Светлана Алешина

Интервью сквозь замочную скважину

Глава 1

Меня разбудил голос Пласидо Доминго. Он пел «Застольную» из «Травиаты». Глаза я открывать не стала, лежала не шевелясь и наслаждалась. Если ничто не помешает, то потом будет ария Хосе. Увы, до «Кармен» дело, как всегда, не дошло, рядом завозился Володя.

– Иринка, я разобью эту бандуру, – хриплым со сна голосом пригрозил он. – Почему я должен с утра слушать кошачий концерт?

Я дотянулась до пульта, сделала потише, но грозный муж уже сел на кровати и с упреком посмотрел на меня:

– Мне сегодня к третьей паре! Я мог бы спать еще…

– Ничего подобного. На столе лежит целая пачка контрольных, Белоусов принес. Так что сейчас ты в любом случае встаешь и начинаешь зарабатывать деньги.

– Хоть умыться-то можно? – обреченно спросил Володя.

– Можешь даже позавтракать. Но Белоусов сказал, что все контрольные ты должен сделать сегодня, вечером он заберет. Тогда будет доплата за срочность.

– Доплата – это хорошо, – муж сбросил одеяло и потянулся. – Хорошо, что есть балбесы, хоть какой-то заработок…

«Да, хорошо, что есть балбесы, – думала я, разбивая яйца на сковородку, – и хорошо, что есть Виталька Белоусов, который умеет с ними договариваться и брать деньги за решенные контрольные».

Увы, у моего супруга эта полезная способность отсутствует начисто. Он тихо дожидается, когда государство выплатит ему положенное и.о. доцента мизерное жалованье, и даже не в состоянии сам найти дополнительный заработок. К счастью, гораздо более энергичный Виталька, с которым Володя в свое время учился на химфаке в одной группе, завел себе клиентуру среди студентов-двоечников, столь обширную, что перестал справляться сам. Тогда он и пришел к нам с деловым предложением. К нам, потому что с одним Володей говорить на эту тему было бесполезно, потребовался мой нажим, чтобы он согласился.

Зато теперь механизм отлажен, как часы. Виталька регулярно подтаскивает контрольные, курсовые, а в сезон – и дипломные работы, сделанные забирает и, отстегнув себе божеский процент комиссионных, передает Володе заработанные деньги. Как он там договаривается со студентами, какие цены назначает и каким образом происходит обмен сделанных работ на дензнаки, Володька не знает и знать не хочет. Ну что ж, хоть таким образом муж вносит свой вклад в семейный бюджет. Хотя все равно, надо признать, вклад довольно скромный. По крайней мере музыкальный центр «Панасоник» на три диска, который будит нас теперь по утрам, я покупала на свои заработки.

– Я посмотрел, там первый курс, ерунда, – Володя присоединился ко мне на кухне. – За утро сделаю. Ты сегодня как планируешь управиться?

– Понятия не имею, – пробурчала я с набитым ртом. – Сначала поедем в цирк, поснимаем, потом посмотреть надо будет, прикинуть, что возьмем.

– Это ты за семейку фокусников взялась наконец?

– Ага. Только они себя называют не фокусниками, а иллюзионистами. А что, ты хочешь посмотреть?

– Не-а. Не люблю фокусников, даже если они, как ты говоришь, иллюзионисты. Знаешь, что тебя обманывают, а вынужден сидеть дурак дураком, да еще удовольствие получать. По мне, лучше воздушные гимнасты и всякие акробаты, там хоть без жульничества.

– Интересная постановка вопроса. Может, придешь на передачу, выскажешься?

– Это еще зачем? Думаешь, смогу убедить фокусника пойти в акробаты?

Я фыркнула, представив себе, как Володя, обстоятельно и серьезно, внушает народному артисту России Рудольфу Маранелли, что дурить доверчивых зрителей – дело неблагородное и не достойное приличного артиста.

– Ладно, мне пора бежать, – сделав последний глоток кофе, я встала из-за стола. Поставила грязную тарелку и чашку в раковину, чмокнула мужа в макушку. – Посуду помоешь?

– А куда я денусь? – меланхолично отозвался он.

* * *

Я пошла через парк. Рабочий день у меня, можно сказать, начался. Потому что, привычно шагая по тенистым аллеям и рассеянно наблюдая за кружащимися в воздухе желтыми листьями, я думала про семью Маранелли. Забавные они люди, циркачи. Фамилии себе придумывают почуднее, имена… И что ни номер, то семья. Выкатывает на арену полтора десятка человек на велосипедах – нормально, семья. Впрочем, эти фокусники действительно родственники. Две семейные пары – сам мэтр, иллюзионист Рудольф, и техник женаты на ассистентках номера – сестрах Маргите и Камилле. А имя нормальное только у техника, Николай. Когда мы разговаривали, он объяснил весело:

– Мне и Николаем можно быть, я же на арену вовсе не выхожу. Мое дело техническую сторону обеспечить.

Собственно, героинями передачи должны стать как раз сестры, все-таки программа моя называется «Женское счастье», а уж Рудольф с Николаем пойдут как бесплатное приложение. Как атрибут счастья цирковых артисток Маргиты и Камиллы Маранелли. Интересно, какова реальная роль этих сестричек в номере? Просто «девочки в блестящих юбочках», чтобы отвлечь зрителя? Или от их работы действительно что-то зависит? Кстати, на передаче наверняка кто-нибудь задаст вопрос, не мечтали ли они сделать собственный номер, к этому их тоже надо подготовить…

Без десяти девять я была на проходной. Вытащила пропуск, продемонстрировала его как положено, в развернутом виде, хмурому пареньку в камуфляже. Вот она я, по-прежнему Ирина Анатольевна Лебедева, двадцати семи лет, старший редактор Тарасовской студии телевидения. То, что я – та самая Лебедева, ведущая суперпопулярной в нашей губернии программы, в пропуске, конечно, не написано, но мог бы и сам знать. Охранник, похоже, не знал. Он сверил фотографию с физиономией, которую я ему добросовестно продемонстрировала, и молча кивнул, никак не реагируя на мою доброжелательную улыбку. Может, у него зуб болит?

Ладно, не хочет меня узнавать и не надо. За это не дам ему автограф. Я быстро миновала ухоженный дворик – технические службы работают у нас прекрасно, – асфальт с утра выметен, только что политый газон искрится мокрой травой, на мелких клумбочках ни одного сорняка, только цветочки, пусть и незатейливые, по случаю осени уже отцветающие, но все равно очень милые, – и вошла в здание собственно телецентра.

Обменялась утренними любезностями с Натальей Михайловной, она у нас при ключах. Глянула на пустой гвоздик под номером нашего кабинета – естественно, Лера уже пришла. Она работает у нас второй год и ни разу не то что не опоздала, не пришла меньше чем за пятнадцать минут до начала рабочего дня.

Уникальное создание. Помощник режиссера Лера Казаринова – самая молодая в группе, недавно ей исполнилось двадцать. Она учится заочно в университете на каком-то экзотическом факультете – не то социальной политологии, не то политической социологии, – но будущее свое связывает исключительно с телевидением. Мечтает, мне кажется, о собственной программе: «Что-нибудь эдакое, позаковыристее, с Валерией Казариновой!» Красавицей, в классическом смысле слова, ее назвать нельзя, но статная фигура и симпатичная мордашка, с румяными, еще не утратившими детской пухлости щеками, и огромные серые глазищи производят на всех студийных мужиков потрясающее впечатление. Между прочим, я тоже неплохо котируюсь и вообще человек с некоторым весом в обществе, но то, что для меня сделают из уважения и с намеком на ожидание ответной любезности, Лера получит только за один взмах ресниц.

Я поднялась на второй этаж. Кабинет был открыт, но, к моему недоумению, Казариновой там не было. Еще больше я удивилась, обнаружив развалившегося в кресле, мирно дремлющего Павлика.

Павлик – это оператор, прекрасный, но фантастически ленивый. Заставить его работать можно только пинками. Никто не знает, сколько ему лет – возраст свой он скрывает, словно красна девица, – но не больше двадцати четырех. Наверное, чтобы скрыть свою несомненную молодость, он отпустил бороду, густую и неухоженную, скрывающую почти все его лицо. Впрочем, у Леры свое объяснение. Она утверждает, что Павлику просто лень бриться. Вполне возможно.

– Ты что здесь делаешь? – Пожалуй, тон мой был не слишком любезным.

– Сижу, – он даже не соизволил открыть глаза. – Опытным путем я выяснил, что это кресло как минимум второе по удобству на студии.

– А первое где? – не удержалась я.

– У председателя в приемной. Но оттуда Анастасия Дмитриевна выгоняет.

Да, нрав у секретарши председателя нашей телекомпании был вполне… секретарский. Она бы ни за что не позволила Павлику обосноваться вот так в своих владениях.

– А куда Лера подевалась?

– Пошла чернослив мыть.

– А-а. Понятно.

Лера очень заботилась о своем здоровье. Она постоянно занималась какими-то особенными целебными гимнастиками, категорически отказывалась принимать алкоголь, даже в малых дозах, и питалась по определенной системе. Правда, системы со временем менялись. Этап раздельного питания закончился примерно полгода назад, и теперь Казаринова была сторонницей вегетарианства и сыроедения. Она почти все время грызла какие-то орешки, жевала курагу, изюм и чернослив, а на обед приносила себе в баночке мед, смешанный с лимоном, который запивала минеральной водой без газа. Павлик беззастенчиво воровал у нее все эти лакомства, декламируя при этом детский стишок: «Если от многого взять немножко, то это не грабеж, а просто дележка…» Лера бесилась и устраивала ему скандалы, а мы с Галиной Сергеевной вынужденно развлекались.

Галина Сергеевна – четвертый член группы, работающей над программой «Женское счастье», режиссер. Вот угадать ее возраст еще сложнее, чем Павлика. Правда, несколько лет назад, когда я уже работала на студии, а Леры с Павликом еще не было, общественность раскрутила ее на празднование юбилея. Тогда Галина Сергеевна согласилась считать, что ей сорок. С тех пор сорок ей так и осталось. Хотя время от времени она вспоминала о каких-нибудь событиях и людях, с которыми работала на студии больше тридцати лет назад, но никого настолько неделикатного, чтобы ловить Галину Сергеевну на этих маленьких неточностях, в ее окружении не было.

Собственно я, Галина Сергеевна, Лера и Павлик – вот и все. Разумеется, в конечном итоге над передачей работает гораздо больше народу, но основной костяк «Женского счастья» – это мы, четверо.

У Павлика как у оператора имеется, впрочем, свое начальство, которому иногда удается отправить его на съемки с другим редактором и другим режиссером. Но сам он искренне считает себя членом нашей группы и каждую свободную минуту проводит здесь, в двадцать четвертой комнате. Похоже, правда, что влечет его сюда не преданность работе, а мягкое кресло.

Вернулась Лера, вся такая деловая и собранная. Прямые светлые волосы собраны в хвостик и удерживаются большой заколкой, отделанной бисерными розочками. Забавно, одевается она всегда очень просто, я ее, кроме как в джинсах и водолазке, вообще больше ни в чем не видела, а вот заколки меняет каждый день. И всегда это что-нибудь крупное, монументальное. Особенно мне, помню, понравилась тайваньская, из фальшивого розового жемчуга. И еще одна, украшенная крохотными зеркалами. Стоило Лере пошевелиться, как по всему кабинету начинали скакать солнечные зайчики. Очень милая была вещица.

Лера поздоровалась, присела на край стола, болтая ногой, поставила рядом блюдечко с черносливом. Павлик приоткрыл один глаз, оценил расстояние, понял, что не дотянется, и снова сделал вид, что задремал.

– Выжидает, – кивнула она в его сторону. – А вот фиг ему! Знаете, Ирина, это не человек, это ходячий желудок какой-то!

Ага, сегодня я «Ирина», нормально, рабочее состояние. Настроение Леры я определяла элементарно просто. Если она называла меня «Ирина Анатольевна» и сопровождала это холодным блеском серых глаз, то лучше всего было держаться от нее подальше, поскольку это означало, что помощник режиссера в крайнем раздражении. Просто «Ирина» и на «вы», как уже было сказано, все в порядке. И только несколько раз за время нашей совместной работы Лера называла меня Ирочкой и говорила «ты». Обычно это было после особенно удачных передач.

Самое интересное, что индикатором могла служить только я. Манера обращения к остальным сослуживцам, насколько я могла заметить, от настроения у нее не зависела.

– Шеф в курсе, что мы Маранелли приглашаем, и очень доволен, – сообщила Лера. Шефом за глаза, естественно, мы называли заместителя председателя по телевидению, Евгения Ивановича Кошелева, наше начальство. – Он внуков в цирк водил, видел их выступление. С цирковыми я договорилась, они нам сегодня на репетиции свой номер покажут, можно будет записать все аккуратненько. Какие нужно моменты, повторят, с удовольствием. Зрителей потом подмонтируем, я уже проверила, этого добра у нас полно.

– Когда едем?

– К двенадцати. Можно было раньше, но я побоялась, Галина Сергеевна опоздать может, – она выразительно посмотрела на часы.

– Может, – согласилась я. Галина Сергеевна опаздывала всегда и везде. С ее особенностью никто уже не пытался бороться, просто все учитывали ее в своих планах.

– Машину еле выбила, – продолжала докладывать Лера. – То есть Андрей Юрьич давал, но Ганеева. А с ним разве можно дело иметь? Я Шилова выпросила, он и подождет, если нужно, и поможет всегда. Андрей Юрьич не соглашался, говорил, что уже в район ему путевку выписал, но Костя, как только услышал, что Лебедевой машина нужна, сразу все как-то устроил.

Я вздохнула. Костя Шилов, здоровенный парень с лицом и фигурой Дольфа Лундгрена, после службы в армии устроился к нам на студию шофером. По натуре молчаливый, он никому не рассказывал о своих армейских подвигах, но слухи ходили самые невероятные – про какие-то суперэлитные спецназовские войска, про горячие точки, про два ордена «За личное мужество»… Ходили по студии и другие слухи, вовсе меня не радовавшие. Смысл их в том, что, увидев однажды Ирочку Лебедеву, Костя с первого взгляда безнадежно влюбился и ради одного ее взгляда теперь готов… ну, на что там обычно готовы безнадежно влюбленные?

Не знаю, я лично ничего такого не замечала – Костя никогда не навязывался и чувств своих не демонстрировал. Хотя вру, конечно, что значит не замечала? В конце концов, я женщина, к тому же живая и вовсе не безмозглая. Просто я замужем, у меня хорошая крепкая семья, и зачем мне эти осложнения в личной жизни? Вот и предпочитала держаться так, словно ничего не происходит. Тем более что Костю это, похоже, вполне устраивало.

Лера, как всегда, когда речь заходила о Шилове, выразительно таращилась на меня, а я, как всегда, безразлично кивнула:

– Хорошо.

В коридоре раздался дробный стук каблучков, и в комнату влетела Галина Сергеевна.

– Я не опоздала?

Я невольно залюбовалась ею. До чего же красивые люди работают у нас на студии! Лера, я… и Галина Сергеевна просто восхитительна при всей неопределенности своего возраста. Эффектная короткая стрижка, помада идеально подходит по тону к блузке, быстрые, уверенные движения. А то, что фигура уже не отличается девичьей стройностью и морщинки собрались у глаз, так это делает ее только еще более обаятельной.

– Нормально, – отозвался Павлик. – Раньше половины двенадцатого нет смысла ехать.

– Прекрасно! Лерочка, брысь со стола, когда я тебя только к порядку приучу? Так, давайте еще раз планчик прикинем. Ирина, ты с кем будешь разговаривать?

– Думаю, со всеми понемножку надо. А заготовок наделаем, кто знает, как потом в студии разговор пойдет.

– Может, поймать кого-то из тех, кто там будет крутиться? – предложила Лера. – Спросить про впечатления?

– На месте посмотрим, как пойдет.

Мы еще немного пообсуждали, потом Лера скомандовала:

– Пора!

Павлика вытряхнули из кресла, и вся наша группа бодро выкатилась во двор, где уже ждал Костя Шилов с машиной. До чего же он все-таки здоровый! Даже высокий Павлик смотрится рядом с ним словно хилый подросток. Галину Сергеевну Костя галантно усадил на переднее сиденье, мы втроем втиснулись на заднее.

Когда подъехали к цирку, Шилов неуверенно – хотя эта сцена повторялась настолько часто, что стала традиционной, – спросил у меня:

– Ирина Анатольевна, может, мне с вами? Мало ли что понадобится…

– Конечно, – кивнула я, проигнорировав слишком уж всепонимающую улыбку Галины Сергеевны, и пошла вперед. Она задержалась, размахивая руками и объясняя Павлику, с какой точки надо будет снять потом площадь перед цирком и вход. Оператор кивал, слушая ее, а Костя терпеливо стоял рядом, он всегда шел замыкающим.

Лера топала за моей спиной и тихо, так, чтобы слышала только я, монотонно бормотала:

– Конечно, мало ли что в цирке может случиться, вдруг тигры из клетки вырвутся, тогда доблестный Шилов Ирину Анатольевну спасет от гибели неминучей…

– Язва, – шепнула я, не оборачиваясь.

Она захихикала:

– Это я от зависти. Павлик, паразит такой, комара от меня не отгонит в случае чего.

– Можно подумать, он тебе так нужен, этот Павлик. Он и от себя комара отгонять не станет.

– Это точно…

Мне показалось, или она действительно вздохнула?

Галина Сергеевна с Павликом и Костя нагнали нас уже около арены. Странно, я думала, в цирке даже днем полно народа, а здесь… Нет, совсем пустым его назвать было нельзя – по фойе и среди кресел в зале бродили люди, одетые самым непредсказуемым образом: от строгого костюма-тройки до усыпанных блестками плавок или, как промежуточный вариант, в затертый махровый халат без пояса; носилась с воплями какая-то цирковая мелюзга. Арена тоже не простаивала, акробаты в линялых трико крутили сальто, а чуть в стороне от них трудился чудо-силач со своими гирями. Но и все они вместе не могли создать впечатления толпы в огромном помещении цирка, терялись в сумраке, даже звуки, доносящиеся до меня, были неестественно глухими.

Впрочем, рычание тигра или льва – не так хорошо я в них разбираюсь, чтобы на слух отличить, – но что-то явно крупнее кошки прозвучало довольно убедительно. Я даже оглянулась машинально по сторонам: где там Костя, который в случае чего готов меня спасти из лап хищников?

Шилова я не увидела, но обратила внимание на забавную пару, устроившуюся левее меня, у первого ряда кресел. Пожилой мужчина, присев на корточки, очень серьезно что-то втолковывал маленькой мохнатой собачке. Собачка слушала его, приподняв одно ухо, потом коротко тявкнула и встала на задние лапы. Мордочка у зверюги была хитрющая. Я подавила неуместное желание зааплодировать.

Лера тем временем умчалась куда-то и через минуту вернулась с сестрами Маранелли. Почти одного роста, с одинаковыми белокурыми кудряшками и в одинаковых же костюмах – что-то вроде купальников, но с воротничками, пышными юбочками и газовыми рукавами, все нежно-розовое и в блестках, – сестры выглядели очень мило. Маргита поздоровалась со всеми общим кивком, а Камилла рассыпала целый каскад улыбок и воздушных поцелуев. Павлик опустил камеру и посмотрел на нее с некоторой заинтересованностью. Любопытно, а как отреагировал Шилов? Я снова оглянулась, но его рядом не было. Ну и ладно, в конце концов, он не ребенок, чтобы я о нем беспокоилась. Не заблудится.

Павлик неожиданно вскрикнул. Оказывается, Лера, пропуская Галину Сергеевну, неудачно шагнула в сторону и наступила ему на ногу.

– Ой, извини! – сделала она большие глаза. – Но знаешь, ты держись пока там, в сторонке, а то меня что-то качает сегодня. – И снова отвернулась, слушая, что говорит нам с режиссером Маргита.

– Манеж нам дают в двенадцать десять, – объясняла она тем временем. – Рудик с Колей скоро подойдут, у них там с механикой что-то, уронили, что ли. Но зато вы сможете снять, как все устанавливается, а потом уже и сам номер.

– Прекрасно! – Галина Сергеевна даром времени терять не любила. – Лера, ты иди, посмотри, что там у них, может, им помощь какая нужна, разберись. Если что, Костю позовешь. Ирина, вы разговаривайте пока, а Павлик поснимает, просто лица. И не только их, – она уже обернулась к оператору, – вообще немножко дневной работы взять. А потом дашь медленную панораму, от занавеса и потихонечку-потихонечку вверх, под купол, в самый центр. И там зафиксируй.

– А о чем нам разговаривать? – спросила младшая Маранелли.

– Вообще-то нам надо готовиться к передаче, – улыбнулась я.

Камилла была заметно моложе и симпатичнее старшей сестры, хотя черты ее и нельзя было назвать безупречными. Немного кукольное, с заостренным подбородком личико, с выражением хитрой лисички, было настолько по-детски непосредственным, что вызывало умиление даже у меня. Маргита заметила это и привычно поморщилась. Отношения между сестрами явно были далеки от идеальных.

– Мы привыкли выступать перед публикой, – напомнила она.

– Это очень хорошо. Но вам ведь придется отвечать на вопросы зрителей.

То, что сестры Маранелли привыкли к публике, здорово облегчит жизнь мне. Уже сколько раз я наблюдала, как приглашенная героиня, прекрасный собеседник, умница, великолепно держится, ну, кажется, не передача будет, а сплошной восторг… Но едва войдет в студию, увидит людей, которые на нее таращатся, как на чудо-юдо заморское, и все, нет человека. Одна оболочка, как от воздушного шарика. И тащу я эту оболочку через всю передачу, сама вопросы задаю, сама отвечаю, а героиня моя только блеет – ни да, ни нет толкового не добьешься!

– А если я не захочу отвечать на какой-то вопрос? Если вопрос будет глупым или неприличным? – поинтересовалась Маргита.

– Ну-у, тут разные варианты… Например, вы можете мило улыбнуться и промолчать. А я тут же перехвачу инициативу: «Очень интересный вопрос, но сейчас у нас рекламная пауза!» А после рекламы разговор пойдет уже о чем-нибудь другом. Главное, я должна знать, какие вопросы для вас нежелательны.

Маргита напряглась, а Камилла, наоборот, захихикала. Судя по всему, для нее, в отличие от старшей сестры, нежелательных вопросов не существовало вовсе.

– А какие вопросы задают обычно?

– Обязательно спросят, сколько вы зарабатываете. Как вы представляете себе женское счастье и счастливы ли вы. Как вы относитесь к Высоцкому. Могут спросить про свободное время, как проводите. Увлечения… Что читаете, какие фильмы смотрите. Где родились, где учились, много ли ездили по свету. Кем были ваши родители. Это, конечно, примерный список.

– По-моему, ничего страшного, а, Милочка? – Маргита повернулась к сестре. – Вопросы как вопросы.

– Нормально, – согласилась та. – Где ответим, где соврем… кто будет проверять, какие книжки я читаю?

– Комиксы! – Маргита подмигнула мне. – Она читает исключительно комиксы!

– Ну и что? – Камилла сделала забавную гримаску. – А всем скажу, что читаю Достоевского. И все подумают, что я умная!

– А почему именно Достоевского?

– Так все говорят, что читают Достоевского, вы разве не замечали? Просто суперпопулярность! А я думаю, врут. Вот вы сами его читали? По собственному желанию, а не по школьной программе?

– Вообще-то было дело, давно, правда, – осторожно ответила я. – Честно говоря, не могу сказать, что он мой самый любимый писатель… но давайте о литературе как-нибудь в другой раз, а сейчас вернемся к нашей теме. Естественно, вас будут спрашивать о вещах, связанных с вашей профессией. Мне, например, очень интересно: Маранелли – это действительно ваша фамилия?

– Нет, конечно, – расхохоталась Маргита. Краем глаза я заметила, как Галина Сергеевна указала на нее Павлику и оператор развернул камеру в ее сторону. Я кивнула. Правильно, смеющаяся Маргита сразу удивительно похорошела. – Мироновы мы, я и Рудик. Милочка с Колей и вовсе Сабанеевы. А Маранелли – это так, псевдоним, дань цирковым традициям.

– А под своей фамилией выступать никогда не хотелось?

– Да мы как-то не задумывались над этим… Мила, ты что скажешь?

Камилла дернула плечиком:

– А какая разница? Знакомым все равно, они и так нас знают; незнакомым тем более все равно. Зато фамилия Маранелли на афише смотрится эффектнее. Особенно самыми крупными буквами.

– А знакомые, это кто?

– Да в основном цирковые. – Маргита улыбнулась. – При нашем образе жизни заводить знакомства в других кругах довольно сложно.

– Пожалуй, – согласилась я. – А люди в цирке, они какие? Есть ведь, наверное, что-то особенное, какая-то общая черта?

– А как же! – встрепенулась Камилла. – Цирковые – это удивительный народ! Вы не поверите, если я скажу, что мы все как одна семья, но это так! Мы всю жизнь в цирке, и ни от кого ничего, кроме добра!

– Что вы говорите? – я действительно не поверила. – И ни интриг, ни зависти, ни козней? Творческие же люди?

– О чем вы, какие козни! Помощь, взаимовыручка, поддержка…

Маргита обняла сестру правой рукой за плечо и притянула к себе, а левой – зажала ей рот. Камилла выразительно хлопала глазами, но вырваться не пыталась. Очевидно, такой способ заставить ее замолчать был давно отработан и привычен.

– Разные люди, как везде, – спокойно сказала Маргита. – И интриги есть, и зависть, и прочие неприятные вещи. Не потому, что творческие люди, а потому, что живые.

– Хорошо сказано, – искренне похвалила я. – Теперь про ваш номер, как он вообще появился?

Старшая сестра выпустила Камиллу, поправила ей смявшийся воротничок:

– Это Рудик должен рассказывать, весь номер он придумал. Ну, Коля ему, конечно, помогал, они уже тогда вместе работали…

– Без моего Коли Рудик никогда бы номер не сделал, он сам говорил, – с детской гордостью перебила сестру Камилла.

– Да, разумеется, – слегка раздраженно подтвердила Маргита. – Мила, да успокойся ты, никто не собирается умалять Колиных заслуг, и то, что он один из лучших, тоже всем известно.

– Но и напомнить лишний раз не вредно, – очаровательная улыбка осветила кукольное личико.

– Хорошо. – Старшая сестра на секунду закусила губу, хмуро посмотрела на меня. – В общем, подготовили они техническую часть, просчитали все, там довольно сложные расчеты, и стали искать ассистентку. Только одну, сначала ведь планировалось, что Коля тоже будет на арене. Ну а нашли нас. Мы тогда с родителями ездили – акробаты на першах, номер под руководством Забелли, крутились там на подхвате. Ассистентку, естественно, Рудик искал, Коля даже не собирался в это дело влезать. В общем, конечно, забавно получилось… Пока Рудик выбирал, там, кроме меня, еще несколько девочек пробовались, Коля совершенно случайно с Милочкой познакомился.

– Это была любовь с первого взгляда!

– Вот-вот. Мы с Рудиком уже договор подписываем, а тут прилетает Коля и требует, чтобы в номер взяли Милочку!

– Марго меня чуть не убила в тот раз! – с удовольствием сообщила мне Камилла. Судя по взгляду, брошенному на нее сестрой, тот раз был, очевидно, не первым и далеко не последним.

– Потом мы разобрались, конечно, – продолжила Маргита, пропуская подробности, – и в результате Коля отказался от работы на манеже, а вместо него вышла вторая ассистентка.

– И между прочим, номер от этого только выиграл. Коленька мой, конечно, талант, но талант технический. На манеже он держаться не умеет совершенно!

– А как вы распределяете обязанности? Они у вас жестко закреплены, или вы меняетесь? Кого приковывают цепями, а кто связывает фокусника?

Сестры переглянулись и очень похоже фыркнули. Я покосилась на Павлика – ага, умничка, снимает.

– На спичках тянем, – любезно пояснила Камилла. – Сегодня мне к столбу. А вот, кстати, и он, – поймала она мой недоумевающий взгляд и указала пальцем мне за спину, в сторону арены. – Столб, я имею в виду.

Я обернулась. Ни акробатов, ни силача на манеже уже не было. Молоденький униформист тащил квадратную, метр на метр, металлическую платформу на колесиках, в центре которой торчала высокая, не меньше двух с половиной метров, труба – именно ее Камилла называла столбом. Галина Сергеевна ткнула было Павлика в плечо, но он уже сам развернул камеру в сторону арены. К трубе… нет, пожалуй, лучше к столбу, мне тоже так больше нравится, на высоте примерно метра была приклепана массивная цепь. Все это сооружение, кроме цепи, естественно, было разрисовано сложным геометрическим узором.

– Пора, – сказала Маргита, – сейчас нам выходить.

– Оревуар! – жеманно пропела Камилла и послала мне, за отсутствием других заинтересованных зрителей, воздушный поцелуй.

Маргита строго взглянула на нее и, взяв за руку, повела за собой. А я продолжала наблюдать за униформистом. Найдя на арене какую-то, ему одному видную метку, он отцепил железную ручку, за которую тянул, засунул ее в специальный паз, имеющийся в платформе, и, слегка покрутив на месте и выправив колесики, наконец установил это довольно массивное сооружение. Потом отряхнул руки, не удовольствовавшись этим, вытер их о брюки и убежал. Почти сразу на арену выпорхнули Маргита и Камилла.

Все-таки это колдовство, не иначе! Только что, и трех минут не прошло, как я разговаривала с ними, – ничего особенного, женщины как женщины. Сходство, конечно, сразу заметно: сестры, но лица разные, ни за что не перепутаешь. А сейчас передо мной с потрясающей грацией двигались две феи необыкновенной красоты и похожие как две капли воды. Они обежали арену, двигаясь одна – против, а другая – по часовой стрелке, с легкостью бабочек делая головокружительные пируэты, и застыли в изящных позах, указывая в сторону выхода на манеж. Оттуда, приветствуя воображаемую публику с высоко поднятыми руками, появился сам маэстро Рудольф Маранелли.

Мы уже видели этот номер вчера вечером, когда приходили для предварительного разговора. И, надо сказать, вчера, при полном зале, в свете прожекторов, под грохот оркестра, все это смотрелось гораздо более эффектно. Я с сомнением оглянулась на Галину Сергеевну:

– Жиденько все как-то…

– Нормально, – отмахнулась она. – Выразительность можно будет вечером подснять. Если понадобится… Павлик, личико возьми крупно…

А номер действительно был эффектным. Вчера, по крайней мере, он не только на меня, на всех зрителей произвел впечатление. Смысл его был в том, что Рудольф Маранелли одну из ассистенток приковывал к столбу той самой железной цепью, бросал у ее ног несколько горстей какого-то горючего порошка – черного пороха, как объяснил мне Николай, – потом сыпал его через всю арену, делая длинную, извилистую дорожку. После этого вторая ассистентка с милой улыбкой надевала на него наручники, и маэстро добровольно залезал в мешок, который ассистентка все с той же улыбкой завязывала. Упаковав иллюзиониста, она, пританцовывая, бежала к началу пороховой дорожки и поджигала ее. Пока порох горел, Маранелли должен был снять с себя наручники, развязать мешок, вылезти наружу и успеть освободить прикованную к столбу первую ассистентку. Вторая все это время металась по арене под барабанную дробь и очень изящно заламывала руки. Вчера Маранелли успел в последний момент, половина зрителей в цирке сидела держась за сердце, пока он возился с цепью. Впрочем, Маргита же говорила, что номер рассчитан очень точно, до секунды. Вот в последнюю секунду ассистентка и спрыгнула с платформы, прямо в его объятия. И тут же вспыхнул небольшим костром рассыпанный на платформе порох, сработала заложенная заранее петарда, через полый столб под купол цирка полетели ракеты, и номер закончился небольшим фейерверком. Очень красиво.

Кто из сестер был у столба вчера, я не смогла определить, но раз сегодня там Камилла, значит, это Маргита сейчас завязывает мешок. А вот и Николай Маранелли, он же Сабанеев, сидит со скучающим видом в сторонке, на арену даже не смотрит, разглядывает свои ногти. Маргита кончила возиться с мешком, крутанулась на цыпочках, легко подбежала к началу горючей дорожки, показала зрителям огонек зажигалки. Хотя я все это уже видела вчера, снова затаила дыхание. Вот она балетным движением опускается на одно колено, плавно подносит огонь, порошок вспыхивает…

Честно, не могу сказать, в какой момент я поняла – что-то не так. Точнее говоря, все произошло настолько быстро, что я вообще ничего не успела понять. Только что Маргита подожгла порох, побежал веселый огонек, разбрасывая искры во все стороны, – вроде вчера он был не такой яркий? И почему так долго возится Маранелли, половина дорожки выгорела, а он все еще в мешке? Завизжала, забилась в цепях Камилла, не сводя глаз с приближающегося огня, выскочил на арену Николай, начал затаптывать, расшвыривать порошок, но огонек с легкостью перескакивал через его башмаки и продвигался все дальше. Замер на секунду наполовину высунувшийся из мешка Рудольф, рванулся, забыв вылезти до конца, и рухнул, покатился по арене, но тоже в сторону платформы. Маргита судорожно дергала цепи, Николай бросился к ней помогать, вот уже одна рука Камиллы свободна, но огонь у самой платформы, у ее ног, порох вспыхивает…

А потом грохнуло. Грохнуло так, что… нет, я не знаю, с чем это сравнить. Раскат грома? Может быть, но только если ты в центре той самой тучи, из которой ударила молния. Во все стороны полетели осколки железа. Секунда мертвой тишины и страшный крик. Нет, никаких связных воспоминаний у меня не осталось. Помню белые от ужаса глаза Леры, Галина Сергеевна медленно оседает на пол, судорожно нашаривая что-то в сумочке. Павлик прильнул к видеокамере, мимо бегут какие-то люди. И я слепо тычусь в чью-то широкую грудь, пытаясь пройти туда, на арену, а меня отпихивают, мягко разворачивают, и голос Кости Шилова невнятно бормочет над моей головой:

– Не надо, Ирина, не смотри, не надо тебе туда, там страшно…

Там действительно было страшно. Взрыв разнес Камиллу на куски. Николая и Маргиту отшвырнуло в сторону – у него была сломана рука, а ее зацепило по боку осколком какой-то железяки, розовый в блестках костюм был разорван и залит кровью, синтетическая юбочка оплавлена. Моментально набежало множество людей, среди них медработники. Я еще не начала даже воспринимать адекватно действительность, а Маргита уже была перевязана и люди в белых халатах хлопотали над Николаем, накладывая ему что-то вроде временной шины.

Рудольф физически не пострадал, но был в шоке. Он все-таки освободился от мешка, но продолжал сидеть на манеже, схватившись за голову.

Я наконец поняла, что на арену Костя меня не пустит, впрочем, мне и отсюда было видно больше, чем хотелось бы. Он усадил меня на ступеньку, рядом с Галиной Сергеевной, с другой стороны к ней прижалась дрожащая Лера. Почему-то никому из нас не пришло в голову подняться и сесть в кресло.

Галина Сергеевна, до синевы бледная, ковыряла ногтем крышку трубочки с нитроглицерином и никак не могла открыть. Костя отобрал у нее лекарство, спросил:

– Одну, две таблетки?

– Д-д-ве-е, – голос у нее дрожал.

Костя достал крохотные таблеточки, положил ей в ладонь. Посмотрел внимательно на нас с Лерой, убедился, что нам сердечный приступ не грозит, закрыл трубочку и вернул Галине Сергеевне.

На арене снова поднялся крик. Я посмотрела в ту сторону. Николай рвался из рук медиков, все еще возившихся с его рукой, пытаясь добраться до Рудольфа, сидящего на арене, и орал:

– Ты! Это ты, убийца! Какого черта ты не вылезал из мешка? Как ты мог… Милочку! Я знаю, это ты!

– Заткнись, идиот! – Рудольф наконец встал на ноги, его элегантный черный фрак был весь испачкан. – Зачем мне ее убивать? И как, по-твоему, я мог это сделать?

– Не знаю! Но ты ее всегда ненавидел! Это ты ее убил!

Один врач продолжал удерживать Николая, второй торопливо сорвал упаковку с одноразового шприца, начал набирать какое-то лекарство.

– Да? А может быть, ты? – рявкнул Рудольф. – Ты ведь у нас специалист по взрывам! Что ты подложил, гранату?

– Как ты смеешь! – сорвался на визг Коля. – Чтобы я… Милочку! Да я ее…

Несколько добровольцев пытались успокоить их, растащить в стороны, но бесполезно, они никого не замечали вокруг.

– Да, именно ты и именно ее! Твоя Милочка спала с половиной цирка, и ты это прекрасно знал! Вот и не выдержал!

– А с тобой спать отказалась! Я все знаю, она мне рассказывала! И ты ей не простил!

– Врала она, как…

– Прекратите!

Как ни странно, после этого выкрика Маргиты наступила тишина. Потом бледный встрепанный Коля затрясся и прошипел, глядя прямо на нее:

– Ты тоже всегда ее ненавидела, ты завидовала ей, всегда! Ты тоже могла ее убить…

Врач наконец изловчился сделать ему укол. Коля сразу ослабел, обмяк и позволил увести себя.

Я, очевидно, начала приходить в себя, потому что вспомнила про Павлика. А он, оказывается, все еще продолжал снимать. Да уж, в передаче эту пленку не покажешь, зато для милиции будет просто подарок – никакие свидетели не нужны, все зафиксировано…

– А что, там действительно была граната? – услышала я голосок Леры. Она спрашивала у Кости.

– Нет. Граната от этого не взорвалась бы. – Он посмотрел на нее и пояснил: – Там чеку надо выдернуть.

– А что же это было?

– Мало ли. – Костя пожал плечами.

Появилась милиция, сразу очень много людей, в форме и в штатском. Они очень быстро рассортировали присутствующих, выгнав тех, кто прибежал только после взрыва, даже начальство попросили временно удалиться с места преступления. Павлик вернулся к нам, чуть было не сел рядом на ступеньку, но в последний момент рухнул в кресло. Почти сразу за ним подошел человек в штатском, невысокий, плотный, с невыразительным бледным лицом.

– Майор Бердников, – представился он, быстро оглядев всю нашу компанию и слегка задержав взгляд на Косте. – Вы с телевидения? Кто старший группы?

– Я. – Мне удалось подняться на ноги с первого раза, хотя колени немного дрожали. – Ирина Анатольевна Лебедева.

– Угу. – К числу поклонников передачи «Женское счастье» майор Бердников явно не относился. – Сняли здесь что-нибудь?

– Все сняли. Павлик, отдай кассету.

– С возвратом. – Оператор вытащил кассету и протянул ее майору.

– И задокументировать, – слабым голосом потребовала Галина Сергеевна.

– Разумеется, – кивнул Бердников.

Он вытащил из кармана большой блокнот, написал расписку, вырвал листок и неопределенно протянул его вперед, кто первый возьмет. Павлик, конечно же, не пошевелился, расписку взяла Галина Сергеевна и спрятала в сумочку.

– Оставайтесь пока здесь, – приказал майор, – сейчас запишут ваши показания.

Он снова посмотрел на Шилова и отошел, коротким кивком пригласив его следовать за собой.

– Ирина Анатольевна, ничего, если я отойду?

– Да ладно тебе, Костя, – махнула я рукой. – Мы уже вроде на «ты» перешли. Иди, конечно.

– Угу. – Он еще секунду потоптался около нас. – Я тут рядом буду, если что…

«Ха, мне нравится это «если что»! Что уж еще может случиться, я просто не представляю!»

– Вот что творят с людьми экстремальные ситуации, – сказала Лера, поднимаясь. – Но вы не рассчитывайте, Ирина, я ни с вами на «ты» не перейду, ни с Галиной Сергеевной. Во время рабочего процесса соблюдать субординацию необходимо, иначе результат…

– Лера, радость моя, заткнись, а?

– Ладно. – Она вздохнула и пояснила: – Это у меня нервное.

Вдвоем мы помогли встать Галине Сергеевне и устроились в креслах, рядышком с Павликом. Как-то хотелось быть поближе друг к другу.

А Шилов на удивление естественно вписался в группу людей, столпившихся на арене у покореженной металлической площадки. Они разглядывали остатки пороха, собирали и изучали осколки, валяющиеся по всему манежу, о чем-то явно высокопрофессионально рассуждали. Мы наблюдали за их действиями, пока к нам не подошли двое пареньков в форме, чтобы официально «снять показания с очевидцев происшествия».

Глава 2

Когда мы наконец вернулись на студию, Шилов, вопреки обыкновению, поднялся с нами. Зашел в кабинет последним, сразу же направился к Павлику, успевшему занять кресло, легко поднял его за шиворот, вежливо предложил:

– Садитесь, Галина Сергеевна.

– Спасибо. Костя, ты достань там… – она махнула рукой в сторону узкого шкафа, притулившегося в углу. – Надо к шефу сходить, доложиться, – сказала я, отчетливо сознавая, что никакая сила на свете не сможет поднять меня сейчас со стула, на который я только что плюхнулась.

– Сиди, – успокоила меня Галина Сергеевна. – Я отдышусь немного и сама схожу.

Костя тем временем открыл дверцу шкафчика, взял в руки початую бутылку коньяка, одобрительно кивнул. И вовсе мы никогда не пьянствуем на рабочем месте! Просто после передачи принимаем по капельке, чтобы снять напряжение. Нам этой бутылки, между прочим, на два месяца хватает.

– То, что надо. Посуда у вас где?

– А там же, стопочки стоят.

Шилов, подняв брови, поглядел на тридцатиграммовые наперсточки и вздохнул:

– Кружки доставайте. Чай-то вы пьете из чего-нибудь?

Мы засуетились, доставая из столов завернутые в целлофановые пакеты – последнее время нас замучили тараканы – кружки. Костя непостижимым образом умудрился отмерить абсолютно одинаковые порции в нашу разнокалиберную посуду и скомандовал:

– А теперь залпом, как лекарство.

Первой, на удивление послушно, выпила Лера. А сам он даже не понюхал. Не могу сказать, что коньяк сильно помог, но все-таки стало немного легче. По крайней мере мы уже в состоянии были разговаривать. А Шилов, выполнив все, что считал необходимым, привычно стушевался. Поскольку в кабинете было только три стула и кресло, сесть ему было негде. Лера приподнялась было, предлагая сбегать, взять стул у соседей, но он отказался. Отошел к окну, присел на подоконник, задумался о чем-то, опустив голову. Сидел, нахохлившись, очень похожий на большую печальную птицу марабу.

– Не знаю, как вам, а мне кажется, что гранату подложил этот безутешный супруг, Николай, – неожиданно сказал Павлик.

– Костя говорит, что это не граната была, – поправила его Лера.

– Ну бомба, какая разница? Кстати, Костя, ты же около ментов терся, что рвануло-то?

– А? – Шилов очнулся от своих мыслей. – Предварительное предположение – динамит. А там что эксперты скажут.

– А ты как думаешь? – Лера всем своим видом выражала полное и непоколебимое доверие к Костиному мнению.

– Похоже, – он пожал плечами.

– Разве сейчас динамит бывает? – удивилась Галина Сергеевна. – Я думала, это только в те времена, – она неопределенно покрутила в воздухе рукой, – ну, там, Первая мировая…

– Почему? Во всяких горнодобывающих делах его наверняка до сих пор используют, это ж дешево и сердито, – заспорил Павлик. – И потом, я сколько раз слыхал, что браконьеры им рыбу глушат. Костя, скажи, если очень постараться, можно на базаре динамит купить?

Шилов на секунду остановил на нем хмурый взгляд, потом неохотно сказал:

– Купить все можно…

– Ну вот! Он, Николай, я имею в виду, специалист, вся техническая часть на нем. Мотив – ревность – лучше не бывает! Кто ему мог помешать подложить динамита сколько нужно?

– Зачем же тогда он пытался огонь погасить? – спросила я.

– Притворялся! Хотел бы, так погасил!

– Знаете, я бы тоже на него подумала, – негромко сказала Лера, – но, если он знал, что сейчас динамит рванет, зачем же до последней секунды ее освободить пытался. Руку сломал, а могло ведь и покрепче приложить.

– А это мог быть как раз тот самый тонкий расчет, в которых Николай силен. Если верить тому, что нам о его талантах говорили, конечно. – Не то чтобы убежденность Павлика на меня подействовала, просто я хотела тщательно проработать все возможные версии. – Знал, сколько там динамита, знал время взрыва, следовательно, знал, где встать, и мог быть уверен, что в сравнительной безопасности, в смысле его-то до смерти не убьет. А руку сломал, это пустяки, зато видишь, ты его уже и не подозреваешь! Костя, можно все это рассчитать? Направление взрыва, силу, ударную волну?

– Можно, – коротко кивнул Шилов.

– Но он первый обвинил Рудольфа… – в голосе Галины Сергеевны было сомнение.

– Вот именно! А кто громче всех кричал: «Держи вора!», помните, а? – ехидно прищурился Павлик.

– Ну и что? Зато у Рудольфа и мотив был не хуже, и он дальше всех от взрыва оказался. – Теперь я рассматривала другую версию. – Потом, чего он действительно так долго в мешке сидел? Я вчера видела, он прекрасно успел выбраться и цепи размотать.

– Мне показалось, что сегодня эта штука, что там у них, порох, что ли? Так вот, мне показалось, что сегодня она как-то быстрее горела. И ярче, – сказала Галина Сергеевна.

– Намного ярче, – подтвердила Лера, – прямо как бенгальский огонь.

– Значит, Николай и порох подменил, – Павлик был тверд в своем мнении. – Опять-таки, кому удобнее всего это сделать?

– Да кому угодно. – Лера старалась быть справедливой. – И Рудольф мог мешочек подменить, и Маргита. И вообще любой человек из цирка. Я же видела, у них ящики с реквизитом не запираются.

– А специальные знания? Откуда постороннему человеку знать, что туда насыпать?

– Всегда можно с кем-нибудь посоветоваться.

– Конечно! Так и вижу, как та же Маргита хватает за рукав встречных: «Я тут задумала сестренку подвзорвать, не подскажете, как мне это лучше сделать?»

– Не передергивай, Павлик, – вмешалась я. – Лера права, при желании всегда можно найти специалиста, который и объяснит все, и динамит продаст, и порох этот… Кстати, Костя, а это не мог быть в самом деле бенгальский огонь?

– Как это? – Ошеломленный Шилов качнулся на подоконнике.

– Например, кто-то купил много-много бенгальских огней, счистил с них эту горючую штучку, размолотил и насыпал в мешочек вместо того, которым Маранелли пользовались. Тем более Лера говорит, что ящики не запираются.

– Много-много? – уточнил Костя и, не сдержавшись, ухмыльнулся. – Нет, все равно сомнительно.

– А вот я думаю… – начала Галина Сергеевна и замолчала.

Все уставились на нее.

– Я думаю о некоторых совпадениях. Лера, где Маранелли гастролировали до приезда в Тарасов?

– Э-э, в Японии, кажется.

– Вот именно, в Японии. – Галина Сергеевна сделала многозначительную паузу. – И что из этого может следовать?

– Что? – послушно спросила я.

– Это работа японской разведки!

– Мамочка моя! – пискнула Лера.

– Они завербовали Камиллу, а потом, когда она стала для них опасным свидетелем, убрали ее!

– Свидетелем чего? – скептически поинтересовался Павлик.

– Откуда я знаю? Может, она знала в лицо их японского шпиона в цирке?

– А что делать японскому шпиону в цирке? И вообще там никаких японцев не было…

– Ты точно знаешь? У тебя есть проверенные данные?

– Нет, конечно, откуда… – смешался Павлик. – Но лица-то вокруг были совсем на японские не похожи… – Ну и что, что не похожи? Классику надо знать, молодые люди. Рассказ Куприна «Штабс-капитан Рыбников» читал кто-нибудь?

Лера с Павликом переглянулись и уставились на меня. Костя, про которого все забыли, смотрел на нашу компанию с веселым изумлением.

– Ну, я читала, – пришлось мне признаться, иначе что Галина Сергеевна будет думать о нашем поколении? – Хороший рассказ. Только там про цирк ни полсловечка…

– Ирочка, да при чем здесь цирк! Я о методах японской разведки говорю. Ах, как же я это все раньше не сообразила? Надо было этому мальчику, который показания записывал, рассказать!

– Так, Галина Сергеевна, все! – У меня внезапно разболелась голова. – Версия первая: взрыв – дело рук японской разведки. Мотивы, причины, способ исполнения абсолютно не понятны. Версия вторая – одуревший от ревности Сабанеев…

– Сабанеев, это кто? – перебил меня Павлик.

– Да Николай же! Ты что, думал, его фамилия и правда Маранелли? Значит, Сабанеев собственными руками взрывает жену. Мотив, возможности, все присутствует, без вопросов. Версия третья, маэстро Рудольф. Есть обвинения Сабанеева, следовательно, можно считать, что есть и мотив. При тех же, в общем-то, возможностях. Маргита – те же обвинения, мотив и возможности. Хотя мысль, что она взорвала собственную сестру… Не верится как-то. Да, и всегда есть какой-то неучтенный фактор.

– Неизвестный враг? – с любопытством спросила Лера.

– Что-то вроде этого. Тут, конечно, сложнее…

– Ирина, а зачем нам это вообще надо?

– Что именно?

– Ну вот, мы сидим, версии разные разбираем, а зачем? – Лера смотрела прямо на меня своими серыми глазищами. – Мы что, вместо милиции будем преступников ловить? Разве это наше дело?

– Нет, конечно. Просто… а почему, собственно, не наше? Это же какое свинство, героев передачи взрывать! Кто же к нам тогда пойдет? Нет, я считаю, что мы просто обязаны что-то предпринять. Пусть не настоящее расследование, но…

– О, вот оно, ключевое слово! – поднял указательный палец вверх Павлик. – Ирина, ты опять за свое.

– Вообще-то я не имела в виду… – смутилась я. – По крайней мере, сознательно…

– Ну да, понятно, оговорка по Фрейду.

Дело в том, что уже больше года я приставала к шефу с проектом «Журналистского расследования с Ириной Лебедевой». И необязательно было даже лезть в крутой криминал, в нашей обыденной жизни хватает ситуаций для подобной передачи. Но шеф крутил носом, ворчал, что от такой программы ничего, кроме неприятностей, не будет, что «Женское счастье» – это даже не синица, а курица, несущая золотые яйца, в руках – рекламодатели в очереди стоят и цену времени не спрашивают, так что он, по своей должности, просто обязан запретить мне маяться дурью и гоняться за совершенно непредсказуемыми журавлями. «И чего тебе, Лебедева, не сидится, – морщился он. – Рейтинг имеешь такой, что зашкаливает, популярность, как у Пугачевой с Киркоровым, только в губернском масштабе! Главное, специфика программы – ее ведь можно еще лет тридцать вести, ничего не меняя, и все равно зритель, как приклеенный, перед экраном сидеть будет…» А от моих попыток объяснить про встающие дыбом волосы от одной только мысли, что мне до пенсии ничего, кроме «Женского счастья», не светит, отмахивался, как от обыкновенной бабьей блажи.

– Фрейд Фрейдом, а Ирина, я считаю, права, – неожиданно поддержала меня Галина Сергеевна. – Тем более что мы присутствовали при взрыве. Просто грех не попробовать разобраться. Не забывайте, что у милиции, кроме этого, еще миллион дел, нам проще…

– А что же мы в пятницу делать будем? – ахнула Лера. – С Маранелли теперь ничего не организуешь…

– Придется повтор ставить, – сказала я. – Помните передачу в начале года, ту даму с кошками? Она тогда имела бешеный успех.

– А шеф что скажет?

– А что он может сказать? Он Камиллу не воскресит, даже приказом по ГТРК. А за три дня мы другую программу никак подготовить не успеем.

– С Женей я договорюсь, – махнула рукой Галина Сергеевна. Ну да, разумеется, кому шеф, а кому Женя. Они и начинали на студии вместе, лет тридцать назад. – А потом, из того, что мы сейчас наработаем, можно будет очень неплохую программу соорудить, скажем, «памяти цирковой артистки». Наши записи, фотографии, воспоминания друзей… Но времени у нас только до пятницы, а потом надо будет «Женским счастьем» заниматься. Второй повтор Женя ни за что не позволит.

– Только, чур, с японской разведкой не связываемся, – предупредила Лера. – Я их боюсь.

– Ладно, я, в общем-то, и не настаиваю, – не стала спорить Галина Сергеевна. – Это я так, как одну из рабочих версий выдвинула.

– Тогда возвращаемся к Николаю как к самому подозрительному. – Я потерла виски. Голова разболевалась все сильнее. – Надо последить за ним потихоньку, разузнать, что люди говорят про него, про семейную жизнь. Про Рудольфа с Маргитой тоже забывать не следует, они хоть и в меньшей степени, но тоже на подозрении…

– Все-таки я не очень верю, что это Николай, – покачала головой Лера. – Уж очень все ловко против него складывается, со всех сторон он самый подозрительный. В кино такие никогда виновными не бывают.

– Так то в кино, – просветил режиссера Павлик. – А в жизни очень часто самый подозрительный и оказывается преступником.

– Слушайте, – ахнула я, – а может, это вообще была ошибка?

Все уставились на меня.

– В каком смысле ошибка? – уточнила Галина Сергеевна. – Ошиблись и вместо простой петарды для фейерверка подложили динамит?

– Да нет! То, что взорвали именно Камиллу, это ошибка! Я вчера у них спрашивала, как они решают с Маргитой, кому поджигать порох и по арене бегать, а кому в цепях стоять. И Камилла сказала, что они на спичках тянут! Значит, тот, кто подкладывал динамит, не знал точно, какую из ассистенток взорвет!

– Тогда это вообще совсем другая постановка вопроса, – рассудительно заметил Павлик. – При чем тогда здесь ошибка? Если преступнику все равно было, какая из женщин погибнет, значит, взрыв был направлен… получается, против Рудольфа Маранелли.

– Н-да, в такой ситуации он теряет больше всех. Номер-то наверняка закроют. И неизвестно, как у него вообще в дальнейшем с работой сложится.

Мы еще часа два сидели, обсуждая, прикидывая и составляя планы. Потом нас разогнала уборщица, сообщившая, что рабочий день давно закончился и что она была бы очень благодарна, если бы мы освободили помещение и не мешали ей заниматься делом.

Дома меня ждал страшно возбужденный Володя. Он дежурил на балконе и, едва я показалась у подъезда, кинулся навстречу. Я не успела подняться по лестнице, как он уже налетел на меня:

– Иришка, ты цела? С тобой все в порядке? Господи, как же ты, бедная, напугалась, наверное! Я не понял, что там взорвалось, у них что, технику безопасности совсем не соблюдают?

Невнятные выкрики сопровождались осмотром, ощупыванием, похлопыванием и прочей проверкой моего состояния.

– Откуда ты… да не дергай ты так за руку, оторвешь! Откуда ты про взрыв узнал?

– Так в «Новостях» сказали, целый сюжет был. Даже кусочек пленки с записью показали, это ваша, что ли? Иринка, я чуть не помер со страху за это время! Сказали, что артистка погибла и еще два человека пострадали, а фамилии не назвали. Тебя нет, звоню на студию – трубку не берут! Звоню Галине Сергеевне домой, ее тоже нет! Я не стал их пугать… На проходную звоню, там говорят – машина со съемок вернулась, это точно, а про тебя никто ничего сказать не может…

– Володечка, милый, прости! – Я встала на цыпочки, поцеловала его. Мне действительно было стыдно: я себе иду потихоньку, по парку гуляючи, а муж с ума сходит. – Честно, я просто не подумала про новости. И, главное, непонятно, как у них пленка оказалась, мы ведь свою милиции отдали? Надо будет завтра спросить…

– Да ладно, – он махнул рукой, – главное, что у тебя все в порядке. Ох, Ирочка!

Встревоженный супруг наконец-то убедился, что все конечности у меня на месте и вообще никаких повреждений, ни внешних, ни внутренних нет, и мы двинулись дальше, причем Володька почти нес меня в своих объятиях. Разумеется, на нашем третьем этаже выяснилось, что, выскочив из квартиры, он захлопнул дверь. Хорошо, что у меня в сумочке нашлись ключи.

Глава 3

Идея насчет слежки за Николаем Сабанеевым была, конечно, идиотской, и я это признала первая. Основные правила мы, естественно, знали, кино все смотрят, но специалистов-»топтунов» среди нашей четверки не было. Собравшись на следующий день с утра в кабинете, мы решили глупостями не заниматься, просто покрутиться вокруг подозреваемых. В конце концов, наш интерес был вполне объясним: мы ведь тоже стали участниками событий, хотя и невольными. Поговорить с людьми, послушать, какие сплетни бродят в цирковой среде. Ну а если кто заметит что-нибудь подозрительное, тогда уж… в общем, тогда будем действовать по обстановке.

Лера по собственной инициативе предложила съездить в Министерство культуры. Там у нее работала какая-то подружка, которая могла обеспечить доступ к архивам. Если со свойственным Лере усердием да покопаться в документах, кто знает, какие интересные сведения можно найти? Галина Сергеевна, все еще полностью не отказавшаяся от версии с участием японской разведки, горячо поддержала эту мысль.

– Да, Ирина, ты бы слетала к Гурьеву, – вспомнил Павлик, – может, он что-то уже успел разнюхать? Вчера, говорят, в «Криминале» был сюжет про цирк.

– Не в «Криминале», а в «Новостях», – ответила я, поднимаясь из-за стола. – Они из твоей пленки кусок показали. Володька видел, испереживался весь, пока я вернулась.

– В «Криминале» я видела. – Лера жила совсем рядом со студией. – Но блок шел сразу за «Новостями», поэтому ваш муж и перепутал. Вот только интересно, где Гурьев пленку взял?

– Да, очень даже интересно, – я вышла из-за стола. – Только его все равно никогда с утра на месте не застанешь.

Валера Гурьев – репортер, уже лет пятнадцать ведет у нас «Криминальную хронику». За это время он перезнакомился практически со всеми милицейскими начальниками. Про кого у него ни спросишь, он отвечает: «Как же, как сейчас помню, пили мы с ним водку в одна тысяча девятьсот…» Кроме того, в юности он занимался карате и сохранил с тех пор массу полезных знакомств. Сам Гурьев в этом суровом спорте никаких особенных успехов не достиг, с настоящим профессионалом ему не справиться, но в вульгарной драке, несмотря на довольно субтильный вид, запросто сможет отмахаться от троих. Лично я, правда, ничего подобного не наблюдала, но очевидцы рассказывали. А поскольку у Валеры связи как в милицейских кругах, так и в криминальном мире, то и информация у него всегда самая свежая и достоверная. Одним словом, с таким человеком в создавшейся ситуации просто необходимо дружить.

Впрочем, мы с Валерой независимо от ситуаций в прекрасных отношениях. Единственное, что вызывало в свое время некоторую напряженность между нами, это его упорное желание сманить к себе Павлика, которого он искренне считал самым лучшим оператором на студии. Но Павлик отказался самым решительным образом, Гурьев смирился с его решением и теперь повторяет свои заманчивые предложения не чаще чем раз в месяц.

Я прошла в самый конец коридора и заглянула в последний кабинет. Это была крохотная комнатушка, в которой с трудом умещались два стола и жесткий стул для посетителей. За одним столом, заваленным газетами, пустыми и заполненными бланками, фотографиями и прочей макулатурой, сидел корреспондент Саня Смирницкий и что-то с бешеной скоростью строчил, не обращая внимания на открывшуюся дверь. Второй стол, хозяин которого меня и интересовал, был девственно чист. Впрочем, ничего неожиданного.

– Саня, а Валерка где? – спросила я для очистки совести.

Не поднимая головы и не прерывая работы, левой рукой он показал на небольшую табличку, стоящую на краю стола. От дверей прочесть написанные от руки буквы было трудно, и я вошла в кабинет. Текст таблички коротко и ясно отвечал на все мои вопросы: «Гурьева нет! Где он – не знаю! Когда будет – не знаю! Идите к черту и не мешайте работать! Мне материал сдавать!»

Резко зазвонил телефон. Саня по-прежнему, не прерываясь, схватил трубку и тут же бросил ее обратно на рычаг.

– Все поняла, уже исчезла, – шепотом сказала я. Потом выдернула из кучи бумажного мусора на Санином столе чистый листок бумаги, написала на нем: «Гурьев, как появишься, найди меня! Срочно надо поговорить! Лебедева». Подумала, зачеркнула «поговорить» и вписала «обменяться информацией». Положила записку на пустой Валеркин стол и на цыпочках удалилась, аккуратно прикрыв за собой дверь.

Когда я вернулась, Галина Сергеевна уже стояла, натягивая плащик, и говорила Павлику:

– И чтобы камеру из рук не выпускал! Снимаем все! Если я знаю людей, там сейчас только о Камилле и разговоров, так что даже камера их не испугает… а, Ирочка! Ну что там Гурьев?

– Как и ожидалось, отсутствует. Лера уже уехала?

– Да. Мы договорились вечером здесь собраться. Обменяемся впечатлениями.

– Правильно. Вы сейчас в цирк? Подождите пару минут, я с вами.

Около цирка мы расстались. Галина Сергеевна с Павликом направились к служебному входу, а я обошла здание и свернула к стоящей совсем рядом гостинице.

Собственно, это была даже не гостиница в полном смысле этого слова: в гостинице люди по полгода, как правило, не живут. Скорее общежитие квартирного типа. Сразу за ободранными дверями – длинный коридор. У стены большой конторский стол, за которым сидит крепкий парень лет тридцати, в камуфляжной форме. В общем, швейцар, вахтер, охранник, администратор… служащий. Сбоку от него стеллаж с ячейками, на каждую из которых наклеена большая печатная буква. А, ну ясно, это для писем, вон они высовываются из некоторых ячеек. Рядом, на стенке, телефон. Не уличный таксофон, а обычный, старого образца телефонный аппарат, только настенный вариант.

На ходу вытаскивая удостоверение, я подошла к охраннику. Все-таки на этом месте ему больше всех подходило быть именно охранником. Он вежливо встал, чем сразу настроил меня в свою пользу. Я даже решила, что он симпатичный, хотя вообще-то мне нравятся высокие мужчины с темными глазами и вьющимися волосами, вроде моего Володьки. А этот – почти с меня ростом, белобрысый да еще и усатый. Правда, нельзя сказать, что светлые ухоженные усики его портят, но все равно! Ну не глянутся мне мужики с усами!

Он внимательно ознакомился с моим удостоверением, не пытаясь взять его в руки – еще очко в его пользу, кивнул:

– Очень приятно, Ирина Анатольевна.

– Просто Ирина, – улыбнулась я. Он принял это как должное, его ответная улыбка не была ни развязной, ни нахальной: только вежливость и чувство собственного достоинства.

– А меня Игорем зовут. Игорь Сатонин, я здесь дневной дежурный.

– Дневной дежурный? Я думала, это как-то по-другому называется.

– Да какая разница? – По губам его скользнула слабая улыбка. – Как бы ни называли, лишь бы зарплату платили вовремя.

– Тоже верно, – вынуждена была согласиться я со столь разумной позицией. – Скажите, Игорь, а могу я сейчас с кем-нибудь из Маранелли поговорить? Я имею в виду Мироновых и Сабанеева, естественно.

– Сабанеев дома, я его со вчерашнего дня не видел, а Рудольф с Маргитой ушли недавно. В общем, я их понимаю, у нас тут, – он кивнул за мою спину, в сторону коридора, – все кипит после вчерашнего. Милиция второй день народ трясет, с каждым по три раза разговаривают, врагов Камиллы ищут.

– А у нее были враги?

– Враги у всех есть, – философски вздохнул он. – Только не все об этом знают.

Я поежилась. Неужели у меня тоже? Даже думать об этом не хочется. Хлопнула дверь в коридоре, легкий топот ног, и вот около меня возник высокий, гибкий старик. Волосы абсолютно белые, лицо морщинистое, а движения, как у юноши.

– Игорек, почта была? – спросил он, не обращая на меня никакого внимания. – Мне есть что-нибудь?

Сатонину пришлось приподняться на цыпочки, чтобы пошарить в ячейке с буквой «А». Он вытащил два конверта, посмотрел на них и, покачав головой, бросил обратно:

– Нет, только Авдееву. Из Ташкента.

Они обменялись понимающими ухмылками, потом старик все-таки решил заметить мое присутствие. С высоты своего роста окинул меня одобрительным взглядом, отвесил изящнейший полупоклон и, легко развернувшись, удалился.

– А вы просто так, из интереса, или по телевизору потом все это показывать будете? – проводив его взглядом, полюбопытствовал Игорь.

– Посмотрим, – неопределенно сказала я, – как пойдет. Хорошо бы, конечно, передачу сделать. Слушайте, Игорь, а хотите участвовать? Вы же наверняка тут всех знаете, значит, можете про людей рассказать…

– Конечно, – он порозовел и смущенно заулыбался. – Только я не знаю… Я на фотографиях всегда плохо получаюсь…

– Это вас плохие фотографы снимают, – авторитетно заявила я. – А на нашего оператора еще никто не жаловался! Ладно, это мы еще обсудим, а я пока к Сабанееву. Как его найти?

– Двадцать девятый… – Его прервал телефонный звонок. Игорь дотянулся до трубки. – Гостиница «Цирковая». Да. Хорошо, будет сделано. Дежурный Сатонин.

Он повесил трубку и посмотрел на меня:

– Это из милиции, просят Сабанеева подойти к одиннадцати тридцати. Раз вы все равно к нему, передадите?

– О чем речь, конечно.

– Значит, у него двадцать девятый номер, это на втором этаже, – Игорь показал в глубь коридора. – Вон там лестница, как подниметесь, третья дверь направо. А Мироновы в смежном живут, в двадцать седьмом.

– Спасибо, – я еще раз дружески улыбнулась ему и двинулась к лестнице.

Глава 4

Поднимаясь по ней, я раздумывала, не подождать ли мне возвращения Мироновых и не поговорить ли сначала с ними. Нет, наверное, все-таки лучше, если первым моим собеседником станет Николай. Оно и приличнее, все-таки его жена погибла. Звонков на дверях не было. Я постучала и услышала в ответ:

– Открыто!

Открыто так открыто, не мне спорить, раз здесь у людей такие порядки. Зашла в крохотный коридорчик, плавно переходящий в кухоньку. Налево, очевидно, санузел; направо – комната, выглядывает край дивана и часть трельяжа, заставленного бесчисленным – в жизни столько не видела – количеством разных баночек, тюбиков и пузырьков. Я потопталась несколько секунд в прихожей, соображая, обязательно ли снимать обувь, потом все-таки сбросила туфли и прошла в комнату. Казенную обстановку немного оживляла кокетливая люстрочка под потолком – розовые лепестки, соединенные золотыми пластинками, блестящие висюльки…

Николай сидел на разложенном двуспальном диване, рука запакована в гипс. Рядом с ним лежал выдвинутый из комода ящик, полный фотографий. Они лежали в черных пакетах для фотобумаги, больших и маленьких, в папках, конвертах и просто россыпью. Некоторые пакеты были подписаны с указанием места и времени съемок. Большую их часть Николай уже вытащил из ящика и сейчас раскладывал вокруг себя на диване.

– А, это ты, – сказал он безразлично. – Вот, смотри, это мы с Милочкой в Новгороде.

Я взяла протянутую фотографию. На фоне памятника Тысячелетию Руси со счастливой улыбкой на лице стоял Николай. Он бережно придерживал за ножки устроившуюся у него на правом плече Камиллу. А она хохотала, грациозно изогнувшись и вскинув руки вверх. От мысли, что эту женщину вчера у меня на глазах… Я тряхнула головой, возвращая снимок.

– Она любила фотографироваться. Очень. – Николай на секунду задумался, потом, наклонившись, дотянулся до свободного места, положил снимок там. Потом снова поднял на меня глаза: – Да ты садись, вон стул у окна стоит, возьми.

М-да, Лера была права: попав в экстремальную ситуацию, люди отбрасывают или просто забывают формальные правила поведения. Вчера утром мы были на «вы». Ну что ж, если ему так проще… от меня не убудет. А то, что Николай все еще находился в состоянии шока, сомнения не вызывало. Я придвинула к дивану стул и некоторое время послушно рассматривала передаваемые мне одну за другой фотографии – разных размеров, цветные и черно-белые, профессиональные и любительские.

– Это Милочка на репетиции. А это мы в Риге были, удивительно своеобразный город. Это на гастролях… где же? Где-то за границей… ах, вот же, написано: Венгрия, девяносто восьмой год. А вот здесь, посмотри, еще до нашего знакомства, Милочка со своими друзьями…

Голос его звучал совершенно спокойно, вот только рука, перебиравшая фотографии, дрожала все сильнее.

– Коля, – мягко сказала я, – нельзя же так. У тебя просто сердце не выдержит!

Он поднял голову, посмотрел на меня.

– Понимаешь, она так любила фотографироваться…

– Ты что, так и сидишь здесь один? Кто-нибудь к тебе приходил?

– Все время приходят, я поэтому и дверь не запираю. Из милиции приходили, и наши все время… Надоело бегать открывать каждые пять минут. Они тоже со мной фотографии смотрели.

– А ты сегодня что-нибудь ел?

– Да, конечно… кажется. Марго приходила, по-моему, она мне что-то… какая разница? Знаешь, ведь Милочка, она была такая… они ее не понимали, а она была удивительная! Нежная, чистая, такая наивная! Они вот теперь спрашивают, кто мог хотеть ее смерти? Я не знаю. Не понимаю, как это вообще могло случиться. А потом вспоминаю и думаю: они все! Они все этого хотели! Завидовали ей, ненавидели, потому что она… – Николай всхлипнул.

Я молчала. Утешить его не могла, а задавать сейчас вопросы язык не поворачивался.

– Даже Марго, даже родная сестра… она всегда завидовала Милочке! Милочка ведь намного красивее ее и моложе, и вообще!.. А Марго могла, у нее железные нервы, она могла. И Рудика она ревновала страшно… Нет, у него с Милочкой ничего не было, это все сплетни! Конечно, она была такая веселая, так любила всякие шутки… Тебе такого про нее наговорят! Но ты же ее видела, Милочка не могла… она словно ангел!

Да, что можно ответить на такие слова убитого горем мужа? Честно сказать, при всей ее привлекательности ничего ангельского я в ней не заметила. Потому снова промолчала. Николай, впрочем, и не нуждался в собеседнике, я его вполне устраивала в роли слушателя. Он рассказывал мне про Милочку, снова и снова показывал фотографии, сбивчиво объясняя, то как все ее любили, то как все ненавидели. Сам себе противореча, он обвинял Рудольфа и Маргиту, потом невнятно с большой злобой вспомнил какого-то Аркадия, который, пользуясь Милочкиной наивностью, оказывал на нее дурное влияние.

В общем, кроме имени этого самого Аркадия, ничего для себя нового и полезного я не услышала. Может, уже пора распрощаться с ним и заглянуть к Мироновым, вдруг они уже вернулись? Я посмотрела на часы и ахнула:

– Совсем забыла! Коля, тебе же в милицию надо! К одиннадцати тридцати! Меня Игорь, тот, что у вас внизу, просил передать.

– В милицию? – Николай оглянулся на большие настенные часы – незатейливый белый циферблат, черные цифры и стрелки, – такие часто висят в разных конторах. – Хорошо. Ты не волнуйся, это рядом, я там вчера был. Даже прибраться успею. – Он начал аккуратно складывать фотографии обратно в ящик.

– Тебе помочь? – Я предложила совершенно искренне, без всякой задней мысли. Просто видела, как неудобно ему управляться одной рукой. Но он вскрикнул так, словно я небрежно предложила спалить все его сокровища:

– Не надо!

Я успела встать со стула и даже наклониться вперед, но после его вопля замерла, потом осторожно выпрямилась и попятилась.

– Что ты, Коля, не надо, так не надо. Тебе лучше знать.

– Не надо, – повторил он. – И вообще ты иди… Не обижайся, просто… Ну, у тебя свои дела, наверное, а со мной все в порядке. Тем более что мне тоже скоро уходить, сама говоришь, в милицию надо. Так что ты иди.

– Ладно, – по-прежнему пятясь, я добралась до входной двери.

* * *

Только прикрыв ее за собой и оказавшись в длинном полутемном коридоре, я вздохнула облегченно. Все-таки очень тяжело было с ним разговаривать.

Я прислонилась к прохладной стене, немного подумала. Попытать, что ли, теперь счастья с Мироновыми? Стукнула в соседнюю дверь, не дождавшись ответа, подергала ручку. Заперто. Для очистки совести постучала еще раз – с тем же результатом. Значит, еще не вернулись. И что теперь? Пойти в цирк, найти Галину Сергеевну с Павликом, узнать, что у них новенького? Попробовать вломиться, например, в соседнюю комнату, вдруг живущий там человек согласится со мной поговорить? Или спуститься вниз, посплетничать с Игорем, поджидая возвращения Мироновых?

Решила действовать последовательно. Буду идти по коридору, стучась во все двери. Если нигде не откроют, спущусь к Игорю. На первом этаже тоже, кстати, люди живут, можно попробовать поговорить. Покручусь около Игоря, послушаю сплетни, а там, если Мироновы не появятся, можно и до цирка добежать.

Первые две двери, в которые я постучала, были заперты. Из-за третьей откликнулся молодой женский голос:

– Открыто, заходи!

Точно такая же крохотная квартирка, из коридорчика так же видны край разложенного дивана и трельяж, так же заваленный всякой косметической всячиной. Можно было подумать, что я вернулась к Николаю. Одно существенное различие, впрочем, было – у меня не возникло даже мысли снять туфли: площадь перед цирком была гораздо чище, чем полы в этой комнате.

– Иди сюда, я на кухне.

Я послушно сделала два шага вперед. Около раковины наливала воду в электрический тефалевский чайник девушка невысокого роста, изящная, с копной золотистых кудряшек и в коротком зеленом кимоно, расшитом золотыми дракончиками. Каюсь, в первую очередь я обратила внимание именно на это кимоно. Очень оно было эффектным, я бы даже сказала, подчеркивающим. Выгодно подчеркивающим. У меня, между прочим, фигурка не хуже, мне тоже такое пойдет. На секунду я представила себе, как Володька возвращается вечером из университета, а я встречаю его в такой вот зелененькой прелести… на ужине можно будет сэкономить, это точно!

– А, это ты, – сказала девушка.

Она закрыла кран, поставила чайник на подставку, щелкнула кнопкой, вытерла руки несвежим кухонным полотенцем, протянула мне правую:

– Наташа.

Ладонь ее была все еще немного влажная, но пожатие – крепким и энергичным.

– А я тебя знаю, ты Ирина Лебедева. Я твое «Счастье» смотрю, когда попадаю, по-моему, очень неплохо. – Она выдвинула из-под стола табурет, толкнула его ко мне, сама села на другой. – У Комиссарова, конечно, поинтереснее будет, но у него и возможности другие, я же понимаю. Ты завтракала?

– Д-да.

Я, честно говоря, и сама излишней робости с незнакомыми людьми не испытываю, но такую раскованность наблюдала впервые.

Яркие голубые глаза вопросительно уставились на меня:

– Надеюсь, я тебя не шокировала? Некоторых мое поведение раздражает, я знаю, но это их проблемы. Жизнь и так достаточно сложная штука, а усложнять ее соблюдением разных нелепых условностей, по-моему, совсем глупо. Если мы друг другу понравимся, то все равно перейдем на «ты», так чего время терять?

– А если нет? – улыбнулась я. Она мне уже нравилась.

– Тогда тем более! – Наташа слегка склонила голову набок и сощурилась. – Чего это ради я перед человеком, который мне не нравится, расшаркиваться буду? Обойдется.

Чайник закипел. Она встала и, не спрашивая меня, достала из шкафчика два высоких стакана, два пакетика чая и цилиндрическую пластиковую коробочку с большой надписью «Сусли».

– Заменитель сахара. – Наташа вытряхнула на ладонь несколько таблеток. – Ноль калорий. Тебе сколько положить?

– Как себе, – пожала я плечами. Чай я не слишком люблю и вкуса его, в общем-то, не понимаю. Пью за компанию.

Хозяйка кивнула, поколдовала над стаканами, придвинула один мне, снова села. С явным удовольствием сделала пару глотков, выжидательно посмотрела на меня.

Я, как можно незаметнее, осмотрела стакан. Вопреки моим ожиданиям, он оказался идеально чистым, а чай приятного янтарного цвета с густым травяным запахом, правда, слишком сильным на мой вкус. И вообще мне не нравится, когда много мяты. Наташе я, естественно, говорить об этом не стала, отхлебнула, прислушалась с видом знатока к своим ощущениям, кивнула:

– Своеобразный вкус. А что за чай?

– Израильский, – с деланой небрежностью ответила она. – Мы там были весной, я и накупила. Очень тонизирует, и вообще, если им верить, он какой-то жутко полезный для организма.

«А-а, ну если жутко полезный, тогда понятно, почему мне его вкус не нравится. Сколько себя помню, в жизни ни от чего полезного удовольствия не получала, только от вредного».

– Гастроли? – поддержала я светскую беседу.

– Зачем? Гастроли – это работа. А я отдыхать ездила. Отдыхать там хорошо. Ладно, не мучайся, я же тебе сказала, что сама условностей не люблю. Ты ведь ко мне наверняка по делу пришла? Про Камиллу поспрашивать? Или, – она усмехнулась, – может, с предложением теперь про меня передачу сделать?

– А ты согласишься?

– Не-ет, – Наташа с той же усмешкой покачала головой. – У тебя хорошая передача, но, ты извини, никто из цирковых к тебе теперь не пойдет. Мы – народ суеверный.

– Тогда расскажи про Камиллу, – согласилась я.

– А что про нее? Про покойников ведь или только хорошее, или… Конечно, погибла она так, что врагу самому злейшему не пожелаешь. – Она опять сощурилась. – Но я тебе честно скажу, меня только одно удивляет, как это ее никто раньше не пришиб. Это только такой блаженный мужик, как Колька, и мог все ее выкрутасы терпеть да еще делать вид, что не верит никаким разговорам.

– А в чем ее, как ты говоришь, выкрутасы заключались?

– Ну-у, Ирина, не заставляй меня думать, что ты глупее, чем есть на самом деле. Ты же ее видела… мартовская кошка в самой поре.

Я вспомнила взгляд Павлика, направленный на Камиллу, и невольно кивнула.

– Вот видишь! У нас, в общем-то, нравы не самые пуританские, всякое бывает. – Наташа, видимо что-то вспомнив, захихикала и тут же, скромно опустив глазки, занялась своим чаем. Пришлось и мне за компанию сделать пару глотков.

– Но она, надо понимать, выделялась на общем фоне?

– О да! Ты сплетню, что она с половиной мужиков в цирке спала, слыхала?

– Первым делом, еще вчера.

– Так вот, заявляю авторитетно, гнусная клевета, унижающая ее выдающиеся способности! Она спала со всеми! И отдельно, и группами. Тех, кто сумел от нее отбиться, можно пересчитать по пальцам, и в основном они не принадлежат к традиционной сексуальной ориентации.

– То есть? Ты хочешь сказать, что у Николая были основания убить Камиллу? Думаешь, это он подложил взрывчатку?

– Коля? Да нет, конечно. Основания-то у него были, как не быть, но чтобы он на Милочку свою обожаемую руку поднял… нет, этого я представить не могу.

– Но у него и возможности были прямо-таки идеальные, – продолжала настаивать я. – Техническая сторона номера ведь вся на нем была? А там вроде бы динамит был подложен. Ему проще всех было это сделать.

– Та-ак, – доброжелательности в голубых глазах заметно поубавилось. – Ты, значит, уже все решила и теперь собираешься искать исключительно доказательства вины Коли?

– Нет, конечно! Я просто говорю о том, что у него – и мотив, и возможности… а так, он мне даже понравился.

– Мотив, я тебе уже сказала, у нас был у каждого второго. А может, и у каждого первого…

– Что, и у тебя? – довольно ехидно перебила я.

– И у меня, – спокойно согласилась Наташа. – Она у меня мужа увела.

– Ой, – глупо вырвалось у меня. – Насовсем?

– Насовсем он ей на фиг не нужен был, – любезно пояснила Наташа. – Точнее говоря, он ей вообще на фиг не нужен был. Это она из вредности, чтобы мне напакостить, его охмурять начала. А мой суслик, естественно, не устоял – против Камиллы ни один мужик устоять не мог.

– А потом? Я понимаю, не мое, конечно, дело…

– Да ладно, эта история у нас всем известна. – Она небрежно отмахнулась от моих неловких извинений. – Потом уже я не позволила ему вернуться. Может, и зря… номер у нас был хороший, парное жонглирование. Камилла… она же как корь или ветрянка, ею переболеть надо было.

Наташа допила свой чай, с интересом уставилась на дно стакана. Потом откинулась назад и, легко сохраняя равновесие под абсолютно немыслимым углом, поставила его в мойку. Снова села прямо и, усмехнувшись, добавила:

– Или как кирпич на голову. Тут уж кому как повезет. А я сейчас с девочками, с Петрачинскими, в «Играх с дьяболо» выступаю. Так что у меня к ней счет аж из двух пунктов был, за мужика и за номер.

– Но это, наверное, все давно… произошло? – Интересно, я-то с какой стати чувствовала себя виноватой?

– Три года назад, – Наташа пожала плечами. – Но я баба жутко злопамятная и мстительная, это всем известно.

– Понятно! – Что она, издевается надо мной, что ли? Тоже мне, мадам Вонг нашлась, в кимоно с дракончиками! Роковая женщина!

А может, это она просто пытается переключить мое внимание с Николая на… на кого угодно, пусть даже на себя? Ин-те-рес-но! Если Николай не в моем вкусе, это еще не значит, что он не может понравиться другой женщине. Наташе, например. И она теперь, понимая, что муж Камиллы не может не являться подозреваемым номер один, старается выгородить его таким нелепым способом. Ну-ну, допустим, я ей поверила, даже подыграть могу. И что будет дальше?

– Понятно, – повторила я. – Ты хочешь мне сказать, что, кроме Николая и тебя, мотив был у любого мужчины, с которым Камилла имела дело, и соответственно у каждой женщины этого любого мужчины, так?

– Ах, до чего же ты интеллигентно говоришь, Ирина! – восхитилась Наташа. – Это же надо, «мужчины, с которыми Камилла имела дело»! Я бы немного по-другому выразилась. Но если говорить о сути, то да, я хотела сказать именно это.

– Что ж, может, ты и права. Люди иногда такие странные поступки совершают… Кстати, Николай что-то упоминал о некоем Аркадии? – Я многозначительно замолчала, вопросительно глядя на нее.

– Аркашка-то? – не замедлила откликнуться Наташа. – Есть такой. Он акробат, один из тех, с кем Камилла спала… э-э… то есть, как ты изящно выразилась, с кем она имела дело.

– И что? Николай никаких подробностей не упоминал, но мне показалось, что он конкретно этого человека недолюбливает. Вроде этот самый Аркадий на Камиллу плохо влиял. В чем там дело?

– Ну, кто там из них на кого плохо влиял, я судить не берусь. Но Милочка была очень к Аркашке привязана, даже странно! – Наташа, похоже, сама удивилась тому, что сказала. – Пожалуй, к нему единственному! Они еще в цирковом училище познакомились и с тех пор никогда надолго не расставались.

– И он не возражал против ее поведения? Все эти другие мужчины, и потом, она замуж вышла, его что, это устраивало?

– Наверное. По крайней мере ни о каких скандалах между ними из-за этого я не слышала. Хотя подожди… было же что-то такое, года четыре назад… То ли она его избила, то ли он ее. Понимаешь, у меня тогда еще не появилась причина сплетнями про Камиллу интересоваться. Или это их обоих кто-то избил? Черт, ничего не помню! Но знаешь, Ирочка, что я тебе скажу? – Наташа заметно оживилась. – Аркашка наверняка что-то знает! Сто процентов! При их-то отношениях, да обязательно знает! Или хотя бы подозревает. Нет, тебе обязательно надо с ним поговорить, знаешь, какая у него комната?

– Не-ет. – Я с изумлением обнаружила, что из моих рук выдернули стакан с остатками чая, подняли меня с табуретки и теперь мягко, но очень настойчиво подталкивают к дверям.

– Двадцать первая, в самом конце коридора. – Наташа уже выставила меня и теперь, развернув за плечи в нужную сторону, пальцем указывала направление. – Самая первая дверь, вон, видишь?

– Вижу, – пришлось согласиться, а что делать? Самую первую дверь в конце коридора я действительно видела.

– Вот и молодец! Правильно придумала, обязательно надо с Аркашкой поговорить! Ты, главное, с ним построже, он вообще-то размазня, так что если на него как следует рявкнуть… а ты сможешь рявкнуть? – неожиданно озабоченно спросила Наташа. – Или мне с тобой пойти? Пожалуй, надо! – Наташа решительно затянула поясок своего кимоно и шагнула в коридор.

– Ни-ни! – остановила ее я. – Сама справлюсь. Вы же с ним не слишком дружите, я правильно понимаю?

– Дружим? Да я с ним на одном гектаре…

– Вот-вот, об этом я и говорю. При ваших отношениях с чего он вдруг с тобой откровенничать начнет? А меня Аркадий впервые увидит, уже плюс в мою пользу. В таких ситуациях люди склонны доверяться именно незнакомым, поскольку уверены в их непредубежденности.

– Ты уверена, что так будет лучше?

– Целиком и полностью. А если понадобится рявкнуть, так тоже сумею, ничего сложного. Я уже пять лет замужем, опыт есть, не сомневайся.

– Смотри! – Судя по ее виду, окончательно рассеять сомнения Наташи мне не удалось. – Ну… ты, если что, зови меня, я еще часа два дома буду. Вдвоем-то мы из него все вытрясем…

– Если понадобишься, позову, конечно! – Теперь мы поменялись ролями: я подталкивала ее к дверям, только с другой стороны, пытаясь запихнуть обратно в квартиру.

Справившись наконец с этим делом и проконтролировав, что Наташа закрыла за собой дверь – щелчка замка я, правда, не дождалась, но, похоже, тут все двери запирали, только когда уходили из дома, – я быстро пошла в указанный конец коридора. Постучалась в двадцать первый номер. Может, я слишком сильно ударила костяшками пальцев, а может, просто с самого начала не заметила, что дверь была приоткрыта, но после моего стука она бесшумно распахнулась.

Проигнорировав отсутствие приглашения со стороны хозяина типа «Заходите!» или «Открыто!», я вошла в крохотный коридорчик. И ничего нового там не увидела. Тот же край дивана, тот же трельяж, только баночек и тюбиков на нем еще больше, чем у Наташи и Камиллы, вместе взятых. Отличалась, пожалуй, только атмосфера. Грубо говоря, вонь стояла страшная.

– Есть кто дома? – громко спросила я. Никто мне не ответил. – Аркадий, мне надо с вами поговорить!.. – Снова тишина. Странно. Может, выскочил к соседям на минутку, а дверь запирать не стал?

Стараясь не дышать носом, я сделала шаг вперед. И одного этого не слишком даже большого шага хватило, чтобы убедиться, что хозяин никуда не выскакивал. Он лежал ничком поперек дивана, широко раскинув руки и ноги, уткнувшись лицом в подушку. Из одежды на нем были только полосатые сатиновые трусы.

Если я не заорала дурным голосом, то только по одной причине – меня просто парализовало от ужаса. Я, конечно, привыкла считать себя сильной женщиной с крепкими нервами, но когда жизнь с упорством маньяка каждый день подсовывает тебе по покойнику… А может, он еще жив? Крови вроде бы нигде не видно.

Почему-то на цыпочках я осторожно приблизилась к дивану, склонилась над телом, коснулась указательным пальцем обнаженной спины. Показалось, или она действительно теплая? Чуть смелее ухватила безвольную руку за запястье, попробовала нащупать пульс… да никаких проблем! Вот он, бьется спокойно и ровно. Проверять по часам я не стала, но наверняка там были как раз положенные шестьдесят ударов в минуту. Расслабленные пальцы начали вдруг сжиматься в кулак, и я, все-таки взвизгнув и выпустив его руку, отскочила в сторону. Ну, естественно, в таких маленьких комнатушках особенно не распрыгаешься, с размаху стукнулась плечом о стенку. А под ногами зазвенели, покатились бутылки. Я перевела взгляд на пол – ого! Две, три, нет, вон четвертая пустая водочная поллитровка выглядывает из-под стула! Запах перегара в комнате стал, кажется, еще гуще. Аркадий медленно, с трудом координируя свои движения, сел, откинул с лица длинные, спутанные волосы, посмотрел на меня.

То есть это я только так говорю – посмотрел на меня. На самом деле он даже не попытался сфокусировать взгляд. Просто если провести от его глаз воображаемую прямую линию, то она уперлась бы в меня, и только. Видя, в каком он состоянии, я не могла льстить себя надеждой, что Аркадий может заметить меня перед собой, но на всякий случай сказала:

– Здравствуйте.

Не уверена, что он меня услышал. По крайней мере из его дальнейших действий это никак не вытекало. Он странно вздохнул – без вдоха, один длинный шумный выдох. Потом откинулся назад, ловким движением выудил откуда-то из-за дивана еще одну початую бутылку. Одним движением пальцев скрутил крышку и прильнул к горлышку. Близкая к шоку, я наблюдала, как он, делая неестественно большие глотки, всосал в себя содержимое бутылки, потом небрежно уронил на пол опустевшую посуду. Мутные, неопределенного цвета глаза на мгновение бессмысленно остановились на мне. Обрадовавшись, я снова открыла было рот, но Аркадий качнулся и, издав невнятное сипение, снова рухнул на диван в прежней позе.

Я еще немного постояла над ним. Аркадий жив, и, разумеется, это не может не радовать, хватит с меня покойников. Но имеет место и плохая новость: разговаривать с ним невозможно. Увы, хотя Наташа и утверждает, что Аркадий что-то знает или по крайней мере догадывается, но выяснить, какие именно тайны он скрывает, в данный момент абсолютно нереально. И звать ее на помощь тоже бесполезно, тут никакое рявканье не поможет.

Потратив несколько минут на бесплодные раздумья о том, каким способом можно было бы вернуть это бесчувственное тело к жизни, я махнула рукой и удалилась, аккуратно прикрыв за собой дверь. Проспится же он когда-нибудь? Ну, поговорю с ним не сегодня, а завтра. Или послезавтра?

Пошла было сразу к лестнице, но спохватилась: за то время, которое я провела у Аркадия и Наташи, могли вернуться Маранелли, в смысле Мироновы. Я промаршировала к двадцать седьмой комнате, привычно уже стукнула в дверь. Услышала не менее привычное: «Открыто!» – и вошла. Собранный диван, накрытый покрывалом из какого-то рыжего ворсистого синтетического меха, явился первой приятной неожиданностью. Трельяж и его содержимое мало чем отличались от виденного мной в других комнатах, зато везде были разложены вязанные из белых ниток кружевные салфеточки, очень милые и придававшие казенной комнате совершенно домашний вид.

– А, это вы, – равнодушно сказал с дивана Рудольф.

– А, это… – Маргита на секунду выглянула и снова скрылась на кухне.

Слушайте, я, конечно, человек простой и никогда не требовала какого-то особого к себе внимания, но нельзя же быть такими однообразными! Хоть бы один из циркачей, с которыми я сегодня разговаривала, побаловал меня незатейливым: «Привет!» или чем-нибудь подобным. Может, именно поэтому я заговорила немного раздраженно:

– Да, это я! Болтаюсь тут с утра, разговариваю с людьми. Пытаюсь выяснить побольше о Камилле, о том, как это могло случиться…

– Зачем это вам? – резко спросила Маргита. Я вздрогнула, когда у меня за спиной раздался ее голос, не слышала, когда она снова вышла из кухни.

– Но Камилла погибла во время наших съемок, – я не стала поворачиваться к ней, а начала объяснять Рудольфу, сидящему передо мной. Тем более что на лице у него, хоть он и не спросил ничего, то же самое «зачем» было написано огромными буквами. – Естественно, разбираться во всем – это дело милиции, но и мы просто обязаны принять участие, иначе какая слава пойдет о нашей программе? Я и так уже слышала сегодня, что ни один из цирковых артистов больше не примет приглашения стать героем передачи. Как вы считаете, это они серьезно?

– Разумеется, – ни секунды не раздумывая, кивнул головой Рудольф. – Никто не захочет рисковать.

Маргита обошла меня и села на диван рядом с мужем.

– Вы меня извините, если я скажу, что судьба вашей передачи меня мало волнует? – спросила она холодно. Они сидели на диване, а я стояла перед ними, словно провинившаяся школьница.

– Поверьте, Маргита, для нас дело не только в этом! – горячо сказала я. – Мы действительно хотим сделать все возможное, чтобы убийца Камиллы был найден! Вы ведь тоже этого хотите?

У нее было такое лицо, что мне показалось, сейчас я услышу: «Нет, не хочу!» Однако, помолчав секунду, Маргита сказала довольно мягко:

– Вы садитесь, Ирина. Извините, я же понимаю, что на самом деле и вы, и передача ваша вовсе ни при чем. Пожалуй, нам всем сейчас нелегко.

Разумеется, я тут же воспользовалась приглашением и опустилась на стул. Мироновы, сидя рядышком на диване, молчали, явно предоставляя инициативу мне, дескать, ты хотела поговорить, ну и разговаривай, а мы послушаем.

– Я тут виделась с Наташей…

– «Игры с дьяболо»? – перебила меня Маргита.

– Что? – не поняла я.

– Ну, та, что с девочками Петрачинскими в номере работает?

– Ах это! Да, кажется, она именно так сказала. А что?

– Ничего, просто уточнила, – сказала Маргита, – о ком именно речь. Хорошая девочка.

Она не стала спрашивать, что мне сказала Наташа. Да, Маргита – разумная женщина и очень выдержанная. Раз я сама об этом заговорила, значит, сама, без всяких просьб, расскажу и подробности. Что ж, мудрое решение.

– Знаете, Наташа сказала, что людей, которые имели мотив, чтобы убить Камиллу, очень много. Как она выразилась, «каждый первый». И привела в пример себя. У нее, как я понимаю, тоже были… недоразумения с вашей сестрой.

– Вот именно, у нее, – одними губами усмехнулась Маргита. – У Милочки ни с кем никогда никаких недоразумений не было. Она развлекалась себе, а что при этом чувствовали остальные, ее не волновало. Относительно же того, что это Наташа могла подложить взрывчатку, вы ведь именно насчет этого хотите наше мнение выяснить… не знаю. Если это она, то чего ждала три года? Хотя мало ли что в жизни бывает, а, Рудик?

– Я за женскую дурь отвечать отказываюсь, – мрачно проговорил Рудольф. – Зачем ей вообще надо было на эту тему разговаривать? Ее вчера даже в цирке не было.

– А какие у нее отношения с Николаем? – ненавязчиво намекнула я.

– Прекрасные, – тут же отозвался Рудольф.

– Они очень хорошие друзья, – подчеркнуто нейтральным тоном заявила Маргита.

– То есть, если Наташа видела, что Николай с Камиллой несчастлив, – продолжала бестактно переть я, – могло ей прийти в голову, что смерть Камиллы явится прекрасным разрешением всех проблем?

Маргита окинула меня взглядом, полным отвращения, и ледяным тоном ответила:

– Во-первых, Николай вовсе не был несчастлив с Милочкой. Это она не была с ним счастлива, но тоже только потому, что в принципе не создана была для семейной жизни. Николай же решительно отказывался замечать в ней даже малейшие недостатки и благодарил бога за каждый день, прожитый рядом с этим небесным созданием. Во-вторых, как я понимаю, когда закладываешь взрывчатку, необходимы какие-то минимальные знания в этой области, которых у Наташи нет. С этой точки зрения гораздо более подозрительным выглядит сам Коля. В-третьих… господи, при чем здесь вообще Наташа?!

– А кто при чем? Рудольф с Николаем вчера обвиняли друг друга…

– Это просто была нервная реакция, – быстро объяснил Рудольф. – Чувства Коли в ту минуту можно понять, ну и я тоже… расстроился. Но я хочу официально заявить, что между нами никогда не было никакой враждебности и к сестре своей жены я относился всегда только с самым…

– Да перестань ты, Рудик. – Маргита положила руку ему на плечо. – Я же тебе говорила, кто не знает, тот тебе все равно не поверит, а те, кто знает, только посмеются. Наверняка Ирина сплетни уже слышала, а нет, так еще услышит. У нас народ говорливый. Все равно все знают, что ты с ней спал.

– Ох, Марго, – он взял ладонь жены, прижал ее к щеке и замер, полузакрыв глаза.

– Понимаете, Ирина, – говорила она мне тем временем, – когда Милочка нацеливалась на какого-нибудь мужика, все! Спасения ему не было. Честно говоря, сначала, по молодости, меня это даже забавляло. Ну и разумеется, я наивно рассчитывала, что уж моего-то мужа и меня она пощадит, так сказать, по-родственному. Зря надеялась. Однажды Милочка за что-то на меня обиделась и решила меня наказать. В свойственной ей манере, разумеется. Ну а я оказалась не так крепка духом, как та же Наташа, не стала отказываться ни от мужа, ни от сестры…

Я смотрела на нее и понимала, не умом даже, а сердцем, что это было вовсе не один раз. Милочка, очевидно, регулярно обижалась на нее. Я представила, что творилось в душе Маргиты, когда муж, который ее любит и уважает – в этом нет сомнений, вот же, я их вижу перед собой, – по первому свистку, захлебываясь слюнями, несется в постель Милочки… Кто это, я, что ли, говорила вчера, что Маргита не способна убить младшую сестру?

– И все-таки это не я, – спокойно сказала она, глядя мне в глаза. – Вы, конечно, можете мне не верить, но это не я и не Рудик.

– Я и не говорю, что это вы, – не слишком убедительно у меня это прозвучало, но что поделаешь. – Кто-то ведь все же устроил этот взрыв?! Ой! Совсем забыла, – моментально разволновавшись, я наклонилась вперед и схватила Маргиту за свободную руку. – Мы все время забываем о вероятности, что взрыв мог быть направлен против вас!

– Против меня? – Она смотрела на меня круглыми глазами. – С чего вы взяли?

– Ну как же! Вас на арене различить невозможно, значит, никто не знает, кто из сестер Маранелли стоит у столба, а кто ассистирует фокуснику. Может, тот, кто закладывал взрывчатку, рассчитывал, что цепями прикуют вас? Нет, все равно глупо получается: ему что, все равно было, кого из ассистенток взорвать? Рудольф, а может, мы вообще не там ищем причины, может, взрыв был направлен против вас? Есть у вас враг серьезный или завистник? Может, он все это и устроил, чтобы у вас были неприятности, чтобы номер запретили?

– Ерунду вы говорите. – Рудольф был явно недоволен моими предположениями. – Враги у меня, как у всех нормальных людей, конечно, есть, и завистники найдутся, но подобный способ действий… И потом, любой номер можно провалить и доставить артисту массу неприятностей, вовсе не прибегая к таким спецэффектам. А то, что преступник перепутал Марго с Милочкой, и вовсе ерунда! Все знают, что к столбу всегда приковывали Камиллу, ей именно эта роль нравилась, а Марго всегда ей потакала.

– Как же, – я растерялась. – Камилла же сама мне сказала, что у них нет распределения, что они с Марго каждый вечер кидают жребий…

– Ну еще раз соврала, чего тут особенного?

– Понятно, – вздохнула я.

Действительно, судя по тому, что я сегодня услышала, светлой памяти покойница над такими мелочами вообще не задумывалась.

– Вы, Ирина, зря, наверное, все это затеяли, – устало сказала Маргита. – Я имею в виду разговоры эти ваши. Все равно, кроме Коли, никто в цирке вам про Милочку доброго слова не скажет. Очень уж она талантливо умела людям гадости делать.

– А Аркадий? – вспомнила я. – Говорят, он к ней хорошо относился?

– Ну, если только Аркадий, – с сомнением сказал Рудольф. И повернулся к жене. – Ты к нему сегодня заходила?

– Нет. Он вчера такой пьяный был, что и сейчас наверняка еще не протрезвел. Может, к вечеру и проморгается, но не раньше.

Я хотела сказать, что Аркадий если и проморгается к вечеру, то уж никак не к сегодняшнему, но мое внимание привлек странный шум. Казалось, совсем рядом, за стенкой, что-то грохнуло, кто-то вскрикнул.

– Что там? – Маргита тоже услышала, встала и сделала шаг к выходу. Тут же раздался топот, дверь распахнулась и в комнату влетел бледный Николай.

– Кто? – он всплеснул руками. – Зачем?

– Господи, Коля, – Маргита встревожилась, – что опять случилось?

– Там, – он неопределенно махнул рукой назад, – я не понимаю зачем?

Рудольф тихо выругался, тяжело поднялся с дивана, обошел меня, протиснулся мимо нелепо застывшего в дверях Николая и вышел в коридор. Мы с Маргитой двинулись за ним.

– Черт побери! – Рудольф стоял на пороге соседней комнаты.

Я тут же, вытянув шею, заглянула через его плечо. Рядом охнула и что-то невнятно пробормотала Маргита. То, что здесь разразилась какая-то катастрофа, было понятно с первого взгляда. Вот только ураган, смерч или извержение вулкана? Казалось, что ни одна вещь не осталась на своем месте – одежда из шкафов была выброшена и валялась кучами на полу вперемешку с баночками и пузырьками, занимавшими раньше трельяж. Ящики из небольшого комода были выдернуты, один валялся на диване, второй перегораживал вход в комнату, а третьего не было видно – очевидно, его завалило разными тряпками.

Не могу сказать, сколько времени мы топтались на пороге, пока наконец не сообразили начать действовать. Рудольф побежал вниз, вызывать милицию, а Маргита, отпихнув с прохода ящик, велела мне расчистить на диване место и усадить Николая. Сама она, ненадолго задержавшись в совершенно не пострадавшей кухне, вернулась с пузырьком, рюмочкой и стаканом воды. Шевеля губами, отсчитала тридцать капель и заставила Николая выпить.

Вернулся Рудольф, сказав сердито:

– Сейчас приедут. Велели ничего не трогать. – И неодобрительно посмотрел на Николая, который сидел на краю дивана и мелко дрожал, с ужасом разглядывая разгром в своей комнате.

Не знаю, может, этот взгляд придал его мыслям новое направление или что-то другое повлияло, но только Николай вскочил и попытался схватить Рудольфа за горло.

– Это ты! – кричал он неестественно тонким голосом. – А ну говори, говори, что это ты! Ты бандит, убийца, тебе мало, что ты Милочку убил, ты еще и дом наш разгромил!

– Отпусти, идиот! Сам все раскидал, а на меня теперь свалить хочешь! – хрипел Рудольф, стараясь оторвать от себя цепкие пальцы. Мы с Маргитой, естественно, тоже на месте не стояли, растаскивая их в стороны и усиливая общую неразбериху. На поднятый нами шум сбежался народ со всего этажа, и мужиков наконец разняли. Правда, они успели ознакомить всех присутствующих со своими подозрениями друг против друга, но, поскольку в данный момент вокруг них собрались только свои, никакого ажиотажа их вопли не вызвали. К приходу милиции оба немного поуспокоились и перестали обвинять друг друга в убийствах и грабежах.

Незнакомый милиционер, не из тех, что работали вчера в цирке, первым делом задал очень разумный вопрос: а что, собственно, пропало?

Николай, ошалело оглядев кучи белья и одежды, сказал растерянно:

– Не знаю… разве здесь поймешь?

– Деньги, золото, документы, другие какие ценности? – скучным голосом подсказал милиционер.

– А-а, – осторожно разгребая себе дорогу среди валяющихся вещей, Сабанеев подошел к трельяжу. Сам трельяж был пуст, но все содержимое валялось на полу. Немного покопавшись, он нашел цепочку с кулончиком, потом колечко. Он продолжал ползать по полу, бормоча еще про какие-то украшения, но я перестала следить за его действиями, потому что среди людей, собравшихся в коридоре, заметила хмурую физиономию Игоря Сатонина.

– Вы видели? – кивнула я в сторону комнаты Николая.

– Видел. Что там украли?

– Не знаю. По-моему, просто разгромили все. Золотишко, по крайней мере, не взяли.

– Может, не нашли?

– Да нет, нашли, на полу валяется. Игорь, чужой никто не проходил?

– Нет, – он покачал головой. – Я не вставал из-за стола, чужих не было, только свои.

– Свои, значит… – мы с ним понимающе переглянулись.

Собственно, то, что действовал кто-то из своих, не вызывало сомнений с самого начала. Все-таки цирк – это довольно сплоченный, тесный коллектив, посторонний человек обратит на себя внимание сразу. Не смог бы посторонний незамеченным пробраться за кулисы и подложить взрывчатку, нужно же ведь еще знать куда, знать, в каких ящиках Маранелли держат реквизит… Да и по гостинице посторонний не сможет гулять так, чтобы никому на глаза не попасться. А никто из тех, кто топтался сейчас в коридоре, ни одного не то чтобы подозрительного, просто незнакомого лица не видел.

Подошла запыхавшаяся Галина Сергеевна, за ее спиной маячил Павлик с камерой.

– Что тут у тебя? – спросила она. – В цирке говорят, что у Сабанеева квартиру ограбили!

– Там не поймешь. Может, и ограбили, но все вещи так раскиданы, что он никак не в состоянии разобраться, что украли-то.

Из комнаты раздался отчаянный вопль. Я метнулась туда. Николай отчаянно рылся в валяющемся барахле, разбрасывал его, невнятно выкрикивая:

– Нет! Ничего не осталось! Ни одной!

Он отшвырнул в сторону пустой ящик комода, откопал из-под кучи тряпок второй, потряс им и обессиленно уронил на пол.

– Даже свадебные… Ничего… даже на паспорт…

Тут и до меня дошло. Действительно, фотографий у Николая было так много, что утром он весь диван ими завалил, а ведь еще не все тогда разложил. Сейчас же не видно было ни единого снимка. Что же получается, неведомый злоумышленник пробрался в комнату Сабанеева только для того, чтобы похитить фотографии Камиллы? Бред какой-то!

Глава 5

– Бред какой-то! – тряхнула челкой Лера и подала Павлику чашку с чаем. Мы минут пятнадцать назад вернулись на студию и теперь сидели в нашем кабинете, подкрепляясь чаем и обмениваясь информацией. – Зачем кому-то могут понадобиться свадебные фотографии Сабанеевых?

– Там не только свадебные, – напомнила Галина Сергеевна, потянувшись за печеньем, – вообще все фотографии пропали. Ирина, ты видела, там много было?

– По-моему, даже больше, чем в нашем архиве. Милочка на природе, Милочка с друзьями, Милочка на арене, Милочка идет, Милочка сидит… Николай от нее действительно без ума был.

– А может, поклонник какой-нибудь тайный?

– Во всем ты, Лерочка, романтическую сторону ищешь. Поклоннику хватило бы одной-двух фотографий, зачем ему все забирать? А разгром в комнате? От полноты чувств? Нет, честно, я не понимаю, что там такое было в этих фотографиях? Ну видела я их, ничего особенного, никакой художественной ценности. И не говорите мне, – я повернулась к Галине Сергеевне, – что на одном из этих снимков могла быть сцена встречи Камиллы с японским шпионом на конспиративной квартире.

– А я и не говорю, это ты сказала, – мило улыбнулась она.

– Потому что это бред!

– Вот видишь, и про украденные фотографии ты говоришь – бред. По-моему, все очень складно получается.

– Галина Сергеевна в одном права, – подал голос Павлик. – Что-то на этих фотографиях было. Японский шпион, или наш тарасовский мафиози, или еще что…

– Человек, похожий на генерального прокурора, – подсказала Лера.

– Тоже годится, – согласился он. – А художественная ценность, Ирочка, здесь никакого значения не имеет.

– Ты думаешь, здесь какие-то политические игры?

– Я ничего не думаю. Я знаю только, что женщину убили, а потом из дома исчезли все ее фотографии. Может, она вообще матерая преступница, сто лет в розыске, и муж сам уничтожил все снимки, чтобы ее не опознали в милиции?

– Бред, – с отвращением сказала я.

– Ну наконец-то! – в комнату влетел Валера Гурьев. Он старше меня и существенно моложе Галины Сергеевны. Маленького роста, худенький и юркий, как воробушек, он, по-моему, просто не умеет двигаться и говорить медленно. Вот и сейчас не прошло и десяти секунд, а он уже успел кивнуть Павлику, поцеловать ручку Галине Сергеевне, потрепать Леру по плечу: «Привет, тезка!» – и предъявить претензии мне: – Иринка, где тебя носит? Сама мне записку оставила, а сама исчезла! Это же по делу той артистки, что вчера в цирке у вас на глазах взорвали, да?

– Ты лучше скажи нам, Валера, – ласково сказала Галина Сергеевна, – как ты умудрился пленку с записью из милицейского сейфа свистнуть и отрывки показать? Ведь я все правильно понимаю: кассета как вещественное доказательство с места преступления должна находиться именно в сейфе?

– Там и лежит, клянусь! – репортер прижал правую ладонь к сердцу. – У меня всего лишь копия. А уж как я ее добыл, извините, Галина Сергеевна, не скажу. В соответствии с Законом о средствах массовой информации обязан сообщать подобные сведения только по приговору суда. Но вы же меня в суд не потащите? – Гурьев, упав на одно колено, снова приложился к ее ручке, искательно заглядывая в глаза.

– Уйди, подхалим, – с коротким смешком оттолкнула его Галина Сергеевна. – Не потащу, конечно, не подлизывайся.

– Вот и ладненько, – Валера легко вскочил и развернулся в мою сторону. – Что у тебя за информация?

– В записке было предложено обменяться информацией, – напомнила я. – Ты не против?

– А-а, вечно ты, Лебедева, торговаться начинаешь! Ладно, я добрый, пользуйся. Значит, так. По данным, полученным мною из неофициальных источников, но вполне достоверных, преступление было совершено способом простым, как все гениальное. Под платформу, на которой стояла жертва, подложили вместо петарды динамит. Первым предположением, конечно, было, что этот фокусник специально в своем мешке засиделся, чтобы огонь до динамита без помех дошел. Но потом выяснили, что черный порох подменили магниево-алюминиевым порошком: он горит как бенгальский огонь, но в два раза быстрее…

– Точно, – кивнула я, – мне тоже сразу на ум бенгальский огонь пришел.

– Так что мужик из мешка выбрался вовремя, у них все по секундам рассчитано, а этот порошок сгорел слишком быстро.

– Значит, его самого больше не подозревают? – спросила Галина Сергеевна.

– Как это не подозревают? Всех подозревают! Подложить динамит и подменить порох мог кто угодно, как любой из членов семьи Маранелли, так и просто любой человек, который несколько дней потерся в цирке, разобрался, где чьи ящики с реквизитом, и вид которого не привлекал бы внимания. А тем более человек, который в цирке хотя бы недавно работает. Кроме артистов, это, естественно, униформисты, уборщики, билетерши, администрация цирка, их близкие родственники и прочая и прочая. Дайте, что ли, мне тоже чаю, а то в горле пересохло рассказывать вам.

Лера тут же вскочила и, достав свежий пакетик заварки, залила его горячей водой. Положила три ложки сахара, размешала, поставила чашку перед Гурьевым.

– Спасибо, солнышко! – Валера нежно улыбнулся ей и сделал пару глотков. – Уф-ф, хорошо! Так вот, поспрашивал я об этой истории у серьезных людей, так, на всякий случай, а они только репу почесали и руками развели. В бизнесе эта фокусница никак не завязана, дорожку никому не перебегала, ни у кого никаких причин вроде не было…

– А заказным это убийство быть не может?

– Не тот стиль, понимаешь. Их ребятки обычно действуют гораздо проще, я бы даже сказал, примитивнее. Резанул очередью из автомата – и проходными дворами к тачке. А если взрыв, то тоже без выкрутасов. Дорожки там пороховые разные делать, порошок горючий подменять… зачем эти пошлые эффекты, зачем голову морочить себе и людям? Гранату в окно или машину подвзорвать – дешево и сердито. В общем, за то, что это не профессионал работал, они почти ручаются.

– Да, мы тоже пришли к выводу, что это кто-то из своих. Тем более что в гостинице сегодня никого чужих, кроме нас, не было, дежурный клянется.

– А при чем здесь гостиница, что там? – насторожился Гурьев. – Рассказывай, я про это ничего не знаю. Давай-давай, начинай обещанный полноценный обмен информацией.

– Тебе подробно или самое основное?

– Самое основное, но очень подробно.

– Тогда так. Сегодня с утра мы разделились на три группы. Лера рванула в Министерство культуры порыться в архивах, у нее там знакомая есть…

– Что ты говоришь? Лерочка, не забудь, я с тобой дружу!

– А что, вам что-нибудь там надо? – немного удивилась та.

– Пока нет, но кто знает, как жизнь сложится? – жизнерадостно ответил Гурьев. – Вдруг да и понадобится.

– Когда понадобится, тогда и будешь к ней подлизываться, – сурово одернула я Валеру. – А пока на меня смотри. Тем более что в этих архивах Лера ничего интересного не нашла. Ну разве только выяснила, что заработок цирковых артистов вовсе не такой, чтобы бросать все и идти в акробаты.

– Кто бы сомневался! Дальше что?

– Галина Сергеевна с Павликом отправились в цирк поговорить с народом, послушать сплетни. Галина Сергеевна, сами расскажете?

– А чего там рассказывать? Никто о Камилле особенно не горюет, отзывы о ней самые нелестные. Если коротко свести все, что мы о девушке услышали, – вздорная была и даже подлая. На любую гадость способная. А вот Николая больше жалеют. Некоторые верят, что он мог супругу взорвать на почве ревности, некоторые – нет. Доказательство у всех одно – личное мнение. Версий выдвигается миллион, но ни одной убедительной. А потом, когда шум поднялся, мы вместе со всеми в гостиницу побежали.

– Что за шум? – Гурьев, внимательно слушавший Галину Сергеевну, перевел взгляд на меня. – Иринка, ты с твоим везением наверняка в самом интересном месте оказалась?

– В общем, да. Я в гостиницу «Цирковая» пошла. Тоже за сплетнями, естественно. К срезу общественного мнения, пожалуй, ничего добавить не могу, услышала примерно то же самое. Поговорила с Николаем: он сидел, фотографии Камиллы разглядывал. Да, дежурный, славный там такой парень у дверей сидит, Игорем зовут, просил передать, что Николая в милицию вызывают к одиннадцати тридцати, они при мне по телефону позвонили. Я сказала ему, и он сразу засобирался, уже около одиннадцати было. Хотела с Мироновыми поговорить. – Я взглянула на Валеру и пояснила: – Это Рудольф и Маргита в миру такую фамилию носят…

– Я знаю, – он дернул головой, словно лошадь, отгоняющая муху. – Поговорила?

– Не сразу. Их дома не было, тогда я начала ломиться ко всем подряд. Пообщалась с некой Наташей, которая выразила недоумение, как это покойницу раньше никто не пристукнул. Кстати, она сказала, что Камилла года четыре назад попадала в какую-то историю, вроде избили их с дружком… Черт, она подробностей не знала, а я у Мироновых потом спросить забыла!

– Записывать надо, если память дырявая, – проворчал Гурьев. Я всегда подозревала, что он вовсе не такой душка, каким прикидывается.

– Каким дружком? Это она что, Николая имела в виду? – спросил Павлик.

– Нет. Был у нее чуть ли не с детства постоянный дружок, некто Аркадий, акробат. Николай мне тоже про него говорил, дескать, на Милочку плохо влиял.

– Н-да? – Валера очень выразительно поднял брови. – Мне, честно говоря, всегда казалось, что по крайней мере после третьего класса начальной школы человек уже в состоянии сам отвечать за свои поступки, не ссылаясь на дурное влияние окружающих. Впрочем, ладно, скажи лучше, что тебе поведал этот акробат Аркадий? Ты ведь не обошла его своим вниманием?

– Я-то не обошла, а вот он… Зашла к нему в комнату, а он лежит совершенно пьяный, даже мычать не в состоянии.

– Поминает, значит, подружку, – хмыкнула Галина Сергеевна.

– Наверное. Я его потеребила немного, так он сел, у меня на глазах высосал полбутылки водки прямо из горлышка и окончательно выпал в осадок.

– Может, это у него такой способ избежать неприятных бесед? – нахмурился Гурьев.

– С кем?

– С тобой. С милицией. С родственниками погибшей. С кем угодно. Пока он пьян, допросить его невозможно. Интересный способ.

– Главное, эффективный, – вздохнула я. – В общем, потопталась я вокруг него, потом махнула рукой и снова пошла к Мироновым. Они уже вернулись к тому времени, но говорили мы совсем недолго, потому что ворвался с воплями Николай и мы все побежали к нему. Залетаем, что в квартире творится – ни в сказке сказать, ни пером описать. Разгром полнейший.

– Во всей квартире? – уточнил Валера.

– Нет, ты знаешь, – я даже немного удивилась, – только в комнате. А в кухне порядок, я туда заходила, все на своих местах. Стали разбираться, что пропало, и вот тут самое интересное. Деньги, документы, золотишко кое-какое у Камиллы было, все на месте! Исчезли только фотографии. У Николая их полный ящик, в комоде лежали – и ни одного снимка не осталось. Ну, он побузил маленько, все на Рудольфа кидался, дескать, это он Камиллу… потом на Маргиту. Оба в ответ разорались, мол, он свихнулся на почве ревности, сам ее убил, а взлом квартиры и пропажа фотографий – это он следствию голову заморочить хочет. Все трое были не слишком логичны, но версии свои озвучивали очень громко и… как бы это сказать, экспрессивно. Чуть не подрались. Но народ их растащил, они маленько успокоились и даже извинились друг перед другом. Вот, собственно, и все. Мы там потолкались еще немного, Павлик поснимал, но ничего интересного больше не случилось.

– А дежурный, значит, клянется, что чужие в гостиницу не проходили, только свои, цирковые? – Валера говорил медленно, как бы задумываясь над каждой фразой. – Он с места своего не отходил? В туалет, например, или позвал кто?

– Говорит, не отходил.

– А может, Николай не зря все время бочку катит и это действительно Мироновы? – спросил Павлик.

– Когда? Я же у них сидела, разговаривала.

– А до этого? Ты знаешь, когда они вернулись? А повыкидывать вещи из шкафов и слямзить фотографии много времени не надо. Особенно если знаешь, где что лежит.

– Думаю, многие знали, где они лежат. Николай все утро с ними возился, а народ заходил его проведывать. Я вот ведь тоже знала…

– Так, может, это все-таки ты хулиганила? – обрадовался Павлик.

– Иди к черту! У меня алиби, я все время на глазах у людей была.

– А этот акробат ваше алиби подтвердить не сможет, – хихикнула Лера. Ну что за молодежь пошла, никакого уважения к старшим. – Я так поняла, что он вас и не видел вовсе!

– И все-таки меня интересует вопрос, – прервал развлечение малолеток Валера. – Почему кухню не разгромили так же, как и комнату, а?

– А я знаю? – ответила я, потому что Гурьев мало того, что уставился именно на меня, так он еще и пальцем ткнул. – Не успел.

– Что значит не успел?

– Например, Мироновы вернулись. А на кухне содержимое шкафов вываливать – занятие довольно шумное. Они бы обязательно услышали, там стеночки тонюсенькие.

– Или просто не нужно стало, – предложила свое объяснение Лера. – Забрал фотографии и ушел, чего ему там торчать. Это, конечно, в том случае, если он именно за ними приходил.

– Однозначно пока только одно. – Валера почесал нос. – Действовал кто-то из своих – из цирковых.

– А мне вот что непонятно, – подала голос Галина Сергеевна. – Почему Камиллу убили? Фотографии, если они кому-то понадобились, можно было и так украсть. Может, она что-то такое знала?

– Ох, только не надо опять про японскую разведку! – застонала я.

* * *

Домой я снова добралась только в девятом часу вечера. Володя, сокровище мое, пожарил картошку, настрогал салатик и дожидался меня. Все-таки повезло мне с мужиком, ничего не скажешь. Да, конечно, деньги зарабатывать, я имею в виду серьезные деньги, он никогда не научится, и насчет того, чтобы гвоздь в стену вбить, тоже не слишком стоит на него рассчитывать… Зато ко мне как относится?! Вот я возвращаюсь домой к готовому ужину, ни слова упрека, сплошная забота и нежность. Разве это в конечном счете не самое главное для женщины?

Конечно, если бы я не зарабатывала прилично, может, так и не рассуждала бы. Когда денег нет, все остальные чувства как-то на задний план отходят. Проверено. Только и крутится в голове – сколько надо потратить на продукты, всякие необходимые ежемесячные выплаты, тут еще босоножки развалились, выкручивайся как хочешь, а покупать надо, босиком на работу не пойдешь… Чувствуешь себя не человеком, а калькулятором с желудком. И это унизительное чувство, когда даже не подходишь поближе, чтобы рассмотреть симпатичный костюмчик, потому что прекрасно знаешь, что купить его все равно не сможешь. Честно говоря, я его до сих пор помню, этот костюмчик – румынский, узкая короткая клетчатая юбка и бежевый пиджак с накладными карманами. Помню, хотя так и не стала подходить к нему тогда в магазине.

Нет, я вовсе не хочу сказать, что сейчас не смотрю на цены и покупаю абсолютно все, что мне понравится. Но тогда мне не хватало на самое необходимое, и это было унизительно. А сейчас… пусть я даже не знаю, как выглядят изнутри многие фирменные магазины, заполнившие центральную улицу Тарасова, с моими доходами там делать нечего, но зато прекрасно могу одеться на Губернском рынке. Я не мечтаю провести отпуск на Канарах, потому что мечтать о несбыточном бессмысленно, но бог с ними, с Канарами! Отпуск можно прекрасно провести и… одним словом, мало ли где можно провести отпуск! Так что я считаю себя счастливой женщиной. У меня любящий и заботливый муж, готовый мириться с моими причудами, интересная, прилично оплачиваемая работа, хорошие друзья, отдельная квартира… Нет, не быть счастливой с моей стороны было бы просто черной неблагодарностью.

А утром я первым делом, разумеется, напоролась на шефа, даже до кабинета не успела дойти. Стояла перед ним, вытянувшись в струнку, а он супил свои густые брови, морщился и урчал недовольным басом, что вовсе не уверен в необходимости передачи «Памяти артистки Камиллы Маранелли», что надо помнить о репутации студии, а мы теперь оказались в щекотливой ситуации, потому что замешаны в криминальном деле, и вообще лучше бы я думала о следующей плановой программе, второго повтора подряд он ни за что не потерпит…

– Чтобы сегодня же, до четырех, у меня на столе был сценарный план, – величественно завершил он нотацию и удалился.

Вот только этого мне для полного счастья не хватало! Почти бегом я поднялась по лестнице, влетела в нашу комнату. Как ни странно, Галина Сергеевна уже была на месте, а кресло, которое обычно занимал Павлик, пустовало.

– Ты что так запыхалась? – спросила наш режиссер, не поднимая головы от блокнота, который рассеянно листала.

– С шефом пообщалась. Получила ценные указания и направляющий пинок.

– Сильно направляющий? – В комнату вошла Лера с мокрой курагой на тарелочке.

– Нам хватит. Значит, так, девочки, объявляется аврал! Их превосходительство желают сегодня к обеду видеть на своем столе сценарный план следующей передачи «Женское счастье». – Я вовсе не забыла, что шеф говорил о четырех часах, но ведь я тоже начальник, хоть и маленький. Значит, должна держать план в руках на два часа раньше. – Что у нас там есть в загашнике?

– Вы можете мне не поверить, но я вам скажу, шо-таки да вибор есть, – с неожиданными одесскими интонациями ответила Галина Сергеевна и потрясла блокнотом. – Я так и знала, что Женя сегодня бухтеть начнет, так что с утра в заготовках роюсь. Наиболее интересные, по-моему, трое: Савостьянова Лидия Николаевна. Работала учителем русского языка и литературы, семь лет назад вышла на пенсию и стала разводить кактусы и… сейчас, у меня тут неразборчиво… ага, кактусы и другие суккуленты. У нее вся квартира горшками заставлена. Муж умер два года назад, дочь замужем, живет на Украине. Это единственное, что ее расстраивает, – слишком далеко. Внуки выросли, а она их и не видала. Но, тем не менее, бодрая такая старушка, веселая. Пенсия, естественно, небольшая, но она продает любителям отростки этих самых суккулентов…

– А кактусы? – спросила ее Лера.

– Что кактусы?

– Кактусы тоже продает?

– Тоже. Что разводит, то и продает. А тебе какая разница?

– У меня подружка на этих кактусах просто помешалась, а у нее скоро день рождения. Я бы ей купила в подарок. Но она только один сорт собирает, маммиллярии называются, пушистенькие такие…

– Лера, личные вопросы потом, – перебила я. – Галина Сергеевна, общее впечатление эта дама какое производит?

– Милая интеллигентная женщина. Знаешь, такая учитель словесности по призванию. Говорить с ней достаточно интересно, у нее свой взгляд на многие события, на людей, на религию… Во время дискуссии остается спокойной, я бы даже сказала, деликатной.

– Аудиторию держать сможет?

– Думаю, да. Она же учительница, если могла со школьниками управляться, то наши зрители ей не страшны.

– Пожалуй, – согласилась я. – Хорошо, это первый вариант. А еще?

– Кривцова Ольга Александровна. Бизнес-вумен. Ей сорок три, в восьмидесятом окончила университет, потом аспирантуру, – Галина Сергеевна снова зашелестела страницами блокнота. – Диссертацию практически написала, но грянула перестройка. С мужем она к тому времени развелась, сын был еще маленький… В общем, она ушла из университета, назанимала денег и поехала в Турцию, челноком. Первые поездки оказались удачными, Кривцова рассчиталась с долгами, потом уже сама не ездила, нанимала людей. Держала торговую точку на рынке. Лет через пять, уже как солидная фигура в бизнесе, сумела найти кредиты, выгодно продала свою торговлю, создала собственную фирму – «Внедрение и адаптация бухгалтерских программ». Фирмочка небольшая, но доходная, с приличной репутацией.

– «1С» внедряют? – щегольнула я эрудицией.

– Их официальные дилеры, – кивнула она. – Но не брезгуют и мелочовкой, если клиент просит какие-то программки состряпать. Ведь в каждой конторе свои бухгалтерские заморочки. А Кривцова подобрала группу сильных программистов, они бухучет освоили лучше иного главного бухгалтера… Ну и то, что они работают по принципу: «Клиент всегда прав», тоже их популярности не снижает.

– То есть рассказать ей есть о чем, – сделала вывод я. – Поделиться опытом. А если ей вопросы начнут бестактные задавать?

– Думаю, справится. Нервы у нее железные. Потом, не забывай, опыт работы в торговле. Банальным хамством ее не прошибешь.

– На политику ее не потянет? – спросила Лера.

– Нет. У нее твердый принцип: неглупый дельный человек независимо от социального строя всегда сумеет заработать себе на кусок хлеба с вареньем. Политика как таковая ее не интересует.

– Разумный взгляд на жизнь. Хорошо. А кто третья?

– Козакова Любовь Андреевна. Бывший тренер по спортивной гимнастике. Семь лет назад арендовала крохотный подвальчик, сама с мужем и детьми вычистила там все, сделала ремонт и открыла тренажерный зал. Сейчас у нее шейпинг-клуб в центре Ленинского района. Кстати, детей у Козаковых шестеро, двое старших уже работают с матерью – сын что-то вроде менеджера, а дочь тренером. Остальные еще учатся…

Галину Сергеевну прервал телефонный звонок, и Лера привычно взяла трубку.

– Тарасовское телевидение, программа «Женское счастье», – проворковала она. – Здравствуйте. Ах да, конечно. Здесь, одну секундочку. – Она протянула трубку мне, сказав негромко: – Сабанеев. Взволнован очень.

Я кивнула, поднесла трубку к уху:

– Слушаю.

– Ирина, это Коля! – срывающийся, высокий голос. Лера права, он очень взволнован. – Слушай, у меня здесь такое, я просто не знаю… Ты можешь приехать? Или лучше мне к тебе?

– Проще будет, если я подъеду. А что случилось?

– Понимаешь, – он понизил голос, – я не знаю, что теперь делать. Я есть хотел, пошел на кухню, думал, сварю себе, а там… Это ведь улика наверняка, но я никому не хочу показывать!

– Ничего не понимаю, какая улика? Коля, ты можешь внятно все объяснить?

– Нет, не могу, здесь люди, – он уже шептал в трубку. – Ирина, я знаю теперь, кто Милочку убил, но только он же никогда не признается, а доказать невозможно! Что делать, Ирина?

– То есть ты нашел… – Я сама не заметила, как встала. Галина Сергеевна и Лера, не сводя с меня глаз, тоже поднялись со своих стульев. – Коля, слушай меня. Никому ничего не говори…

– Я сам не хотел…

– Вот и правильно. Возвращайся к себе в комнату, запрись хорошенько и сиди там. Через пятнадцать, самое большее через двадцать минут мы будем у тебя, понял?

– Понял, – послушно повторил он, – через пятнадцать-двадцать минут.

– Порядок. – Я положила трубку и выдохнула.

– Что это вы здесь, строевой подготовкой занимаетесь? – в дверях, с любопытством глядя на нас, стоял Павлик.

Но я ответила не ему, а вопросительно уставившимся на меня Галине Сергеевне с Лерой:

– Николай нашел в квартире нечто, указывающее на убийцу Камиллы. Но доказательством это служить не может. Я еду к нему, а вы оставайтесь, прикроете меня, если шеф начнет ногами топать. Лера, машину быстро, лучше Шилова.

Она кивнула и выбежала из кабинета, едва не сбив с ног Павлика. Схватив сумочку, я рванула за ней в полной уверенности, что машину Лера организует в считаные минуты. Разумеется, оказалась права. Небольшим сюрпризом для меня оказалось то, что, когда я садилась на переднее сиденье Костиной «Волги», на заднее, кряхтя, начал запихиваться Павлик со своей здоровенной «операторской» сумкой. Думаю, что прихватил он ее чисто автоматически.

– А ты куда?

– С тобой. Ты все-таки слабая женщина, а разговор идет об убийстве. Мне самому спокойнее будет, если присмотрю за тобой.

Шилов одобрительно кивнул, уронил негромкое: «Правильно» – и, не дожидаясь, пока Павлик закончит возиться с дверцей – почему-то у него никогда не получалось закрыть ее с первого раза, – тронулся с места. По дороге я дословно пересказала обоим разговор с Сабанеевым, так что, когда Костя затормозил перед подъездом гостиницы, они знали столько же, сколько и я сама.

Я зашла первой, на ходу помахала рукой Игорю, который в этот момент занимался почтой – на столе перед ним лежала небольшая стопка конвертов, и он раскладывал их по соответствующим ячейкам, – кивнула на ребят, дисциплинированно маячивших у меня за спиной:

– Это со мной!

Игорь, не отрываясь от своего занятия, улыбнулся и кивнул в ответ, дескать, понял. Кажется, я прыгала через две ступеньки, поднимаясь по лестнице на второй этаж. И клянусь, ни вот на полстолечко не было у меня никаких дурных предчувствий, только азарт. Как же, сейчас мне покажут какую-то Улику с большой буквы, и я сразу пойму, кто преступник. А Павлик все это снимет, а потом мы смонтируем классную передачу, и шеф, когда ее посмотрит, всплеснет руками и скажет: «Ай да Лебедева! Ай да талант!». – и сразу разрешит мне делать «Расследование»…

Не утруждая себя стуком, я навалилась на дверь с номером двадцать девять и была неприятно поражена тем, что она не шелохнулась.

– Странно, – я подергала ручку, – заперто… Ах да, я же сама ему велела! – коротко стукнула я костяшками пальцев. – Коля! Сабанеев! Это Лебедева, открывай!

За дверью было тихо. Я постучала еще раз, уже кулаком. По-прежнему никакой реакции. Обернулась, вопросительно посмотрела на застывших в шаге от меня Костю и Павлика. Они одновременно, очень похоже, молча пожали плечами. Снова стала колотить в дверь, выкрикивая: «Сезам, откройся»:

– Коля, открой, это я, Ирина!

Сказать, что шум, который я подняла, не возымел никакого действия, было нельзя, двери распахивались по всему коридору, одна за другой. Первыми, естественно, заинтересовались моим сольным выступлением Маранелли. Они ничего не стали спрашивать, просто стояли рядом, обнявшись. Рудольф кривился, уставившись на запертую дверь, и выражение лица у него было такое, словно разболелись все коренные зубы одновременно. Маргита, примерно с той же степенью приязни, смотрела на меня. Выглянула Наташа, все в том же зеленом кимоно, в коридор выходить не стала, неуверенно остановилась на пороге, ухватившись ладошкой за косяк. Из соседней с ней квартиры высунулись незнакомые мне парень и девушка, еще какие-то люди выходили в коридор, но на них я уже не обращала внимания.

– Ирина, хватит уже! Он, наверное, ушел куда-нибудь, – наконец остановил меня Павлик.

– Но я же ему велела… впрочем, сейчас спрошу.

Я развернулась и запрыгала вниз по лестнице, нисколько не заботясь о том, последовали ребята за мной или нет. Оказалось, последовали. Когда я остановилась перед столом, за которым безмятежно сидел управившийся с почтой Игорь, эти «двое из ларца» снова застыли за моей спиной.

– Игорь, скажи, Сабанеев не уходил? – Ой, как я от этой беготни вверх-вниз запыхалась!

– Нет вроде, – Сатонин отрицательно покачал головой. – Спускался примерно полчаса назад, позвонил по телефону, – он кивнул на висящий на стене аппарат, – потом вернулся назад. К себе пошел или нет, не знаю, но по лестнице точно поднимался.

– Может, он действительно у кого-то из соседей сидит? – спросила я у своих телохранителей. На этот раз подал голос Костя.

– Вряд ли, – сказал он спокойно. – Ты такой шум подняла, что уже все соседи сейчас под его дверью топчутся.

– Куда ж его черт… – Тут мне пришла в голову мысль о сердечном приступе. «Что, если он вернулся к себе, заперся, как я велела, а тут его и прихватило? Мужику за последние дни так досталось, никакое сердце не выдержит…» Я решительно ухватила Сатонина за рукав: – Игорь, надо ломать дверь! Может, ему плохо стало, может, он вообще без сознания! Вызывай пока «Скорую», а мы дверь взломаем.

Народ, незаметно перекочевавший за мной со второго этажа, одобрительно загудел. «Конечно, сердце… еще бы, натерпелся Колька… любого свалит… прямо не в себе был, я думал, там и упадет…» Недостатка в желающих выбить хлипкую дверь и спасти Николая не было. Некоторые решительно двинулись к лестнице, не дожидаясь команды.

– Э-эй! Подождите! – занервничал Сатонин. – Зачем ломать-то? Не надо! Это же гостиница, запасные ключи должны быть, сейчас я найду!

Он погромыхал ящиками стола, выдвигая их один за другим и роясь в содержимом. Искомую связку нашел, естественно, в самом нижнем, зажал ее в кулаке. И снова мы побежали на второй этаж, теперь уже за Игорем.

Ключ легко вошел в замочную скважину… я дышу в затылок Игорю, мне в затылок соответственно дышат Костя с Павликом, а уже им, по-моему, весь списочный состав артистов Тарасовского цирка.

Один поворот ключа, второй… Сатонин нажимает на ручку, дверь медленно открывается, я отталкиваю его в сторону, заскакиваю первой, лихорадочно вспоминая, что там надо делать, оказывая первую помощь при сердечном приступе, открываю уже рот, чтобы спросить, у кого есть нитроглицерин и додумался ли кто-нибудь, черт побери, «Скорую» вызвать или все, как дураки, толпой сюда поперлись…

Кажется, я не закричала. Или все-таки закричала? Не помню. Наверное, все-таки нет. Просто потому, что мой организм перестал в ту секунду функционировать. Отказало все – ноги, руки, слух, голос. Все, кроме зрения. Потому что я увидела… Ох, лучше бы было наоборот. Зажмурилась, но это не помогло. Даже с закрытыми глазами я знала, что в центре комнаты, на полу, валяется упавший набок стул. Стул, с которого Николай Сабанеев спрыгнул, предварительно надев на шею веревку.

Снова открыла глаза, посмотрела наверх. Маленькой, изящной люстрочки под потолком уже не было, только крюк, на котором закреплена веревочная петля. Сильные руки легко сдвинули меня в сторону: Костя Шилов скользнул в комнату, в руке его блеснуло лезвие. Одним движением он перерезал веревку, успел подхватить падающее тело, бережно уложил на диван. Наклонившись, дернул стягивающую шею веревку, засунул под нее пальцы, стал что-то нащупывать. «Ах да, там тоже можно найти пульс, на шее даже легче, чем на запястье…» Надо бы подойти, помочь, но я не могла сделать ни шагу. И смотреть на страшное лицо Николая я тоже не могла. Мимо меня протиснулся Павлик, потом Рудольф, за ним Игорь и какой-то рыжий громила. Они столпились вокруг Николая так, что его уже совсем не было видно, вроде что-то делали, повинуясь негромким указаниям Шилова. Потом как-то одновременно выпрямились и отступили в сторону. Рудольф открыл шкаф и, достав простыню, подал ее Косте. Тот расправил и аккуратно накрыл Николая с головой.

В коридоре послышался шум, кажется, кто-то упал в обморок. Я обернулась и увидела, как парень с девушкой, соседи Наташи, уносят кого-то. Точнее, нес на руках парень, а девушка поддерживала бессильно откинутую голову.

– Я пошел звонить в милицию, – слишком громко сказал Игорь и медленно направился к выходу из комнаты. Толпа расступилась, освобождая проход, и сразу снова сомкнулась за его спиной. Пропуская Игоря, я тоже сделала шаг в сторону и прямо перед собой увидела Маргиту. Казалось, она постарела лет на сорок. Сухие, лихорадочно блестевшие глаза смотрели сквозь меня, бледные губы непрерывно шевелились. Мне стало совсем плохо.

А у тех, кто стоял у дверей, первый шок прошел, начались разговоры. Сначала только перешептывание, потом обмен мнениями вполголоса:

– Эх, Колька, говорил я ему…

– Самоубийство…

– Конечно, легко ли… – Самоубийство, понятно…

– А я сразу говорил, что это он убил. Вот совесть-то и замучила…

– Самоубийство… Сначала ее, а потом и себя порешил, болезный…

– Эта дрянь его и из могилы достала…

– Самоубийство…

– Что же милиции нет так долго?

– А они на самоубийство никогда не торопятся…

Я тоже начала медленно приходить в себя. Сначала эти перешептывания за спиной воспринимались как невнятный ропот, звуковой фон, потом одно слово, повторяемое все чаще, пробилось наконец к моему сознанию.

– Самоубийство…

Что?! Какое, к черту, самоубийство?! Он же только что звонил мне! Сказал, что нашел нечто и теперь знает, кто убил Милочку, просил срочно приехать! И что? Я должна поверить, что, поговорив со мной, Николай вернулся к себе, снял люстру и накинул веревку на крюк? Да никогда в жизни!

Его убили, это ясно. Убил тот, кто услышал, как он говорил мне про найденную улику. Про то, что знает, кто убил Милочку. Подождал, пока он вернется к себе в комнату, может, даже шел следом, потом постучал… это если Коля послушался меня и заперся. А если и заперся? Сам заперся, сам и открыть мог, все же свои…

Подожди, подожди, Ирочка, не гони… нестыковка получается! Если Николай знал, кто убийца Милочки, и этот человек к нему пришел, разве он впустил бы его? Может, и впустил, но в любом случае не был бы настолько беспечен, чтобы позволить вот так себя… и без всякого сопротивления, что характерно. То есть вообще никаких следов борьбы. Я еще раз обвела взглядом комнату – все идеально прибрано, даже странно, как это после вчерашнего разгрома Коля смог такой порядок навести с одной-то рукой. Впрочем, может, ему Маргита помогала?

Ладно, это сейчас не важно. Главное то, что если бы Николай знал, что перед ним убийца его жены, то, во-первых, он был бы настороже и так легко тот бы с ним не справился. А во-вторых, он бы вообще с ним разговаривать не стал, сразу бы в глотку вцепился. Вон он на Рудольфа как кидался, а там и улик не было, одни подозрения. А в этой комнате не дрались, сто процентов! Что же получается, у нас уже два убийцы: один – взорвал Камиллу, а второй – повесил Николая? Не цирк, а Чикаго тридцатых годов! Нет, ерунда какая-то получается, не может этого быть!

– Ирина, ты, может, сядешь или капельки глотнешь какие-нибудь? – непривычно заботливый голос Павлика вывел меня из оцепенения. Они с Костей снова подошли ко мне. – Ты вся такая бледная, аж зеленая.

– Не надо, – я с силой потерла виски. – Ребята, а Игорь где?

– На месте, наверное, у дверей, – ответил Костя. Выражение лица у него было такое, словно он очень жалеет, что не может мне приказать немедленно убраться отсюда. – Он же в милицию спустился звонить.

– Ах да, – я повернулась и пошла к лестнице. Самое странное, что, кроме Кости с Павликом, за мной двинулось больше половины толпы, все еще стоящей в коридоре возле дверей Сабанеева. – Надо у него спросить, кто мог слышать, как Николай говорил со мной по телефону.

Да, именно так. Один тут убийца бродит или десяток, но единственная пока зацепка – это телефон: кто-то подслушал наш разговор и тут же принял меры. Остался пустяк, выяснить кто?

– По телефону? – Игорь почесал в затылке. – Да мало ли здесь народу толклось. Я, честно говоря, особо не присматривался… сейчас, сейчас соображу. Значит, я за столом сидел, он подошел, поздоровался еще… ага, Миша на диванчике газету читал, и Корниловы целовались у окна. Ну, у них бесполезно спрашивать, наверняка ничего не видели, ничего не слышали. Ага, и Антон Сергеевич как раз в дверь входил, они с Сабанеевым еще парой слов перекинулись…

Оба, и Антон Сергеевич – тот самый высокий белоголовый старик, что спрашивал вчера у Игоря про письмо, и Миша – маленького роста толстяк с полным ртом золотых зубов, с энтузиазмом подтвердили: да, видели, как Николай говорил по телефону. Очень нервничал, оглядывался все время, пот со лба вытирал.

– За сердце все хватался, – уточнил золотозубый Миша. – Я даже хотел валидольчика ему предложить, но он быстро говорить закончил, трубку повесил и, как заяц, к себе наверх стреканул.

– А о чем шла речь, не слышали?

– Он тихо говорил, а я далеко сидел, – пожал плечами Миша. – И потом, чего мне его слушать?

– Я вообще мимо проходил. – Антон Сергеевич был дружелюбен и искренне рад был бы мне помочь, но увы… – Поздоровались, я ему сказал, что в магазине сосиски продают молочные, Царицынского мясокомбината, и дальше пошел.

Вот и выяснила. А чего, собственно, я ожидала? Что кто-то из них скажет мне:

– Да-да, как же, помню! Николай стоял вот тут, а я рядом и все, что он говорил, услышал, и про улику, и про убийцу Милочки. А потом поднялся за ним следом и повесил его…

Впрочем, Миша, например, на убийцу, по-моему, и не тянет вовсе. Толстый, одышливый – с таким противником Николай справился бы. Антон Сергеевич, несмотря на возраст, подходит больше. Но все равно, представить себе, что он и есть убийца… нет, не получается.

– Игорь, а больше никого не было? – Я облокотилась ладонью на стол. Руку что-то кольнуло, я посмотрела и, поморщившись, стряхнула мелкий мусор, прилипший к коже. – Может, терся рядом еще кто-нибудь подозрительный?

– Да кто здесь подозрительный, – прижал он руки к груди. – Я же говорю, чужих здесь нет, все свои, цирковые! Я на дежурстве, как пришитый, за этим столом сижу, так что не было посторонних, ручаюсь!

Я вздохнула и отцепилась от него, потянула за рукава Костю с Павликом, отвела в сторонку:

– Давайте рассуждать логически. Кто-то Николая несомненно слышал. Но этот кто-то ни за что не признается в этом. Как вы думаете, эти двое?.. А?

Вместо ответа Павлик почему-то посмотрел на Костю, а тот сказал уверенно:

– Они ни при чем. Сабанеев говорил тихо, почти шептал, так?

– Да.

– Значит, Миша отпадает сразу. Диван, на котором он сидел, смотри как далеко. Без специальной аппаратуры тут ничего не услышишь.

– А Антон Сергеевич?

– Дежурный говорит, что он вошел, когда Сабанеев разговаривал по телефону, и они обменялись парой фраз. Когда ты с ним говорила, он с кем-нибудь здоровался?

– Нет.

– Вот тебе и ответ. Значит, Антон Сергеевич проходил мимо, когда Сабанеев или только еще набирал номер, или когда повесил и уже закончил разговор и собирался вешать трубку. Или… – Костя замолчал.

– Или что? – не выдержала я.

– Или он звонил еще кому-то, кроме тебя.

– Боже! А что, если он решил позвонить убийце? Раз он говорил, что знал, кто это… Значит, так: вот он подходит к телефону, все, как один, утверждают, что он нервничает. Вытирает пот, оглядывается, хватается за сердце…

– За сердце или за нагрудный карман? – внезапно спросил Павлик. И выразительно похлопал по левому нагрудному кармашку своей рубахи.

– Точно! Именно там у него и лежала та самая улика, правильно! Оставить ее в комнате он бы не рискнул, положил в карман и побежал к телефону. Господи, если бы знать, что именно он нашел? Улика! Уликой может быть все, что угодно.

– Я думаю, это должны быть фотографии, – спокойно сказал Костя.

– Какие фотографии, почему?

– Какие, не знаю, а почему… вчера у него что-то искали и в результате забрали все фотографии. Сегодня он нашел нечто, достаточно небольшое, чтобы уместиться в кармане рубашки. Я согласен с тем, что он хватался именно за карман, а не за сердце, и это тоже вполне могли быть фотографии, – губы его тронула легкая улыбка. – Это если рассуждать логически.

– А может, это у него до сих пор в кармане лежит? – с надеждой спросила я.

Павлик всплеснул руками и ринулся было к лестнице, но Костя легко поймал его.

– Нет там ничего, – сказал он, – я проверил. Только крупа какая-то завалялась. Да и не для того его убили, чтобы улики в карманах оставлять.

– Тоже верно, – вынуждена была согласиться я. – Хотя… ребята, у меня по поводу крупы мысли появляются. Николай сказал мне, что хотел приготовить себе поесть, пошел на кухню и там нашел… вот то самое, что он нашел. Пошли посмотрим, может, и мы на кухне что отыщем?

И мы дружно двинулись к лестнице.

Глава 6

Толпа у двери Сабанеева рассосалась. Нет, совсем народ, конечно, не ушел, но распределились по этажу, как бы это сказать, более равномерно. Стайка девушек перешептывалась в конце коридора, у окна; ближе к лестнице несколько человек курили, сгрудившись тесной группой. Некоторые жильцы устроили наблюдательные пункты из своих квартир – сидели, распахнув двери, на стульях и табуретах в своих крохотных коридорчиках, готовые обсуждать последние события с каждым, проходящим мимо. Впрочем, с нами никто не заговаривал. Во-первых, мы были чужими, а во-вторых… По большому счету, с нас, собственно, и начались все несчастья.

В двадцать девятой комнате сейчас был только один человек, тот самый рыжий громила, что вошел сразу за Рудольфом. Точнее, он был не в комнате, а стоял, привалившись к дверному косяку и загораживая проход. Когда он протискивался мимо меня, я не в состоянии была его рассматривать, осталось только впечатление чего-то огромного, вроде как трехстворчатый шкаф с антресолью отправился погулять. Сейчас я остановилась и оглядела его более внимательно.

Рыжий, да, тут я не ошиблась. И не похоже, чтобы это была краска, собственный ярко-апельсиновый цвет. Вон и из расстегнутого ворота рубашки виднеется точно такой же подшерсток. А вот с размером я погорячилась. Здоровый, верно, но вовсе не гигант. Павлику, конечно, с ним рядом не стоять, а вот если им с Костей побороться, то еще неизвестно, кто одержит верх. Что же до остального… Кожа, как почти всегда бывает у рыжих, бледная и покрыта мелкими веснушками. Правильные, но не слишком выразительные черты лица и совершенно очаровательные, большие голубые глаза, наивные, как у ребенка.

Моментально сделав вывод, что человек с такими глазами не сможет противостоять уверенной в себе женщине, я шагнула вперед. Он попятился, предупредив не слишком уверенно:

– Туда нельзя. Менты велели ничего не трогать.

– Мы только посмотрим, – небрежно бросила я через плечо, уже проходя мимо.

Следом за мной мышкой скользнул Павлик. Костя чуть задержался, хлопнул рыжего громилу по плечу:

– Все будет в порядке, я присмотрю.

Тот облегченно кивнул и, еще посторонившись, чтобы пропустить Шилова, дисциплинированно вернулся на свой пост.

Я остановилась посреди комнаты, еще раз огляделась. Да, точно, никаких следов борьбы.

– А где же люстра? – спросил за моей спиной Павлик. – Не с собой же ее убийца унес?

– Вон она, на подоконнике, – махнула я в сторону переливающихся в солнечном свете розовых лепестков и горки стеклянных висюлек. Или это хрусталь? Но какая разница? Я вопросительно посмотрела на Шилова. – Костя, а я не понимаю, как же убийце это удалось? Я имею в виду всю эту инсценировку? Никаких следов постороннего вмешательства, самоубийство в чистом виде. Если бы Николай не позвонил мне за полчаса до этого, я бы поверила, что это он сам. Николай что, спокойно дал себя повесить?

– Разные есть способы, – явно неохотно ответил он.

– Ну, Ирочка, это даже я знаю, – заявил Павлик. – Удар ребром ладони по горлу, и жертва в отключке. Делай с ней что хочешь, хочешь вешай, хочешь в окно выбрасывай.

– Думаешь, так и было? – я по-прежнему не сводила глаз с Шилова. Не то чтобы я совсем не принимала всерьез то, что говорил Павлик, просто Косте в подобных вопросах я доверяла больше.

– Скорее всего, – он старательно отводил глаза в сторону.

– А мы можем определить, был такой удар или нет?

– Мы не можем, мы не специалисты, а на вскрытии сразу заметят. Понимаешь, при ударе и при повешении по-разному… Ирина, ну зачем тебе такие подробности знать? – взмолился он.

– Подробности, может, и ни к чему. Просто я хочу понять, кроме нашего утверждения, что это не могло быть самоубийство, есть еще хоть что-нибудь, указывающее на то, что в самом деле произошло?

– Так тебе же только что объяснили, – снова встрял Павлик. Наверное, он все-таки немного обиделся на меня за невнимание к его персоне. – Добросовестное вскрытие сразу же даст заключение об имеющихся на теле следах насилия. Так что хватит болтать… Ты чего сюда пришла, кухню посмотреть? Вот и пошли на кухню.

На кухне тоже было все прибрано, порядок почти идеальный. А почти, потому что на столе лежал открытый и даже слегка надорванный пакет с пшеном.

– Кулеш собрался варить, бедолага, – печально сказал Павлик.

– Почему ты думаешь, что именно кулеш?

– Так пшено достал. А вон, на мойке, кастрюля стоит с начищенной картошкой, и луковицу приготовил.

Действительно, в раковине, залитые водой в алюминиевой кастрюльке, лежали две большие картофелины и очищенная луковица. Убедившись в этом, я вздохнула. Очень важное наблюдение: Сабанеев перед смертью собирался варить кулеш. Впрочем, на самом деле кое-какая пища для размышлений у меня теперь появилась. Отправная, так сказать, точка.

– Я думаю, эту свою улику он нашел в пакете с пшеном.

– Согласен, – радостно поддержал меня Павлик. – Сначала почистил картошку и лук, потом достал из шкафа пакет с пшеном, открыл…

– А там, – перехватила я инициативу, – некий чужеродный предмет спрятан, возможно, как ты, Костя, считаешь и фотографии! А что, если это не портреты двадцать на сорок, а небольшие такие снимочки, они-то вполне могли уместиться.

Я взглянула на Шилова, как ему нравятся мои дедуктивные рассуждения? А может, и у него какие мысли ценные появились? Но он стоял, замерев, кажется, даже перестав дышать, и смотрел на пакет с пшеном на столе. Ни разу в жизни не была на охоте, поэтому только по книгам представляю себе, как выглядит почуявшая дичь собака, делая стойку. Но то, что Костя сделал стойку, я поняла сразу. Вот только на что? Что он мог почуять на этой почти стерильной кухне, что его так заинтересовало? Пшено? Ну пшено. Я подошла к столу, запустила руку в пакет. Обыкновенное, довольно мусорное. Прежде чем что-то из него готовить, непременно надо перебрать, одним мытьем, даже самым тщательным, здесь не обойдешься. Именно поэтому я почти никогда… Однако что такое?!

Я уставилась на раскатившиеся по поверхности стола зернышки. Не может быть, но я действительно уже видела подобное, совсем недавно видела, но этого же действительно не может быть! Медленным плавным движением я прижала ладонь к пластиковой столешнице, подняла руку и уставилась на прилипший к коже мусор. Точно такие же крупинки я стряхнула совсем недавно, полчаса назад, когда оперлась там, внизу, на стол… Игорь?

– Эй, вы чего, – окликнул нас Павлик. – Что случилось-то?

Я сунула ему под нос ладонь:

– Видишь?

– Ну? Все то же пшено.

– Дело в том, – негромко сказал Костя, – что небольшое количество точно такого же мусора находится на столе дежурного. Там, на первом этаже.

– А-а… откуда?

– Хороший вопрос, – Костя улыбнулся.

– Николай полез в пакет, – начала рассуждать я, – нашел там нечто, убедился, что это улика, указывающая на убийцу его жены. Сунул это нечто в карман рубашки и побежал вниз, звонить.

– А может, когда звонил, тогда и замусорил стол? – предположил Павлик.

– Вряд ли. Телефон чуть в стороне висит, ему к столу и подходить было незачем.

– Мало ли что не за чем. А он подошел.

– Все равно, – подал голос Шилов. – Из кармана он ничего не вынимал, иначе хоть кто-нибудь об этом упомянул, значит, пшено на стол Сабанеев мог стряхнуть только с рук.

– А если бы эта дрянь ему на руки налипла, – продолжила я, – он бы отряхнул их сразу, еще здесь, на кухне или хотя бы по дороге вниз.

– Подождите, подождите, – Павлик все-таки соображал довольно медленно. – Но тогда получается, что стол мог замусорить только убийца? Подстерег Николая или вломился к нему, шарахнул его как следует, потом инсценировал самоубийство, забрал из кармана улику. Если это конверт был, то наверняка там этого пшена полно набилось. И что? Понес эту улику на стол дежурному? Бред. Как ни крути, а получается, что это Игорь Николая убил?

– Получается, – спокойно согласился Костя.

– Между прочим, – заметила я, – Игорь по всем пунктам подходит, просто нам в голову даже не приходило его подозревать. Служба охраны как-никак. А на самом деле ему удобнее всех было разговор по телефону подслушать…

– Но он же сказал, что ничего не слышал, – вякнул Павлик.

Я только укоризненно посмотрела на него и продолжала:

– И ключи у него есть от всех номеров. Мало ли что он их искал перед нами полчаса, все ящики перетряхнул. Притворялся просто. А сам зашел тихонько к Николаю, сделал свое черное дело и, уходя, дверь запер. Все четко продумал, раз дверь заперта, а мертвый хозяин внутри, значит, самоубийство, и никаких вопросов! Правильно я говорю, а, мальчики?

Мальчики дружно кивнули. Они оба стояли спиной к дверям, поэтому не видели, как в коридорчике бесшумно появился рыжий громила: проверить решил, чем мы тут занимаемся, проконтролировать процесс. Я сделала ему страшные глаза, и он тут же исчез. Павлик удивленно взглянул на меня, потом спросил:

– А что дальше? Подождать милицию и все им рассказать? Кстати, где их носит, сто лет прошло, как их вызвали.

– Ты же слышал, на самоубийства они не торопятся, – слегка покривил губы Костя. – Зачем? Арестовывать некого, а покойник не убежит. Можно, конечно, их подождать, но только… ничего они не смогут доказать. Даже если поверят нам, а захотят ли поверить, это еще вопрос. С самоубийством им проще.

– То есть как это не захотят поверить? – удивилась я. – И вообще, о самоубийстве здесь и разговора быть не может. Ты же сам сказал, вскрытие обязательно установит…

– Добросовестное вскрытие, как очень верно уточнил Павлик. Но это не главная проблема. Даже если они убедятся, что Сабанеева убили, и поверят нашим рассказам, что они могут предъявить Игорю? Он просто от всего откажется.

– Как это? – Павлик даже руками всплеснул. – А телефонный разговор? Он же не мог не слышать!

– А вот и мог! Задумался о своем, – легко, с улыбкой, полной превосходства, парировал Шилов. – Отвлекся, ни слова не слышал и вообще понятия не имеет, о чем речь.

– Пшено на столе, – подсказала я.

– Какое пшено, дамочка? – Теперь противная улыбочка была адресована мне. – Ты думаешь, только мы с тобой его заметили? Ручаюсь, только мы спиной повернулись, он все со стола смел и выбросил.

– А корзину мусорную под столом проверить?

– Можно, конечно, но я бы на его месте не поленился сделать три шага и выкинуть на улицу. Там птички всякие, голуби-воробушки… Так что нет никакого пшена, Ирина, даже не думай о нем.

– Да тряхнуть его как следует, – не сдержался Павлик, – сам расколется!

– Незаконные методы расследования, – скучным голосом прокомментировал Костя. – Во-первых, караются; во-вторых, суд полученные таким образом признания во внимание не принимает.

– Так не обязательно по морде-то бить, – смутился Павлик. – Я имею в виду обыск, например. В смысле личный досмотр.

– Без санкции прокурора? Вопиющее нарушение прав человека и попрание демократических…

– Тьфу, – Павлик коротко, но очень выразительно перебил Костю.

– Ладно, верю, для милиции у нас ничего нет, – согласилась и я. – Ключ тоже не улика, ключи ему по должности иметь полагается. А определить, когда этим ключом в последний раз пользовались, наверное, нельзя?

– Почему же нельзя. – Костя был изысканно, до отвращения вежлив. – В последний раз этим ключом дежурный пользовался у всех на глазах, открывая дверь в квартиру Сабанеева, за каковым действием, кроме нас, наблюдало еще человек двадцать, здесь же проживающих.

– Тьфу, – теперь сказала я.

– Какое трогательное единодушие вы демонстрируете, господа, – ехидно ухмыльнулся Шилов.

– И все равно можно что-нибудь придумать! Подожди, подожди, – я лихорадочно соображала, – отмочить что-нибудь совсем дикое, взять его на фуфло…

Светлые Костины брови поползли вверх, а Павлик совсем неделикатно заржал:

– Лучше взять на понт, Ириночка, на дешевый!

– Иди к черту, – отмахнулась я. – Ты же прекрасно понял, что я имею в виду. Напугать его надо, Игоря, чтобы он ошибок наделал!

– Точно, страшных ошибок! Роковых! – продолжал развлекаться Павлик.

– Уволю, – пригрозила я. – А на твое место Серегу Левицкого возьму, он хоть вести себя прилично умеет. Костя, скажи ему!

– Мысль, конечно, интересная, – осторожно согласился Шилов, – но хотелось бы поподробнее.

– Например… ага! Игорь утверждает, что не вставал из-за стола все утро, а мы скажем ему, что нашли свидетеля, который видел его в коридоре. Даже можем подговорить кого-нибудь, чтобы подтвердил. Хотя бы вон этого, рыжего, – я махнула рукой в сторону снова показавшейся в дверном проеме озабоченной физиономии. Не знаю, что уж он подумал по поводу этого моего жеста, но с глаз исчез моментально.

– Не пойдет. Скажет, что в туалет отошел, всего-то на пару минут. – Костя наконец заговорил нормально, без выпендрежа.

– А если скажем, что кто-то видел, как он входил к Сабанееву или выходил оттуда? – заинтересованно спросил Павлик.

– Вряд ли он поверит. Не думаю, что он поперся на убийство, не оглядевшись предварительно по сторонам. Так что он только насторожится, но сильно не испугается. В любом случае это не улика, только наши слова против его слов. Мы будем твердить, что он входил в квартиру, а он с тем же упорством, что и близко не подходил.

– А следы? – всполошилась я. – Отпечатки пальцев и все такое?

– Ири-и-на! Он же заходил сюда с нами, еще помогал мне Сабанеева из петли вынимать. Вот тебе и следы, и отпечатки пальцев.

– Черт! – я растерянно оглядела тесную кухоньку. – Что бы такое соврать? А что, если… ребята, а если сказать ему про скрытую камеру, а? По-моему, неплохо?

– Какую еще скрытую камеру? – обалдел Павлик.

– Тебе фирму назвать? Обыкновенную скрытую камеру для тайных съемок. Дескать, мы ее тут установили в целях наблюдения.

– Наблюдения за кем?

– За Сабанеевым. Мы же его сначала подозревали в убийстве жены! Вот и решили за ним проследить. И вчера как раз, когда неизвестные лица здесь разгром устроили, ты, Павлик, воспользовавшись суматохой, эту камеру и пристроил где-нибудь за трельяжем.

– Я?

– Ну не я же! Кто у нас тут оператор? – топнула я ногой.

– Ирочка, ты не сердись! Я просто не очень понимаю, что мы с этого будем иметь?

– Как это что? Мы напугаем Игоря до полусмерти и спровоцируем на необдуманные, рискованные поступки!

– А?

Больше всего в эту минуту самый талантливый оператор нашей студии напоминал мне смертельно озадаченного мула. Я вдохнула поглубже.

– Ладно, Павлик, сейчас я тебе все подробно разъясню. Мы заподозрили Сабанеева в убийстве жены и вчера, воспользовавшись суматохой, установили в его квартире скрытую камеру. Ты же вчера здесь с кошелкой был, – я кивнула на сумку, висящую у него на плече, – в квартиру заходил, значит, запросто мог это провернуть, так?

– Так, – не стал спорить он.

– Если здесь работала скрытая камера, значит, на пленку записано и то, как приходил убийца, так?

– Так, – Павлик кивнул немного увереннее. – Раз камера работала, ясное дело, запись есть.

– Значит, тот, кто просмотрит теперь эту запись, увидит и сможет опознать убийцу, так?

– Так! – Лицо Павлика на секунду просветлело и тут же снова омрачилось. – Но мы же не ставили вчера камеру. У нас, по-моему, и нет таких на студии, это же спецаппаратура.

– Но Игорь-то этого не знает! Это ты знаешь, что их нет! Я знаю, может быть, Костя знает, – я ткнула пальцем в плечо Шилову.

– Поменьше энтузиазма, Ирина, – он, поморщившись, отвел мою руку, – а то больно.

– Извини, – машинально сказала я. – Значит, мы говорим Игорю, что все действия убийцы записаны у нас на кассете. А дальше… дальше он по логике вещей должен начать совершать неадекватные действия.

– Неадекватные чему? – Определенно с Павликом иногда очень трудно бывает иметь дело.

– Его служебному положению, – терпеливо объяснила я. – Он же дневной дежурный, охранник, можно сказать. И если он вдруг на тебя кинется и станет отнимать кассету с записью, это и будут действия, абсолютно неадекватные его статусу.

– То есть как это кинется? – немного заскучал оператор. – Вовсе я не хочу, чтобы на меня кидались всякие… тем более которых в убийстве подозревают.

– А что делать? – сочувственно сказал ему Шилов. Мне показалось, что он просто развлекается, глядя на нас с Павликом. – План, конечно, идиотский, но результат дать может именно в силу своей бредовости. А ловля на живца в таких ситуациях – самый старый и самый действенный способ.

– Живец, значит, это я? – уточнил Павлик.

– Раз ты оператор…

– Не пойдет! – У Павлика даже борода встопорщилась. – Я и драться толком не умею. Он меня побьет, когда кассету отнимать будет.

– Да зачем же побьет? – ласково зажурчала я. – Он бить станет, если ты кассету отдавать не захочешь! А ты же сопротивляться не будешь. Скажет он: «Отдай кассету!», а ты ему: «Пожалуйста, с нашим удовольствием!» Понял?

– Понял, – пробурчал он. – Только мне все равно это не нравится.

– Придумай что-нибудь получше, – тут же предложила я.

– Ладно, допустим, он отнял у меня кассету, – с полминуты помолчав, предположил Павлик. – А что дальше?

– Дальше… скажем так, по обстоятельствам. Например, навалимся на него все втроем, свяжем и вызовем милицию. Пусть объясняет свое поведение. Втроем-то мы с ним справимся, а, Костя?

– Ну, если втроем, – по губам его скользнула легкая усмешка, – то, думаю, справимся.

Определенно он смотрел на меня так, что сразу приходила на ум пословица: «Чем бы дитя ни тешилось…», и дитем в данный момент являлась Ирина Лебедева и никто иной! Может, именно поэтому я вдруг засомневалась:

– А если он здесь вовсе ни при чем и все, что мы сейчас напридумывали, это только дикое стечение обстоятельств, простые совпадения? Ведь тогда получается, что и Камиллу тоже Игорь убил? А зачем ему это, они вроде бы никак не пересекались?

– Точнее сказать, мы не знаем, как они пересекаются. – Добрый Костя решил не отнимать у ребенка игрушку. – А вообще, если это не он, если все подозрения вызваны только совпадениями, тогда совсем просто. Какая реакция будет у невиновного человека, если ему сказать, что у нас есть кассета с записью убийства? Павлик?

– Я бы сказал: «Что вы говорите?» – подумав, честно ответил Павлик. – Ну и еще про качество записи спросил бы, наверное. Про аппаратуру.

– А ты, Ирина?

– Поахала бы, конечно, поинтересовалась бы, нельзя ли где-нибудь здесь посмотреть. Одним словом, понятно. Если подозреваемый разговоры начнет разговаривать, значит, ни в чем не виноват. А если в драку полезет и кассету отнять попробует… кстати о кассете, где мы ее, собственно, возьмем? Павлик, у тебя есть что-нибудь подходящее?

Он похлопал себя по карманам, вытащил аудиокассету, посмотрел на нее с удивлением, словно не понимая, откуда эта вещь у него появилась, протянул мне.

– Вот, «Битлы», лучшие хиты. Сойдет?

– Думаю, да, – я ногтем принялась сдирать наклейку. – Я бы, например, точно купилась. Надеюсь, что и Игорь слабо представляет себе, как выглядят кассеты для скрытых камер.

– Он ее, может, и не увидит, – сказал Костя. – Если интереса не проявит, то и показывать не будем, а если станет отнимать… завернуть бы ее во что-нибудь или в конверт вложить.

– Где я тебе сейчас конверт возьму? – сварливо осведомилась я. – Хотя… Значит, так, сейчас я спускаюсь, говорю Игорю, что мы достаем из камеры кассету, а механизм заело, отвертку у него попрошу, что ли.

– Зачем это? На фига нам отвертка? – спросил Павлик.

– А иначе как объяснить, почему я именно ему об этой кассете докладываю? Заодно возьму, во что ее завернуть. И бегом к вам. Потом… – я посмотрела на Костю, – потом все вместе спускаемся, так?

– То есть у него будет пара минут на обдумывание, – нахмурился он. – Не знаю, хорошо ли это. Он может просто, без затей, смыться.

– Бегство в такой ситуации приравнивается к признанию вины, – важно объявил Павлик. – Компетентные органы его найдут.

– Возможно, ты прав, – кивнул Костя.

В общем, посовещавшись еще минут пять, прикидывая возможные варианты развития событий, мы пришли к выводу, что все предусмотреть невозможно, и я пошла вниз, к Игорю. Ребята, чтобы не нервировать рыжеволосого, тоже вышли из квартиры Сабанеева и ждали меня около лестницы.

Я, конечно, не артистка, даже в школе в драмкружке не играла, и образование у меня исключительно филологическое, но тем не менее… зря, что ли, я раз в неделю в камеру улыбаюсь: «Добрый вечер, дорогие наши друзья!» То, что меня всю колотит от возбуждения, это мое, глубоко личное дело, а посторонним, незаинтересованным лицам, вроде Игорька, это замечать вовсе не обязательно.

Спустившись с лестницы, я остановилась, закрыла глаза, несколько раз глубоко вдохнула, восстанавливая дыхание. Слава богу, народ рассосался окончательно – кроме Игоря, расслабленно навалившегося на стол, никого нет. А мы ведь совсем не подумали о том, как говорить с ним, если рядом будут толкаться люди, даже Косте это в голову не пришло. Тоже мне спецназовец! Ну что ж, по-моему, я готова, можно приступать! Расправила плечи, тряхнула головой, растянула губы в улыбке и решительно шагнула в коридор.

Чувствуя себя так, будто нахожусь в студии во время передачи, я легкой походкой направилась к столу дежурного. Конечно, у всех это по-разному, но я, когда на меня направлена камера, словно вижу себя со стороны. Вот и сейчас я прекрасно знала, что Игорь видит приближающуюся к нему по коридору молодую симпатичную женщину с загадочной улыбкой на губах и блестящими глазами. И эта женщина явно идет к нему для того, чтобы сообщить что-то очень интересное.

Игорь шевельнулся на стуле, но вставать не стал, смотрел на меня выжидательно. Вообще вид у него был довольно измочаленный, я бы даже сказала, измученный. Я подлетела к столу, нахально уселась на край, да еще и ладонью оперлась. Поверхность стола была идеально чистой, ни одной крупиночки.

– Игорь, – громко зашептала я, наклонившись к нему, – у тебя здесь инструмент есть какой-нибудь? Лучше отвертка.

– Есть, – он открыл средний ящик, вытащил оттуда большую пластиковую коробку, открыл ее. – Тебе какой номер?

– А я знаю? Вот эту давай, самую маленькую, – я ткнула пальцем и, осторожно кося глазом по сторонам, снова зашептала: – Ой, Игорь, только тихо! Никому не говори, но на самом деле Сабанеева убили, и не позже чем через час мы будем знать кто!

– Как это? – встрепенулся Игорь. – Он же повесился!

– Ерунда, – отмахнулась я рукой с зажатой в пальцах отверткой. – Инсценировка, мы точно знаем. Мало того! Помнишь, вчера переполох был? Когда его квартиру не то ограбили, не то просто разгромили?

– Ну?

– Так вот, скажу тебе честно, – я наклонилась к нему еще ближе и еще понизила голос, – мы ведь подозревали его самого, Николая. Думали, что это он динамит под Камиллу подложил, хотели последить за ним незаметно. Ну и воспользовались немного своими возможностями, поставили вчера, под шумок, скрытую камеру.

Игорь медленно поднял на меня глаза, спросил замороженным голосом:

– И что?

– Сейчас Павлик ее снимет, – я довольно хихикнула, – отвезем на студию и посмотрим. Убийца-то не знает, что все его действия на пленку записаны! Кассету Павлик уже вытащил, а камеру никак отодрать не может, так хорошо вчера прикрутил! – я снова захихикала. – Вот и послал меня за отверткой. Кстати, у тебя ничего нет, чтобы кассету завернуть на всякий случай? Листок бумаги или конверт?

Не сводя с меня взгляда, он открыл теперь уже верхний ящик стола, пошарил там и, вытащив большой плотный конверт из желтой бумаги, протянул мне.

– Спасибо! – я цапнула конверт и спрыгнула со стола, подмигнула ему. – Отвертку верну через пару минут! – И, не оглядываясь, побежала по коридору, прыгая через две ступеньки, поднялась по лестнице.

– Ну?! – Павлик даже схватил меня за руку от избытка чувств.

– Он, уф-ф, – все-таки нет у меня привычки к подобным упражнениям, я здорово запыхалась. – Ребята, я не знаю, он, не он, сплошные сомнения! Смотрел на меня, как на пустое место, словно и не видел… Правда, и отвертку, и конверт сразу достал, кстати, возьми, – я сунула Павлику в руки желтый конверт. Павлик послушно запихал туда кассету с записями лучших хитов «Битлз», продолжая меня слушать. – Не искал, не раздумывал ни секунды. А вчера сколько времени по всем ящикам рылся, чтобы ключи найти? Может, делал вид, изображал, что так давно ими не пользовался, что и забыл уже, где они лежат! Так, ну что, хватит тут болтаться? Наверное, пора идти?

– Пора, – согласился Павлик и не пошевелился.

– Ирина, ты держись, пожалуйста, чуть в сторонке, – попросил меня Костя, делая первый шаг по лестнице. – Чего приключений искать, их и так на нашу голову…

Павлик, как привязанный, двинулся за ним. Последней на этот раз, для разнообразия, не торопясь, спускалась я.

Игорь ждал нас. Окинув быстрым взглядом всех троих, он обратился к Павлику, указывая на большой желтый конверт, который тот держал в левой руке:

– Это и есть та самая знаменитая кассета?

Вместо ответа Павлик насупился, переложил конверт в правую руку и проворчал, оглянувшись на меня:

– Ну что за язык у тебя, Ирина, обязательно всем растрепать нужно было.

– Да ладно тебе, – виновато сказала я, – и не всем, а только Игорю. Ему же интересно.

– Это точно, – спокойно, просто неестественно спокойно, согласился Игорь, сделал шаг к Павлику и протянул руку, – посмотреть дадите?

– Извини, друг, – Павлик, словно они исполняли какой-то странный танец, синхронно шагнул назад и, спрятав руку с конвертом за спину, покачал головой. – Сами еще не смотрели.

Игорь на секунду застыл, потом странно улыбнулся:

– Думаю, вы не правы. Эту кассету надо передать в милицию. Знаете что, давайте я пока ее приму на хранение. Тем более у вас наверняка дела, чего вы будете сидеть их дожидаться? Они, может, только к вечеру появятся.

Он снова шагнул к Павлику. Тот попытался еще раз отступить, но наткнулся спиной на стенку. Наверное, от неожиданности он сказал коротко и четко:

– Не дам.

– Дашь, – так же коротко ответил Игорь. Неожиданно он оглянулся на нас с Костей, быстро отошел в сторону. – Дашь. Сейчас подойдешь и аккуратно положишь на стол, понял?

Вот вроде я и глаз с него не сводила, а так и не заметила, как в его руке появился пистолет. Костя напрягся, кажется, даже ругнулся тихонько, переместился чуть в сторону, закрывая мне обзор… Господи, при чем здесь обзор, он меня от пуль загораживает, на тот случай, если этот придурок стрелять станет!

– Ну, – негромко сказал Игорь. – Сам положишь, или мне всю вашу компанию перестрелять надо? Учти, я умею стрелять быстро, даже этот, – он дернул головой в сторону Кости, – не успеет ничего сделать.

Павлик громко икнул. Конверт с кассетой он прижимал теперь обеими руками к груди, не замечая, что мнет его. В одном месте бумага даже надорвалась и наружу высунулся кончик кассеты.

– Павлик! – взвизгнула я. – Отдай немедленно!

– Вот именно, Павлик, отдай. А то ведь мне терять нечего. И такие следы за собой оставлять тоже резона нет. Я не телезвезда, мне популярность не нужна, понятно?

– Так это все-таки ты? – с ужасом спросила я. Одно дело подозревать, даже знать, и совсем другое – видеть перед собой настоящего убийцу!

У Игоря только щека дернулась. Реагировать на мои дурацкие вопросы он явно не собирался. Да, ситуация здорово отличалась от того, что обычно происходит в нежно любимых мной детективах. Там, как только злодею удается наставить пушку на благородного героя, он тут же начинает подробно и с удовольствием рассказывать, как именно он дошел до жизни такой. Игоря же, возможно, потому, что нас, благородных героев, было трое, на откровенность совершенно не тянуло. Он без лишних разговоров хотел получить кассету и скрыться с ней.

Павлик наконец подошел на негнущихся ногах к столу, уронил на него измятый конверт, застыл рядом в неловкой позе, не сводя взгляд с пистолета.

– Теперь назад, – дуло качнулось, указывая направление, – к стене. И вы оба тоже.

Костя, продолжая держаться так, чтобы находиться между мной и Игорем, легонько толкнул меня. Я послушно попятилась. Павлик присоединился к нам. Честно говоря, я начала чувствовать себя неуютно. А вдруг и в самом деле пальнет? Я, конечно, человек азартный, но не до такой же степени. И потом, совсем не специалист, не Никита какая-нибудь, чтобы с голыми руками против пистолета! А главное, тут, кроме меня, еще и ребята имеются. Если из-за моих идиотских идей этот гад Павлика или Костю убьет, я же себе в жизни не прощу!

– А теперь лечь. Лицом вниз!

Я окаменела. Пусть на мне не самое парадное платье, а рабочий костюмчик, но все равно, даже в нем ложиться на неизвестно когда метенный пол в этой гостинице-общежитии? Пусть стреляет! Костя, не оборачиваясь, нашарил мою руку, осторожно сжал ладонь и потянул вниз, опустился на одно колено. Ладно, ладно, поняла я все, слушаюсь. Легла, в страшно неудобной позе, подсунув под себя руки. Из такого положения быстро не вскочишь, зато есть шанс не так сильно перепачкаться. Рядом, сначала сняв с плеча и аккуратно поставив сумку, плюхнулся Павлик. Костя припал к полу последним, лежал вроде расслабленно, но я чувствовала, что он весь как сжатая пружина – секунда, и взовьется в воздух.

И кроме нас, кругом ни одной живой души. А я еще, дура, радовалась, что все куда-то подевались! Вот толклось бы здесь, как пару часов назад, человек двадцать, небось не стал бы Игорь своим пистолетом размахивать.

А он отошел к столу, продолжая держать нас под прицелом, левой рукой открыл ящик стола, не глядя достал потрепанную кожаную папку, неловко расстегнул «молнию». Положил туда конверт, застегнул, сунул папку под мышку. По-прежнему не сводя с нас глаз, попятился к дверям.

Там вышла заминка. Если бы дверь открывалась наружу, ему достаточно было бы навалиться на нее или просто пнуть, чтобы без проблем оказаться на улице. Но в этом богоугодном заведении дверь открывалась внутрь коридора, и Игорю, чтобы выйти, надо было потянуть за ручку. Даже с учетом того, что руки у него были заняты – в левой папка, в правой пистолет, – трюк не самый сложный в исполнении. Но вот удерживать при этом пистолет направленным прямо на нас у него уже не получилось. На какую-то долю секунды дуло вильнуло в сторону, и в то же мгновение пружина рядом со мной разжалась.

Костя взвился в воздух словно Бэтмен, словно Супермен! Честное слово, я даже подумала, что он так и долетит до Игоря и обрушится на него сверху. Конечно, ничего подобного у него не получилось, но все равно прыжок был очень эффектным. Бестолково грохнул выстрел, я, зажмурившись, прижалась щекой к полу.

Почему-то меня уже не волновала степень его чистоты. А Костя кинулся на Игоря. Первым делом он выбил пистолет, который с громким стуком упал где-то в стороне, за столом дежурного. Приподнявшийся, в отличие от меня, Павлик рыбкой нырнул за ним. Захлопали двери, кто-то закричал, побежал по коридору… Все-таки удивительные у нас люди – раз где-то рядом стреляют, значит, надо пойти посмотреть… Игорь рванулся было к выходу, уже схватился за ручку и распахнул дверь, но Костя успел зацепить его какой-то хитрой подножкой. Они оба упали и тут же, с гибкостью тренированных бойцовых котов, вскочили и начали лупить друг друга с таким усердием, какое я до сих пор видела только в гонконгских боевиках. Правда, должна признать, что выглядело это вовсе не так элегантно, как в кино.

Да, совсем не так красиво, как в кино, но зато гораздо более быстро. Удар, еще удар! Папка, которая осталась в руке Игоря, вовсе не мешала ему, наоборот, с ее помощью он умудрялся блокировать выпады Кости… Я начала подниматься с пола, уже встала на колени… удар ногой с разворота… из-за стола дежурного показалась всклокоченная голова Павлика – бледный лоб, огромные, абсолютно ошалелые глаза… кулак Шилова, очевидно, угодил Игорю в какое-то особо болезненное место, он согнулся от боли, опираясь на стенку, медленно сползая вниз… Павлик уже выпрямился, держит пистолет в вытянутой руке, старательно контролируя положение дула, строго в пол…

Костя замер, тяжело дыша, смотрит на скорчившегося Игоря… Я уже на ногах, делаю шаг в их сторону… Костя оглядывается на меня, и в ту же секунду Игорь взвивается вверх, целя ребром ладони ему в горло… Павлик громко ахает и почему-то, вместо того чтобы обойти стол, начинает карабкаться через него… Костя отбивает удар – ха, кто бы сомневался! – и отшвыривает Игоря в сторону… увы, в сторону по-прежнему распахнутой двери. Таких достижений технической мысли, как возвратные пружины или тем более автодоводчики, здесь, как я думаю, отродясь не было.

Естественно, Игорь, взмахнув папкой, чтобы удержать равновесие, воспользовался оказавшимся перед ним выходом. Мгновением позже Костя выскочил на улицу за ним. Рванувшись следом, я столкнулась в дверях с Павликом, наконец сумевшим перебраться через стол. Не пропуская друг друга вперед, мы самым нелепым образом застряли в дверях. Набежавшие на шум циркачи еще не разобрались, в чем дело, и бурно общались за нашими спинами, пытаясь выяснить, что случилось.

А Игорь тем временем улепетывал от Кости по малолюдной улице. Впрочем, мало там было только пешеходов, тротуар был практически свободен, а вот машины шли по дороге сплошной волной. Я перестала дергаться в дверях, только смотрела на две удаляющиеся фигуры. То, что Костя в считаные минуты догонит беглеца, у меня сомнений не было. У Игоря, судя по всему, тоже. Он оглянулся, оценил быстро сокращающееся расстояние между ними и отчаянно бросился через дорогу.

Не знаю, на что он рассчитывал – на свою ловкость, на способности водителей, на удачу? Бог его знает. Может, это и был его единственный шанс сбежать, но это был единственный шанс из тысячи. Не получилось.

И снова все произошло очень быстро. Оглушительный гудок, визг тормозов, страшный крик – и тело Игоря с нелепо растопыренными руками взлетело над капотом бирюзового «Мерседеса». Потертая кожаная папка вырвалась из его пальцев и, пролетев по пологой дуге, шлепнулась у ног застывшего на тротуаре Кости. Секунду он, не двигаясь, смотрел на нее, потом наклонился, поднял и небрежным движением сунул под мышку.

– Что же он там топчется? – спросила я в пространство. – Почему не возвращается?

– Ждет, пока толпа соберется, – дрожащим голосом, но на редкость разумно объяснил Павлик. Он, наконец, протиснулся мимо меня и теперь стоял на тротуаре. – Сейчас зеваки набегут, он и уйдет потихоньку, не привлекая внимания.

Меня невежливо подтолкнули в спину, и я тоже вышла на улицу, пропуская рвущихся наружу людей. Встала рядом с Павликом, бросила на него осторожный взгляд. Выглядел он гораздо более потрясенным, чем позавчера, во время взрыва. Может, тогда ему было легче, потому что он работал? В руках была камера, он снимал, не отвлекаясь на эмоциональное осознание происходящего. А сейчас оператор оказался психологически голеньким, и банальное, в сущности, дорожное происшествие – человек перебегал дорогу и попал под машину – привело его практически в шоковое состояние.

Хотя надо, пожалуй, учесть, что не прошло и пяти минут, как жертва этого самого дорожного происшествия целилась в него из пистолета. А подобные упражнения нервную систему обывателей, как правило, вовсе не укрепляют.

Я почувствовала, как что-то колет мне правую ладонь. Опустила глаза, разжала кулак и с изумлением обнаружила маленькую отвертку. Ту самую, которую взяла у Игоря. И я еще имею нахальство рассуждать о психологическом состоянии Павлика! На себя посмотри, Ирочка!.. Вздохнув и покачав головой, сунула отвертку в карман пиджака, чтобы потом вернуть в ту коробочку, из верхнего ящика стола… или из среднего? А, ладно, потом разберусь.

Толпа на месте происшествия собралась со скоростью, делающей честь людской любознательности. Еще несколько человек торопливо вышли из двери за нашей спиной и присоединились к зрителям. Свидетели, легко заглушая жалобные вопли владельца «Мерседеса», возбужденно галдели, делясь своими впечатлениями с теми, кто подошел только что. На Костю, к счастью, никто не обращал внимания, он был еще слишком далеко, когда Игорь бросился через дорогу.

Еще через пару минут Костя счел, что людей собралось достаточно, чтобы он мог незаметно удалиться. Уверенно держа папку под мышкой, он прошел мимо нас, легким движением головы приказав следовать за собой. Мы послушно пристроились у него за спиной.

– Интересно, а кто у нас теперь начальник? – ехидно шепнул мне на ходу Павлик.

– В любом случае не ты, – негромко ответила я, испытывая громадное облегчение от того, что этот тип начал приходить в себя.

Костя остановился около нашей «Волги», отпер ее, распахнул передо мной почему-то заднюю дверцу. Подождал, пока залезет и устроится рядом со мной Павлик, только после этого сел сам. Помолчал минуту, потом вздохнул и сказал мрачно:

– Глупо все получилось. Надо было мне сообразить, что у него есть оружие.

– Да ладно тебе, Костя, – попробовал утешить его Павлик, – кто же мог знать, что у Игоря пистолет? Я вот тоже не догадался.

– А я должен был предусмотреть, – досадливо поморщился Шилов, – но отвлекся…

Он снова вздохнул, развернулся к нам лицом и подал мне папку Игоря:

– Посмотри, наверняка там что-то важное.

Я кивнула, расстегнула «молнию». Первым делом вынула желтый конверт, достала из него кассету, сунула Павлику:

– Забери.

Смяла конверт, поискала, куда бы выкинуть. Костя, наблюдавший за мной, сказал немного раздраженно:

– Да сунь ты его в карман за сиденьем, я потом выброшу. Что там еще?

Еще в папке была только черная, из специальной бумаги упаковка, в такой продают фотобумагу. Не слишком церемонясь, я вытряхнула ее содержимое. Смела в сторону, прямо на сиденье, щепотку пшена и уставилась на то, что оказалось теперь у меня на коленях. Павлик выразительно присвистнул, а у Кости лицо стало таким… неизвестно почему, но я почувствовала себя виноватой.

Это действительно были фотографии, двенадцать штук, я посчитала. Цветные, очень хорошего качества. Действующие лица на всех были одни и те же – Камилла и незнакомый мне мужик. Что же до того, чем они занимались… я думаю, любая независимая экспертиза определила бы содержание этих снимков как «жесткое порно». Я почувствовала, что краснею – неудержимо, до слез. Сама понимала, что это глупо, в конце концов, мне не пятнадцать лет и даже не двадцать пять! И работа такая, что дает полную возможность и даже заставляет знакомиться с так называемой «изнанкой жизни», но эти фотографии окончательно вышибли меня из колеи. Ребята деликатно не смотрели на меня, шуршали снимками, передавая их друг другу.

– За что же ее все-таки убили? – спросил Павлик.

– И кто убил? – деловито добавил Костя.

– А разве не Игорь?

– Игорь убил ее мужа. Игорь искал у них в квартире и нашел эти фотографии. Это все, что мы знаем.

– Мы знаем, что Николай нашел эти фотографии. – Павлик отобрал у меня папку и начал рассуждать, раскладывая на ней снимки, словно пасьянс. – После этого он сразу позвонил на студию и сказал, что знает, кто убил его жену. Следовательно, это сделал или этот самый мужик, или кто-то из-за этого мужика… только мне непонятно, при чем здесь тогда Игорь?

– Очевидно, есть какая-то связь, – нахмурился Костя. – В любом случае прежде всего надо выяснить, кто такой этот герой-любовник.

– Надо спросить, – заговорила я, но оказалось, что голос мой сел, и пришлось сначала откашляться. Павлик с Костей терпеливо ждали, пока я приведу себя в рабочее состояние. – Надо спросить у Маргиты. Она должна знать, с кем ее сестрица время проводила.

– Не обязательно, – возразил Павлик. – Судя по тому, что мы слышали, – слова «и что мы видели» он опустил, но они подразумевались сами собой, – круг знакомых Камиллы был весьма разнообразен.

– Спросить у сестры все равно надо, – проворчал, открывая дверцу, Костя. – И у Рудольфа, он тоже может знать. Пошли.

Глава 7

Эта проклятая лестница теперь мне, наверное, по ночам в кошмарах сниться будет! В который раз я за сегодняшний день по ней поднимаюсь?

Маранелли, слава богу, были дома. И страшные события дня давным-давно заведенных привычек не изменили – дверь была не заперта, даже приоткрыта. Стукнув для приличия разок по косяку, мы подождали, пока из комнаты не раздастся голос Маргиты, и, дождавшись, зашли церемонной процессией – я впереди, следом Павлик; замыкающим, как обычно, Костя Шилов.

Рудольф с Маргитой, сидевшие на диване обнявшись, уставились на нас. Не дожидаясь, пока нам предложат присесть, я бесцеремонно плюхнулась на стул и сообщила супругам:

– Мы знаем, из-за чего погиб Николай. Он нашел вот это, – я протянула им фотографии. – Он полагал, что здесь ответ на вопрос, кто убил Камиллу.

Несколько секунд я ждала, однако ни один из супругов не пошевелился. Лишь рука Маргиты дрогнула, как мне показалось, но осталась лежать на плече мужа. Мне уже хотелось самой разложить у них на коленях шокирующие картинки, но Рудольф, хотя и очень неохотно, все-таки сам взял у меня тонкую стопку снимков.

Собственно, смотреть их все было не обязательно, вполне достаточно взглянуть хотя бы на одну фотографию, ту, что лежала сверху. Причем, если бы на ее месте оказалась следующая, ничего бы не изменилось – выразительность и качество везде были одинаковыми. Супруги Маранелли тщательно рассмотрели все двенадцать, причем реакция у них была абсолютно противоположной. Рудольф вспыхнул при взгляде на первую же фотографию и с каждой следующей багровел все больше. Но это не была краска смущения – судя по тому, как все сильнее сжимались его тонкие губы, он задыхался от бешенства. Когда мэтр глядел на последний снимок, физиономия его была уже такого буро-свекольного цвета, что я даже встревожилась, как бы его не хватил удар.

А Маргита, наоборот, побледнела. Морщины на ее и так заметно подурневшем лице проступили еще сильнее, кожа под подбородком обвисла. К фотографиям она так и не прикоснулась, но ее тонкие пальцы с длинными, покрытыми ярким лаком ногтями скрючились, словно ища горло невидимого врага. Глядя на нее в эту минуту, я вспомнила гарпий, которых жутко боялась в нежном возрасте, когда моей любимой книжкой были «Легенды и мифы Древней Греции» Куна. Я тогда даже страницы, где был про них рассказ с картинками, заклеила, чтобы не взглянуть случайно. И хотя уже давно не была маленькой девочкой, а рядом стояли Костя и Павлик, честное слово, мне было не по себе.

Впрочем, сама Маргита не обращала на меня внимания. Она вообще, казалось, забыла о существовании нашей троицы. С резким шипением выдохнув воздух сквозь сжатые зубы, она расправила плечи и уставилась куда-то в пространство за правым плечом Павлика. Он поежился и придвинулся ближе ко мне. И это не было вульгарной трусостью: теперь при взгляде на Маргиту на ум сразу приходила разъяренная кобра. Да что же это за женщина такая, почему ее никак невозможно сравнить с чем-нибудь миленьким – с кошечкой там, с ласточкой или хотя бы с рыбкой, – все только какая-то жуть представляется. Впрочем, надо быть справедливой, может, у нее сейчас просто период такой тяжелый? А в обычное время, когда вокруг нее почти ежедневно не убивают разными способами родственников и посторонние люди не рассматривают с ней вместе комплекты похабных картинок, где одним из главных действующих лиц является ее покойная сестра, в нормальной, обыденной жизни она, может, вовсе очень милая? Беленькая такая и пушистая, а?

Маргита наконец остановила свой взгляд на мне и заговорила. Смысл ее выступления передать не берусь, поскольку, как выяснилось, недостаточно хорошо владею разговорным русским. Но мне показалось, что существование этих фотографий ее не слишком удивило. Не то чтобы Маргита о них знала, скорее боялась, что они могут появиться. Продолжая материться, она вскочила с дивана и, дернув Рудольфа за плечо, выбежала в коридор. Он рванулся следом, рассыпал фотографии, засуетился, сгребая их и перегораживая нам дорогу к дверям. Впрочем, у меня не возникло впечатления, что он сделал это нарочно. По крайней мере вся эта неразбериха продолжалась считаные секунды, а потом он пулей вылетел за супругой. Мы, естественно, поспешили за ними.

Раскаты голоса Маргиты слышались где-то в конце коридора. Рудольф, не задумываясь, побежал в ту сторону, и не прошло минуты, как мы в прежнем составе плюс хозяин собрались в комнате, которую я вчера уже посещала.

Не могу сказать, что со вчерашнего дня воздух тут стал чище, а что касается пустых бутылок, то их явно прибавилось. И если небезызвестный мне акробат Аркадий не валялся, как вчера, поперек кровати, а сидел на ней, мотая головой из стороны в сторону, то только потому, что Маргита удерживала его в этом положении, держа одной рукой за длинные нечесаные волосы, а второй – яростно хлестала по щекам. При этом она продолжала кричать что-то, на мой взгляд, маловразумительное.

Появилась у меня однажды мысль купить словарь матерного языка, даже полистала тогда, но денег пожалела. И потом, одним словарем не обойдешься, разговорная практика нужна. Я не к месту хихикнула, представив себе физиономию Володьки, если я попрошу его со мной позаниматься. А что? Я, конечно, от него в жизни ничего подобного не слышала, но наверняка он умеет. Объяснялся же он как-то со слесарями, когда у нас прошлой осенью трубы отопления прорвало!

Аркадий начал приходить в себя. Не сказать, что протрезвел, но явно понял, что у него гости и гости хотят с ним общаться. Даже умудрился пропихнуть несколько невнятных слов сквозь распухшие губы. Маргита выхватила из рук мужа фотографии и, безжалостно сминая, стала совать Аркадию в лицо. В ее крике стали проявляться некоторые слова, которые я начала понимать: «ты скотина!», «как посмели!», «опять за старое!» и «говори, паскуда!». Он не пытался защититься, хотя бы отвести ее руку и освободить волосы, которые Маргита все еще держала намотанными на кулак, сидел обмякший; лицо его морщилось все больше и больше, и, наконец, Аркадий разрыдался.

– Тьфу, – Маргита сплюнула прямо на пол и оттолкнула его. Он упал обратно на диван, захлебываясь слезами. А Маргита обессиленно опустилась рядом, спрятала лицо в ладони.

– Боже мой, что же теперь делать? – прошептала она.

– А что ты теперь можешь сделать? – неожиданно громко и раздраженно сказал Рудольф. – Ты уже сделала все, что могла, но если она предпочитала… Марго, пойми ты наконец, твоя сестра была шлюхой и шантажисткой. И то, что она погибла, это естественный ход событий, рано или поздно это должно было случиться.

– Но она же обещала, – тонкий жалобный голос прозвучал так похоже на Камиллин, что у меня мурашки по коже пробежали.

– А ты, разумеется, поверила! Скажи спасибо, что нас не впутала, как тогда! – Рудольф обернулся к нам (мы все еще стояли в дверях немыми свидетелями происходящего) и, всплеснув руками, сказал: – Мы ведь думали, что живыми уже не выберемся! Камилла клялась, что никогда больше!.. Четыре года всего прошло, и все сначала!

– А что, собственно… что случилось четыре года назад? – спросила я, не особенно рассчитывая на ответ.

Рудольф пристально посмотрел на меня, перевел взгляд на Костю, на Павлика. Потом оглянулся на сгорбившуюся на краешке дивана жену, махнул рукой, присел рядом с ней и начал рассказывать:

– Сначала-то они просто развлекались, Камилла и этот дружок ее, – он брезгливо кивнул в сторону всхлипывающего Аркадия. – Фотографировали друг друга. Потом надумали снимать ее с другими мужиками. Были такие, что не возражали, так Аркашка прямо в комнате фотографировал, а если кто не рвался в фотомодели, так там щелочка специальная была. Снимали всех, потом фотографии показывали. Шутка это была у них такая, смешная очень. Подойти к человеку в самый неподходящий момент и бухнуть перед ним комплект снимков…

«Ха, в самый неподходящий момент! Интересно, бывают вообще моменты, для подобных шуточек подходящие? А Рудольф, судя по тому, как он об этом рассказывает, свой комплект получил».

– Марго еще тогда пыталась ее приструнить, – продолжал он, – но разве это возможно! Тем более, как потом оказалось, это были только цветочки. Сейчас неважно, в каком городе это было, но Милочке удалось подцепить очень влиятельного мужичка из местной администрации. А на следующий день она явилась к нему в кабинет и, наивно хлопая глазками, спросила, не хочет ли он купить несколько настоящих порнографических открыток. Мужик сначала обалдел, а потом, когда она выложила на стол фотографии, и вовсе чуть в обморок не хлопнулся. В общем, подзаработали Камилла с Аркадием на нем в тот раз так хорошо, что появилась охота и дальше продолжать. Они и продолжили. Я, дурак, еще удивлялся тогда, как это нам в неделю полугодовые гастроли по Канаде оформили! А это они перед этим свои гастроли в Москве устроили!

Маргита подняла голову, посмотрела на него, но ничего не сказала.

– Но долго так продолжаться, разумеется, не могло? – спросила я.

– Разумеется. Напоролись они на серьезных людей, те с ними ни про какие деньги даже говорить не стали. Избили. Этому, – он снова кивнул на Аркадия, – два ребра сломали, а Камиллу еще… впрочем, не думаю, что ее это слишком расстроило. Разве только пожалела, что никто не фотографировал…

– Рудик! – укоризненно прошелестела Маргита, но он не обратил на слова жены никакого внимания.

– Мало того, когда их стали бить, они сказали, что пленку отдали нам на хранение. И эти костоломы… Представляете себе, сидим мы с Марго, смотрим телевизор, и вдруг вваливаются четыре жлоба здоровенных и начинают с нас требовать какую-то пленку! Мы ничего не понимаем, они мебель опрокидывать начали, тайник искать… Слава богу, эта дура сообразила, что дело нешуточное заваривается, объяснили ей серьезные люди, что если эта четверка ни с чем вернется, то хорошо никому не будет. Позвонила она тогда Кольке, пленку они, оказывается, и не прятали вовсе, лежала она себе спокойненько на полочке под зеркалом. Колька прибежал к нам с этой пленкой, сам ничего не понимает, сует ее этим кретинам, а они отмахиваются и от нас пленку требуют! Еле-еле разобрались. Вот тогда Милочка и плакала, и клялась, что никогда в жизни больше ничего подобного! Это же надо, всего четыре года прошло! Тебе что, кретин, на кусок хлеба не хватало? – ткнул он Аркадия кулаком в бок.

– Это не я, – заскулил тот. – Я не хотел, я боялся… Ты же знаешь, Рудик, я после того случая три месяца выступать не мог! Это она, Милочка! Я даже не ходил с ней никуда, только фотографии сделал, как она велела, и все! Я даже знать ничего не хотел! Я словно чувствовал!

– Ну да, скажи еще, что ты не знаешь, кого снимал, – устало проговорила Маргита.

– Кстати, мы так и не знаем, кто этот человек, – напомнила я.

Акробат только съежился еще сильнее, а Маргита с Рудольфом переглянулись. Потом она вздохнула и снова опустила голову.

– Фадеичев это, Виталий Александрович, – сказал Рудольф. И, очевидно поняв по нашим лицам, что необходимы комментарии, добавил: – Он в Министерстве культуры не последний человек, один из замов.

– Замминистра? – подняла я брови и покосилась на фотографии, которые Маргита все еще держала в руке.

– Он приходил на открытие сезона, Милочка с ним и познакомилась, – торопливо объяснил Аркадий. – Я ей говорил, не связывайся с ним, у него глаза, как… это он ее убил, я знаю!

– О чем ты говоришь, – поморщился Рудольф, – Фадеичев с тех пор ни разу в цирке не был. А если бы и заходил, вокруг него сразу такая свита собирается! Что же он, по-твоему, при всех наши ящики потрошил, динамит подкладывал, порох подменял?

– Я не знаю! Я не знаю как, но это он ее убил! Я так боялся, что он и до меня доберется!

– А тебя за что? Ты же говоришь, что даже не ходил к нему, так откуда он мог про тебя догадаться?

– Милочка могла ему сказать. Просто так, для смеха, сказала бы, что пленка все еще у меня. Ты же знаешь, она все веселилась! А я поэтому и пью все время, чтобы не так страшно было!

– Лучше бы уехал куда-нибудь и спрятался, раз так испугался.

– Да? И все бы сразу решили, что Милочку… это я? Думаешь, я не знаю, какие разговоры ходят?

– И все равно ерунда получается. Фадеичев Камиллу убить не мог, такой вариант чисто технически не проходит.

– Сам он мог руки и не марать, – негромко заметил Рудольф. – Нанял кого-нибудь или приказал. Такой вариант проходит?

– Н-наверное, – клацнул зубами Аркадий. – Только… кто же смог бы?

– Действительно. – Маранелли был более спокоен, почти задумчив. – Народишко у нас в цирке, конечно, разный попадается – гадость какую сделать, и не по мелочи, а по-крупному, анонимку написать, гастроли выгодные перебить – это всегда пожалуйста! Но чтобы убивать, это уже перебор.

– Но вы же понимаете, что это кто-то из своих, – возразила я. – Сами говорите, чужой ни за что не смог бы ни динамит подложить незаметно, ни порох подменить.

Рудольф не ответил. Сидел, мрачно насупившись, и молчал. А Маргита, наоборот, слегка оживилась:

– Вы кого-то подозреваете?

– Сатонина, – быстро ответила я. – Дневного дежурного.

– Игоря? Но он же только что… – Маргита, моргая, уставилась на мужа.

А он спросил неожиданно:

– А с чего он вообще вздумал по улицам бегать и под машины кидаться?

Аркадий тоже был явно удивлен, но сидел молча, ждал объяснений. Я вместо этого стала задавать вопросы. Отвечала мне Маргита.

– Цирк и гостиница совсем рядом. Мог Игорь свободно заходить в цирк через служебный вход?

– Разумеется.

– А часто он бывал за кулисами?

– По-разному, я внимания особенно не обращала. Но бывал.

– Мог он подложить динамит?

В этот раз Маргита промолчала, уставилась на мужа. Он поморщился, поежился, но все-таки, хотя и очень неохотно, ответил:

– Без проблем. Но зачем ему это?

– А если этот ваш Фадеичев его нанял?

На минуту повисла тяжелая тишина. Потом Маргита вскочила:

– Идем к нему! Я сама у него спрошу, пусть он ответит, глядя мне прямо в глаза, пусть ответит!

– Ты с ума сошла, Марго, – тихо сказал Рудольф. – Ты же ничего больше не умеешь. Как ты будешь жить, когда тебя… – Он запнулся и поправился: – Когда нас выгонят из цирка?

Она замерла. Потом повернулась и с отчаянием посмотрела на меня.

– Но что Фадеичев сможет сделать? – неуверенно спросила я, чувствуя, что не понимаю чего-то важного. – Тем более если он организатор убийства, его просто посадят…

– Да при чем здесь он? – вздохнул Маранелли. – Фадеичев что, ноль без палочки, пустое место.

– Ничего себе пустое место, – жалобно сказал Аркадий. – Ты его глаза видел?

– Я не о злобе и не о жестокости говорю, – отмахнулся Рудольф, – а о влиянии, которого у него нет, не было и никогда не будет. Если бы не тесть, ему бы и близко к должности замминистра не удалось подобраться. Тесть – вот кто здесь ключевая фигура. И не губернского, позвольте заметить, масштаба, а всей страны. Он в Госцирке такая шишка, что лучше в подобных обстоятельствах ни фамилии, ни должности не упоминать! Он таких, как мы с Марго, натощак по десятку глотает, просто для поправки здоровья. А у нас и так сложностей будет выше крыши, даже если расследование установит, что моей вины в гибели Камиллы нет… Нет уж, нам сейчас ниже травы тише воды нужно быть.

– Значит, Фадеичев от тестя сильно зависит, – наконец я начала понимать расклад.

– Не сильно, абсолютно. А его жена – баба вздорная и ревнивая. Если бы она эти фотографии увидала, то сначала бы муженьку шевелюру проредила, а потом укатила бы к папочке. И на этом карьера Фадеичева закончилась бы.

– Значит, Камилла была для него действительно серьезной угрозой?

– Смертельной.

– Что ж, – я посмотрела на Костю, на Павлика. Оба кивнули. Забрала у Маргиты фотографии. – Пожалуй, мы съездим в Министерство культуры, посмотрим на господина Фадеичева Виталия Александровича. Нам сердитый дяденька из Госцирка не страшен, у нас своего начальства полно…

Глава 8

Пока мы ехали, Павлик начал приставать ко мне с дурацкими вопросами:

– Нет, ты все-таки скажи, Ирина, как это так получилось, что ты заместителя министра культуры в лицо не узнала? Ты же у нас вхожа в высшие сферы?

– Во-первых, на фотографиях вовсе не лицо этого мужика крупным планом было, – отмахнулась я. – Во-вторых, этих замминистров не то пять, не то семь штук. Своего, который СМИ курирует, я знаю, а остальные мне зачем?

Порывшись в сумочке, я нашла ламинированную карточку с единственным словом, напечатанным большими буквами: «ПРЕССА», приколола к лацкану пиджачка, спросила у Павлика:

– У тебя такая есть?

– А как же, – он достал свою карточку из бокового кармашка сумки.

– Отдай Косте, – приказала я.

Павлик вполне мог себе это позволить, поскольку обладал совершенно невероятной способностью просачиваться в нужное ему место. Самые строгие вахтеры, самые неподкупные дежурные не были для него преградой. Каким-то даже не шестым, а семнадцатым чувством он знал, что мимо этой бабуси надо пройти медленно и степенно, вежливо ей поклонившись, а мимо той суровой женщины бальзаковского возраста пробежать деловитой рысцой ну просто очень занятого человека, а мимо усатого охранника промаршировать, сохраняя каменное выражение на лице. Честное слово, он даже нашу проходную умудряется проходить, не показывая пропуска, сама видела! Меня, Ирину Лебедеву, останавливают, а его в упор не видят!

В Министерстве культуры он в который уже раз продемонстрировал свои блестящие способности – прошел мимо двух скучающих милиционеров, небрежно махнув перед их лицами удостоверением сотрудника Тарасовской ГТРК, уверенно пересек просторный, мрамором отделанный вестибюль, свернул направо и скрылся из виду.

Нас с Костей, разумеется, остановили. Тщательно проверили паспорта, вежливо, но очень настойчиво поинтересовались, к кому мы, собственно, направляемся и назначено ли нам? Я чистосердечно поведала, что направляюсь я, а также мой помощник, к уважаемому господину Фадеичеву, для которого мое появление явится приятным сюрпризом. На мой намек, что совпадение моих имени и фамилии с именем и фамилией популярной ведущей программы «Женское счастье» вовсе не случайно, что я и есть упомянутая популярная ведущая, никакой реакции не последовало. И что шеф талдычит мне все время про высокий рейтинг «Счастья»? Сегодня я в очередной раз убедилась, что самые важные в жизни люди, те, от которых зависит, впускать или не впускать, эту программу не смотрят!

Косте надоело слушать мои деликатные препирательства со стражами порядка. Он, мягко напирая плечом, выдавил меня через короткий и узкий огороженный проход, а оказавшись на моем месте, спросил ровным голосом:

– Так как пройти к Фадеичеву?

И тут же получил четкий ответ:

– По коридору направо, подняться по лестнице на второй этаж и снова направо. Третья дверь.

– Спасибо, – Костя кивнул… нет, даже не кивнул, а эдак солидно пошевелил головой в направлении сверху вниз. Интересно, я так сумею? Надо будет дома перед зеркалом попробовать.

– Ирина Анатольевна, нам направо, – он указал туда, где незадолго до этого скрылся Павлик.

Как только мы сделали первые шаги по мраморному вестибюлю, милиционеры потеряли к нам всякий интерес и не заметили, как Костя мне подмигнул.

Первым, кого мы встретили, свернув в коридор направо, естественно, был Павлик.

– Чего вы так долго? – спросил он. – Ирина, что ты вечно скромничаешь? Сказала бы, что ты из «Женского счастья», они бы тебя на руках внесли.

– Не трави душу, – проворчала я. – Ты знаешь, где кабинет Фадеичева?

– Откуда? Я думал, вы догадаетесь спросить.

– То-то и оно, привык на других рассчитывать. Мы-то спросили… – уточнять, что спросил Костя, я не стала. – Да куда же лестница подевалась? Она ведь где-то здесь была, я точно помню!

Хоть и нечасто, но приходилось мне бывать в Министерстве культуры, и по лестнице тоже поднималась, и не раз. И никогда у меня с ее поисками не возникало никаких проблем. Точнее говоря, я и не искала ее вовсе, просто подходила и поднималась. Неужели сегодня я умудрилась заблудиться? Похоже, что так – коридор заканчивается глухой стеной с роскошным панно, изображающим, очевидно, какое-то высококультурное мероприятие. Когда я была здесь в последний раз, ничего подобного на стене не наблюдалось. Или, может быть, я просто не заметила? Да нет, оставить без внимания такой шедевр было просто невозможно! Судя по всему, это был концерт юного скрипача, а играл он на выставке народного творчества, в библиотеке. Неизвестный художник так размахнулся, вырисовывая скрипку, книги и декоративные поделки из соломки и лоскутков, что на зрителей места у него не осталось. А может, такова и была сверхзадача – чтобы зрителями чувствовали себя мы, люди, случайно проходящие по коридору?

– Какая лестница, Ирина? – Павлик грубо прервал мои эстетические раздумья, дернув за рукав. – Мы одну уже прошли, а больше здесь не будет. Коридор кончился.

– Значит, нам надо на ту, которую прошли, – вздохнула я. Общение с высоким искусством настенной живописи, даже столь краткое, настроило меня на философский лад. – Где она там, показывай!

Лестница обнаружилась за полуприкрытой дверью с матовым стеклом, и мы без приключений поднялись на второй этаж.

– Третья дверь направо, – процитировала я, решительно сворачивая.

Нас не обманули. Третья по счету темная полированная дверь была украшена красной табличкой с золотыми буквами, извещавшей всех, кого это интересовало, что именно за ней находится первый заместитель министра культуры господин Фадеичев Виталий Александрович. Я уже протянула руку к массивной бронзовой ручке, но Костя, как всегда, опередил меня, открыл дверь, и я вплыла… думаете, в кабинет? Ничего подобного. В приемную господина первого заместителя министра культуры.

Что ж, очень логичная и разумная мера предосторожности. Не будь этой приемной, открывались бы двери прямо в кабинет, и что тогда? Постоянно вваливались бы без предупреждения всякие компании вроде нашей! Разве может человек эффективно работать, тем более управлять культурой в таких условиях? Нет, с приемной – это очень мудро устроено.

Я еще стояла и оглядывалась по сторонам – надо сказать, что приемная была раза в четыре больше моего кабинета и заполнена соответствующим количеством мебели, так что было на чем глаз остановить, – как из-за светлого письменного стола вспорхнула молоденькая секретарша.

– Ой, вы же Ирина Лебедева! – она чуть в ладоши не захлопала от радости. – Я вас сразу узнала, вы точно такая же, как в «Женском счастье»! Знаете, я ни одной вашей передачи не пропускаю, честное слово! По-моему, это самое лучшее, что у нас есть на телевидении!

Наконец-то я в этом учреждении встретила по-настоящему культурного человека, шеф все-таки был прав – любит народ нашу передачу! А секретарша продолжала щебетать:

– Вы к Виталию Александровичу? Присядьте здесь, на диванчик, сейчас я доложу.

Улыбаясь и кивая мне, она скрылась в соседней комнате и через несколько секунд появилась снова, гостеприимно распахнув дверь:

– Пожалуйста, заходите!

Вот чего я не разглядела, так это кабинета Фадеичева – маленький он был или большой, что там на стенах, какая люстра, какая мебель – ничего не помню! Стулья, правда, были мягкие, сидеть было удобно. Но в остальном все мое внимание сосредоточилось на Виталии Александровиче.

Когда мы вошли, он не встал из-за стола, а уж тем более не вышел нам навстречу. Напротив, откинулся на спинку своего кресла и прогудел низким голосом, довольно доброжелательно:

– Очень рад, Ирина Анатольевна, давно мечтал с вами встретиться. Вы ведь, можно сказать, местная достопримечательность. Сам я, к сожалению, редко на вашу программу успеваю, а вот супруга моя регулярно смотрит, и с большим удовольствием, она ваша поклонница. Да что же вы остановились? Проходите, присаживайтесь.

Если бы он не игнорировал моих спутников так явно, я бы, может, и не стала устраивать церемонию знакомства, в конце концов, не за тем мы сюда приехали. Но теперь просто из вредности, подходя к столу и усаживаясь, сказала:

– Знакомьтесь, это мои сотрудники и помощники, Павел… – И замерла, сообразив, что не помню его отчества. А, ладно, пусть будет так. Все равно, Костиного я тоже не знаю. – И Константин.

– Очень приятно, – не пошевелившись и даже не кивнув, ответил Фадеичев.

Впрочем, ребята ответили ему такой же невозмутимой холодностью, даже на формальное «взаимно» не расщедрились. Молча подошли к ряду стульев у стены и сели. Костя спокойно, непринужденно, положив ногу на ногу, а слегка нервничающий Павлик тут же скопировал его позу.

Виталий Александрович не обращал на них внимания, разглядывал меня, а я, естественно, его. Теперь у меня уже не было никаких сомнений: на фотографиях с Камиллой был именно он. Мужик как мужик. Не Аполлон, конечно, но вполне прилично выглядит. Крупный, даже когда сидит, видно, что высокий. Довольно густые светлые волосы с характерными залысинами. Тонкий, правильной формы нос и массивный тяжелый подбородок с неожиданно симпатичной ямочкой. Глаза… мне сразу стало понятно, почему так испуганно взвизгивал Аркадий: «Ты его глаза видел?» Возможно, это как-то зависело от освещения, возможно, на самом деле они были светло-серые или светло-голубые, но мне радужная оболочка вокруг зрачка показалась почти прозрачной. В сочетании с белесыми, тоже почти невидимыми ресницами эффект был потрясающий. На память сразу приходили всякие монстры, злобные пришельцы и прочие персонажи из фильмов ужасов. А может, все дело не в странном цвете, а в выражении этих глаз, в этой даже не злобной, а, что еще хуже, в равнодушной жестокости?

– Так что вас привело ко мне, Ирина Анатольевна? – Ему первому надоело молча смотреть на меня.

Словно загипнотизированная его прозрачными глазами, я, не глядя, вытащила из сумочки пачку фотографий и положила перед ним на стол.

Сначала он брал их по одной и внимательно разглядывал, складывая просмотренные в аккуратную стопочку, тщательно расправляя самые помятые. Потом разложил веером на столе. Шевеля губами, некоторые переложил, поменял местами. Только потом снова взглянул на меня.

Мамочка моя! Вот когда я захотела снова оказаться за широкой спиной Кости Шилова! А еще лучше – дома под одеялом, причем укрыться с головой. Легко мне было кривить презрительно губы при виде пьяных слез Аркадия, но сейчас его поведение представлялось мне уже вполне разумным. Только гордость не позволила сейчас с визгом выскочить из кабинета. Гордость или то, что ноги отнялись со страху?

– Где Сатонин? – спросил Фадеичев.

– Погиб, – мстительно сказала я и уставилась ему в глаза. Что я ожидала там увидеть? Ужас, тревогу, чувство вины? Нет, этот человек был устроен как-то по-другому. Мелькнула вроде бы слабая искра любопытства, и то я не уверена.

– Как именно?

– Попал под машину. – Могла бы, в общем-то, и не отвечать. Сама не знаю, почему рот открыла.

– Угу, – он снова сложил фотографии стопочкой, засунул их во внутренний карман пиджака. – Хорошо. У вас ко мне что-то еще?

– Но как же? – я даже растерялась. – Ведь мы все знаем!

– Что вы говорите? Впервые встречаю человека, который знает все! – Черт побери, мало того, что он ни капли не испугался, он, кажется, даже развеселился. – Между нами, Ирина Анатольевна, такое заявление вовсе не свидетельствует о том, что вы обладаете мудростью. Вот Аристотель умный был человек, а что все время повторял? «Я знаю только то, что я ничего не знаю».

– Сократ, – машинально поправила я заместителя министра культуры.

– Не принципиально, – отмахнулся он. – Главное то, что он имел в виду.

– В любом случае не то, что имеете вы, – упрямо настаивала я. – Мы знаем, что это вы убили Камиллу.

– Камиллу? – Брови Фадеичева поползли вверх. – Не уверен, что среди моих знакомых… ах да, артистка цирка! Меня с ней познакомили, когда я был там по случаю открытия сезона. Поздравление от губернатора и тому подобное… Так вы говорите, ее убили? Какой ужас! Извините, я плохо ее помню. Кажется, она была очень миленькая, или я ее с кем-то путаю?

– Как вы можете! – не выдержала я. – Ведь есть фотографии!

– Фотографии? – Поднять брови еще выше он не мог, есть предел у человеческого организма. – Какие фотографии? Нет, я допускаю, мы могли оказаться рядом на каком-нибудь групповом снимке. Специально я, сами понимаете, ни от кого не прятался.

– Я говорю не о групповых снимках, – отчеканила я. – Я говорю о фотографиях, на которых вы с Камиллой занимаетесь любовью!

– Любовью? – он озадаченно смотрел на меня.

– Согласна, говорить о любви здесь неуместно. Это в лучшем случае порнография. Вы снимки только что в карман положили.

– Ирина Анатольевна! – Этот негодяй продолжал развлекаться. – Не понимаю, о чем вы толкуете? В жизни не видал ничего подобного, и никаких фотографий у меня в карманах нет. – Он, широко улыбаясь, похлопал себя по груди.

Костя привстал было, но я остановила его:

– Не надо. Он должностное лицо, припаяют еще нападение на чиновника высокого ранга, находящегося при исполнении служебных обязанностей, вытаскивай тебя потом.

Он нехотя сел обратно, а Виталий Александрович похвалил меня:

– Очень разумно. Тем более что у меня и кнопка вызова охраны под рукой.

В жизни не слыхала более противного голоса!

– Но вы же понимаете, что улики против вас, даже без этих фотографий, все равно найдутся! Сатонин…

– А что Сатонин? – живо перебил он меня. – Да, мы знакомы, шапочно, конечно. Там же, на открытии сезона, он подошел ко мне, попросил помощи. У него квартирный вопрос никак не решался. Я, естественно, сказал ему, что на ходу такие вещи не обсуждаются, посоветовал записаться ко мне на прием, пообещал разобраться. Вот и все мои контакты с Сатониным. Видите ли, Ирина Анатольевна, – Фадеичев снова откинулся на спинку стула, – я с вами абсолютно откровенен! Отвечаю на все ваши вопросы, даже не заданные. И не пытайтесь втянуть меня в этот криминал, ни к каким убийствам я не причастен: не стану признавать этого даже ради ваших прекрасных глаз. Еще что-нибудь имеете мне сказать?

Я встала. Глядя на сидящего Фадеичева сверху вниз и расправив плечи, было гораздо легче произнести сакраментальную фразу:

– Я вас еще достану.

– Бог в помощь, – равнодушно откликнулся он.

Боюсь, что впечатление, которое я произвела на милую секретаршу, было несколько подпорчено. Проходя мимо, я даже не нашла в себе сил улыбнуться ей, не то что обменяться парой любезных слов.

В машине я взорвалась:

– Дура! Идиотка! Это же надо, своими собственными руками отдала!

– А кстати, зачем ты ему фотографии на стол выложила? – с любопытством спросил Костя. – Да еще все сразу?

– Напугать хотела! Думала, он как увидит, сразу во всем признается!

– Понятно! – Он включил зажигание, и машина плавно тронулась с места.

– А может, все-таки надо было попробовать отнять? – подал голос Павлик. – Вдвоем, нет, втроем мы бы точно справились.

– Нет, – Шилов покачал головой. – Ирина правильно не разрешила. Мигом набежали бы охранники, даже если бы мы снимки успели вытащить, он их тут же обратно забрал бы, а нас всех в милицию, разбираться. Мы бы сейчас уже в «обезьяннике» сидели.

– Интересно, что он теперь делать будет?

– Это я тебе могу сказать, – ухмыльнулся Костя. – В данный момент он наверняка звонит нашему председателю. Пока мы до студии доберемся, приказы об увольнении будут уже готовы.

– Че-ерт! – с тоской вырвалось у меня. – Может, вас не зацепит? Он же только мою фамилию знает?

– Может, – согласился он. – В студии ни в жисть никто не догадается, с какими такими Павлом и Константином Лебедева могла в крестовый поход направиться?

Странное все-таки у Шилова чувство юмора – нашел время шутки шутить. Хотя настроение действительно немного улучшилось, даже заскучавший было Павлик хмыкнул:

– Ну, меня по такому имени, как Павел, никогда не вычислят. Сколько здесь работаю, ни разу меня никто так не назвал. А вот тебе, Костик, точно хана…

– Щас-с! Меня Андрей Юрьич прикроет, я же не творческий работник. Ну переведет в слесари на месяц, тоже горе! Не, я к культуре отношения не имею, меня не достанут.

– Что же получается, одну Ирину выгонят? – с неуместным весельем спросил Павлик. – Не позволим! Сейчас первым делом к шефу, пусть защищает свои лучшие кадры! Тем более народ против!

– Какой народ против, ты, что ли? – хихикнула я. Одно из двух: или непонятное веселье ребят было заразным, или у меня начиналась вульгарная истерика.

– Я, конечно, тоже народ, – Павлик стукнул себя в грудь, – но вообще-то я имел в виду два с половиной миллиона телезрителей Тарасовской губернии…

– Это включая грудных младенцев и древних старух? – невинно поинтересовался Костя.

– Не мелочись! Миллионом больше, миллионом меньше – невелика разница. Я говорю о том, что народ хочет смотреть «Женское счастье» с Ириной Лебедевой! И если его, народ, лишат этого зрелища, то он выйдет на улицы! Представляешь, Ирина, толпы людей на площади, все с твоими портретами, транспарантами, с плакатами…

– Ужасно, – содрогнулась я.

– А на них написано, вот такими буквищами: «Вернуть Лебедеву в эфир!», – продолжал буйствовать Павлик. – Помнишь, какие митинги энтэвэшники в свою защиту организовывали? Думаешь, нам слабо?

– Что, и Явлинского с Новодворской сумеешь уговорить? – восхитилась я.

В общем, когда мы поднимались в родную двадцать четвертую комнату, песен, конечно, мы не пели, но настроение было уже не столь похоронным, а напротив, бодрым и боевым. И появились даже некоторые мысли, каким именно образом выполнить мою прощальную угрозу и «достать» Фадеичева.

Я шла впереди, поэтому именно я, едва успев провозгласить «Все к лучшему в этом лучшем из миров!», застыла в дверях. Павлик налетел на меня, так что я с трудом удержалась на ногах, и то только потому, что успела ухватиться за косяк. Слава богу, Костя успел сориентироваться и притормозил. Иначе – вот была бы картина! – вся наша троица дружно падает к ногам шефа, расположившегося в любимом кресле Павлика.

– Явились, голубчики? – хмуро пророкотал шеф. Выглядел он в эту минуту – ну просто точная копия Зевса-громовержца все из той же моей детской книжки «Легенды и мифы Древней Греции».

Кроме него, в комнате находились Галина Сергеевна, Лера и Валера Гурьев. Галина Сергеевна, расстроенная, с красными пятнами на щеках, расположилась за своим столом, нервно комкая носовой платок; Лера, слегка съежившись, устроилась на стуле рядышком, испуганно поглядывая на шефа, а Гурьев с очень задумчивым видом сидел на обычном Костином месте, подоконнике, и, пользуясь тем, что начальство его не видит, болтал ногами.

Окинув компанию одним взглядом, я сосредоточила внимание на шефе:

– Э-э… Здравствуйте, Евгений Иванович! – Вежливость с начальством, конечно, вовсе не гарантирует приятного течения разговора, но и не помешает.

– Виделись, – отмахнулся он и опять сурово рыкнул: – Вы хоть понимаете, что натворили? У председателя телефон уже раскалился! Что вы там за скандал устроили в Министерстве культуры?

– Скандал? Да не было ничего такого! Наоборот, все чинно, благородно. Пришли, поговорили полчасика и ушли. – Мое удивление было настолько искренним, что шеф, кажется, поверил. Правда, я немного подпортила впечатление, добавив: – Даже охрану вызывать не пришлось.

– Ирина, ты объясни все сначала, – тихо посоветовал мне Костя.

– Да уж, объяснись, пожалуйста, и поподробнее!

– Хорошо, – послушно кивнула я. – Только я сяду, можно?

Шеф буркнул что-то невнятное, и я скользнула за свой стол. Не знаю, кто как, а лично я на своем рабочем месте и чувствую себя увереннее. Костя тем временем бочком пробрался к окну и устроился там, потеснив Гурьева. Павлик забился в угол у шкафа и, похоже, не имел пока никакого желания оттуда выходить.

– Значит, с самого начала, – сказала я.

Рассказ получился длинным, потому что я постаралась не упустить ни одной мелочи, изложила все в подробностях и деталях. А там, где что-нибудь забывала, подсказывал Костя. Пока я говорила, мне пришла в голову еще одна мысль, и, закончив описание нашего визита в Министерство культуры тем, как мы, пройдя мимо охранников, вышли на улицу, я ее высказала:

– Вот как хотите, Евгений Иванович, но даже если бы я сомневалась в правильности своих выводов…

– Наших выводов, – негромко поправил Костя.

Павлик голос подать не решился, но кивнул довольно храбро.

– Наших выводов, – согласилась я, – то меня убедило бы в этом поведение Фадеичева. Был бы он порядочный человек, стал бы такую бочку на нас катить?

– Непорядочность – это еще не обвинение в убийстве, – проворчал шеф.

– Хорошо, сформулирую по-другому. Если бы он действительно был абсолютно ни при чем в этой истории, какая была бы нормальная реакция? Пожал плечами и выкинул из головы. А он?

– Ладно, Лебедева, я тебя понял. Учти, я не говорю, что согласился, я говорю только, что понимаю твои аргументы. – Кошелев слегка повернулся в кресле, пытаясь разглядеть Гурьева у себя за спиной. – Ну, эксперт-криминалист, вылезай на всеобщее обозрение. А что скажешь ты?

– А что тут можно сказать? – Валера спрыгнул с подоконника и вышел в центр комнаты. – Концы вы, ребята, рубанули просто мастерски. Сатонина под машину пихнули…

– Никто его не пихал! – возмутилась я. – Он сам через дорогу побежал!

Гурьев, не удостоив меня даже коротким взглядом, неторопливо продолжил:

– Папку его вы с места происшествия, грубо говоря, просто стибрили. Кстати, как-то это у тебя, Ирина, неясно прозвучало, где сейчас пистолет Сатонина?

– А? – я растерялась, обернулась на Павлика. – А действительно, где? Вроде ты его подобрал?

– Я, – он вытянулся по стойке «смирно» в своем углу. – Но я его с собой не таскал. Он в машине у Кости лежит, я его в карман дверцы засунул. Левой задней.

Шилов открыл рот и тут же захлопнул его, проглотив все слова, которые приготовился сказать, и пулей вылетел из комнаты. Павлик с тревогой посмотрел ему вслед, потом уставился на ошарашенного Валеру:

– Если вы насчет отпечатков пальцев, то я очень осторожно его держал… сначала-то, конечно, ухватил с перепугу, а потом только двумя пальчиками.

– Дева Мария, заступница наша на небесах! – Иногда Гурьев вспоминал, что он верующий. Впрочем, кроме больших церковных праздников, это случалось редко, в основном когда он сталкивался с чем-нибудь вроде сегодняшней выходки Павлика. Это же надо до такого додуматься – забрать пистолет, бросить его в служебной машине и забыть!

Впрочем, я тоже хороша. Костя, тот хоть не знал, а я видела этот идиотский пистолет в руках у Павлика и даже не подумала поинтересоваться, куда он его подевал. И кто, спрашивается, в этой истории самым большим дураком получается? Промолчим, Ирочка, пока промолчим.

– Ладно, – Гурьев наконец снова обрел дар связной речи. – Продолжаю дальше. Кроме вышеперечисленных подвигов, фотографии, являющиеся несомненными уликами, Ирина сама подозреваемому отдала.

Тут мне крыть и вовсе было нечем, я только голову опустила.

– Надо, конечно, учесть, что если бы покойный Сабанеев действовал по уму и, найдя фотографии в пакете с пшеном, вызвал бы милицию, а не штурмовую группу с «Дамских заморочек», то и сам бы жив остался… Спокойно, Ирина, я тебя вовсе в его смерти не обвиняю, это была его ошибка, а не твоя. Но, согласись, если бы он позвонил в милицию, а еще лучше – сам туда побежал, все бы по-другому повернулось.

– А ты бы побежал? С такими фотографиями своей жены? – проворчала я.

– Вопрос некорректен, поскольку я был женат в крайне юном возрасте восемнадцати лет в течение всего двух с половиной месяцев. Так что чувства и поведение свое в роли мужа плохо помню. Но допускаю, что были основания поступить именно так, хотя и продолжаю считать поведение ошибочным.

– Вопрос сейчас в другом, Валерий Николаевич! – остановил его шеф. – Я хочу знать, что сейчас можно сделать, чтобы… скажем так, разрешить эту сложную ситуацию.

– Подумать надо…

– У нас, вообще-то, есть некоторые мысли, – робко намекнула я, – и мы тоже рассчитывали на твою, Валера, помощь. В смысле взаимодействия с милицией. Можно я скажу, Евгений Иванович?

– Излагай, – коротко сказал шеф.

– Значит, я… мы думаем вот как. В милицию нам, конечно, пойти надо. Для этого нам Гурьев и нужен, чтобы они нас сразу не убили, как только мы все расскажем. И чтобы поверили. Зато потом на основании наших показаний… ну, они же по крайней мере будут знать, где искать. У Сатонина дома обыск сделают – не может быть, чтобы у него никаких следов не обнаружилось. Ну, не знаю, тайника какого-нибудь с динамитом, например? И еще пленку…

– Какую пленку?

– Мы все носились с этими фотографиями, но есть же еще пленка, с которой они напечатаны. И я уверена, что она до сих пор у Аркадия, этого дружка Камиллы!

– Думаешь, он ее еще не уничтожил?

– Ни в коем случае! Во-первых, он боится, что Фадеичев про него узнает и потребует ее отдать. Замминистра же ни за что не поверит, если Аркадий скажет, что пленки больше не существует. А во-вторых, акробат за это время ни разу не протрезвел настолько, чтобы совершать такие осмысленные действия, как уничтожение улик.

Вернулся Костя с большим бумажным пакетом в руках, остановился, прислонившись к косяку двери и мрачно глядя на Павлика. Тот в своем углу старательно притворялся невидимым.

– Пистолет тоже, – вспомнила я, – наверняка можно будет доказать, что он принадлежал Сатонину.

– Все верно, – задумчиво сказал Валера. – А если что и забыла, там сообразят спросить. Ну что, Евгений Иванович, мы поедем?

– А может, сначала в буфет заскочим на минуточку? – вдруг снова проявился Павлик. – А то кушать хочется!

– Обойдешься, – шеф был справедлив, но суров. – Езжайте быстрее сами, пока за вами не приехали, пинкертоны!

Лера метнулась к сумочке, выхватила из нее большой кулек и сунула Павлику в руки:

– Это фундук, по дороге подкрепитесь!

Павлик успел послать ей благодарный взгляд, после чего мы дружно покинули родные стены.

Глава 9

Сказать, что в милиции нас, со всеми нашими признаниями, приняли с распростертыми объятиями, было бы некоторым преувеличением – ощущение скорее было смешанным.

Еще по дороге туда, щелкая орешки – разумеется, Павлику не позволили слопать весь фундук в одиночку, орехи честно поделили, даже Валера, который успел пообедать, от своей доли не отказался, – я предложила заехать в гостиницу и забрать у Аркадия пленку, но Гурьев сердито сказал:

– Нет уж, хватит тебе резвиться. Пусть милиция сама изымает вещественные доказательства с соблюдением всех уголовно-процессуальных норм.

Благодаря заступничеству Гурьева нас только пожурили за все наши выкрутасы, забрали пистолет, развели по разным комнатам, и мы начали давать показания. Не знаю, как с ребятами, а со мной очень спокойный, пожилой капитан, позволивший называть себя Борисом Викторовичем, работал не меньше трех часов.

Он очень внимательно слушал меня, записывал, задавая массу уточняющих вопросов, и был при этом настолько корректен и доброжелателен, что я сочла его милейшим человеком. Один только у него был недостаток – он понятия не имел о существовании моей программы. Это неожиданно обидело меня настолько, что я обнахалилась и заявила:

– А вот если бы милиция вовремя в гостиницу приехала, когда Сабанеева убили, то сами бы во всем разобрались. Нам бы тогда в это дело и лезть не пришлось.

– Так ведь нас вызывали на самоубийство, а это не является преступлением, связанным с насилием против личности, – вздохнул он, – следовательно, выезд по такому вызову стоит в самом конце по степени срочности. У нас ведь что, людей не хватает, техники не хватает, денег не хватает… И вызовы делают не по уму, без существенных деталей. В результате на месте взрыва работает одна группа, на квартирную кражу выезжает другая, на самоубийство – третья. А на место гибели Сатонина и вовсе ДПС… Ну а когда образованные, умные люди к тому же начинают самодеятельностью заниматься, так и вовсе работать невозможно.

Я немедленно заткнулась.

В кабинет зашел еще один милиционер – до этого я видела его мельком, в коридоре, – положил перед Борисом Викторовичем лист бумаги. Он прочитал, высоко подняв брови, ухмыльнулся, покачал головой. Потом аккуратно сложил листочек и спрятал его. Подобных посланий он за время нашей беседы получил несколько, и с каждым разом настроение его все улучшалось. Я гордо делала вид, что все это мне абсолютно неинтересно, и никаких вопросов по поводу этой переписки не задавала. А чего спрашивать, Борис Викторович все равно не скажет. Лучше я потом у Гурьева узнаю, он-то не станет из себя носителя государственной тайны изображать.

Валера и не стал. Точнее, стал, но совсем недолго. Все время, пока мы надиктовывали километры протоколов, он терся за спинами милицейских чинов и теперь был в курсе практически всех событий. И когда нам наконец позволили быть свободными, он отказался разглашать полученные сведения только по одной причине:

– На студию приедем, шеф тоже захочет послушать, чего я два раза разговаривать буду?

Поскольку перед тем, как сесть в машину, он позвонил Галине Сергеевне, собирать заинтересованных слушателей не пришлось, они с Лерой и Евгением Ивановичем уже ждали нас.

– Прошу рассаживаться, – голосом опытного конферансье сказал Гурьев, – сейчас мы займемся раскрытием тайн, срыванием покровов…

– Материализацией духов и раздачей слонов, – негромко в тон ему продолжил Шилов, проходя к своему любимому подоконнику.

Я прыснула. Вот уж от кого, а от Кости я ничего подобного не ожидала. Валера, впрочем, тоже. Секунду он смотрел на Костю раскрыв рот, потом покачал головой:

– Образованный народ пошел, просто жуть. Ладно, тогда просто докладываю. Сначала, естественно, предупреждение. Ахтунг! Все, что я сейчас скажу, является строго секретной информацией. Делюсь с вами только потому, что большая часть присутствующих и так по уши в этом деле завязла. Но напоминаю, трепаться на эту тему, даже с ближайшими родственниками, категорически запрещено! – Гурьев обвел нас всех внимательным взглядом. Очевидно, выражение наших физиономий его удовлетворило, потому что он не стал требовать торжественных клятв, а просто кивнул и продолжил говорить. – По делу покойных супругов Сабанеевых у ментов разные мысли и догадки уже были, и они потихоньку копошились. А когда вы их своей информацией осчастливили, тут все и завертелось. Значит, по пунктам.

Первое: пистолет. То, что он принадлежал Сатонину, сомнений уже нет. Следы смазки на одежде, отпечатки пальцев тоже нашлись. Хотя эксперты ругались – Павлик там все старательно залапал; даже если бы специально это делал, лучше у него не вышло бы. Пистолет не зарегистрирован, и разрешения на него у Сатонина, естественно, не было. Сразу, навскидку, ребята никаких данных на него не нашли, возможно, что в преступных целях он и не использовался, но они продолжают копать, на всякий случай.

Второе: пленка. Ну, как менты ее изымали, это отдельная поэма. Приезжают к этому Аркадию, он валяется в своем нумере, пьяный в… – Валера зацепился глазами за жадно слушающую Галину Сергеевну, замялся на секунду, подбирая более деликатное слово, и закончил фразу пристойным: – В сосиску. Уж как они его в себя приводили! А когда он маленько проморгался, настолько, что осознал, какие гости к нему пожаловали, так обрадовался, что даже слезу пустил. Целоваться полез, – Гурьев хихикнул. – Андрюха Виленкин, это его туда послали, еле отбился, ругался потом! Но акробат этот немедленно и пленочку предъявил, и историю ее создания попытался изложить, как мог, внятно. Андрюха сначала хотел его там оставить, потом все-таки захватил с собой, сдал по дороге в вытрезвитель.

– Зачем это? – поморщилась я. – Получается, мы на него навели.

– Как это зачем? Допросы положено снимать с трезвых свидетелей, а он, я так понял, если бы его оставили, еще неделю не просох бы, так?

– Так, – пришлось признать. Хорошо еще если неделю, а то и за месяц не управился бы.

– Итак, поскольку пленка, подтверждающая ваш рассказ, была теперь у них в руках, двое самых культурных отправились побеседовать с господином Фадеичевым. Там они услышали его версию сегодняшней встречи с вами, причем секретарша, испуганно моргая и запинаясь, подтвердила, что вынуждена была вызвать охрану и она вышвырнула вас из министерства за разврат, пьянку и дебош. Причем ты, Ирочка, была не только пьяная, но, похоже, и обкурившаяся – нецензурно выражалась, лезла в драку и даже уважаемого Виталия Александровича оцарапала. Царапину на руке он продемонстрировал.

– Вот зараза! – не выдержала я. – А секретарша такая вроде милая девочка! Врут ведь как, сволочи!

– Охрана на выходе подтвердила показания этих двоих, – любезно сообщил мне Валера, – хотя очень немногословно и неохотно. Что касается взаимоотношений с Сабанеевой и Сатониным, Фадеичев придерживался той же линии, что и с вами: шапочное знакомство. Это какой пункт был, третий? Тогда четвертый: группа специалистов, серьезных, подчеркиваю, специалистов, направилась по месту жительства Сатонина, с заданием провести квалифицированный обыск. Что касается квартиры покойного… – Гурьев слегка кашлянул и повернулся к Лере. – Тезка, сообрази, пожалуйста, что-нибудь попить, а то в горле пересохло.

Лера, готовая на жертвы в связи с чрезвычайными обстоятельствами, немедленно достала из ящика стола бутылочку с минералкой, которую прятала там от Павлика, налила воды в свою чашку и протянула Валере.

Он сделал глоток, поморщился, заглянул в чашку. Я его понимала: минералка без газа, согревшаяся в столе за день, – это напиток для любителя. Я бы даже сказала, для большого любителя, вроде Леры, например. Впрочем, он допил воду, воздержавшись от бестактных замечаний, даже поблагодарил.

– Значит, квартира. Фадеичев говорил вам, что у Сатонина как раз квартирный вопрос не решался, дескать, только по этому поводу они и встречались?

– Да.

– Так я вам скажу, чтоб он у нас у всех так не решался, как у него. Однокомнатная «сталинка», двадцать четыре метра, двадцатиметровая кухня плюс две кладовки – шесть метров и девять! А проживал он там, что характерно, один. И тайниками он эту квартирульку буквально нашпиговал, мания у него такая была, что ли? Я понимаю, денежку на черный день припрятать или золотишко какое, это святое дело. Но у него, вы не поверите, даже счета за телефон в отдельном тайнике лежали.

В общем, когда мы уезжали, группа там еще работала. Но к тому времени они уже много интересного накопали. И, ясное дело, после каждой находки начальству отзванивали. Под дном шкафа тоже нашли тайник с литературой. Причем вся она была посвящена теории и практике взрывного дела. В меньшей кладовке, в стене, аккуратный такой тайничок заделан, там ребята обнаружили существенный запас динамита и магниево-алюминиевую смесь, аналогичную той, которая была использована при убийстве Камиллы Сабанеевой. Оружия из разных мест, от книжных полок до унитаза, повытаскивали столько, что магазин открывать можно.

Но самое интересное за стенкой телевизора нашли. Спецы даже удивились, это по нынешним временам и тайником не считается, все равно что на видном месте положить. А нашли они там… – Валера снова обвел взглядом слушателей, то есть нас, убедился, что целиком завладел вниманием аудитории. – Не могу сказать, что конкретно этот Сатонин имел в виду: то ли не слишком доверял своему нанимателю и решил подстраховаться, то ли подумал, что сумеет с шантажом справиться лучше Сабанеевой…

В общем, лежала там пачка долларов с запиской Сатонина, что деньги, дескать, выплачены господином Фадеичевым Виталием Александровичем, с указанием всех должностей и званий – он же у нас еще и заслуженный работник культуры, оказывается, – за устранение, сиречь убийство, доставшей его своими притязаниями Камиллы Сабанеевой. Причем на купюрах с такими-то и такими-то номерами имеются отпечатки пальцев упомянутого Фадеичева. К этому была приложена аудиокассета с записью разговора, во время которого и было достигнуто соглашение о сроках убийства и размерах оплаты. Способ заказчик оставлял на усмотрение исполнителя. Запись, конечно, дрянная, сделана на бытовом диктофоне и для суда не годится. Но ребята в Фадеичева крепко вцепились, теперь ему никакой тесть не поможет, – Валера глубоко вздохнул и развел руками. – Вот, собственно, и вся история.

Некоторое время мы все молчали. Первой подала голос Галина Сергеевна.

– Ну? – довольно агрессивно обратилась она к шефу. – Всех уволю?

– Положим, я вовсе так не говорил… – Евгений Иванович был настроен на редкость миролюбиво.

– Не говорил, а кричал, – поправила его Галина Сергеевна.

– Разве? Ну, может, немного голос повысил. Но передачу на эту тему делать, я думаю, не стоит. Тем более тайна следствия и все такое… – Шеф неопределенно покрутил в воздухе ладонью с растопыренными пальцами. – Мы ведь ни о чем из того, что вы сейчас рассказали, понятия не имеем, так, Валерий Николаевич?

– Абсолютно, – согласился Гурьев.

– Вот видите? Какая может быть передача, если мы ничего не знаем? Кстати, Ирина Анатольевна, я приказал, чтобы к четырем у меня на столе лежал сценарный план, где он?

Я вопросительно взглянула на Галину Сергеевну.

– Там и лежит, с четырех часов, – проворчала она. И добавила язвительно, делая выразительное ударение на слове «вы»: – Если бы вы, Евгений Иванович, сидели не здесь, а в своем кабинете, то давно могли бы с ним ознакомиться.

– Ладно, ладно. – Шефу явно не хотелось ссориться с режиссером, тем более в присутствии толпы подчиненных. – В конце концов, все хорошо, что хорошо кончается. И вообще, поздно уже, темнеет, по домам давно пора… тебя подвезти?

– Подвези, – милостиво согласилась Галина Сергеевна. Она не любила долго обижаться.

Шеф поднялся с кресла, посмотрел на Костю:

– Вас не затруднит развезти остальных?

* * *

Хотя Лера живет через два дома от студии, она влезла в машину первой:

– В кои-то веки начальство распорядилось меня домой на машине отправить, чего ж я буду такой случай упускать! Костя, только ты у самого подъезда останови, сейчас во дворе как раз народу полно, пусть посмотрят…

Если следовать географии, то следующей остановкой была моя, но Шилов, высадив Леру, развернулся и отвез сначала Павлика. Вроде и недолго мы катались по городу, но я начала засыпать – в машине было тепло и уютно, а денек, честно сказать, выдался тот еще! И наверное, все-таки задремала, потому что, когда открыла глаза, мы уже никуда не ехали. Машина стояла у въезда во двор, освещая фарами шлагбаум, который установили года три назад, когда жильцам надоели шныряющие по двору грузовики.

– Давно приехали? – спросила я.

– Только что. Тебя проводить?

– Не надо, у нас двор тихий. – Я посмотрела на темноту за стеклом, перевела взгляд на Костю.

Вот сейчас самое время его поцеловать. Нет, ничего такого, просто в щеку. В знак благодарности. Все-таки он вовсе не обязан был мотаться со мною весь этот кошмарный день и оберегать… а он именно оберегал меня.

Разумеется, целовать я его не стала – я очень добропорядочная женщина, люблю и уважаю своего мужа, а всех остальных мужчин, как бы хорошо я к ним ни относилась, держу на расстоянии. Такие приключения мне не нужны. Поэтому я только слегка коснулась пальцами его рукава, сказала тихо:

– Спасибо тебе, Костя.

Он улыбнулся в ответ:

– Все нормально.

Ну что ж, значит, все идет, как и должно. Я выбралась из машины, махнула ему рукой:

– Счастливо!

Он кивнул, но машина не тронулась с места. Звук включенного мотора я услышала только тогда, когда с балкона меня окликнул мой Володя:

– Иришка? Ну наконец-то!

Обернувшись, успела увидеть, как разворачивается и уезжает серая «Волга». Не знаю, видел меня Костя или нет, но я еще раз помахала ему. А потом, перепрыгивая через ступеньки, побежала по лестнице на третий этаж, туда, где в открытых дверях уже маячил мой соскучившийся муж.

Content

Светлана Алешина
Интервью сквозь замочную скважину

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9