? Я не стал испытывать судьбу, а припустил по дну оврага, разбрызгивая водичку и стараясь не поскользнуться на камешках.

Несмотря на плохое состояние трассы, я оказался проворней тех франков, что побежали за мной вдоль оврага.

Это я определил по звуку.

Ага, вот и мост. Щит вверх – чтоб угольки за шиворот не нападали (шутка!), и – самое время взобраться наверх, пока преследователи потеряли меня из виду. Цепляясь за кусты, я быстренько вскарабкался… Не ждали, господа хорошие?

Франков было двое. По их мнению, слишком мало, чтобы схватиться с викингом. Даже таким небольшим, как я. Попятились, ощетинившись копьями. Я изобразил атаку – и они дернули со всех ног к воротам. Вернее, туда, где Медвежонок только что вошел в боевое соприкосновение с шестью франками. Я гнаться за ними не стал. Что-то мне подсказывало, что Свартхёвди даже не заметит эту маленькую прибавку численности ворогов.

А мне есть кому помочь.

Трувор всё еще балансировал на бревне. Остальные пытались его поддержать, швыряя камни во франков, но те были слишком хорошо вооружены, чтобы их можно было подбить булыжником.

Одиннадцать бойцов блокировали импровизированный мост. Многовато, если честно. Оп-па! Меня заметили!

Четверо (уважают, черти!) выдвинулись навстречу. Вернее, трое. Один замешкался, схлопотав каменюкой по шлему. Я получил трехсекундный выигрыш в численности. И с варяжским волчьим кличем (до Трувора мне далеко, но звук внушительный) я устремился на ворогов. Франки тут же притормозили, привычно сдвинули щиты, уперлись…

Ну и ладушки! Атаковать их в лоб не входило в мои планы. Пользуясь преимуществом скорости, я лихо обогнул их по кривой и столкнулся лицом к лицу с отставшим бойцом. Ну не то чтобы лицом к лицу… Скорее, клинком к ребрам. Коровья шкурка, даже усиленная сырым железом, – неважная защита от Вдоводела. Хотя не думаю, что я убил франка. Так, покоцал чуток.

Еще четверо франков, из тех, что «держали» бревно, четко, как на учениях, развернулись ко мне и выставили копья.

Ну, голубчики, теперь держитесь!

Я коршуном упал на дружную компанию оппонентов Трувора. Упал – в прямом смысле этого слова. Вернее, сначала на них упал мой щит, который я запустил еще на бегу. А уж потом «упал» сам: резко ушел вниз, в такую широкую стойку, что кожаные штаны затрещали, провернулся на пятке, опершись на левую руку, а правую, с мечом, выбросив во всю длину. Еще один оборот – с переходом упора на другую ногу, и еще хлест, разом просекший сразу два сапога и то, что было у сапог внутри. И третий оборот… Чистая капоэйра! Четверо противников повалились как подкошенные. Хотя почему – как? Я их именно скосил. Подрубил беднягам ноги. Всем. Меньше чем за пару секунд. Вот какой я мастер! Уверен, они даже меня не увидели. Зато – почувствовали, насколько я мог судить по их воплям. Да, франки – не викинги. Подумаешь, ножку надрубили! Руки-то целы!

Дурацкие мысли теснились в моей голове, но дело делать не мешали. Я снова напал. На сей раз меня приняли только двое. Но – качественные. Вмиг связали меня боем. Тем более что я подустал и пыхтел, как паровая машина. Шутка ли! Бегал, прыгал, лазал… И всё – с полной выкладкой. Мне бы отдышаться малость… Куда там! Бодрые франки навалились на меня сразу с двух сторон… А тут еще сзади я, краем спрятанного внутри шлема уха, услышал бодрый топоток…

К счастью, я был не один на этом поле битвы. Трувор прыгнул. Я уже видел, как это делается. Да и сам умел не хуже. Однако не факт, что рискнул бы на такой бросок, имея против себя троих изготовившихся противников. Трувор рискнул. Шаг, толчок… И он взмыл вверх, сгруппировавшись так, что почти полностью скрылся за щитом. Выше края – только надглазья шлема и нацеленный вперед клинок. Франки приняли его в щиты. Грохнуло знатно! Щит одного из франков треснул, но на ногах оба устояли. А третий, сбоку, даже замахнулся, намереваясь проверить клинком прочность Труворова тыльника…

…Но довести удар до конца не успел. Его руку начисто отмахнул меч Руада, который начал разбег практически одновременно с Трувором (они много лет работали в связке) и вошел в бой, отстав от Жнеца максимум на секунду.

А перемахнувший через овраг третьим Витмид спас мне жизнь, выскочив навстречу набегающим ко мне сзади франкам и отбив брошенное в мою спину копье, которое мне, связанному боем, было бы весьма затруднительно парировать.

И тут же мой бой закончился. Трувор с Руадом в три секунды порубили четверых противников (своих и моих) и устремились к воротам, где в одиночку упирался Харра Стрекоза. Витмид – за ними. Крикнув Рулафу и мне, чтобы добили оставшихся. Оставшиеся (двое, третьего достал Витмид) решили не испытывать судьбу и дали деру.

Я за ними гнаться не стал. Всё равно не догнал бы. Предоставил соревнования в беге Рулафу. Он – молодой. Ему легче. А мне после многочасовой гонки по лесу и десятиминутного форсажа схватки прилечь бы куда-нибудь часиков на восемь…

Кое-кто уже прилег. Лежал, заляпанный кровью и дрянью от носков сапог до шишки шлема. В окружении четырнадцати покойников. Я было испугался, но тут же с облегчением обнаружил, что Свартхёвди спит. Кончился заряд в батарейке. Обратная сторона силы берсерка. Пять, максимум десять, минут турборежима – и заряд иссякает. Есть, правда, резервный «аккумулятор», но обученный берсерк не использует его без острой необходимости. Себе дороже. Так что сделал дело – и в отключку.

Сын Сваре Медведя дело сделал. Порешил больше народу, чем мы все – вместе.

Я не стал его трогать. Набрал соломки, чтоб на голой земле не лежал, снял шлем, распустил пояс, обтер кровь с лица. Потом оттащил подальше те трупы, что воняли особенно сильно. Блин, мух-то сколько!

За этим занятием меня и застал Рулаф.

– Волк, Трувор зовет!

– Мы победили? – спросил я, не сомневаясь в ответе.

Однако молодой варяг меня удивил:

– Нет. Иди, поговори с франками. Я посижу с Медвежонком.

Надо же! Я теперь, блин, переводчик!

Тело ныло и стонало, мечтая о мягонькой постельке, желудок ёкал, напоминая, что с утра не принимал ничего, кроме родниковой водички.

Я пошарил в сумке и закинул в рот остатки мёда. Затем сходил за щитом. Хороший щит, под меня подогнанный. Еще пригодится.

Больше всего захваченное нами поместье напоминало ферму. Но я уже знал, что это не ферма, а типичный «замок» местного феодала. Деревянная ограда – снаружи, а внутри – что-то типа донжона. В данном случае – мощное сооружение из толстых бревен на серьезном каменном фундаменте, со щелками-окнами на уровне второго этажа, явно усиленной крышей и тяжелой дверью.

Сбоку, кстати, была пристроена часовенка. Из того же материала, что и основное здание.

Но священника в часовне не было. Я знал это наверняка, потому что попик сидел прямо передо мной, привязанный, верхом на бревне, и готовился к худшему. Или – к лучшему, если перспектива мученика была ему по сердцу.

– Поговори с вороной, – предложил мне Трувор.

Легко сказать – поговори… И почему именно с ним?

Пленников мы нахватали – под сто персон. В основном сервы. Рабы, то есть. Но я увидел и пару ребятишек в военном прикиде. С ними я бы потолковал с большим удовольствием.

Оказалось, священник сам выразил желание пообщаться. И тут же оказался в «допросной» позе.

Вот только поговорить с ним было некому.

– Расскажи-ка мне сначала, Трувор, что тут происходит? – потребовал я.

А дело было так. Харра Стрекоза очень удачно занял место у ворот. Посек пастухов, пару бойцов и еще пару набежавших со двора работников с вилами.

Харре, в общем, повезло. Между ним и основной группой противника удачно встрял Медвежонок. Повезло Харре вдвойне. Когда из дома выскочила группа поддержки, между ними и Труворовым племянником оказались возбужденные и многочисленные домашние животные. Пока франки пробивались сквозь собственную живность, с другой стороны подоспели варяги. Франки тут же отступили в дом. Помешать им не было никакой возможности. Опять-таки из-за мычащей и бебекающей живности.

Словом, часть боевых франков заперлась в доме-крепости и заняла глухую оборону.

Ну и на здоровье, сказал я Трувору. Кто нам мешает забрать необходимое количество скотины и отправиться в обратный путь?

Плохая идея, возразил Трувор. Нас всего девять. Причем один (Свартхёвди) лежит в отключке, а двое (Крыыт и Мянд) ранены. Правда, легко, но это сейчас – легко. А спустя какое-то время потеря крови и воспаление непременно скажутся на боеспособности.

А франков в доме минимум десяток. Фигня – для открытого боя. Но если они будут тащиться за нами и пускать стрелы из кустов – радости мало.

А если поджечь дом?

Да хрен его подожжешь. Вон бревнища какие. И крыша сырая – дождь же ночью был. Кроме того есть еще одна важная деталь. С поля боя успел смыться один из франков. Есть такое мнение, что прохвост может добежать туда, где есть еще одно гнездо франков. Более богатое на бойцов, чем здешний замок. А нас – мало.

Какие идеи? – поинтересовался я.

Идеи у Трувора были.

Во-первых, надо выяснить, как далеко отсюда находится ближайший гарнизон. Во-вторых, предложить франкам компромисс. Мы уходим, забрав с собой часть скотины и десяток трэлей для ее перегонки. И пару-тройку заложников.

Как только мы добираемся до своих, заложников отпускаем. Такое предложение.

А если оно не будет принято?

Тогда мы порешим всю живность, включая трэлей и черного жреца. Поджигаем всё, что удастся, и уходим.

Что ж, план понятен. Я поглядел на толпу несчастных. Женщин и детей в ней было явно больше, чем мужчин. Но даже мужчины не помышляли о сопротивлении. Забитые крестьяне. Что с них взять, кроме жизни…

В том, что слова Трувора – не пустая угроза, я не сомневался. Значит, надо уговорить франков на вариант два.

Первым делом я отвязал священника от бревна.

Потом попытался наладить диалог. Это оказалось намного легче, чем с мальчишкой в лесу. Прибавив к своему хилому словарю средневекового французского английский и скандинавский диалект германского, я без особых проблем смог донести до патера суть предложения Трувора. От себя добавил, что искренне заинтересован в спасении жизней его паствы. Но если что-то пойдет не так: например откуда-нибудь появится франкская кавалерия, – участь пленников предрешена. Убьют всех. Может появиться такая кавалерия?

Не скоро, отвечал католический попик. До замка барона де Чего-То-Там – миль десять. То есть подмога будет, и будет непременно, потому что хозяин здешнего надела оруженосец барона и получил землю именно как баронов вассал. Но подоспеет баронская рать не раньше, чем к вечеру. А скорее – завтра утречком. Но зачем нам убивать людей и животных? Может, мы просто уйдем? За небольшое вознаграждение?

Лично он, патер, готов заплатить нам целых полмарки серебра. Дал бы и больше, но – нету.

– Нет у него серебра! – заявил Руад, когда я перевел предложение. – Я сам его обыскивал.

– Серебро – там, – попик показал в сторону часовни.

– Хорошо, – кивнул Трувор. – Значит, к тому, что я сказал, – еще полмарки серебра.

Ну извини, патер, я тебя за язык не тянул. Ты ведь знал, с кем имеешь дело.

– Скажи своим хозяевам, чего хочет мой вождь, – сказал я священнику. – Пусть он решает, и решает быстро.

Оруженосец барона с ответом затягивать не стал. Заявил, что никого серебра и заложников мы не получим, потому что слово и честь нормана – это столь же мифические понятия, как голоса рыб и ум овец.

– Я сам могу стать заложником, – робко предложил священник.

Но предложение было отклонено. Поскольку он уже был у нас в закладе.

– Что ж, – сказал Трувор. – Нам предстоит тяжелая работа. Не будем терять времени. Витмид, выведи из конюшни лошадей – они нам пригодятся. А этих, – жест в сторону перепуганных крестьян, – загони внутрь. Прикончим всех сразу, когда подожжем сарай.

Мой мозг отчаянно искал выход. Уговаривать Трувора пощадить несчастных – бесполезно. Он свое слово сказал. Значит, значит…

– Погоди, Жнец! – воскликнул я. – Вижу способ выкурить зверя из норы!

– Да? – Трувор заинтересовался. – Какой же?

– Выкурить, – сказал я. – Как лисиц. Это дом нельзя поджечь. Но можно сделать так, что внутри станет очень неуютно.

Моя идея была проста. Дом ведь негерметичен. Если мы запалим десяток килограммов сырой соломы (солома здесь в избытке) с подветренной стороны, то дым легко проникнет внутрь дома. Помешать нам защитники не смогут. Изнутри. А если решатся на вылазку, то еще лучше. Думаю, пройдет не так уж много времени – и хозяин пересмотрит свою точку зрения на предложение Трувора.

– Отлично! – заявил наш вождь. – Ты молодец, Волк! А я нет. Мог бы и сам сообразить.

Стемид, Руад, сколачивайте щиты. Рулаф – тащи соломы. А ты, Волк, займись обедом. Когда мы закончим, я был бы не прочь перекусить.

Получилось. Устроить вылазку осажденные не рискнули. Метали стрелы из окон… Без толку. Щиты из тележных днищ. Такие разве что катапультой пробить можно. И дым хороший получился. Густой, вязкий, черно-желтый. И десяти минут не прошло, как в доме закхекали и заперхали. Но предпочитали задохнуться, чем выходить. Такая смерть казалась франкам более легкой, чем непосредственно от рук норманов. Я их понимал. Снятие живьем кожи с последующим окунанием в морскую воду было далеко не самым жестоким развлечением викингов.

Так что пришлось мне подыскать еще один довод:

– Мы не норманы, мы венды, – сообщил я попику. – Скажи им.

Вендов, то бишь западно-словенские племена в бывшей империи Карла Великого тоже не жаловали, но боялись меньше.

Сработало. Вылезли. Шестеро мужчин и, главное, почти полсотни женщин и детишек.

Побросали оружие, выстроились понуро.

Трувор тут же вычленил хозяина и его старшего сына. Их упаковали и погрузили на телеги. Заложники. Затем варяги-специалисты отбраковали негодный к переходу скот, выбрали рабов пободрее, и мы тронулись. Единственное: забыли прихватить симпатичных девок. Медвежонок, когда очухался, целый день ворчал. Мол, самое главное оставили.

Обратно ехали почти всю ночь. Трувор помнил, что сказал священник, и встречаться с баронской дружиной (если таковая имелась) не хотел.

Мы и не встретились. Зато вечером хлынул дождь. Будто великанский бурдюк на небе прорвало. Натуральный тропический ливень.

Отличная утоптанная дорога уже через час превратилась в болото. Колеса телег временами увязали чуть ли не по ступицы. Овцы по брюхо проваливались в ямы… Под шумок четверо пленников попытались бежать. Глупо. Вот если бы они все разом дернули. Да в разные стороны… Беглецов поймали. Выявили зачинщика и прирезали. Зато Трувор наконец объявил привал. Очень вовремя. Лично я еле ноги передвигал. Впору завидовать раненым и Медвежонку, «отдыхавшим» на телегах.

Наскоро соорудили загон для четвероногих, потом – шалаши для двуногих. Повязали, загнали внутрь. Нам подобные удобства не светили. Зато мы поужинали. Всухомятку, но с винишком. Затем поделились на смены – и в караул. Мне повезло – оказался во второй. Так что завернулся в мокрый плащ, залез под телегу и вырубился… Секунд на пять, по моим ощущениям. А потом меня разбудил Рулаф. Вторая смена. Я кое-как собрал вместе мышцы и кости, нацепил шлем и вылез наружу. Рулаф тут же плюхнулся на мое место.

Ливень перешел в унылый моросящий дождь. Со мной в компании оказались Витмид и Харра Стрекоза. Мы быстренько распределили посты. Мне как самому непутевому достались пленники. Проверять, в каком они состоянии, я не стал. Всё равно в шалашах ни хрена не увижу. Осмотрел только заложников. Нормально упакованы. И дрыхнут, счастливчики. А мне часа три ходить дозором.

Я и ходил, пока не рассвело. Зато согрелся. Очень кстати, потому что дождь так и не прекратился.

К Туру мы вышли мокрые, грязные, но довольные. Особенно были рады мои товарищи. Они всерьез опасались, что, пока мы фуражирствуем, Бьёрн с Хальфданом возьмут Тур.

А вот хренушки!

Вчера объединенное войско викингов оставило под стенами несколько сотен покойников, но не продвинулось дальше рва. Стены высокие, расположение удобное (меж двух рек), гарнизон большой и квалифицированный. Тем более всем было хорошо известно, что будет, если город падет.

Когда мы вернулись, попытки взять город временно прекратились. Реки разлились и превратили город в полуостров. Да еще грязюка непролазная…

Бьёрн предложил осажденным откупиться. Сообщил, что готов снять осаду за пятьсот марок серебром.

Нормальный вариант. Недавно мы содрали примерно такую же сумму со славного города Анжера. Тур, правда, крупнее, но у него и оборонительные сооружения посерьезней. Справедливая цена. На наш взгляд.

Однако граф турский не желал платить ничего. Мол, скорее вы, норманы, с голоду сдохнете, чем возьмете Тур, ибо город сей находится под личным покровительством Святого Мартина. Так что хрен вам от дохлой собаки, а не серебро.

Переговорщик так и сказал. Дословно.

Рагнарссоны обиделись. Особенно молодой и горячий Хальфдан. Он даже чуть не поклялся, что не возляжет с женщиной, пока не вырвет нахалу язык. Но вовремя сообразил, что правильная осада – дело долгое.

В общем, братья решили заняться строительством. Насыпи, осадные башни, орудия…

Опыт был. Не хватало рабочих рук и провизии. Тут-то и пригодилась наша добыча. Лишний скот мы поменяли на серебро, а пленников Хрёрек от щедрот подарил Бьёрну. Кроме заложников. Этих (тоже за серебро) выкупил турский епископ. Они приходились ему родственниками.

Пока часть воинства работала на ударной стройке, руководил которой лично Бьёрн, остальные (и мы в том числе) шарились по окрестностям. В первую очередь искали монастыри. И находили, что характерно.

Глава одиннадцатая,

которая начинается традиционно, грабежом, а заканчивается дальней дорогой

Место, где стоял монастырь, нам выдали селяне. По собственной инициативе. Мол, не надо нас потрошить, люди недобрые, нечего с нас взять. А вот там, за леском, если по дорожке ехать да свернуть не вправо, а влево, имеется обитель святая. Вот у них, у монахов, всего вдоволь.

– А бабы есть? – спросил Стюрмир по-франкски. Ученость, значит, продемонстрировал.

Наши все уже во французском немного наловчились. На грабительский словарь лексикона хватит. Бабы входят в первый список. Викинги – они любвеобильные. Хотя при необходимости могут месяцами «поститься». А у меня вот с тягой к противоположному полу в последнее время какой-то спад. Как глаза закрою: не дивы прекрасные перед внутренним взором предстают, а кровавые сцены «пира победителей».

Но моих соратников кровь да кишки не напрягают. Они могут и похоть утолить, и кишки выпустить, и тут же, на труп присев, шмат полусырого мяса слопать. А чего? Тут кровь, там кровь… Дело привычное.

Черноногие пахари засмущались. Не рискнули соврать. Нету в монастыре баб.

Залопотали быстро-быстро, по-своему, так что даже я со второго на третье понимал. Но подключился Вихорёк и перетолмачил: мол, бабы есть, но такие некачественные, что благородным шевалье точно не понравятся.

С моей точки зрения, «качественных» женщин в среде местных поселян в принципе быть не могло. Замуж их выдавали чуть ли не в двенадцать лет, старухами они становились в тридцать. Плюс голод, болезни, изнурительная работа…

Но викинги менее придирчивы.

– А лучших баб небось в лесу спрятали? – поинтересовался Ульфхам Треска.

Судя по перепуганным рожам поселян, так оно и было.

– Хватит! – вмешался в допрос Хрёрек. – Ты, ты и ты! Покажете дорогу!

Не соврали землепашцы. Имелся монастырь. Небольшой, но пригожий. И в отличие от обители, которую мы брали вместе с Хальфданом, куда более доступный. Ограда хилая. Сам храм, правда, каменный, но к обороне не подготовленный. Слишком много дверей. Его обитатели, вероятно, посчитали, что враги в эти чащобы не доберутся, и не стали вкладываться в оборону. Исключительно мирный вид у обители. Поля вокруг, луга, коровки пасутся. Просто рай на земле…

В который вторглись аж три сотни чертей из пекла.

Сопротивления нам практически не оказали. Кому тут сопротивляться? Сотня с хвостиком монахов, раза в два больше обслуги да несколько мужиков с дубьем – при воротах.

Эти, как нас увидали, так тут же дубинки побросали – и дернули к лесу.

Дальше – грустно. Дальше – мясня.

Первый этап грабежа. Всё, что могло противиться, устранено. Покрошено в фарш. Деловитые викинги мечутся среди обезумевших от ужаса обитателей монастыря, прихватывая на что упадет глаз, безжалостно калеча церковные реликвии и мимоходом срубая тех, кому не повезло оказаться между разбойником и вожделенным трофеем. Впрочем, некоторые монахи бросались к реликвиям совершенно сознательно. Надеялись: Бог защитит. Ну да, конечно! Сотни других не защитил, а тебя – непременно.

Хряп! И расчлененное тело, в агонии, оползает на алтарь, а убийца, наступив умирающему на грудь, умело вышибает самоцветы из обрызганного кровью распятия.

А строгий лик Христа взирает на побоище с фрески и… ничего. Хотя это здесь – ничего, а там, где обитают души, наверняка другой расклад сил.

Я, как обычно, стоял в сторонке и приглядывал за общим развитием событий. Мало ли – подоспеет откуда-нибудь вооруженный отряд защитников? Или руководство монастыря пожелает по-тихому сдернуть с места событий, пока длится первый хаотический этап разграбления. На втором этапе это будет уже невозможно. Всех пленников изолируют, рассортируют и определят: кого – в рабы, кого – в расход, а кого (этим особенно не повезло!) – в работу. Вот уж кто тысячу раз пожалеет, что его не зарубили!

Страшнее только, если то же самое – но в женском монастыре.

К счастью, меня от такого судьба пока миловала. Женских монастырей на нашем пути еще не попадалось. А то бы я даже не знаю, что делал. Не исключено, что погиб бы в неравном бою с собственными друзьями.

Тут мой наметанный на необычное глаз упал на нечто неординарное…

Этот монах среди прочей вопящей и визжащей братии выглядел как орел в стае воронов.

Он не визжал, не вопил, не суетился. Стоял спокойно, я бы даже сказал – гордо. Не выказывая страха. С чего бы? Оружия при нем не было. Одет весьма скромно, даже бедно. Но я собственными глазами увидел, как набежавший викинг, вместо того чтобы привычно срубить помеху топором, просто отпихнул монаха плечом с дороги. Монах качнулся, однако не упал, следовательно, толчок был – легонький. А лицо монаха осталось таким же: уверенно-безмятежным. Казалось, видит он не резню и поругание святынь, а нечто совсем другое: чистое и светлое. Очень интересный персонаж!

Ага! Кажется, первый этап завершен. Хрёрек проревел команду, и стратегический резерв хирда пришел в движение: выстроился цепью и двинул вперед, загоняя перепуганное стадо в стойло. С другой стороны двинулись варяги и личная гвардия Хрёрека под руководством Ульфхама Трески… Мое место – в первой группе.

Не скажу, что я очень удивился, когда увидел в толчее подгоняемых древками копий монахов, служек и монастырских рабов того самого, невозмутимого. Причем прямо перед собой. И еле успел перехватить древко Руада, вознамерившегося треснуть по голове «тормозную овцу».

– За мной иди! – гаркнул я, толкая необычного монаха влево, под защиту своего щита.

Честно сказать, я немного опасался, что он заартачится или просто не поймет моего корявого франкского, но монах воспринял мое действие как должное. И, оказавшись позади нашей цепи, не сделал попытки дать деру, а двинулся следом за мной, как привязанный.

Минут через пять (быстро, поскольку работа привычная) второй этап завершился. Сейчас начнется сортировка…

– Э, ворона! А ну-ка марш к своим!

Викинг-норег сунулся к моему протеже… И очень удивился, обнаружив между собой и монахом меня.

– Ты ослеп, Гуннар? – очень вежливо поинтересовался я. – Этот человек со мной.

– Человек? – прорычал мой брат по хирду Гуннар Гагара. – Это не человек! Это меньше, чем крыса! Тьфу!

Но на конфликт, естественно, не пошел, развернулся и удалился.

– Зачем? – спросил меня загадочный монах.

Я пожал плечами. Насколько это возможно в броне.

– Я бы хотел – туда, – монах кивнул в сторону загнанных в придел обитателей монастыря.

– Нет! – отрезал я. Мое знание средневекового французского не позволяло вести дискуссии. – Хочешь там забрать? Кого?

Монах задумался… Покачал головой.

– Все в руке Божьей, – сказал он. Во всяком случае я его так понял.

– Ульф! Мы его ищем, а он тут с вороной треплется! – Это Харальд Щит. С ним Стюрмир и мой ученик Скиди.

– Подружку себе нашел, га-га-га! – Это Стюрмир. Шутник, блин!

– Тебя ярл зовет! – единственную дельную фразу произнес малыш Скиди.

Я глянул туда, где вокруг груды сокровищ стояли наши лидеры: Хрёрек, Ольбард… И Тьёрви-хёвдинг. Вот уж кого я не ожидал здесь увидеть.

– Скиди, присмотри за ним, – я кивнул на монаха.

– Зачем он тебе? – Это Харальд спросил. Скиди просто принял к сведению, как и положено ученику. Пусть даже с правами полноценного дренга.

– Языку франков меня будет учить, – ответил я первое, что пришло в голову.

Главное – дать логичное и практическое объяснение своим поступкам. Тогда твои друзья-викинги не будут думать, что ты – с придурью. Хотя, если бы я сказал что-нибудь типа: «На него указал Один», – это тоже было бы принято нормально. То, что лет через тысячу назовут мистикой, здесь – объективная реальность. Но ссылаться на Одина в данном случае было бы неумно. Любому норману известно: если одноглазый бог выбрал какого-то монаха, то лишь для того, чтобы предать его особенно изощренной смерти.

– Ульф, – сказал мне мой ярл. – Тебя хочет видеть конунг.

– Вот как? – Ничего хорошего от желания Рагнара лицезреть мою скромную особу я не ждал.

– Гонец прискакал вчера.

Ага. Мой добрый ярл просто не хотел волновать меня перед штурмом.

– Я должен ехать?

Хрёрек не успел ответить. Его опередил Тьёрви:

– Ты что, хускарл? В своем ли ты уме? Конунг зовет тебя, а ты – упираешься! Или забыл, как награждает Рагнар тех, кто ему нужен?

Ну да, зачем ломаешься, глупышка? Хорошо будет! Еще и денег на обратную дорогу дадим.

– Рагнар – наш конунг, – спокойно произнес я. – Но я давал клятву не ему, а Хрёреку-ярлу. Он прикажет – я поеду к Рагнару.

Вот так, дорогой мой. Рагнарссон – великий герой. Воплощение Тора и Одина в одном лице. Но здесь не армия. И мы не подчиненные, а союзники.

Тьёрви нахмурился. Обиделся. Зря я его так. Он же хотел как лучше. Для меня. Тем более мы с ним – почти друзья.

– Ты поедешь, – не стал углублять конфликт Хрёрек. – Конунг сейчас около Руана, но намерен идти на Париж. Так что, думаю, тебе надо двигаться именно туда. Путь неблизкий. Кого с собой возьмешь?

– Медвежонка, – не раздумывая, ответил я. – Стюрмира. Скиди…

С большим удовольствием я бы назвал имена Трувора и еще десятка варягов, но понимал: ярл не отпустит. Что бы там ни задумал Рагнар, но посылать со мной лучших хольдов он не станет. Так что – хватит с меня. Путь изрядный, но четверка викингов с трудностями управится. И внимания к четверке поменьше, чем к дюжине.

Тут подал голос Тьёрви:

– Я тоже пойду.

Я удивился. И обрадовался. Тьёрви – это здорово. К тому же он прилично болтает по-здешнему. Откуда такая доброта?

– Хальфдан-ярл сказал: если его отец послал за каким-то мелким нахальным хускарлом, то, значит, хускарл ему действительно нужен, – пояснил Тьёрви. – Я буду старшим.

Старшим так старшим. Рыжий датчанин – хёвдинг. А мы – простые труженики меча и топора. И если Хальфдан посылает со мной своего лучшего офицера, то – поклон ему и сердечная признательность.

Так что я кивнул и отправился собираться в дорогу.

Чем скорее выедем, тем лучше. Надо опередить слухи о разграблении монастыря и появлении викингов на здешних мирных французских пажитях. Вернее, лесных просторах, потому что здешние сельскохозяйственные угодья совершенно теряются среди дремучих чащ. Вот и мы потеряемся. Впятером лучше путешествовать инкогнито. И прикидываться местными шевалье. Мало ли благородных воинов бродит по стране по делу и без оного? Вот и мы – из таких.

Из всей выбранной мною команды лишь Стюрмир выразил недовольство. Здоровяк хотел поучаствовать в дележке монастырских сокровищ, которая будет завтра. Я сказал ему, что о наших долях ярл позаботится лично. Следовательно, доли будут хорошие. Стюрмир в этом не сомневался. Но всё равно ворчал. Дележка – это шоу. И лучший из праздников для правильного викинга. Если не считать, конечно, хорошей драки.

Выехали мы с первыми звездами. Тьёрви, Стюрмир, Свартхёвди, Скиди и я. Еще – сам гонец Рагнара, отважный хускарл Хавард Ночная Тень и четырнадцатилетний дренг из команды Тьёрви Тейт Мышелов. Монаха я тоже прихватил с собой. И пастушка Вихорька, который уже показал себя полезным членом нашего разбойничьего общества. Но они как бы не в счет. Трэли. Шли бы мы пешком, я бы оставил этих двоих в лагере – не поспеют «штатские» за «северным спецназом». Но на лошадках, вернее – на мулах (лошадки для таких – слишком жирно), они нас не обременят.

Глава двенадцатая

Ночной бой и боевые потери

Французская дорога девятого века – нелучшее место для ночных прогулок. Слева – лес, справа – лес и овраг. Посередине – кочки и колдобины. Грязь, естественно. Зато направление хорошее: на северо-восток. Как раз туда, куда нам и надо.

Ночная Тень вел уверенно. Этой дорогой он и пришел. Один. Хотя из Рагнарова лагеря близ Руана они отправились вдвоем. Спутнику Ночной Тени не повезло. Разбойнички.

Совсем здешние плохие парни страх потеряли. Тоже понятно. В стране – смута, каждый вшивый барончик норовит с путника подорожную взять. Частенько – вместе с жизнью. На крестьян господину – с высокой башни. Собрать налог (то есть ободрать как липку), реализовать право первой ночи с малолеткой посимпатичнее – и на локальную войнушку: драться с другим бароном или за жалованье – с тем, на кого укажет сюзерен. А бывает, и простых землепашцев барон с собой прихватит – как ополчение. Пика в руки, топор дровосека на пояс, куртень из бычьей кожи – на тушку – и в бой. Мясо на ножках. Вот только это «мясо», повоевав, начисто теряет склонность к пахоте на дядю…

Напарника Хаварда прирезали ночью. В избушке смолокура, которую самоуверенные викинги сочли безопасным местом. Напарник сам виноват: злоупотребил хозяйским винишком. Выдул весь запас. Хавард тоже выдул пару кувшинов, но проснулся вовремя. От хруста прорубленных ребер напарника.

На этом удача смолокура и его семейства иссякла.

Путешествовать в одиночку Ночной Тени было немного напряженно. Зато теперь, с нами, старина Хавард расслабился и разговорился. Тем более, мы с Медвежонком – люди ему не чужие. Хавард – с Сёлунда. Там у его батюшки поместье нехилое в трех днях пути от фьюлька Свартхёвди.

Рассказывал в основном о Рагнаре и его успехах. Успехи были примерно как у нас. Разграбленные города, выпотрошенные аббатства. Никакого сопротивления, если не считать мелких стычек. Король Франции копил армию и, по непроверенным данным, готовился дать бой. Неделю назад войско Рагнара стояло под Руаном. Вожди терли с местной верхушкой насчет выкупа. Но времени не теряли: грабили округу. Примерно как мы – под Туром.

Ехавший впереди (по праву и обязанности предводителя) Тьёрви придержал коня и поднял руку, изобразив знаком: слушать!

Ночная Тень немедленно заткнулся. Полная тишина. Только чья-то лошадь фыркнула да мой падре тихонько посапывал простуженным носом.

Лично я ничего не услышал, кроме обычных ночных звуков. Но я – не показатель. Вот Свартхёвди точно что-то засек. Беззвучно стек с лошади и оказался возле Тьёрви. Тот тоже спешился. Две тени почти касались головами… Я с лошадки слезать не стал. Надо – скажут.

Сказали.

Медвежонок повернулся и поманил меня. В темноте его жест был почти неразличим, я его скорее угадал, чем увидел.

Я спешился. Ночная Тень – тоже.

– Что? – шепотом поинтересовался я у названого брата.

– Дерутся, – последовал ответ.

Блин, полуночники!

– Обойдем?

– Поглядим, – шепнул Тьёрви. – Я, ты и Свартхёвди.

– А я? – выдал протестную реплику Хавард.

– Ты знаешь дорогу, – отрезал Тьёрви.

Это следовало понимать так: тебе еще рано в Вальхаллу, хускарл. Сначала приведи нас к цели.

– А он? – Это в мою сторону. Логично. Это же меня желает видеть Рагнар…

Лапа Стюрмира опустилась на плечо Ночной Тени:

– Ульф – везунчик. Он пойдет, а ты – нет.

– Я вижу в темноте как днем, – сообщил Хавард. – Я – Ночная Тень. Я пойду тоже.

И засопел, аки мой монах. Очень хотел подраться.

Тьёрви согласился. Хрен с тобой, золотая рыбка.

Я встряхнулся, проверяя… Нет, металлическая шкурка лежит как надо: не шелестит, не звякает.

Бегом марш!

Ну вот и я услышал! Точно, дерутся. Лязг, бряканье, крики… Визгливый вопль, перешедший в утробный вой… Ага, кому-то вскрыли брюшную полость.

Вот, уже близко! Я ждал: Тьёрви свернет с дороги, чтобы сначала посмотреть, а уж потом лезть в мясорубку. Но хёвдинг, надо полагать, услышал всю необходимую информацию и погнал нас сразу с корабля на бал. А я так надеялся перевести дух…

Дорога. Рядом – полянка. На полянке – костерок. С полдюжины нервничающих лошадок… Темная коробка возка… И много нехороших людей, заглянувших на огонек.

Что ж, неосторожно! Отошли бы в лес, спрятали лошадок, глядишь, и не заметили бы вас…

Но это я додумывал уже срисовывая остальную картинку: десяток трупов на травке и примерно столько же живых, с ожесточением выясняющих, кто кому должен.

Расклад был не совсем равный: девятеро на двоих. Правда, двое стояли плечом к плечу у возка и отбивались вполне квалифицированно. И вооружены были прилично: у одного бронь, щит и короткое копье, у второго – щит и приличный клинок. Качество я определил, когда он этим клинком, плоскостью, парировал косой удар секиры. Дурная сталь точно лопнула бы…

Двоих давили четверо. Тоже не лохи в воинском деле. Еще пятеро вертелись вторым эшелоном, пытаясь помочь. Один даже вспрыгнул на кожаную крышу возка… И сверзился оттуда с визгом, хватаясь за конечность. Надо полагать, в возке прятался кто-то кусачий.

Мы стояли и смотрели. Я понимал Тьёрви. Пусть соперники покрошат друг друга по максимуму, а мы уж займемся теми, кто остался.

А лошадки у владельцев возка – очень даже ничего. Три – настоящие громадины по датским меркам.

Один из пары отвлекся на миг: глянул вверх: нет ли на тенте возка еще кого-нибудь нехорошего? Это он зря. При таком раскладе головой вертеть – дорогое удовольствие. Оп! Один из нападавших исхитрился цапнуть его за копье… Мужик качнулся вперед (не захотел отдать оружие) – и схлопотал дециметр стали между ребер. Его партнер по боевым танцам заорал грозно и треснул обидчика друга щитом, отбросив назад, но это мало что изменило. Храбреца отвлекли двойным финтом, а тем временем боец из второго ряда с размаху всадил ему в щит копье и рванул на себя. Мужика развернуло… И другой злодей ошеломил его очень специальным оружием: молотком на длинной рукояти. Бум-м-м! И последний герой выпал в осадок. На чей-то меч.

Герой еще падал, а мы уже бежали к возку.

А впереди нас летел срывающий башню рев берсерка. Свартхёвди еще не впал в боевой транс, но был к этому чертовски близок.

Сшиблись мы звучно! Лично я с прыжка влепил ногой в край щита оказавшегося на пути противника. Громко получилось. Щитоносец даже топориком махнуть не успел, как врезался в своего приятеля. Приятель устоял, но ненадолго. Чирк по роже повыше бороды (легонько – шлем-то без стрелки) и на обратном ходе – по правой ручонке щитоносца.

Хряп! – Это молотобоец достал кого-то из наших. Но разбираться некогда. Надо действовать. Молотобойца срезал Тьёрви. И тут же, с разворота, вскрыл панцирь еще одного негодяя. Последнего. Шумно дыша, мы стояли в центре дурнопахнущего натюрморта. Мы. Трое.

Я не успел испугаться, потому что одним из троих был Медвежонок.

Значит… Значит, прав был Тьёрви, когда пытался оставить Хаварда Ночную Тень при обозе. Или, может, его еще рано отпевать?

Нет, не рано. Конец котенку. С такой вмятиной на железной макушке не выживают.

Надо же как неудачно получилось. То есть по понятиям всё хорошо.

Воин Рагнара умер – да здравствует новый воин Одина! Но кто нас теперь до места доведет?

Ладно, разберемся. Ну-ка, а что у нас в коробчонке?

А в коробчонке у нас – сюрприз!

Нет, Тьёрви всё-таки нетипичный викинг. У типичных как? Обнаружил богатого мужика с тремя женскими особями? Имущество – в кассу. Мужика – в расход. Женщин – в общее пользование, а потом по настроению. Скорее всего, тоже в расход.

Ничего подобного Тьёрви не допустил. Деликатно придержал Медвежонка и меня (хотя меня – это лишнее, я и так цивилизованный), вежливо (на франкском наречии) поинтересовался: кто, откуда, в каком звании?

Оказалось: шевалье местный. Рыцарь то есть. Бежал с казной, семейством и вассалами от свирепости норманов… И угодил в лапы соседнего барончика. Давнего недоброжелателя шевалье.

Кто-то из слуг слил инфу. Барончик послал своих головорезов. И пришел бы к шевалье пушистый северный зверь, если бы не мы.

Стало также понятно, почему шевалье прятался в возке, когда его слуги умирали снаружи. Шевелье был – инвалид. Потерял полноги, сражаясь за короля Франции Карла Лысого против его старшего брата Лотаря.

Тьёрви тоже представился. Назвался рыцарем другого королевского брата, немецкого короля Людовика. Разумно. Представиться немцем, чтобы объяснить скандинавский акцент.

Опередив Тьёрви, я заявил, что приплыл с той стороны Ла-Манша. Удачно получилось. Шевалье английского не знал и уличить меня не мог.

Медвежонок вообще никак представляться не стал. Шевалье не настаивал, потому что и без представлений видно: Свартхёвди – благородный человек. Каким еще может быть тот, у кого меч по рукоять в крови твоих врагов.

Кроме шевелье в возке прятались трое. Его жена (изрядно перепуганная толстушка), дочь (молоденькая и хорошенькая) и служанка (тоже ничего так). И там был сундучок с казной.

Половину казны шевалье тут же отдал нам. Справедливо. Люди нехорошего барона забрали бы всё. Контролирует, понимаешь, негодяй ключевое направление дороги. Грабит всех, кто подвернется. Пиявка! Вино из золотого кубка пьет – как король. А ему – всё мало!

Я понимал с пятого на десятое, но словосочетание «куп дор» уловил легко. И по тому, как по-волчьи вспыхнули в темноте глаза хёвдинга Тьёрви, понял, что не ошибся с переводом.

Из золота пьет? А кушает барон небось тоже на золоте? А далеко ли его замок?

Не очень. Рукой подать. А что?

А то, что зло должно быть наказано, пояснил Тьёрви.

Шевалье забеспокоился. У нехорошего барона – целое войско преданных вассалов. Аж тридцать семь человек.

– Считая этих? – поинтересовался Тьёрви, указав на живописно распределенных по поляне покойников. Если да, то у барона уже не тридцать семь, а всего двадцать три. Сущие пустяки для таких славных воинов, как мы. Тем более что нас не трое, а намного больше. Аж шестеро.

Шевалье удвоение нашей численности не впечатлило. Он честно признался: рассчитывает на то, что мы проводим его до пункта назначения. Если половины сундучка мало, то он готов расстаться еще с четвертью. Примерно в десяти милях от Анжу – замок его дяди.

Всё это сопровождалось такими красноречивыми жестами, что перевода не требовалось. Тем не менее я отозвал Тьёрви в сторонку и напомнил о нашей задаче: доставить меня к конунгу.

Фигня, отмахнулся хёвдинг. Сроки доставки не оговорены. А баронское золото, если не поторопиться, может забрать кто-то другой.

К беседе присоединился Свартхёвди. Целиком на стороне хёвдинга. Меня это не удивило. И можно не сомневаться: все наши спутники, обладающие правом голоса, тоже будут «за».

В таком случае у меня – вопрос. Каким образом мы вшестером (это если Скиди и Тейта считать за полноценные боевые единицы) возьмем укрепленный замок? Пусть замок этот – не цитадель с подъёмным мостом, но нам и через трехметровый частокол сходу не влезть.

А мы и не будем лезть, заявил Свартхёвди. Переоденемся в тряпки покойников, прихватим шевалье с семейством – для маскировки. И доверчивые франки впустят нас в замок без всякого сопротивления.

Тут им и хана.

Замечательный план. Как раз в скандинавском стиле. Возражать – бессмысленно. И так уже мой братец Медвежонок косится на меня подозрительно: а не прилетело ли тебе в бою, Ульф, чем-то тяжелым по головенке, если ты возражаешь против такого разумного, эффектного, а главное, выгодного плана старшего товарища?

Я плюнул и согласился.

Шевалье пообещал показать дорогу. Справедливо. Он перед нами – в долгу. К тому же – человек благородной крови. А что может быть благороднее мести?

Оставив трупы и спасенное семейство на попечение Медвежонка, мы с Тьёрви вернулись к нашим спутникам.

Как и ожидалось, план хёвдинга был принят на «ура».

Затем я, с помощью Вихорька, переговорил с падре. Пояснил монаху, что мы недавно пресекли разбойное нападение на честных христиан и намерены нанести визит главному злодею, дабы наказать его по заслугам. От падре требуется помалкивать о том, что мы – норманы. И ни во что не вмешиваться. А лучше вообще принять обет молчания, чтоб ненароком не сболтнуть лишнего.

Падре выслушал меня и моего переводчика, затем сообщил с неизменным достоинством, что он – слуга Господа. Потому болтать вообще не склонен. После того поругания христианских ценностей, коему монах был недавно свидетелем, он более не сомневается, что мы все ниспосланы Франции свыше. Как наказание за грехи. Поэтому нет необходимости оставлять его в лесу (альтернатива, предложенная мной вместо молчания), а если его убьют в процессе наказания зла (об этом я тоже упомянул), то на все воля Божья. Но лично он думает, что не убьют, потому что у него есть миссия. И вообще, было бы лучше, если бы я звал его не монах, а отец Бернар.

Я согласился. И сделал зарубку в памяти: уточнить, что это еще за миссия у моего падре.

Но – позже. Потому что время не ждет. План Тьёрви может сработать только под покровом ночи. На свету даже страдающий острой формой трахомы не спутает викинга с франком.

Глава тринадцатая,

в которой Ульф Черноголовый проверяет на прочность баронскую сталь

Замок барона не отличался изысканностью. Четырехугольная выгородка на бугре, который даже человек с фантазией не назвал бы холмом. Донжон высокий, но всё равно смахивает на каменный сарай-переросток…

После городских стен Тура такое не впечатляет. Но с точки зрения функциональности – всё путем. Взять штурмом такую хрень без вспомогательного снаряжения не так-то просто. Особенно при численном соотношении один к четырем в пользу защитников.

Но брать его штурмом мы не собирались.

Могучий удар обухом секиры в дубовую калитку:

– Открывайте, бездельники!

Голос Тьёрви звучал глухо и невнятно, но суть требования была интуитивно понятна.

Сверху поинтересовались, кого принес нечистый?

В ответ Тьёрви ругнулся, а Скиди (ему пришелся по размеру прикид одного из покойных псов барона) поднес факел к перепуганному личику нашего спасенного. Попутно подсветив меня и Мышелова. Но аккуратно.

Чтобы лица «в кадр» не попали. Шмотки-то на нас – с баронских людишек, а вот личики совсем другие.

Наверху признали пленного. Обрадовались. Быстро-быстро залопотали по-французски… Минута – ворота начали отворяться.

Мы не торопились. Было желательно войти всем сразу. Еще двадцать секунд… Ага! Комиссия по встрече уже выстроилась. Пяток франков в неполной боевой… Беспечность наказуема.

Я плавно извлекаю из ножен Вдоводел. На левой руке у меня кулачный щит с медным умбоном и медной же оковкой по краю. Трофей. Вообще-то я предпочитаю клинковое оружие, однако в темноте и тесноте такой девайс – самое то.

– Ver thik, her ek kom!!![110] – разом взревели норманские глотки. «Кто не спрятался, я не виноват!»

И началась мясня.

Не следует думать, что мы действовали хаотически. Роли были распределены заранее. Стражу у ворот сносим вместе. Потом отборная боевая группа (Тьёрви, Медвежонок и я) врывается в донжон и гасит всех, кроме главаря. Последний нужен для оперативного сбора информации по местонахождению домашних сейфов. Стюрмир с молодняком тем временем зачищает двор и дисциплинирует челядь и сервов.

На моем пути – франк. Замахивается копьем… Резкое сокращение дистанции. Вдоводел легко, на проходе, вскрывает трахею. Хлещет кровь. Но уже за моей спиной. Я, на том же рывке, прикладываю рукоятью в лобешник остолбеневшего сопляка, который (повезло пацану) так обалдел, что даже к оружию не потянулся, и мчусь, петляя между брошенных посреди двора сельскохозяйственных орудий, ко входу в донжон. Что интересно – вход сразу на второй этаж. По деревянной лестнице. Удобная система. Достаточно сжечь лестницу – и донжон неприступен. Окон на первом уровне тоже нет.

Взбегаю последним, отстав от Тьёрви аж на секунду. И на три – от Медвежонка, который, вместо того чтобы петлять, просто перемахивает через препятствия. Он сейчас может и через носорога перепрыгнуть, мой братец-берсерк. Минут пять назад он выжрал дозу боевого стимулятора «от дедушки Стенульфа».

Опередив меня на ту же секунду, Тьёрви ныряет внутрь. Я слышу откуда-то снизу медвежий рёв. Свартхёвди зачищает первый уровень. Лучше ему не мешать. Он сейчас плохо фильтрует информацию «свой-чужой».

Тьёрви уверенно топочет куда-то влево. Я – за ним. Хёвдинг видит в темноте (в отличие от меня) и уже взял направление на цель. А цель у нас проста: апартаменты барона. Они наверняка где-то наверху.

Лестница. Вот черт! Канонический каменный «винтарь». Узкий и с грамотной закруткой «под левшу». То есть тому, кто поднимается (то есть – мне), не слишком удобно работать правой рукой. А тому, кто спускается, совсем наоборот.

Но пока это проблемы Тьёрви. Я – следом. Оп! Еще один зальчик. Можно сказать, даже освещенный. В камине куча тлеющих углей. И бодрая (потому что уже успели проснуться и похватать железо) компания из четверых рубак. Пронзительный женский визг. Из-под ног Тьёрви шарахается что-то белое… Девка. Она вскакивает… И – не повезло. Летящее в Тьёрви копье пронзает ее насквозь. Мощный бросок. Последний в жизни метателя. Тьёрви проскальзывает мимо девки, сбивает щитом набежавшего головореза и втыкает меч в раззявленную пасть «мастера копья». Тут включаюсь и я. Меч в спину отброшенного хёвдинговым щитом, краем щита – в рожу еще одного башибузука… Увернулся, гад! А вот мы тебя клинком вдогонку…

– Ульф, наверх! – ревет Тьёрви, отмахиваясь сразу от трех противников.

Я не сразу (примерно через полсекунды) соображаю, что он имеет в виду. Точно! Вон еще одна лестница. На третий уровень.

Один из противников Тьёрви пытается меня перехватить. Укол в предплечье – и у Тьёрви теперь два с половиной противника.

Деревянная лестница вокруг центрального столба.

Ах ты поганец! Кидаться в меня топором! Нет, удачно я всё-таки с собой щит прихватил. Успел перехватить подарочек краем. Жаль, что теперь треснувший щит придется выкинуть.

Поганец ждет меня наверху. Неплохая по здешнему уровню броня – нашитые на кожу пластинки. Шлем тоже приличный.

Когда он успел облачиться? Надевать такой доспех – дело небыстрое. Спал он в железе, что ли? Играем в веселую игру «король на горе». Барон – сверху. Точно барон. Работает копьем очень даже ловко. Не уступит среднестатистическому викингу. А вот мне без щита и снизу – крайне неудобно. Перехватываю Вдоводел в левую руку. Работаем против копья… Чертовски неудобно. Замаха не сделать. Железко у копья длинное, с полуметровой трубкой – не перерубить. Сильный, однако, гад. Хорошо, что я привык к скандинавским здоровякам…

Пат. Я не могу подняться. Но и гад меня достать не может – мешает опорный столб лестницы.

Рев Медвежонка стихает. Надо полагать, на первом уровне чисто. А на втором еще рубятся…

Хряп! Барон совершил ошибку. Увлекся и всадил наконечник в деревянный столб. Мгновенная задержка – на миг увязло железко. Я этим мигом пользуюсь и хватаюсь за древко свободной рукой. Могучий рывок… Попался, братец! Я внезапно выпускаю древко, и не удержавший равновесия гад с грохотом опрокидывается на спинку. Я белкой взлетаю наверх… Гад уже на ногах. Весит его оборонительный прикид втрое больше моей элитной брони, однако это глупый миф двадцатого века, что в боевом железе самостоятельно на ноги не встать. Жить захочешь, не просто встанешь – взлетишь. Правда, в боевом, а не в турнирном. Впрочем, до настоящих доспехов еще лет триста.

Я не ошибся, точно барон! Вон и герб на щите. Не разглядеть, какой. Темновато.

Злодейский барон – невысок. Росточком с меня. Но – пошире. И порукастее. Я это осознаю, когда он едва не достает мечом мою ногу. Меч у франка тоже длиннее моего… Проход понизу… Ловко пресечен щитом. Я, вероятно, мог бы достать гада сверху, но не рискнул. Живьем надо брать… Это значит – можно без ноги. Но не без головы.

Ах ты ловкач! Толчок щитом и, из-за щита, копейной силы укол меча. Зацепил. К счастью, только за трофейную куртень… Сталь клинка взвизгнула, пройдясь по моей броне. Получи, гад! Вдоводел рвет баронский доспех, срывая пару пластин. Одна отлетает в жаровню с углями, выбрасывающую сноп искр… Барон сбивает мою атаку щитом. Не очень-то ловко, поворотом всего тела, потому что Вдоводел у меня – в левой руке, а не в правой. Левой я пользуюсь немного хуже, зато барону неудобно. Очень неудобно, потому что правой я хватаюсь за край его щита и помогаю ему развернуться. Нет, настолько он разворачиваться не собирался. Но есть такой закон – сохранение импульса. Очень удачный ракурс. И дистанция – меньше полуметра. Однако мой меч блокирован щитом. Выхватить кинжал – полсекунды. Не успею. Завалить его голым кулаком (даже в перчатке) – никаких шансов. Ключевое слово – завалить. Твердая подметка моего сапога чисто на автомате бьет барона под колено. Там, где нет железа, а только кожаные штаны. Бинго! Барон валится прямо на меня, но я вовремя сдаю назад. Трудно, когда на тебе столько железа. А еще щит, который просто так с руки не скинешь. Уже в падении гад пытается достать меня мечом понизу. Я ухожу прыжком и приземляюсь всем весом на край щита. Что-то громко хрустит (рука или деревяха?), мощный укол Вдоводелом сверху пронзает баронову десницу насквозь – жало клинка втыкается в деревянный пол. Глубоко втыкается, но я не огорчен. Клинок вошел аккурат между локтевой и плечевой костью. Пригвоздил.

Я наклоняюсь к пришпиленной железной «бабочке»… И тут что-то обрушивается мне на спину. И сразу удар чем-то острым в область поясницы… Удачно получилось. Для меня. Никогда не надо экономить на качестве доспехов. Полезно для здоровья.

Броня выдержала. Я на рефлексе бью локтем назад. Попадаю во что-то мягкое… Вскрик…

Что ж ты, дурочка, в спину била? В шею надо было. Или в крайнем случае – в загривок повыше кольчужного ворота.

Обмякшее тело женщины покоится на ногах барона. Я всё еще жив. Повезло. Ведь это могла быть не слабая женщина, а притаившийся в засаде еще один воин. Хотя вряд ли. Воин вмешался бы раньше. Тем не менее я лопухнулся. Но – везунчик. Жив!

И барон жив, собака бешеная! Вон как глазки зыркают…

А что я это так хорошо вижу? И дымком потянуло… Я вскакиваю и выплескиваю содержимое кувшина на загоревшуюся шкуру какой-то зверюги. Ну и вонища! Кувшин-то ночным горшком оказался!

А барон лежит, не дергается. С чего бы это? Зауважал?

Как выяснилось позже, нет, не зауважал. Просто не встать ему было. Одна рука пришпилена, вторая – сломана. На ногах – сомлевшая подружка. Идеально зафиксированный пленник.

Вместе со Стюрмиром и Тьёрви мы освободили барона от железа. А я, заодно, от глянувшегося мне перстенька. Солидного такого, тяжелого, с обрамленным в золото плоским зеленым камнем, на котором был вырезан дивный девичий профиль и тонким завитком – надпись на греческом.

Тьёрви не возражал. Викинги к произведениям искусства равнодушны, а лишних десять граммов золота я точно заслужил.

От дальнейшего я устранился. Сошел вниз, где под чутким руководством спасенного нами одноногого шевалье бароновы сервы очищали зал от последствий берсерковой работенки. Сам Медвежонок возлежал тут же, на шкуре своего «тотема». Пухленькая супруга шевалье поила его молоком с медом. Берсерк восстанавливал силы. И судя по тому, где находилась сейчас его рука, отчасти уже восстановил. Француженка не препятствовала. Побаивалась. Они-то полагали, что мы – культурные немецкие дворяне, а оказалось – кровожадные язычники.

Н-да. Адреналин во мне еще не весь выкипел, и от хорошенькой девушки я бы сейчас не отказался. Например, от юной дочки шевалье. Кстати, куда она делась? Папа с мамой тут, а…

Вот она, умница. Притаранила мне кувшинчик красного вина и копченый окорок.

Хорошенькая, чистенькая… Во всяком случае, с виду. И не надо иронизировать в мой адрес! Здесь вам не тут. Это на севере народ чистоплотный. Баньку любит. Опять же – в речке искупаться. А в «цивилизованной» Европе нравы иные. Чистоплотность в христианские добродетели не входит. Крестьяне, по-моему, вообще никогда не моются. Разве что если в реку упадут. Впрочем, как я уже отмечал, среди этого сословия молоденьких и хорошеньких найти практически невозможно. Живут впроголодь. Работают по шестнадцать часов в сутки. Руки – в коросте, ноги – в засохшем навозе…

Остаются благородные. Но и среди высших классов красоток негусто. Да попробуй еще их отыскать. И договориться по-хорошему, поскольку по-плохому я не привык.

Зато вино здесь отличное!

Я его почти прикончил, когда сверху, вытирая руки холстиной, спустился Тьёрви.

– Разговорился франк, – сообщил он с удовлетворением. – Пошли, Черноголовый, богатство делить.

Да. Неплохо живут французские бароны девятого века. Сундучок, извлеченный из стенной ниши под кроватью, тянул килограммов на пять нетто. В основном, правда, серебро. Но хватало и золота в изделиях. И камешки имелись…

Пока мы с Тьёрви занимались дележкой, Стюрмир с довольным уханьем пользовал баронову супругу. Ту самую, что едва меня не зарезала.

Беспомощный барон глядел на это надругательство единственным оставшимся глазом и скрипел зубами. Викинги – жестокие люди. Впрочем, кто в этом мире гуманист? Разве что я. Удар ножа – и барон отмучился. После допроса Тьёрви ему так и так не выжить. Кровища течет как из зарезанной свиньи.

– Эй, хёвдинг! Будешь? – Стюрмир поднялся, заправляя в штаны отработавшее «хозяйство».

Мне не предложил. Знал, что силком я не люблю.

Тьёрви мельком глянул на распяленную баронессу и отвернулся. Драгметаллы его прельщали больше, чем женские прелести.

– Ну как хочешь. Спрошу, может, мальцы захотят…

И Стюрмир затопал вниз.

Тьёрви делил добычу на неравные кучки. Изнасилованная баронесса глядела на него с ненавистью. Но лежала тихонько. Мы – норманы. Страшные люди севера. Страшные даже по здешним меркам. Насилие и смерть – детские шалости в сравнении с тем, что могут сотворить мои друзья.

Я забрал свою долю: тонкую шейную цепь, два женских браслета, серьги и полкило монет. Монеты ссыпал в кошель, цепь – на шею, браслеты и серьги – в сумку. Неплохо. Довезти бы еще всю эту кучу драгметаллов до дома!

Позавтракав, мы собрались в дорогу. Теперь у нас было аж одиннадцать коней: крупных, сильных, годных для пути и для боя, и еще восемь обычных лошадок. Теперь поедем бойчее.

На лучшем жеребце восседал Тейт Мышелов. В баронских доспехах, с боевым копьем. На его месте должен был быть я (доспехи мне тоже были впору), но нэма дурных. Мне и собственной десятикилограммовой «сбруи» вполне хватает. Но я тоже замаскировался под франка. Плащ, щит и другие мелочи. Щит я позаимствовал из баронского замка. Понравился он мне тем, что на левой нижней четверти щита был намалеван волк. Это я так решил, что волк. Свартхёвди утверждал, что это собака, а Тьёрви предположил, что леопард. Леопарда Тьёрви видел в византийском зверинце. «Серьезный зверь, – оценил представителя кошачьих Тьёрви. – Не всякий волк с ним справится».

Я был уверен, что ни один волк к леопарду даже не сунется, но промолчал.

Не стоит проявлять эрудицию, которая породит лишние вопросы. Я – Ульф Вогенсон Черноголовый из хирда Хрёрека-ярла, землевладелец из датской «провинции» Сёлунд. И сверх того – никаких биографических подробностей.

Одноногого шевалье с семейством мы оставили в баронском замке. Теперь это его замок. «По праву копья», как здесь говорят.

Я поинтересовался, не боится ли калека оставаться один на один с людьми покойного барона, но шевалье лишь скривился презрительно. Мол, с сервами он управится не только без ноги, но и без обеих рук. Это на первых порах. А на вторых сюда подтянутся вассалы, оставшиеся на его собственной земельке. Главное: у шевалье появился шанс уцелеть при встрече с норманами. Он теперь знает заветные слова: «Я – человек Хальфдана-ярла». На датском, разумеется. И получил кусок кожи с отпечатком перстня Тьёрви, известного многим.

Отец Бернар закончил отпевание усопших, взобрался на коня. Довольно ловко, кстати.

Мы наконец тронулись…

Но уехали недалеко.

Нас догнал пронзительный женский вопль со стороны захваченного замка. И еще один.

Я придержал коня, глянул на Тьёрви. Тот с недовольной рожей, но кивнул. Езжай, глянь.

Для хёвдинга ни замок, ни то, что у него внутри, больше интереса не представляли.

Ворота открыты. Это плюс. Но, кажется, я опоздал. Это минус.

Пары секунд вполне достаточно, чтобы оценить положение.

Шевалье стоило бы сделать переоценку собственной значимости.

Но теперь уже не получится. С рогатиной-то в спине. Жена его тоже мертва. И это хорошо, потому что с такой раной в животе жить невозможно. Можно только мучительно умирать. А вот дочери еще можно помочь. При виде несущегося на него всадника (то есть – меня) волочивший бедную девушку урод бросил добычу и попытался укрыться в конюшне. Добежал. Но уже без головы.

Арбалетный болт с хрустом прошил щит на моей спине и довольно чувствительно ткнул в спину. Синяк будет, это точно. А кто это у нас такой шустрый и меткий? Меня опередил верный Скиди. Метнул копье – и арбалетчика, вернее, арбалетчицу пришпилило к двери донжона. Мой конь заплясал, ударил копытом, и храбрый серв, сунувшийся с клевцом, вмиг умылся кровью. Нет, конный бой – это пока не мое. Серв… Какой на хрен серв! Кожаная куртка с бляхами, клевец… Вояка это. Был.

Я спешился. Ну, кто еще хочет умереть?

Никто не хотел. Сервы лежали мордами в землю. Все поголовно. Многие тряслись и подвывали. Арбалетчица, она же баронесса, корчилась на копье.

Я не сказал тогда Тьёрви, что баронесса на меня напала. Иначе ее добили бы. Нельзя оставлять в живых того, кто пытался тебя убить. Я пожалел женщину. Забыл, что здешние уставы тоже кровью писаны. А поступил бы как принято, шевалье с женой, скорее всего, были бы живы.

Рядом встал Скиди. Понаблюдал с интересом, как мучится храбрая женщина.

– Скажи, Ульф, если вытащить копье, она точно умрет?

– Наверняка.

– Жаль. Я бы взял ее наложницей.

Острие Вдоводела вошло меж ребер вдовы, прорезав сердце.

– Обойдешься!

А кто это у нас такой хорошенький?

Дочка шевелье. Дрожащие губки. Умоляющий взгляд: «Заберите меня отсюда!» В одной руке узел с имуществом, в другой – заветная папина шкатулка.

Быстро соображает девочка. В Средневековье другие не выживают. Если я не заберу ее с собой, она останется один на один с местными холопами. Это сейчас они валяются мордами в грязь. А когда я уеду…

– Скиди! – рявкнул я. – Подбери для девушки лошадь. А ты… – Я порылся в памяти, выискивая слова: – Одежда. Надо сменить.

Не поняла. Ладно, сам займусь. Показал знаком: за мной. И повел наверх, в баронские апартаменты.

Барахла в сундуках было много. Было и осталось. Мы не брали тряпки. Разве что шелк. А вот барон – брал.

Я довольно быстро нашел подходящие по размеру штанишки, рубаху и куртень. То есть предметы, примерно соответствующие этим определениям. Бросил девчонке. Та не поняла.

Я показал на ее пышное платье. Скомандовал:

– Снять!

Опять не поняла. Вернее, поняла превратно.

Задрала многочисленные подолы, улеглась грудью на сундук. М-да. Зрелище, безусловно, привлекательное. Молочно-белые ягодицы, курчавящаяся шерстка… Да и ножки неплохи: стройные.

Я быстренько огляделся: не проявился ли где мой мистический покровитель? Как это было в монастырской келье, когда я хотел приласкать девушку с нежным именем Селестина.

Нет, Белого Волка пока не видать. Зато мой любитель женских прелестей уже отреагировал. «Если ты, хозяин, брезгуешь местными красотками, то я почему страдаю?»

Однако я справился с искушением. Тем более, соратники ждут. Да и не люблю, когда меня «покупают» подобным образом.

Не беспокойся, детка. Я и так возьму тебя с собой. А сексом мы с тобой займемся в более подходящей обстановке. Может быть. Сейчас от тебя требуется всего лишь переодеться.

Оказалось: это для меня «всего лишь», а для француженки благородного происхождения надеть мужские шмотки – серьезный грех. Пылкий монолог с жестикуляцией и многочисленными кивками в сторону баронского иконостаса. Мол, негоже христианской девушке в мужское рядиться.

Вот же обычаи у людей! Но это – не мои проблемы. Я вот не могу даже представить, как в прикиде из нескольких тряпок до пола ездить верхом.

Девушка расплакалась. Надо же! Маму-папу убили – не плакала. А тут…

Тем не менее я был неумолим.

А ничего у девочки фигурка. До моей Гудрун ей, конечно, как белке до неба, но в целом очень даже неплохо. Так, не будем отвлекаться. Вот под этой шапочкой очень удобно будет спрятать волосы. А этими ремешками мы оплетем икры, чтобы штаны не болтались… А ничего получилось! Такой милый паж!

Я подхватил с полки медный тазик и предложил полюбоваться в полированное донышко. Думал подбодрить, но сиротка снова расплакалась.

Да, ни хрена я не понимаю во французской средневековой психологии.

И еще вот этот пояс с кинжалом. Свободный человек, даже такой молоденький, без ножа – это нонсенс.

Далась тебе эта шкатулка! Я вытряхнул ценности в кошель и подвесил к поясу сиротки. Взял изрядно разбухший от снятой одежды узел и двинулся вниз.

Скиди уже ждал. С тремя коняшками. Холопы всё так же «жрали землю».

Я дал девочке еще пару минут: попрощаться с родителями, закрыть им глаза. Потом взял за шкирку ближайшего холопа, приподнял, указал на покойников, гаркнул:

– Похоронить!

И мы уехали.

Глава четырнадцатая.

Когда свои становятся чужими

Девочку звали Орабель. И дороги к Руану она не знала. Зато оказалось, что ее знает мой монах. Нет, не зря я его с собой прихватил. Вот и не верь после этого интуиции. Он вообще оказался очень даже непрост, наш благочестивый отец Бернар. И на коне сидел как влитой. Даже завидно. И держался с редким достоинством. Уж не из благородного ли сословия мой священнослужитель?

Впрочем, и без знания Бернаровой биографии я сполна оценил его полезность.

Во-первых, как сказано выше, он неплохо знал географию Франции.

Во-вторых, учил меня французскому. Причем очень толково, потому что был не только образованным человеком, но и опытным педагогом. Правда, не филологом, а богословом, но навыки есть навыки.

В-третьих, он одним своим присутствием легализировал наше «христианское» происхождение. Любой встречный, увидев в нашей компании монаха, сразу приходил к выводу, что к норманам-язычникам мы в принципе относиться не можем.

В-четвертых, отец Бернар неплохо (по средневековым меркам) разбирался в медицине. Последнее нам, надеюсь, не скоро понадобится.

Путешествовали мы открыто, без проблем ночевали на постоялых дворах, где нам оказывали положенное рыцарям уважение.

Очень удобно, когда ты перемещаешься по той части Франции, куда еще не добрались норманы.

Косили мы всё же не под французов, а под немцев. Благо, датский и немецкий схожи, да и акцент Тьёрви сходен с немецким.

Хорошая еда, отличное вино, крыша над головой – и никаких претензий со стороны местных властей. Наоборот, иные шевалье нас даже в гости зазывали.

Мы на всякий случай отказывались, оправдываясь тем, что спешим присоединиться к войску короля, дабы поскорее вступить в драку с язычниками.

Еще отец Бернар развлекал нас богословскими разговорами. Например о жертвоприношениях.

– Почему вы, шевалье, думаете, что Богу может быть приятно сырое мясо? Или кровь? Разве сами вы не предпочитаете вот этого каплуна именно в жареном виде?

– А ведь верно! – воскликнул Стюрмир, когда Вихорёк перевел слова монаха.

Отхватил кусок каплуна и вознамерился бросить в огонь.

К счастью, Тьёрви успел вовремя схватить его за руку. Мы ведь в трактире были не одни.

– Вы, жрецы Белого Христа, сами не знаете, о чем говорите, – пренебрежительно заявил Скиди. – Я вот очень люблю сырое мясо! Особенно печень. Ты просто не знаешь, как хороша горячая, только что вынутая из чрева печенка!

– Почему ж не знаю? – кротко улыбнулся отец Бернар, когда ему перевели реплику. – Я не всегда был монахом. А скажи-ка, ел ли ты человечью печень?

– Был бы ты воином, я б за такие слова тебе голову снес! – рассердился мой ученик.

– А я слыхал: есть такие народы на юге, что человечину едят, – вмешался Тейт Мышелов. – В южных землях меж Микльгардом и Гардарикой.

– А я слыхал, что в присутствии старших безусым дренгам следует помалкивать! – произнес Тьёрви, и оба юнца тут же опустили глазки.

– Ты не понимаешь, франк, – сказал хёвдинг, перейдя на французский. – Кровь – это не еда. – Кровь – это жизнь. Когда мы дарим кровь нашим богам, мы дарим им жизнь. Жизнь раба. Или жизнь наших врагов. Кровь – самое дорогое, что есть у живого существа здесь, на Срединной земле. А драгоценнее всего – наша собственная кровь. Кровь людей Севера. Норманов. Наша кровь – вот за что боги дают нам счастье битвы. Вот настоящая цена, которую мы платим за богатства франков. По капле – за серебряную марку! Это справедливая цена, монах, потому что мы, красная кровь Севера, на весах богов тянем больше, чем красное золото. Мы! – воскликнул Тьёрви. – Наша жизнь! Что может быть дороже жизни, монах? Разве что слава! Кто скажет, что это не так?

Наши довольно заворчали. Красиво сказал. Целую философию выстроил. Я уже заметил, что мои братья по оружию вообще склонны к философии. Порешить кучу народа и отнять у них имущество – обычный разбой. А вот если надстроить сверху философское обоснование: мол, не разбой это, а высший порядок мироздания, – то сразу самооценка поднимается.

Хотя в целом я с хёвдингом согласен. Жизнь и впрямь самое ценное, что у меня есть. На всё золото Франции не поменяю.

Но у моего монаха было другое мнение. Дождавшись, пока мы закончим выражать Тьёрви свою поддержку, он тихо сказал:

– Если ты говоришь о петухе, то жизнь, бесспорно, самое ценное, что у него есть. Но у человека есть еще и душа.

– Я не понимаю, – проворчал Тьёрви, ловко отделяя ножом шмат поросятины. – Что есть душа?

– То, что отличает человека от зверя. То, что останется, когда твое тело умрет.

Монах определенно был отличным педагогом. Выбирал именно те слова, которые будут доступны собеседнику.

– А-а-а… Теперь понимаю. А скажи мне, монах, откуда она берется, душа, в человеческом теле.

– Душу человеку дарит Бог, – мягко произнес отец Бернар. – И главный смысл жизни – сохранить душу чистой. Не запятнанной, не оскверненной худыми делами и подлыми мыслями.

– В таком случае моя душа чиста! – заявил Тьёрви. – Я никогда не творил худых дел, и мысли мои честны.

– Вот как? Но разве ты не убивал, не насиловал, не отнимал чужого?

– А что плохого в том, чтобы убить врага или взять добычу? – искренне удивился Тьёрви. – Или оплодотворить женщину?

– Бог запрещает человеку…

– Твой бог – да! – перебил Тьёрви. – А мой – разрешает. Один и Тор говорят мне: убей врага! Они говорят: серебро принадлежит тому, кто может его удержать. Пусть кто-нибудь придет ко мне, чтобы забрать мое богатство, моих жен и сыновей, – и он узнает остроту моего меча! А тот, кто при виде меня падает на колени и молит о пощаде, по праву станет моим рабом, и его дети, жены, его добро тоже станут моими.

– А если твой враг окажется сильнее? – вкрадчиво поинтересовался монах. – Тогда на колени придется упасть тебе? И всё твое достанется ему? Или ты думаешь, что ты – самый сильный из людей?

– Ты опять не понял, жрец, – с сожалением произнес Тьёрви. – Я никогда не паду на колени. Если я не смогу убить врага, то умру. И умру с честью, с оружием в руках, и то, что ты называешь душой, воспарит ввысь, в чертоги Валхаллы. Ибо там обитают мои боги. Те боги, которые, если верить тебе, дали мне душу и по справедливости должны взять меня к себе, ведь я прожил жизнь именно так, как они велели! – Тут Тьёрви осушил кружку с вином и победоносно глянул на монаха.

Ver thik, her ek kom! Разве нет?

Отец Бернар вздохнул. И промолчал. Я его понимал. Сказать Тьёрви, что его боги – ложные? Что нет никакой Валхаллы? Так хёвдинг просто посмеется над невежественным франком. Сказать, что богов нет, всё равно что заявить, что у меча одно лезвие, а не два. Такие штуки проходят с глупым черноногим франкским трэлем. Но сказать такое викингу, не единожды чувствовавшему прикосновение Одина, видевшему, как валькирии на крылатых конях уносят ввысь души погибших? Чушь и слепота!

Я бы, пожалуй, тоже не стал утверждать, что Одина нет. С чего бы тогда меня долбануло током в его святилище?

Тем не менее боги скандинавов – это не те боги, которым я бы хотел поклоняться.

Но скажи я об этом вслух – друзья решили бы, что я шучу. И я промолчал.

И не привлек ничьего внимания. Кроме внимания отца Бернара. Монах воистину обладал отменным чутьем, потому что уловил мое состояние, легко коснулся моей руки и улыбнулся.

Вобщем, наше путешествие протекало приятно и спокойно. А богословские диспуты скрашивали скуку и давали пищу уму. И никаких проблем нашему маленькому отряду коренные жители Франции не создавали. Проблемы возникли, когда мы вступили на территорию, где шарились наши братья-норманы.

* * *

Присутствие коллег по разбойничьей профессии мы обнаружили издалека.

Дорога, по которой мы ехали, круто взбиралась на холм. На холме имелось селение. И сейчас это селение горело. Причем явно не из-за чьего-то халатного обращения с огнем. Дикие крики, визг, гогот однозначно свидетельствовали об очень нехорошем.

По мне, так это место стоило объехать стороной. От греха подальше. Но я в нашей компании, хоть и ехал впереди, главным не был. А наш хёвдинг – не из тех, кто сворачивает без острой необходимости.

– Вперед, – скомандовал Тьёрви.

Земляки нас не признали.

Едва мы въехали на взгорок, как навстречу нам, вразвалочку, выдвинулись семеро коллег по профессии. Застава, так сказать, победителей. Рожи бандитские, гнусные… И ни одной, блин, знакомой.

– Слезай с коня, франк, – лениво процедил самый гнусный, заляпанный кровью с макушки шлема до голенищ сапог. – Слезай и становись на колени. Тогда я убью тебя быстро.

Я удивился. И даже немного растерялся. Честно говоря, не ожидал подобной наглости.

– Э-э-э! – подал голос другой головорез. – Это ж девка! – и показал мечом на Орабель.

Сиротка попыталась спрятаться за меня, но куда там. Головорез, не дожидаясь конца «переговоров», проворно метнулся к ней и схватил ее кобылку за узду. Меня он проигнорировал. Зря.

Удар сапогом, даже выполненный в варианте «с упором на седло», – это больно. Особенно если прилетает в нос.

Банда отреагировала раньше, чем получивший в рожу шлепнулся в грязь. Все разом. Чувствовалась отменная сыгранность. Я успел лишь подать коня вправо, заслоняя Орабель, но отбить направленное на меня жало тяжелого копья – нет.

Потому что кое-кто успел раньше. Швырковый топор тяжко прогудел у моего уха и влепился в скулу копейщика. Бац – и он уже на жопе. Повезло, что обухом.

Нет, не повезло. Тьёрви и метал так, чтобы – обухом. А меня уже подперли с обеих сторон. Тьёрви и Медвежонок.

– А ну мечи в ножны, люди севера! – прогудел Тьёрви. – Руки обрублю!

Атака захлебнулась на полпути.

– Так это… Мы…

– Знаете меня? – поинтересовался Тьёрви.

– Видали, – проворчал головорез, которому я дал по носу, поднимаясь с земли и утирая рукавом юшку.

– Я – хёвдинг Харальда Рагнарссона! – сообщил наш предводитель. – А вы – кто?

– Мы из хирда Хрондю Красавчика! О! – Головорез гордо раззявил пасть. Ба! Старые знакомые! – Мы тут…

– Рот закрой, пока дерьмо не влетело, – посоветовал Тьёрви. – Это, – жест в мою сторону: – Ульф Черноголовый. Его позвал сам Рагнар-конунг, а ты на него напал! Да за это тебе Рагнар кишки на столб намотает!

– Не пугай! – Головорез мрачно зыркнул на Тьёрви из-под шлемного козырька. – Откуда мне знать, что это – наш. Вырядился, как франк. Не назвался. И девка с ним…

То ли храбрец, то ли дурак. Остальные уже все поняли, а этот пальцы гнет. Или обидно ему, что по носу получил?

У меня возникло острое желание прикончить гада. Пусть формально он и свой… Но без таких «своих» земля чище станет. Хоть один ответит за то, что его дружки с людьми творят.

– Сапогом – в грызло, – процедил я насмешливо. – Вот язык, который тебе должен быть понятен. Или ты не расслышал и мне следует повторить?

Нет, не хочется ему повторения. Скис добрый молодец.

И тут, очень не вовремя, появился сам «морской» ярл Хрондю. На перепаханной шрамами морде Красавчика – злобная гримаса.

– Тьёрви! Что тебе тут нужно? И что это за франки с тобой?

– Он меня оскорбил! – пожаловался пнутый мною викинг, размазывая по роже кровь и грязь. – За это он заплатит!

– Могу пнуть тебя еще разок! – предложил я. – Как тебе такая плата?

И тут же понял, что сказал не совсем в масть. Как-то Тьёрви нехорошо напрягся. В чем дело?

А дело было в том, что наши братья-викинги из хирда Хрондю Красавчика оказались нам вовсе не братья. Чего это они к нам с флангов заходят? А Красавчик лыбится как-то особенно гнусно. Такому, как он, вообще лучше не улыбаться. Не идет ему улыбка…

– Подумай, Хрондю, что будет, когда узнает Рагнар-конунг, – с легкой угрозой произнес Тьёрви.

Он уже оценил ситуацию. Нас – девять. Но трое: монах, девушка и Вихорёк – вообще не в счет. Скиди с Тейтом – дренги-малолетки. Полноценных бойцов всего четверо. А против нас – минимум три десятка. И не каких-нибудь ополченцев, а таких же головорезов-викингов, как и мы. Нет, мы, конечно, классом повыше, чем средние норманы. Но – не настолько. Тем более неизвестно, сколько еще бойцов Хрондю шарится сейчас по окрестностям, занимаясь грабежом и злодействами.

– Рагнар не узнает, – заявил Красавчик, поигрывая топором.

– А Один?

– С Одином я договорюсь, – пообещал Хрондю.

Он видел, что Тьёрви не хочет драться, и наглел.

Тьёрви был у нас старшим. И самым опытным. Он думал, что с Хрондю можно договориться. Задавить его авторитетом. Но я видел, что он – неправ. Хрондю, конечно, говнюк. Но не трус. И считает себя ничуть не ниже Тьёрви-хёвдинга. Да он вообще считает себя самым крутым. Есть такие… субьекты. С гипертрофированным чувством собственной важности. Неужели Тьёрви этого не понимает?

Или что-то не понимаю я? Может, дело в том, что Хрондю – тоже скандинав? Будь на его месте какой-нибудь франкский барон, стал бы Тьёрви тратить время на болтовню?

Вот и я не стану. Сейчас нас замкнут в кольцо – и всё. Останется только спешиться и с честью умереть. А что потом станет с моими подопечными: Вихорьком, Орабель, отцом Бернаром? Лучше убить их собственноручно. Но еще лучше – убить Хрондю.

Все же у всадника есть кое-какое преимущество. Конь прыгает быстрее и дальше, чем человек. Кроме того, нас двое.

Сдвоенный удар каблуков – и мой жеребец с места рванул вперед. В следующий миг я его осадил. Грубо и больно. Извини меня, коник! Выживем, я тебя неделю вкусняшками кормить буду, а сейчас…

Хрондю шарахнулся в сторону (а что еще делать, когда над тобой машут подкованными копытами), но рубить коня не стал. Вероятно, уже считал его своей собственностью. Вместо этого он метнул топор в меня. Хорошая реакция. Правильная. Но – запоздалая. Я по-казачьи свесился с седла по другую сторону, и топорик улетел в никуда.

А я чуть не оказался в ауте. От моего рывка конь едва не упал. Придави он меня – и всё. Хорошо, что я заранее освободил ноги от стремян. Мой соскок не сделал бы чести даже плохонькому гимнасту. Но на ногах я устоял. Жеребец проскочил вперед. И мы с Красавчиком оказались лицом к лицу. Ему бы набрать дистанцию, а он вместо этого рванул из ножен меч. Однако навыками мастера иай-дзютцу[111] мой оппонент не владел. А мой клинок был уже в готовности.

Мечом трудно пробить хороший доспех (а у Хрондю панцирь был очень хороший), но – можно. Даже на короткой дистанции. Главное, чтобы удар шел «от земли», с подключением корпуса. А если еще добавить упор левой рукой в оголовье рукояти…

Глаза «морского» ярла полезли из орбит, изо рта плеснула кровь…

В следующий миг я, скруткой, выдернул меч из пробитого тулова Красавчика и храбро напал на ближайшую группу викингов. Поступок храбрый до глупости, однако я очень надеялся, что смерть главаря приведет противника в замешательство.

К сожалению, замешкался только один. Тот, которого я приласкал сапогом. Он-то и схлопотал первым. Мое личное правило: сначала гаси тех, кто щелкает клювом. Двое других атаковали одновременно и с двух сторон… Но всё же недостаточно быстро. Упустили полсекунды, я проскочил, развернулся и хлестнул мечом ближайшего по правому предплечью. И тут же, косым восходщим – второго по ляжкам пониже края кольчуги.

– Ульф!!!

Я инстинктивно присел, и посланное мне в спину копье прогудело над шлемом и ударило в грудь раненному в ноги.

А я подбил снизу меч головореза, которому рассек предплечье, поймал его клинок левой рукой и на развороте напрочь снес ему нижнюю челюсть. Именно на развороте, потому что намеревался встретить бегущих ко мне викингов лицом, а не затылком.

Еще трое. Один на бегу метнул топор. Я легко уклонился. Мне вообще стало как-то очень легко и спокойно. Я чувствовал себя превосходно. Прекрасно осязал окружающее пространство. Знакомое состояние. Не иначе где-то рядом мой Белый Волчок. Я его не выглядывал – и без этого мне было на что поглядеть. Не поворачивая головы, контролировал всё вокруг. Вихорька, Орабель и монаха, верхами, посреди дороги (на них пока никто не обращал внимания), Тьёрви и Тейта, в паре, спина к спине, в окружении шести викингов покойного Красавчика. Нет, уже не шести, а пяти. Мой ученик Скиди отбежал в сторону и взялся за лук. А где же брат Медвежонок? Его я не увидел… зато услышал. По сравнению с его рёвом вопли бегущих ко мне викингов казались жалким хрюканьем…

С разбега – это удобно. Я ушел с линии атаки и с низкой стойки ударил крайнего по ноге. Ай, молодца! Успел прикрыться щитом. А вот остановиться – нет. И мой второй клинок (я бил двумя сразу – по разным уровням), чиркнув легонько, вскрыл сонную артерию. Толчок плечом – и норман налетел всем весом на разворачивающегося приятеля, а тот, в свою очередь, толкнул третьего. Чисто кегельбан. Впрочем, никто не упал. Сразу. Еще один проход понизу (хорошо быть маленьким) и точный хлест под сгиб колена. Кожаные штаны – это вам не стальные пластинки панциря. Конец связкам. Боец повалился (как и планировали) под ноги третьему головорезу. Ай, какие мы прыгучие! Скрежет стали (достал-таки, пусть вскользь), но у меня получилось лучше. Железная чешуя так и брызнула из-под моего Вдоводела, клинок пропахал правое плечо на всю глубину лезвия. Нет, он очень хорош, этот свей! С такой раной сумел и меч удержать, и меня щитом приголубить.

Боли почему-то не было, хотя я схлопотал крепко. Если бы не стрелка шлема – хана моему носу. А так только звон пошел и отшатнуло меня шага на два.

Бенц! Это он меня уже мечом приголубил. В левый бок. Но как-то слабенько. Я даже удивился. Но еще больше удивился сам викинг. Он же не видел, в каком состоянии у него плечо. А я видел. Надо быть зомби, чтобы с такой раной вообще меч держать.

Тут меня очень неудачно схватили за ногу, и я упал.

Нет, ну нельзя же так! Меня! Ножом! Прямо в живот! А если бы у меня, к примеру, панцирь задрался? Впрочем, неважно. Потому что я сейчас умру.

Нависший надо мной викинг бросил щит, перехватил меч в левую руку и замахнулся…

Увернуться я не мог, потому что на меня всей тушей навалился его кореш, еще раз долбанувший меня ножиком в живот…

Нет, еще поживем! Отличный выстрел! Стрела угодила точно в раззявленный рот. Так что меч не снес мне голову. Зато его хозяин повалился прямо на меня. Брюхом – на лицо. Теперь я был не только придавлен к земле, но и вдобавок ничего не видел. Зато его приятель перестал долбить мой панцирь. Надо полагать, потеря крови сыграла свою роль – ногу я ему развалил качественно. То есть меня всё-таки не убили. Сразу. Но всё еще впереди, потому что, притиснутый к земле двумя центнерами норманского мяса, я оказался в весьма уязвимой позиции.

Но – спокоен. Как ни странно. Абсолютно спокоен. Спокойно выпустил из рук мечи (толку от них сейчас – ноль), поднатужился и спихнул с себя подстреленного свея. Потом, упираясь изо всех сил, выполз из-под его раненого приятеля. Как ни странно, никто не попытался меня, беспомощного, прикончить. Удачно получилось!

Миг – и снова на ногах, вооружен и готов к бою.

Оценка обстановки. Понятно, почему меня не добили. Надо мной, шерсть дыбом, рыча и пуская слюни – Свартхёвди. А еще говорят, что берсерк в бою ничего не соображает, а только рубит на капусту всех, кто под руку подвернется.

А какова диспозиция в целом?

Итак, Медвежонок в боевом трансе – рядом. В пятнадцати шагах – с десяток ребятишек покойного Красавчика. С копьями наготове. Но нападать не спешат и дистанцию держат правильную. Видать, имеется опыт общения с берсерками.

Еще с полдюжины – справа. Но там – Тьёрви-хёвдинг и Тейт Мышелов. Вокруг них – куча трупов.

И стрелок на прикрытии. Нет, два стрелка. Пастушек Вихорёк – тоже с луком. И монах с девушкой – живы. То есть с нашей стороны потерь нет. Это радует.

Интересно, кому принадлежит замечательный выстрел, спасший мою замечательную шкурку?

– Для тех, кто не слышал! – зычно проорал Тьёрви. – Мы – люди Рагнара-конунга! Вам очень повезет, если мы убьем вас всех! Иначе это сделает Рагнар! Или его сын Ивар! Бескостный – большой умелец, если надо кого-то отправить в Хель! Что скажете?

Нет, они не рвались в драку. Мы уже завалили их ярла и еще добрый десяток. Без потерь. Это впечатлило.

Вперед выдвинулся немолодой уже, с сединой в бороде, свей.

– Я знаю тебя, Тьёрви. Чего ты хочешь?

– Дорогу, – мгновенно ответил хёвдинг. – Мы спешим. Нас ждет конунг.

– А кто заплатит за кровь?

– Заплатит? – Тьёрви нехорошо прищурился. – Разве ваши жизни – недостаточная плата? Или ты не согласен? Тогда жду тебя на тинге. А может, ты предпочитаешь суд конунга?

Вот теперь я узнаю старину Тьёрви. Не численный перевес делает викингов непобедимыми воинами, а абсолютная готовность к драке. Плевать на то, что противник сильнее. С нами Один! Сегодня сражаемся здесь, в Мидлхейме, а завтра – в Вальхалле! Один любит храбрецов!

Пегобородый сделал знак, и его сопалубники убрались с дороги. Более того, молодой, безбородый еще дренг привел моего коня. Вот это удачно. А то я уж подумал, что придется пересесть на заводную лошадку.

Жаль, доспехи Красавчика мне не достались. Добрая у него броня. Была.

А стрелял всё-таки Скиди. Но и Вихорёк тоже отличился. Подбил одного Красавчикова орла.

Вывод: может, стоит заняться пареньком? Слуга из него неплохой. Вдруг и воин получится? Если откормить немного…

Глава пятнадцатая,

в которой Рагнар-конунг излагает свои планы в отношении нашего героя

– А ты храбрец, Ульф Черноголовый! – Рагнар Лотброк глядел на меня откуда-то с потолка. Рост почти два метра плюс подиум.

– Напал в одиночку на целый хирд. Верно, Тьёрви?

– Так и было, конунг, – отозвался Тьёрви. – Я только начал переговоры, а он – хоп! – и набросился на Красавчика. Прикончил его и налетел на других. Тор мне свидетель: будь этот хирдман чуть покрупнее, он в одиночку перебил бы их всех!

– А что я тебе говорил, отец? – подал голос Ивар, устремляя на меня свой холодный драконий взгляд. – Этот малыш – именно тот, кто нам нужен!

– Я тоже так думаю, – Рагнар качнул кудлатой головой. – Храбрый и удачливый. Именно такой и откроет нам ворота Парижа.

Ну да, пока мы ехали сюда, кое-что изменилось. Начать с того, что мы не нашли Рагнара ни под Руаном, ни в самом городе.

Рагнар, он резкий мужик. Руан пал и был разграблен. А старина Волосатые Штаны не стал терять времени и быстренько двинул на Париж, попутно потроша монастырские кладовки. Некоторым, как позже выяснилось, удалось откупиться. Рагнар не хотел тратить время на мелочи. Его флот двигался вверх по Сене, к Парижу.

Тут бы королю франков и дать ему бой, решительный и беспощадный…

Но Карл промедлил и позволил Рагнару не только высадиться, но и занять позиции, удобные для обороны, но не слишком подходящие для кавалерийской атаки французских шевалье.

Рагнар ждал. Карл – тоже. У него было преимущество – городские стены. И терять это преимущество он не хотел.

Тогда Рагнар приволок из ближайшего монастыря сотню монахов и зверски казнил их на виду у парижан. Конунг рассчитывал, что разъяренный Карл бросится мстить, но франки по-прежнему сидели в городе. Хотя, по словам местных, войск у Карла Лысого было более чем достаточно для хорошей драки.

Нет, Рагнар, конечно, с самого начала допускал возможность того, что столицу франков придется брать штурмом. Но сойтись с Карлом в чистом поле казалось ему куда более привлекательным. Он ведь далеко не дурак, Рагнар-конунг. Да, малость отмороженный, но с мозгами – всё хорошо. Реальную силу франков и он, и его сыновья вполне осознавали. Если норманы завязнут у Парижа, это Карлу только на руку. Пока войско викингов будет перемалываться под стенами, к Карлу подтянутся резервы. Франция-то – большая. Да и братья-соперники, Лотарь с Людовиком, плюнув на старые дрязги, могут по-родственному подкинуть воинов.

Нет, зависать под Парижем Рагнар не хотел. Его вполне устроил бы выкуп. В конце концов именно за деньгами он сюда и пришел.

Поэтому он отправил к Карлу парламентеров с требованиями, на взгляд конунга, более чем разумными. Двадцать тысяч фунтов серебра.

На мой взгляд, взгляд человека, у которого в загашнике одного только серебра более трех пудов, очень даже скромная сумма.

Но Карл пожабился. А может, не поверил в честность викингов.

Так или иначе, но имел место пат.

Карл сидел за стенами.

Рагнар – под ними. Но от штурма пока воздерживался.

И никакой «деловой активности», если не считать периодических встреч наших и франков для обмена на деньги наиболее важных пленников.

Никого не смущало, что выкупленный за три серебряных фунта шевалье встанет на парижские стены. Десятком больше, десятком меньше…

Собственно, сам Париж на меня большого впечатления не произвел. Предместья – какие-то жалкие хижины, частью сожженные, частью – порушенные. Стены? Да, стены имелись. Было даже две линии обороны: одна – здесь, на берегу, а другая – на острове… Как его… Сите, кажется. Там – тоже стены, а повыше – макушка собора, хорошо заметная даже из лагеря норманов. Вожделенный, но труднодостижимый приз. Можно завладеть Парижем, но взять остров – намного труднее. Мосты франки сожгут, а штурмовать стены с кораблей – весьма опасное удовольствие.

Нет, штурмовать город Рагнару не хочется. Полвойска положить можно, если не больше. И не факт, что Париж удастся взять.

Это-то и останавливало Рагнара. Слава конунга, разграбившего Париж, ему бы не помешала, но не «слава» того, кто попусту оставил под стенами французской столицы половину воинов.

Вот в такой сложный период времени я и предстал пред светлы, аки студеная вода фьорда, очи Рагнара-конунга.

* * *

– Похож! Очень похож, не отличить!

Благородный Жерар, сын графа Бернара, вассала короля Аквитанского Пипина Пипиновича, глядел на меня с явным одобрением.

Я на него – тоже. Заматерел и окреп наш графенок. Даже, по-моему, в плечах раздался. Рожа обветрилась, кудри свалялись в войлок. Натуральный викинг. Вот только болтать по нашему так и не научился. Но я по-франкски уже более-менее понимаю. Вот с произношением – хуже.

Жофруа де Мот. Так зовут моего двойника.

Он – беллаторе, то бишь личный телохранитель и доверенное лицо короля Карла Лысого. Наш ключик к воротам Парижа. То есть не он, а я.

По креативному замыслу Рагнара (конунги ничего не забывают), я должен сначала сам проникнуть в город под видом этого самого Жофруа, а затем обеспечить проникновение норманов внутрь. То есть – открыть ворота. Хотя это – программа-максимум. А минимум – постараться выяснить настроение противника, его планы и чаяния. Беллаторе – лицо приближенное к монарху. Отличное место для шпиона. Однако моего внешнего сходства с Жофруа де Мотом, из-за которого я в свое время едва не угодил в лапы Иваровых палачей, для полноценной «работы под прикрытием» было недостаточно. Имелся ряд серьезных проблем.

Первая – мой французский. С грехом пополам я мог понять, что мне говорят. Однако стоило мне самому открыть рот, как мое иностранное происхождение становилось очевидно.

Вторая проблема: я довольно хреново умел драться верхом.

Рубить и колоть на скаку – это отдельное искусство. И беллаторе должен был владеть им безукоризненно.

И наконец третья проблема: чтобы меня приняли за старину Жофруа, надо чтоб настоящего де Мота в этот момент в Париже не было. А он – был.

Ну, последний вопрос решать не мне, а вот уроки конного боя освоить – это моя непосредственная задача.

Учителя у меня были неплохие. Жерар Бернарович, один из лучших аквитанских турнирных бойцов, его пацаны, продвинутые в боевом конном спорте шевалье, и наконец пастырь-наставник юного Жерара Жирард де Кипри, вполне соответствующий своему имени[112].

Верховая езда – одно из главных умений, необходимых шевалье. Без овладения этим искусством нечего и думать соваться в логово Карла. Причем не просто езда, а целый спектр навыков, включающий вольтижировку (в доспехах!), безупречную выездку, конкур и другие полезные умения, которых у меня не было и овладеть которыми за считаные дни не представлялось возможным. В том числе и потому, что в базе подразумевалась идеальная связка «конь – всадник», а у меня с моим трофейным жеребчиком такого взаимопонимания не было. Так что длинным копьем я ухитрялся попадать в цель лишь два раза из пяти, хотя цель была очень даже немаленькая. Копье – всадник – конь – единая система. Как танк. Попробуй-ка навестись на цель, когда механик-водитель поворачивать не умеет, а система управления огнем не предусмотрена.

Словом, очень скоро моим учителям стало ясно, что для ристалища я не годен. Во всяком случае без нескольких месяцев интенсивных упражнений.

Единственное, чему я мог более-менее научиться, это рубить с седла. Но и тут до мастера мне было – как до неба. Чтоб меня это удивляло! Истинные шевалье готовятся с шести-семилетнего возраста.

Одно утешало мое самолюбие: в пешем строю я стоил намного больше. И молодой Жерар, и матерый Жирард в подметки мне не годились. Впрочем, как и большинству викингов. А толку?

Выход нашел Жирард де Кипри. Вспомнил, что один из его друзей как-то получил травму спины, которая не мешала ходить пешком, но вызывала изрядную боль при верховой езде. В этой очень удобной для меня болезни я с легкостью опознал радикулит. Бинго! Теперь оставалось только изыскать подходящий способ скрыть мой чудовищный акцент.

Глава шестнадцатая,

в которой герой интенсивно готовится к миссии и попутно совершает добрый поступок

За всеми этими хлопотами я совсем позабыл о своем ученике.

Но он, дерзкий, напомнил о себе сам.

– Ульф, у меня есть к тебе разговор! – заявил мне ученик, появившись на тренировочной площадке.

– Срочный? – У меня не было ни малейшего желания останавливать тренинг. – Может быть, вечером?

– Вечером ты будешь учить франкский с отцом Бернаром. А потом – спать.

Ну да, чистая правда.

– Ладно, говори.

– Нет, давай отойдем, – предложил Скиди, покосившись на кучку Жераровых аквитанцев.

Какой-то у парня напряг… Ладно, можно и отойти.

Мы удалились под сень деревьев. Судя по запаху дерьма, мы не первые здесь уединялись.

Но Скиди на вонь было наплевать. Он сразу взял быка за рога:

– Ульф Вогенсон, что значит для тебя Орабель?

– А тебе что за дело? – вежливо поинтересовался я.

– Она – твоя наложница?

Я едва удержался от того, чтобы послать любопытного юнца в пешее сексуальное. Удержало только чрезвычайно серьезное выражение на физиономии Скиди. И запах дерьма, который мало сочетался с пылкими чувствами.

– В чем дело, Скиди? – холодно произнес я. – По делу говори.

– Хочу у тебя ее выкупить, – объявил мой ученик. – Отдам всё, что у меня есть.

Так, это уже совсем серьёзно. «Всё, что есть» – это немалый куш. Скиди – мой ученик, но при этом – полноценный хирдман. Одна доля в общей добыче. А учитывая, сколько всего мы нагребли во Франции… За такие деньжищи можно столько наложниц накупить… На драккар не поместятся. Тем более товар этот сейчас в избытке.

Но почему он спрашивает у меня? Орабель – свободная девушка…

Блин! Я опять мыслю критериями двадцать первого века. Я ее спас. Я привел ее в наше суровое мужское общество. И оставил в нем. А в каком еще качестве викинг может держать при себе взятую на поле боя девушку, кроме как в качестве наложницы.

Я задумался. Орабель – девочка хорошенькая. И картинка ее белой попочки, продемонстрированной мне в баронском замке, неплохо отпечаталась в моей памяти. Не скажу, чтобы у меня ни разу не возникало мысли повалять ее на травке… Что меня останавливало? Да именно то, что в здешнем обществе и объявляло ее моей наложницей. Ответственность. В моем понимании взять девчонку под покровительство, а потом воспользоваться ее зависимостью просто гнусно. Если бы она сама выразила желание… Но ведь не выразила. Случай в баронском замке – не в счет, раз больше ничего подобного не повторялось.

Но возвращаясь к предложению Скиди. Если викинг готов платить, и платить много, значит, дело серьезное.

– Зачем она тебе? – уже помягче поинтересовался я.

– Она мне по нраву, – не раздумывая, ответил парень. – Хочу, чтобы была со мной. Если цена мала, я готов…

Я остановил его жестом:

– Кем ты ее хочешь взять?

– Женой! – так же не раздумывая, ответил Скиди. – Мне она люба. Другой не хочу!

– Ты назвал ее моей наложницей. Это тебя не смущает?

Скиди мотнул головой.

– Если она родит от тебя сына, возьму его в род, – ответил он совершенно серьезно. Уверен, он обдумывал этот вопрос. Со всей скандинавской обстоятельностью.

– А если – дочь? – Мне было интересно, как далеко парень «просчитывал» ходы.

Скиди пожал плечами. Ну дочь и дочь. Вот уж действительно безделица.

– Орабель не делила со мной ложе, – сообщил я. – А теперь скажи: ты подумал, как отнесется к ней твоя родня?

– Это дядя, что ли? – Скиди фыркнул. – Он ничего не скажет. Или я лишу его права управлять моим наследством!

Вот как? Резко. Бедный Полбочки. Чует мое сердце: выставит ему племянничек счет. В свое время.

– У нее нет приданого, – напомнил я.

– Почему ж нет? Есть.

Точно! Я же сам отдал остатки ценностей из батькиной шкатулки.

Немного золотишка да камушки. И отцовский земельный надел, который принадлежит ей по праву. И он, Скиди, готов помочь ей это право реализовать.

Да уж. Практичный паренек у меня в учениках. Всё обдумал.

– Полагаешь, это больше, чем вся твоя добыча?

– Отдай мне Орабель! Я люблю ее!

Надо же, сколько страсти! Хорошо быть молодым…

– Пусть будет так, – сказал я. – И денег я не возьму. Считай, это – подарок. Но одно условие: Орабель – не рабыня. Она должна сама дать согласие.

– Она согласится! – быстро ответил Скиди. – Спроси ее.

Конечно, она согласилась. Голубки сговорились за моей спиной. Даже Вихорёк был в курсе. И отец Бернар. И мой побратим Свартхёвди. Который и посоветовал Скиди обратиться непосредственно ко мне, сам бы парень не рискнул.

– Я перед тобой в долгу! – торжественно провозгласил Скиди.

Угу. По жизни.

Но я не стал иронизировать. Лишь кивнул, признавая факт.

Вскоре мне предстояло отправиться в логово врага. Под прикрытием. В такой ситуации думают не о долгах, а о том, чтобы выжить.

– Ты не поедешь со мной в Париж, – плеснул я дегтю в бочонок радости моего ученика.

Ну да, знаю, что он рассчитывал выступить в роли моего оруженосца. Но я-то с самого начала не планировал его брать: гордый, вспыльчивый, языка не знает, с виду – явный норман… И вот – подходящий повод.

– Ну я… Мне… – Скиди знал, что уговаривать бесполезно, но не мог не попытаться.

– Если нас убьют, кто о ней позаботится? – спросил я.

– Тебя не убьют, – живо возразил Скиди. – Ты – удачливый!

– А ты?

Парень задумался. Ничего, пусть привыкает к ответственности.

– Ты не поедешь. Это решено! – произнес я твердо. – Твое место займет Вихорёк.

Тоже риск, но – меньший. Вихорёк и на французском шпарит как на родном. Он – шустрый и храбрый, но без норманской глупой гордости. Одна проблема. Оруженосец – это кандидат в рыцари. Подготовка с тех же юных лет. В возрасте Вихорька оруженосец уже точно знает, с какой стороны взять меч.

Ладно, надеюсь, до проверки боевых качеств не дойдет. Хотя подучить мальца не мешает. Тем более что я сам давно собирался…

* * *

– Тверже, тверже стойка! Рука выше… Клинок смотрит на меня, на меня… (Звяк!) Держать! Держать, малыш! (Звяк, звяк!) Ушел – возвращаешь! Вот так… Молодец! Ноги держи упруго! Землю чувствуешь? Молодец! А сейчас – отбив и шажок… (Звяк!) Короче шажок! Куда тебе торопиться? Я не овца, не убегу! (Звяк!) Вот так, хорошо! Еще раз! (Звяк!..)

Малыш меня определенно радовал. Упорством и данными. Конечно, это не Скиди, но рефлексы неплохие, координация тоже. Силенок маловато, зато характер есть. И желание. Мы натаскивали его вдвоем со Свартхёвди. Медвежонок сначала рожу кривил: обучать трэля воинскому искусству он полагал занятием пустым. Но я сказал ему: паренек родился свободным. Мы не знаем, кем был его папа. И кто была его мама, мы тоже не знаем, поскольку сам он ничего толком не помнит. Может, он – сын воина, у которого боги отняли удачу?

– И кому нужен воин без удачи? – усомнился Медвежонок. – Его убьют в первом же бою.

– А кто сказал, что у малыша нет удачи? – Я продемонстрировал Свартхёвди приподнятую бровь.

– А ведь верно! – воскликнул Медвежонок. – Попадись он мне, Стюрмиру… Да кому угодно, из него выжали бы всё, что он знает, а потом прирезали. Однако он встретил тебя, и ты его пригрел. Клянусь волосатыми лапами Тора, это и есть настоящая удача! Я тебе помогу!

И это тоже была удача, потому что Медвежонок обладал редким талантом преподавателя. Он умел объяснять и показывать, был терпелив и тактичен… Право, глядя на то, как сын Сварре Медведя обучает молодняк, я забывал, что Медвежонок тоже берсерк.

Да, малышу повезло. И Скиди, которого Свартхёвди тоже гонял. За компанию. Потому что дяде Ульфу было некогда. Дядя Ульф учился правильной франкской посадке (на большее я уже не рассчитывал) и всяким исконно франкским приемчикам, которые у северян не в ходу. Мы решили так: раз уж в полноценные рыцари не вывести, то надо хотя бы научить меня производить вид настоящего шевалье. Тоже непростая задача, если учесть что мой двойник – не просто рыцарь, а рыцарский супермен. Другого король вряд ли взял бы в личную охрану. Тем более что беллаторе – это ведь не просто эффективный бодигард, но при необходимости – военачальник уровня «старшего офицера». И еще член большого королевского совета. Словом, серьезная фигура. Не ферзь, конечно, но никак не ниже слона. Или коня, если учесть местную специфику.

Обучиться изображать рыцаря оказалось несравненно легче, чем орудовать большим копьем. Всего лишь пара дней – и я был готов.

Очень кстати, потому что Рагнар Лотброк наконец решил задачу размена фигур.

С самого начала наш конунг всерьез озаботился вопросом: как выманить из города моего двойника и организовать подмену. Время торопило. Окрестности были разграблены под ноль. Не только монастыри, но даже все сколько-нибудь зажиточные усадьбы. Предместья тоже лежали в запустении и руинах.

Вопрос фуражировки еще не стоял, но ведь – скучно. А скучать такой народ, как викинги, категорически не должен. Дисциплина падает.

Между тем интересующий нас беллаторе Жофруа периодически появлялся на городских стенах. Вопрос в том, как его оттуда достать?

Случай наконец представился. Вернее, этот случай был организован конунгом.

Где-то часа через три пополудни порядка двадцати викингов появились в виду городской стены и устроили представление в норманском стиле. Вколотили в землю столбы, привязали к ним «руководство» одного из окрестных монастырей, настоятеля и еще четверых и принялись пытать несчастных. Демонстративно.

Примерно через час парижане не выдержали. Жалкая кучка норманов не показалась им слишком грозной, а других викингов поблизости не наблюдалось. Со стены.

Так что франки решились на вылазку. Городские ворота распахнулись, и оттуда вынеслась добрая сотня всадников. Тяжелая конница. Крутые доспехи, длинные пики, могучие лошади…

С грозными криками и развевающейся хоругвью с ликом Спасителя франкские шевалье устремились к палачам. Те тут же бросились наутек, не забыв, впрочем, добить своих жертв. Последнее лишь прибавило франкам прыти. Можно было не сомневаться: еще пара минут – и кавалерия стопчет разбойников…

Не стоптала.

Мне не довелось участвовать в этой схватке. Рагнар-конунг категорически запретил. Хускарлов у него хватало, а вот кандидат в шпиёны был только один. Так что я выступил лишь в роли наблюдателя.

Зрелище было достойное. Когда между беглецами и преследователями оставалось метров триста ровного поля, мать-земля внезапно вспучилась и породила на свет добрых пять сотен викингов. Да не просто так, а с длинными крепкими копьями, способными запросто спешить любого всадника. Очень грамотное, кстати, построение: щит к щиту, копья – в упоре. Передний ряд целит во всадников, задний – в лошадей. Очень эффективно.

Франки не остановились. То ли не успевали, то ли попросту не захотели. Так что вся железная лава в плотном строю «торпедировала» норманский строй… И прошла насквозь. Не потому, что рыцари смяли тяжелую пехоту викингов (еще чего!), а потому, что им был приготовлен еще один сюрприз. Строй раздался в стороны, и разогнавшаяся конница с ходу полетела в ямы, из которых минуту назад выскочили викинги. И тут же, со всех сторон, на угодивших в ловушку франков набросилось еще несколько сотен северян. Превосходящие силы викингов обложили шевалье со всех сторон и принялись лупить.

Никаких шансов. Выслать подмогу храбрецам король Карл не рискнул. Тем более уже смеркалось. А ну как поблизости скрывается всё норманское войско?

…В городе еще оплакивали участь своих героев, когда на качественнной, вымощенной еще в древнеримские времена дороге, упиравшейся в главные парижские ворота, возник из кромешной тьмы заляпанный кровью рыцарь с маленьким пареньком-оруженосцем.

Глава семнадцатая,

в которой главный герой пробует себя в роли благородного шевалье

Карл Лысый действительно был лысым. Но это выяснилось позже. Сейчас на его голове был красивый круглый шлем с золотым крестом надо лбом и позолоченными надглазными арками. У короля были длинные усы, свисавшие по обе стороны умеренных размеров подбородка. В целом он мне понравился. Симпатичный крепкий мужик, в отличной физической форме.

– Рад, что ты жив, Жоф!

Я коснулся губ и сделал еле заметное движение в сторону Вихорька. Тот выступил вперед, упал на колени… Едва не упал.

Я ухватил паренька за плечо, пошептал на ухо.

– Мой господин – единственный, кого Бог спас от кровавых язычников. Он дал обет: отказаться от голоса, пока последний норман не покинет христианскую землю! – пропищал Вихорек. – А пока его голосом буду я, Ваше Величество!

Вот такую я фишку придумал, чтобы помалкивать. Еще мы с Вихорьком два дня изучали систему знаков, разработанную мной для удобства коммуникации. В критических случаях я собирался шептать ему на ухо. По-словенски и очень тихо. А уж переведет он сам.

Обет – это серьезно не только для язычников-норманов, но и для «просвещенных» французов образца середины девятого столетия от Рождества Христова.

Карл лишь кивнул, признавая этот бзик своего беллаторе.

– Я мог бы освободить тебя от обета, сын мой!

Ага! Судя по прикиду, передо мной большой церковный чин. Епископ Парижский, надо полагать?

Я коснулся своей головы, потом перекрестился по-католически, в манере отца Бернара, и качнул головой. Спасибо, не стоит.

– Жоф! Брат мой!

Это еще кто? Ну да ладно. Отвечаю печально-героической улыбкой. Мягко уклоняюсь от объятий.

– Мой господин ушибся, когда его лошадь упала в яму-ловушку, – поясняет Вихорёк. То есть теперь он – не Вихорёк, а Туссен. Хорошее благородное имя. У Вихорька тоже есть легенда, но ее мы пока озвучивать не будем. Успеется.

Ну да, и теперь у меня проблемы со спиной. Поэтому мне даже на лошадь не вскарабкаться.

– О, прости, Жоф! Надеюсь, ни обет, ни спина не помешают тебе отпраздновать твое благополучное возвращение?

Чернокудрый красавчик в сверкающем нагруднике и таких пестрых тряпках, что мой раб Хавчик, взглянув на них, уписался бы от восхищения. И немедленно обрядил бы меня в такие же.

Кто же этот бодрый мужик… Пардон! Бодрый рыцарь? Вдруг это мой младший брат? Неужели виконт-графенок скрыл от меня такой важный аспект личной жизни Жофруа де Мота?

Одно радует: жены у моего прототипа точно нет.

Еще одна печально-героическая улыбка. Отныне она станет моей фирменной.

– Так мы ждем тебя, брат! Завтра. У меня.

Мой внезапный родственник развернулся и эффектно (трехцветный плащ распахнулся, как крыло) взлетел в седло. И это – в броне! Вот бы и мне так уметь!

«Мы ждем!» Надо полагать, мне должно быть известно, где, кто и когда меня ждет.

Однако и король ждет!

Я «с трудом» опустился на колено и кивнул Вихорьку. Тот, как мы и договаривались, выдал трогательный рассказ о том, как придавленный убитым конем беллаторе несколько часов пролежал среди покойников, пока юный Туссен (его родителей убили норманы, а самого рассчитывали продать, но он сбежал) не вытащил беллаторе из-под мертвого животного и не уволок в кустики. Слава Богу, стемнело так быстро, что норманы отложили грабеж покойников до утра… – Тут Вихорёк приник по мне ухом, потом сообщил дрожащим голоском:

– Мой господин молит Ваше Величество о прощении за то, что не сумел уберечь его подданных!

– Это война, Жоф! – Карл сделал жест, и двое его гвардейцев помогли мне подняться.

– Отправляйся домой, отдохни, – разрешил король. – Позже я пришлю за тобой.

Сильное предложение. Особенно если учесть, что я понятия не имею, где «мой» дом.

Но я нашел выход!

Едва гвардейцы меня отпустили, грохнулся в обморок.

Никто не удивился. Герой устал, что тут удивительного?

Подогнали носилки, погрузили «бесчувственную» тушку и понесли в «родные» пенаты.

Чуть приоткрыв глаза, я наблюдал. К сожалению, видел немного. Прыгающий свет факелов да темные стены. Иногда – еще более темные арки. Средневековый Париж оказался довольно вонюч. Зато жизнь на его улочках так и кипела. До моих ушей то и дело доносились вопли разной эмоциональной окраски, чей-то хохот и прочие свидетельства бурной ночной жизни. Кто-то кого-то имел, кто-то кого-то резал…

Нас, впрочем, это не касалось. Король выделил достаточный эскорт, чтобы ночная столичная шушера прониклась должным уважением.

«Мой» парижский особняк особой роскошью не отличался. Трехэтажный домишко, стиснутый другими такими же. Внутри пахло немногим лучше, чем снаружи. Я сразу затосковал по вольному ветру дикой природы.

Но раз я «дома», самое время «очнуться».

– Господин! Господин! Что с вами?

Надо полагать, дворецкий. Или мажордом. Не знаю, как они здесь называются. Простолюдин, но одет прилично. И вид почтенный. Короткая стрижка, бородка с проседью.

Я, само собой, помалкивал.

Носилки поставили. Я сел. Жестом показал, что люди короля могут быть свободны. Кивком поблагодарил гвардейцев. Интересно, надо ли дать чаевые носильщикам?

– Господин, я немедленно пошлю за вашим лекарем!

Вот неугомонный дядька! Только лекаря мне сейчас не хватало! Он-то уж точно определит, что я – фальшивка.

Энергичный жест: к дьяволу лекаря! И, жестами же, показал: вина и пожрать! Да побыстрее!

Требования удивления не вызвали. Надо полагать, они были типичны для моего двойника. Холодная жареная утка с овощами, хлеб, сыр и кувшин среднекачественного вина, напоминающего божоле, были поданы прямо в постель. Девушка, которая принесла мне этот поздний ужин, маленькая, остроносая, с пухлыми губками и черными кудряшками, выбивающимися из-под скромного головного убора, недвусмысленно дала понять, что готова стать десертом. Я вежливо отказался. Главным образом опасаясь разоблачения. Может, в будущем…

Однако не успел я доесть свой ужин, как «дворецкий» доложил о прибытии лекаря. Вот только лекаря мне не хватало! Лекарь для меня похуже любовницы. Разоблачит на раз.

Послать доктора… к другим больным, распорядился я.

Не вышло. Медикус оказался личным врачом короля. И был прислан по высочайшей воле. Во как!

– Узнай, бывал ли он у меня раньше, – приказал я Вихорьку.

Нет, не бывал. Что ж, может, и прокатит.

Королевский доктор оказался иудеем. То, что при этом он отвечал за здоровье одного из самых важных христианских королей, говорило в пользу его квалификации. Тем не менее «расшифровать» меня ему не удалось. Впрочем, он не очень усердствовал в осмотре.

На классическое «на что жалуемся?» я изобразил набор симптомов сотрясения мозга (опыт имелся) и пояснично-крестцового радикулита, который я неплохо знал благодаря родному дедушке.

Лекарь «проглотил» весь пакет дезинформации и отбыл, оставив мне горшочек с мазью и целый ряд рекомендаций, одна из которых оказалась очень кстати: пару недель не садиться в седло. За этакий «подарок» я отблагодарил лекаря парой монет.

Сутки я провел изучая обстановку и обзаводясь самым необходимым.

В первую очередь – оружием.

Вдоводел пришлось оставить на попечение Скиди, а собственный меч настоящего де Мота потерялся где-то на поле битвы. Так что в Париж я пришел, считай, голым. В одних доспехах. Причем не своих, а де Мота. Впрочем, для Франции это была очень даже неплохая броня.

Как и ожидалось, у королевского бодигарда оказалась неплохая коллекция клинков. Поскольку мы с ним примерно одного роста и телосложения, то все они были мне по руке. Я взял лучший.

Домик у меня был трехэтажный. В «королевском» квартале. То есть в четверти часа пешком от резиденции короля. Той, что на берегу. Была еще одна – на острове Сите, но – поскромнее. Мой квартал считался привилегированным. Как позже выяснилось. Например, метрах в ста от моей маленькой резиденции располагался дворец самого графа Парижского Адаларда. Словом, хороший домик. Небольшой, но довольно уютный. Я бы с удовольствием построил такой же в собственном поместье. Вместо традиционного скандинавского «длинного» дома. Еще бы центральное отопление наладить – и зимуй на здоровье.

Прислуги у королевского телохранителя было немного. «Дворецкий», давешняя девушка и коренастая бабка, удачно сочетавшая обязанности кухарки и уборщицы. Еще она оказалась моей кормилицей. То есть не моей, конечно, а Жофруа. Все трое были моими рабами. Фамильными и преданными. Это и еще много полезных деталей выяснил Вихорёк, ставший не только моим «языком», но и правой рукой. С ним говорили охотно, потому что знали: именно он вытащил господина (то есть меня) из-под кучи других трупов и, надрываясь, уволок в безопасное место, где я и очухался. А очухавшись, немедленно объявил мальчишку своим оруженосцем. От него же домочадцы де Мота узнали, что их господин мало того, что повредил спину, но и неслабо навернулся головой. Так что не стоит удивляться некоторым странностям его нынешнего поведения.

Еще Вихорёк выяснил, кто был тот рыцарь, который назвал меня братом. И куда он меня пригласил.

Рыцаря звали Арманом. И он тоже был – беллаторе. То бишь личный королевский рыцарь-телохранитель. И троюродный брат покойного Жофруа.

Как и следовало ожидать, торжественное собрание личной королевской гвардии по поводу моего спасения переросло в грандиозную попойку. Я пил наравне с остальными, но держался скромно. Помалкивал. Все же удачный обет я себе придумал.

Лекарскую рекомендацию: две недели – на своих двоих, в кругу моих друзей уже знали. Мне бурно соболезновали. Главные развлечения рыцарства Франции – война и охота. Всё – верхом.

А у меня с этим – облом. Минимум на две недели.

Квалификация королевского лекаря под сомнение не бралась, но всерьез высказывались мнения, что проклятый иудей мог выдать подобный «рецепт» исключительно с целью сделать гадость доброму христианину. При этих словах я невольно потрогал крест, еще недавно принадлежавший настоящему Жофруа де Моту. Надеюсь, Бог простит мне то, что я присвоил крест покойника. Тем более, это далеко не самый тяжкий из моих грехов.

По возвращении домой я совершил еще один грех. Плоть слаба. А у меня давно не было женщины.

Ивет (так звали девчонку) застала меня врасплох. Выпитое на дружеском пиру вино притупило мою бдительность, и проснулся я лишь тогда, когда юная француженка оказалась в моей постельке, а некая самостоятельная часть моего организма – у нее в кулачке. То есть выставлять ее за дверь было уже поздно.

Момент был острый. Во всех отношениях. Виконт Жерар уверял, что мое сходство с Жофруа де Мотом – практически полное. Я и сам в этом убедился, поглядев на покойника. Не только лицо, но и телосложение, и прокачка мускулатуры у нас были весьма близкие. Неудивительно: профессия-то одна. Различия, конечно, имелись. Например, грудь у меня оказалась поволосатее. Пришлось проредить. Довольно болезненная процедура, кстати. Другой набор шрамов на теле. И мозоли на ладонях несколько отличались – беллаторе ведь не приходилось вертеть весло.

А вот изучить мужские признаки покойника на предмет сходства и отличий мне как-то в голову не пришло. И прежде на этот счет я был спокоен, потому что знал: беллаторе не был женат, а о существовании малютки Ивет я понятия не имел.

Но пить боржом было поздно. Всё, что мне сейчас оставалось: тихонько лежать на спинке, предоставив девушке инициативу. Ее это, похоже, удивило. Но не остановило. Вероятно, она вспомнила о том, что господин болен.

Не скажу, что она была очень искусна в положении «дама верхом», но недостаток опыта вполне компенсировало усердие. Так что на финишную прямую мы вышли одновременно. А может, девушка четко отреагировала на мой финальный аккорд. Тут ведь как: благородный господин в первую очередь заботится о собственном удовольствии, а что касается партнерши, то спасение утопающих – исключительно проблема утопающих. У барышни, как правило, чуть больше минуты на получение удовольствия. Потом господин удовлетворенно хрюкнет и отправит девушку за выпивкой.

– Нынче мой великолепный господин необычно сдержан! – пискнула мне в ухо маленькая птичка. – А посох его особенно силен и тверд!

Вот как? Надо полагать, что различия всё-таки имеются. Или это – обычный набор комплиментов социально зависимой?

Я жестами показал: говорить не могу, но она может щебетать. Я не против.

И крошка Ивет защебетала. И выщебетала просто море полезной информации. Например, что старый дворецкий очень удивлен, что я ни разу не поинтересовался моими животными: охотничьими псами, кречетом, лошадьми. Что старуха-кормилица считает, что я приложился не только спиной, но и головенкой, потому что гляжу на нее теперь как на колоду для рубки мяса. То есть недобрый у меня взгляд, ни хрена не ласковый, будто не она меня вскормила-вынянчила. Что мой оруженосец по манерам не тянет даже на пажа: аристократизма ни на грош. Сразу видно: не во дворце родился, а в крестьянской хижине. Простолюдин. И зачем такой оруженосец такому благородному рыцарю, как я? Да, он спас господина, так дать ему немного денег – и все дела. Все вокруг искренне удивлены.

Но больше всего полезной информации я получил о своих сексуальных привычках. Напрочь лишенная стеснительности Ивет с удовольствием вспоминала, когда и каким образом мы с ней предавались греху блудодеяния. И неоднократно высказывала надежду, что «сильнее и крепче» сохранится и после того, как я окончательно поправлюсь.

Через полчасика мы еще раз повторили маленькое родео со мной в роли быка, и я отправил девушку спать.

Что характерно: развлекались мы не снимая одежды. Надо полагать, такие здесь традиции. Очень удачные для самозванцев.

Еще один приятный момент: отсутствие в спальне моего зубастого покровителя. Старина Белый Волк, так некстати обозначившийся в келье разгромленного монастыря, этой ночью никак себя не проявил. Что, безусловно, радовало.

Глава восемнадцатая,

в которой герой вызывает сомнения у короля и получает вызов на поединок

– Только прикажите, Ваше Величество, и мы втопчем в землю кровавых язычников!

Большой королевский совет, членом которого я являюсь. Торжественный сбор представителей правящих классов. То есть дворянской и церковной элиты. Иные сословия (лидеры гильдий) присутствуют, но – в дальнем углу и без права голоса. Как я понимаю, на тот случай, если король изволит объявить новый налог. Чтоб налогоплательщики сразу оказались в курсе.

– Смерть им! Раздавим норманов, как улиток! Отрежем им головы и посадим на копья!

Эк раздухарились! Ну да, нет ничего проще, чем громить викингов сидя на жопе в королевском дворце.

– Не дать им уйти! Справедливое возмездие постигнет…

Это кто ж у нас такой грозный? А, граф Парижский. Судя по тому, как зыркнул на него король, – между ними не всё ровно. Нехороший такой взгляд у короля. Недобрый.

– Бог с нами! – Это уже епископ. – Бог укрепит и воодушевит…

Интересно, почему Бог не укрепил монастыри, которые мы разграбили? И не воодушевил жителей Руана, Нанта, Льежа и прочих городов, пока викинги резали мужей и осеменяли жен?

– Мы перекроем Сену ниже по течению! Потопим их проклятые корабли! – Это что еще за адмирал такой?

– Уничтожим их всех! – Чернявый длиннорукий рыцарь с Георгием Победоносцем на зерцале. – Вот главная цель! Чтоб никто не ушел!

Тоже небось какой-нибудь граф. Или – сын графа. Графских сыновей при дворе полно. Так говорил мой главный консультант по королевскому окружению Жерар. Тоже, кстати, сын графа.

Но если отрешиться от самонадеянных заявлений участников совещания, королевский французский двор произвел на меня позитивное впечатление. Если сравнивать с норманами, это общество выглядело как-то… цивилизованней, что ли? Почему создавалось такое ощущение, сказать трудно. Точно не из-за одежды. «Обмотки» на ногах[113] многих присутствующих выглядели весьма забавно. Но если сравнить, допустим, Карла с Рагнаром, то первый смотрелся настоящим королем, а второй – свирепым громилой, главарем разбойников.

И вообще, в окружении короля было довольно много людей прям-таки интеллигентного вида. В свите Рагнара подобных в принципе не водилось. Даже у музыкантов были физиономии убийц.

Диспут продолжался.

– Надо разделить войско! – веско заявил пегобородый, очень богато прикинутый франк из ближнего окружения Карла.

– Мы пойдем по обоим берегам Сены! – объявил этот стратег-оптимист. – Ни один язычник не вернется домой!

Ну не самоубийцы ли?

Я помахал рукой, привлекая внимание короля.

– Ты не согласен с герцогом, Жоф? – поинтересовался Карл.

Нет, я был не согласен. Категорически. «Армию делить нельзя!» – изобразил я жестами. Нам вообще не следует воевать. В языке жестов есть большой плюс. Оратора трудно перебить. Но есть и минус. Очень трудно донести до собеседника мысль более сложную, чем «да», «нет», «хочу», «не хочу».

Чтобы меня поняли, пришлось прибегнуть к помощи Вихорька.

– Мой господин говорит, – тонким, дребезжащим тенорком выдал мой «динамик», – что не следует делить войско. И вообще не следует воевать. Норманы пришли за деньгами. Надо дать им деньги – и они уйдут. Перестанут разорять страну.

Гробовая тишина. Интересно, что я такого сказал? Можно подумать, все эти люди не знают, что многие откупаются от викингов. Или среди них нет никого, кто выкупал бы попавших в плен родственников? Можно подумать, не было во Франции городов, которые откупались от завоевателей?

Молчание нарушил сам король:

– Ты предлагаешь не уничтожить язычников, а подкупить их? – Карл Лысый глядел на меня изучающе… Я бы даже сказал: с недоверием.

Честное слово, король, у меня нет намерения тебя подставить. Более того, ты мне нравишься. Я с удовольствием послужил бы тебе, а не потрошителю Рагнару, от взгляда которого обед в кишках скисает. Но так уж вышло, что я – на другой стороне. Но предательство – не в моих привычках.

– Жаль, что ты взял такой обет, шевалье. Я бы хотел услышать твой голос.

Я пожал плечами и вновь припряг Вихорька.

– У Вашего Величества много других врагов, – транслировал бывший пастушок. – Тех, кого не победить серебром.

Ага, зашептался народ. Кое-кто даже закивал с одобрением. Приятно видеть людей, для которых драка не является основным решением проблем.

Король задумался. Врагов у него действительно было немало.

Но тут снова вылез агрессивный герцог. С той же темой: напасть, окружить, уничтожить.

«Чтобы разбойники не могли сбежать от наказания!» До чего лживая формулировочка! Не о наказании ты думаешь, господин герцог, а о драгметаллах, которыми набиты корабельные сундуки Рагнаровых драккаров.

Побегут они, как же! А уж делить войско пополам – вообще бред.

Да Рагнар премию выпишет за такое, блин, предложение!

Король думал. Советники переговаривались…

И тут один из рыцарской братии встал, ткнул в меня пальцем и выдал краткую речь, суть которой сводилась к тому, что беллаторе де Мот празднует труса. Получил по репе от язычников и теперь мелко гадит при одной мысли о новой встрече с норманами!

Вот это уже обидно. Как бы на этакое оскорбление отреагировал настоящий де Мот? Судя по тому, что я о нем уже знаю: резко. Правда, мне неизвестно, в каких он отношениях с этим усатым типчиком. А я даже имени его не знаю.

Я тоже встал. Окинул усатого презрительным взглядом. Продемонстрировал оппоненту средний палец. И сел.

К моему удовольствию, смысл жеста до усатенького дошел. И вызвал новую тираду. Я понял примерно половину, потому что орал он хоть и громко, но слишком торопливо и невнятно. Однако суть я уловил. Усатый предлагал встретиться с ним на ристалище, когда мои раны перестанут меня беспокоить. И там он покажет, что я не только трус, но и слабак. В сравнении с ним. Как он уже неоднократно это доказывал.

Усатенький разорялся бы еще долго, но вмешался королевский сенешаль[114], указав на неуместность подобных речей на королевском совещании.

Однако мне показалось, что сам Карл поглядел на меня с удивлением. В чем я опять накосячил? И что это гражданин виконт вдруг на меня наехал? Мы что, личные враги?

Выяснилось это позже. Когда совещание закончилось и я оказался в кругу друзей.

– Тебе следовало промолчать, – укоризненно произнес мой брат Арман. – Виконт де ла Брис вышибал тебя из седла трижды, а это было еще до того, как ты затеял шашни с его кузиной.

Я поднял бровь, мол, с чего ты взял, что дело в кузине?

Арман понял правильно:

– Де ла Брис ни от кого не скрывал, что хочет оказаться в постели Филиси. Думаешь, ему по нраву, что там оказался ты?

О как! А мой двойник – ловелас, оказывается? Господи, разве это справедливо, если меня убьют за то, что мой двойник кого-то соблазнил?

Я пожал плечами… И увидел, как усатенький виконт с друзьями выходит на площадь. Наши взгляды встретились, и усатый, гнусно ухмыльнувшись, сделал такой жест, будто перерезает кому-то горло. То есть не кому-то, а мне!

Ах ты ублюдок! Я ухмыльнулся не менее гнусно и вновь продемонстрировал мсье виконту средний палец.

Рожу усатого перекосило, он растолкал дружков и решительно направился ко мне.

Да, с дикцией у него определенно проблемы. А тут еще скороговорка два слова в секунду: с брызганьем слюной и демонстративным хватанием за меч.

Ни хрена не понял. Да и понимать тут нечего, так что я и не слушал. Прикидывал боевые и технические характеристики виконта. Рост примерно мой, даже чуть поменьше. Ноги кривые, но мускулистые. Плечевой пояс, предплечья – на уровне. Боец, вне всяких сомнений. Двигается резко, быстро, импульсивно. Наверняка и сражается так же… Будем надеяться. Интересно, как он в пешем строю? Готов поклясться, что до лучших наших бойцов ему далеко. Значит, трижды меня из седла выбивал? То есть не меня, а Жофруа. Но я ведь не собираюсь устраивать с ним конный турнир…

Хотя речь шла именно о турнире. Виконт обещал убить меня, как только я осмелюсь с ним сразиться.

Я поймал встревоженный взгляд Армана, улыбнулся, положил руку на эфес, чуток вытянул меч и поглядел на виконта.

Понятливый здесь народ. Сразу видно – профессионалы. И любители. Большие любители. Мгновение – и мы уже в кругу заинтересованных зрителей. Просторном таком кругу.

Вжик! – И мой оппонент уже с клинком наголо. Хороший клинок, однако. Ничуть не хуже моего. Если не лучше. И бронь у виконта, можно сказать – элитная. Кольчуги здесь – большая редкость. Импортный товар.

А на мне даже доспехов из арсенала де Мота не имеется. Не думал, что пригодятся. Можно снять плащ и намотать на левую руку… Но то, что хорошо против ножа, не защитит от клинка из «сварного булата». Неудачно получилось. Я предпочел бы, чтоб мой тренированный торс защищало что-нибудь поосновательнее, чем красивая рубаха с шелковой вышивкой.

И еще одна проблема, о которой следует помнить. «Травма» спины логично «изменила» мою походку. Но манера сражаться для профи – как визитная карточка. Можно не сомневаться, что мой стиль боя решительно отличается от стиля моего «двойника». Никакая травма не способна оправдать такую трансформацию, а здесь слишком много тех, кто видел Жофруа де Мота в деле. Значит, поединка быть не должно. Я должен свалить виконта первым же ударом. Вопрос – как? Есть идеи?

Виконт с ходу в бой не бросился. Может, ждал, как джентльмен, пока я обнажу оружие? А может, прикидывал, как тяжела моя травма, и какие бонусы на этом можно получить. Вот только я уже знал, что характер у ревнивца отнюдь не нордический.

«Струсил?» – вновь беззвучно шепнул я с насмешливой улыбочкой.

Вероятно, виконт умел читать по губам. Вмиг встопорщил усы и кинулся…

Есть!

Я умею очень быстро извлекать оружие. И сразу пускать его в ход. Превосходный удар у виконта! С двух рук, мощно, резко… Попал бы – от меня только брызги полетели бы. Но я привык к мощным ударам. Скандинавы – они помощнее тебя, виконт.

Мой меч успел вовремя. Парировал я жестко и тоже двумя руками: причем левая – обратным хватом. И резко вниз, оголовьем рукояти – в выставленную вперед ногу. Всем весом – в колено.

Хрусь – и пополам. Ну не пополам, конечно, но мало не показалось. Виконт взвыл, а я, выпустив собственный меч, наработанным движением перехватил виконтову правую руку. Болевой – и меч виконта у меня. Ласково улыбаясь, прижал ревнивцу лезвие к кадыку. Сдаваться будем?

Нет, не будем. Сдохнет, но не сдастся. Зарезать галльского петушка? Но как к этому отнесется общественность? Король, к примеру? Опыт жизни среди викингов научил меня: убивать авторитетных воинов – чревато. Кровная месть – наверняка. Еще и деньгами накажут…

Как всегда, выход нашелся. И как всегда – довольно рискованный.

С той же ласковой улыбкой я вложил отнятый меч в ладошку виконта и шепнул ему на ушко, очень надеясь, что мой чудовищный акцент будет списан на боевую горячку:

– Брат Филиси не будет убит мной…

Засим – шаг назад с одновременным подхватыванием с земли собственного меча.

Набросится или нет?

Не набросился. Расцвел, поклонился галантно. Выдал коротенькую речь в честь моей чести. И, прихрамывая, двинул восвояси.

Надо полагать, мы теперь друзья? Кузина Филиси мне прощена?

Хорошо иметь дело с рыцарями.

Не успел я вложить меч в ножны, как оказался в окружении Армана и прочих беллаторе. Благосклонно принял поздравления. И приглашение на вечернюю попойку. На этот раз у беллаторе Филиппа де Люза. Интересно, когда наступит моя очередь?

Глава девятнадцатая,

в которой герой знакомится с очаровательной любовницей беллаторе Жофруа

Однако я его понимаю. Теперь понимаю. Малышка Филиси действительно оказалась хорошенькой.

Не успел я справиться с обедом, как в дом, унаследованный мною от беллаторе Жофруа, прилетела ее служаночка с вестью о том, что госпожа страстно желает меня поблагодарить за то, что пощадил ее любимого кузена.

Я не стал противиться. К тому же любопытно было взглянуть на ту, из-за которой меня собирались убить. Настолько любопытно, что я даже пренебрег угрозой разоблачения. Да и нехорошо отказывать женщине.

Понимаю виконта. Рыженькая, зеленоглазая, с румяными щечками, губками цвета недозрелой вишни и очаровательными веснушками. К тому же чистоплотная – Филиси приняла меня в ванне. Вернее, в корыте. Большом таком медном корыте, наполненном горячей и душистой водой. Плавающие в воде розовые лепестки и тончайшая ткань пеньюара укрывали большую часть прелестей кузины виконта де ла Бриса. Но кое-что оставалось доступно заинтересованному зрителю. Например, облепленные розовым батистом перси минимум третьего размера.

– Иди же сюда, скорее!

Джентльмены не вправе отказывать дамам. А беллаторе – это больше, чем джентльмен. Это – рыцарь. Хорошо, что у меня вчера побывала Ивет. И сексуальный голод поубавила, и кое-каким полезным вещам научила. Например, я догадался, что снимать исподнее необязательно.

Я быстренько скинул лишнее на ларь у стены, положил меч на табурет около ванны и окунулся в горячую водицу. Эх, хорошо!

Знаками я показал: мол, обет запрещает мне вести светскую беседу.

Филиси была в курсе. Что ж, заявила она, в таком случае ты будешь пить и слушать. И собственноручно налила мне вина. При этом у меня появилась возможность убедиться: хороша у Филиси не только грудка.

Благородная француженка трижды звякнула в колокольчик. И в комнату заявились еще две девушки. Одетые. С музыкальными инструментами. Ну да, музыка здесь только живая.

Девушки заиграли, Филиси запела. Пела рыженькая просто очаровательно. Я заслушался настолько, что даже упустил миг, когда маленькая ножка… Впрочем, это – интимное.

Филиси пела, я пил. И наслаждался. Ей-Богу, жизнь французского аристократа мне нравится. Может, мне так и остаться беллаторе?

Нет, норманская сторона мира мне всё же милее. Разве может сравниться эта сладкоголосая красуля с моей Гудрун? Да никогда в жизни! Не говоря уже о клятвах, которые я принес…

Но расслабиться и получать удовольствие – законное право победителя. Маленькие радости походной жизни…

Потом было совсем хорошо. Служаночки подлили нам в корыто еще пару ведер кипятка и (да здравствуют приличия!) удалились за ширму, где и продолжали наигрывать и напевать, пока мы с их госпожой играли в более откровенные игры.

Огорчило меня лишь одно: с контрацепцией здесь дела обстояли – не очень. А рыженькая Филиси очень опасалась забеременеть.

Но и с учетом названных ограничений всё получилось неплохо. Зеленоглазая крошка оказалась на удивление выносливой, и силенок в этом теле, таком нежном и мягком с виду, оказалось более чем достаточно. И еще один плюс: подмены она не заподозрила. В этом я был уверен, потому что очаровательный ротик Филиси можно было заткнуть лишь поцелуем. Всё остальное время она безостановочно щебетала, комментируя всё подряд: мою и свою внешность, качество игры служанок, последовательность интимных действий, резвость ее новой кобылы, ее собственную резвость, возросшую стоимость благовоний на столичном рынке, необходимость сдерживаться во избежание нежелательных последствий (с надоедливой периодичностью), печальную судьбу неизвестных мне девиц, которые этих последствий не избежали, своего предыдущего любовника (священнослужителя, между прочим, но такого красавчика), свой будущий брак (кстати, почему бы именно мне на ней и не жениться? Папа, скорее всего, будет не против), замечательное платье королевы, на которое пошло столько шелка, что хватило бы… Ну и так далее. К сожалению, я не мог полностью пренебречь этим щебетом. Время от времени в этом потоке проскакивали и полезные сведения. Например, о родственниках моего «двойника». Или о политическом раскладе при дворе Карла.

Словом, если болтун – находка для шпиона, то болтушка – настоящий подарок.

Нет, хорошо, что я не убил кузена де ла Бриса. Не то Филиси пришлось бы надеть траур, а я лишился бы не только телесных утех, но и новостного источника, сравнимого с Интернетом по мощности информационного потока. Впрочем, доля полезной информации в милой болтовне Филиси была примерно такая же, как в большинстве новостных лент.

Я обнимал рыженькую француженку, слушал мелодичный щебет… и думал о Гудрун. Нет, меня не мучили угрызения совести. Тем более что Гудрун вряд ли сочла бы мои развлечения с Филиси изменой. Так женщина двадцать первого века не станет сердиться на мужчину, если тот, не имея возможности заехать домой пообедать, перекусил в кафе. Но, блин, как я тосковал «по домашней кухне»!

Филиси выпросталась из моих объятий и звякнула в колокольчик.

Тут же набежало полдюжины служанок с полотенцами и халатами. Однако полюбоваться фигуркой рыженькой француженки мне не пришлось. Она целомудренно удалилась в другое помещение, оставив мне пару девушек – для обслуги.

Девушки деловито сняли с меня мокрое, выловили из корыта портки, вытерли меня насухо, надели сменку (как раз мой размер), расчесали, запаковали в верхнюю одежду, опоясали мечом, в четыре руки расчесали гриву и бороду и проводили к столу. Всё – менее чем за пять минут. Вот это профессионализм!

И я наконец понял, что мне напоминает мое пребывание в Париже. Отпуск! И не надо удивляться. Просто представим себе такую ситуацию: человек одиннадцать месяцев пашет в крайне суровых условиях. Например, бьет шурфы в тайге или моет золото на севере. А на двенадцатом покупает путевку куда-нибудь в Коста-дель-Соль, в пятизвездочный отель… Вместо холода, гнуса, сырости и заскорузлой робы – солнце, море, белый костюм. Вместо закопченного котелка и кружки с пробкой в ручке – скатерть, приборы, вкусная еда, вино из большого бокала. А еще цветы, зеркала, сверкающая ванная и услужливые чистые девушки…

Вот именно это я и имею в виду.

Глава двадцатая,

в которой выясняется, что уверенность в собственном превосходстве и расположении Всевышнего еще не гарантия победы

О французском короле я был лучшего мнения. Идиотская идея разделить войско – восторжествовала.

Отчасти мне была понятна французская самонадеянность. Регулярная армия – против каких-то дикарей-язычников.

Да еще превосходство в численности изрядное.

В Париж подтянулись кое-какие резервы. Вассальные графы-бароны, прослышавшие о богатствах, которые нахапали норманы, решили поучаствовать в общем празднике. Опять-таки Бог, несомненно, на стороне франков. Ну да, эти морские разбойники захватили пару-тройку городов, но как можно сравнивать местные гарнизоны с настоящим войском?

Пока армия короля готовилась к победе, норманы грабили окрестности Парижа. И активно торговали элитными пленными. Франки не жадничали – выкупали. Надо полагать, рассчитывали всё вернуть после победы.

Настроение в столице было приподнятое. В успехе никто не сомневался. Франкские шевалье, еще не убившие ни одного викинга, авансом купались в славе. Мои «друзья» во главе с беллаторе Арманом всерьез прикидывали будущие дивиденды. В общем, христианское французское воинство не слишком отличалось от языческого скандинавского. И те и другие были мастаки насчет дележки виртуальной медвежьей шкуры.

Но шансов у последних было несомненно больше.

Еще и потому, что у норманов в ближайшем окружении Карла имелся шпион. Я.

А я был необычайно доволен собой. Что ни говори, а вероятность моего успешного внедрения была невелика. Мое внешнее сходство с беллаторе Жофруа открывало мне доступ в Париж, но в мои планы не входила активная жизнедеятельность. Я намеревался играть роль тяжелобольного инвалида, а тут всё так лихо закрутилось.

Если по уму: мне сейчас надо валить.

Открыть в одиночку охраняемые ворота города, всё равно какие, – задача нерешаемая.

Искать союзников? А как?

Нет, в городе наверняка немало народу, готового на всё за хорошие бабки. Но как прикажете этот народ искать?

Спуститься на городское «дно» с мешком серебра?

Так и насмерть утонуть можно.

У меня нет возможности зарыться в какую-нибудь нору и действовать осмотрительно и неторопливо. А чем дольше я нахожусь среди людей, знавших Жофруа де Мота, тем больше вероятность моего разоблачения. Склонен думать: меня до сих пор никто не раскусил лишь потому, что подобное никому в голову не могло прийти. Кто здесь мог представить, что место беллаторе Жофруа может занять подменыш? Если не принимать во внимание разные сказки о ведьмах и троллях, здесь подобное просто не практикуется. Надеть на себя чужие тряпки и обмануть стражу? Да запросто! А сыграть чужую роль, причем роль человека, хорошо известного обществу? Абсурд!

Чем дольше я думал над самой идеей моего внедрения, тем яснее понимал, насколько мне повезло. Каким местом я сам думал, когда соглашался?

Хотя нет, моя наглость как раз вполне понятна. Я ведь и сам что-то типа подменыша. И вон как преуспел. Отсюда и наглость. И уверенность в том, что всё получится. Как всегда.

Тем более, мы целую неделю, пока ехали к Рагнару, выдавали себя за шевалье…

«Вали из города! – говорил мне разум. – Сейчас – самое время! Ты принесешь Рагнару весть о глупом плане короля разделить армию! Разве этого мало? Хватит испытывать свою удачу!»

Но доводам разума я не внял.

Мне очень нравился мой отпуск в Париже. И я собирался задержаться здесь еще на пару дней.

В конце концов я могу покинуть город в любую минуту. Десятки свободных вояк покидали Париж, недовольные королевской политикой. Другие вояки прибывали в город, чтобы поискать славы и денег. Была у меня даже мысль: замаскировать десятка три викингов под франков и тайком провести в Париж. При условии, что их будет возглавлять самый настоящий беллаторе, эта задача – ничуть не сложнее моего внедрения. Зато с такой командой я бы наверняка сумел захватить ворота…

Вопрос: а хочу ли я это сделать?

Ответ: нет.

Я совершенно точно не желаю, чтобы викинги вошли в Париж.

И буду очень доволен, если сумею уговорить короля откупиться. Как это было под Анжером. Я буду очень-очень доволен, потому что, согласитесь, спасти от резни целую столицу Франции – это круто!

Вот только как уболтать короля, если ты принял обет молчания?

– В общем, так, Вихорёк, – напутствовал я своего оруженосца. – Твоя задача – сообщить нашим, чтобы порадовали конунга. Ему не придется штурмовать Париж. Король намерен атаковать сам. Причем двумя армиями, по обоим берегам Сены. Начнут завтра-послезавтра. Дальше Рагнар сам разберется. И постарайся, малыш, чтобы тебя не убили.

– Не сомневайтесь, мой господин. Я всё сделаю.

– Двигай! – Я хлопнул лошадку по крупу, и Вихорёк галопом догнал группу парламентеров с выбеленным щитом на палке, в данном случае вполне заменявшим атрибутику герольда.

Лошадка под Вихорьком была из моей конюшни. Сама конюшня располагалась за пару улиц от моей резиденции. Это была конюшня графа Парижского, у которого Жофруа арендовал полдюжины стойл. Псарня была подальше. В соседнем квартале. Там же – любимые охотничьи птицы Жофруа де Мота.

Я туда не совался. Хоть и говорят, что охотничьи псы преданы тому, кто их на охоту водит, но мало ли…

А вот в конюшню заглянул. Любимый боевой жеребец Жофруа погиб на поле брани вместе с хозяином. В депозите осталось пять лошадок. Четыре – для общих нужд, пятый – молодой рыцарский конь, купленный беллаторе сравнительно недавно. Я попытался наладить с ним контакт с помощью фруктовой взятки. Жеребец отнесся к подачке благосклонно. Глядишь, договоримся. Лошади ничуть не глупее собак. А рыцарские вдобавок отличаются исключительной преданностью хозяину. У меня была возможность в этом убедиться, когда мы «осваивали» трофейных коней.

Но вернемся к моему оруженосцу.

Намечалась очередная миссия по выкупу пленных. Вихорёк вступил в ее ряды с горсткой серебра в кармане – моей долей в общем благотворительном фонде.

Пока они выезжали из города, я успел подняться на стену и получил возможность наблюдать за процессом.

По ту сторону рва «покупателей» ожидала группка викингов с дюжиной пленных в потрепанных одеждах церковных иерархов. Присмотревшись, я обнаружил в числе «продавцов» моего Скиди. Удачно получилось. Вот и думай после этого, на чьей стороне Высшие Силы…

Уверенный в успехе операции, я слез со стены и двинулся по узенькой улочке к дому моей пылкой маленькой Филиси.

По опыту я знал, что торговаться франки и викинги будут часа три, не меньше. Как раз успеем разок-другой перепихнуться и перекусить. Повар у Филиси – не чета моей бабке-кухарке.

* * *

В битве я не участвовал. Больной потому что.

Зато со стены наблюдал процесс во всех деталях. Лагерь викингов. Сотни заполонивших Сену кораблей. Оба франкских войска, выступивших одновременно из двух ворот. Сотни рыцарей, тысячи конных, десятки тысяч вояк попроще. Военное знамя короля, знаменитая Орифламма, алая с золотом, пламенела над «группой войск», нацелившейся на лагерь Рагнара. Величественное зрелище.

Вторая армия, попроще, предводительствуемая тем самым герцогом, что активно ратовал за разделение войска, ползла по противоположному берегу. Задача: блокировать попытки разбитых королем норманов ускользнуть на ту сторону Сены.

Лагерь викингов: изрядных размеров поле, огороженное частоколом, – снизу не просматривался. Зато со стены можно было рассмотреть кое-что. Например, отсутствие знамени Ворона над самым большим шатром.

Однако насторожить короля должно было не это. Знамя – пусть. А вот то, что у ворот лагеря не было никакого шевеления, озаботило бы любого, кто хоть чуть-чуть знал Рагнара и его воинов.

Не в стиле норманов отсиживаться в укрытии, когда враг идет на них. Прямо сейчас викинги должны выбежать из лагеря и быстренько выстроиться в боевой порядок.

А вместо этого – отходящие от берега драккары. Королевские рыцари тоже увидели это «бегство» и так обрадовались, будто уже победили.

Я услышал громогласные ликующие вопли (еще бы – враг бежит еще до начала сражения!) и увидел, как конница прибавила ходу, отрываясь от пехоты. Будь с фланга у королевского войска какое-нибудь укрытие, я бы предположил возможность засады. Но на добрых две мили – ничего, способного укрыть войско.

Корабли викингов продолжали отчаливать. Четко, быстро, системно. Мало похоже на бегство. Весь огромный флот пришел в движение. Очень слаженно. Первые уже миновали середину реки, когда доблестные шевалье подскакали к лагерю. К этому времени на песочке остался лишь один-единственный кнорр. Вероятно, серьезно поврежденный. И ни одного викинга.

На противоположный берег отправилась вся армия Рагнара-конунга!

Королю и его рыцарям осталось лишь наблюдать за тем, как норманы высаживаются на том берегу и выстраиваются для битвы. Идиотский замысел разделения войска привел к ожидаемому результату.

Будь в голове французского военачальника побольше мозгов, он скомандовал бы отступление. Но герцог был уверен, что его латная конница запросто стопчет каких-то пеших язычников. И протрубил атаку.

Атаковать строй викингов – все равно что идти в кавалерийскую атаку на танки. Даже при встрече со значительно превосходящими силами норманы были практически неуязвимы. Выстраивались кругом или прямоугольником в две линии. Щит к щиту, тупые концы копий – в землю. Добро пожаловать в ад.

В общем, атака прошла с ожидаемым результатом. Герцог пал. Вместе с ним полегло несколько десятков шевалье. Остальные экстренно тормозили. Пехота, которой полагалось ворваться в пробитую брешь, топталась на месте… Лучники, правда, продолжали осыпать северян стрелами, но урон был ничтожный. Хорошие доспехи, крепкие щиты, отменная выучка…

Армия Рагнара двинулась. Грозный рев викингов докатился до парижских стен. Франки побежали. Их было много. Никак не меньше, чем северян, если считать по головам. Но головы уже отключились. Пришли в действие ноги.

Однако и с бегством не вышло. Пока лишенные руководства франки зависли перед норманским строем, часть драккаров поднялась вверх по течению и высадила десант, отрезавший франков от города.

И началось то, что норманы умели делать очень хорошо. Резня.

Представляю чувства Карла, наблюдавшего за тем, как почти треть его войска была зажата в клещи и методично уничтожалась.

Ужасные вопли убиваемых время от времени прорывались сквозь грозный гул битвы.

Могучие кони королевских рыцарей стояли по бабки в воде. Казалось, они готовы вплавь пересечь Сену…

Но это было невозможно. Лучшие пловцы этого времени, норманы умеют плавать вооруженные. Но в легких кольчугах, а не в тяжелой броне. Нет, франкские рыцари не войдут в реку. Чтобы помочь своим, королевским рыцарям придется вернуться в Париж, затем по мостам перебраться сначала на Сите, а уж потом – на противоположный берег. К этому времени вторая армия уже будет уничтожена. Подставить уцелевшее войско под удар победителей? Нет, Карл на такое не пойдет.

Осознав тяжесть положения, франки – и рыцари, и простые солдаты – сдавались в плен. Каких-то полчаса – и всё. Битва закончена. Осталось лишь рассортировать трофеи и определиться с «живым товаром».

А уцелевшая армия даже лагерь викингов не разграбила. Да и грабить там было особо нечего. Разве что пустые шатры попортить.

* * *

Вернувшийся в Париж король, мрачный и злой, собрал совещание «на высшем уровне».

Те, кто недавно сравнивал норманов с улитками, помалкивали. Партия «растопчем язычников» изрядно поредела. Примерно треть улиткоборцев по независящим от них причинам не смогла явиться на зов короля.

Гнетущее молчание длилось довольно долго. Нарушил его король.

– Нам понадобятся деньги, – заявил Карл. – На выкуп. Хочу услышать от вас, где их взять.

Все оживились. Зашумели. Но собственно денег никто не предложил. Даже церковь. В основном речь шла о том, чтобы назначить специальный налог. На спасение христиан из языческого плена.

Я в обсуждении не участвовал. Но – прислушивался и думал: тысяча лет пройдет, а власть останется такой же. За все ее косяки будут расплачиваться те, кто внизу. Причем – с лихвой. Я сидел в пяти метрах от короля и слышал его тихий диалог с шамбрье, королевским казначеем. Оба считали, что повод для сбора налога достаточно уважителен, чтобы не вызвать волнения в народе. И оба сходились на том, что большая часть внепланового сбора должна осесть в королевских сундуках. «Больше бабла!» – вот девиз почти любого правления. Главное – чтобы был повод и чтобы народу не отвертеться. Вот наш Петр Первый, помнится, даже налог на личные бани учредил, справедливо рассудив: русскому человеку без бани – никак.

Вопрос с новым «языческим» налогом был решен весьма оперативно. Оставалось лишь собрать деньги и передать их кровавым язычникам в обмен на «цвет французского рыцарства».

Но Рагнар-конунг принял другое решение. Он разом избавил Его Величество Карла от необходимости выкупать благородных пленников.

* * *

Рагнар их повесил. Повесил всех рыцарей, оказавшихся у него в плену. Наверное, кого-то – уже мертвым, потому что вряд ли их было ровно столько, сколько нужно. А нужно было сто одиннадцать. «Счастливое число», угодное Одину.

Так или иначе, но любой поднявшийся на парижскую стену мог видеть островок посреди Сены, на котором конунг устроил массовое жертвоприношение. Сто одиннадцать повешенных. Добрая пожива для «птиц Одина». Впрочем, вороны и без того не имели недостатка в пище: викинги не стали утруждать себя похоронами убитых французов.

Глава двадцать первая,

которая начинается с большой политики, а заканчивается смертью хорошего человека

Я еще раз поприсутствовал на королевском совете. Жалкое зрелище. Если в первый раз господ рыцарей буквально пучило от храбрости, а во второй – от желания за чужой счет спасти своих соратников, то теперь господ благородных франков объяло уныние пополам со страхом. Всерьез обсуждался вариант – забрать всё ценное и покинуть Париж. Укрыться в монастыре Сен-Дени, защитить который будет намного легче. Мол, жизнь короля и его казна дороже какой-то там столицы. Что характерно, никто из присутствующих (включая командира городской стражи) не собирался оставаться в брошенном городе. Пусть норманы насытятся кровью парижан. Глядишь, и подобрее станут.

Моя симпатия к средневековому рыцарству заметно поубавилась.

Правда, сам король идею бегства пока не поддержал. Даже более простой вариант: перебраться на остров Сите и отсидеться там. Не поддержал, но и не спорил. Позволил своим вассалам высказаться – и закрыл заседание.

А примерно через час собрал другой совет. Малый.

Я тоже на нем присутствовал. Не в качестве советчика – охранником. На пару с другим беллаторе мы стояли по обе стороны королевского трона, немые и грозные, дабы никто не покусился… Но уши мне никто не затыкал.

В малом совете тоже витала аура уныния и страха. Но статус участников был выше эмоций. Здесь собрались те, кто действительно правил Францией. Здесь не было графа Парижского, зато присутствовали дворцовый граф с сенешалем. Был здесь и монах-канселярий[115], и шамбрье (министр финансов), и еще человек пять, включая епископа Парижского.

В переложении на более простой язык общение правящей элиты выглядело примерно так.

– Помощи от Людовика не будет, – сказал один.

Обрамленная короной лысина чуть качнулась. Король был того же мнения.

– Пипин Аквитанский, – произнес другой. – Его знамена видели в войске язычников. – Это он привел их.

– Нет. – Солнечный луч сверкнул, отразился от драгоценного камня и зайчиком спрыгнул на загорелую лысину. – Шакалы не правят волками. Они лишь бегут следом. Что у нас с деньгами?

– Денег нет, – доложил «министр финансов». – И в кредит нам никто не даст, пока мы не докажем свою состоятельность. Новый налог «на борьбу с язычниками», утвержденный Вашим Величеством, может принести существенный доход, но для его сбора требуется время.

– Что скажет Церковь? – поинтересовался король.

– Церковь готова помочь, – величественно кивнул епископ. – Но под залог кое-какой недвижимости. А еще лучше – дарственную на интересующие нас земли. Более того, мы готовы предоставить Короне беспроцентный кредит в обмен на право самим собрать вышеназванный налог.

– А жирно не будет? – язвительно поинтересовался казначей-шамбрье. – Знаем мы ваши сборы. На каждый отданный денье сдерете по три – с нищих крестьян.

– Всё в Руке Божьей, – смиренно произнес епископ. – Кто бы мог подумать, что дикие морские разбойники будут жечь церкви и монастыри на берегах Сены, а славное и великое королевство постигнет участь мелких прибрежных селений. Господь не допустил бы такого позора и унижения, кабы не грехи наши!

– Вот-вот! – подхватил сенешаль. – Ваши грехи! Не потому ли именно церкви и монастыри стали главной целью норманов, что…

– Довольно! – перебил Карл.

– Язычникам ненавистно Имя Божие и те, кто ему служит! – успел вставить епископ, но все же заткнулся под гневным взглядом короля.

– Я принимаю предложение Церкви, – сказал Карл. – Но условия будут другими…

Следующие два часа были посвящены торговле. О процентах, залогах, реструктуризации прошлого долга и гарантиях Короны по поводу будущего.

Деньги, деньги, деньги… Ни слова о долге и патриотизме. Нет, вру. Идею оставить Париж король не поддержал. Пока.

Дома – тоже о деньгах. Мой мажордом, потупясь, со всем почтением сообщил мне, что у него кончились средства на ведение хозяйства. И за конюшню второй месяц не плачено. Конечно, владелец конюшни не посмеет приставать к беллаторе по поводу долга, но лучше бы все же заплатить, не то он перестанет кормить лошадок.

Деньги у меня были. Прихватил с собой пару кошелей на расходы. Однако я задумался. Понятия не имею, сколько стоит в средневековом Париже «продуктовая корзинка» рыцаря. По своей прошлой жизни помню: Париж – чуть ли не самый дорогой город Европы… Ладно, я вытряхнул из кошеля горсть разномастных золотых и серебряных монет и высыпал в ладошку домоправителя.

Глаза потомственно преданного слуги выпучились. Я насторожился.

– Мой благородный господин получил годовое жалованье? – осторожно осведомился верный слуга.

Я изобразил: типа того.

Домоправитель расцвел:

– Этих денег достаточно даже для выкупа у иудеев фамильного перстня моего господина!

Я энергично кивнул. Мол, именно это я и имел в виду.

Домоправитель просто вспыхнул от счастья, склонился так, что едва спинку не потянул, и умчался. Экий он, однако, не по годам прыткий.

А я сходил к бабуле-кормилице, улыбнулся ей как можно теплее и изобразил, что намерен потрапезничать.

А после обеда мы с Вихорьком занялись фехтованием.

Через часок, когда Вихорёк изрядно притомился, я прекратил урок и отправил его за лошадью. Бегом. А когда пацанчик вернулся, выдал ему набор силовых упражнений часика на два. Скажете – жестоко? Фигня! Сердечко молодое, выдержит. Сам так впахивал. Зато и результат!

Нисколько не сомневаясь, что и в мое отсутствие мальчишка будет трудиться с неменьшим рвением, я переоделся в «парадку», сел на кобылку и не спеша отправился к моей (ну теперь уж точно моей) возлюбленной Филиси. По пути раздумывая: чем я еще могу быть полезен моему конунгу.

Впрочем, надо признать, что я не слишком утруждал свой ум поисками решения. Если бы речь шла о моем ярле, я бы, возможно, действовал более энергично, но Рагнар…

Впрочем, может, всё и само утрясется. Команда на сбор денег уже дана. Теперь главное: убедить Карла заплатить столько, сколько требует Рагнар. Но тут всё та же проблема. Моя «немота».

Так ничего и не придумав, я подъехал в дому Филиси, спешился и решительно бухнул дверным кольцом.

* * *

Пока я развлекался со своей подружкой, мой дом посетил гость.

Братец Арман.

Упал как снег на голову, однако мои слуги не растерялись. Тем более что вкусы «моего» родственника были им неплохо известны. Выставили угощение, выпивку, усладили слух благородного шевалье пением.

Это пение я и услышал, подходя к дому. Надо же! А я и не думал, что у Ивет такие музыкальные способности.

В мое отсутствие Арман успел приговорить литр вина и стал задумчив.

Но не успел я войти, как беллаторе собрался на выход.

Не сказать, что беседа с «безъязычным» мной – такое уж увлекательное занятие, но… Зачем тогда приходил? Вино мое пить? Так у него и своего – полный подвал. Посидеть-попечалиться о погибших? Так наших родственников в разбитом воинстве не было. А вся королевская гвардия, как и положено, находилась при короле и жива-здорова, а о чужих же здесь горевать не принято. Меньше народа – больше дохода.

Однако так вот сразу уйти я ему не дал. Захотелось выяснить, какого черта надо было ему в моем доме… То есть – в доме покойного Жофруа. Кстати, а кому он достанется, когда выяснится, что настоящий хозяин опочил. Уж не Арману ли?

Нет, глупая идея. Не тот он человек, чтобы копать под меня из-за денег. Другое дело – придавить меня как шпиона.

Хотя я вроде нигде не прокололся…

– Погоди, брат, – обозначил я жестами. И уже через посредство вихрастого переводчика сообщил, что хочу услышать его мнение о нашем будущем.

Арман без особой охоты опустился обратно на скамью, плеснул себе вина.

– Карл хочет вновь послать за помощью к брату, Людовику Немецкому, – поделился со мной информацией Арман. – Что думаешь?

Я пожал плечами.

– У нас достаточно войска, чтобы защитить Париж, – произнес Арман. – Но не разбить Рагнара. Допустим, Людовик придет… но когда? Осенью? За это время норманы успеют разграбить полстраны. И отправятся восвояси с добычей, пленниками и уверенностью, что на следующий год стоит приплыть еще разок. И зачем тогда войско Людовика? Прибрать к рукам кусок нашей земли? А будет ли лучше? Мы не сможем разбить даже одну эту армию, а ведь где-то на Луаре есть еще одно войско… Остается надеяться, что язычники решатся на штурм.

Я выразил сомнение в этом. И сообщил через Вихорька, что Париж – это еще не вся Франция.

– Предлагаешь сдать город? – несколько напряженно поинтересовался беллаторе. – Отступить в Сен-Дени, как предлагают трусы?

Я вновь пожал плечами.

– Уж лучше дать норманам то, что они хотят. Дать им денег – и пусть уходят. Ты был прав, когда предложил это на совете.

Я энергично кивнул.

Я был шпионом Рагнара, но мои симпатии были на стороне французов. На стороне парижан и черноногих крестьян. Даже – алчных монахов. В конце концов, не все они такие, как парижский епископ. Хватает и подобных отцу Бернару.

– Но стоит ли прикармливать волков? – возразил Арман. – Тогда они наверняка вернутся!

Мне вновь пришлось прибегнуть к помощи Вихорька. Да, вернутся. Но мы успеем подготовиться. Попросим помощи у братьев короля, по крайней мере у того из них, с кем в настоящее время – мир. Кажется, на совете речь шла о Людовике Немецком? И мы сумеем подготовиться куда лучше, если у нас за спиной будет земля, заселенная людьми, а не мертвая пустошь, которую оставляют за собой язычники.

Арман внимательно слушал сбивчивую речь Вихорька и, по-моему, очень старался услышать и то, что я шепчу мальцу на ухо… Это вряд ли. Я наловчился шептать практически беззвучно. Выслушал, поглядел на меня очень странным взглядом. Будто пытался влезть в мою голову и прочитать мысли…

– Мне пора! – внезапно произнес Арман. – Вижу, ты уже сидишь в седле?

Я кивнул. И показал пальцами: только шагом.

Беллаторе кивнул. Похоже, он больше никуда не спешил.

– И пажа своего возьми. Нам надо поговорить.

Не вопрос. Надо – поговорим. Но что-то в тоне беллаторе Армана еще сильнее меня насторожило. Да и само предложение… Почему бы не поговорить здесь, у меня дома? И зачем ему сопровождающий? Ночные парижские улицы – не самое безопасное место. Для женщин, детей, стариков…

Но королевскому рыцарю ночных грабителей бояться нечего. Даже вусмерть пьяный беллаторе «на автопилоте» дюжину ночных воришек нашинкует. Те, впрочем, на него и не полезут. Науке не известны случаи нападения шакалов даже на спящего тигра.

Оказавшись в седле, я украдкой попробовал, удобен ли в доступе засапожник. Мало ли что… В тесноте парижских улиц короткий нож – наилучший вариант. Ну не кистень же мне в рукав совать, верно?

Вихорёк пристроился позади седла, ухватился за мой пояс. Коню лишний наездник не в тягость. Он и десять пудов понесет без проблем. Прав был мой раб Хавчик: отличные у франков лошади.

– Слыхал, твоя любимая сука Диана ощенилась? – неожиданно поинтересовался Арман, когда мы углубились в уличное ущелье.

Я хрюкнул утвердительно, хотя и понятия не имел ни о суке, ни о ее интересном положении.

– Я бы купил кобелька, – сообщил Арман.

– Я его тебе подарю, – пообещал я через «переводчика».

– Именно кобелька! – уточнил Арман.

Я закивал энергично. Подарю, без вопросов.

Арман некоторое время молчал. Наши лошади шли так тесно, что я время от времени касался коленом Арманова жеребца.

– Жанет сказала мне, что твои раны не сделали тебя худшим любовником, – наконец произнес Арман после двухминутного молчания.

Я никак не отреагировал. Мою подружку зовут Филиси.

– Жанет – это кто? – озвучил Вихорек.

– Моя возлюбленная, – последовал ответ.

Это что – шутка такая?

– Мой господин клянется, что даже не прикасался к ней! – озвучил Вихорёк.

Неужели дело в ревности? Жанет… Что за поклеп?

– Они с Филиси – сестры, – сказал Арман. – И очень дружны – всё друг другу рассказывают. Мы не раз обсуждали их болтливость… – Он чуть придержал коня и оказался на полкорпуса позади моей лошадки.

– У меня появились подозрения, когда ты схватился с де ла Брисом, – произнес он после долгой паузы. – Я поговорил с Жанет. А она поговорила с Филиси. А сегодня приехал и расспросил рабов… – еще одна долгая пауза.

Я тоже придержал коня, догадываясь, к чему он клонит, лихорадочно пытаясь отыскать подходящие оправдания. Сотрясение мозга? Проблемы с памятью?

– Мне не хотелось верить, – продолжал между тем беллаторе, – но только что ты сам дал последнее доказательство. Мой брат Жофруа очень любит Диану. Когда она в прошлый раз разрешалась от бремени, брат всю ночь провел рядом с ней… А ты даже не знаешь, сколько она принесла щенков. И то, что в живых остались лишь двое. И обе – суки…

Шелест выходящего из ножен меча я услышал бы в шумном трактире, не то что в тишине ночной улочки. И одновременно с этим зловещим звуком ощутил, как пальцы левой руки Армана мертвой хваткой вцепились в мой рукав. Это было нетрудно, ведь мы ехали – колено к колену.

– Вихорёк, вниз! – крикнул я по-словенски.

Мой собственный меч покоился в ножнах, но в моей левой руке уже был засапожник.

Парировать коротким кривым ножиком добрый франкский меч – бессмысленно. Я и не стал. Резко наклонился, почти свесился седла. От Арманова клинка это меня не спасало: левая нога – в стремени, падать – некуда… Но на долю секунды приостановило удар… Тем более что сам беллаторе, на рефлексе, потянул мою руку вверх, не пуская…

Вжик!

Бритвенной остроты засапожник легко рассек ремень подпруги, полоснул по боку Арманова жеребца и на выходе из дуги – самого Армана – по пальцам.

Тем не менее еще полсекунды Арман удерживал мой рукав… Достаточно, чтобы обожженный болью жеребец унесся вперед и великолепный наездник беллаторе Арман вылетел из седла.

Седло, впрочем, тоже слетело со спины коня, так что Арману бы по-любому не удержаться.

Вихорька за моей спиной уже не было. Молодец! Хорошая реакция.

У Армана – тоже хорошая. И подготовка вполне достойная королевского рыцаря. Приземлился на ноги. С мечом на изготовку.

Я тоже спешился. И тоже с мечом наголо.

Луна светила мне в спину, и я видел как с левой кисти Армана медленно падают черные капли.

Насколько сильно я его резанул?

Рыцари в бою предпочитают сражаться верхом, но и пешие стоят многого. Такие, как Арман, – бойцы штучные. Воинская элита. Один на один не уступят норманскому хольду. Так что я не обольщался насчет своего превосходства. Никогда не обольщался. Глупо думать, что народ, умеющий делать такие клинки, как мой Вдоводел, не умеет ими пользоваться.

Луна за спиной – небольшое преимущество, но – именно небольшое. Настоящий воин прекрасно сражается, даже если солнце светит ему прямо в глаза.

Мы двигались очень медленно. В тесном (от стены до стены – три шага) ущелье улочки пространства для маневра практически не было. Прям-таки фехтовальная дорожка…

Короткий выпад… Мечи даже не соприкоснулись.

Арман в моем доме порядочно принял, но на его боевых навыках это не сказалось. Чувство дистанции идеальное. Еще один пробный финт. Уже Арманов. Я попытался связать клинок и контратаковать… Не вышло. Прошла минута, а мы всё еще прощупывали друг друга. Это было так непохоже на норманскую манеру, к которой я успел привыкнуть, что я забыл о том, что настоящий поединщик должен обладать выдержкой снайпера, и совершил ошибку. Неподготовленную атаку. Арман случая не упустил. Едва я «провалился» в слишком длинном выпаде, он обводом увлек мой меч еще дальше и нанес удар.

Счастье, что у него был меч, а не шпага. И что франкам, так же как и скандинавам, более привычна рубящая техника…

Тем не менее он меня достал. Доворотом туловища я уклонился насколько мог, но самый кончик Арманова меча просек железную пластину на моем плече и вспорол мышцу.

Рукав поддоспешника тут же набух от крови.

Арман не дал мне времени оценить опасность раны. Он решил меня немедленно добить. Удары сыпались со всех сторон и на всех уровнях. Брат Жофруа де Мота был стремителен и непредсказуем. А я практически прижат к стене и лишен свободы маневра. Счастье, что левая рука пока что слушалась, и в ней был засапожник, которым можно было отводить более слабые удары, хотя даже слабые удары отдавались болью. Шансы мои уменьшались с каждым мгновением. Кровь уже омочила кисть, сделав скользкой рукоять ножа. Очередной удар – и засапожник звякнул о стену.

Отчаянная попытка контратаки оказалась неудачной. Я снова был прижат к стене, отбиваясь почти наугад, интуитивно. Промельки вражеского клинка, удары, которые я не столько видел, сколько предугадывал по силуэту противника…

И вдобавок я занервничал. Почувствовал, что смерть подступила ко мне ближе, чем во время моего поединка с Торсоном-ярлом…

Что-то темное пролилось сверху. Арман успел отпрыгнуть. Мне было некуда отступать, и зловонные брызги попали на сапоги. Но я был не в обиде на того, кто опорожнил ночной горшок. Потому что он меня спас. Два быстрых шага – и я обрел некоторую свободу.

Банг!

Я не видел, что именно угодило в шлем Армана, но видел, как дернулась его голова. Дернулась так, что я понял: «подарок» прилетел не сверху, а сзади.

Подарок – мне.

Доля секунды. Пол-оборота, которые сделал Арман, чтобы взять под контроль пространство за своей спиной…

Прыжок вперед, короткий замах, обозначающий удар в шею, уход влево и длинный низкий (меч Армана вспорол воздух над моей головой) выпад в корпус, под правую руку. Удар получился такой мощный, что я почти не ощутил сопротивления, когда клинок проткнул дубленую кожу и почти на половину длины погрузился в тело. У меня не было ни времени, ни возможности освободить клинок, поэтому я врезался в Армана здоровым плечом, перехватывая, связывая левой рукой его правую, не давая воспользоваться мечом.

Да он бы и не смог. Когда я обнял его, Арман был уже мертв. Печень, легкое, сердце… Мой меч пронзил его насквозь и остановился, упершись в левое ребро.

Ег ванн, как говорит мой ярл. Я победил.

Но видит Бог: я не хотел этой смерти. На узкой грязной улочке, в темноте и вони нечистот. Уж кто-кто, а Арман подобной участи точно не заслужил.

Глава двадцать вторая,

в которой судьба героя меняется неожиданно и кардинально

– Мой господин больше ничего не может сказать.

«Начальником» беллаторе был непосредственно Карл Лысый. Он же и вел расследование.

Собственно, мы с Вихорьком оказались единственными «свидетелями» преступления. И мы, по определению, были вне подозрений. Более того, я был главным (после самого короля) обвинителем, поскольку – ближайший родственник Армана здесь, в Париже.

Никто ничего не видел. Парижская стража не обнаружила ничего, способного пролить свет на данное преступление. То есть никто не пришел в «управление полиции» и не заявил, что именно он убил шевалье. Или что он знает, кто это сделал. Расследование (в нашем понимании) здесь не проводилось. То есть у стражи, безусловно, имелась сеть информаторов и определенный контроль над реализацией краденого (а как же без этого?), и если бы я после поединка отправился в ближайший трактир, надрался и шумно каялся в совершенном преступлении, то об этом, несомненно, сообщили бы куда следует. Но я вместо этого привез тело к себе домой и лишь на следующее утро сообщил о смерти королевского гвардейца. Сейчас тело отвезли в церковь. Отпевать.

Карл был в ярости. Карл был оскорблен. Собственной столицей. В то время как он, король, защищает Париж от безжалостных язычников, Париж убивает его беллаторе.

В гневе он и произнес заветные для многих слова: монастырь Сен-Дени. Мощная твердыня, набитая провиантом и сокровищами. Оттуда викинги точно не выковыряют.

«Сен-Дени! Король уезжает в Сен-Дени!» – разнеслось по Парижу.

Первое, что я услышал, вернувшись домой:

«Верно ли, что король собирается оставить город?»

А хрен его знает!

– Так нам что, собирать вещи? – поинтересовался мой дворецкий.

Я кивнул.

Это не мои люди. Они принадлежали покойному де Моту. Но и врагу не пожелал бы остаться в городе, который займут викинги. А если Карл уйдет в «монастырь», то Париж достанется Рагнару.

– Мы не можем оставить город! – Это епископ.

Собор, церковные ценности, поругание, проклятые язычники…

Он был очень напорист, верховный священнослужитель Парижа. Но убедить королевский совет ему было трудновато. Большинство здесь – крупные феодалы. Они – вассалы короля, но вассалы – не подданные. Захотят – поддержат сюзерена, захотят – переметнутся к другому. Правда, и король кое-что может. Например, отобрать феод и передать более надежному сподвижнику. Если сможет.

Феодал – это земля. Причем не здесь, в Париже, а, как правило, во внутренней Франции. В столице у таких тоже имеется недвижимость, но – скромная. Выпас какой-нибудь или дом каменный. Но что могут сделать их домам викинги? Мебель порубят, на пол нагадят… Всё ценное хозяева вывезут, включая чад и домочадцев. Благо есть куда.

У простого народа загородных поместий нет, но они уже побежали. Хорошо, что Париж не в круговой осаде. Нет у Рагнара достаточного количества людей, чтобы обложить город.

Карл еще колебался. Единственный способ прекратить бесчинства викингов – дать бой, но королю ужасно не хотелось лезть в драку. Потому что он тоже знал, что проиграет, даже если победит. «Доброжелательные» родственники только и ждут, чтобы он ослабел.

Сидеть в Париже и ждать, пока норманы решатся на штурм? Но боевой дух защитников столицы падает прямо на глазах. Храброе рыцарство, уверенное в собственной избранности, как-то растерялось, обнаружив, что повесить за шею шевалье технически ничуть не труднее, чем простолюдина.

Королевские советники шумели, ругались, но к консенсусу так и не пришли. Карл повелел отложить решение до понедельника. А сегодня – суббота.

До заката город покинуло около тысячи человек. Всех сословий. На закате стража закрыла ворота. Но дорога вверх по реке по-прежнему была открыта. Сену сторожили только со стороны возможного нападения викингов.

От дежурства при короле меня освободили, поэтому у меня появилась возможность покататься по городу. Подняться на стену и поглядеть на повешенных рыцарей. И на лагерь норманов, со стороны которого наблюдалось относительное затишье. Многочисленные отряды викингов, шарившиеся по округе, как-то поредели. А группки храбрецов, болтавшихся поблизости от стен (относительной близости, конечно) и провоцировавших парижан, и вовсе исчезли.

Зато с противоположной стороны города жизнь так и кипела. Парижане давали деру.

По уму, мне следовало немедленно присоединиться к беглецам. Не факт, что Арман не успел ни с кем поделиться своими подозрениями. Например, я понятия не имею, что он говорил своей любовнице. Да мало ли кому он успел пожаловаться на нетипичное поведение «брата де Мота»! Нет, срочно валить – самое разумное решение. Но мне жутко хотелось узнать, какой вариант поведения выберет король. Посему я рискнул и остался. Буду дожидаться королевского решения. Это еще день, ну от силы – два. Что ж, понаслаждаюсь напоследок культурным отдыхом.

Покидая в очередной (не исключено, что последний) раз любвеобильную Филиси, я чувствовал легкую грусть. Покидать Париж было очень жалко.

Не то чтобы я ради комфорта был готов предать своих родичей и друзей… Но согласитесь: спать на чистом белье, в светлой комнате, есть вкусную еду куда приятней, чем спать на шкурах в темном, провонявшем дымом и потом длинном доме и деревянной ложкой лопать из общего котла кое-как сваренную похлебку. Ну, может, насчет деревянной ложки я малость загнул (в моей добыче даже золотая имелась), а насчет чистого белья чуток преувеличил, но в целом уровень комфорта среднестатистического шевалье существенно превосходил аналогичный уровень успешного викинга. На севере разница между жизненным уровнем сословий (если не считать трэлей) носит не столько качественный, сколько количественный характер. А тут разница – как между раем и адом. Вот если бы еще не война…

А еще здесь были книги! Пусть рукописные, пусть – на малопонятном языке (в основном – на латыни), однако я был готов читать даже на греческом. Соскучился по этому делу.

«А что, – подумал я. – Кто мне мешает, когда всё закончится, вернуться и наняться на службу к кому-нибудь из просвещенных христианских государей?» Карл, правда, отпадает, но есть ведь его братья. И Англия – по другую сторону пролива. Отец Бернар меня окрестит и засвидетельствует мое «просветление». Денег – море, на обзаведение имуществом хватит. Возьмут меня кем-нибудь типа королевского рыцаря? Да почти наверняка. И будем мы с Гудрун жить не в «длинном доме» с сорняками на крыше, а в настоящем замке. Еще и друзей к себе переманю, заделаюсь бароном или даже графом, буду поощрять искусства и науки. Особенно металлургию…

Обедать домой я не поехал. Решил изучить настроения народа, для чего отправился в популярное место – лучший кабак у Гревской пристани[116], самой большой в городе. Здесь пованивало: река, пристань, отбросы… Зато – самые свежие новости и неплохая кухня. Я не стал брать «кабинет», расположился в общем зале. Все разговоры вертелись вокруг викингов и возможной сдачи города. Цены на погрузку возросли втрое. Зато упали цены на продовольствие.

* * *

Разбудил меня звон колоколов. Разбудил, но не поднял. Вчера я порядочно нажрался с коллегами по профессии. Беллаторе, которых осталось всего шестеро (причем один – фальшивый) поминали Армана. Эх, Арман, Арман! Ну почему ты оказался такой догадливый!

В общем, не настолько я религиозен, чтобы вскакивать с похмелюги ни свет ни заря. Так что я попил морсику, воспользовался «ночной посудой» и залег еще часика на два. Аккурат хватило, чтобы организм переработал остатки алкогольного метаболизма.

Проснулся от запаха жарёнки. Вихорёк готовил завтрак.

– А почему – ты? – спросил я, спускаясь по лесенке и одновременно сладко потягиваясь.

– Так в церковь все ушли, – сообщил мой юный оруженосец. – Сегодня же воскресенье. И праздник!

Какой именно праздник, я уточнять не стал. У них тут что ни день, то церковный праздник. Очередное религиозное шоу. Им бы телевизор с кабельным подключением, враз бы набожность понизилась.

Я сцапал со сковородки обжаренную колбаску, завернул в холодную лепеху и поискал, чем бы запить.

Сообразительный Вихорёк нацедил мне чашку винишка.

День начинался неплохо…

А вот продолжился – не очень.

Входная дверь распахнулась. Да так энергично, что сразу стало ясно: пришел кто-то сердитый.

Так и вышло.

Пришел. Вернее – пришли. И все – при оружии. И все – по мою душу.

Арест осуществил уже знакомый мне виконт да ла Брис, кузен моей Филиси.

А буде у меня возникнут возражения, виконта сопровождали еще два десятка шевалье в полном боевом.

А я, понимаешь, в рубашечке тоненькой и легких полотняных штанишках. И до ближайшего орудия убийства (если не считать тех, что крутые пацаны принесли с собой) метров десять.

Я даже не рыпнулся. Терпеть не могу арбалеты. Особенно если они нацелены мне в живот.

В общем, упаковали меня в «наручники» весом в полпуда, сунули в карету с решетками на окнах и повезли во дворец. И Вихорька прихватили. Вот это было особенно обидно, потому что моя миссия – это мой риск. И будет чертовски обидно, если паренек пропадет ни за грош.

А если я не сумею отбрехаться, то пропадет он безусловно. Вместе со мной. Тут скидки на несовершеннолетний возраст не делают.

Впрочем, я крепился. Сначала надо выяснить, в чем меня обвиняют, а уж потом сливать воду.

Прибыли. Во дворец. Я ожидал, что меня поведут наверх, к Карлу, но сопровождающие потащили нас вниз, через дворцовую капеллу в какой-то подвал. Плохой признак. Внизу обычно находились темницы, пыточные и прочие неприятные места.

Вихорёк заплакал. Подбодрить его я не рискнул. У меня же обет молчания. Не стоит нарушать легенду, пока не ясно, за что меня повязали. Хотя можно догадаться… Значит, нашел-таки свидетелей начальник парижской «полиции».

Нет, это была не пыточная. Оборудование не то. Ни дыбы, ни «инструментария». Но кольца в стене имелись. К ним-то меня и приковали. Хитро так – чтобы только носками пола касаться. Хочешь стоять – стой. Не хочешь – виси. Рядом, по той же схеме, закрепили Вихорька.

Вот сволочи!

Приковали и ушли. Ни слова не сказали. Только виконт мне на сапоги сплюнул. Ну хоть спасибо, что бить не стали. Вкусное, так сказать, на третье.

Нет, ну это же не по понятиям. Даже обвинения не предъявили. Или я должен сам знать, в чем меня обвиняют?

Мы провисели на стене этак с полчаса. В темноте, потому что оставить нам факел никто не озаботился. Может, и к лучшему, потому что с вентиляцией тут и без дыма – не очень.

Потом тяжелые двери узилища вновь открылись и…

Признаться, я несколько охренел. Потому что навестить меня явился сам парижский епископ. С младшими коллегами. Конечно, с ними прибыла и силовая поддержка, возглавляемая всё тем же де ла Брисом, но они – на вторых ролях. Священнослужители тут же развили бурную деятельность: зажгли свечи, расставили всякие церковные предметы, главным из которых был богато украшенный сундучок размером с автомобильный аккумулятор. Красивый такой сундучок. Богатый. Мои братья по хирду за такой предмет кучу народа перерезали бы.

С нами никто из клира не заговаривал. Даже старались не смотреть. Зато крестились часто.

Наконец приготовления закончились, исполнители заняли места, и спектакль начался.

Священнослужители дружно и мощно голосили по-латыни. Красиво получалось. Акустика в каземате оказалась неплохая, так что, не будь на моих конечностях ржавых цепей, я бы, пожалуй, слушал не без удовольствия.

А так я лишь еще больше терялся в непонятках. Концерт явно в мою честь. Ну кто бы мне подсказал, что всё это значит?

А служители католического культа разошлись не на шутку. Голоса гремели гневной мощью, аж пламя свечей вздрагивало. И не только пламя. Я сам начал дрожать от физически осязаемого напора незримой энергии. Даже стало страшновато. Нет сомнений, что вся эта мощь направлена в первую очередь на меня. Но – зачем?

Или это местный способ заставить убийцу раскаяться в содеянном?

А вот хрен вам! Мне, конечно, очень жаль Армана! Но видит Бог – я защищался! И это война, парни! А на войне – убивают. И Арман был отнюдь не невинной девушкой или ребенком. Он был воином. Профессиональным убийцей. Как и я. Так что всё – по-честному.

Гневный хор продолжал набирать мощь. Я поймал взгляд епископа. Тот не отвел глаз. Уставился на меня яро. Сверлил беспощадными зрачками… Будто копье мне хотел промеж глаз вогнать. Копья у него, к счастью, не было, но всё равно очень неприятно.

И тут нас обрызгали водой.

Два подручных духовного лидера Парижа принялись зачерпывать горстями из золотого тазика и плескать на нас с Вихорьком.

А сам епископ подхватил сундучок, откинул крышку и поднес чуть ли не к моему носу.

Я удивился. Внутри сундучок был выстлан желтым, как золото, шелком. А на этом шелке лежала крохотная косточка.

Но удивлялся я недолго, потому что меня понесло.

Иначе не назвать.

Вибрирующий рык голосов, брызги холодной воды, физически ощущаемый пронзающий мозг взгляд епископа… И крохотная косточка, которая вдруг засияла ярче, чем десятки свечей. Меня вдруг наполнила почти нестерпимая радость и невероятная легкость. Исчезли тяжкие оковы. Я запел. Вместе с дивным хором. Казалось, еще миг – и я воспарю к сводчатому потолку. Или – выше, к самому небу. Я чувствовал его. Чувствовал небо там, за слоями камня…

И меня тянуло к нему, так тянуло…

Крышка сундучка захлопнулась с глухим стуком.

Свет померк, и я бессильно обвис на цепях. Я снова был в объективной реальности. То есть – полном дерьме. И цепкие, украшенные кольцами пальчики епископа крепко держали меня за бороду. Темные глаза главного священнослужителя французской столицы вглядывались в меня так, словно у меня в зрачках пряталась невероятно ценная информация.

Я стойко выдержал этот взгляд.

Епископ отпустил мою аккуратно подстриженную по местной моде бородку.

– Беса в нем нет, – сообщил он совершенно будничным голосом. – И я уверен, что этот человек – не Жофруа де Мот. Остальное – дело королевского правосудия.

И торжественно удалился, оставив меня наблюдать, как его подручные собирают инвентарь и гасят свечи.

Вот ведь незадача. Меня, оказывается, принимали за одержимого. Интересно, почему?

А вот!

Слила меня Филиси. На исповеди. У них же, католиков, как… Если согрешил, то непременно надо покаяться. А Филиси согрешила. И неоднократно. Со мной, что характерно. И покаялась. Причем – с подробностями. Чем и заронила сомнения во мне сначала у собственного духовника, а потом и у его начальства.

Ко мне присматривались. И ждали. Мне ведь тоже было положено прийти и покаяться.

А я, понимаешь, все церковные ритуалы нахально игнорировал.

В Храм Божий ни разу после своего возвращения не зашел. Даже свечку не поставил за свое счастливое избавление от смерти.

Нет, хреновый из меня шпион! Очень хреновый…

Глава двадцать третья,

в которой герой вновь удостаивается личного допроса короля Франции

Но всё это я узнал несколько позже. Когда меня приволокли на допрос. К королю.

Обстановка кардинально отличалась от первого раза. Дружеской беседой и не пахло. Пахло изощренными пытками.

Между мной и королем, за маленьким столиком, сидел монах, которому предстояло записывать мои ответы. По обе стороны короля – стражники. Обычные, не беллаторе. И еще трое мужиков, профессия которых угадывалась с первого взгляда, занимались привычной работой – готовили инструменты.

Вихорька не было. Не исключено, что его допрашивали отдельно.

– Где мой беллаторе?

Вот вопрос, который задал мне Карл.

Достойный человек. Я бы первым делом поинтересовался, кто я, и какого хрена здесь делаю.

– Погиб, – лаконично ответил я.

Теперь уже сам, потому что скрывать чудовищный акцент больше не было смысла.

– Как?

– Убит. Стрелой.

Я не стал уточнять, что на де Мота велась персональная охота. Пока мы висели, я успел выработать тактику обороны.

– Он умер легко, – уточнил я. – Другим повезло меньше.

– Ты говоришь правду?

Я пожал плечами:

– Зачем мне лгать?

Обстановка располагала к откровенности. Пыточный подвал со всеми нужными аксессуарами. Застарелый запах копоти, горелого мяса и крови. Чадящие факелы, угли в печи… На углях… Ну, сами понимаете.

Я изображал страх. Вернее, тщательно скрываемый страх. Не слишком сложная роль – в моем положении.

– Кто ты сам?

– Ирландец, – это слово я произнес по-английски.

Вряд ли кто-то в окружении короля говорил по-ирландски.

– Ты – викинг?

– Был с ними, – уклончиво ответил я. – Мой родич, Рыжий Лис, позвал меня… Он был нашим вождем… Я не знал тогда, каково это – быть викингом. Я ведь христианин…

Тут я, как мог, изобразил раскаяние и еще больший страх.

– Ты – христианин? – усомнился король.

И выдал мне историю моего разоблачения.

– Если ты – истинной веры, то почему ты не ходил в церковь?

– Я не мог, – проговорил я, потупившись. – Грехи мои велики, а если бы я покаялся, то выдал бы себя. – Тут я поднял глаза и воскликнул с поддельной искренностью: – Ваше Величество! Я искал, непрестанно искал способ покинуть стан язычников, но жизнь, она дорога мне! Я – чужой здесь! Уйди я от норманов – и куда я пойду? Меня точно убили бы!

– И ты предпочитал убивать сам? – гневно произнес Карл.

– Только в бою, Ваше Величество! Клянусь Богом, только в бою! Мой меч не осквернился кровью ни одного служителя Господа! Некоторых мне даже удавалось спасти!

Легко и приятно говорить правду.

– Помолись! – потребовал король.

Ну, это запросто.

Pater noster qui in celis es,

sanctificetur nomen tuum,

veniat regnum tuum,

fiat voluntas tua,

sicut in celo et in terra,

panem nostrum supersubstantialem da nobis hodie,

et dimitte nobis debita nostra,

sicut et nos dimittimus debitoribus nostris,

et ne nos inducas in temptationem,

sed libera nos a malo[117], —

старательно забубнил я.

Специально вызубрил – авось пригодится. Пригодилось.

– Простите, Ваше Величество, но других молитв не ведаю – я воин, а не монах.

Поверил или нет? Похоже, поверил. Видно, актер из меня лучший, чем шпион.

– Как ты сумел принять личину моего беллаторе? – спросил Карл уже более спокойно.

– О! – Я оживился. – Когда я увидел его тело… Язычники раздели его донага и бросили… Я понял, как мы с ним похожи. Тогда я украл его доспехи…

– Как ты узнал, что это его доспехи? – с подозрением поинтересовался Карл.

– Я… – Черт возьми! Как же я это узнал?.. Есть!

– Мне пришлось снять их с него, – я вновь потупился. Правильный ход. Заодно объяснит мое замешательство. – Так мне было приказано. Только вот меча не нашел…

– Откуда ты узнал, кем он был? – Отличный вопрос. Ему бы следователем быть, а не королем.

– Мне сказал об этом Туссен… Мальчик, которого я назвал своим оруженосцем. Он был послушником в монастыре. И как-то видел Жофруа де Мота.

– Послушник разбирается в геральдике? – удивился король.

– Он хорошего рода. Но сирота. Его мать умерла, отца убили аквитанцы, а сосед – барон отнял его земли и отдал в монастырь. Так он мне рассказывал. Пощадите его, Ваше Величество! Не для того я спас его от язычников, чтобы он погиб от рук своих единоверцев!

– Кто убил беллаторе Армана? – грозно спросил король. – Ты?

– Нет, Ваше Величество.

Признаюсь – и точно кабздец.

– Поклянись!

– Клянусь спасением моей души, что никогда не желал смерти этому благородному шевалье! Он был мне ближе всех, кого я встретил в Париже! – горячо произнес я и перекрестился.

Опять не соврал, что характерно. Не люблю врать. Тем более в подобных обстоятельствах. Да и спасение души мне не совсем по барабану.

Тяжелый взгляд короля давил меня не меньше минуты.

Я помалкивал и смотрел поверх короны, ведь короли не любят, когда с ними играют в гляделки. Тем более что такой опытный политик, как Карл Лысый, наверняка знает: «честный и открытый взгляд», демонстрируемый более нескольких секунд, – один из признаков лжеца.

– Что ж, – произнес через некоторое время король. – Надеюсь, после испытания огнем твои ответы не изменятся.

– Я предпочел бы испытание мечом, Ваше Величество! – дерзко ответил я.

Тут дверца в наш милый закуток отворилась, внутрь проскользнул монах – почти точная копия нашего писца – и передал одному из королевских охранников кусок засаленного пергамента. Тот, в свою очередь, переправил передачку королю.

О как! А наш монарх, оказывается, обучен грамоте!

Карл читал, шевеля губами и хмурясь.

В очаге потрескивали угли. Палачи негромко переговаривались. На профессиональные темы…

Король завершил чтение и метнул свернувшийся на лету пергамент на стол писца. Попал. С глазомером у Лысого все в порядке.

– Мальчишка сказал то же, что и ты, – сообщил мне король.

Я пожал плечами: мол, что тут удивительного?

И верно: я же сам его проинструктировал на всякий случай. Хотя и сомневался, что в средневековой Франции существует практика параллельного допроса.

– Но этого недостаточно. Я всё еще думаю, что ты – лазутчик норманов. Что скажешь?

– Взгляните на меня, Ваше Величество! Разве я похож на нормана?

– Откуда мне знать, как могут выглядеть язычники! – буркнул король, поднимаясь. Похоже, он всё уже решил… И у меня есть лишь пара секунд, чтобы его переубедить. И следует постараться, потому что палачи уже зашевелились…

– Ваше Величество, будь я норманом, что мне помешало бы убить вас? – воскликнул я.

Король остановился, сделал знак палачам: повремените.

– Я стоял позади вас, Ваше Величество! У меня был меч, и я умею им пользоваться. Что бы помешало мне снести вам голову?

– То, что, убив меня, ты умер бы сам! – парировал король.

Я расхохотался.

– Тебе весело? – нахмурился Карл.

– Ваше Величество, простите меня за дерзость, ничего не знает о язычниках!

– Поясни!

– Смерть с оружием в руках – наилучшая смерть для нормана. Он уверен, что душа его тут же отправится в чертоги Валхаллы, их языческий рай.

– Я что-то слыхал об этом… Продолжай!

– Норман, собственноручно убивший такого великого короля, как вы, Ваше Величество, прославится навеки, и все его потомки будут говорить о нем с гордостью, и место их будет рядом с лучшими из конунгов. А сам убийца будет взирать на них сверху и гордиться своим подвигом! Имя такого человека для норманов станет вровень с Рагнаром-конунгом! Но и Рагнар не забудет ни его, ни его родичей, потому что после вашей смерти на земле франков воцарится смута и Рагнар сумеет вырвать из туши убитого льва такой жирный шмат, на который не мог и надеяться.

– Твой французский отвратителен, как речь раба, – произнес Карл. – Но смысл его поэтичен.

– Никто не может сравниться с ирландскими бардами в искусстве поэзии… – скромная улыбка и потупленные очи. – Я не бард, но я – ирландец.

Карл подумал еще немного… и вернулся на свой королевский насест.

– Значит, ты хорошо знаешь викингов, – проговорил он задумчиво.

– Осмелюсь предположить – лучше любого из ваших советников, Ваше Величество.

– Знаешь, почему я решил сначала поговорить с тобой, а уж потом отдать палачам? – поинтересовался Карл.

Я пожал плечами.

– Я помню твои советы, – сказал король. – Ты был против того, чтобы я атаковал норманов. Ты был против того, чтобы разделить армию…

Вот этого я не говорил, но раз уж король так считает… Король всегда прав.

– Ты предложил мне откупиться от язычников.

– Да. Я и сейчас думаю, что это – наилучший выход.

– Церковь учит нас, что не следует вступать в переговоры с идолопоклонниками.

– Может, и так, – согласился я. – Но они – люди чести. Дайте им денег, Ваше Величество, и они уйдут.

– Ты уверен?

– Да.

Черта с два я уверен! Но в моем положении почему бы и не приврать?

– Что ж, – сказал король Франции. – Возможно, я и последую твоему совету. – И писцу, который, надо полагать, оставался за главного: – Верните их в узилище.

И ушел. То есть – удалился. Однако на прощание удостоил ничтожного меня последнего взгляда.

И во взгляде этом я прочитал свое будущее. Оно меня не обрадовало. А чего я, собственно, ожидал? Здесь существует замечательный способ проверки правдивости показаний. И то, что его не применили ко мне немедленно, еще ни о чем не говорит. Трое специалистов в кожаных фартуках всегда к услугам короля.

Глава двадцать четвертая

Тюрьма Его Величества

– Мой господин! – Вихорёк так искренне обрадовался, что я почувствовал укол совести. – Вы целы?

– Как видишь.

– И я, и я! Сказал всё, как вы велели, и меня даже ни разу не ударили. А нас накормят?

– Надеюсь.

– Господин, а что с нами будет?

– Не знаю, малыш. Но мы справимся! – заявил я с уверенностью, которой не испытывал.

Хотя говоря откровенно: мне, вернее, нам здорово повезло. Ведь на этой гнилой соломе мог сейчас лежать не здорово проголодавшийся, но все еще полный сил мужчина, а сочащаяся кровью тушка с вывернутыми суставами и ожогами третьей степени. А нам даже огарок свечки оставили. И ведерко с водой. Для питья. И еще одно ведерко – для естественных надобностей. Хотя, судя по внешнему виду посудин, их вполне можно было поменять местами. Впрочем, даже затхлая вода с привкусом ила и плесени лучше, чем никакой.

– А что мы будем делать, мой господин?

– Ждать, малыш, ждать!

Пока нас повесят. Или голову отрубят. Надеюсь, что только голову. Казни в Средневековье – весьма неприятны.

Кое-чего мы дождались очень скоро. Принесли пожрать. Давненько я не пробовал тюремной баланды. Честно говоря, никогда не пробовал. И слава Богу.

Обследование камеры показало полную бесперспективность подкопа. Разве что – отбойным молотком. Исследование дверей тоже не утешило. Крохотный узкий проем в каменном массиве полуметровой толщины. Доски подогнаны идеально. И ни следа гнили, хотя на камнях этой склизкой дряни полно.

– Ты хочешь бежать? – воодушевился Вихорёк.

– Желание и возможности не всегда совпадают, – пробормотал я, изучая тяжелые железные кольца, вмурованные в стену. Дабы окончательно развеять тайну их назначения, с одного из колец свисал обрывок цепи. И – приятный сюрприз! – одно из звеньев удалось отцепить. Кусок металла весом граммов триста. Говорят: булыжник – оружие пролетариата. Но железяка гораздо эффективнее. В умелых руках, разумеется.

Понемногу начал складываться план. В прошлый раз наши тюремщики приходили вдвоем. Один выдал нам баланду, второй караулил в дверях с факелом. Оружия при них, если не считать ножей и дубинок, не было. Да и зачем? Сами – явно из простонародья, которое здесь считают не по головам, а десятками. Если что не так, успеют подать сигнал тревоги. И – «Караул в ружье!».

Значит, моя главная задача – «выключить» караульщика. Железяка в лоб – отличный наркоз.

План обломился. Они пришли не вдвоем. Даже не втроем – вчетвером.

Два стражника (на сей раз – с копьями и факелами), один, типа, офицер – с мечом. И кузнец. Последний припер пуда три железа: цепи и инструменты.

А я уж думал: нам от короля послабление вышло, раз кандалы не надели. Хренушки!

Кузнец тут же занялся делом: взялся присобачивать цепь к кольцу.

«Силовая поддержка» мрачно наблюдала за мной.

Надо что-то предпринять. Причем быстро. Если нас прикуют, шансы вырваться на свободу упадут ниже канализации.

Итак, диспозиция: офицер непосредственно в дверях. Кандидат на выключение номер один. Если я его не вырублю, шаг назад – и он в коридоре.

Два стражника – на полметра впереди. Как бы прикрывают. С виду – увальни, но взгляды цепкие. Наверняка и опыт есть – тут сидельцы всякие бывают, в том числе и обученные благородному искусству убийства ближних. Стоят грамотно. В случае атаки так же грамотно примут меня на копья. Копья острые, сами – в железе. Еще и факелы – удобнейшая вещь в умелых руках. Да, задачка… Одного бы я еще приголубил, но двоих… Может не получиться.

Кузнец… Ну этот пока не в счет. Хотя почему не в счет? Молоток вполне сгодится как метательный прибор. Или – клещи… Тоже какое-никакое оружие. Всяко получше, чем голая рука.

Мои плюсы: я крут.

Мои минусы: после многочасового висения на стене моя крутизна заметно снизилась. Устал я, иными словами.

Ладно, выбора у меня по-любому нет.

Итак: сначала я бросаю кусок цепки. Есть шанс попасть в лоб офицеру? Есть. Но толку – ноль. Ничего, кроме громкого «звяк!», не получится, поскольку на голове у мишени – шлем. Только узкий кусок рожи торчит. Вероятность попасть в переносицу? Мизерная. Увернется, собака, как только заметит бросок.

А он заметит? Я сижу в углу. Факелы, считай, у него перед рожей, а я – в тени. Надо только как-то спрятать само начало движения… И не промахнуться, потому что руки вялые, как сардельки. Но промахнуться – нельзя.

А что потом? Выхватить клещи у кузнеца? (А отдаст? Бык-то здоровый?) И – на стражников. Бац-бац – и с большой вероятностью я получаю копьем в бок. Келейка тесная, а прикрывают они друг друга умело. В таких делах не искусство важно, а сыгранность.

И тут меня осенило. У меня же есть «засадный полк». Вихорёк. На мальчишку никто внимания не обращает, а он между тем вполне боеспособный кадр. Доказал это в нашей схватке с Арманом.

– Вихорёк, – негромко произнес я по-русски. – Когда я скажу: «Можно!» – надень ведро на голову стражнику.

– Какому? – совершенно хладнокровно уточнил паренек.

– Всё равно.

– Ага.

Оставалось лишь ждать удачного момента.

И он – наступил.

– Господин рыцарь, соизвольте руку.

Кузнец потянулся ко мне с разомкнутым «браслетом».

– Возьми, – измученным голосом проговорил я, начиная движение. – Это можно.

И, скрыв перемещением тела бросок, метнул свою железячку…

И тут же Вихорек подхватил ведро с дерьмом, надел его на голову ближайшему стражнику.

Тот заорал – отнюдь не от восторга, но очень удачно. Шум падения тушки их начальника прошел незамеченным. Второй стражник чуть повернул голову, отведя от меня глаза… Полсекунды, не больше. Но достаточно, чтобы я подхватил клещи.

– Ах ты хорек! – заорал унавоженный стражник, роняя факел, стирая с рожи отходы жизнедеятельности и одновременно пытаясь приголубить Вихорька древком копья. Вихорёк увернулся – не зря я его учил. А вот второй стражник – нет.

Копье – отличное оружие, но в ближнем бою работать им достаточно уверенно умеет не всякий. Стражник не умел. Миг – и я с маху вогнал заостренную ручку клещей ему в глазницу, вырвал копье и воткнул в шею унавоженному.

Мгновенный разворот… Нет, кузнец – не боец. Сидит с раззявленным ртом и – никакой агрессивности.

Так, офицера – за ноги и внутрь. Гляди-ка, уже очухивается. Что ж, добавим к сломанному носу сломанную шею. Вот так, чисто и бескровно.

Я подсел к кузнецу. Честный ремесленник затрясся:

– Не убивайте меня, господин рыцарь! Богом молю, святой Девой Заступницей, у меня детки малые…

Я взял браслет, надел на толстое волосатое запястье:

– Сумеешь сам себя приковать – будешь жить.

Сумел. Вот что значит – профессионал.

Пока кузнец ковал, я переодевался. Мне ведь одно исподнее оставили. Хорошо, наряд офицера пришелся мне почти впору, только в плечах тесноват. И нагрудник не сошелся. Ну да можно и без нагрудника.

Куда больше меня огорчил его меч: плохо откованная, кое-как закаленная железяка. Разлетится от любого серьезного удара.

Переодели и Вихорька: в костюмчик того стражника, которому я клещи в мозг вогнал. Вид у паренька стал – как у конкретного рэпера.

Кузнец завершил свой труд. Я отобрал у него инструменты, проверил качество работы… И аккуратно тюкнул труженика по макушке. Пусть часок-другой отдохнет. А то еще орать станет с перепугу, людей переполошит.

Толстая дверь и засов снаружи. Очень правильная конструкция. Осмотр коридора… Чисто. Бодрая ругань унавоженного стражника никого не побеспокоила. А могла бы… Вон, слева огонек теплится.

Кроме нашей двери, в коридоре имелось еще штук двадцать. Но если кто-то ждал от меня широкого жеста – освобождения узников, то он глубоко разочаровался. Плевать мне на тех, кого заточило сюда местное правосудие. Тем более что в личную королевскую темницу не попадают за украденные штаны или неуплаченный долг. Кто и за что должен сидеть – это внутреннее дело самих франков. Главное, чтобы таким сидельцем не стал я или кто-то из моих друзей.

Для кого наше появление было сюрпризом, так это для «отдыхающей смены». Но и они повели себя тихо. Сначала моя одежка сбила с толку, потом – повреждения, несовместимые с жизнью. Впрочем, убил я только двоих. Третьего, жалкое существо бомжеватого вида, пощадил. Оставил для беседы.

Для начала мы с Вихорьком покушали более-менее нормальной пищи, а кое-что даже упаковали впрок.

Потом я занялся пленником.

«Бомж» оказался местным золотарем. И поведал нам пренеприятнейшую новость: двери узлища заперты до утра. Снаружи. Выход – только по пропускам. С королевской подписью и печатью.

Увы! У нас таких не было. Ждать утра и стражников-сменщиков как-то не хотелось.

– А есть другой выход? – поинтересовался я.

Оказалось, да. Выход имеется. Но, как бы это пообтекаемее выразиться… Малость дурнопахнущий. С нижних уровней темницы открывался доступ в катакомбы. Чрево Парижа… Что-то такое я уже слыхал. В школе. Но почему-то думал, что эта клоака возникла значительно позже девятого века.

«Бомж» охотно проводил нас к заветной дверце. Хорошей такой, крепкой, с двойным засовом.

Открыли. Из тьмы густо потянуло дерьмом и падалью. Но виднелись и ступени, уводящие вниз…

Я глянул на «бомжа» как раз в тот момент, когда «бомж» глянул на засов. Очень выразительно. Мол, мышка в норку, дверца – щелк… А норка-то и не мышкина!

– Что там внизу? – спросил я. – Крысы, другая пакость?

Всё хорошо, заверил «бомж». Никаких проблем. А что пахнет плохо, так это только вначале. Мы, вишь, сюда всякие отходы сбрасываем. А бывает, и покойничков. А как пройдете загаженное место, так сразу и счастье наступит. Тепло, сухо, уютно… А глазки опять – стрель! В сторону засова.

Если бы не шалые глазки, я бы, честное слово, его пощадил. Но – нельзя. Вдруг там, внизу, какой-нибудь обычный колодец. Или подвальчик засранный.

Первичная проверка показала – хорошо, когда на тебе высокие сапоги.

И, похоже, покойный ассенизатор не соврал: ниже уровнем находился коридор достаточно длинный, чтобы факел не освещал дальней стены.

Что ж, рискнем, выбора всё равно нет. Но сначала – снаряжение.

Глава двадцать пятая,

в которой герой по собственной воле опускается в «чрево Парижа»

Обратно мы вернулись загруженные как ослики. Но – энергичные. Будто второе дыхание открылось. Еще бы: впереди вместо плотного общения с заплечных дел мастерами – увлекательное ночное путешествие по дерьмопроводу.

Впрочем, насчет последнего я преувеличил. Экскременты и трупы разной степени несвежести закончились метров через пятьдесят. Потом – только мумии да скелетики. Похоже, этой общественной «усыпальницей» пользовались не один десяток лет.

А шагов эдак через тысячу закончились и древние косточки. Зато под ногами захлюпала вода. Тоже неплохо – можно сапоги помыть.

И первое разветвление. То есть второстепенные отнорки я уже видел, но сейчас перед нами – полноценный подземный перекресток. Коня у меня нет, царевны – тоже, так что ошибиться – нежелательно.

На неровной стене – какие-то загадочные знаки. Эх, мне бы сейчас какой-нибудь подземный GPS или хотя бы компас…

Я повертелся на месте, пытаясь определить, в каком тоннеле воздух посвежее… Не получилось. Даже более тонкий нюх Вихорька ничего не обнаружил.

Как говаривал мой приятель-кузнец: «Хода нет, ходи с бубей». Выбираем левый.

Еще тысяча шагов. Все отнорки проверяем… И игнорируем, поскольку притока свежего воздуха не обнаружено.

Еще одно разветвление. Почти под прямым углом. На этот раз уверенно выбираю правый ход. Потому что оттуда вытекает тоненький ручеек, а вода, как известно, течет сверху вниз.

Еще тысяча триста шагов… «Включая» запасной факел, обнаруживаю копоть на потолке. Ручеек стал полноводнее. И обрел неприятный запашок канализации. Хорошо это или плохо? Оказалось – хорошо. В стенах – ниши, в нишах – косточки. И надписи. Корявыми латинскими буквами. Кладбище. Большая наглая крыса проводила нас взглядом. Значит, здесь не только античные покойники, есть и свежачок. Я знаю людей: они не станут таскать трупы за тридевять земель. Значит, где-то поблизости – выход. Теперь нюхать и следить за огнем.

Уровень воды поднялся до уровня щиколоток. Эдак мы прямо до Сены дойдем…

Не дошли. Снова ступени. Сверху струится вода. И дверь, которая, к счастью, оказалась незапертой.

Снаружи – ночь. И дождь.

В шаге от выхода, в большой луже, слабо ворочался какой-то парижанин в отрепьях. Надо полагать, пьяный. Где-то впереди мелькали факелы и громко скрипели сходни, а прямо по курсу гостеприимно светилась дверь трактира.

– Я знаю, где мы! – радостно воскликнул Вихорёк.

Я тоже знал. Гревская пристань.

До дома Жофруа де Мота мы добрались где-то через час, по пути раза три уклонившись от королевской стражи и один раз больно обидев шайку грабителей, возомнивших себя охотниками за удачей. У двоих удача иссякла навсегда, остальные разбежались, а на моем «мундирчике» к заскорузлым пятнам крови прибавились свежие.

А вот и вожделенная дверь.

Не знаю, что сказали люди короля моему «дворецкому», но, увидав меня, он искренне удивился. Но дверь-то открыл без вопросов. И главное – в доме не было засады.

Хотя с чего бы ей тут быть, если «фальшивый» владелец, по официальным данным, находится в тюряге?

Горячая вода – это просто песня! Особенно если корыто – большое, а ты в нем – не один. К сожалению, песня эта – лебединая, потому что времени было – в обрез.

Забрали меня, считай, в одних подштанниках. Но конфискацией имущества пока не заморачивались. Или здесь это вообще не принято? Тем более что оно – не мое, а де Мота…

Так или иначе, но броня, оружие и одежка были в полном порядке. И денежки в импровизированном тайничке – тоже. Отлично!

Щит в чехол, плащ на плечи – и славный герб де Мотов больше не бросается в глаза.

Теперь общий сбор домочадцев.

– Завтра утром вы должны покинуть Париж! – распорядился я через «переводчика», дабы не огорчать преданных слуг гибелью настоящего хозяина.

– Вот деньги на расходы (кошелек в лапку «дворецкого»), нанимайте кого посчитаете нужным. Забрать моего второго коня, собак и ловчую птицу. Самое ценное из дома тоже забрать и вывезти.

– Зачем всё это, мой господин? – поинтересовался старик.

– Затем, что король с войском покидает Париж, – раскрыл я общеизвестную военную тайну.

– Но…

– Не «но», а город падет. Надеешься на милосердие норманов? – Я усмехнулся, но, заметив, как побледнело личико Ивет, шепнул на ухо Вихорьку: – Если завтра утром уедете, успеете.

– Куда прикажете ехать, господин? – спросил старик. – В ваш замок?

Вот как? У меня, оказывается, и замок есть? Хотя что тут удивительного? Жофруа был человеком знатным. Пожалуй, я действительно прогадаю, превратившись из беллаторе в обычного викинга. Хотя нет, не прогадаю. Ни у одного беллаторе нет такой невесты, как у меня!

Кстати, о подружках… Надо бы Филиси предупредить. Время есть. Сейчас примерно часа два пополуночи, а ворота откроют только часиков в шесть.

А то с ее кузена станется: бросить девочку за «измену» со мной на произвол норманов. Он, гад такой, мне жизнь был должен, а вместо этого жандармов привел.

Кдому Филиси мы подъехали уже в полном параде: верхом и при оружии.

Отворили нам не сразу… И по роже привратника я сразу понял: сейчас заорет!

Чем я его так встревожил, выяснять не стал. Двинул в рыло, прислонил у дверей, велел Вихорьку подождать снаружи с лошадками и тенью, аки ниндзя, проскользнул в особнячок.

Сонное царство. Не спала одна лишь любимая легавая сучка Филиси. Но мы были знакомы, поэтому псина обнюхала меня лениво и убралась.

А вот и знакомая спаленка. Две горничные. Спят.

Я тихонько просочился мимо – в заветное помещение. Хорошо здесь. Тепло, уютно, благовониями пахнет, лампадка под иконами теплится… Опаньки! А кто это тут в постельке – рядом с моей подружкой? Неужели – я?

Увы! Совсем другой мужчина. Ах, Филиси! Ах, господин виконт! Это же форменный инцест!

Какое-то время я боролся с искушением – устроить сладкой парочке горькое пробуждение. Но – пожалел. Не де ла Бриса, разумеется. Филиси.

Так что пусть спят дальше. Так же бесшумно я вернулся к дверям и покинул дом, где провел не худшие часы своей жизни.

Лучше бы мы с Вихорьком выбрались из Парижа до рассвета. Что нам стоило стырить какое-нибудь плавсредство и уйти по ночной Сене? Иронический припев из детского мультика о Бременских музыкантах «Ох, рано, встает охрана!» оказался пророческим. Охрана действительно вставала ранехонько. Ничем другим я не могу обьяснить тот прискорбный факт, что о моем побеге стало известно.

У ворот меня ждал сюрприз: блокпост.

Семеро бойцов с молодым, но грозным командиром. Из них – четверо стрелков. Среди последних – арбалетчик. Арбалет – штука довольно редкая, недешевая и существенно уступающая хорошему луку в скорострельности. Но весьма неприятная, когда надо выстрелить только один раз, причем – с небольшой дистанции. Как раз – мой случай. А я уже не сомневался, что искали именно меня. Потому что вышеописанные бойцы полностью игнорировали чернь, акцентируя внимание на тех, кто был или в принципе мог быть воином.

И никакого досмотра. Исключительно – фейсконтроль. Один взгляд молодого офицера – и отмашка: вали с Богом!

Физиономия командира караула показалась мне знакомой… Где-то я его видел… Хотя какое это имеет значение? Главное, чтобы он не опознал меня. Минутное искушение – развернуть коня обратно…

Нет, это не мой метод. Бегать от горстки франков? Хватит! Набегался!

Я надвинул на лоб шлем, спрятал нижнюю часть лица в шарфе, обмотанном вокруг шеи, и решительно направил коня прямо в толпу, которая тут же раздалась, пропуская благородного шевалье…

Повелительный знак: стоять!

Я сделал морду кирпичом, но – сконцентрировался. Ворота открыты. Прорваться – можно. Вихорька – вперед, я следом. Жаль, нельзя щит на спину повесить! Жаль, что на мне – франкская броня, а не моя собственная. Арбалетный болт она бы не удержала, а вот обычную стрелу – почти наверняка. Стрелки из франков – посредственные.

– Господин! – Это офицерик. Безусое лицо, внимательный прищур. Явно из благородных. Грамотно стоит. Сходу не достать. И стражник с копьем – рядом. Кольнет лошадь – и приплыли.

Вихорек, углядев сигнал, тут же обогнал меня и двинул на выход. Его никто не остановил.

Я прикинул шансы… Шансы были неважные. Даже офицера мне не достать…

Наши глаза встретились… И я сразу понял: узнал. Но сделать ничего не успел, потому что благородный франк решительным жестом убрал с моего пути копье подчиненного и шагнул вперед, оказавшись в зоне досягаемости моего пока еще отдыхавшего в ножнах клинка.

– Счастливого пути, шевалье! – произнес он громко. И добавил, уже намного тише: – Спасибо.

И тут я его узнал: тот самый молодой парень, что сидел рядом с шевалье Жилем в трапезной монастыря на «пиру победителей». Тот самый, кто был готов наброситься на Торгильса-хёвдинга, чтобы защитить свою невесту. Вернее, пасть в неравном бою.

Примерно через два часа, обогнув город по большой дуге, мы вышли к лагерю норманов.

Мой шпионский роман закончился.

Глава двадцать шестая,

в которой герою приходится столкнуться с таким неприятным явлением, как кровная месть

– Три дня? – пробасил Рагнар. – Ты уверен?

– Ну, может быть, четыре…

Я снова стал хускарлом Ульфом Черноголовым. Привычная одежда, привычное оружие и доспехи. Возможность нормально разговаривать.

– Жители уже бегут. И плывут. Но королевскому войску нужно подготовиться. Скорее всего, они пойдут к монастырю Сен-Дени. Можно перехватить по дороге…

Конунг поглядел на сына. Ивар покачал головой. Рожа мрачная. Конунг вздохнул. Да что у них тут стряслось, пока меня не было?

Стряслось. Гнев богов. Реакция на бездействие и леность в ратном труде.

Так считали сами норманы. Но у меня было другое объяснение. Антисанитария. И как результат – эпидемия. Очень похоже на дизентерию. Жар, понос… Кровавый. Человек сто уже умерло. Заболевших – больше тысячи… А сколько еще на подходе?

Да, при таких условиях не особо повоюешь. Правда, «генералитет» инфекция пока не затронула. Предположение Ивара: потомков Одина гнев богов не касается. А мое личное мнение – потому что руководство кушает на серебре-золоте и термообработанную пищу, а пьет, главным образом, винище. Опять-таки из драгоценных кубков. В отличие от простых парней, которые не брезгуют и речной водичкой. Кстати, и пленников зараза не пощадила. Эти-то, интересно, в чем провинились?

Но что значит логика в сравнении с религиозными убеждениями!

Одно хорошо: командование норманов прекрасно понимало опасность. Опыт наверняка уже имелся. Так что больных отделили от здоровых (чтоб не заражали проклятием), а здоровым предписали участвовать в искупительных ритуалах: в частности – окуривании благовониями. Тоже, кстати, дезинфекция какая-никакая…

Подхватить кровавый понос в отсутствие антибиотиков мне как-то не улыбалось. Вывод: надо валить!

– Если я больше не нужен Рагнару-конунгу, то, может, мне будет позволено вернуться в свой хирд? – дипломатично поинтересовался я.

– Не хочешь стать моим человеком? – пророкотал Лотброк. Впрочем, довольно добродушно.

– Хрёрек-ярл – твой человек, – еще более дипломатично ответил я. – А я – его.

– Ладно, – милостиво кивнул конунг. – Возвращайся к моему брату Хрёреку. Но – завтра. Сегодня у нас будет пир. В твою честь. Ибо ты, Ульф, сын Вогена, славно послужил мне и моему воинству.

Такие слова обычно предшествовали подарку.

Так и было. Рагнар поглядел на свои золотые браслетики… Но, видимо, счел их слишком мелкими для моего геройства. И стащил с шеи золотую цепку с медальоном, изображавшим то ли слившихся в любовном объятии драконов, то ли передравшихся собак.

– Возьми, Ульф! Возьми и носи! Пусть все видят, что Рагнар-конунг так же щедр с друзьями, как и беспощаден к врагам!

Я поклонился так низко, насколько позволяло достоинство и доспехи.

А цепочка-то неслабая. Килограмм, не меньше.

– Из реки – не пить! Вообще воды сырой не пить! Никакой! Только кипяченую. И только – из серебряной посуды. Руки перед едой мыть. Тоже кипяченой водой. Гадить – отдельно от других. Руками без необходимости никого и ничего не трогать! Только – в перчатках. Потом перчатки пронести сквозь пламя.

– Зачем всё это нужно? – наконец не выдержал Тьёрви.

При всём уважении ко мне и моему геройству, он все-таки хёвдинг. И старший в нашей маленькой компании.

– Может, и не нужно, – согласился я. – Если ты хочешь срать кровью, забудь о том, что я сказал.

Тьёрви подумал немного… И кивнул. Надо полагать, вспомнил о моей «колдовской» репутации.

– Будет так, как ты сказал.

– Вот и славно. И если никто не против, – персональный взгляд на Тьёрви, – то завтра мы отбываем. Я бы и сегодня уехал, но Рагнар устраивает пир в мою честь.

– Тебя что-то беспокоит, – констатировал Свартхёвди после окончания моей «гигиенической» речи.

– Да, – сказал я. – И очень сильно. Так что позаботься, пожалуйста, о том, чтобы до нашего отъезда все, включая Стюрмира, делали то, что я велел.

– Я прослежу, – пообещал Медвежонок.

Хочется верить, ведь ни меня, ни Тьёрви вечером с ними не будет. Мы будем пировать у Рагнара. А теперь хорошо бы часика три поспать. Где-нибудь подальше от шумного и вонючего норманского общества.

Это оказалось проще решить, чем сделать. Пришлось отмахать километра три, пока я наконец не отыскал укромное местечко на берегу милого озерца. С противоположной стороны озерца стояли какие-то домики, но здесь, видно, когда-то прошел смерч, превратив лес в бурелом, уже успевший прорасти и укрепиться молоденькой порослью. Найти меня в этом древесном хаосе было трудновато. А бесшумно подобраться – и вовсе невозможно. Так что я выбрал местечко вдали от муравьиных троп, расстелил на травке плащ, распоясался, стащил сапоги, лег и тут же вырубился.

Спал без помех, а когда проснулся, солнце уже обозначило часика четыре пополудни. То есть придавил минут триста. Супер!

Теперь – освежиться. Осмотр озера показал: трупов поблизости не наблюдается, и пахнет вода вполне нормально.

Так что я рискнул искупаться. Тоже без проблем.

Вытершись плащом, я оделся, вооружился, вылез из бурелома и в отличном настроении двинул в обратный путь. Ни на миг, впрочем, не забывая, что я – на чужой территории и всякий уважающий себя француз с удовольствием пустит стрелу в одинокого викинга.

Опасался-то я аборигенов, но действительность показала – зря. Главные киллеры на французской земле этим летом – отнюдь не французы. А я, завершив миссию, совершенно не ко времени расслабился…

* * *

– Стоять!

Их было четверо. Каждый – с полтора меня. Верно, от неожиданности мои память и разум обострились настолько, что я сразу понял, кто это такие. Это бородатое личико снилось мне не раз. А четверо молодцов на него похожи, как братья-близнецы.

Квадратные рожи, широченные плечи – на уровне моего носа. Наверное, они и были его братьями. Или вроде того.

– Стоять, колдун!

Я остановился. Клинок смотрел мне в лицо. Блестящая полоса металла, мост, по которому герои уходят в Вальхаллу. Грань, отделяющая живое от мертвого. С одной стороны – свет, с другой – тьма. Сейчас я видел ту сторону, которая – свет. В ней отражалось небо.

– Меня зовут Ульф Вогенсон. Я из хирда Хрёрека-ярла, Инглинга. Которого называют Красным Соколом. Кто ты, человек, угрожающий мне железом, но недостаточно храбрый, чтобы бросить мне вызов?

Державший меч расхохотался. Очень искренний смех. Я бы сказал – жизнеутверждающий, но уж слишком очевидна была угроза моей собственной жизни.

– Наш брат бросил тебе вызов! – прорычал другой близнец. – Теперь он мертв! Никаких вызовов, колдун! Мы просто отправим тебя следом за ним!

– Ты не выглядишь слишком быстрым, так что тебе придется постараться, чтобы его догнать! – пробасил третий, расположившийся за моей спиной.

– Да, это будет нелегко, – спокойно произнес я.

Грань, отделяющая живое от мертвого, – в дециметре от моего лица. По положению его руки я вижу: чтобы преодолеть эту ничтожную дистанцию клинку потребуется четверть секунды. А мой Вдоводел – в ножнах.

– Мы справимся!

Это четвертый. Сзади и слева. В полутора метрах от меня. Идеальная дистанция для быстрого и мощного выпада.

– Думаю, вы попробуете, – тем же ровным, уверенным голосом (единственным моим оружием в данный момент) произнес я. – Если Одину угодно призвать меня к себе именно сегодня, вы преуспеете. – Тут я сделал паузу, но ни один из четверки не подал голос. Они внимательно слушали.

Не слишком умно с их стороны. Если они действительно считают меня колдуном.

Колдуна лучше убить сразу. Пока он не наколдовал какую-нибудь гадость. Вроде посмертного проклятия.

Неужели они меня боятся? Трудно поверить! Четыре здоровенных матерых викинга. В полном боевом. С оружием наголо. И боятся одного-единственного мелкого (макушка на уровне квадратных челюстей, заросших желтой ботвой) парня, который даже не успел вытащить меч, потому что его застали врасплох? Нет, пожалуй, насчет «боятся» я загнул. Не боятся – опасаются.

– Я уйду. Но и вы вскоре уйдете следом. И вам повезет, если вам отомстят люди моего ярла. Хуже, если это будут люди Рагнара-конунга, – мне очень кстати вспомнилась речь Тьёрви, обращенная к людям Хрондю Красавчика. – Вот тогда вы очень сильно позавидуете своему брату Сторкаду, который умер быстро и с оружием в руке. Думаю, у вас будет возможность порадовать богов своим мужеством, когда Рагнар возьмет с вас полную цену за мою смерть. Или это будет Ивар? Даже не знаю, кто из них более искусен в умении убивать медленно. Но ты, – я добродушно улыбнулся тому, что нацелил меч мне в переносицу, – ты, возможно, узнаешь.

– Не пугай нас, колдун!

Хороший голос. Низкий, угрожающий. Рычащий.

Не знаю, что подвигло меня. Просто захотелось. И я тоже зарычал. Низко, грозно. Так рычит волк, предупреждая: это моя добыча.

Хорошо получилось. Естественно.

Желтобородый брат женоубийцы Сторкада дрогнул. Не рукой. Только веком. Моргнул.

И подарил мне те самые полсекунды.

Подшаг вперед с уходом под руку (и клинок уже глядит не в меня, а мимо), толчок – и назвавший меня колдуном врезается в своего родича, лишая его возможности атаковать…

Вместо него ударил стоявший сзади и слева. Боковым зрением я поймал выпад и «укрылся» за могучим туловищем первого противника, одновременно выхватывая из ножен Вдоводел.

Глупость, скажете? Тропа передо мной была свободна. Я мог бы дать деру… И скорее всего умер бы, потому что викинги бегают быстрее меня.

Но я не думал о бегстве. Потому что за минувшую секунду я понял еще одну немаловажную вещь. Все викинги – крутые парни. Но – разного уровня крутости. И возьми меня в оборот четверка бойцов уровня покойного Сторкада – во мне уже понаделали бы несовместимых с жизнедеятельностью дырок. Но четверо родичей не относились к норманской воинской элите. Они запросто порубили бы десяток франкских пехотинцев… И у них был почти стопроцентный шанс прикончить меня… Но они его упустили.

Теперь – повеселимся! Мой Белый Волк стоял напротив меня, на опушке. И улыбался во все зубы.

Уже знакомое безмятежное спокойствие объяло меня. Убьют меня или нет – это не так уж важно. Четверо, шестеро… Хоть двадцать противников. Ну убьют меня… Какая разница! По-любому всё будет хорошо!

«Ты не один, – улыбался мне белый красавец. – Ты – малая часть Великого Мира. Он был, есть и будет, независимо от исхода вашей маленькой драчки. Следовательно, и ты тоже – будешь».

Я засмеялся, легко и радостно. Подбил вверх сильной частью клинка летящий мне в шею меч и нанес мощный, но элегантный укол. Примерно так, только более грубо мой ученик Скиди когда-то парировал эффектный удар Гуннара Гагары.

Попал я не в шею, как намеревался, а в нижнюю челюсть. Челюсти у скандинавов крепкие. Опять-таки – волосяной покров имеется. Однако заплетенная в тугую косицу борода – слабая защита против закаленной стали. Жало Вдоводела вошло в кость так легко, что я почти не ощутил сопротивления. Я отдернул меч, собираясь уколоть еще раз, но мой противник и без того начал заваливаться назад, а сорвавшиеся с моего клинка капли крови упали прямо к лапам моего Волка. И Белый, не сводя с меня глаз, наклонил башку и лизнул смоченную влагой жизни траву.

Ну да, я смотрел на Волка, а не на свирепых датчан, набросившихся на меня разом. А зачем мне на них смотреть, если я и так провижу все их проделки? Вот этот намеревается сбить меня щитом, а тот – принять на свой щит мой удар (если таковой будет) и атаковать снизу, из-под щита. Если я уйду прыжком, то первый скорее всего меня достанет. А если отпрыгну, то окажусь левым боком к третьему братцу, который достанет меня уже наверняка. Какая славная и беспроигрышная комбинация… И я ломаю ее одним движением, просто ухватив свободной левой рукой за край толкающего меня щита и выворачивая его в направлении движения.

Весу во мне – три четверти от нормального нормана, но вес не имеет значения, когда выбран правильный вектор усилия. А у меня сейчас все движения – правильные. Потому что я сейчас – как наш драккар, скользящий над волнами и управляемый безошибочным кормилом Ольбарда Синеуса. Я не разбиваю морские волны, а «прогибаюсь» вместе с ними, скольжу на тончайшей прослойке воздуха, отделяющего дерево от воды.

Мой противник… Нет, скорее партнер. Партнер в великолепном и смертельном танце, партнер и ведомый. Я тяну за щит, а он удерживает рукоять и движется следом, по моей воле, втягивая в мой танец остальных: того, кто должен был «принять» меня, и третьего, которому было назначено вогнать клинок мне в бок или в спину. Третий бросается ко мне. Он очень торопится, но всё равно его братец, тот, что тянется за своим щитом, оказывается между нами раньше. И в этот момент я отпускаю щит, и инерция бросает его хозяина на брата. Прямо на меч. Нет, он, конечно, успевает убрать клинок. И даже отклониться в нужную сторону, чтобы братец в него не врезался. Но… Перекрывает линию атаки другому брату. И его правая рука (он отвел ее, чтобы не поранить родича) очень удачно оказывается как раз на умбоне его собственного щита. Мне остается лишь ударить. Не слишком сильно. В этом нет необходимости. Умбон щита выступает плахой, на которой в момент удара лежит правая кисть датчанина.

Лежала. Теперь она летит на землю вместе с мечом, а ее недавний обладатель рефлекторно делает выпад в мою сторону (так часто бывает – боли-то нет, шок), но вместо смертоносного железа в меня летят куда менее опасные кровавые брызги.

А я уже проскальзываю – протекаю мимо – к третьему братцу. Мне легко и радостно от того, как… мне легко и радостно. Я на самом стержне жизненного потока. Что может быть лучше? Но мой очередной партнер этого не понимает. Мой смех, похоже, вызывает у него страх. И, как положено воину, испуганный, он нападает. Немедленно.

Но недостаточно быстро. Мы уже слишком близко для такого замаха. Я перехватываю свободной левой его правую руку – за край доспешной рубахи – колю Вдоводелом в бедро, доворачиваю клинок, расширяя рану, толкаю Сторкадова брата плечом, он падает на тропу, боком, на свой щит…

И я лечу следом, сбитый с ног мощным ударом щита.

Ошибка. И я знаю, почему так произошло. Понимаю даже раньше, чем приземляюсь на упавшего датчанина. Потому что – кайф. Я слишком увлекся им. А – нельзя. То есть можно испытывать и радость, и восторг от моего состояния. Но восторг, а не ВОСТОРГ!

Этот грубый толчок и боль, которую испытывает моя спина, мгновенно (я успеваю поймать укоризненный взгляд Волка) приводят меня в чувство. И падаю я уже правильно. Не на крестовину меча, которой раненный в ногу датчанин «заботливо» целит мне в глаз, а защищенным кольчугой плечом – на его клинок. Датчанин кричит. Другая часть перекладины вонзается ему в щеку. А я уже перекатываюсь на спину и встречаю Вдоводелом набегающего третьего. Набегающего, чтобы добить, но натыкающегося ногой на жало Вдоводела. Я мог бы ударить его под кольчужную юбку, в пах. Но – пожалел. Клинок «всего лишь» вспорол икру. И увяз.

Но ненадолго. Подрубленный начал падать на меня – и я «встретил» его упором ноги в живот. Так что третий братец Сторкада полетел дальше, а мой меч высвободился.

Кажется, всё. Я встал. В голове медленно таял хрустальный звон.

Волк ушел.

Остались четверо порубленных-порезанных родичей Сторкада и я. Не скажу, что без единой царапины – синячина на спине будет, это факт, – но главное цело, и настроение бодрое. Да и с чего притомиться? Судя по количеству нанесенных и отбитых ударов, прошло меньше минуты.

Я оглядел поле битвы. Забавно получилось. Все четверо мстителей за коварно загубленного родича живы. Первый братан валяется без сознания – челюсть я ему знатно покорёжил.

Второй сидит на земле, поспешно накладывая жгут на укороченную руку. Нет, парень, ты не берсерк. Кровь так и хлещет.

Третий лежит на боку, зажимая ладошкой развороченную щеку и опрометчиво игнорируя кровотечение из бедра.

Четвертый – в отрубе. Надо полагать, приложился башкой, когда приземлялся. У него рана и вовсе пустяковая. Дырка в мышце. Зарастет, если перевязать вовремя. В отрубе – или придуривается? Нет, не придуривается. Нос конкретно на сторону. Вот они, проблемы открытого шлема.

Я вернулся к первому. Пнул его по колену, приводя в чувство.

Потом махнул Вдоводелом перед его носом, сбрасывая с лезвия кровь. Норман прижмурился: капли на личико попали – и вцепился в рукоять заткнутого за пояс топорика. Не потому, что намеревался драться. Решил: убивать его сейчас буду.

– Вот мое главное колдовство! – Я поднес жало меча поближе. Норман не выдержал, скосил глаза на полированный металл с элитным «булатным» рисунком, промычал что-то…

– Молчи, – сказал я. – Ты уже на полгода вперед наговорился. Я оставлю тебя в живых. И твои братья тоже будут живы. – И, вспомнив, что такие парни считают милосердие слабостью, добавил: – По марке за каждую жизнь не кажется мне слишком большой платой. Согласен?

Безрукий кивнул.

– Боги слышали наш договор, – произнес я торжественно, обтер Вдоводел о его плащ и убрал в ножны. – И теперь встань и позаботься о том, чтобы я получил четыре марки, а не две.

Повернулся к нему спиной и двинулся прочь. Рискнет метнуть в меня топор или не рискнет?

Не рискнул. Это правильно.

Забегая вперед скажу: выкуп я получил на следующий день и полностью. Разбогател еще на килограмм серебра. И прибавил еще пару пунктов рейтинга. Хорошо, что парни остались в живых. Увечье прибавляет славы тому, кто его нанес, а не тому, кто получил. Так что теперь братья будут носить на своих телах мою «рекламу». И желающих проверить меня на прочность станет немного меньше. Было бы не худо сочинить какую-нибудь песнь на тему нашей битвы. Сам-то я в искусстве Браги не силен, но можно нанять профессионала…

Кстати, об искусстве застольных речей. Именно оно понадобилось от меня в первую очередь. Присутствующие на пиру в один голос потребовали рассказать о моих приключениях подле Карла Лысого.

Я не стал упрямиться. И постарался вырастить клюкву поразвесистее. В итоге разошелся настолько, что число порубленных мною в темнице франков достигло нескольких десятков, и все они были сплошь благородные шевалье, которым Карл поручил охранять такого великого героя, как я. Также оказалось, что король решил покинуть столицу не в силу, мягко говоря, осторожности, а потому, что я по ночам устраивал террор его людям на улицах столицы, а днем всячески запугивал страшными норманами.

Надеюсь, все присутствующие, привыкшие к неумеренному хвастовству друг друга, разделят сказанное на десять.

Наш с Вихорьком отход по парижским катакомбам превратился в захватывающий триллер, полный гигантских крыс, зомби и скелетов с ржавыми мечами. К этому времени я уже порядком накушался доброго французского вина, так что яркие подробности триллеров-блокбастеров и компьютерных игрушек потоком лились в широко раскрытые норманские уши.

Успех был полный. Меня трижды вызывали на бис (отклонения от сюжета и новые подробности никого не смущали), по ходу сочиняли позитивные стихи (в мою честь) и провозглашали здравицы и клятвы, за которые потом, само собой, придется отвечать, но это – потом. А сейчас каждый из вождей старался перещеголять остальных в запредельности пожеланий.

Но перебил все ставки, естественно, Рагнар.

– Рим! – ревел он так, что вздувались стены командирского шатра. – Рим! Я его возьму! Мы его возьмем!..

Впрочем, это была не клятва, а лишь пылко выраженное намерение. То есть, если Рим не будет взят, никаких претензий со стороны богов к Рагнару предъявлено не будет. Мало ли что скажешь спьяну под хорошее настроение.

Празднество омрачило только одно: прямо среди пира двоих вождей пронесло. В неаппетитном смысле этого слова. Увы! Инфекция добралась и до норманского руководства.

Знай об этом Карл, то через три дня, когда более половины викингов вышло из строя, он двинул бы не в сторону Сен-Дени, а прямо на обосравшегося супостата.

Но он не знал. И смылся.

Его примеру последовали многие. В том числе и граф Парижский. И вся городская стража.

На четвертый день викинги (те, кто мог самостоятельно передвигаться) беспрепятственно вошли в Париж. Однако сказать, что грабеж столицы Франции обошелся совсем без потерь, нельзя. Немало храбрых воинов погибло, когда в процессе грабежа Сент-Жерменского аббатства на грабителей обрушилась крыша монастыря.

Событие, приписанное впоследствии заступничеству святого Георгия.

Но я этого уже не видел. Наша маленькая компания двинулась в обратный путь сразу же после того, как мой организм пришел в себя после попойки.

И – да здравствует я! – никто из нас не заболел.

Глава двадцать седьмая,

в которой герой упражняется в богословии и становится еще богаче

Прошло две недели. Значительную часть этого времени я провел в нашей «резиденции» на острове близ Нанта. Бездельничал. Тренировал Вихорька. За неимением под рукой Скиди, который отправился решать финансовые дела своей невесты. Общался с девочками из обслуги и совершенствовал французский в богословских беседах с отцом Бернаром, человеком весьма и весьма неглупым, но пребывавшим в твердой уверенности, что спасение человеческой души происходит исключительно через принятие христианских ценностей. Посему его миссионерская деятельность (в отличие от медицинской) никакого отклика в заскорузлых сердцах викингов не находила. Впрочем, и обижать его никто не пытался. Во-первых, отец Бернар считался моим рабом, а во-вторых, оказался сведущ во врачевании, что защищало его от гнева скорых на руку норманов даже лучше, чем мой авторитет.

А говорил он, между прочим, далеко не глупые вещи. На мой взгляд.

– Посмотри на свои сапоги, господин Ульф, – сказал мне монах во время одной из таких бесед. – Что ты видишь?

– Хорошие сапоги, – пожал плечами я. – Красивые. Удобные.

Что ему не нравится? Руны защитные? Нет, вряд ли. Откуда франкскому монаху знать смысл рун? Я и сам его толком не знаю.

– Так и есть. Но зачем на них столько серебра? И этот шелк? Разве нельзя обойтись без этого?

Что я мог ему ответить? Сказать, что обувка моя – статусная? Что лично меня вполне устроили бы сапожки без всяких изысков, но мои друзья-товарищи такой простоты не поймут?

– Обойтись можно. Но – зачем? Мастеру, который делал эти сапоги, было приятно показать свое искусство. Мне приятно их носить, а людям приятно на них смотреть. Что в этом плохого?

– А ведомо ли тебе, господин Ульф, сколь многим людям пришлось трудиться для того, чтоб ты надел эти сапоги? Знаешь ли ты, насколько издалека привозят шелковую ткань, которой обшита твоя обувь? Чтоб добыть ее, купец построил корабль, нанял моряков, переплыл море. Все эти люди подвергались лишениям и бесчисленным опасностям, они оставили свои семьи, рисковали жизнями, а иные и погибли. И это лишь для того, чтобы ты украсил свои сапоги, которые ныне так заляпаны грязью, что вряд ли кто-то разглядит, как они красивы.

От такого наезда на мою ни в чем не повинную обувь я несколько растерялся, и отец Бернар решил, что железо нагрето достаточно.

– Все вы, язычники, таковы… – начал он новый обличительный пассаж, но тут я его перебил:

– Эй, погоди, монах! Разве только язычники украшают одежду?

Что за несправедливость, в самом деле? Я бы понял, если бы отец Бернар упрекнул норманов в жестокости, но в стремлении к роскоши!.. Чья бы корова мычала!

– А как же шелк и серебро на одеждах ваших священнослужителей? – задал я риторический вопрос. – Там хватит серебра и шелка на тысячи таких сапог! И, можешь не сомневаться, кое-что на сапоги и пойдет. На наши сапоги!

Терпеть не могу двойных стандартов!

– Это же совсем другое, – возразил монах, но я не ощутил в его голосе уверенности. – Украшения сии служат величию Господа.

– А изысканная пища, которую кушает настоятель, тоже способствует величию Бога? – осведомился я. – А эта лепешка, которая у тебя в руке? Как сказывается на величии Господа отсутствие на лепешке гусиного паштета?

– Ты видел на мне украшения? – задал встречный вопрос отец Бернар. – Стало быть, и лепешка без паштета в моей руке – уместна. И кто я таков, чтобы судить о том, что должно, а что нет, если… – Тут он замялся.

– …Если в Ватикане любят и шелк, и золотишко! – подхватил я.

Отец Бернар одарил меня пристальным взглядом.

– Ты неплохо осведомлен… для нормана.

– А ты неплохо ездишь верхом – для монаха, – парировал я. – Признайся: было время, когда твоя рука чаще сжимала меч, чем четки?

– Почему ты так думаешь?

Угадал. Что ж, я всегда подозревал, что мой личный миссионер – из бывших шевалье.

Хотя, насколько я понял из разговоров моих парижских собутыльников, обычно выходцы из благородного сословия становились не простыми монахами, а членами церковного руководства. И вели при этом жизнь весьма близкую к прежней, светской. И даже роскошнее, потому что бабла у церковников было не в пример больше.

– А думаю я так, потому что сам – воин, – отвечал я. – И могу узнать воина по тому, как он движется. И по тому, как он относится к смерти.

– Наша жизнь – в руках Божьих! – благочестиво произнес отец Бернар.

– Что-то я не заметил подобного смирения у большинства монахов. Оказавшись в руках язычников, они не пытаются их просветить, визжат, как свиньи, вымаливая жизнь. Хотя бы – рабами. Лишь бы не убили.

– Все мы – рабы Божьи. А человек слаб. Даже если он посвятил себя Богу. Сам апостол Петр…

– Знаю, знаю! Три раза отрекся. А ты? Ты бы – отрекся?

– Ты читал Святое Писание?

– Кое-что. Но ты не ответил.

– Петр поступил так, как было предначертано, – уклонился от ответа монах. – Не должно ему было умереть в ту ночь. А должно – основать Церковь Христову.

– Вот и тому купцу, который привез шелк для моих сапог, не было суждено утонуть, – заметил я. – А мне эти сапоги – носить. Хотя ты прав: почистить их не мешало бы.

– Не хочешь ли принять Святое Крещение, господин Ульф? – в очередной раз предложил отец Бернар.

Я посмотрел в глаза монаху. Долго смотрел, потом спросил:

– Так что насчет меча? Я не ошибся?

– Да, – кивнул монах. – Я был воином. Но понял, что не железо, а благость и добрая воля ведут в чертоги светлые.

– Что ж, – сказал я. – Прости, что помешал тебе попасть в рай. Но сдается мне: ты еще пригодишься Господу в этом мире.

– Так ты готов креститься?

Я не ответил. Встал и ушел к девочкам. А что я мог сказать? Что я уже был крещен? Или – буду? Ведь до моего крещения – еще тысяча с хвостиком лет. Действительно ли оно сейчас?

Моим размышлениям о Божественном был положен конец. Вернулось начальство: Бьёрн, Хальфдан, Хрёрек. С новостями. И с денежками.

Денежки были – королевские.

Карл заплатил-таки норманам отступное. Семь тысяч фунтов серебром. Весьма скромная сумма, но если вспомнить, что Рагнар разграбил Париж, а его войско на момент торговли на три четверти состояло из небоеспособных дристунов, то – очень даже неплохой кусочек.

Тысячу марок Лотброк отослал Бьёрну, а тот поделил между наиболее достойными. Мне тоже досталось аж целых полфунта королевского серебра.

С паршивой овцы, как говорится…

По-настоящему меня огорчило другое. Старина Рагнар собирался устроить продолжение банкета. Слово «Рим» застряло в его мечтах, как репей – в шерсти бродячей псины.

– И на кой нам этот Рим? – честно спросил я на совете хирда. – Добычи и так столько, что не то что в сундук под румом – в трюм кнорра не влезет!

Ответом мне было несколько удивленное молчание… Которое нарушил Свартхёвди, напомнив присутствующим:

– Братец Ульф по моей сестренке скучает.

Тут же повсюду расцвели довольные ухмылки.

Вот это народу было понятно. А то «слишком много добычи»! Что за абсурдное заявление!

Словом, понимания в обществе я не нашел. Разве что – у отца Бернара, который права голоса на нашем тинге уж точно не имел.

Так что я всё понял, заткнулся и молча слушал, как уважаемые люди рассуждают по поводу несметных римских богатств. Их логическая цепочка выглядела так: простые христиане свозят всё лучшее, что у них есть, в монастыри. А монастыри, в свою очередь, всё лучшее отправляют главному жрецу Белого Христа. То есть папе римскому. Вот там-то и лежат подлинные сокровища.

То, что лето кончается, никого не смущает. Здесь юг. А путь наш лежит еще южнее. Туда, где зимы теплее, чем датская весна.

Проорав часика четыре, воины Хрёрека-ярла единогласно постановили: в Рим с Рагнаром-конунгом плыть.

Вывод: в этом году домой я точно не вернусь.

Теперь предстояло решить менее глобальные вещи. Например, в каком составе плыть в Италию? А также как и где хранить уже добытые ценности, потому что везти их с собой – только место занимать всяким «дешевым» серебром, когда впереди – несметные римские сокровища.

Решили. В поход пойдут три драккара и один кнорр. Четвертый драккар, требующий ремонта, останется здесь. Здесь же останутся все раненые и больные плюс человек двадцать хирдманнов постарше. Их задача: укрепить лагерь, где будут храниться ценности и продукты, кои необходимо накопить ко времени нашего возвращения. Начальником оставшихся назначался Хёдин Морж.

Остальные продолжат поход.

Вот счастье-то привалило морским разбойникам! Круглый год – над бездной вод. Мечты сбываются.

Мне присоединиться к команде Хёдина даже не предложили. Ну да я бы и сам не остался. Одно дело – домой, а совсем другое – с дедушками полгода на острове сидеть. Уж лучше я с братвой в Италию сплаваю.

Надо отдать должное норманам, никто даже не предполагал, что будет – легко. Путешествие вокруг Европы – дело не совсем новое. Хаживали, и не единожды. Но море есть море. Тем более – океан. Это сушей из Франции в Италию – практически рукой подать, а соленой дорогой – хрен знает сколько. Сначала – по Аквитанскому морю вдоль французских и леонских берегов. Потом – Атлантика, Испания, вернее, Кордовский эмират – до Гибралтарского пролива, за которым всё та же Кордова, и дальше, по Средиземному морю – можно вдоль северного берега – мимо Южной Франции, а можно – вдоль южного, африканского. Выбор богатый, но по сути: хрен редьки не слаще.

Ну да меня это не касается. Мое дело – весло вертеть.

Глава двадцать восьмая,

в которой герой, вопреки собственному желанию, отправляется на юг

В поход отправилось более сотни наших кораблей. Однако через Ньорва Зунд[118] прошло лишь восемьдесят семь. Во время плавания вдоль испанских берегов наша северная рать порядочно поиздержалась. Главным образом, потому, что поначалу мы постоянно ввязывались в драки с местными. Ни одной настоящей битвы, но – непрерывные стычки. Проба сил. Арабская легкая конница была хороша. Отменные стрелки, отважные воины… В рукопашке против плотного строя викингов им ловить было нечего. Точно так же, как и нам, тяжелой пехоте, за ними гоняться. Но не будь у Рагнара конкретной цели – Рима, мы бы наверняка задержались тут подольше. Места эти (будущая Испания и Португалия) были богатейшие, покруче Франции. Даже простые воины щеголяли в шелках. Но, может, и к лучшему, что Рагнар стремился в Италию. Со здешними населенными пунктами наверняка пришлось бы повозиться. Я в «прошлой жизни» бывал в Испании и видел вросшие в скалы города-крепости. Тут и строить почти ничего не требовалось – природа сама потрудилась.

Оказаться у подножия этих твердынь, под обстрелом арабских воинов, мне совсем не улыбалось. К счастью, ничего подобного от меня и не требовалось.

Мы выбирали местечко, где в море впадала река, высаживались, хватали по-быстрому, до чего можно было дотянуться, – и сматывались. Держались кучей, потому что стоило какому-нибудь кораблю отбиться от стаи, как откуда ни возьмись появлялись арабские галеры и травили одиночку, как псы – кабана. При отсутствии ветра драккары галерам ничуть не уступали, даже превосходили в прыти, а вот в парусной регате проигрывали однозначно.

Отец Бернар сказал мне, что сарацины – такие же пираты, как и мы. Только верят в Аллаха и рожами посмуглее. Такие же морские волчары. Налетали, били… И тут же давали деру, увидев полосатые паруса идущих на помощь своим драккаров. Отступали, но не уходили. Просто держались поближе к берегу, где преследовать их было не только бесполезно, но и опасно.

В отличие от нас, арабы превосходно знали здешние воды, а напороться на скалу или даже просто сесть на мель было чертовски рискованно.

Пока пара-тройка драккаров снимала с банки застрявший кораблик, отважные аборигены вертелись вокруг и осыпали стрелами спасателей и спасаемых.

В одной из таких мелких стычек меня ранили.

Виноваты были наши союзники-нореги из бывшего Торсонова хирда. Поддались на провокацию и погнались за испанским парусником. Результат – брюхом на мель. А нам, естественно, вытаскивать.

Пока возились, вокруг образовалось еще три корабля. Мелких, но – со стрелками на борту. Стрелы падали почти на излете (арабы держали дистанцию), но одна из них всё же долетела до меня и пришпилила ладонь к веслу. Поскольку я – везунчик, то стрела оказалась бронебойной, с узким наконечником-иглой и не повредила ничего серьезного. Просто сквозная дырка – как от большого гвоздя. Крупных сосудов не задело, рана чистая, так что прижигать не понадобилось. Отец Бернар промыл рану горячим вином (то еще удовольствие!), сыпнул какого-то целебного порошка и заштопал аккуратненько с двух сторон.

Зато меня освободили от гребли и приставили к Ольбарду: помогать.

Весьма полезный опыт: за две недели, пока заживала рана, я научился по цвету воды с приличной точностью определять глубину и по характеру волн угадывать на расстоянии наличие опасных для драккара камней.

* * *

Заночевали мы близ крохотного островка, даже не островка – отмели, милях в десяти от берега. В условной безопасности, поэтому Хрёрек устроил учения: совместные действия команд в составе единого хирда. Гонял народ часа два, пока окончательно не стемнело. Но недовольных не было. Здоровья у всех (кроме раненых, которые не участвовали) было – девать некуда. Так что тренировки стали не работой, а развлечением. Я, освобожденный по ранению, мрачно помешивал рыбную похлебку в двухведерном котле, слушал вопли, грохот щитов – и завидовал.

Утро выдалось хмурое. Море, вернее, Атлантический океан не порадовал нас солнышком, зато огорчил скверной видимостью. Берег исчез в дымке. Вокруг не было ничего, кроме серых валов.

Тем не менее после завтрака мы отчалили и двинулись дальше – вслед за основной эскадрой, которую мы, естественно, не видели, хотя иногда слышали. Этот полезный навык – угадывать в плеске волн, посвисте ветра и скрипе весел посторонние информативные звуки. В первую очередь – шум плывущих кораблей нашего хирда. А иногда и более дальних – союзных корабликов.

Ольбард терпеливо фиксировал мое внимание на этих звуках до тех пор, пока я сам не начал кое-что различать.

Кстати, я обратил внимание, что мои зрение, слух и обоняние за прошлой год существенно улучшились. Было ли это связано с выходом из технической (телевизор, компьютер, книги) цивилизации или стало результатом постоянного напряжения органов чувств, но я уже не чувствовал себя инвалидом среди глазастых и чуистых викингов. А может, дело было не в самих органах чувств, а в мозгу, который постепенно учился анализировать и вычленять нужное?

В общем, уже к нынешнему лету я перестал чувствовать себя недоморяком.

Еще через годик-другой, думал я, и выйдет из меня отличный мореман. Может, даже и кормчий. Если выживу, само собой.

Но до Ольбарда мне, по-любому, будет далеко.

Сейчас варяг демонстрировал искусство, близкое к волшебству. В условиях ничтожной видимости он так уверенно держал правило, что драккар бежал ровно, как пес по следу. Так, будто у нашего кормчего в голове был установлен GRS или, по крайней мере, обычный компас.

– Скажи, Ольбард, а как ты находишь дорогу? – поинтересовался я.

– А по солнцу, – флегматично ответил варяг.

– То есть? – задрав голову, я не видел ничего, кроме низких свинцовых туч. – И где оно, солнце?

– Там. – Палец Ольбарда указал в небо.

– Ты что, его видишь?

– Нет, – качнул головой варяг. – Но я его чувствую. Вот здесь. Он похлопал себя по выдубленной соленым ветром щеке. – Я Ярилу всегда чувствую. А как же иначе?

Иначе? Да запросто. Я уставился в указанном направлении… Я не чувствовал ровно ничего… Или… Вдруг мне почудилось, будто меж облаков мелькнул проблеск… Верно, почудилось.

– Да это любой хороший кормчий может. – К нам подошел Ульфхам Треска, уселся на бочонок с вином. – А коли не может – тоже не беда. Для таких солнечный камень существует.

– Это янтарь, что ли? – спросил я. – И как им пользоваться?

– В задницу себе засунь! – развеселился Ульфхам. – Совсем ты, Ульф, глупый! Даже солнечный камень что такое – не знаешь!

– Покажи ему, спокойно сказал Ольбард. – У тебя ведь есть.

Ульфхам полез куда-то в штаны, покопался, извлек мешочек и вытолкнул из него на ладонь почти плоский прозрачный камешек с легким синеватым отливом.

– Вот он, солнечный камень![119] Отец мой из Исландии привез!

Ульфхам задрал голову и принялся разглядывать небо сквозь «волшебный» кристалл. Через минуту уверенно заявил:

– Там солнце!

Я вопросительно поглядел на Ольбарда.

– Так и есть, – кивнул кормчий.

– Треска! Покажи, как ты это делаешь? – попросил я. Надо полагать, неправильно попросил, потому что Ульфхам надулся от важности и быстро спрятал камешек в «чехол».

– Это – великое волшебство Ньёрда! – важно заявил он. – Ты не поймешь!

– Да пусть ему, – по-словенски сказал мне Ольбард. – Ты старайся, Волчонок, и Ярило откроется тебе без всяких камней.

Я старался. Пока рука не зажила, и меня снова не посадили на рум.

* * *

Дни шли за днями. И каждый приближал нас к берегам Италии. Но чертовски медленно приближал. И ежедневно наше северное воинство недосчитывалось минимум одного-двух бойцов. Кровавая дань испанскому воинству, морскому и сухопутному.

Как я уже отмечал, арабы-сарацины оказались отличными бойцами, не уступающими нам ни храбростью, ни умением. Правда, стратегия у них была другая, и доспехи, в отличие от нас, носили только «старшие офицеры».

В поле, при лобовом столкновении все козыри были у хирда, так что поначалу, когда толпа смуглых отморозков, славя Аллаха, налетала на скандинавскую «стенку», хирд перемалывал их практически без потерь.

Однако эта «удобная» практика закончилась очень быстро. Надо полагать, у арабов был очень неплохо поставлен информационный обмен. И со взаимопомощью – полный порядок. Стоило какому-нибудь из наших отрядов навалиться на местный поселок с палисадом, как тут же откуда ни возьмись появлялась арабская конница. И осада прекращалась.

Словом, несмотря на нашу изрядную боевую мощь, приходилось придерживаться волчьей тактики: укусил – отскочил.

Само собой, навались мы всеми силами, результат был бы другим. Но Рагнар не считал нужным тратить время на взятие прибрежных поселений. И на болтавшиеся неподалеку сарацинские галеры он внимания не обращал.

Арабы тоже в безнадежную драку не лезли. Кусали по мелочи. Но – болезненно.

Наши, само собой, рвались в бой… Но дальше мелких стычек дело не шло.

За всё это время мы (я имею в виду тех, кто плыл под знаменем Хрёрека-ярла) лишь однажды взяли на мечи испанский городок. Вернее, даже не городок, а рыбачий поселок с населением в пару сотен человек. Да и то лишь потому, что дело было вечером, а шли мы – в авангарде.

Аборигены практически не сопротивлялись. Воинов среди них не было. Собственно, и защищать им было особо нечего. Эта нищета даже медной и бронзовой утвари почти не имела. Нашей добычей стало продовольствие и местные девки. Тоже неплохо, решили мои сопалубники. И, презрев увещевания отца Бернара, который безуспешно пытался привить морским разбойникам христианские ценности, предались блуду и обжорству.

Только на одну ночь. Утром мы отплыли и присоединились к главной «эскадре».

Единственная река, по которой мы рискнули подняться (совсем невысоко), – Гвадалквивар. Заодно шторм переждали.

Глядя на алчные лица своих спутников, я был уверен: они не просто глазеют по сторонам, а «фотографируют» окрестности. На будущее. Если нам суждено будет вернуться назад (а я на это очень надеюсь), то пройдет еще пара лет – и сюда заявятся незваные гости из породы Любимцев Одина. Надеюсь, меня среди них не будет. Как-то мне здесь неуютно. Я уже словил одну стрелу… Другая может попасть не в руку, а в глаз. Стрелки здесь – меткие.

Сразу после выхода в Средиземное море мы попали в беду. Шторм накрыл нас в неудачной близости от африканских берегов. И это был – Шторм.

Я отлично помнил, каково нам пришлось прошлой осенью в Балтийском море… Так вот: тогда были еще цветочки…

Глава двадцать девятая,

в которой пираты северных морей встречаются со своими южными коллегами

Ветер стих лишь к вечеру третьего дня. О да, теперь я понимал, почему старина Руад когда-то пренебрежительно отозвался о шторме, в который мы угодили по пути в Роскилле.

И я был невероятно счастлив, что не отправился на корм рыбам. Согласитесь, это было бы глупо: утонуть так и не вкусив прелестей брака с самой прекрасной из датчанок.

К сожалению, не всем так повезло. В битве с морем мы потеряли пятерых. Троих ладожан, молодого дренга из Хедебю и эста Мянда. Не менее дюжины было ранено: в том числе Стюрмир. Силача придавило сорванной с креплений мачтой, которую он всё-таки сумел удержать и этим, без сомнения, спас многих.

Трюм нашего драккара был на четверть заполнен водой, и два черпальщика с трудом удерживали этот уровень. Ольбард сказал: доски разошлись. Срочно требуется ремонт. На суше.

А суши в пределах видимости, увы, не было. Вообще ничего не было. Вокруг – одна вода. Такое впечатление, что из всех кораблей Рагнара уцелели только мы.

Главную эскадру мы потеряли в первый же день. Но три корабля нашего хирда изо всех сил старались держаться в видимости друг от друга. Кнорр исчез из виду вчера. Но наше руководство в отношении него было настроено оптимистически. Хрёрек и Ольбард считали, что кнорр не утонул. По словам Ольбарда, это отличный корабль, способный выдержать и не такое. Тем более, когда их видели в последний раз, с ними было всё в порядке.

А вот с драккаром, на котором шли нореги убитого мной Торсона, дела обстояли похуже. Парни не успели вовремя уложить мачту, и это сделал шторм.

Я слушал и в очередной раз восхищался наблюдательностью и хладнокровием наших лидеров. Лично я с самого начала шторма не видел ничего, кроме черных водяных гор, швырявших нас, как опавший лист, угодивший в велосипедные спицы.

Не понимаю, как мы остались на плаву. Может, и впрямь боги заступились за наше крохотное суденышко…

Но теперь, похоже, всё самое скверное позади.

Я поглядел на Скиди, восседавшего на верхушке вновь поднятой мачты (она уцелела благодаря силе и самоотверженности Стюрмира), и тяжело вздохнул. Может, там, наверху, и впрямь видно что-нибудь, кроме соленой воды?

– Развеселись, брат! – Свартхёвди решил приободрить меня тычком кулака в натруженную поясницу. – Мы живы, а что подмочило нас, так золото от воды не портится! Благодари богов, что мы такие везунчики! Если бы ветер не переменился, наше золотишко досталось бы прибрежным крабам. А сейчас всё хорошо!

Я кисло улыбнулся:

– Хорошо будет, когда я окажусь на твердой земле.

– Это смотря куда нас выведет мой брат Ольбард. – Трувор опустился на соседнюю скамью. – Здесь тоже земли народа, поклоняющегося пророку ущербной луны, и обитатели их, как ты мог заметить, довольно воинственны.

– Плевать! – философски отозвался я. – Лишь бы добраться до суши. Врагов можно убивать. В отличие от морской пучины.

– Вот это верно! – поддержал меня Медвежонок. – Врагов можно убить, богов – улестить, колдовство победить другим колдовством. Главное, чтобы твоя удача была сильна. А среди нас столько удачливых людей! Вот я, например…

Тут сверху раздался крик Скиди. Я не разобрал, что он кричал, но Трувор моментально вскочил, а Свартхёвди добродушно проворчал:

– Накликали. Видишь, Ульф, как велика твоя удача: хотел быть поближе к земле – и вот она уже рядом.

– С чего ты взял? – поинтересовался я.

– А откуда, по-твоему, взялись эти жалкие лодчонки? – усмехнулся Медвежонок и вразвалочку двинулся к корме. Там, в общественном ящике, хранилось наше оружие.

Я не последовал за ним, потому что зычный голос ярла скомандовал:

– На весла!

А поскольку во время шторма грести мне, в силу природной хлипкости, не доверили, то сейчас, несомненно, настала моя очередь.

Впрочем, весло я держал недолго. Через десять минут меня сменил Медвежонок, а я направился вооружаться.

Как и ожидалось, моя боевая экипировка была в полном порядке. Слой жира-смазки на металле, как следует просмоленный мешок и герметичный «оружейный ящик» позаботились о том, чтобы ни одна капля влаги не коснулась драгоценного железа. Правда, я потерял щит: забрало море. Но будем считать это жертвой Эгиру. Обойдусь.

Облачившись, я вернулся на скамью, повесил на борт щит (чужой, но лучше, чем никакого) и тоже взялся за весло. Взялся как следует, потому что там, впереди, шел бой. Какой-то кнорр отбивался от кораблей неизвестных мне аборигенов. Арабов, надо полагать, потому что здесь территориальные воды африканских сарацин – поклонников «пророка ущербной луны», как поэтично выразился Трувор. А если по-простому – мусульман. Как называлось их здешнее государство, я не знал. Да и какое мне дело до названия! И так понятно, что они – враги. Потому что друзей у нас тут нет и быть не может. Да и в дальнейшем не появится. Для норманов все ненорманское население делится на две категории. Добычу, которую надо взять живьем, и прочих, кого следует убить.

Впрочем, аналогичным образом рассуждают здесь почти все «цивилизованные» народы, так что мировоззрение Детей Одина вполне укладывается в общую парадигму. Другое дело, что мы храбрее и сражаемся лучше, чем другие.

Мне довольно того, что это – враги. И еще меня грела мысль, минуту назад озвученная Медвежонком. Раз здесь эти парни, то можно не сомневаться, что земля – близко.

– Ульф, пусти меня на скамью!

Скиди. Парень спустился со своего вороньего гнезда, облачился и теперь горел желанием сбросить адреналин.

Я охотно уступил ему место рядом с Медвежонком и отправился на нос. Поглядеть на противника. Мы уже были достаточно близко, чтобы слышать вопли сражавшихся, а следовательно, не слишком далеко и для моего слабого зрения.

– Один нам благоволит! – воскликнул мой ярл, когда я встал рядом. – Это наш кнорр! И они еще бьются!

Два длинных корабля обсели его с двух сторон. Нападавшие перли на абордаж, на кнорре встречали их железом.

Что бьются, это уже я слышал. А вот опознать на таком расстоянии кнорр Хёдина Моржа я бы точно не смог. Тем более что судно порядочно потрепало штормом. Впрочем, сомневаться в словах Хрёрека не стоило.

Дружно вращались весла, шипела вода. Наш драккар птицей мчал над морем. Я прикинул: мусульман было раза в четыре больше, чем нас. Не менее трех сотен.

Мы не успели. Драка закончилась. Кнорр взяли. К моему удивлению, примерно половина мусульман всё еще оставалась на гребных скамьях.

Но разве викингов остановит такая ерунда? Мы спешили. И дело было не только в имуществе, что хранилось в трюме кнорра. Ничего особо ценного там не было – оставили во Франции.

Кнорр-то взят, но наверняка не все наши погибли…

Ага! На ближайшей к нам галере кто-то пронзительно завопил. Увидели, черти!

Без разницы. Все равно им не удрать. Да и не будут они удирать – с таким численным превосходством.

Я ошибся. Врагов было почти в полтора раза меньше, чем я прикидывал. Когда мы приблизились достаточно, я понял, почему часть народу осталась на скамьях. Они были прикованы. Рабы. Ну да, это же галеры, мог бы и сразу сообразить!

Нос драккара с хрустом врубился во вражеский борт, проломив его и всмятку раздавив одного из прикованных.

– Добрый знак! – взревел наш ярл и махнул на чужую палубу. За ним – Ульфхам Треска. Этот прыгнул трижды. Сначала на борт галеры, потом на крышу «будки», украшавшей палубу галеры, а оттуда, толкнувшись, длинным прыжком – на борт кнорра. Ухватился, подтянулся, перемахнул и сразу зарубил кого-то из ворогов.

Ярл чуть замешкался, потому что приканчивал двух полуголых, черных, как эфиопы, сарацин. Секунды три потерял. Я приземлился на перекосившуюся палубу галеры, с трудом удержал равновесие… И остановился.

– Эй! Погоди, человек! Ради Господа, дай мне ключи!

Так, сказано на языке моей домашней рабыни Бетти. Англичанин? Явно не сарацин. Загар качественный, но волосенки-бороденка – светлые. Ничего так, здоровый мен. Ключи? А, вон они! На поясе зарубленного ярлом бычары. Малехо в крови перепачкались, но это – не принципиально.

– Лови! – Я бросил галернику жизненно важный предмет. – Дальше – сам!

И полез на кнорр. Там я нужнее.

Это уж точно. На каждого нашего приходилось по три араба.

Едва успел перекинуть со спины щит, как… Хряп! Грамотно пущенный дятел летит тридцать метров, втыкается по пояс и висит два часа… Арабское копье дятла, безусловно, превосходило. Я швырнул бесполезный (с такой дурой в основе!) щит в рожу копьеметальщику и одновременно сам прыгнул вперед, махнув Вдоводелом понизу. Две ноги минус одна нога…

А они тут не все – в рубашонках. На многих – отличный доспех. Я это сразу понял, когда мой Вдоводел бессильно скрежетнул по пластинкам. Я сразу затосковал по франкам с их нашитыми на кожу железками.

Ах ты гад! Еще один сарацин подобрался сзади и сунул мне кинжалом в спину. Тут уж у него вышел облом – моя бронь тоже не из картона. Не глядя, я ударил его локтем и парировал того, что нападал спереди.

Опасный, черт! Сабля так и порхает! А если вот так? Невдомек тебе, черномордый, что перед тобой – мастер спорта как раз по сабле! А если вот так?

Сарацин завизжал, повалился на палубу, скрючился… Еще бы! Мечом в пах!

Ах ты, еще один неугомонный! Едва ногу не разрубил! Чуйка сработала, но с четвертьсекундным опозданием: чернявый паренек с длинным кинжалом попортил мне штанишки и поцарапал бедро. Спокойной ночи, мальчуган! Оголовье Вдоводела приласкало кудрявую макушку… Спасибо, Скиди! Мой ученик очень вовремя поймал щитом сарацинское копье. Ухмыльнулся.

Расклад на палубе определился. Наши, как и следовало ожидать, сумели сгруппироваться в районе бака и заняли правильную оборону. Арабы наседали. Причем не только с палубы. Как раз в эту секунду парочка, взобравшаяся на мачту, призывая Аллаха (надо же, я и арабский знаю!), сиганула на головы нашим.

Тут сарацинам и кирдык пришел.

Эх, вечно я, тормоз, опаздываю к построению!

Я подхватил сабельку (как раз по левой руке!) и махнул Скиди: давай к своим пробиваться!

Паренек понял меня неправильно. Ловко вспрыгнул на борт, промчался по нему мимо толпящихся мусульман (его пытались достать, но не успели) и соскочил прямо в разошедшийся для него строй хирдманнов. Молодец! У меня так не получится.

Зато у меня получится другое. Вот эти парни явно лишние на этом свете!

Я вихрем налетел на троих арабов, обосновавшихся на куче барахла у кормы и прицельно метавших стрелы в наш строй. Меня они заметили в самый последний момент, встрепенулись… Но я уже перехватил Вдоводел в левую руку, а трофейный клинок – в правую и показал им свои навыки ближнего боя. Да, сабелька здесь – самое то. У этих сарацин шкурка прикрыта только одежкой. Плохая защита от стали! Э! А это что за тушка? Нет, тушка – это неуважительно. Не тушка – туша! Да это же рулевой нашего кнорра, Ове Толстый, протягивает ко мне спутанные веревкой руки! Ове Толстый, человек, судя по внешнему виду, произошедший не от обезьяны, как полагал Дарвин, а от бегемота. Это – на взгляд. А по факту – племянник Хёдина Моржа. И кто ж тебя сумел повязать, такого громадного, а?

Короткое движение сарацинской сабли – и Ове свободен. Это хорошо. Плохо другое: кое-кому очень хочется отправить меня на ту сторону Вечности. Целая толпа (человек десять) басурман, отделившись от общей кучи, бежала ко мне с самым недружелюбным видом. А впереди – чернобородый красавчик в шлеме с полумаской и сверкающих доспехах, которые мне очень не понравились. Потому что такая броня – верный признак очень квалифицированного, а потому особенно неприятного противника.

Поскольку удрать возможности не было, я мужественно принял бой.

Одоспешенный не обманул моих опасений. Мастер. Его сабля и кинжал – против сабли и Вдоводела. Я бы с ним охотно потягался один на один…

Да только кто мне позволит? Арабы совершенно бесчестно накинулись на меня всей толпой.

Я вывернулся, вспрыгнув на кучу барахла.

Плохая идея. Банг! Какая-то сволочь тут же пустила в меня стрелу, и я поспешно соскочил обратно. Прямо в гущу арабов. Ударил Вдоводелом, крест-накрест. Чиркнул сабелькой… Напугал. Сарацины подались в стороны. На секунду, не более. Но их тут же стало еще на парочку меньше… А я оказался лицом к лицу с доспешным чернобородым, и только теснота не позволила ему оставить меня без головы. Зацепил локтем кого-то из своих, смазал замах, а я успел выбросить вверх Вдоводел. Лязгнуло знатно. Плоскость о плоскость. Сразу видно мастера. Отличная сталь, однако, у его сабли! Зато как приятно работать с противником примерно моего веса и силы.

Тот же Стюрмир таким ударом запросто отсушил бы мне кисть. Эх, старина Стюрмир! Угораздило же тебя сломать руку! Как мне здесь одиноко…

И словно отвечая моему желанию, над палубой кнорра прокатился жуткий звериный рык. Нет, это был не Стюрмир. Свартхёвди!

Арабов от этого звука конкретно пробрало. На миг словно оцепенели. В том числе и мой доспешный противник. Чирк! – и на его предплечье, пониже края металлического рукава, вздулся алым глубокий разрез. В кругу «друзей» не щелкай клювом! А если уж щелкаешь, то быстро-быстро.

Кричал сарацин, конечно, похуже, чем берсерк, хотя тоже знатно. Но – недолго. Я тут же сунул жало Вдоводела прямо в кудрявую бороду, рванулся вперед, зарубив еще двоих…

И понял, что в битве наступил перелом. В нашу пользу.

И сломал ситуацию Медвежонок.

Видать, не встречали еще арабы северного берсерка. Если по уму, то гасить «оборотня» надо на дистанции. Три умелых стрелка, несколько грамотных копьеметателей. Или парочка элитных фехтовальщиков, в крайнем случае… А эти ненавистники свиной колбаски кинулись примерно как только что на меня – всей неорганизованной толпой. Наилучший вариант для воина Одина в боевой конфигурации. Называется: пошла говядина в мясорубку.

Тут справа от меня появилось гребное весло и расчистило мой левый фланг. Ове-кормчий где-то добыл оружие по своей совковой ручище.

А куда это мы бежим? Команды «вольно» не было!

Я шмыгнул под рукой Ове к соседнему борту и принялся «тормозить» арабов, рвущихся с палубы кнорра обратно на свою галеру. Нет, господа! Вас на этот банкет никто не приглашал, но, раз уж набезобразничали, придется оплатить счет.

Битва заканчивалась. Штук двадцать обезумевших от ярости воинов Аллаха всё еще пытались атаковать строй викингов, хотя это больше напоминало атаку галок на движущийся трактор. С ритмичным уханьем хирд разом выбрасывал острия клинков и копий, затем делал шаг вперед, снова выметывал из-за щитов стальные острия, и еще шаг…

Со стороны – очень эффектно. Намного интереснее, чем изнутри. А уж насколько веселее, чем оказаться по внешнюю сторону щитов…

Минут через пять всё закончилось. Мы победили.

Свартхёвди медленно осел на залитую кровищей палубу, а мгновением раньше последний воин Аллаха уронил на нее же саблю и задрал лапки кверху.

Сдались, впрочем, немногие. Если норман, погибший в битве, попадает прямиком в Валхаллу, то мусульманам тоже в этом смысле неплохо. Раз – и в рай. К безлимитному шербету и гуриям.

Засим принялись считать раны и убытки. Да уж, всё как в народной пословице: пили, ели, веселились; подсчитали – прослезились.

В этой драке мы потеряли одиннадцать человек. И вчетверо больше было ранено. Для не слишком эффективных в рукопашной арабов – прекрасный результат. Я в очередной раз убедился, что храбрость – такое же оружие, как хороший клинок.

Из команды Ове Толстого уцелело семнадцать бойцов. Да и то потому, что арабы рассматривали пленников как добычу. Семнадцать – это намного больше, чем никого, но всё равно очень грустно, потому что оставшихся явно не хватало на два корабля. Даже с поправкой на хорошую погоду и в надежде на то, что на нас никто больше не нападет.

И тут я вспомнил о рабах-гребцах. И напомнил о них ярлу.

Хрёрек сначала отнесся к идее скептически… Но она оказалась не такой уж плохой.

Только на той галере, что пострадала от бокового удара, обнаружилось целых тринадцать пригодных к делу: четверо англичан (одного из них я одарил ключами), трое греков-византийцев и пятеро разноплеменных вояк. Причем один из них оказался чистокровным арабом, осужденным на галеры за «антигосударственную деятельность» или типа того.

Еще десяток мы «подняли» на второй галере. Это было уже кое-что. Хрёрек побеседовал с каждым (англичане выступили в качестве переводчиков) и принял всех на «испытательный срок». В одном можно было не сомневаться: грести эти парни умеют.

Разбитую галеру (строительный материал для ремонта) кое-как, лишь бы держалась на плаву, подлатали и пристроили на буксир к целой, на скамьи которой усадили пленных арабов. К вящей радости бывших галерников, тут же завладевших плетками.

А вожделенный берег, как выяснилось, оказался всего в миле от нас.

Да, о трофеях. Их было немного. Но я ими был вполне удовлетворен. Мне достался роскошный арабский панцирь элитной работы и арабская же сабля, в отменном качестве которой я уже успел убедиться. На саблю никто особенно не претендовал, а вот за панцирь пришлось пободаться. То, что я завалил двух панцироносцев, не имело значения. Добыча всё равно делилась на всех.

Но я вновь вспомнил о своем праве на подарок, обещанный мне ярлом в награду за убитого Торсона. И в очередной раз сообщил об этом Хрёреку. Ярл подумал немного – и я получил свой доспех. Причем – опять на халяву. Ярл заявил, что это не доля, а мой приз за убитых стрелков. Половина наших потерь – от них, сказал Хрёрек. Если бы не я, было бы больше. Народ поворчал, но согласился. Отчасти еще и потому, что трофейные кольчуги были, мягко говоря, среднего размера, а не скандинавского XXL.

Однако моя пришлась впору, так что свою бронь, тоже недешевую, я от щедрот подарил Скиди. А он мне – взятую с моей подачи саблю. Так и разобрались.

Теперь о галерниках. Англичанин, которому я отдал ключи от цепей, звался Дикон из Йоркшира. Досталось парню по жизни неслабо. Вместе с двенадцатью соотечественниками он пал жертвой свейских пиратов и был продан византийцам. Там всю компанию купил некий константинопольский купец – и усадил на корабельную цепь. Два года англичане гребли на византийцев.

Потом корабль захватили арабы, но участь пленников не изменилась. Еще три года (к этому времени их осталось только четверо – самых крепких) англичане впахивали на сарацин, а потом появились мы.

Всех освобожденных «галерников» приняли, как уже сказано, на испытательный срок. Проверка показала – большая часть ребят умеет пользоваться боевым железом весьма средне. Но Дикон и еще один англичанин – Уилл, оказались отличными стрелками из лука, двое из византийцев очень недурно рубились, а незаконопослушный мусульманин Юсуф вообще оказался местным «рыцарем» – сыном какого-то шейха, неудачно восставшего против начальства.

Вертеть весло, естественно, умели все освобожденные. Правда, разговаривать с ними было пока затруднительно: датского не знал никто. Словенского – тоже. Так что общались по сложной схеме: я с англичанами – по-английски (благодаря моей рабыне-англичанке, я неплохо болтал на его средневековом диалекте), а уж англичане – с остальными – по-арабски или по-гречески.

Короче, по две смены на каждый кораблик – набрали. Теперь следовало решить с ремонтом.

Африканский берег, в виду которого произошла наша морская баталия, выглядел неаппетитно: песок и камни. Однако логика подсказывала: где-то неподалеку есть места и получше. Галеры, напавшие на наш кнорр, вышли в море после шторма. Вдобавок далеко от «базы» они не уплывали: гребцов можно и не кормить денек-другой, однако поить надо много и регулярно. Без воды в такую жару даже в теньке лежать затруднительно, а уж на солнышке веслом ворочать…

Гадать не стали. Ярл скомандовал, Ульфхам выбрал среди пленников особь понежнее и помясистее, взял «шкуросъемный» ножик – и через десять минут мы получили подробный маршрут следования.

Глава тридцатая,

в которой герой ненадолго попадает в мусульманский рай

Городишко был расположен грамотно: внутри залива, формой напоминающего улитку с выпущенным хвостиком. Подход охраняла мелкая каменная крепостица, судя по архитектуре, возведенная еще до арабов. Войти в гавань можно было лишь через контролируемое древней цитаделью узкое горлышко и строго по фарватеру. Впрочем, вода в заливе была достаточно прозрачна, чтобы в хорошую погоду можно было разглядеть на песке след камбалы.

Нынче как раз распогодилось.

Однако входить в залив под обстрелом желания не было, поэтому наши пошли на хитрость.

Первой теперь шла уцелевшая галера. На ее носу стоял я – в прикиде арабского командира. Ну, мне изображать ряженого не впервой.

За мной – разговорчивый толстячок, которому временно вернули его собственные вещички. А около него – облаченный в сарацинские латы Дикон – для контроля арабского диалога.

За нашей галерой следовали «трофеи» – драккар и кнорр, а за ними, на буксире, вторая галера, попорченная.

На корабельных палубах тоже было всё путем. Во всяком случае мы все на это очень надеялись, потому что сверху наши корабли – как на ладони…

Впрочем, мы не стали переть в залив среди бела дня. Дождались, когда солнышко коснулось горизонта.

Сверху нам что-то проорали… вопросительное.

Толстенький араб проверещал в ответ, что, мол, всё замечательно. Трофеи везем.

Ничего в нас сверху бросать не стали. Радует.

Отличная гавань. Тихая. Лодочки-кораблики. Что-то вроде дока. Причалы. Каменные. На одном – группа товарищей. Толстый дядька под зонтиком. Свита. Оружных только двое. Если не считать самого дядьки, а его в силу возраста и телосложения можно не считать. Остальные – рабы. Интересно, на хрена ему зонтик, если солнце уже полчаса как спряталось за скалами?

Высадка. Я спрыгнул первым. Зря. Здесь так не принято. Толстячок под зонтиком аж шарахнулся от неожиданности. Но тут же сунулся ко мне, залопотал по-арабски.

Классный все же из меня актер: то шевалье французский, то боевой сарацин…

– Иншалла! – бросил я, проскакивая мимо толстяковых объятий.

А еще я – полиглот.

Наши посыпались на причал. Лишь немногие – в арабском прикиде, остальные – в своем собственном. Но – сумерки. Сверху уже наверняка ни хрена не видно. А нам надо именно наверх.

Меня обогнали. Скоростной бег по лестнице – не мой вид спорта. Я оглянулся. Толстячок и его свита потерялись в толпе «десантников».

Насчет толпы я преувеличил: сейчас в распоряжении Хрёрека меньше сотни бойцов. Зато каких…

Пока я доковылял до верха, меня обогнали человек пятьдесят.

Когда я, запыхавшись, добрался до ворот маленькой крепости, она уже пала. Внутри хозяйничали викинги. Гарнизон частью вырезан, частью пленен. Да и было их тут всего человек сорок. Остальные – обслуга.

А вообще неплохая крепостица. Несколько камнеметалок, порядочный запас стрел, смола и прочие сюрпризы. Войди мы в залив под гордым флагом Сокола, тут бы нам и кирдык. Наверняка все баллисты-катапульты отлично пристреляны.

Одно плохо – казны в крепости не оказалось. Так, пара пригоршней серебришка – личное имущество побежденных.

Зато денежки нашлись в самом городке. Во дворце местного, так сказать, «губернатора», того жирняя, который порывался меня обнять на пристани. Хорошо, что не обнял. А то бы наверняка зарезать попытался. Все-таки папа убитого мной арабского командира. Наверняка ему было бы обидно обнаружить внутри знакомых доспехов совершенно постороннего человека.

Там, во дворце, под сенью пальм, под журчание искусственных ручейков мы и заночевали. Во всяком случае я оказался в числе счастливчиков, которым выпало спать. Да не одному, а с ласковой смуглой девочкой, готовой буквально на все, лишь бы с ней не сделали ничего плохого.

Я и не сделал. Да и остальные не очень бесчинствовали. Тяжелый был день. Лучше бы поспать… Но уж больно мы все истосковались по женскому обществу. Хватило, впрочем, на всех. У толстяка в гареме обнаружилось пятьдесят шесть женщин. Ну на хрена ему столько? Тем более что, как позже выяснилось, арабский вельможа предпочитал молоденьких мальчиков. То есть мало что пидорас, так еще и педофил. Впрочем, женщин он тоже пользовал, поскольку помимо жен в гареме обитали еще и его дочери. Целых одиннадцать. Одна из них мне и досталась. Честно. По жребию.

Славная девчушка. Первый раз – с мужчиной. Но уже не девственница. Гарем, однако. Райские птички. Живут, чтобы наслаждаться и «наслаждать» других. Но – счастливы. Женщина в исламском мире – недочеловек. Птичка. Или кляча для пахоты. Птичкам – лучше. Особенно если исхитрится родить сына, который поднимется наверх и маму родную не забудет. Птичкам – лучше, однако гарем – еще то местечко. Из мужиков – один хозяин. Соло. На всю стайку. И евнухи, в обязанности которых входит… Ох и много чего входит в их обязанности, однако за пределы гарема это «всё» не выходит никогда. Птички – они петь любят. Да только – некому. Жены – навсегда в одной клетке. Дочери же со временем разлетятся по другим гаремам. Куда папа продаст, туда и полетят. Но – счастливы. Много ли птичке надо?

Еще у толстяка были сыновья. Во дворце аж шесть. Малолетки.

За обещание их не трогать арабский лидер выдал все свои тайники. Стопудово все. Данные были проверены и подтверждены. Это сыновей наш ярл поклялся не трогать. Насчет папы никаких обещаний не давалось.

Утречком, когда я оглядел городишко (довольно жалкий на вид), у меня возник законный вопрос: откуда у покойного вельможи денежки на всю эту дворцовую роскошь?

Оказалось – оттуда же, откуда у нас. «Мы живем грабежом, топором и ножом…» Точнее, веслом и саблей.

С утреца в городок, по единственной дороге, очень удачно прибыл караван со жратвой. Жаль, выпивки не имелось. Шариат. Только разные сладкие напитки. Зато фруктов – завались.

Караван мы аннексировали. Затем, по поручению ярла, я и еще четверо любителей верховой езды (отличных коняшек держал покойник) пробежались верхами по дороге: нет ли еще чего-нибудь интересного?

Ничего. Пыльная пустыня. Мечта квадроциклиста.

Вернулись и – отдыхать. Судостроитель из меня – никакой, так что припахивать меня Хрёрек не стал. Велел вечером нам со Скиди заступать на боевое дежурство, а пока – личное время.

Я проведал Стюрмира: здоровяк явно не очень страдал. Необъятных габаритов арабка (как раз в Стюрмировом вкусе) кормила раненого датчанина засахаренными фруктами. Еще одна чесала заскорузлые пятки викинга. Ну просто санаторий!

У Скиди загорелись глаза: ночь парень провел не в гареме, а в городе. Стюрмир благосклонно ссудил ему пяткочесательницу.

Откуда-то из глубины дворца вкусно тянуло шашлыком. Девушки – это классно. Но перекусить тоже не вредно.

Три дня в раю. Так я бы охарактеризовал наше пребывание на территории Магрибского халифата. К счастью, сам халиф по имени Яхья не знал о нашем посещении и не принял мер, чтобы испортить нам праздник.

А на третий день судьба (или норманские боги, уже не знаю) улыбнулась нам еще раз. Хотя улыбка эта получилось кривоватой. Как в старом анекдоте о жене нового русского, у которой были для супруга две новости: плохая и хорошая. И хорошая звучала так: подушки безопасности в «мерседесе» отличные.

В «арендованный» нами залив вошла местная боевая галера. С полным экипажем «морпехов» на борту. Не догадываясь о том, что власть в городе переменилась, сарацины-мореплаватели сошли на берег… Где их, беспечных, мы и приняли.

До серьезной драки дело не дошло. Парни увидели образовавшийся перед ними железный строй – и не стали искушать судьбу.

Возглавлял «морских охотников» еще один сын покойного вельможи.

Этому повезло больше, чем старшему родственнику. Наш ярл проявил великодушие. А причину этой внезапной доброты сарацин сам привез в городок. Целых шестеро норегов из бывшей команды Торсона. Сарацины подобрали их в море. Сняли с обломков драккара. Естественно, не из человеколюбия, а исключительно с целью наживы. Такие крепкие парни на местном базаре стоили недешево. И не потому, что отменные гребцы, а потому, что халиф любил принимать в свою гвардию подкованных в военном деле иноземцев. Почему? Да потому что папаша принятого в наш хирд араба – наверняка не единственный в эмирате оппозиционер.

Так или иначе, но ребят никто не обижал. Заковали в колодки, это да. Зато кормили-поили и даже не били плетками-палками.

Среди шестерых везунчиков – неразлучные дружки Гуннары: Гагара и Морской Кот. Я даже порадовался: из Торсоновых норегов эти двое – самые веселые.

Что ж, утонувший драккар – это плохо. Но шесть боевых товарищей – это очень кстати. А мы как раз ремонт кнорра закончили.

Лично я бы отдохнул здесь еще недельку, но ярл торопил: то ли боялся сильно отстать от главной эскадры, то ли просто чуйка сработала. Утром четвертого дня дозорные в крепости заметили пыль на дороге. Причем – густющую.

Мы еле-еле успели эвакуироваться, как в городок ворвалась целая армия сарацин. Видать, где-то произошла утечка информации…

Опоздали, болезные. Мы уже покидали уютную гавань. А преследовать нас было не на чем, потому что даже в спешке мы не забыли понаделать дырок в днищах галер, а гнаться за нами на рыбачьих лодочках – дело совершенно бесперспективное. Так что – успели. Но многие из наших искренне горевали: хотели девочек прихватить, а те в суматохе разбежались.

Я лицом выражал сочувствие и – помалкивал. Ведь это я, такой нехороший, шепнул своей смуглянке: всем, кто не хочет составить нам компанию в морском круизе, лучше куда-нибудь слиться.

Хорошо, что наши об этом никогда не узнают. Наверняка не поняли бы…

Им понятней Сторкад Бородатая Секира, убивший девчонку за то, что слишком медленно раздевалась. Чужие девушки – не люди – имущество. Оцененное в серебряном эквиваленте. Средневековый менталитет, блин. Но не спешите осуждать. В цивилизованном мире, где права человека и прочая лабуда, – не лучше. Хуже. И не только для генералов, которые, как в Чечне, легко меняют «своих» на чужое бабло. Для всех, кто ухитрился взобраться на шесток. Народ – быдло, в лучшем случае – электорат… Сдохнет тыщонка-другая – можно еще пару лямов наварить.

Предложи такой «бизнес» Ивару Бескостному, безжалостному, корыстолюбивому убийце, принципиально не платившему виру и не считавшемуся ни с кем, кроме отца и братьев, – не поймет Ивар. Как это – своих хирдманов на деньги менять? Они ж – свои!

На корме – жизнерадостное ржание. Мишень – отец Бернар. Никак не поймет, что проповедовать христианство удачливым разбойникам – пустой номер. Бог, который не может защитить даже своих жрецов, не говоря уже об имуществе, – не их бог. Дразнят, но не обижают. Скольких монах вылечил-выходил? Уже и не счесть. Это раньше он считался моим трэлем, а теперь он – свой собственный. Заслужил. В шторм весло крутил вместе со всеми. И воин – в прошлом. Об этом тоже известно. Так что уже не раб – вольный. Захочет – сойдет с корабля в любом порту. Да только не захочет. Втемяшилось в его щетинистую голову: нести свет Веры в языческие души. «Души» – упираются. Отец Бернар настаивает. Пугает адом. Напугал волка свиной рулькой! А то норманы не знают, где вечно огонь горит, а где – воистину адский холод? Ни в царство Хель, ни на земли огненных или инеистых великанов настоящие воины не попадут никогда. Вальхалла рулит! Христианский рай – нет.

Но уважаемый и полезный член общества имеет право на безвредную придурь. Нехай агитирует. Лишний повод поржать.

– Брат, ты что это такой хмурый? – Это Медвежонок. – Опять сестренку мою вспомнил? На-ка, выпей! Доброе пойло! Я туда меду налил! А то давай в ножики поиграем?

Знает старина Свартхёвди, чем порадовать побратима.

– Ну давай. А еще кто?

Обычно наши традиционные партнеры – Стюрмир и Флоси. Но у Стюрмира рука еще не зажила, а Флоси, когда мы отбивали у сарацин кнорр, дротиком ступню продырявили. Тоже не игрок. «В ножики» по-скандинавски – хорошее здоровье нужно. Играют-то как: берут этот самый метательный ножик (острая железяка граммов двести весом с колечком вместо рукояти) и мечут в тебя со всей дури. С дистанции метров пяти. А ты должен поймать и метнуть дальше. В крайнем случае – отбить, но это уже несолидно. Высший шик – поймать за колечко. Так только Медвежонок может. У меня свой способ – ловить хлопком, между ладонями. Стюрмир, тот просто лапищей своей сковородкоподобной ловит. Бывает – порежется. Ножик острый, а рукавица не всегда держит. Но в целом – безопасная игра, потому как играем мы будучи трезвыми (относительно) и в броне. А вот, когда в ножики на пиру начинают баловаться, без травм не обходится. Но серьезные повреждения – редкость. Даже пьяный викинг – викинг. А ножик – это не посланный «с петли» хафлак[120] или стрела. Поймать не труднее, чем отбить шарик для пинг-понга. Хотя и о пинг-понге я от кого-то слыхал: мол, его китайцы придумали. Как боевое искусство. Только не с шариком пластиковым, а с камнями.

– А ты Гуннарам сыграть предложи. – Медвежонок ухмыльнулся. – Они рады будут.

Это точно. Приятели-нореги ко мне и раньше – с уважением. А нынче активно стараются показать, что не прочь сойтись поближе. Да я – не против. Парни веселые, с чувством юмора. И польза от них бывает. Вот благодаря Гагаре мой ученик сразу дренгом стал. Да и в ножички поиграть…

* * *

Основную флотилию мы догнали через пять дней. По ходу слегка натерпелись страху: за день до встречи впереди замаячила целая прорва вражеских кораблей. Мы ушли мористее. Оторвались. А может, арабы решили нас не преследовать.

Скорее – последнее. Когда мы наконец соединились с флотом Рагнара, оказалось, что два дня назад у них с арабами вышла неслабая драка. Потеряли несколько кораблей и еще с дюжину здорово попортили. И народу перебили сотни четыре. Почти столько же, сколько потеряли в шторм.

Разошлись – вничью. Надо полагать, в задачу арабского флота не входило полное уничтожение норманов. Отогнать от своих берегов – и ладно. Дальше, восточнее, как сказал нам «наш» араб Юсуф, начиналась территория другого вождя – эмира из династии Аглабидов. Тоже крутые перцы. Лет тридцать назад Сицилию завоевали.

В общем, потрепали наших сарацины. Но зато – отличная новость! – нашелся кораблик наших союзников-вестфолдингов, водительствуемых моим приятелем Харальдом Щитом. В целости и сохранности. Даже в драке с арабами они никого не потеряли. Крутые парни – нореги. А те, что из Вестфолда, – круче всех.

– Кроме нас, сёлундцев[121], – внес поправку Медвежонок, когда я озвучил ему эту мысль. Вот ведь патриот. Хотя… Рагнар Лотброк – тоже сёлундец.

Глава тридцать первая,

в которой выясняется, как выглядит расположение морских богов

Еще один морской переход. К счастью, без шторма. «Проводники» – византийские торговцы, которых угораздило наткнуться на передовой дозор Рагнарова флота. Вдвойне удачно получилось: основной груз италийцев – винище.

Задача, поставленная им конунгом, – выйти к Риму. Торговцы согласились. Сами. Разумное решение.

И вот мы уходим от Африканского побережья на северо-восток. Идем днем и ночью, быстро. На четвертый день видим впереди справа далекие горы.

Это Сицилия, говорят информированные люди. Та самая, которую африканские арабы завоевали.

Туда нам не надо. Мы идем напрямик. Мы подготовились. Наших запасов воды, вина и пищи хватит на месяц автономного плавания.

И тут погода резко меняется. Ровный ветер, несший нас на северо-восток, вдруг сменяется куда более сильным южным. Не скажу – горячим, но – теплым. Это хорошо, потому что – попутный. Да и погода прохладная. Не иначе уже зима наступила.

Африканский ветер рвет пенные шапки с гребней. Это еще не шторм, но мне кажется – вот-вот.

Тем не менее мы идем под парусом. Очень хорошо идем. Быстро. Парус едва не лопается под напором ветра, мачта пронзительно скрипит…

Ольбард спокоен. Сзади клубится чернота, впереди, впрочем, ясное небо. Мы не плывем – взлетаем и падаем. Только мастерство кормчего не дает нам ежеминутно зарываться носом в воду. Черпальщики работают безостановочно. Зато грести не надо.

Когда наш драккар возносится на гребень, я вижу всю нашу флотилию: десятки кораблей со вздувшимися парусами. Крохотные, взлетающие, падающие, скользящие по морским склонам, заливаемые соленой водой, но упорно рвущиеся вперед. Со стороны смотрится жутковато, но никто не тонет. Мы плывем, и плывем очень быстро. Мои братья жмурятся от брызг, но рожи у всех довольные. Ветер делает нашу работу, и делает ее лучше нас.

Ночью никто и не думает останавливаться. Вокруг – кипящее море. Ветер не стихает.

Нас несет на север. Мне трудно оценить скорость, но – очень быстро. Прямо по курсу встает луна. Здоровенная, синяя. Предоставив рулить Ульфхаму Треске, Ольбард укладывается спать. Устраиваюсь под борт, чтобы не кататься по палубе (качка изрядная), заворачиваюсь в шкуру и мгновенно вырубаюсь до самого рассвета.

Отлично выспался, хотя и продрог порядком. Да уж, не лето. Но мы – ребята закаленные. Средиземноморская зима нам – теплынь.

Ветер не стихает, скорее, наоборот. Флотилия мчит на север. Похоже, никто не потерялся. Во всяком случае второй наш драккар и кнорр Ове Толстого я вижу.

Завтрак. Вахта водочерпальщика. Урок мореплавания от Ольбарда, который снова при кормиле.

А слева по борту маячит земля. Большая. Пытаюсь сообразить, что это может быть… До Сицилии мы не дошли. Значит, итальянский «сапог», которого не видно, от нас должен быть справа. А слева что? Может, Корсика?[122]

Держу рулевое весло почти час. Нелегкая работенка. Хорошо, что Ольбард рядом командует. Сам бы я нарулил – вдесятером за сутки не вычерпали бы! И так несколько раз качнуло по-взрослому. Аж имущество по палубе покатилось.

Но Синеус в целом доволен. Хвалит. И за кормило берется Руад. Этот – поопытнее. Но тоже – под присмотром. Это не плавание, а прям-таки серфинг. Зато скорость – изумительная. Не удивлюсь, если мы за сутки пару сотен миль прошли.

Шторм нас всё-таки догнал. Не то чтобы очень злой, но парус спустить пришлось. Шли под голой мачтой. И на веслах – для лучшей управляемости. Но после двух суток безделья это было даже приятно. Главное, я больше не боялся, что мы утонем. Уверился в надежности нашего кораблика. И понял, почему мои друзья относятся к нему будто к живому существу. Он и есть – живой. Огромный морской конь… Или дракон. Верный и могучий. За то и любим.

А морские боги любят нас! Шторм стих не просто вовремя – в самый раз. Как раз когда справа по курсу показалась сизая полоска. Земля. Италия. Мы дошли!

Вот только – куда? Этого не могли сказать даже наши «проводники». Ничего, подойдем поближе – разберемся.

Глава тридцать вторая,

в которой Рагнар Лотброк решит, что его мечта осуществилась, а хускарл Ульф Черноголовый не станет разубеждать конунга

Неплохо нас закинуло. Аккурат в Генуэзский залив. Это, впрочем, я потом узнал. А сначала – просто берег. Италийский. И милая такая бухта. А в бухте, на берегу – город. Кра-асивый. Белый. С башнями. И стены серьезные. Впечатляют.

– Уж не Рим ли это? – предположили нурманы.

И вся наша изрядно потрепанная, но всё еще победоносная флотилия вошла в уютную итальянскую бухту.

И – о, чудо! – мы услышали пение. Красивое, мощное и явно религиозного направления.

– Что они поют? – спросил я отца Бернара.

– «Младенец ныне родился, Иерусалим, возрадуйся!» – со слезами на глазах проговорил монах. – Ныне у нас – великий Праздник! Рождество Господне!

«Надо же, – подумал я. – Конец декабря. Хорошо мы, однако, поплавали!»

На флагмане не было своего монаха, и Рагнара насчет Рождества Христова никто не просветил. Так что выводы из увиденного и услышанного он сделал сам. Согласно собственным чаяниям.

– Это Рим! – восторженно воскликнул Рагнар. – Я пришел, куда хотел! Боги привели меня сюда!

Дружный рев викингов был ему ответом. Свершилась великая мечта Рагнара Лотброка.

Радость норманов была особенно острой, потому что если перед ними – Рим, то, значит, они пришли к конечной цели вояжа. Вот теперь все они действительно разбогатеют. Купаться будут исключительно в золотых корытах. Гадить – в худшем случае серебром.

«Возьмем этот йотунов Рим – и домой! – наверняка подумало немало северных героев. – И загуляем!»

Отом, что наш полководец решил, будто мы прибыли к вратам Рима, я узнал значительно позже, от Хрёрека, приглашенного Лотброком на совет вождей.

Я не силен в географии. А за время нашего многомесячного путешествия совершенно потерял ориентацию. Но одно я знал твердо: настоящий Рим стоит на реке Тибр. И прямого выхода к морю у него нет.

Однако я понимал причину ошибки Рагнара: стены и башни города, господствовавшего над заливом, производили серьезнейшее впечатление. Вдобавок в городе, по случаю праздника, свершалось круглосуточное богослужение. Так что всё складывалось: великий город, где непрерывно славят Христа, не мог быть ничем иным, кроме вожделенного Рима.

Я решил помалкивать. И отца Бернара попросил о том же. Если, конечно, он не хочет, чтобы Рагнар и впрямь ограбил Ватикан.

Монах не хотел. И от комментариев воздержался.

Вопрос: почему не стали разочаровывать Рагнара проводники-византийцы, которые наверняка знали, что перед нами отнюдь не бывшая столица Великой Римской империи?

О! У них, как выяснилось, тоже были основания держать язык за зубами. От радости, что его вывели прямо к цели, Рагнар расщедрился и подарил византийцам жизни, свободу, их собственные корабли и даже немного личного серебра. Еще бы они спорили!

«Ну и ладно, – подумал я. – Пусть будет Рим».

Чем скорее наш конунг осуществит свою мечту, тем скорее мы повернем домой. И я увижу Гудрун.

Узреть городские стены и преодолеть их – бо-ольшая разница. Каждому из нас, побывавшему под стенами и за стенами многих вражеских городов, эта простая истина была понятна и обидна.

Мы глядели наверх, и наши горящие взоры тускнели, а мысли теряли оптимистическую направленность.

Старина Богатый Опыт говорил нам прямо, по-солдатски: штурм этой величавой цитадели приведет к значительному пополнению чертогов Валхаллы.

Не то чтобы нам, горячим норманским парням, не хотелось в Валхаллу… В перспективе – да, без вопросов. Но сейчас «пахарям морей» мечталось не о великом посмертии, а о простых человеческих радостях: жратве, бабах, выпивке… Еще хотелось – золота. Но это тоже – в перспективе. А для начала – свежей пресной воды и твердой земли под ногами.

Я был – как все. Более того, если бы меня спросили, я сказал бы, что не прочь всё необходимое просто купить. За деньги. Без драки. Без новой ратной славы. Хрен с ней, со славой. Я этой субстанцией и так покрыт с ног до макушки. Когда ты повыкидывал из дорожной котомки кучу серебра, чтобы освободить место для золота, то отношение к славе существенно меняется. Особенно – к посмертной славе. Уверен: половина нашего хирда в глубинах своих разбойничьих душ лелеет те же мысли. Но никогда не признается. Западло.

Драккары и кнорры вошли в бухту…

И остались на рейде.

Ворота в город были затворены. На башнях и стенах толпились изготовившиеся к битве воины.

Конечно, нам они – не чета. В чистом поле мы втоптали бы их в землю минут за двадцать. Но то – в чистом поле. А здесь выпущенный стенным орудием булдыган, хлюпнувшийся в воду в десяти метрах от носа нашего драккара, угоди он чуток подальше и правее, мог бы запросто отправить к Эгиру в сети десяток непобедимых северян.

Ольбард рявкнул, и мы дружно сдали задним ходом – за пределы опасной зоны. Так же поступили и другие. Высадка (а следовательно – жратва, девки и выпивка) откладывалась на неопределенный срок.

Впрочем, все мы хорошо знали Рагнара Лотброка. Этот – не отступится.

Вновь был созван совет вождей. Расширенный – с участием наиболее прославленных хольдов. Меня тоже пригласили. Рагнар с некоторого времени считал меня специалистом по нестандартным решениям.

Однако нестандартное решение предложил не я, а Ивар Бескостный. Вот уж действительно – нестандартное!

Всем понравилось. Потому что дерзко до невозможности. Даже для викингов.

Главная роль в будущем спектакле, как принято у норманов, досталась драматургу. То есть самому Ивару. Первым – лучшие куски. А также стрелы, булдыганы и кувшинчики с горящей смолой.

К сожалению, не забыли и меня – забронировали место в массовке. Выступать я должен был в привычной для меня роли доблестного рыцаря Жофруа де Мота.

Еще потребовался монах.

Монах у нас был. Отец Бернар. Но после недолгой дискуссии его кандидатура была отвергнута. Хрен знает, как он себя поведет в решительный момент… Даже если его использовать втемную. Всё же не один месяц отец Бернар провел с нами, язычниками. Вдруг догадается о том, что участвует в спектакле?

«Монаха» мы нашли. Ни за что не угадаете, кто им стал!

Мой ярл Хрёрек. Ну чем не монах? Он ведь даже на латыни худо-бедно изъясняется. И внешность подходящая. Власы – до плеч (в походе не до парикмахеров), всклокоченная борода – до пояса. А что телосложение могучее, так и отец Бернар – далеко не задохлик. Снять с ярла доспехи и золотые побрякушки, нацепить какое-нибудь отрепье, подпоясать гнилой веревкой – вылитый монах-подвижник, примкнувший к вражьему воинству, дабы обратить злодеев ко Христу.

Рясу ярлу искали по всем кораблям, а сам Хрёрек тем временем «освежал» латынь, общаясь с отцом Бернаром. По поводу Рождества. Монах охотно делился информацией. Решил, что ярла внезапно потянуло к христианской вере. А что? В Рождество и не такие чудеса случаются!

Наконец нашли подходящее рубище. Один из викингов завернул в него неправедно добытый золотой потир. Священной чаше нашли другую упаковку, а дерюжку подогнали по фигуре нашего ярла.

Очень органично получилось. Обряженный в ветхую тряпку, подпоясавшийся засаленной веревкой, обутый в дрянные сандалии отца Бернара ярл выглядел сущим пугалом. То бишь – настоящим монахом, претерпевшим и пострадавшим за воистину благое дело.

Итак, нас уже трое: Ивар Бескостный – в главной роли. Хрёрек-ярл – в роли германского монаха, несущего свет истинной Веры в темные языческие души, хускарл Ульф Черноголовый – в роли благородного шевалье Жофруа. Хватит?

– Нет, – покачал головой наш драматург Бескостный. – Три – священное число христиан. Но семь – лучше.

Тем более что его самого в первом акте нашей драмы не будет. А два человека для полноценного посольства – маловато.

И вот нас стало семеро.

К труппе актеров-головорезов присоединились:

Хальфдан Рагнарссон – в роли простого, но обаятельного высокопоставленного нормана.

Мой добрый знакомый ирландец Рыжий Лис – в роли христианина-ирландца.

А также парочка бывших сарацинских рабов: Дикон и Уилл. В качестве бывших сарацинских рабов, освобожденных из мусульманской неволи храбрыми норманами.

Задача, которую поставил перед нами драматург и режиссер, – убедить италийцев, что лютые морские разбойники в одночасье стали добрыми и мирными, аки агнцы. И впустить в город. А уж тогда…

И вот, помолившись разнообразным богам, наше посольство отчалило в направлении берега.

Рыжий детина-ирландец, потасканный германский «монах», доспешный рыцарь с непокрытой (ну не люблю высокие франкские шлемы!) в знак мирных намерений брюнетистой головой, красавчик-блондин Хальфдан Рагнарссон со щитом, развернутым белой изнанкой наружу, и пара мускулистых англичан – на веслах. Да, еще с нами был заветный сундучок.

Нас не обстреляли. Позволили высадиться на один из причалов и сразу взяли под белы ручки.

Городская стража, надо полагать. Чтобы скрутить одного безоружного нормана, таких требуется не меньше десятка. О нормане вооруженном я даже и не говорю. Однако настоящее оружие было только у меня. Добрый франкский меч. Вот его-то у меня и попытались забрать.

Хренушки! Я грозно зарычал по-франкски, а Хрёрек-«монах» тут же перетолмачил по-латыни, что, мол, господин рыцарь вполне могут отдать свой меч равному, какому-нибудь благородному кабальеро, а хамло и быдло могут получить выдающийся клинок, доставшийся рыцарю от папаши, а тому – от самого Карла Великого, исключительно острием в брюхо. И это для него, быдла то есть, будет немалая честь, потому что благородная сталь, несомненно, облагородит и низкорожденную хамскую требуху.

Скажете, резко? Нет, в самый раз. Именно так и повел бы себя в данном случае покойный де Мот.

«Хамье и быдло» отреагировало правильно. Оставило меня в покое. Аристократия – она везде аристократия. А у меня и герб имеется, и оснастка подходящая. И повадки – соответствующие. Лапы прочь от благородного дона!

Не рискнул итальянский стражник посягнуть на «голубую кровь».

И вместо ареста-задержания получился более-менее вежливый прием. И почетный эскорт.

Англичане подхватили сундучок, и наше посольство неторопливо двинулось к городским воротам.

Там нас встретили персоны рангом повыше. Представитель местного графа, светского правителя города и прилежащей территории.

А территория, прямо скажем, богатая! Сады, виноградники и оливковые рощи. Сам город изнутри выглядел не так броско, как снаружи. Однако – процветал. Еще бы ему не процветать! Торговый и сельскохозяйственный центр.

– Слюни подбери, – прошипел я, пихнув в бок Рыжего Лиса, который слишком уж алчно пялился на местные «достопримечательности».

Принимал нас сам граф. Лично. Причем не один, а с самим епископом. Правда, все необходимые меры безопасности были приняты. Руководство обложилось хорошо вооруженной стражей, а на ключевых позициях маячили стрелки. Хар-рошая у нас репутация!

Первое слово взял мой ярл. Он же – «монах-подвижник». Весьма благочестиво Хрёрек сообщил, что сам Бог вывел нас к стенам сего прекрасного города в Святой Праздник. И в этом он видит Промысел Божий, поскольку в дальнем походе совсем счет времени потерял. Затем фальшивый монах произнес длинную речугу, в которой почти дословно цитировал отца Бернара. Причем на латыни. Вот что значит безукоризненная память.

Я смысл сей речи скорее угадывал, чем понимал. С латынью у меня – не слишком. У ярла – значительно лучше, но акцент, надо полагать, имел место быть, потому что по роже епископа видно – он напряженно пытается удержать нить повествования, но получается – не очень.

Так что минут через пять епископ не выдержал и поинтересовался, как столь благочестивый муж оказался в обществе язычников. В рабство взяли?

Отнюдь, отвечал мой ярл торжественно. Сам примкнул. Дабы обратить темных к Свету.

Большие страдания претерпел, скромно потупившись, сообщил псевдомонах, зато и преуспел немало. Да и не одни лишь язычники обретаются в норманском воинстве. Немало и христиан. Вот, например… И кивок в мою сторону.

Пришла моя очередь вступить в разговор. Говорил я, естественно, на языке франков. И тут могла бы выйти неприятность… Вдруг при графском дворе окажется какой-нибудь урожденный француз?

Обошлось. Толмача, конечно, нашли, но – натурального «макаронника», владевшего языком еще не рожденных Вольтера и Дюма намного хуже меня.

Представившись рыцарем короля Карла Лысого, я подтвердил всё сказанное, засим поклялся на кресте, что примкнул к плохой компании потому, что поклялся в верности вот этому коленопреклоненному человеку.

Заметьте: чистую правду сказал. Разве я не клялся в верности Хрёреку-ярлу? А разве мой ярл – не человек?

И норманские разбойники – позволили? – усомнился граф.

Как видите, скромно отвечал я. Вообще, слухи о зверствах северян сильно преувеличенны. Нормальные они люди. Справедливые. А что золото любят, так кто его не любит? Ну да, язычники. Но ведь не басурмане. Крестить их – и будет всем счастье. Тем более что гнев их ныне, усилиями неких благочестивых людей (тут уж я скромно потупился), направлен уже не на христиан, а на богопротивных последователей Мухаммеда.

И вот, рядом со мной, живое тому свидетельство.

И переключил внимание на англичан.

К моему удивлению, парням учинили настоящий допрос. Причем – по-арабски. Всё тот же полиглот. Дикон и Уилл прошли испытание с блеском. Им ведь даже врать не пришлось. Чистую правду рассказывали.

Когда историю бывших галерников перетолмачили на итальянский, народ сразу загомонил. И еще я заметил: стража малехо расслабилась. А чего напрягаться, если, считай, все свои.

Но тут напомнил о себе Хальфдан Рагнарссон.

Рявкнул по-датски, что желает донести до общественности волю своего славного конунга.

Хорошо так рявкнул. У итальянцев вмиг расслабон прошел от зычного норманского голоса. При других обстоятельствах кого-нибудь и пронести могло. Живой викинг – это вам не комнатная собачонка!

Граф тоже брови сдвинул грозно и потребовал немедленно объяснить, что именно сейчас пролаял дикий язычник.

И тут мой ярл показал себя во всем актерском блеске. Не зря говорят, что великий человек велик во всем.

Хрёрек картинно вознес руки и провозгласил, что ныне свершилось великое чудо: главный норманский разбойник, тот самый, что разграбил Париж, Орлеан, Нант и многие другие города франков, склонился наконец к Истинной Вере.

Первым подал голос граф. Выразил сомнение. Сразу видно – матерый вояка. Такому проще поверить в чертей, чем в ангелов. А уж искреннее раскаяние языческого короля – это тот сорт чуда, который здорово попахивает подставой.

А вот епископ был – другого мнения. Мягко укорил графа в недоверии к Божьему всемогуществу. Затем, отодвинув стражу, бесстрашно сошел к нам и ласково похлопал моего ярла по плечу. Давай-ка к делу.

Думаю, с подобной фамильярностью Хрёрек-ярл не сталкивался уже лет пятнадцать. Но – стерпел. Из роли не вышел. Обратил старательно измазюканное лицо вниз, к низенькому пузатому епископу, и поведал, что, с Божьей помощью, сумел обратить к Свету воистину злодейскую душу. Так вот, с колен, и поведал: мол, бессчетно жизней отнял норманский король и священников погубил – немерено. Но – приболел. Причем – смертельно. И это радует, потому что иначе еще больше правильного народа нашло бы смерть от норманского железа. И даже крепкие стены не спасли бы. Ведь Париж, да Нант, да прочие французские города тоже не штакетником обнесены были. А вот пали. И сей город несомненно пал бы…

Но Господь спас. Сильно болен норманский король-конунг. Не до грабежей ему ныне. Зато вспомнил он о душе. И будучи много наслышан о христианской вере, желает он немедленно креститься. Прямо здесь, в этом великолепном городе, к стенам которого вынес его шторм. Ибо видит кровавый норманский вождь в этом событии проявление высших сил, бороться с коими человеку не следует.

А если всё будет так, как хочет норманский король, то и воины его откажутся от всяких враждебных намерений по отношению к этому городу. И обещают сохранить мир с его жителями, а за право на производство судоремонтных работ, а также за провиант, воду и прочий сервис норманы готовы заплатить, и заплатить весьма щедро, поскольку золота и иных ценностей у них столько, что натурально девать некуда.

А уж за то, что король-конунг будет крещен, всем участникам будут вручены замечательные подарки. И этот факт готов подтвердить сынок короля-конунга, могучий северный граф Хальфдан.

Хальфдан, которому перевели последние слова Хрёрека, с важностью кивнул и рыкнул по-датски: да, так и есть. А также, чтоб новый бог не подумал, что принимает под свою руку какого-нибудь нищего трэля, конунг желает, чтобы жрецы Христа великодушно приняли кое-какие дары. Авансом.

Опаньки! Слово взял сундучок.

Ему стоило всего лишь открыть ротик, и сразу стало понятно, чей аргумент тут главный. Золотишко, изъятое у французских святош, так и сияло. Священная посуда для богослужений, драгоценные оклады, усеянный драгоценностями крест, головной убор епископа нантского Гвигарда…

Готов поставить свой Вдоводел против ржавого тесака: у здешнего епископа и мысли не возникло: вернуть имущество коллегам по ремеслу.

А сиятельный граф аж слюни пустил… И тут же заявил, что готов лично стать восприемником при крещении раскаявшегося конунга.

– И я, и я! – воскликнул епископ.

Если минутой раньше меня и терзали некоторые сомнения: не беру ли я грех на душу, участвуя в подобном лицедействе, – то теперь все сомнения исчезли. Такие рожи были и у графа, и у епископа… да и у большинства придворных, что сразу становилось ясно: вот он, их настоящий бог. Из сундучка выглядывает.

Порешили так. Болящий конунг будет крещен завтра. Ему и небольшой (дружба дружбой, а варежку не разевай!) свите (без оружия!) будет разрешено войти в город, где в главном соборе состоится обряд Крещения.

Доблестным северянам сход на берег тоже дозволяется, но – в пределах гавани. В городские ворота – ни-ни. Да и зачем? Всё необходимое: еда, питье, одежда, запчасти для ремонта – будет доставлено прямо к причалам. По разумным ценам. Как говорится: любой каприз за ваши деньги.

Глава тридцать третья,

в которой великий конунг воскресает из мертвых, а итальянцы узнают на практике, что такое – норманская клятва

На церемонии крещения я не присутствовал («Жофруа де Мота» не пригласили), но говорят – было круто. А Ивар Рагнарссон в роли умирающего конунга оказался просто бесподобен. Я и не сомневался. Я видел, каков из Ивара лицедей. Любого изобразит: хоть бабку, хоть дедку, хоть огненного великана. А тут всего-то: собственного занедужившего папашу.

Рагнар, кстати, выразил недовольство. Конунг жабился. Дары, преподнесенные городской верхушке, были поистине королевские. Притом из личной копилки самого Рагнара. Можно бы и поскромнее. Понятное дело, всё обратно вернется. Ну а вдруг…

Но Ивар настоял. Мол, подарки должны быть – сверх всякой меры. Чтобы у графа с епископом просто башню снесло и всякий разум угас.

Словом, обряд прошел на «ура». Праздновали едва ли не круче, чем давеча – Рождество.

На пристани тоже кипела жизнь. Торговля шла бойко. Фрукты, мясцо, винишко, девочки… Победители франков были невероятно щедры. Так и сыпали златом-серебром. Переплачивали вдесятеро. Италийцы наверняка решили, что Бог решил сделать им роскошный рождественский подарок. И печалились лишь о том, что живут так далеко от норманских земель. Вот бы такую торговлю сделать системной!

Строго-настрого предупрежденные командирами викинги изображали белых и пушистых лохов. Не препятствовали беспардонной обдираловке, пальцем никого не трогали… Аж целый день.

А ближе к ночи грозный плач и басистые стенания дружным хором накрыли норманскую флотилию и береговой лагерь.

Не знаю, какие мысли роились в головах горожан, слушавших сей великий стон. Но к утру ситуация прояснилась.

И снова к городским властям отправилась делегация. Сообщить трагическую весть: умер великий конунг!

Довести до италийцев последнюю волю великого норманского короля выпало его выдающемуся сыну Хальфдану.

Воля была проста и конкретна.

Великий вождь северян, победитель франков и прочих, желал покоиться в соборе, где был крещен. Причем похоронить себя он завещал в доспехах и с личным оружием. Прочее же имущество конунга, всё его оружие, злато, серебро и т. п. будут пожертвованы Церкви.

Надо ли говорить, что власть светская и власть церковная отнеслись к последней воле покойного с неприкрытым интересом?

Тут ведь любое воображение пасует при попытке представить, каковы размеры этого личного имущества. Небось весь валовый доход Европы легко спрячется в конунговых сундуках…

Через несколько часов после того, как италийская «таможня» дала добро, из нашего лагеря к городским воротам выступила торжественная процессия.

Во главе – гроб с телом «усопшего» Ивара.

«Покойник» лежал в гробу в полном боевом. Слева и справа вышагивали викинги, в парадных плащах и доспехах, но без оружия.

Даже тех крох здравого смысла, которые остались в разжиженных алчностью мозгах городской аристократии, хватило, чтобы не пускать в город кучу вооруженных норманов.

Подарки подарками, а все же – извините. Ограниченный контингент и никакого боевого железа!

Наши поартачились какое-то время – и согласились. Собственно, на большее и не рассчитывали.

Четыреста человек. Этого довольно. Остальные подождут снаружи.

Договорились. Избранная группа лиц (на этот раз я был в списках) выдвинулась к воротам. Я отдавал себе отчет: могут возникнуть проблемы. Во-первых, наша «делегация», пусть и без мечей на поясе, но сплошь в броне. Во-вторых, среди погребальных даров «покойника» – до хрена всякого оружия. Тут тебе и мечи «заморские булатные», и топоры с окованными в серебро деревяхами, и копья, само собой, в элитном исполнении…

Какое-то время нас разглядывали… Еще бы: денек солнечный, боевое железо так и сверкает…

К счастью, сверкало не только железо. Дивно сияли цепи, браслеты, перстни и прочие украшения, уложенные в соответствующую тару горками, кучками, а иные, особо ценные, и на персональных местах. Была здесь также посуда драгоценная и разнообразные бытовые безделушки вроде золотых гребней и заколок. Ну а самым главным «призом» был, естественно, покойник. Усопший лежал в гробу, облаченный в лучшую броню, с обнаженным мечом (стоимостью в двадцать марок серебра) и любимой секирой, изукрашенной резьбой и «усиленной» тонкой серебряной оковкой.

Несли гроб шестеро неслабых парней во главе с Бьёрном и Хальфданом Рагнарссонами. Следом за гробом, на отдельном «поддоне», транспортировали драгоценную (одного только золота – килограмма два) конскую сбрую. Любимую столовую посуду усопшего (тоже отдельно) волокли аж двое бойцов. Я и Тьёрви-хёвдинг.

Ну, сколько еще нам держать на весу этакую тяжесть? Хорошо – зима. А если бы лето? Тут весь потом изойдешь…

Я покосился на Тьёрви (этому – хоть бы что), потом – вверх, на мощные ворота и уходящие ввысь белые башни…

Да, не хотел бы я штурмовать это фортификационное сооружение.

Штурмовать не пришлось. Ворота открылись.

Да не просто открылись. Навстречу «скорбящим» северным мореплавателям вышел лично епископ в лучшем из своих прикидов. А за епископом – вся его католическая братия: в сверкающих ризах, с распятиями, свечами и прочими атрибутами культа. Думаю, умри их собственный граф, ему не оказали бы больших почестей.

Вот так, в торжественной тишине, процессия двинулась к собору, постепенно обрастая новыми участниками.

К тому моменту, когда гроб с «усопшим» был поставлен перед хорами и началось отпевание, мы, то бишь соратники «покойника» уже были в значительном меньшинстве. На каждого викинга приходилось по меньшей мере десятеро местных. Собор был полон. Здесь собралась вся знать и все «лучшие люди» города. Никто не пожелал пропустить главное шоу нового года.

Надо признать – красивый получился ритуал. Мощный. Я аж заслушался.

Мои коллеги по профессии – тоже. Скандинавы вообще неравнодушны к искусству. Многие даже прослезились.

Пока шло отпевание, мы помалкивали и наслаждались представлением.

Но когда, согласно расписанию, пришло время опускать гроб в могилку в полу одного из нефов, «безутешный» родственник «покойника» Бьёрн Железнобокий подал знак, и представление началось.

Настоящее представление.

Нас, конечно, было немного. Зато мы были крепкими парнями и с лужеными глотками. Так что, когда мы все разом отчаянно завопили и полезли вперед, распихивая толпу, не заметить это было трудно.

Орали мы одну-единственную заученную фразу. По-итальянски. Фраза эта была: «Не опускать гроб! Нельзя опускать гроб!..»

Местные, мягко говоря, удивились. Но еще больше они удивились, когда только что опущенная крышка гроба с треском взлетела вверх, и изумленным взорам италийцев предстал живой и здоровый Ивар Рагнарссон.

Сюрприз!

Великолепный прыжок – и старина Бескостный оказался рядом с разинувшим рот епископом.

Взмах клинка – и на драгоценный епископский молитвенник хлынула кровь новоиспеченного христианского мученика.

А мгновением позже брошенный Хальфданом топорик врубился в изумленное лицо графа.

Итальянцев было значительно больше. Но профессиональных вояк – от силы процентов двадцать. Да и то лишь треть из них – при оружии. Храм все-таки…

То ли дело – мы. Я, например, принес оружие под плащом, уверенный, что никто не станет меня обыскивать. И немедленно приголубил потянувшегося к мечу итальянского «офицера». Другие норманы тоже клювами не щелкали – похватали «дары» и тут же пустили в ход.

Не скажу, что итальянцы сдались без сопротивления. Кое-кто рыпался… Но мы были намного круче. Вдобавок – в боевых доспехах, а не в той ерунде, которую тут принято носить по праздникам.

Около минуты потребовалось, чтобы порубать в капусту графскую гвардию. Затем – перестроение и привычная по Франции работа с толпой.

Тех, кто оказывал сопротивление, убивали. Увы, не только их. Рубили и тех, кто растерялся или замешкался, вовремя не сообразив, чего хотят страшные норманы.

Вошедшие в боевой раж викинги превращались в настоящих мясников. Ор в храме стоял такой, что аж уши закладывало.

Мое место в общей диспозиции было почти традиционным – у главного входа в храм. Задача: никого не выпускать. Не такая уж трудная, учитывая, что двери заперты. Я стоял справа. В центре – Ольбард. По левую руку от Ольбарда – старина Тьёрви.

Выбраны на почетную роль привратников мы были исключительно благодаря хладнокровию. Верховные вожди не сомневались, что ни один из нас не покинет пост, увлекшись резней.

Я и не увлекся. Голов не рубил и кишки не выпускал. Так, порезал нерадикально пару-тройку аристократов с дефектом зрения. После небольшого кровопускания зрение восстановилось, и бедолаги сумели увидеть между собой и дверью меня.

Им повезло. Резню мои братья-викинги устроили кошмарную. Как всегда.

Пленников, впрочем, тоже набралось немало. Тысячи полторы. Как только их оттеснили подальше от входа, мы открыли двери храма. И рванули к воротам города.

Дорога от храма к главным городским воротам – прямая и достаточно широкая. Десять минут – и мы были бы у цели…

Не вышло.

Три сотни норманов (часть осталась снаружи – сторожить пленников) – большая сила. Но не радикальная. Городской гарнизон – куда многочисленнее. И, как оказалось, находился в полной боевой. Такой приказ был отдан покойным графом. На всякий случай.

Резня в храме длилась не очень долго, но достаточно, чтобы снаружи заподозрили нехорошее. Штурмовать собор италийцы не рискнули, но подтянули войска.

Викинги – великие воины. Атаковать ощетинившийся копьями строй численно превосходящего противника? Почему бы и нет?

Но не в данном случае. Дело не в том, что нас – существенно меньше. Куда неприятней отсутствие подходящего вооружения. Ни щитов, ни длинных копий, ни метательного оружия…

…А вот размещенные на господствующих высотах итальянские стрелки вряд ли страдают от дефицита боеприпасов. Более того, кто-то даже озаботился подтянуть легкие орудия. Потомки древних римлян еще помнили кое-что из военной тактики предков.

Словом, поверх италийских щитов на нашу ударную группу с интересом смотрел толстый северный лис.

Но это я так подумал (и приготовился к самому нехорошему), а у наших лидеров было другое мнение.

«Чудесно оживший» Ивар Рагнарссон спокойно выступил вперед, демонстрируя пустые руки…

И начались переговоры.

Вот тут-то и выявилась роковая слабость местного менталитета в сравнении с моральным кодексом викингов.

Будь на месте итальянцев тот же Ивар, он бы не сомневался ни секунды. Если ты сильнее – бей! Заложники? Какие нафиг заложники? Вот перед нами практически вся верхушка вражеского войска! И отличная возможность взять ее в плен! Так за чем же дело стало? Ах, снаружи ошиваются еще несколько тысяч головорезов? Ну так пусть себе ошиваются. Они – снаружи, мы – внутри. Стены крепкие. Вот пусть снаружи и останутся. А вздумай какой-нибудь ярл (чисто фантастическая ситуация!) предложить открыть ворота ворогу лишь потому, что его сынок или дочка угодили к неприятелю в плен, вот бы его, ярла, дружина удивилась! И, пожалуй, подумала, что у ярла что-то не то с головенкой, если бы ярл немедленно не зарезал шантажиста.

Такова логика викингов.

Но у итальянцев было совсем другое мировоззрение. Во всяком случае – у социальной верхушки. А рулили в городе именно они, те, чьи родичи оказались в кровавых объятиях норманов. Тем более здесь, вне храма, никто не знал, что граф, епископ и большая часть «лучших людей» города уже отправились в мир иной.

Знатоков датского найти не сумели, так что переговоры шли на смеси латинского и французского.

И были проиграны горожанами вчистую.

Под сомнительное, прямо скажем, обещание Ивара (Рагнарссон взял в свидетели Одина) не чинить в городе кровопролития и освободить всех заложников, нас пропустили к городским воротам и даже любезно позволили их открыть… А потом…

Потом всё было плохо. Для горожан. Потому что наши немедленно принялись грабить и резать. И заложников никто освобождать не стал. И всякого, кто пытался противостоять с оружием в руках, убивали немедленно.

Ужас и смятение – вот те чувства, которые воцарились среди италийцев.

В считаные часы в городе не осталось никого, способного к сопротивлению. Рагнар Лотброк стал полновластным хозяином заветного города…

И наконец узнал, что это не Рим!

Вот это было воистину королевское разочарование!

Конунг так расстроился, что даже пустил на самотек процесс грабежа.

Впрочем, его сыновья хладнокровия не утратили и успели наложить лапу на лучшие куски.

Что ж, справедливо. Это ведь Ивар придумал замечательный план[123] и воплощен он был на финансовые средства Рагнара.

Впрочем, и остальные в убытке не остались. Луна – не Рим, но все же исключительно богатый город.

Был.

Три недели спустя, до отказа набив трюмы кнорров и трофейных кораблей имуществом и отборными рабами, под завязку загрузив драккары драгметаллами и прочими ценностями, наш отремонтированный флот отправился в обратный путь.

Были, конечно, и другие идеи. В Италии ведь немало городов, в которых можно поживиться… Но мы слишком долго были в походе. Очень хотелось – домой. А через годик-другой, с новыми силами…

Увы. От дома нас отделяли тысячи морских миль. И – зимние шторма. И обиженные нами враги, которые так и жаждали реванша.

Глава тридцать четвертая

Ловушка

Удары деревяшки в щит отсчитывали ритм. Проворачивались весла, толкая драккар. Шипела вода под днищем, мы истекали потом…

Нелегкое это дело: грести в полную силу, когда на тебе – боевое железо.

А без него – никак. Сарацинские стрелы жалили корабль, лупили в щиты, иной раз и по шлему чиркали.

С кормы в ответ били наши стрелки. Так, для острастки. Мы удирали. Со всех ног… вернее, рук. Счастье еще, что ветер хоть и встречный, но совсем слабый. Иначе пришлось бы терять время, класть мачту…

– Заходят! Справа заходят! – закричал кто-то.

Справа – это мой борт. Я оторвал взгляд от спины Рулафа, вертевшего весло на переднем руме. Так и есть. Узкая галера шла за нами, медленно, но неуклонно сокращая дистанцию. Мне показалось, что я даже слышу сочные хлопки бича, стимулирующего галерных гребцов.

Задающий темп ритм, и без того торопливый, еще ускорился.

Я уперся и прибавил. По лицу стекал пот, мечталось: зачерпнуть шлемом морскую воду, вылить на голову… Сколько я еще так продержусь? Пять минут? Десять?

– Ну-ка пусти! – Сидевший на палубе у моего рума Ове Толстый вскочил… И тут же присел, потому что в его бронь немедленно ударила стрела.

– Ты отдохнул, что ли? – выдохнул я, с недоверием косясь на здоровяка. – Силенок хватит?

Минут двадцать назад этот красавец сиганул с борта кнорра с пустым бочонком под мышкой. А потом, с этим же бочонком (и в полной броне), проплыл почти сто метров, обстреливаемый лучниками с арабского парусника. Когда его втаскивали на борт (втроем, потому что Ове в броне тянул на десять пудов с гаком), болтавшийся на волнах бочонок щетинился стрелами как ежик – иглами, а в мокрой туше Ове – ни одной дырки. Вот уж удача так удача!

Правда, второсортная. Потому что кнорр Ове Толстый потерял. И все, что было в трюмах и на палубе: весь живой и неживой товар, рабов, серебро, ткани, стекло… Все досталось сарацинам, заполонившим кнорр… Уцелевшие викинги попрыгали в воду с мечами в руках… Пошли на дно, надеясь, что Один перехватит раньше, чем утопленники угодят в сети Ран[124].

Когда мы отплывали из Луны, у нас было целых три грузовых судна: свой кнорр и два трофейных. Всё досталось воинам ислама. Вру, не всё. Один из кораблей просто ушел на дно со всем содержимым. На радость будущим подводным археологам. Хорошая смерть для викингов – уволочь за собой в небытие кучу врагов. Плохая – для самих сарацин, и особенно рабов-итальянцев, заточенных в трюме.

– Силенок моих хватит на троих таких, как ты! – рыкнул Ове.

Чистая правда, кстати. Так что я охотно уступил место бывшему кормчему, а сам, подхватив запасной щит, присоединился к тем, кто готовился встретить вражескую абордажную команду…

* * *

Испанцы ждали нас у Гибралтара. Целая прорва плавсредств.

Головные корабли нашей флотилии с ходу ринулись на прорыв… И увязли. Оказалось: арабы соединили канатом линию больших кораблей, и украшенные драконами и прочей нежитью носы драккаров тут же застряли в этой морской «баррикаде».

И пошло колбасилово.

Наш хирд в нем не участвовал, потому что шли в арьергарде, а Хрёрек вовремя сообразил, что, ввязавшись в общую драку, мы лишь увеличим хаос, а толку для своих будет – ноль.

Так что мы взяли мористее… Так поступили не мы одни – еще десятка два кораблей, боевых и транспортных… Да только рассчитывать на взаимопомощь не стоило. Сарацин было слишком много. Накинулись, как волки на стадо лосей. Разделили, обложили… В общем, так получилось, что теперь каждый корабль сражался сам за себя. И никакой возможности помочь своим «транспортникам» у нас не было. Какое-то время мы еще пытались их прикрывать, но едва не потеряли драккар Харальда Щита. К счастью, вестфолдинги вовремя сообразили, что пришло время плюнуть на добычу и спасать собственные шкуры, дружно взялись за весла и вырвались из западни.

Редкая удача, что ветер был совсем слабый. Арабские двух– и трехмачтовые корабли с их косыми парусами неплохо ходили галсами. В отличие от нас. Так что удрали вестфолдинги исключительно благодаря погоде.

Ускользнули и мы, пожертвовав кнорром и успев лишь выловить из воды старину Ове. Наше счастье, что нас в той баталии обсели не галеры, а «вспомогательный флот».

И вот – галера. Вернее, галеры. Потому что за нами увязались аж четыре боевых корабля испанцев.

Вестфолдинги сунулись было к нам на подмогу, но Хрёрек немедленно отсигналил им: валите на фиг!

Правильное решение. У команды Щита – отличный драккар. Но шли они как-то вяло. То ли притомились после спасительного рывка, то ли экипаж существенно пострадал от сарацинских стрел. Сейчас они – на самой периферии битвы, что дает им шанс. Которого не будет, если вестфолдинги попытаются нас поддержать. Да и толку от их поддержки?

Тут и впрямь как у обложенного волками стада. Спасутся те, кто сумел удержаться в общем строю. И те, кто проворней. Остальных обложат и зарежут.

Так что теперь всё зависит от ходовых качеств нашего «Сокола».

Шанс есть, потому что драккар – в отличном состоянии. В Луне он получил полное «техобслуживание» и прекрасно показал себя по дороге из Италии к берегам Кордовского эмирата.

* * *

Насыщенный был вояж. Шли мы строго вдоль берега, потому что набрали в Луне несколько тысяч рабов, которых надо было поить и кормить.

Северное Средиземноморье. Ницца, Тулон, Марсель, Нарбонн, Барселона… Названия, хорошо знакомые мне по «прошлой» жизни. Жители этих городов имели несчастье познакомиться с волчьими повадками норманов.

В одном жителям Южной Франции повезло: городов мы не осаждали. Только начисто выметали окрестности.

Противостоять нам даже и не пытались. Все встречные корабли удирали на всех парусах и со всех весел. Им тоже везло. Наши драккары брали только тех, кто попадался на пути. За прочими – не гонялись.

Такая лафа продолжалась вплоть до арабских территорий.

Сначала мало что изменилось. Разве что на берегу «работать» стало труднее: воинственные испанские сарацины не впадали в ступор от одного слова «норманы», а кусали, где только удавалось.

Однако на море нас по-прежнему не трогали.

Почему – стало понятно, когда мы подошли к Гибралтарскому проливу.

Именно тут воинственный кордовский эмир решил дать нам генеральное сражение.

Не исключено, что и африканские сарацины решили поддержать единоверцев. Я в арабских значках и флагах не разбираюсь, а проконсультироваться с Юсуфом как-то времени не было. Да и не до консультаций. Шкуру надо спасать!

Вот мы и спасали. От компетентных людей я знал, что при необходимости галеры и на веслах способны развивать очень приличную скорость, ничуть не уступая нашим драккарам. Разбавленное вино и «неразбавленная» плетка неплохо стимулировали невольников-гребцов. Выносливостью и умением «вкладываться» в процесс они, конечно, уступали викингам, но в мощном рывке на короткую дистанцию были почти равны.

Однако это «почти», на наше счастье, привело к тому, что из четырех преследующих нас галер лишь одна оказалась проворнее «Красного Сокола». Еще одна упорно висла на хвосте, не теряя дистанции, а вот парочка других понемногу отставала…

Но это – пока. Как только мы ввяжемся в бой, они тут же подтянутся…

Я пристроился справа от Уилла Кошачьего Глаза. Стрелок он очень приличный. Лучше меня. Но хуже сарацин. Или у них луки лучше? Метров сто между нами… Достреливают арабы без проблем. Но вреда немного. Слабеют стрелы. Изображаю мишень и без особого труда сбиваю стрелы щитом. Уилл пытается достать одного из стрелков. Уже три раза промазал.

– Парень, – говорю я ему. – Бей навесом по гребцам!

Англичанин смотрит на меня, как будто я ему предложил что-то непотребное. Ну да, англичанин не так давно сам впахивал на галере. Профессиональное братство.

– Хочешь снова сесть на галерную скамью? – ору я ему в ухо.

Стрела с хрустом входит в щит. Расстояние сократилось.

– Делай, как я сказал! – рычу я и перебегаю к Медвежонку, который тоже лупит по стрелкам… И с тем же успехом, потому что арабы бьют из-за укрытия. Выпрямятся, метнут стрелу и спрячутся. Это у нас крутые парни, ничего не боятся… Впрочем, наши все же в железе.

– Навесом! – ору я. – По гребцам!

Свартхёвди только головой мотает. Не мешай, мол.

Я за рулем – я и рулю.

А где у нас Хрёрек? А вот он! Рядом с Ольбардом. Наблюдает за противником.

– Ярл! – кричу я еще издали. – По гребцам надо бить!

Хрёрек глядит на меня, раздумывает… Видно, как логика в его сознании борется с привычной тактикой. Тактика гласит: в первую очередь выбивают стрелков. А уж потом – прочих воинов. Рабов вообще стараются не убивать. Это же товар…

Обдумал. Принял решение. Хлопнул по плечу Ульфхама Треску… Тот выслушал, вскочил на борт и побежал. Вот отморозок! Но – удачливый! И доспехи неплохие. А между нами уже метров сорок. На такой дистанции стрела может пробить и хороший доспех… Перебираюсь ближе к Медвежонку… И с удовольствием вижу, как он посылает стрелу навесом. Вопль! Еще один!

Ну наконец-то! Ярла-то они послушались. И эффект налицо. Галера сбавляет ход. А потом и вовсе отворачивает. И остальные уходят вправо. Ага! Причина понятна. Большая часть Рагнаровых драккаров всё-таки прорвалась и чешет прямиком к нам. Шустрые сарацины чуть не оказались между двух огней.

Однако расслабляться рано. За Рагнаровыми кораблями спешит вся арабская флотилия. От кораблей аж черно.

– Боги – с нами! – басит Медвежонок, сует мне сначала лук, потом – снятый с вспотевшей головы шлем и усаживается на рум, освобожденный Стюрмиром.

Вторая смена. Стрелять из лука, конечно, тоже тяжелая физическая работа, но при гребле работают другие мышцы. Так что это, считай, отдых.

А ветер совсем ослаб… Прав Медвежонок: любят нас боги. Ну было бы куда лучше, если бы они начали нас любить часика четыре назад и разметали по волнам арабскую эскадру.

Глава тридцать пятая,

в которой герой возвращается… нет, не домой, а только во Францию

О том, что было дальше, рассказывать не хочется. Да, от сарацин мы оторвались. Зато погода испортилась категорически. Волнение балла на три и встречный ветер – это были уже благоприятные условия.

Если появлялась возможность, мы прятались в бухтах. Устраивали короткий передых. Но покоя и там не было.

Испанцы взялись за нас по-взрослому. Может, система берегового оповещения работала лучше, чем прошлой осенью. А может, дело в том, что мы ползли как черепахи…

На берегу наш десант встречали безлюдные поселки, до зернышка выметенные амбары и стрелы, выпущенные исподтишка.

Гоняться за стрелками – бессмысленно. Да и на засаду можно нарваться запросто… Хорошо хоть пресную воду испанцы не могли унести с собой.

Лишь когда вошли в Аквитанское море, стало полегче. И погода улучшилась, и земли здесь были уже христианские, следовательно, народ потише.

В устье Луары мы вошли уже как к себе домой…

И с ходу ввязались в драку.

Пока нас не было, франки обложили нашу базу. Остров, что напротив Нанта.

Карл Лысый (как позже выяснилось: подзуживаемый епископами) решил взять реванш. Собрал войско, союзников и нагрянул. К этому времени, правда, нашу базу уже неплохо укрепили, и с ходу захватить ее – не получилось. Тем более, рыцари по воде скакать не умеют, а многие из наших раненых уже более-менее вошли в форму.

Однако взятие острова оставалось лишь вопросом времени – преимущество у Карла было едва ли не двадцатикратное.

Нашим предложили сдаться. Обещали оставить некоторое количество кораблей, чуток оружия и съестных припасов.

Герольды короля были посланы подальше.

Но с решительным штурмом король почему-то медлил…

А потом и вовсе ушел с большей частью войска.

Как оказалось: во Францию наконец прибыл «союзник». Дорогой братец Людовик Немецкий. Хотя правильнее было бы сказать не пришел, а вторгся…

В отсутствие короля пыл франков как-то притух. Как ни старались епископы, какие слухи ни распускали о несметных богатствах, награбленных викингами… Толк от этих слухов был. Но не тот, что ожидали наши противники. Набравшиеся смелости французы украдкой, по ночам возили осажденным провиант. Не бесплатно, само собой. Продовольствия в ограбленной стране было мало. Но серебра – еще меньше. Так что цены устраивали обе стороны.

Лада в антинорманском войске не было. Кто-то из входящих в коалицию баронов под шумок обчистил соседний монастырь, свалив вину на викингов. Возвращать добро отказался, поскольку за руку не поймали, а свидетелей не осталось. Другой барон, родственник убитого настоятеля, решил наказать злодея собственными силами. Результат – потери с обеих сторон. Барон-грабитель предложил свои услуги нашим. Те согласились, и барон с дружиной (всего уцелело одиннадцать головорезов) присоединился к аквитанцам.

«Да они больше промеж собой собачились, чем с нами воевали», – охарактеризовал эту вялотекущую осаду Хёдин Морж, когда мы, наконец, высадились на острове.

А мы – высадились. Смели установленные на реке кордоны, подошли к Нанту и заставили франков быстренько попрятаться за стены. В Нанте сейчас сидел уже другой правитель (недолго старина Ламберт наслаждался возвращенным графством), а командовал кое-как объединенным войском почему-то священнослужитель. Епископ Шартрский.

О штурме речи не было. Стричь уже остриженную овцу не было смысла. Пусть сначала шерсть отрастет.

Франки нас тоже на время оставили в покое. Наступила весна. Время засеивать поля чем-нибудь более перспективным, чем покойники.

Мы, воспользовавшись передышкой, тоже не медлили. Паковали вещички. Там, на севере, уже трескался лед. Пора домой.

Глава тридцать шестая,

в которой нашему герою предлагают поделиться славой

Я сидел у костра, кушал свинятину гриль, запивая красным вином и заедая свежеиспеченной лепешкой. И слушал очередную библейскую историю в изложении отца Бернара. В переводе на датский.

У монаха – врожденные способности к языкам. Шпарит почти без акцента.

Слушали его внимательно. Примерно как скальда.

Я поставил на землю опустевший кубок, и заботливый Вихорёк тут же подлил мне винца.

А ничего так паренек приподнялся. Никто бы и не признал в нем прежнего пастушка. Отъелся, мышцу нарастил. И одет прилично. Получше, чем Скиди, когда тот пришел проситься ко мне в ученики.

Ну да и Скиди нынче не признать. Заматерел тинейджер. А уж прикинулся – слов нет. Ярлу впору. И женушку свою молодую приодел по-королевски.

Но держится без лишних понтов. Вон как отца Бернара слушает. Аж рот приоткрыл… Хотя и тема интересная: какие-то войны. Кто-то кого-то обидел и утеснил, а тот, с Божьей помощью, встал и воздал…

Ага, у нас гости. Господа англичане.

Я приветливо махнул рукой: давайте к «столу», не маячьте.

Нет, остались на ногах. Мнутся.

Отец Бернар закончил рассказ (наши победили) и предоставил возможность британцам высказаться.

Но те никак не решались начать разговор. Длинное костистое лицо Йоркширца обрело заметное сходство с мордой пса, глядящего на мясо в хозяйской руке и не до конца уверенного, что такой роскошный кусок предназначен ему. Сходство с «другом человека» еще более усиливали обвисшие «уши» подшлемника.

Но я не сострил и даже не улыбнулся. Почувствовал, что дело у англичан – важное.

– Дикон, если ты сказать чего хочешь или попросить, так не тяни! А нет, так садись и кушай, пока не остыло.

Дикон вздохнул, покосился на земляка… и выдал:

– Мы это, Ульф, если ты не против, будем тебе служить!

– «Мы» – это кто? – поинтересовался я.

– Ну мы, нас только трое осталось… – Йоркширец вздохнул. – Которых ты освободил. Я, да Уилл, да Юсуф Черный.

Вот как! Англичане-то в свою компанию сарацина приняли! Удивил.

И насчет «только трое» – тоже правда. Остальных Хрёрек на кнорр Ове Толстого определил (с кнорром и утонули), а этих – на наш драккар.

– Вообще-то не я вас освободил, а ярл наш, – уточнил я. – И вы все ему верность обещали.

– Ну да, так и есть, – не стал возражать Дикон. – Так мы же и не отказываемся. Или ты хочешь от Хрёрека-ярла уйти?

– Да нет пока. Потому и не вижу смысла в вашей отдельной службе лично мне.

– Значит, не возьмешь? – Дикон явно загрустил.

Вот так. Кто там сказал, что мы в ответе за тех, кого… хм, приручили. Даже если «прирученные» – здоровенные мужики на полголовы выше «приручителя».

– Я не сказал «нет», – успокоил я Йоркширца. – Я подумаю. Со старшими посоветуюсь.

– Ну да, понятно… – Англичанин сразу повеселел. – Посоветоваться, это надо. Только ты теперь знай: если что – так мы всегда за тебя.

– У меня в нашем хирде врагов нет! – Я подпустил в голос суровости.

Что еще за темы такие… Деструктивные.

– Так я не про наш хирд. – Дикон, похоже, удивился. – Если ты дело какое свое затеешь… Ты… Ну как бы ты – голос наш…

«Стоп!» – сказал я себе. Человек со всей душой, это же видно. И тема понятна. В дружине у нас, типа, монархическая демократия. В процессе обсуждения ярл слушает всех. И вес у каждого – разный. Получается, что мой теперь будет усилен еще тремя голосами. Если соглашусь.

Только мне оно надо?

Защита? Меня и так, если что, весь наш хирд оборонять будет. Включая ярла. А я – их. И англичан с сарацином – в том числе.

– Я тебе завтра отвечу, Дикон, – твердо произнес я. – Иди пока.

– Чего он хотел? – спросил Медвежонок, прислушивавшийся к нашей беседе, но хорошо если понявший дюжину слов, потому как в английском был не силен.

– Говорит: хочет моим человеком стать, – сообщил я. – Он, его земляк и Юсуф.

– Юсуф – это хорошо, – серьезно сказал Свартхёвди. – Юсуф – воин. И с железом умел, и с луком. А что он трэлем был, так не по рождению же. По крови Юсуф – сын ярла. Сам знаешь, как бывает. Повздорил его отец с тамошним конунгом, а уйти не успел. Удачи не хватило. Весь род вырезали. А Юсуфу самую худшую участь назначили – рабскую. Да только его удача пересилила. Юсуф – это очень хорошо. Но Дикон с Уиллом – неплохи. Из лука лучше меня бьют, а это дело нужное. В строю да в схватке они – так, не очень. Вроде Скиди нашего.

Парень тут же вскинулся гордо, щеки надул… Но тут же взял чувства под контроль и сдулся. Молодец! Понимает, что не ему со Свартхёвди спорить.

– Ну так воинскому умению их и подучить можно, – продолжал между тем Медвежонок, сделав вид, что не заметил реакции Скиди. – Это не беда. Вспомни, как сам год назад в строю ходил? Коровы на водопой и то дружней ходят.

– Ты – серьезно? – Я удивился. – Не шутишь?

– Какие шутки? Ты б себя видел…

– Да я не про себя. Я о Диконе с остальными?

Теперь удивился Медвежонок:

– А что я смешного сказал?

– А то, что все мы – люди Хрёрека-ярла. Зачем, скажи пожалуйста, мне свои служилые люди?

– Почему – только тебе? Нам. Мы же с тобой – братья. Я, конечно, младший, – тут он ухмыльнулся. – Но всё равно твои люди – это мои. Вон как Скиди. Если у тебя в доме места мало, станут со мной жить. Но лучше мы тебе дом побольше построим. Земли купим, деньги – есть. Вон Скиди дядя выделит долю, мой одаль, опять-таки. И еще матушка за Гудрун землицы отрежет. Построимся, будем жить вместе. Драккар возведем, в походы ходить будем, морскими ярлами станем…

– Погоди, – остановил я полет Медвежонковой мечты. – А как же Хрёрек?

– А что Хрёрек? И с ним будем ходить. Он – удачливый. Только на своих кораблях. Хрёрек конунгом станет, мы – его ярлами. Чем плохо?

– Всем хорошо, – не стал я разочаровывать побратима. – Только пока-то мы – на его корабле и в его хирде.

Свартхёвди фыркнул.

– И что с того? А когда домой вернемся? Мы с тобой – сёлундцы, там и зимовать будем. Хрёрек к своим поплывет, в Хедебю. У него там – земли. Наши же люди – с нами останутся. Что плохого? Деньги у них есть, на прокорм хватит. Да и не хватило бы, что с того? Не жадничай, Черноголовый! Мы-то с тобой – богачи!

Вот кто бы о жадности говорил!

– Я не о том, Медвежонок! Я другое спрошу: зачем нам с тобой в Сёлунде нужны свои воины? Нам что, кто-то угрожает?

– Смеешься? На Сёлунде Рагнар правит, а он тебе благоволит. И Рагнарссоны. Даже Ивар Бескостный, я слыхал от людей, с похвалой о тебе отзывался. А Ивар редко о ком доброе скажет. Да что я! Он же тебя к себе в хирд звал!

– Тебя – тоже, – напомнил я.

– Это потому, что я – берсерк. Да и то – только один раз. А тебя – дважды. Это, брат, большая честь, если тебя Ивар оценил. Хочешь верь, хочешь не верь, а Ивар когда-нибудь повыше отца знамя поднимет. У Ивара за плечами сами боги стоят. Люди видели. Да такие люди, что врать не станут!

– Я и сам кое-что видел, – пробормотал я, вспомнив «ящера». – Но ты так и не ответил. Зачем нам с тобой свои воины, если нас и так никто тронуть не посмеет?

– А для достоинства! – заявил Свартхёвди. – Если у нас с тобой свои хускарлы есть, значит, мы с тобой – вожди! Хёвдинги!

– А зачем нам быть хёвдингами? – поинтересовался я. – Лично мне и так неплохо.

Медвежонок уставился на меня, как повар – на стейк, вдруг заявивший о своем желании стать репкой. Открыл рот… И закрыл. Потом махнул рукой – мол, что говорить с умственно неполноценным, – и послал Вихорька в «кладовку» за винишком.

А я подумал немного… И отправился к Трувору. Если уж с кем советоваться, то – с ним. Или с Ольбардом. Не к Хрёреку же идти, в самом деле…

Варяги расположились метрах в тридцати от нас, но – отдельно. У собственного костерка. Всей дружной компанией.

Харра Стекоза подвинулся, уступая мне почетное место рядом с Трувором. Рулаф тут же нацедил сдобренного медом вина в собственную чашу. Поднес. Мелочь, а приятно. Сразу как-то теплее стало. На нашей части острова все свои. Но варяги – особенно.

Усадили, угостили… И вернулись к прерванному разговору. И – сразу в тему. Варяги обсуждали, что будут делать дальше, после завершения похода. И что характерно: пути их с Хрёреком-ярлом не совпадали.

То есть до Балтики у всех нас планы были одинаковые. Однако потом варяги планировали плыть не в Хедебю, а домой. Причем уже и кораблик трофейный под это дело присмотрели. Из общей добычи. Не боевой – типа кнорра. Крепкий и вместительный.

– А что ярл, не возражает? – осторожно поинтересовался я.

– А с чего бы ему возражать? – в свою очередь поинтересовался Трувор.

– Так Ольбард же – его лучший кормчий!

Варяги засмеялись. Ольбард – громче всех.

– По нашему морю до Хедебю даже ты, Волчонок, корабль довести сможешь. И насчет лучшего ты зря сказал. Хёдин Морж хоть и стар, а Лебединую Дорогу лучше меня знает. Не заблудится наш Сокол, не тревожься!

И вся словенская братия опять заржала. Веселуха, блин. Весь вечер на арене – популярный клоун Ульф Черноголовый. Соло.

Но я справился. Засунул свою обиду куда следует и тоже захохотал. Единственно правильное действие в данном конкретном случае.

Посмеялся, а потом сказал серьезно:

– Трувор, Ольбард, совет ваш нужен. Помогите!

– Говори, – разрешил Трувор. – Хоть ты теперь и не понять чей зверь: то ли наш, то ли сёлундский, однако поможем по старой дружбе. И словом пособим, да и не только словом…

– …Особо если с бабой какой справиться не можешь, то я – готов пособить! – влез Харра Стрекоза. – Всегда и бесплатно!

Снова гогот. Что у них нынче за настроение смешливое?

– Рукой себе пособи, – посоветовал я. – Трувор!

– Понятно, понятно! Отойдем.

– Что это вы нынче такие веселые? – поинтересовался я, когда мы переместились от костра в тень монастырской стены.

– Дом вспоминали, – ответил варяг и снова заухмылялся. – Ну говори, Волчок, что у тебя за печаль?

Я вкратце изложил мои проблемы. Потом, в двух словах, рекомендацию Медвежонка. Брать всех – и в хёвдинги.

– А ты, значит, в вожди не хочешь, – моментально въехал в мою печаль Трувор.

– Вот именно. Командовать я не люблю, богатств хватает, да и с ярлом нашим мне ходить – по нраву. Зачем мне в хёвдинги? Голову ломать, где добычу найти на всю бедовую дружину? Вот не было печали!

Трувор задумчиво пропустил меж пальцев двадцатисантиметровые усищи.

– Понял, что тебя томит, – сказал он. – Не хочешь ты за других людей ответ держать перед богами. Только, думается мне, хотение твое – ничто. Есть вожди, которые властвовать хотят. Таких у нас, варягов, не больно привечают. Есть вожди, что по роду да крови вожди. Этим выбирать не приходится. Да и привыкли они смолоду, что – вожди. Боги их выбрали. А есть такие, что сами собой над другими людьми встают. Кто – потому что под другими ходить не хочет, но эти – пустые. Нет таким удачи. А есть – кого опять же боги верховодить выбрали. Таких, обычно, по великой удаче узнают. Вроде как у тебя, Черноголовый. Да только не всяк богатый удачей – вождь годный. Иной для себя удачлив, а для людей, что за ним пошли, – одна беда! Но это узнать – нетрудно.

– Это как? – заинтересовался я.

– А вот пойдешь ты в поход с дружиной, и вернетесь вы живые и с доброй добычей, значит, правильная у тебя удача. А коли вернешься с добычей, живой, но без дружины, тогда – тоже правильная. Но – только твоя.

– А если не вернемся ни я, ни дружина?

Трувор положил мне руку на плечо, придавил слегка… Я качнулся, рука соскользнула.

– Глупый ты, – сделал неожиданный вывод Жнец. – Зачем с людьми разговариваешь? Богов спроси. Они ответят.

* * *

– Отец Бернар, как мне задать Богу вопрос, но так, чтобы получить ответ?

– При крещении грехи твои уйдут – и правда откроется.

Упорный монах гнул свою линию.

Ладно, будем рассуждать логически. Допустим, соберу я свою команду… То есть не так. Команда у меня уже имеется. Скиди со своей подружкой, Вихорёк, упрямый монах… Ну и побратим Медвежонок. Допустим, я ее расширю еще на трех человек. Невелика разница. Дисциплина? Тоже не вижу проблем. Если уж британцы и сарацин сумели подружиться, то со мной они точно поладят.

Решено. Берем.

* * *

Утром я огласил свое решение, и нашего полку – прибыло. Больше всех, по-моему, был рад отец Бернар. Британцы – христиане, а сарацин… Это ж какая заслуга перед Богом, если не язычника крестить, а мусульманина!

Юсуф в ответ на подходы монаха только ухмылялся. А вот я – нет. Вечером мне было уже не до смеха, потому что под мою руку попросились еще трое. Причем – из самого нелюбимого мною сегмента скандинавских племен. Нореги. Гуннар Гагара, Гуннар Морской Кот и здоровенный, волосатый, как бизон, Хагстейн Хогспьёт. Ну не було у бабы хлопот, так купила порося! Вернее, аж трех диких вепрей.

Но отказать – обидеть. Причем – кровно.

Пришлось принять. Оптом. Но строго предупредив: вольницы не будет. Мое слово не просто закон, а – Закон. Если сказал, к примеру, бабу не трогать, кто тронет – будет сам вместо бабы использован. Неоднократно. Посредством древка от большого копья.

Так, а что это мы вдруг развеселились? Понятно. Большое копье, то бишь хогспьёт. Хагстейн тут же пообещал оттрахать по моему приказу кого велю. Мол, древко у него – самое подходящее. Тому же Морскому Коту – как раз по размеру будет. Кот тут же засветил земляку в рыло, Хагстейн только хрюкнул довольно. По такой роже если бить, то сразу оглоблей.

Такая вот веселуха. Я тоже ухмыльнулся и сообщил своим новым дренгам, что они – в теме. И мы отправились праздновать.

А ночью ко мне пришел мой Волк.

Глава тридцать седьмая,

в которой герой видит красивый сон, впоследствии оказавшийся символическим

То был очень красивый сон. Заснеженный лес и летящие светлые тени. Немного похоже на прогулки, которые я затевал, когда Свартхёвди «проходил обучение» у Стенульфа.

Только во сне я был – другим. Крупнее, сильнее, стремительнее. И почему-то – голый. Короткие штаны мехом внутрь, пояс с парой ножей – и больше ничего. Холодно не было. Я мчался по сугробам, не проваливаясь – отталкиваясь от заснеженных пней, поваленных деревьев, перехватываясь руками за низкие сучья, немногим уступая в скорости охотникам-волкам…

Бег этот – не просто так. Мы преследовали добычу. Взрыхленный снег, глубокие следы, оголившиеся ветки, задетые рогами…

И вдруг – ровная поляна. Внезапно, как во сне бывает.

Замерзшее лесное болотце с сухими метелками по краям. Глубокий, вихляющий след уходит дальше, а поперек следа – тяжкая глыба, покрытая бурым длинным мхом-шерстью. И толстые, как весла драккара, светлые рога с вывернутыми вперед острыми концами. Зверь-йотун.

Белые тени-волки вились вокруг, не решаясь напасть. Лесной бык не обращал на них внимания. Он ждал меня.

А я ждать не стал. Короткий разбег, толчок, полет… Огромная голова взметнулось вверх, тщась поймать меня на рога… Куда там! Я оттолкнулся ногой от широченного лба (подошва ощутила упругий, смерзшийся мех), вскочил на холм-загривок, подпрыгнул… Вернее, мы подпрыгнули вместе: я и бык… Но я крутнулся в воздухе, как балетный танцор, и упал вниз на долю секунды позже, чем с хрустом вмялись в лед широкие копыта. Соскользнув с горба, как с горки, к голове великана, я с размаху воткнул черные толстые ножи позади мохнатых широких ушей.

Бык-йотун взревел так, что с елок снег осыпался, задрал голову, сорвался с места и живым танком помчал сквозь подлесок.

Мои волки – за ним, щучками ныряя в снег и снова взлетая, норовя вцепиться в мохнатый пах, подлетев сбоку, тщась повиснуть на носу или губе, потому что горло зверя надежно закрыто густющей полуметровой бородой…

Бык скакал. Еще он ревел и мотал головой. Ветви свистели надо мной, осыпая снегом. С треском переломилась задетая бурым плечом березка…

И вдруг лесной царь-великан встал как вкопанный.

Я не слетел вниз лишь потому, что уперся ступнями в основания рогов…

На нашем пути стоял гигант, мало чем уступающий рогатому зверю. Здоровенный медведь с широкими кривыми передними лапами, покатой спиной и пастью, в которой целиком поместилась бы лошадиная голова. Во всяком случае, мне так показалось, когда я заглянул в эту глотку.

Бык заревел, нагнул голову и нанес удар.

Медведь не стал уворачиваться: ударил сбоку. Лапа с длинными тупыми когтями ушибла рогатого великана, но не остановила. Длинный рог сорвал клок шкуры с шерстью с медвежьего плеча. Но я этого не видел, потому что, слетев с бычьего загривка, воткнулся в скрывший кусты сугроб.

Когда я выпутался из мешанины веток и поднялся, исцарапанный и весь облепленный снегом, битва уже закончилась.

Бык бился в агонии, а медведь, мотая головой, рвал клыками бычье брюхо.

…Я ощутил прикосновение меха к ноге. Снежно-белый волк был рядом. Его собрат – на шаг впереди – не сводил глаз с пропитанного кровью снега.

…А в двух шагах от жрущего громадного мишки стоял третий Волк. Мой. Стоял и улыбался. Звал.

И тогда я бесстрашно двинулся вперед.

…Медведь поднял перепачканную красным морду, поглядел на меня (Наши глаза были почти вровень, такой он огромный!), потом фыркнул мощно и снова зарылся в тушу.

А я выдернул один из своих ножей (второй придавило бычьей башкой), отмахнул вывалившийся из бычьей пасти язык и запустил в него зубы…

* * *

Дивный был сон. В смысле удивительный. Настолько странный, что я поделился им с побратимом.

И тот, к моему удивлению, вмиг его истолковал. Даже не задумавшись.

Мол, с его, Свартхёвди (Медведя то есть), помощью я завоюю страну дремучих лесов, где водятся бородатые быки. Зубры, по-нашему.

А волки – это те храбрые воины, которые пойдут с нами. Ну а мой тотемный Волчина – это как бы гарантия свыше: все будет путём.

– А ты еще не хотел собирать воинов под свою руку! – укорил меня Свартхёвди. – Чую: быть сыну моей сестры сыном конунга!

Прослезился от избытка чувств, сцапал меня и притиснул лицом к бородище.

Все же неудобно, когда «младший брат» настолько выше ростом, чем «старший». Несолидно как-то…

Глава тридцать восьмая

О вождях и кораблях

Мы прогуливались по острову. Несмотря на то что большая часть норманов отсутствовала, спешно дограбливая окрестности, сбывая и покупая ценности на стихийно образованном рынке или карауля отсиживающихся за стенами Нанта франков, на острове было весьма людно. И возникало ощущение не военного лагеря, а какой-то судостроительной верфи. Дух свежего дерева перебивался только запахом горячей смолы и вонью топленого сала.

Викинги готовились к скорому отплытию. Последние штрихи, так сказать.

Инициатором прогулки был Свартхёвди. Он и увлек меня на ту часть острова, которую занимали Рагнар с сыновьями. Увлек с загадочным видом человека, готовящего сюрприз. Я крепился и ждал. Готовился ко всему. Сюрпризы Медвежонка могут быть весьма неожиданными.

О, мы остановились. Надо полагать, пришли. И что в этом месте интересного, если не считать здоровенного шатра со значком Ивара Бескостного?

– Подумал я, брат, о том, что ты сказал. Мол, нет у нас своего корабля, и это нехорошо.

Когда это я такое сказал? Что-то не припомню…

Но Свартхёвди моих мыслей читать не умел, гнул свое:

– Подумал я и решил: прав ты, брат. Вон, погляди-ка…

И указал на берег. На берегу, похожие на дремлющих морских чудовищ, лежали драккары.

– Смотри! – сказал Медвежонок, подводя меня к берегу между поставленными на валки кораблями. – Что ты скажешь?

Что я видел? Другие корабли, уже спущенные на воду. Пара кнорров, еще один драккар… На всех – знаки Ивара. Так я и сказал.

– Вот туда гляди! – Свартхёвди развернул меня в нужном направлении. – Что видишь?

Я посмотрел. Время, проведенное с викингами, не сделало меня великим специалистом по кораблестроению. Однако кое в чем я уже разбирался.

– Ну кнорр, – сказал я. – В хорошем состоянии, – уточнил, приглядевшись внимательнее. – Собран вроде неплохо. Года три?

– Пашет море с позапрошлой весны! – заявил Свартхёвди с такой гордостью, будто приходился данному кнорру папой.

– Мелкий какой-то, – выдал я первое, что пришло в голову. Кнорр и впрямь был невелик. Наш, утопший, был побольше водоизмещением.

– А зачем нам – побольше? – отозвался Медвежонок. – Шесть пар весел – в самый раз. А трюм у него вместительный. То что надо! Покупаем?

Я в изумлении уставился на побратима. Это и есть сюрприз?

– Цена хорошая! – заверил меня Свартхёвди. – Ивар сказал: с тебя много не возьмет. Ты ему по нраву, а золота у Рагнарссонов и так хватает.

– Так это что же, Иваров кнорр?

– Не то чтобы Иваров, но… Шел с ним один торговец из Смоланда. Его убили осенью. А кнорр остался.

– А что люди купца?

Свартхёвди пожал плечами.

Ну да, дурацкий вопрос. Из тех, которые ни один разумный человек не станет задавать Бескостному.

– Ивар сам предложил, когда услышал, что ты ищешь судно.

– Вот как? А я его ищу?

– Ну да. Ты теперь вождь, а у вождя должен быть корабль. Сам же сказал. Лучше, конечно, драккар, – рассудительно произнес Медвежонок, – но для драккара нас пока маловато. Так что этот кнорр будет – в самый раз. Он тебе не нравится? – спросил Свартхёвди с беспокойством. – Что твоя удача говорит?

Моя удача слегка охренела и помалкивала.

– Ну почему ж не нравится? Отличный кнорр! Что дальше?

– Как что? Я дам тебе свою половину серебра, добавь к ней свою, иди к Ивару и покупай. А я пока скажу нашим, чтобы собирали свое имущество. Если у нас есть свой корабль, мы на нем и поплывем.

– А Хрёрек? Что он скажет? Мы ведь из его хирда? Вдруг он будет против?

Свартхёвди поглядел на меня очень внимательно, помедлил и изрек:

– Ты сегодня ничего… такого не сьел?

– То есть?

– Говоришь странные вещи.

– Со мной бывает, сам знаешь, – буркнул я и, чтобы сменить тему, предложил: – Давай-ка лучше на борт поднимемся. Глянем, так ли он хорош внутри, каким кажется.

Первое, что мне бросилось в глаза, когда я оказался наверху, – почерневшая пленка крови, сплошь покрывшая палубу. Да, неслабый был бой. Кровь, если сразу не смыть, обладает неприятным свойством пропитывать даже просмоленные доски. А уж из щелей ее точно не выскрести.

Я поделился этой мыслью с Медвежонком, но уже после того, как мы осмотрели трюм и убедились, что кнорр – в полном порядке.

– Отскрести кровь? – переспросил мой побратим. – А зачем? Это же…

И минут пять пояснял мне, некультурному, как пролитая кровь повышает мореходные качества судна. С примерами из личной жизни и из общей истории и истории собственного воинственного рода.

Медвежонок был абсолютно уверен, что драккар, чей киль не будет окроплен человеческой кровью, утонет в первом же плавании. И что драккар, омытый не просто кровью раба, а кровью полноценного воина, с честью взятого в плен, будет бороздить моря не зная поражений. И только я, тупой и невежественный, недопонимаю: раз на этом кнорре пролилась кровь многих воинов (сначала когда напавшие франки убили всех наших моряков, а потом самих франков убили оказавшиеся поблизости хирдманны Ивара), то в любой шторм и в любых конфликтных ситуациях на таком кнорре будет безопаснее, чем в домашней постельке.

– Тем более, – заключил Свартхёвди, – этот кнорр был омыт не только кровью воинов, но кровью воинов Севера, а наша кровь для такого дела – самая хорошая. Лучше только кровь настоящих конунгов и кровь дракона.

– Вот только драконов, брат, давно перебили, – добавил Медвежонок с искренним огорчением. И тут же воспрял: – Зато теперь мы, берсерки и ульфхеднары, – самые неуязвимые из живущих!

Грохнул меня по броне деревянной лапой и сиганул на берег с трехметровой высоты.

Я же, будучи в доспехах, на такой прыжок не осмелился и аккуратно сошел по веслу.

Кровь Севера. Надо же! Помнится, и Тьёрви что-то такое говорил…

* * *

Хрёрек не стал укорять меня за «самостоятельность». Он, оказывается, был в курсе, что я собираю команду. И отнесся к этому положительно.

Не откладывая в долгий ящик, тут же сообщил, что ждет нас в конце лета в Хедебю или в начале осени – в Ладоге.

– Не опоздайте на праздник, – добавил он с усмешкой. – Будет весело.

И ушел распоряжаться погрузкой. Через три дня весь наш буйный лагерь снимался с якорей и уходил домой. Домой! То-то радости франкам! Или, напротив, огорчения. Мы ведь не порожняком уходим, а с полными карманами франкского имущества. И, увы, не навсегда. Норманы сюда еще вернутся. И не раз. Им понравилось.

* * *

Тем же вечером у меня появился кормчий. Ове Толстый.

Чисто подарок судьбы, потому что – отличный специалист с десятилетним опытом работы по профессии.

Почему вдруг такой молодец решил встать к кормилу мелкого кнорра с еще более мелким капитаном, поинтересовался я.

– Так кто мне еще доверит, – вздохнул громадный датчанин. – Два корабля потерял. Нет у меня удачи!

– А я, полагаешь, доверю?

– Ага! – ухмыльнулся Толстый. – Твоей удачи на всех хватит!

Логично. Ове – точно ее проявление. А то я уж думал: придется Медвежонка к кормилу ставить или самому браться за руль. А какие из нас кормчие? Один – берсерк, другой – дилетант.

– Дядя-то – не против? – на всякий случай поинтересовался я.

Нет, не против. Более того, сам посоветовал. Морж услышал от ярла, что Ульф и Свартхёвди кнорр купили, – и заслал племянника занять вакансию.

– Тогда пошли пиво пить, – сказал я.

Условия не оговаривались. Стандартное жалованье кормчего (своего, не нанятого) – три доли общего дохода. Расходы – из общего котла. Внесет, как все, две марки – на прокорм до осени хватит. А за это время, глядишь, еще чего-нибудь наварим.

Глава тридцать девятая,

в которой герой знакомится с опасностями самостоятельного плавания

Светлая идея плыть прямо домой родилась не в моей голове – Скиди надоумил.

– В твоем поместье, Ульф, отличная бухта, – сказал он. – И корабельный сарай есть. Так зачем же нам в Роскилле вместе с конунгом плыть?

– Верно дренг мыслит! – поддержал Свартхёвди. – Дойдем быстро, обгоним новость о возвращении Рагнара. Вот это будет удача!

– А что в том хорошего? – простодушно спросил Хагстейн Хогспьёт, очень удачно опередив меня. Удачно, потому что нехорошо, когда хёвдинг не понимает элементарных вещей и заявляет об этом вслух.

– А то, тупая ты голова, что когда узнают: Рагнар с добычей вернулся, – так цена на серебро враз упадет! – пояснил земляку Гуннар Гагара. – Я поддерживаю слово Скиди!

Собственно, вся моя команда была «за». Только у меня были смутные сомнения. Наш кнорр, под завязку набитый ценностями, был в полной безопасности, пока плыл с армадой Рагнара. Однако в одиночку становился лакомой добычей для любого морского хищника. Конечно, мы все – парни крутые, да только мало нас. Мы с Медвежонком, три норега, два англичанина с арабом Юсуфом, Ове… Хотя нет, Ове – не в счет. Он рулить будет. Еще Скиди – он уже вполне приличный боец. Ну Вихорёк с луком… Еще половинка боевой единицы. Отец Бернар… Этот драться не будет… Хотя наверняка умеет. Ну, будем считать его еще за половинку. Итого: десять боевых рыл.

А в среднестатистической разбойничьей дружине – не меньше полусотни.

И время сейчас нехорошее. Весна. Голодные морские волки выходят на промысел…

А стоит взглянуть на наш кнорр, и сразу видно: не порожняком идет. Вон осадка какая…

Я поделился сомнениями с обществом.

«Общество» задумалось… Но ненадолго.

– Мы же вокруг Сёлунда пойдем, – сказал Свартхёвди. – С Сёлунда все хорошие воины с Рагнаром пошли. Да и знают нас здесь. Не тронут.

Убедил.

– Решено, – заявил я. – Домой идем морем.

* * *

Ох, блин! Не зря я сомневался! Только-только рассеялся утренний туман – прямо по курсу драккар!

Черт! Сёлунд Сёлундом, но по ту сторону пролива – Сконе. И там нас, сёлундцев, тоже знают. Но, как бы это поделикатней выразиться… С не совсем хорошей стороны.

Причина понятна.

Именно в Сконе ходят по льду «за зипунами» сёлундские «козаки».

Именно в Сконе мы ходили «забарывать зло» вместе с Каменным Волком и обиженной вдовушкой. Долг, как говорится, платежом…

– Правей и на камни? – мрачно спросил меня Ове Толстый.

Вот ведь жизнь у человека: третий корабль за сезон…

Я задумался…

Выброситься на скалы Сёлунда – мысль, к сожалению, здравая. Есть шанс, что парни на драккаре за нами не сунутся. Есть шанс, что кто-то выплывет… Да и добро потом можно будет достать, если удастся утопить кнорр правильно.

Только – вряд ли. Вон прибой какой! И воды здесь для нашего кормчего – новые. Так! Это я об Орабель забыл. Мы-то – воины. Нам ли смерти бояться? А сознательно топить беременную женщину… Нет, я так не могу.

Значит – что? Значит, будем драться. За одного битого трех небитых дают. А мы уж такие битые… Будем считать – каждый на пятерых сконцев потянет. А Медвежонок вообще за десятерых…

На драккаре нас заметили. Оживились.

– Прямо держи! – велел я Ове и повернулся к Медвежонку, разглядывавшему опасный кораблик.

– Можешь сказать, кто это?

Вдруг – друзья? Или – родичи чьи-нибудь. Тогда, глядишь, обойдется…

Не обошлось.

– Это корабль Торкеля-ярла, – мрачно произнес Медвежонок.

Он тоже прикинул наши шансы на успех и понимал – нет никаких шансов. Тридцатидвухвесельный драккар, это значит в команде семьдесят – восемьдесят головорезов. Задавят одной только массой.

– Торкель-ярл… – напряг я память. – Ты его знаешь?

– Ты тоже, – буркнул Медвежонок. – Ему Хавгрим Палица служит.

Вспомнил.

Тот самый ярл, с которым мы общались в поместье полюбившейся Каменному Волку вдовушки.

Вот уж у кого нет никаких оснований нас любить.

– Зря тебя не послушали, – пробормотал мой побратим. – Ты чуял беду, а я не послушал…

– Пустое! – бодренько произнес я. – В Валхалле на пиру встретимся!

– Это да, – вздохнул Медвежонок. – А как бы матушка с сестренкой порадовались нашей добыче!

Драккар недружественного ярла разворачивался клыкастой мордой к нам. Я ощутил знакомое спокойствие и улыбнулся. Может, все же выкрутимся? Бывало и похуже…

– Брони вздеть! – рявкнул я. – Вихорёк! Белый щит – на мачту! Ове! Держи на вражий драккар! Орабель, отец Бернар, – в трюм!

Ох и драка будет! Не завидую тому, кто палубу отмывать будет! Хотя я бы с ним поменялся…

Я стою на носу, как и подобает вождю. В отличной броне, «унаследованной» от покойного сарацина, в сверкающем шлеме.

Слева – Свартхёвди. Он больше не лопает свое мухоморье зелье (хотя и носит на всякий случай), научился «звереть» и так, в процессе кровопролития.

Но пока он еще не «оборотился». Обычный человек. Со швырковым копьем в руке. Ждет подходящего момента.

Справа сопит Хагстейн. Со щитом и здоровенным копьем, давшим ему прозвище. Меня прикрывает. Так положено, ведь я – вождь.

Слева от нашей носовой фигуры – англичане. С луками наготове. Не стреляют, хотя дистанция уже позволяет. Смысл? Над высокими бортами только щиты да головы торчат. И копья щетинятся.

Драккар идет на нас, скаля белые драконьи зубы из «рыбьей кости». Тремя метрами ниже – такие же белые усы пены. Мерно, обманчиво лениво вспахивают воду весла. Не торопится Торкель-ярл. Куда мы денемся? Тем более, белый щит подняли…

Эй, волчок мой белый, где ты? Чует сердце: сегодня ты мне ой как понадобишься.

Дистанция – метров двести. Ох, не торопятся сконцы поднимать белый щит! Или – не собираются?

Дистанция – сто пятьдесят метров. Сконцы смотрят на нас поверх щитов. Только глаза и видны. Ох, не миновать нам драки!

Дистанция – шестьдесят метров. С каждым взмахом весел расстояние между нами сокращается метров на пять. Сконцы не слишком торопятся. Поляна накрыта. Добро пожаловать на пир.

Моя маленькая команда ждет команды: к бою. Я медлю… Очень не хочется умирать…

Топот ног за спиной… и жуткий рев берсерка оглушает меня. Свартхёвди не выдержал. Или наоборот, дождался дистанции эффективного броска и метнул с разбега. Копье – не стрела. С пятидесяти метров копье Медвежонка уверенно прошибает щит. Взять первую кровь – это хороший знак. Вестник смерти, полутораметровое копье с узким каленым жалом, летит над стылой водой…

Глава сороковая

Испытание верности

Мелкий стылый дождь сеялся с темного неба. Человек в замызганном плаще из грубой некрашеной шерсти подошел к воротам, когда солнце уже покинуло небо. Прохожий постучал древком копья.

Первыми отозвались псы – зашлись злобным лаем. Над воротами показалась лохматая голова трэля.

Оглядев сверху позднего гостя, трэль сделал выводы и неуважительно поинтересовался:

– Кто таков?

Гость неловким движением сбросил капюшон, поднял кверху лицо, заросшее давно не стриженной бородой…

Раб охнул и белкой слетел с насеста.

Через мгновение калитка в воротах с мерзким скрипом отворилась.

Гость шагнул внутрь и сразу направился к дому, не глянув на согнувшегося в поясе раба.

Бросившихся во свирепым лаем собак гость тоже проигнорировал. Те, впрочем, грызть его не стали: в нескольких шагах сменили гнев на милость и завиляли хвостами: признали своего.

Давя сапогами дворовую грязь, пришелец пересек двор и решительно откинул полог…

Не меньше двадцати пар глаз уставились на него.

В доме как раз заканчивали вечернюю трапезу.

За длинным столом собрались все, кому дозволено ужинать с хозяевами.

Человек остановился на пороге…

Все разговоры вмиг прекратились – как отрезало.

Воцарившуюся тишину нарушил звонкий стук. Выпавшая из пальцев хозяйки чаша ударилась о столешницу, расплескав компот из сушеных ягод. Темная жидкость залила платье, но хозяйка будто и не заметила.

– Ульф! – прорезал тишину чистый женский голос.

Вскрикнула не хозяйка – ее дочь.

Она птицей вспорхнула со скамьи, кинулась к жениху, обняла, прижалась…

– Ульф… Ты вернулся, вернулся…

Жених отстранил ее бережно, но не отпустил, держа за руку, сделал еще несколько шагов – до самого стола.

– Ульф… – Лицо девушки вдруг приняло выражение, какое бывает от несправедливой обиды. Кажется, она поняла, что суженый вернулся как-то неправильно… Совсем не так, как возвращаются победители.

Глаза хозяйки поместья расширились…

– Мой сын… – тихо, одними губами спросила она.

– Жив, – сказал возвратившийся, и Рунгерд облегченно выдохнула.

За столом тоже расслабились, задвигались…

– А где всё? Ты что же, ничего не добыл? – растерянно проговорила девушка. Она поглядела на вход в дом, будто ожидая, что завеса сейчас откинется, и внутрь хлынет несметная добыча любимца Удачи. Ее жениха…

– А если – ничего? – глухим голосом проговорил тот. – Тогда ты мне уже не рада? Не пойдешь тогда за меня?

И снова – тишина, нарушаемая только треском огня в печи.

Губы девушки задрожали. Выражение незаслуженной обиды проступило еще сильнее:

– Ты… Что такое говоришь? Я – невеста твоя. Ты же мне дар свадебный… Ты больше не хочешь меня, да? Другую нашел, да? – Звонкий голос девушки внезапно обрел твердость.

– Нет, Гудрун. Ты одна мне люба! – Вернувшийся поднес к губам ее руку (которую всё это время не отпускал), прижался губами, влажной от дождя бородой. – Но люб ли я тебе, если даже подарка не привез?

– А не привез, и пусть! – Девушка высвободила руку, взяла в ладони мокрую голову суженого и жарко поцеловала в губы.

Отстранилась, поглядела, оценивая: понравилось ли? Хорошо ли? Увидела: да, хорошо. Блеснула ровными зубами:

– Ныне не подарил, так еще подаришь! Главное – вернулся!

И снова впилась губами в губы.

– С возвращением, Ульф Вогенсон! Ты, верно, голоден? Садись за стол!

Это сказала сама хозяйка, когда дочь наконец перестала целовать жениха.

Гудрун тоже спохватилась. Как же! Первым делом накормить-напоить, а уж потом – расспрашивать. Потянула за руку наверх, к почетным местам…

Но жених уперся.

– Довольно ли у тебя нынче снеди, госпожа Рунгерд? – спросил он зачем-то, хотя и без того видно: стол небедный.

– На дюжину таких, как ты, хватит, – без улыбки, строго ответила хозяйка.

* * *

…Я глядел на нее и думал, что успел позабыть, как она хороша. Мою Гудрун – помнил, а ее, королеву, забыл.

Но как держится. Ни одного вопроса. Выдержка – мне бы такую.

– Погоди, свет мой, – произнес я ласково, высвобождая руку из пальчиков Гудрун. – Все же нехорошо, когда приходишь к тем, кого любишь, без подарков. Кое-что я припас и для той, кого люблю, и для той…

…Кого любил.

Нет, последние два слова я, конечно, вслух не произнес. Выразился более дипломатично:

– …той, кто произвел ее на свет.

А потом достал из-под плаща кожаный мешок, развязал и картинно вывалил его содержимое прямо на обеденный стол.

И с удовольствием услышал дружное: «Ах!»

Естественно. Очень сомневаюсь, что кто-либо из присутствующих видел прежде столько золота разом.

Я сполна насладился произведенным впечатлением, а затем эффектно сбросил с плеч позаимствованный у своего арендатора плащ, и пламя факелов заискрилось на драгоценных арабских доспехах. И на килограммовой золотой цепи, подаренной мне Рагнаром. И на самоцветах в оголовье сарацинской сабли, которую я теперь носил на правом боку…

Гудрун залилась счастливым смехом… Нет, я не дал ей повиснуть у меня на шее, хотя этот «груз» был мне куда милей золотого украшения.

Это еще не все сюрпризы! Далеко не все!

Я взял со стола оправленный в золото рог из добычи, взятой в Нанте, и дунул.

Рог рявкнул как надо: низко и зычно.

– Значит, дюжину ты накормить сможешь, моя госпожа? – спросил я Рунгерд. И, услышав снаружи топот ног, густые мужские голоса и восторженный собачий брех, произнес с улыбкой:

– Ну так корми!

В следующий миг в дом ворвались мои «однополчане». И первым – Свартхёвди Медвежонок. Огромный, счастливый. Подхватил сестру, пронесся вдоль стола, схватил и мать и с ними, двумя, налетел на меня… И мы закружились вчетвером, опрокинули что-то…

И я наконец по-настоящему ощутил: я – дома!

* * *

– …Глядел на людей Торкеля-ярла, – рассказывал Свартхёвди, поигрывая кубком, – глядел и думал: обидно будет, если умру, считай, на пороге дома. А еще обиднее, что всё наше добро каким-то короткохвостым сконцам достанется. И тогда воззвал я к отцу нашему Одину. Так, как лишь настоящие дети его умеют… – Свартхёвди сделал паузу, огляделся: все ли его слушают внимательно? Слушали все. Даже мы, непосредственные участники данной истории.

– …Воззвал я к Одину… – повторил Медвежонок и сообщил торжественно: – И Отец Воинов меня услышал!

* * *

Не имеющий звуковых аналогов в этом мире жуткий рёв берсерка отключил мое правое ухо не хуже, чем выстрел из гранатомета. Пущенное Свартхёвди копье описало идеальную дугу… и закончило путь в цепкой лапе одного из хирдманнов на носу драккара.

И, эхом Медвежонкова вопля, с вражеского корабля прилетел такой же жуткий рык оскорбленного в лучших чувствах пещерного медведя.

У наших противников тоже имелся берсерк. А когда эхо умолкло, птички на береговых скалах перестали галдеть и гадить, а я сполна проникся нашим безрадостным будущим, с чужого драккара донесся зычный голос Хавгрима Палицы:

– Ты ли это, Медвежонок?

– Иди и посмотри! – рявкнул в ответ Свартхёвди.

Он уже настроился на драку и давать задний ход не собирался.

– Гляжу: у тебя теперь свой кнорр?

Медвежонок рыкнул что-то невразумительное. По-моему, он пытался совладать с «боевым превращением», а дело это было нелегкое.

– Это наш кнорр! – крикнул я.

– Чей – наш? – уточнил выпускник стенульфовской школы оборотней.

– Я – Ульф! Ульф Черноголовый! – И решил форсировать события, потому что драккар противника был уже в тридцати метрах. – Биться будем? Или еще поговорим?

Хавгрим заржал. Выдержал паузу, дабы все мы настроились на «умереть с честью»… А затем поднял кверху щит. Светлой изнанкой наружу.

Я чуток расслабился. Еще не вечер, конечно, но, может, и обойдется.

– Вы там не пиво везете? – поинтересовался Хавгрим. – Вижу: трюм у вас забит по самые люки!

– Пиво тоже имеется, – дипломатично ответил я.

Объяснять, чем именно вызвана наша солидная осадка, лучше не стоит. Из того запаса, что мы купили у ютландцев, оставалось еще бочонков пять. На угощение хватит. Лишь бы «дорогие гости» не полезли в трюм за добавкой.

Тут гребцы на драккаре уперлись веслами и резко сбавили ход. Мгновение – и мы сошлись борт к борту. По моему знаку Скиди и Гуннар Гагара бросили вниз концы (наш кнорр, несмотря на осадку, был метра на полтора выше), а сконцы – кранцы: пару мешков с шерстью.

Так и есть: на драккаре полным-полно головорезов!

Свартхёвди наконец взял себя под контроль. Улыбнулся во всю пасть и перемахнул через борт – прямо в объятия Хавгрима Палицы.

Люди Торкиля-ярла попрятали оружие (какое восхитительное зрелище!) и тоже лыбились. А где же сам ярл?

Оказалось – нету ярла. То есть – есть, но не здесь, а при дворе главного датского конунга. С основной дружиной. А перед нами, так сказать, вспомогательная. Молодежь. За главного в ней – ярлов сынок, Эйнар Торкильсон. А наставником при нем – старина Хавгрим. Вот ведь как удачно получилось.

– А мы идем фризов пощипать, – поведал нам Палица уже под пивко. – А может, и дальше. Как получится. А вы с кем торговать будете?

– В Хедебю поплывем, – соврал Медвежонок. – А там, может, и в Гардарику. Когда Хрёрек-ярл вернется. Он с Рагнаром на франков пошел.

– А вы что ж остались? – дерзко спросил молоденький Торкильсон.

Я еле успел ухватить за локоток Скиди, который вознамерился достойно ответить сыну ярла.

– Да он на моей сестре женится, – ухмыльнулся Медвежонок. – А она – такая красавица! Ей прошлым летом сын конунга Харальда из Вестфолда свадебный дар преподнес. И знаешь, что вышло?

Умело соскочив со скользкой темы, Медвежонок перевел разговор на события позапрошлой зимы. Я время от времени поддакивал и следил, чтобы Скиди не сболтнул лишнего.

Из нашей команды на дружеской пирушке присутствовали только мы трое. А вот всё пиво было наше. Так что напоследок, при расставании, ярлов сынок распорядился отдариться парой мешков сушеной рыбы. Мол, дорога дальняя, пригодится.

Мы отказываться не стали. Из конспирации.

– Эти сконцы – никудышные моряки, – заявил Свартхёвди, когда мачта драккара растаяла вдали. – Решили, что мы только-только в море вышли.

– Я бы тоже так подумал, – подал голос Скиди. – Весна. Самое время.

Медвежонок заржал. И Ове Толстый вторил ему гулким, как из бочки, хохотом.

Скиди обиделся. Сначала. Потом, когда Свартхёвди обьяснил, в чем косяк, – загрустил.

– Не отличить корабль, который больше месяца в море, от того, который только что вынесли из сарая! Га-га-га!

– Ты не дуйся, – сказал я своему гордому ученику. – Подумай, что было бы, если бы сконцы оказались поглазастее.

Скиди подумал – и сразу повеселел. А повеселев, отправился миловаться с Орабель.

А я тоже подумал-подумал… И решил всё-таки узнать, кого больше любит моя невеста: меня или подарки?

Отозвал в сторонку Медвежонка и уговорил устроить его родне сюрприз.

Свартхёвди охотно согласился. Он любил устраивать сюрпризы.

Как позже выяснилось: у них это было семейное.

Его матушка тоже приготовила мне сюрприз. Личного характера.

Эпилог

– Значит, вот как… – промямлил я, глядя на крохотное существо с золотистыми кудряшками, ожесточенно терзавшее волчью шкуру. – И как же зовут это чудо?

– Хельги, – Рунгерд ласково улыбнулась малышу. – Пусть это имя напоминает людям о его происхождении.

– И кто же его отец? – с легкой иронией поинтересовался я.

– Может быть, Ньёрд? Он такой красавчик…

Она шутила, но я почувствовал легкое напряжение в ее голосе.

– Очень возможно, – согласился я. – Пусть будет Ньёрд.

– Я попрошу моего сына Свартхёвди принять его в наш род, – холодным, как январский ветер, голосом сообщила Рунгерд.

– Свартхёвди не может стать его отцом, – возразил я. – Он же твой сын. Думаю, я не солгу, если скажу, что не он, а ты – старшая в этом фюльке.

– Тогда мне остается только одно: взять себе мужа. Он и усыновит Хельги.

Она шутит или – серьезно? Может, уже присмотрела кого-нибудь…

– Хороший муж может сделать женщину счастливой, – изрек я с важным видом. – Однако не вижу необходимости выходить замуж для того, чтобы подыскать отца этому малышу. Думаю, я сам мог бы усыновить его. Если ты не против. Само собой, он будет жить с матерью до тех пор, пока не наступит время растить из него воина.

Нормальная практика для скандинавов. Сплошь и рядом они отдают подросших детей на воспитание в семьи родичей.

– Ты согласна?

Рунгерд молча наклонила голову.

– Что-то не так? – Я шагнул к ней, заглянул в глаза, положил руки на плечи.

– Я подумала… – голос ее дрогнул. – Ты не захочешь признать его. – И, чуть слышно: – Это ведь не Ньёрд его отец, а ты. Можешь мне не верить, но с тех пор, как ты появился в этом доме, у меня не было других. Ни людей, ни богов.

– А почему я должен тебе не верить?

Меня не было больше года. Когда я уплывал, Рунгерд уже была беременна. Какие могут быть сомнения?

– Он совсем не похож на тебя, Ульф Черноголовый. Ни единой черточкой.

Странно. Я видел Рунгерд совсем близко, вдыхал ее запах, касался ее… И не чувствовал желания. А ведь она – мать моего сына. Моего первенца, уж простите за пафос. Впрочем, это и к лучшему. Время излечило меня от прежней страсти. И слава Богу!

– Вот и отлично, что не похож! Кто-то недавно говорил о Ньёрде? Было бы странно, если бы ты родила от Ньёрда черноволосого и черноглазого мальчишку.

– Тогда это был бы уже не Ньёрд, – Рунгерд слабо улыбнулась. – Значит, ты не сомневаешься?

– С чего бы? Я же сказал, что верю тебе!

Она прижалась ко мне и поцеловала куда-то в район уха. Ничего чувственного. Исключительно из благодарности.

Само собой, я ей верил. Но еще больше я верил своим глазам. Карапуз, который сейчас драл шерсть из брошенной на пол волчьей шкуры, был как две капли воды похож на фото в нашем семейном альбоме. Фото, на котором точно так же хмурилась полугодовалая Валентина Алексеевна Переляк. Его родная бабушка.

Значит, Хельги. Что ж, пусть будет Хельги. Хельги, сын Ульфа. По-моему, звучит неплохо…

Конец третьей книги

Сноски

1

Дренг – младший воин скандинавской дружины.

2

Норег – норвежец. Древний. Соответственно дан – датчанин, свей – швед. Хотя сами себя они чаще называли не по народностям, а по областям. Ютландцы, халогаландцы и т. п. Посторонние всю эту скандинавскую братию именовали совокупно: норманны или нурманы, т. е. – люди севера. Вероятно, что позже так называли в первую очередь норвежцев. Они ведь самые северные из скандинавов. Норег также означает северный путь.

3

Для тех, кто не в курсе: любитель прицельного молотометания бог Тор ездит на упряжке плотоядных козлов, коих время от времени сжирает. Однако при правильном соблюдении технологии сжора, козлы успешно регенерируют из кучки костей, и процедуру можно повторить по новой.

4

Хольмганг – дуэль по-древнескандинавски. Более подробно – ниже.

5

Гладий (гладиус) – короткий римский меч.

6

Бирюч, он же глашатай, он же вестник… Словом, тот, кто в стародавние времена заменял СМИ, если требовалось довести до населения общественно полезную информацию. Например, объявить кого-нибудь в древнерусский розыск.

7

Драккар – парусно-гребной военный корабль викингов VII–X вв. Длина – порядка сорока, а ширина до шести метров. Размеры определялись числом румов (гребных мест). Судоходность этих корабликов не уступала храбрости их экипажей. До Африки доплывали. И до Северной Америки. Правда, уже из Гренландии. Средняя скорость драккара достигала десяти узлов, и двухсотмильный дневной переход не считался чем-то выдающимся. Форштевень для устрашения неприятеля украшали изображения какого-либо зверя, чаще всего – дракона, от коего скорее всего и произошло название этого типа кораблей.

8

Трэль (трель или трэлл – как произнести) – это раб. Холоп по-нашему.

9

Микльгард (или Миклагард) – столица Византии, Константинополь, современный Стамбул. Само собой, герою об этом неизвестно.

10

Хирд – боевая дружина скандинавского вождя. Слаженное воинское подразделение, способное биться на суше и на море, в едином строю и сколь угодно малыми (до двух человек) группами.

11

Здесь вариант происхождения и от слова «Волхов». Вполне реальная версия.

12

Кнорр – основное торговое судно викингов VIII–X вв. Его длина колебалась от 12 до 18 метров, ширина – 4–6, а осадка – около двух метров.

13

Вергельд (верегельд) (от Wёr – человек и Gёlt – цена) – денежная компенсация за убийство свободного человека. Она выплачивалась самим убийцей или его родом роду убитого. Сумма устанавливалась в зависимости от социального положения убитого, его пола и возраста, от того, к какому народу он принадлежал. Отказ платить автоматически приводил к кровной мести. Если было кому мстить. От вергельда скорее всего произошло и русское слово «вира». Однако в русской традиции (более поздней) существовал так сказать «налог на убийство», который еще называли «головное». Эти деньги выплачивались не роду убитого, а главному «папе», то есть – самому князю. Эта мера косвенно защищала слабых от сильных. Ну и казну пополняла изрядно.

14

Для тех, кто интересуется: Тюр – скандинавский бог войны. Руна воина – его руна. Этот персонаж известен тем, что, когда боги (асы) изловили гигантского волка Фенрира, его предстояло еще и связать магическими путами. Дело важное, потому что Фенрир был не просто волком, а еще олицетворял силы Хаоса и также являлся одной из главных причин будущего Рагнарёка, то есть – конца света. Волк, естественно, был категорически против связывания, даже «как бы в шутку». Тогда Тюр предложил вложить ему в пасть руку – как гарантию, что это действительно шутка и Фенрира впоследствии развяжут. Но развязывать волчару никто не собирался, и Фенрир оттяпал руку Тюра. Однако дело было сделано, и конец света на некоторое время откладывался.

15

Нева.

16

Инглинги – одна из самых влиятельных и древних династий конунгов. Прародитель – некто Ингве Фрей, чья родословная, в свою очередь, восходит непосредственно к Одину. Интересующихся отсылаю к «Саге об Инглингах» Снорри Стурлусона.

17

Педро де Торрес и Пансо де Перпиньян – профессиональные учителя фехтования. Авторы печатного труда по фехтованию шпагой и дагой, изданного в Испании во второй половине пятнадцатого века.

18

Герой пока не в курсе, но в Ладоге еще с восьмого века по арабской низкотемпературной технологии варились бусы. Их называли «глазки» и, по сути, это были первые русские деньги. За них ладожане скупали пушнину. Правда, продавали ее иноземным купцам уже за серебро и золото.

19

Аналогия принадлежит не мне, а моему читателю Алексею из г. Кургана. Обосновано вполне правдоподобно.

20

Снекка (или снека, или шнека – от шведского snaeka, т. е. змея) – морское парусно-гребное судно скандинавских народов в XII–XIV вв., хотя некоторые морские историки считают, что снекки появились уже в IX–X вв. Похожие на драккары, но меньших размеров и худшей мореходности, снекки выполняли те же функции, что и драккар.

21

Мастер спорта России.

22

Хускарл – в рунических надписях эпохи викингов этот термин означал личного охранника, королевского дружинника. В части «Младшей Эдды», называющейся «Язык поэзии», есть указание, что в поздний период понятие хускарл стало отличаться от понятия хирдманн, хотя в более ранних текстах оба эти термина нередко использовались как синонимы. Хускарлом мог зваться как стражник конунга, так и человек из охраны хэрсира. В обоих случаях он приносил клятву верности господину и жил вместе с ним, в пределах ограды имея право на неприкосновенность. В скальдической поэзии хускарлы, как и хирдманны, назывались «внутренней дружиной», «охранниками» или «гридью». В данном случае хускарл – опытный воин. Тех, кто читал моего «Варяга», могу сориентировать так: хускарл – это гридень, а дренг – отрок.

23

Йотуны (или ётуны; от древнеисландского jotunn – «обжора») – в германо-скандинавской мифологии – великаны семейства Гримтурсенов, дети Имира. Они отличались силой и ростом и были противниками богов-асов и людей. Впрочем, великанами они являлись только в человеческом восприятии – асы не уступали им ростом. Это – древние исполины, первые обитатели мира, по времени предшествующие богам и людям, представители стихийных демонических природных сил. Еще йотунами называли троллей.

24

Изверг – тот, кого выгнали (извергли) из рода. Изгой – аналогично. Хотя изгой может уйти и сам.

25

Многие серьезные ученые полагают, что летописный Рюрик (вы, читатель, верно, уж догадались, что речь идет о нем) – это и есть тот самый Хрёрек Ютландский из Хедебю, племянник конунга Харальда. Не стану равно ни оспаривать эту версию, ни соглашаться с ней. Хотя сам склонен усомниться. По нашим летописям, Рюрик появился на Руси в качестве призванного князя примерно в 862 году, как раз когда, если верить западным хронистам (а я склонен им верить), вышеупомянутый Хрёрек Ютландский все еще пытался отстоять захваченные им земли в Ютландии. И вплоть до 879 года (год смерти Рюрика по ПВЛ) Хрёрек Ютландский лично и достаточно плотно участвовал в общественной жизни совсем других земель. Например, в 870 году был королем Фризии. Как-то сомнительно для короля являться по совместительству приглашенным князем у ильменских словен и их соседей.

26

Археология утверждает, что средний рост скандинавов – примерно метр семьдесят пять. Это существенно больше, чем в среднем по Европе. Однако в викинги шли лучшие особи норманнской «породы», поэтому эти ребята были покрупнее среднестатистического скандинава. Кстати, и насчет «мелкости» европейских рыцарей, в которой может «убедиться» любой посетитель Эрмитажа, примерившись к рыцарским доспехам, тоже имеются сомнения. Некоторые полагают, что доспехи эти… детские. И подростковые. Мол, в битву в них не ходили, а только тренировались. Вот они чаще до наших дней и «доживали».

27

Одаль – наследственное землевладение со всем, что на этой земле находится: домами, дворами, полями и пастбищами.

28

Хёвдинг (древнеисландское höfðingʀ, или hofðing, древненемецкое haupting) – его еще именовали «законноговорителем», но по сути это – вождь. Племенной, религиозный или на службе у большого ярла или конунга. Хёвдинг избирался или назначался. Это было звание, а не наследуемый титул.

29

Рагнар Лодброк, он же Рагуар – Волосатые Штаны, Мохнатые Штаны, Волосатая Штанина и даже – Волосатый Зад (имелись в виду все те же «счастливые» портки мехом наружу), возможны и другие варианты. Впрочем, каким бы забавным ни показалось нам это прозвище, Рагнар Лодброк был одним из величайших завоевателей в европейской истории.

30

Бог, Сын Одина и Фригг. По свидетельствам очевидцев, был невероятно красив и потрясающе добр. И потому плохо кончил. Доброта в этом мире – слабость непростительная.

31

Ниды – хулительные стихи – считаются отдельным жанром скальдической поэзии и занимают в ней особое место. По форме они не отличаются от отдельных вис, по содержанию могут отражать те же ситуации, но описанные специфическим негативным образом. Отношение к нидам было очень серьезным, настолько серьезным, что могли и вне закона объявить. Если в драпе предметами традиционного восхваления были доблесть и щедрость мужчин и красота женщин (чаще в отдельных висах), в ниде часто использовался мотив травестирования, то бишь – пародии.

32

Хотя не только хвалебные – просто герой еще об этом не знает. Хвалебные песни – это драпы и флокки. Отдельные же висы, хотя и построены по тем же ритмическим и стилистическим канонам, однако их содержание намного разнообразнее: виса может рассказывать о поединке, сделке, свидании, краже, случайной встрече, о сновидении и т. д.

33

Хольмганг (от древнеисландского hólmganga, т. е. «прогулка по острову») – поединок на ограниченном пространстве. Существовали разные правила его проведения. Например, в отсутствие острова, он мог происходить на расстеленной ткани ограниченной площади (обычно 3 × 3 метра). В некоторых случаях бились ножами, а левые руки связывали веревкой. Об условиях (например, о том, сколько раз допускается менять разбитый щит) договаривались заранее. Стандартным числом считалось три. Иногда использовались копья. Договаривались о возможности замены оружия (сломанного меча, например), хотя обычно его не меняли, о том, бьются ли до крови или до смерти. Или пока кто-то не признает себя побежденным. Сражались в броне и в одних рубахах. Словом, вариантов было много. Причем право на такую «прогулку» имел любой свободный скандинав. То есть простой бонд мог вызвать хоть самого конунга. Конунг, правда, драться бы не стал (наверняка он завалил бы бонда играючи, но – статус!), а выставил бы поединщика. Хольмганг считался свободным от мести и даже вергельда (наоборот, проигравший мог выкупиться у победителя), но бывали исключения. Как, например, в случае поединка Гуннлауга и Хравна в саге «Гуннлауг – Змеиный Язык».

34

Вот, например, как это выглядело в моей самой любимой саге – «Саге об Эгиле»: «…После этого Эгиль убил сына конунга Эйрика Рёгнвальда и многих его дружинников, а потом взял орешниковую жердь, взобрался с нею на скалистый мыс, обращенный к земле, насадил на нее лошадиный череп и произнес заклятие… (заклятие пока опустим) – „Я воздвигаю здесь эту нид-жердь (niðstong) и посылаю этот нид Эйрику конунгу и его жене Гуннхильд, – поворот лошадиного черепа к земле, – посылаю я этот нид духам-покровителям, которые населяют эту страну, чтобы они все блуждали без дороги и не нашли покоя, пока не изгонят конунга Эйрика и Гуннхильд (обидчиков Эгиля) из страны. Затем он всадил жердь в расщелину и оставил ее стоять и вырезал рунами на жерди все заклятие, которое сказал“». // Как видите, ритуал строго формализован.

35

Тангниостр и Тангриснир, «Скрежещущий зубами» и «Скрипящий зубами» – козлы бога Тора. Плотоядные твари, которых хозяин, как уже было сказано выше, время от времени съедает. К утру козлы успешно регенерируют и снова готовы к работе. Весьма полезное свойство, однако не знаю, рады ли ему сами козлики.

36

Директриса – здесь: основное направление стрельбы.

37

Для тех, кто интересуется: шекспировской пьесе предшествовала другая (конец шестнадцатого века), а ей, в свою очередь, одна из «Трагических историй» французского писателя Франсуа Бельфоре. А еще ранее – «Деяния данов» Саксона Грамматика. Кроме того – «История об Амбале» и «Сага о Брьяме». И это еще не полный список. Желающих подробнее изучить исторические корни творческого заимствования отсылаю к господину Мэлоуну или любому другому из многочисленных исследователей данной темы.

38

Автору известно, что моряки говорят: травить, а не блевать. Но он не знает, знали ли об этом викинги.

39

Здесь герой ошибается. Эгир не бог, а йотун, который на пару со своей супругой творит морякам всякие гадости. А покровителем мореплавателей у скандинавов является бог Ньерд, который, собственно, тоже не бог, а один из ванов, обосновавшихся в Асгарде. Но герою простительно: у него не было времени поднатаскаться в мифологии. Позже он наверстает.

40

Авторы скандинавской мифологии были склонны навязывать свои личные пристрастия плохим и хорошим божествам. А еще они были весьма поэтичны, потому уподобляли море огромному пивному котлу вышеупомянутого великана Эгира. Шторма, соответственно, считались естественным следствием склонности великана к выпивке.

41

Вельва (или вёльва, или вала, или спакуна – древнеисландское volva, vala, spakona) – в скандинавской мифологии – провидица, пророчица, толковательница снов и судьбы, в том числе судеб мира.

42

Ubi nil vales, ibi nihil vilis.

43

Гунгнир – копье Одина.

44

Фрейр – бог плодородия. Что есть его копье – сами догадайтесь. Для интересующихся: Фрейр – не из богов-асов. Его папа – ван Ньерд, а мама Скади и вовсе великанша. Так вышло, что папаша Фрейра, Ньерд, оставленный ванами заложником в Асгарде после заключения мира между асами и ванами, стал приемным сыном Одина. У Фрейра есть сестра-близнец Фрейра (Фрейя) – богиня плодородия. Тоже красавица. Кстати, английская «пятница» (Friday) – это в честь Фрейра.

45

Первоначально звучало так: на тебе, небоже (нищий), что нам не гоже.

46

Для тех, кто интересуется: современные реконструкторы описывают следующую технологию: несколько железных и нескольких стальных полос свариваются вместе, затем перекручиваются, надрубаются, складываются и в итоге проковываются в полосу. Из нескольких таких полос делается основа клинка, на которую наращивается стальное лезвие.

47

Du ikke – не ты.

48

Драпа – непростая по конструкции поэма, состоящая из нескольких вис и прославляющая героические деяния. Как правило – деяния спонсора. Посему считалось приличным закончить ее просьбой о гонораре.

49

Гуллинбурсти – кабан, верховое животное Фрейра. Фрейр, как было сказано выше, – бог плодородия. Создан Гуллинбурсти гномом по имени Синдри, что, впрочем, для повествования абсолютно неважно.

50

Sic transit gloria mundi. – Латинская пословица.

51

Карл Второй Лысый, сын Людовика Благочестивого, первый король Франции, которая досталась ему при разделе отцовских земель по Верденскому соглашению. В описываемое время, то есть в 844 году, Карл потерпел серьезное поражение при попытке вернуть себе контроль над Аквитанией. Желающие подробностей могут обратиться к историческим материалам или подождать, пока до этого дойдет данное повествование.

52

Халогаланд (Халейгья) – область Норвегии.

53

Маленькое поместье.

54

Одаль – наследственное землевладение со всем, что на этой земле находится: домами, дворами, полями и пастбищами. Могло быть совсем небольшим и весьма обширным.

55

Экстренный сбор ополчения.

56

Для тех, кто не читал первой книги. Папу главного героя зовут Григорием, то бишь «бодрствующим», – всегда начеку, настороже, или в другом контексте – «осторожным». По-датски – Вогеном.

57

Н. Тихонов.

58

В понятие «искусство» входили, кроме умения владеть оружием, также умение плавать, верховая езда, игра в мяч, лыжи и многое другое, например умение слагать стихи.

59

Фрейя, сестра бога Фрейра. Богиня любви, плодородия, жатвы и пр. Она невероятно красива, и сердце у нее нежное и сострадательное. Однако в лучших традициях норманов она по совместительству является предводительницей валькирий, и поле брани – тоже место ее жатвы. Мужа у нее нет. Вернее, она – вдова. Зато у нее есть официальный любовник по имени Хильдисвини, который большую часть времени проводит в облике кабана. Желающих убедиться, насколько близок (или далек) образ Рунгерд к красавице из скандинавского пантеона, рекомендую обратиться к первоисточникам.

60

Позволю себе напомнить читателю, что великан Эгир (дружественный положительным богам Асам) на пару со своей супругой Ран, собирающей в сети утопленников, «крышует» морские просторы.

61

Напомню, что в старинные времена слово «страх» означало не просто опасение, а опасение уважительное, я бы даже сказал – сыновнее почтение. Вспомните «страх Божий».

62

Моржовый клык. А может, и мамонтовый, как полагают некоторые.

63

Дань пищей и водой, которую викинги брали с «дружественных» береговых бондов. Если силенок хватало.

64

Крупнейший торговый центр средневековой Швеции.

65

Знамя Рагнара Лотброка, с которым связана целая легенда. Три его дочери выткали для отца волшебное знамя с изображением ворона. Перед очередным виком знамя извлекали на свет и поднимали повыше. Если ворон взмахивал крыльями, значит, все будет круто. Если знамя обвисало, как спаниелево ухо, то лучше поход отложить. Оно и понятно. В безветренную погоду плавать можно исключительно на веслах. Впрочем, не нужно быть семи пядей во лбу, чтобы понять, когда следует вынимать из чехла легендарное знамя, сшитое дочерьми Рагнара для любимого папы всего за одну ночь. Последнее, впрочем, сомнительно. Работа вышивальщиц весьма трудоемка.

66

Согласно историческим источникам Тёнсберг был основан во второй половине девятого века, но дело с ним – темное. С археологическими данными вообще какие-то непонятки. Тем не менее в нынешней Норвегии он считается древнейшим ее городом.

67

Фюльк (от слова fylki, folk (народ, военное подразделение) – область, территория, имевшая собственный тинг и капище.

68

Напомню тем, кто запамятовал: Эгир – великан, который обитает в морской стихии и устраивает мореплавателям всякие бяки вроде штормов. А потом его уважаемая супруга с помощью сети собирает утопленников и пристраивает к делу. Например, пасти рыбьи косяки.

69

Бог огня Локи был, сами понимаете, рыжим.

70

Желающие подробностей первоисточника могут обратиться к Младшей Эдде Снорри Стурлусона.

71

Японская спортивная терминология. Например, в карате вазари – полпобеды (пол-очка), а иппон – целая победа, то бишь одно очко. В других единоборствах – другие варианты.

72

Дирхем – монета арабского происхождения. Наиболее ходовая у викингов девятого века. Своя собственная чеканка у них только-только начиналась. Впрочем, серебро брали в основном на вес, а весь дирхема – порядка трех граммов.

73

Напомню, что так называлось копье Одина.

74

Мастер спорта России.

75

Сван – лебедь.

76

Знак хозяйки – ключи от хранилищ имущества. Наложницам ключей не полагалось.

77

Фафнир – это дракон такой. Его действительно убил Сигурд, но не тесть Рагнара, а мифологический герой.

78

Напомню: тир – рабыня.

79

Имеется в виду фильм Земекиса «Беовульф».

80

На всякий случай напомню читателю, что в средневековой Скандинавии была распространена методика повышения градуса алкоголя путем вымораживания воды. Технология проста. Точка замерзания спирта существенно ниже, чем у воды. Так что для повышения концентрации алкоголя достаточно выставить пиво на мороз, а потом вынуть из него частично (раствор всё-таки) замерзшую воду. Технологически просто. Что же касается вкуса – судить не берусь. Не в курсе.

81

Берсерк (медвежья рубаха (шкура, ткань) от berserkr), может также означать и «голый», так как ber – это не только медведь, но и «без» (шкуры, ткани и т. п.). Ульфхеднар (есть мнение, что это – множественная форма от Ulfhedinn). Переводить не берусь, поскольку не лингвист. Понятно, что ульф – это волк. А дальше лично для меня – туман. К примеру, hed – по-датски горячий, а по-шведски – вереск. Впрочем, не важно. Важно, что (по сагам) это были крутые парни, обмороженные на всю голову, любимчики Одина (так же как и берсерки) и совершенно асоциальные элементы.

82

Hoggspjot – рубящее копье.

83

«Где много мудрости, там много печали, и, кто умножает знания, тот множает скорбь». Книга Екклесиаста.

84

Оксюморон (оксиморон) по-древнегречески – остроумная глупость, что само по себе является оксюмороном. Сочетание несочетаемого. В принципе, порождающее какое-то новое значение. Например, красноречивое молчание. Или широко закрытые глаза. Ну, вы поняли, что я имею в виду.

85

Старшая Эдда. Речи Высокого. Стихи 113 и 114.

86

Там же, стих 112.

87

Запрет на определенные действия, которые берет на себя человек добровольно, по клятве или с подачи компетентных людей. Например, не спать с женщинами на сене. Или не отказывать в просьбе простоволосой блондинке. Свартхёвди не должен был охотиться на медведей.

88

День зимы (начала зимы) имел место быть в конце октября.

89

Дословно этот «титул» переводится как законоговоритель.

90

Вообще-то Скади – не богиня, а инеистая великанша, хотя и жила часть времени в Асгарде, будучи женой красавчика Ньёрда. Впрочем, из некоторых источников (Сага об Инглингах, по-моему) известно, что она была не слишком верной женой и родила детишек еще и от Одина.

91

В оригинале поговорка звучит «Id rather be judged by 12 than be carried by 6» – «Лучше пусть судят двенадцать, чем несут шестеро». Имеется в виду суд присяжных.

92

Привязать рукоять меча к ножнам – символический акт (хотя и выполняется практически), обозначающий запрет на применение оружия.

93

Харальд Клак, первый из скандинавских королей, был в 826 году окрещен в Майнце вместе со своей семьей и свитой во дворце императора в Ингельхейме, за что получил титул графа Рюстрингена и земельные владения во Фрисландии. В этом же году Харальд возвратился в Данию. Вместе с ним в Данию прибыли направленный императором Людовиком миссионер святой Ансгар из Корвейского монастыря и большая группа монахов, которые должны были обратить в христианство языческие Данию и Швецию. // Но не срослось. В 829 году Харальд Клак был окончательно свергнут с престола королём Хориком I. Вместе с его свержением завершилась и миссионерская деятельность Ансгара.

94

Для тех, кто интересуется: Бальдр – сын Одина и Фригг. Бальдр – самый светлый и красивый из Асов, с его приходом на земле пробуждается жизнь. Согласно мифу Фригг взяла клятву с каждого металла, с каждого камня, с каждого растения, с каждого зверя, с каждой птицы и с каждой рыбы в том, что никто из них не причинит вреда Бальдру. Простые, как мои друзья-викинги, обитатели Асгарда устроили по этому поводу соревнования по стрельбе и метанию. С Бальдром в качестве мишени. Но хитрый бог Локи пронюхал, что Фригг ещё не взяла клятвы с омелы (по крайней молодости последней), сделал из нее стрелу и подсунул ее слепому Асу Хёду. Тот выстрелил и угодил точно в сердце Бальдра. Результат очевиден. Единокровный братец Хёда Вали (бог мщения) тут же убил слепого братца, и тот не успел дать показания против Локи. Один решил вернуть его в Асгард из царства мёртвых и послал туда другого аса, Хермода, чтобы предложить повелительнице мёртвых Хель выкуп. Хель согласилась отпустить Бальдра, если всё сущее без исключения будет оплакивать его. Но опять вмешался Локи, и Бальдр остался в мире мёртвых, где и будет пребывать до самого Рагнарёка.

95

Вестфолд (Вестфольд) – область средневековой Норвегии.

96

Лучше б хотел я живой, как поденщик, работая в поле, // Службой у бедного пахаря хлеб добывать свой насущный, // Нежели здесь над бездушными мертвыми царствовать мертвый. // («Одиссея», песнь 11, ст. 489–491)

97

«Послать ратную стрелу» – традиционный способ сбора ополчения. И совсем необязательно, что ее посылает именно конунг. Это может сделать любой харизматичный лидер. Вот цитата из Саги об Олаве Святом: «.Когда бонды узнали, что Олав конунг нагрянул к ним в Вальдрес, они послали ратную стрелу, собрали всех свободных и рабов и отправились навстречу конунгу, так что во многих местах людей почти не осталось.» Правда, в итоге Олав всех побил и принудил принять христианство, но эпизод очень характерный, показывающий, что из себя представляли «вольные пахари» скандинавских стран в Средние века.

98

Ведьма.

99

Для тех, кто не силен в орнитологии, гагара, это такая большая морская птица.

100

Беовульф – Пчелиный Волк, то есть одно из прозвищ медведя.

101

Японское искусство выхватывания меча.

102

Вкратце – одно из направлений кунг-фу.

103

Хельхейм (Земля Хель), он же Нифльхель (Туманная Хель) или просто Хель – царство мертвых в скандинавской традиции. Называется по имени своей хозяйки Хель, очень неприятной дамы, которую принято изображать в виде полуженщины-полускелета (возможны варианты), приносящей людям всякие неприятности. Хельхейм – место весьма скверное, ничем не лучше подводных владений упомянутого выше Эгира. Единственный способ избежать столь скверного посмертия – попасть в Валхаллу.

104

Для интересующихся – монастырь на острове Мон-Сен-Мишель.

105

Инглинги – одна из самых влиятельных и древних династий конунгов. Прародитель – некто Ингве Фрей, чья родословная, в свою очередь, восходит непосредственно к Одину.

106

Гигантский волк Фенрир – сын бога Локи и великанши Ангбоды. Этот красавец в процессе заковывания (обманом, естественно) в цепи уже оттяпал руку богу войны Тюру, а во время грядущего светопреставления Рагнарёка именно он сожрет Одина.

107

Более подробно эта история рассказана в первом «Викинге».

108

В смысле – с юга.

109

Желающие поподробнее узнать, как рубились между собой сыновья Людовика Благочестивого и внуки Карла Великого Лотарь, Карл и Людовик, легко могут удовлетворить свое любопытство, изучив историю Европы девятого века. Я же на подробности братских войн отвлекаться не буду, поскольку ни мой герой, ни его друзья-скандинавы непосредственного участия в них не принимали.

110

Берегись, я иду!

111

Искусство быстрого выхватывания меча.

112

Имя «Жирард» переводится как «храброе копье».

113

В описываемое время европейская знать обматывала ноги поверх штанов от обуви до колена специальными лентами.

114

Сенешаль (его еще называли dapifer) по-нашему – стольник. В данном случае – царский стольник. То есть – распорядитель разных церемоний. На нем лежали и другие обязанности. Например, дворцового судьи.

115

Глава королевской канцерии, тоже состоявшей из монахов. Причина понятна – духовные лица грамотны.

116

Позднее на этом месте возникнет знаменитая Гревская площадь, в начале девятнадцатого века переименованная в Отель-де-Вилль, то бишь площадь Ратуши.

117

Молитва Господня, «Отче наш…».

118

Гибралтарский пролив.

119

Исландский шпат, кристаллическая разновидность кальцита. Есть серьезные основания предполагать, что, благодаря двойному лучепреломлению, исландский шпат позволяет «видеть» солнце даже сквозь плотный облачный покров, выдавая, благодаря поляризации, характерную гелиоцентрическую «картинку» неба.

120

Метательное копье.

121

Напомню: Сёлунд – ныне остров Зеландия.

122

Для тех, кто интересуется, – остров Сардиния. А следующий, севернее, действительно Корсика. Но герой имеет полное право на ошибку, ибо мореплаванием занялся только в девятом веке.

123

Тут я как честный человек вынужден принести извинения читателю. История, описанная в данном эпизоде, действительно имела место. И город Луну, перепутав ее с Римом, действительно захватили норманы. Но случилось это несколько позже, и главными действующими лицами в ней были уже знакомый читателям Бьёрн Железнобокий и вождь викингов Гастинг, коему и принадлежал, как следует из исторических данных, замечательный план, приписанный мною Ивару Бескостному. Поверьте, я охотно написал бы об этом, и более подробно, потому что Гастинг – воистину легендарная личность. Но поскольку Ульф Черноголовый НЕ БУДЕТ участвовать в этом походе – у меня на него другие планы, я счел возможным позаимствовать эту историю, которая очень наглядно характеризует практику и сущность викингов.

124

Сестра и жена великана Эгира, инициатора штормов и прочих неприятностей. У Ран была волшебная сеть, которой она ловила моряков и утаскивала на дно.

Content

Александр Мазин
Сага о викинге: Викинг. Белый волк. Кровь Севера

Викинг

Глава первая, которая, собственно, является одновременно началом и завершением истории дренга Ульфа Черноголового

Глава вторая, в которой герой принимает неравный бой и несет первые потери

Глава третья, в которой герой встречает аборигенов и пытается выстроить диалог

Глава четвертая, в которой герой по незнанию приступает к женской работе и получает под зад

Глава пятая, в которой герой адаптируется к новой реальности и находит этот процесс довольно скучным

Глава шестая, в которой на сцену выходят нехорошие дядьки без моральных ограничений

Глава седьмая, в которой герой обедает в обществе местных разбойников

Глава восьмая, в которой выясняется, почему коваля зовут Ковалем

Глава девятая, в которой герой получает боевое крещение

Глава десятая О снах и юных девушках

Глава одиннадцатая, в которой герой знакомится с местным бытовым колдовством

Глава двенадцатая, в которой герой знакомится с его величеством диким вепрем

Глава тринадцатая, которая начинается хорошо, а заканчивается, как и следовало ожидать, совсем плохо

Глава четырнадцатая, в которой героя подвергают тестированию на жертвопригодность

Глава пятнадцатая, в которой справедливость торжествует, а порок остается при своих

Глава шестнадцатая, в которой герой прибывает в город по имени Город

Глава семнадцатая, в которой герой опять оказывается в обидном положении

Глава восемнадцатая, в которой герой показывает, на что он способен, и получает новые штаны

Глава девятнадцатая, которая начинается вполне мирно, а заканчивается безобразной резней

Глава двадцатая, в которой хирд Хрёрека делит плоды победы, а герой получает официальный статус

Глава двадцать первая, в которой герой прибывает в Старую Ладогу, которая в это время ещё далеко не стара, и знакомится с местным князем Гостомыслом Ладожским

Глава двадцать вторая, в которой герой сначала участвует в сумасшедшем марш-броске, а потом – в настоящей битве

Глава двадцать третья, где герою представляется возможность поучаствовать в процессе, который в литературе называется «поток и разграбление»

Глава двадцать четвертая, из которой можно узнать некоторые сведения из прежней жизни героя, а также познакомиться с его мыслями по поводу положительных и отрицательных сторон государственности и проституции в средние века и в более «просвещенные» времена

Глава двадцать пятая, в которой герой встречается с удивительным существом, имя которому – берсерк

Глава двадцать шестая, в которой герой по невежеству позволяет себе вмешательство в дела Перуна

Глава двадцать седьмая, где героя едва не находит преждевременая кончина

Глава двадцать восьмая, в которой герой посещает столицу Ютландии

Глава двадцать девятая, в которой герой успевает многое: попировать, влюбиться, оскорбить друга и оказаться обвиненным в колдовстве

Глава тридцатая, в которой герой узнает, что выражение «промедление смерти подобно» следует понимать буквально. Но – слишком поздно!

Глава тридцать первая, в которой герой впервые в своей жизни отказывается от честного поединка

Глава тридцать вторая, в которой герой спьяну отправляется на поиски приключений и получает то, чего ищет

Глава тридцать третья, в которой герой на своей шкуре познает разницу между дренгом и трэлем

Глава тридцать четвертая, в которой мы на время покидаем героя и возвращаемся в Хедебю

Глава тридцать пятая, в которой герой узнает, каким образом приносят жертвы Одину

Глава тридцать шестая, в которой герой едва не становится жертвой коллеги по профессии

Глава тридцать седьмая, из которой читатель может кое-что узнать о господском престиже и о преимуществах рабского состояния

Глава тридцать восьмая, в которой герой узнает, что и на учениях можно запросто отправиться в Валхаллу

Глава тридцать девятая, в которой герой очень отчетливо осознает разницу между круизным лайнером и драккаром

Глава сороковая, в которой выясняется, что беды, раз за разом обрушивающиеся на героя, имеют вполне конкретное обоснование. Правда, мистическое…

Глава сорок первая, в которой герой ступает на землю Сёлунда, славного острова, на котором правит тот самый прославленный в веках обладатель «волосатых танов» Рагнар Лодброк

Глава сорок вторая, в которой герой имеет возможность сравнить красоту земную и небесную

Глава сорок третья, в которой герой знакомится с технологиями и рабочим местом датской колдуньи

Глава сорок четвертая, в которой герой общается с Одином

Глава сорок пятая, в которой герою представляется возможность умереть за своего ярла

Глава сорок шестая Sic transit gloria mundi

Белый Волк

Пролог Заветная мечта конунга Рагнара

Глава первая, в которой у меня появляется догадка о том, почему Ивара Рагнарсона зовут Бескостным

Глава вторая, в которой герою предлагается обзавестись недвижимостью

Глава третья, в которой герой вкушает все прелести жизни на датском хуторе

Глава четвертая, которая начинается весьма приятно, а заканчивается стремительным бегством

Глава пятая, в которой герой встречает незваных вооруженных гостей

Глава шестая, в которой выясняются некоторые подробности из биографии Хегина Брунисона

Глава седьмая, в которой герою представляется возможность показать свою крутизну

Глава восьмая, в которой выясняется, что магия, страсть и секс неплохо работают в одной упряжке

Глава девятая, в которой герой получает подарок, а затем покидает «сельскую глубинку» и возвращается в ставку Рагнара-конунга и его воинства

Глава десятая, в которой повествуется о злом коварстве, славных подвигах и трудностях жизни с воином-оборотнем

Глава одиннадцатая, в которой герой получает удар кинжалом в печень

Глава двенадцатая, в которой герой осваивает игру в мяч по-древнескандинавски

Глава тринадцатая, в которой неудачная шутка ирландского викинга оборачивается кровью и безумием

Глава четырнадцатая, в которой герой оказывается на пиру и прозревает невидимое

Глава пятнадцатая, в которой герою представляется возможность принять участие в зимнем чемпионате по скандинавскому многоборью

Глава шестнадцатая, в которой герой выступает против друга и нарушает законы гостеприимства

Глава семнадцатая, в которой герой возвращается домой и узнает кое-что о сексуальных привычках йотунских самочек

Глава восемнадцатая, в которой герой испытывает своего ученика и сожалеет о том, что не прошел настоящего генетического отбора

Глава девятнадцатая, в которой герой проявляет великодушие, связанное с немалыми лишениями

Глава двадцатая, в которой герой отдает долги

Глава двадцать первая, которую можно назвать: зимнее путешествие с берсерком

Глава двадцать вторая, в которой в жизни героя появляются Каменный Волк и его пристяжь

Глава двадцать третья, в которой герой имеет возможность наблюдать, как функционирует «школа оборотня»

Глава двадцать четвертая, в которой реализуется гейс Каменного Волка, а также русская поговорка «Седина в голову, бес в ребро», ну а наш герой узнает кое-что об особенностях датского права

Глава двадцать пятая, которая начинается битвой, а заканчивается резней

Глава двадцать шестая, в которой герой получает предложение присоединиться к воинам Одина

Глава двадцать седьмая, в которой предприимчивость и отвага побеждают грубое превосходство в силе

Глава двадцать восьмая, в которой герой пробует пообщаться с богами

Глава двадцать девятая, в которой герой приобретает близкого родственника и участвует в почти тантрической мистерии

Глава тридцатая, в которой герой обнаруживает прекрасного принца там, где предпочел бы никогда его не встречать

Глава тридцать первая, в которой приходится герою рисковать собственной шкурой на чужом поле и по чужим правилам

Глава тридцать вторая, в которой герой получает от своего соперника бесценный дар

Глава тридать третья, в которой герой знакомится с тремя десятками рассерженных вестфолдингов

Глава тридать четвертая, в которой герой выступает в качестве главного участника службы норманских ритуальных услуг

Глава тридцать пятая, в которой ученик героя поступает безрассудно, а герой рискует лучшей из своих «игрушек»

Глава тридцать шестая, в которой герой случайно обретает счастье нормана

Глава тридцать седьмая, в которой герой бросает вызов чудовищу

Глава тридцать восьмая, которая украсила бы любую мелодраму

Глава тридцать девятая, в которой на сцене появляется благородный франк Жерар из Аквитании, а у героя появляется возможность достойно умереть

Глава сороковая, в которой идея духа-покровителя героя приобретает материальное воплощение

Глава сорок первая Берегись, я иду!

Кровь Севера

Пролог

Глава первая, в которой герой встречает земляка

Глава вторая, в которой герой встречается с Хальфданом Рагнарссоном

Глава третья, в которой герой путешествует с представителями высшего норманского общества

Глава четвертая «Я победил!»

Глава пятая Священная крепость франков

Глава шестая Священная крепость франков (продолжение)

Глава седьмая Норманский бунт, безжалостный и бездоходный

Глава восьмая, в которой хускарл Ульф Черноголовый становится еще богаче

Глава девятая, в которой наш герой оказывается под стенами города Тура

Глава десятая, в которой герой проявляет не только доблесть, но и сообразительность

Глава одиннадцатая, которая начинается традиционно, грабежом, а заканчивается дальней дорогой

Глава двенадцатая Ночной бой и боевые потери

Глава тринадцатая, в которой Ульф Черноголовый проверяет на прочность баронскую сталь

Глава четырнадцатая. Когда свои становятся чужими

Глава пятнадцатая, в которой Рагнар-конунг излагает свои планы в отношении нашего героя

Глава шестнадцатая, в которой герой интенсивно готовится к миссии и попутно совершает добрый поступок

Глава семнадцатая, в которой главный герой пробует себя в роли благородного шевалье

Глава восемнадцатая, в которой герой вызывает сомнения у короля и получает вызов на поединок

Глава девятнадцатая, в которой герой знакомится с очаровательной любовницей беллаторе Жофруа

Глава двадцатая, в которой выясняется, что уверенность в собственном превосходстве и расположении Всевышнего еще не гарантия победы

Глава двадцать первая, которая начинается с большой политики, а заканчивается смертью хорошего человека

Глава двадцать вторая, в которой судьба героя меняется неожиданно и кардинально

Глава двадцать третья, в которой герой вновь удостаивается личного допроса короля Франции

Глава двадцать четвертая Тюрьма Его Величества

Глава двадцать пятая, в которой герой по собственной воле опускается в «чрево Парижа»

Глава двадцать шестая, в которой герою приходится столкнуться с таким неприятным явлением, как кровная месть

Глава двадцать седьмая, в которой герой упражняется в богословии и становится еще богаче

Глава двадцать восьмая, в которой герой, вопреки собственному желанию, отправляется на юг

Глава двадцать девятая, в которой пираты северных морей встречаются со своими южными коллегами

Глава тридцатая, в которой герой ненадолго попадает в мусульманский рай

Глава тридцать первая, в которой выясняется, как выглядит расположение морских богов

Глава тридцать вторая, в которой Рагнар Лотброк решит, что его мечта осуществилась, а хускарл Ульф Черноголовый не станет разубеждать конунга

Глава тридцать третья, в которой великий конунг воскресает из мертвых, а итальянцы узнают на практике, что такое – норманская клятва

Глава тридцать четвертая Ловушка

Глава тридцать пятая, в которой герой возвращается… нет, не домой, а только во Францию

Глава тридцать шестая, в которой нашему герою предлагают поделиться славой

Глава тридцать седьмая, в которой герой видит красивый сон, впоследствии оказавшийся символическим

Глава тридцать восьмая О вождях и кораблях

Глава тридцать девятая, в которой герой знакомится с опасностями самостоятельного плавания

Глава сороковая Испытание верности

Эпилог

Сноски