А. В. Гнездилов — Доктор Балу

Сундук старого принца

Избранные сказки

«О, Госпожа, знай, что наше время миновало и мы перешли предел сна».

«Тысяча и одна ночь Шахерезады»

Путеводные сказки

Когда я беру в руки новую книгу доктора Балу, меня охватывает особое чувство Предвкушения Сказки. Его хочется растянуть. Согреть в руках переплет, потом не спеша открыть и дотронуться до ровных строк и гладких иллюстраций. В этот момент я нахожусь на границе между явью и неявыо, готовясь к путешествию и встрече с Необычным…

Один человек как-то спросил меня: «А нужны ли вообще эти сказки? Ведь это не более чем выдумки». Сказка сказке рознь. Действительно, есть выдумки, которые просто развлекают. Есть выдумки, засоряющие голову. Есть забавные и поучительные истории. Но, к сожалению, не так много особых, терапевтических сказок, в которых правда о нас самих, нашей внутренней природе. Не всегда эта правда оказывается веселой. Она очень многолика.

Правда терапевтической сказки подобна палитре художника, на которой причудливо перемешано множество красок Сколько оттенков чувств, мыслей, желаний на волшебной палитре нашего внутреннего мира? Гораздо больше, чем мы можем осознать. Нам нужен помощник, чтобы разобраться в собственном многообразии. И этот помощник — Сказочник, доктор Балу.

Все, о чем рассказывается в терапевтической сказке, реально. Но не в социальном, материальном мире, а в мире психического. Героями становятся наши мысли, чувства, нереализованные стремления, впечатления от взаимоотношений и путешествий. Нереализованное желание или вопрос, на который никак не находится ответ, рождает сюжет сказки. Перипетии сюжета символически передают динамику наших переживаний. И в финале сказки происходит разрешение проблемы, обретение ответа на один из самых непростых вопросов о себе и жизни.

Можно ли не задавать вопросов о себе самом, быть невнимательным к миру психического? Можно ли не читать терапевтические сказки? Конечно можно. Только нужно быть готовым к тому, что наш собственный внутренний мир станет для нас темным лесом, в котором так легко заблудиться, угодить в ловушку, потерять ориентиры.

В некоторых волшебных сказках герой отправляется в темный лес. Но в начале пути происходит встреча с добрым помощником, который дарит герою путеводный клубочек. «Куда он покатится, туда и ты ступай», — напутствует героя волшебник.

Путеводный клубочек — это и есть терапевтическая сказка. Доктор Балу создал множество чудесных сказочных клубков, чтобы каждый из нас нашел собственный. Нашел СВОЮ сказку, как путеводную нить на определенном этапе жизненного пути.

В этом сборнике — особые сказки. Они ИЗБРАНЫ специально, чтобы стать нашими помощниками. Чудесные иллюстрации украсят ваше путешествие и помогут зазвучать самым тонким струнам вашей внутренней сказочной страны.

Татьяна Зинкевич-Евстигнеева, доктор психологии,

директор Санкт-Петербургского института сказкотерапии

Монотипия

Монотипией занимаюсь много лет, и интерес к этой технике только растет. По образованию я художник декоративно-прикладного искусства, а точнее, керамист. Люблю иметь дело с пластическим объемом и работать над оттачиванием формы. Глина и фарфор — мой любимый материал, неисчерпаемых возможностей творческого осмысления объема.

Еще одна страсть — это живопись, где композиция на плоскости является исследованием пространства. Это длительная работа с натуры. Особый интерес для меня представляет техника старых мастеров. Она требует долгого собирания энергии в одну работу, осмысления и продуманности каждого шага.

А что же такое — монотипия? Монотипия: «моно» — один, «типус» — отпечаток (греч.).

Эта графическая техника максимально пробуждает фантазию и интуитивное образное мышление.

Вот уже много лет меня не перестает удивлять и восхищать работа над художественным образом, где главным инструментом является зрение.

С рождения дано нам великое, неоценимое счастье — зрение. Через него мы получаем моментальную и глубинную информацию. Визуальная память огромна, а фантазия, зрение и генетическая память дают художнику возможность смоделировать новый условный мир.

В детстве, когда фантазия свободна и беспечна, когда есть время смотреть в небо, мы видим не только проплывающие облака, освещенные солнцем воздушные объемы, но находим там все образы, навеянные реальностью и сказками, которые являют собой еще почти неразрывное целое.

Что за работу совершают зрение и сознание?

Давайте создадим ситуацию хаотически-живописного пятна намеренно. Возьмем небольшой лист бумаги, темную краску или тушь, тонкие и средние кисти, бумагу различной фактуры — гладкую, лощеную, пористую. Свободно нанесем краску на бумагу и, пока она не высохла, коснемся другим листом. Далее — варианты разные. Можно листы разнять резко или плавно вращая, Результат получения зеркальной красочной пары будет различным. Открыв, вы обнаружите два неповторимых зеркальных живописно-графических пятна. Основа для полета воображения готова.

Разнообразие тончайших тональных переходов в этих пятнах, удивительное сочетание различных фактур дают возможность увидеть то, на что настроен в данный момент художник Стоит лишь повернуть лист с красочным пятном в ту или иную сторону — и явятся новые образы. В одном случае ориентиром может служить ощущение масштаба и возникнет пейзаж. Нарисуйте крохотную птичку рядом с пятном, и оно превратится в горный хребет или берег моря. Дайте намек на крохотное деревце, и ваши глаза прочтут миниатюрный пейзаж. Если вы увидели направленное движение в пятне, оно в состоянии превратить эту ассоциацию в танец, и тогда можно расшифровать намек на стиль, почувствовать характер, найти портреты друзей или увидеть мифологические персонажи.

Монотипия — это импровизация внутреннего мира в заданной ситуации. А как известно, импровизацию нельзя достать из пустоты. Чем богаче внутренний мир, тем интереснее импровизация. Мы полагаемся на свою интуицию. «Интуэри» по-латыни означает «смотри зорко».

Есть тонкий момент в альянсе авторского вмешательства — не испортить стихию графического пятна. Безусловно, выручает умение рисовать. Техникой монотипии свободно владеют многие художники, правда редко воспринимая ее серьезно, предпочитая волевые способы в изображении.

Создание монотипии — это не замена исследовательского рисунка, где карандаш способен изображать, изучая предмет и пространство, рисуя с натуры. Это скорее тренировка глаза на способность мыслить визуальными образами и благодарность к неповторимой единственности случая. Образно я вижу огромный хрустальный шар с тысячами тысяч плоских сияющих граней. Когда идет работа мысли, он начинает свое движение в разных направлениях с целью поиска той единственной грани, которая, встретившись с данным пятном, дает сияние лучика, озаряет наше сознание, и мы встречаемся. Дорогого стоят эти встречи. Как будто легкий намек дает подсказку сознанию. И воображение достает из памяти образы, примеривает или отвергает их. И вдруг, как точный укол шпагой — оп! — попадание в цель.

Возможность увидеть образ в хаосе красочного пятна и довести его до убедительной поэтической реальности является практически «волшебством». Простота и легкость получения красочного пятна сопряжена с очень непростой задачей композиционного завершения, и здесь мне приходит на помощь школа живописи старых мастеров.

Окончив ЛВПХУ им. Мухиной, я занималась разлюбезной моему сердцу керамикой и никогда не забываемой живописью. Занятия монотипией были всегда тем, что англичане называют Take it easy («Возьми легко»). Это напоминало мне графику японцев с их знаменитым стилем свободного запястья. Я стала ценить единственность касания кисти, понимая ценность мгновения. И вот наступил тот момент, когда я решилась выставить свои монотипии на суд зрителей. Этого бы не случилось, не наткнись я однажды на цитату Леонардо да Винчи:

«Я не премину поместить среди этих наставлений новоизобретенный способ рассматривания; хоть он и может показаться ничтожным и почти смехотворным, тем не менее он весьма полезен, чтобы побудить ум к разнообразным изобретениям. Это бывает, если рассматриваешь стены, запачканные разными пятнами, или камни из разной смеси. Если тебе нужно изобрести какую-нибудь местность, ты сможешь там увидеть подобие различных пейзажей, украшенных горами, реками, скалами, деревьями, обширными равнинами, долинами и холмами самым различным образом; кроме того, ты можешь там увидеть разные битвы, быстрые движения странных фигур, выражения лиц, одежды и бесконечно много таких вещей, которые ты сможешь свести к цельной хорошей форме…» (Леонардо да Винчи. Суждения о науке и искусстве. СПб.: Азбука, 1998. С. 58.)

Художник Арина Даур (Санкт-Петербург, 2006 г.)

От автора

Любезный друг Читатель!

Позволь мне обратиться к тебе с приветствием как к давнишнему знакомому, хотя мы с тобой, возможно, и не встречались так давно, что почти никогда.

Тем не менее мне хочется верить, что мы нашли друг друга: ты — меня, я — тебя. И так славно, что мы можем с тобой побеседовать. Так же как и я, ты, наверное, понимаешь, что в этом тесном мире все-таки трудно, а иногда почти невозможно сохранить или найти собственный мир, свою планету, где можно разговаривать на одном языке, верить в одну истину, радоваться красоте, которая раскрывается только для твоих глаз.

Наверное, без околичностей можно было бы начать этот мир миром Детства, ибо каждый приходит в мир со своими глазами, ушами, сердцем, а порой и памятью. Именно в детстве из уст матери, отца, дедушки или бабушки сыпятся золотые камешки, из которых можно построить замок, дворец или вымостить дорогу будущего.

Мир движется по спирали. И как на пластинке, в первые семь лет прокручивается сюжет всей жизни, где присутствуют любовь, становление, разочарование, утраты, которые в следующие семилетия повторяются на иной сцене, с иными действующими лицами. Так вот случилось и со мной.

Будучи ребенком, пришедшим в мир в военные годы, я, конечно, впитал в себя тревоги, горечь и волнения того времени. Но чтобы я не сломался, моя матушка дарила мне россыпи стихов и песен замечательных дней нашего прошлого. То были песенки Вертинского о далеких островах, о Сингапуре, о жизни маленьких и больших мечтателей, чьи романтические грезы порой сказочно воплощались в жизнь.

Среди прочих запомнились мне в ту пору стихи А. К Толстого. Они легли в мою душу и стали колеей, по которой покатилась моя жизнь. С улыбкой я вспоминаю протесты отца: «Нина, что ты рассказываешь ему?.. Замки, смерть, привидения?» — «Да ведь он маленький, все равно ничего не понимает. Для него важен ритм слов и музыки, под который он и заснет», — отвечала она.

В самом деле, свои колыбельные напутствия матушка часто сопровождала игрой на пианино.

Так вот, Друг мой, позволь приведу тебе слова одного из любимых стихотворений, определивших мою судьбу.

В старинном замке скребутся мыши,

В старинном замке, где много книг,

Где чуткий шорох был еле слышен,

В ливрее дремлет лакей-старик,

В старинном замке больна царевна,

В подушках белых прозрачней льда,

И только слышно на башне древней

Стучат часы: «Всегда, всегда».

А у камина сидят старушки,

О чем-то шепчут, чего-то ждут,

Царевне плечи томят подушки,

Стучат часы: «Мы — тут, мы — тут…»

И смерть на башне рукой костлявой,

Чуть минет время, о доску бьет,

И страшно в замке, и смех гнусавый

Из тьмы сырой манит, зовет.

От звона в башне царевне страшно,

Придет за нею седой звонарь…

И снова тихо на древней башне.

Крадется смерть, прикрыв фонарь.

В старинном замке скребутся мыши,

В старинном замке, где много книг,

Где чуткий шорох был еле слышен,

В ливрее дремлет лакей-старик.

Вот по этой страшилке и стала выстраиваться моя жизнь. Первое — это старинный замок, который я увидел и разрисовал всеми красками своего воображения. В дальнейшем меня всегда тянуло к старине, к рыцарским доспехам, картинам, ко всей атрибутике тех славных поэтических времен. И я частичку за частичкой собирал свой Замок старинные ключи, веера, рапиры, остатки доспехов. Моему сказочному Замку немало помогала профессия моей матушки. Она была скульптор. И я даже родился в чудесном месте по улице Декабристов, в Доме Сказки, как его звали старые петербуржцы. Его фасад был украшен цветным панно по сюжетам Билибина — известного иллюстратора русских сказок В этом доме у матушки была мансарда, где мы жили. Во время войны дом сгорел, но среди руин, под самой крышей, сохранилась висящая в воздухе детская кроватка, которую мне показывала матушка. Конечно, ты догадываешься, что это была моя колыбель.

В дальнейшем я все-таки продолжал жить в мансарде, где была чудесная башня, возвышавшаяся над окрестностями. В те давние времена она была покрыта черепицей и являла собой образец архитектуры северного модерна. Стены дома были облицованы серым гранитом и напоминали обожаемый мною замок.

Когда я стал старше и мог располагать своими средствами, я принес в дом маскарадные костюмы, и много людей приходило и приезжало в гости, чтобы принять участие в карнавальных вечерах. Так постепенно выстроился Замок.

Теперь второй объект моих увлечений. Это была принцесса, и конечно, она была больна, нуждалась в помощи и спасении. Подспудно это повлияло на выбор профессии. Я стал доктором.

Чтоб не порвалась сказочная нить, которая вела меня с детства, я выбрал педиатрию. Кому как не детям нужны были сказки. Они не только подталкивали воображение, они помогали перенести и победить самые отчаянные ситуации. Мой первый хосписный опыт случился именно тогда. Умирающий мальчик попросил меня рассказать сказку. Как только его сознание уходило, я порывался встать и позвать сестру. Чтобы сделать уже фактически не нужные уколы. Но он тотчас же приходил в себя и шептал: «Дяденька — дальше…» Я продолжал, и все повторялось, пока он не умер у меня на руках. А я все продолжал говорить в страхе оттого, что он опять вернется и будет просить у меня продолжения. Только позднее я понял, что ребенок воспользовался моим присутствием и сказкой для того, чтобы уйти от реального приближения смерти. В те давние годы я сочинял и рассказывал много историй и заслужил прозвище от детей, которые называли меня Балу. А позднее присоединилось еще одно прозвище — Старинный приятель, в основании чего явилась моя любовь к старине и дружеское расположение к окружающим. Увы, мое общение с детьми вскоре окончилось. Судьба перенесла меня в психиатрию, а затем в психотерапию. Наконец, волею судьбы я оказался в хосписе. Среди уходящих людей, И тут снова возродилась связь с детством. Я обнаружил, что внутренний ребенок, который живет в каждом человеке всю его жизнь, в минуты печали и утраты может приходить на помощь и старикам. Сказки, оказывается, нужны взрослым так же, как и детям. И конечно, одна из ипостасей сказки — чудо — случается в жизни каждого человека, особенно русского. Не зря только в нашем языке существует этакое нелогическое словечко — «авось».

Вместе со сказкой нередко к нам возвращаются куклы. О, это особый мир наших старых друзей, которые в свое время охраняли нас от страха темноты, разделяли досуг, рассеивали одиночество. Они несли в себе магию любви, оберегали нас от дурных влияний, соединяли с миром наших предков, учили взаимоотношениям через игры, нередко предлагаемые нам родителями. Я вижу легкую снисходительную улыбку на твоих губах, мой милый Друг.

Стоит ли воспевать кукол и предлагать их взрослым? Увы, а может быть, и «ах», но как часто куклы заменяют нам общение с живыми людьми, не говоря о том, что психология игры ребенка и взрослого одинакова. Дитя через куклу отождествляет себя с принцем или принцессой, сражается с волшебником, добывает сокровища, восходит на престол, встречает свою половину и чувствует себя счастливым. Взрослый человек в наше время покупает видеокассету и примеряет на себя чужую жизнь, чужой опыт, навязанный ему не всегда чистоплотным режиссером. И тоже становится самодостаточным.

Теперь о методах

Что ж, метод один: не только мечтать, но и впускать в жизнь свои фантазии. Пусть они не создают материальных ценностей, но зато учат видеть красоту мира, ощущать ее тайны и, главное, попытаться найти самого себя.

Как часто нам кажется, что мы реализовали свои возможности, став учителями, инженерами, бизнесменами, забывая о том потенциале, который заложен в нас с рождения. Разве вам не приводилось встречать настоящих поэтов среди людей, не написавших ни строчки, или музыкантов, не знающих нотной грамоты, или художников, не бравших в руки кисть? Они воспринимают мир так тонко и глубоко, что веришь: если бы они родились в семье литераторов, музыкантов или художников, то непременно бы прославили свое имя. Но не случилось. Хотя эти возможности и пробивают себе дорогу в обыденном мире.

И вот здесь необходимо вернуть в жизнь понятие именно души, а не психики. Тогда мы осознаем то сказочное богатство, которым нас наделило Небо. Тогда причастность к жизни не исчезает, если ты теряешь что-то или кого-то. Мы остаемся сказочно богатыми.

Не беда, если ты не смог ходить или время твоей жизни подходит к концу. У тебя остаются глаза, уши, а главное, воображение, которое может выстроить мост любой тайны в любом направлении. Прошлое, настоящее, будущее в твоем распоряжении. Вспомним наше детство. Простая палочка заменяла нам горячего коня, придорожный камень мог превратиться в крепость, таз с водой — в океан. И тут дело не только и не столько в воображении.

Через трепетное творческое отношение к жизни вдруг приходит понимание, что мир не открыт нами до конца, что реальность больше воображения, что слова Христа о поиске прежде всего Царствия Небесного значимы во все времена и мир вокруг нас — не пустота. Конечно же, это ощущение тайны, этот порыв мечты легче всего проявляется в детстве. Но и среди взрослых, как мы уже говорили, в каждом находится внутренний ребенок. Задача сказкотерапевта — пробудить мир, наполнить его добротой, состраданием к миру, любовью к Богу, как видимому, так и невидимому. Построить свою сказку в этой реальности — значит найти следы своей души, значит вернуть себе детство, как и ощущение чуда, живущего в этом мире.

Нет нужды, я думаю, убеждать все больше и больше, что сказка необходима. Что окружающее — не результат случайности, что ты не один и родился не зря. Земная жизнь дарована тебе для подготовки к Вечной жизни. И вера — это не то, чему можно научить, но то, с чем ты пришел в жизнь. Это твоя память о мире, из которого ты явился. Это твое детство.

И тогда любовь — это твое настоящее, а Надежда — это будущее. София же, Мудрость, включает в себя прошлое, настоящее и будущее как единый поток времени и Бытия.

Вот те вехи на пути, по которому проходит человечество. Об этом и говорят те сказки, которые ты взял в руки, и твое знакомство с ними — это наша игра с тобой. Ты отождествляешься со мной, я — с тобой. Ты играешь в меня, я играю в тебя. Мы оба, возможно, не реализовали наши возможности, и наше взаимопроникновение поможет нам открыть себя. Не знаю, как нам удастся добиться взаимопонимания, я хотел, чтобы ты почувствовал мою руку, дружески протянутую к тебе, чтобы поверил, что за игрой стоит жизнь, что мы оба хотим добра, что верим в существование вечной души.

Начнем с того, мой Друг, что оденемся в старинные наряды, сядем у камина, помолчим, затем предварим нашу беседу классической музыкой, после чего начнется история. И твоя боль — прошлая, настоящая или будущая — начнет превращаться в опыт души.

Мы оба поймем, что страдания, в которых мы виним Небо или друг друга, учат нас доброте, что мудрость позволяет нам ждать смерть не в одеждах страха, а как возвращения в родной дом после долгих трудов жизни. Мы идем, нагруженные ценностями, которые открыли в этом мире, будь то плоды наших творческих поисков и трудов, будь то взаимоотношения с любимыми людьми, животными и природой, будь это просто присутствие и сопереживание окружающего мира.

И только материальные достояния не могут поддержать нас, когда мы движемся к Богу. На этом пути нет необратимых потерь, отлетает только лишнее.

Теперь, памятуя прошлые издания сказок, надо было бы научить тебя, любезный Читатель, «работать со сказкой». Но видит Небо, что сказка — это искусство и это жизнь, поэтому с ней можно только жить, а не работать. И тогда наши прозаичные слова и события могут исполниться тайны и интереса, если за ними ты чувствуешь любовь. Сказка — это не развлечение, но размышление. Вспомним Шахерезаду, которая тысячу и одну ночь учила царя Шахрияра мудрости через истории случившиеся или придуманные.

Стоит сказать еще об анализе предлагаемых тебе сказок. Мне кажется, не стоит их выделять по темам — одна про любовь, другая про потерю, третья — о сражениях…

Каждая из историй затрагивает всю гамму чувств и состояний. И если ты, мой Друг, собираешься читать одни истории и не читать другие, боясь грусти, ища хорошего конца, то ты потеряешь частичку возможности, ибо мир познается в контрастах.

Нет более счастливой улыбки, чем та, что появилась после пролитых слез. Поэтому не отбрасывай в своей жизни ни одного пустяка. Созидая сказку, сохрани каждое движение своей души, свой мир, свое видение. Но это не значит замкнуться на себе. Конечно, всегда свежо изречение: «Познай самого себя». Заманчиво полюбить себя, но ведь ты знаешь, как это скучно. Поэтому открой свое сердце всему сущему и в каждом найди Бога.

Всего этого, вероятно, достаточно для напутствия тебя в мире сказочных историй. Спасибо тебе за то, что ты есть.

«Постойте, постойте, милейший, — слышу я встревоженный голос редактора, — а как же ключи?»

«Какие такие ключи?»

«Да от сказок! Ведь в них смысл заложен? Так нужно помочь читателю в этом разобраться. Нынче все хотят чему-то научиться!»

Да, это самая мощная болезнь нашего века — учиться, учиться и никогда не начинать жить… Впрочем, пару отмычек к сказочному миру я смогу оставить.

Первое — это слушать сказки, а не читать, сказывать их вслух. В этих историях музыкой живой речи заложена, и она должна звучать с нашего голоса, а не мысли.

Второе — это обращение к своему детству, когда ваше воображение создавало вокруг вас собственный мир. В каждом живет внутренний ребенок, склонный к игре. Пусть игра с книгой будет называться «неслучившаяся жизнь», которая начинается со слов «А если бы ты родился рыцарем или средневековой дамой, принцем или королевой…», «А если бы у тебя был не видимый никому, кроме тебя сад или маленькая страна и в свиту ты набрал бы близких тебе людей…». Этим ключиком ты откроешь того, кто ты есть. Не того, который состоялся, оброс собственными представлениями о мире и о себе, но есть Неизвестный, живущий в твоей душе и ждущий своего часа.

Третий ключ называется «ключ от тайн». Он предлагает не спешить. Вся обыденщина исчезает, когда ты внимательно вглядываешься в окружающий тебя мир, прислушиваешься к его шагам, сообразуешь себя с красотой. Время — это страшный и безжалостный возничий, который погоняет нас, как лошадей. Потому в мельканье дней, событий, встреч мы забываем о счастье, которое несет в себе каждый миг Бытия. Нужно ли разъяснять, что каждая история раскрывает чудо любви и дружбы, верности и надежды, жизни и смерти. И главное, что мир — не хаос, что встречи — неслучайны, что сквозь боль и радость можно ощущать присутствие Творца и Его благую Волю.

В истории «Девушка и попугай» — пример того, куда могут заводить слепые желания, если давать им волю над своей жизнью, а в «Звездном дереве» — чудесной связи человека со всей Вселенной. «Камень Таиды» повествует о справедливости, которая оборачивается не наказанием, а искуплением.

«Часы Дона Бальтазара» говорят о внутреннем ощущении своего личного времени, которое может течь не только в будущее, но и в прошлое. В «Лаванде» внутреннее богатство души возобладает над внешними условиями. «Лицо Учителя» требует благоговения к святыням, «Память» — о победе любви над смертью. «Альмандина» учит внимательному взгляду на мир, в котором все, даже камни, исполнено дыханием жизни.

«Новогодняя ночь» открывает волшебство детской души, творящей свое королевство и значимость воображения.

«Бал неслучившихся встреч» — о нераскрытых возможностях и истинной жизни среди иллюзий окружающего.

«Рыжая» — о бессмертии.

Наверное, не стоит перечислять все сказки. Достаточно понять данные ключики и открыть ими потаенные дверцы.

Дальше попробуйте сами. Так будет интересней, даже если не озвучивать смысл каждой истории. Она как семя пометет принять жизнь через призму волшебного преображения, которое совершает сказка.

Камень Таиды

Что только не гонит человека в путь: печаль утраты, надежда обрести счастье, поиск богатств, страх остаться наедине с собой…

Среди сотен других путников шел однажды юный художник по имени Северин. Не было у него ни родных, ни друзей, но в душе его жила странная греза. Чудилось ему, что когда-нибудь, рано или поздно, он подойдет к широкому тихому озеру, окруженному деревьями и цветами, а на другом берегу его, едва различимый среди леса, будет стоять небольшой замок. В сумерки на самой высокой башне приветливо зажгутся огоньки. И там, в этом уютном жилище, увитом плющом и дикими розами, он встретит кого-то, кто всю жизнь ждал его, чтобы сказать простые, но самые важные на свете слова: «Здравствуй, я люблю тебя!» Ожидание этого оправдывало все невзгоды, что сыпались на путника, и дождливые осенние ночи, и обман заказчиков, отказывающихся платить за выполненную работу. «Пусть их, — размышлял юноша, — мне достаточно того, что красота, созданная моими руками, будет жить во дворцах и парках и радовать сердца тех, кто понимает и чувствует искусство». Как часто он представлял встречу со своими близкими, что ждут его. Какие они? Мудрый старик с добрыми глазами отца, сверстник с профилем греческой статуи, ребенок с доверчивым, наивным лицом, обрамленным золотистыми кудрями? А может, то будет юная красавица и тепло ее рук прогонит навсегда холод одиночества? Свои мечты Северин переносил в свои творения, и знатоки не жалели за них золота, находя своеобразие его мастерства в неподражаемой легкости и индивидуальности его письма. Если бы Северин не спешил так за своей мечтой, возможно, он сумел бы устроить свои дела. Но сердце не позволяло ему нигде задерживаться, и он честно служил идеалу странствующего художника уже много лет.

Немало озер встречалось ему на пути, немало было и замков на дальнем берегу. Но приблизившись, он видел или развалины, или равнодушных хозяев, которые, прочитав в его глазах восторг ожидания, принимали его за проходимца или подозревали безумие.

Наконец судьба привела его в место, которое как будто готово было ответить его мечтам.

На берегу озера стоял старинный замок Причудливо было его отражение в воде: башни и стены словно повисли в воздухе, а обрывистый холм с обнаженными камнями походил на лицо человека, иссеченное шрамами. Дикая растительность почти скрывала это некогда грозное жилище. С тревожно бьющимся сердцем Северин постучал в кованые ворота с герцогским гербом. Старый слуга отворил ему и предложил войти, узнав, что перед ним художник.

— Год назад мы приглашали художника для работ в парке, но так и не дождались его. Может быть, вы возьметесь за дело, благо найдется немало работы и в самом замке.

Северин вошел в покои, и душа его сжалась от предчувствий. У камина, в резном венецианском кресле, украшенном львиными мордами, сидела прекрасная молодая женщина. В глазах ее цвели незабудки, и тихая нежность, подобная крошечному роднику, изливалась на гостя. Голос прозвучал аккордом арфы:

— Здравствуйте, я люблю вас…

Нет, конечно, она сказала только первое слово, остальные прошептало воображение художника — и его можно было простить, он так долго ждал этого момента. Едва справляясь с волнением, юноша представился и предложил свои услуги.

— Хорошо, — ответила дама. — Вы будете создавать красоту не как слуга, а как друг и творец, пользуясь всем достоянием, которым мы обладаем.

Северин склонился в благодарном поклоне. «Мне не нужно ничего, кроме вашей любви», — подумал он. Хозяйка улыбнулась ему, словно прочла его мысли.

Замок и в самом деле оказался чудесным. Построенный лет триста назад, он оставался тайной и для своих владельцев. Часть галерей уходила под землю, и замок как будто не имел границ. В полуразрушенных комнатах сохранились старинные интерьеры. В глубоких коридорах можно было наткнуться на хрустальные стены, выходящие на дно озера. В иных залах, завешанных зеркалами, пылали подземные огни, и языки пламени мраморных каминов лизали узорчатые потолки. Несметная коллекция старинного оружия и доспехов, восточные светильники, ковры, гобелены, неизвестные портреты и картины… Богатства замка казались неисчерпаемыми, и каждый год открывались новые потайные двери, ведущие в библиотеки, в подземные купальни, в сады, где в причудливых гротах стояли фарфоровые и бронзовые вазы и росли сталактиты и сталагмиты. В холодных подвалах, где хранились бочки с вином, попадались ледяные стены с острой решеткой из прозрачных сосулек. Казалось непонятным, почему при таком богатстве здесь не было шумного двора. Толпу грозных рыцарей заменяли пустые доспехи, стоящие по углам роскошных зал. Вместо голосов веселых трубадуров здесь звенели песни подземных ручьев, и эхо их журчания проносилось по галереям вместе со вздохами ветерка.

Невольно в этой безлюдной сокровищнице приходили мысли о привидениях, и трепетные тени, скользящие по стенам, еще больше убеждали, что замок хранит память прошлого и существа иного мира находят здесь приют.

И конечно, прежде всего взгляд обращался на хозяев этих владений. Герцог Римант с супругой Таидой, удалившись от дел вместе с небольшим числом избранной прислуги и частью свиты, коротали свои дни в одиночестве и странном безмолвии, которое хранил замок О, никому не пришло бы в голову назвать Риманта бесчувственным анахоретом или унылым меланхоликом. Бури его чувств, несдержанность желаний, резкие смены настроения были привычны для тех, кто знал его близко. Но каменную маску покоя и владения собой ему навязывала воля замка, и он не смел противиться ей. Зато по ночам он нередко исчезал, и никто не смел даже предполагать, где он мог быть в долгие бессонные ночи. Возвращался он под утро, изможденный и обессиленный, и слуги прятались куда попало, чтобы не встретиться ему на пути. Преступная совесть или родовое проклятье, звериная тоска неуемного сердца или роковая тайна гнали его — трудно сказать. Верно, и сам герцог не смог бы объяснить, что с ним происходит.

Невозможно было объяснить и его связь с Таидой. Более несовместимую пару трудно представить. Прелесть ребенка сумела сохранить в своем облике герцогиня. Ее красота заключалась не в изысканности форм, не в удивительном созвучии с природой, которая наделяла ее и резвостью ручья, и спокойствием озера, задумчивостью вечернего тумана и беззаботностью весеннего ветерка, но в изменчивости, доходившей до совершенного слияния с тем, кто находился с ней рядом. Она была как зеркало души и отражала малейшие движения чувств собеседника. Ее чуткость давала возможность воплощать и видеть свой идеал любому существу, будь оно из мира людей или животных. Потому порой казалось, что она понимает язык зверей и птиц, змей и бабочек, деревьев и цветов. Все живое тянулось к ней и жаждало ее признания, ласки и любви. И верно, эти качества позволяли ей ужиться с герцогом и совершить чудо, которое иначе нельзя объяснить.

Дело в том, что Таида с детских лет подружилась с камнем. Какие-то обстоятельства лишили ее кукол, и тогда она нашла валун и стала играть с ним. Она поливала его, украшала цветами, пела ему песни, чтобы он не чувствовал себя одиноко, приносила к нему другие камни и рассказывала им разные истории. И самое поразительное — камень стал расти. Он теплел от ее прихода, мог следовать за Таидой, когда она уходила в другие места, в лунные ночи он становился прозрачным и внутри его можно было разглядеть скорчившуюся фигурку и светящиеся изумрудные глаза, наполненные невыразимым томлением. И если девушка пела, откуда-то из глубин валуна, как из бездонного колодца, ей подпевал низкий голос — и налетал холодный ветер, шумели деревья, и глухо гудела земля. С годами камень превратился в огромный валун, почти скалу, и даже принимал участие в жизни. Так несколько лет назад соседи-враги соблазнились слухами о сокровищах чудесного замка и кажущейся легкостью добычи. Тысяча отборных воинов осадила цитадель герцога. Помощь могла прийти лишь через три недели, но за это время замок можно было захватить несколько раз. Учитывая малочисленность гарнизона, противники считали, что хватит и одного штурма. Но наутро перед атакой вражеское ном безмолвии, которое хранил замок. О, никому не пришло бы в голову назвать Риманта бесчувственным анахоретом или унылым меланхоликом. Бури его чувств, несдержанность желаний, резкие смены настроения были привычны для тех, кто знал его близко. Но каменную маску покоя и владения собой ему навязывала воля замка, и он не смел противиться ей. Зато по ночам он нередко исчезал, и никто не смел даже предполагать, где он мог быть в долгие бессонные ночи. Возвращался он под утро, изможденный и обессиленный, и слуги прятались куда попало, чтобы не встретиться ему на пути. Преступная совесть или родовое проклятье, звериная тоска неуемного сердца или роковая тайна гнали его — трудно сказать. Верно, и сам герцог не смог бы объяснить, что с ним происходит.

Невозможно было объяснить и его связь с Таидой. Более несовместимую пару трудно представить. Прелесть ребенка сумела сохранить в своем облике герцогиня. Ее красота заключалась не в изысканности форм, не в удивительном созвучии с природой, которая наделяла ее и резвостью ручья, и спокойствием озера, задумчивостью вечернего тумана и беззаботностью весеннего ветерка, но в изменчивости, доходившей до совершенного слияния с тем, кто находился с ней рядом. Она была как зеркало души и отражала малейшие движения чувств собеседника. Ее чуткость давала возможность воплощать и видеть свой идеал любому существу, будь оно из мира людей или животных. Потому порой казалось, что она понимает язык зверей и птиц, змей и бабочек, деревьев и цветов. Все живое тянулось к ней и жаждало ее признания, ласки и любви. И верно, эти качества позволяли ей ужиться с герцогом и совершить чудо, которое иначе нельзя объяснить.

Дело в том, что Таида с детских лет подружилась с камнем. Какие-то обстоятельства лишили ее кукол, и тогда она нашла валун и стала играть с ним. Она поливала его, украшала цветами, пела ему песни, чтобы он не чувствовал себя одиноко, приносила к нему другие камни и рассказывала им разные истории. И самое поразительное — камень стал расти. Он теплел от ее прихода, мог следовать за Таидой, когда она уходила в другие места, в лунные ночи он становился прозрачным и внутри его можно было разглядеть скорчившуюся фигурку и светящиеся изумрудные глаза, наполненные невыразимым томлением. И если девушка пела, откуда-то из глубин валуна, как из бездонного колодца, ей подпевал низкий голос — и налетал холодный ветер, шумели деревья, и глухо гудела земля. С годами камень превратился в огромный валун, почти скалу, и даже принимал участие в жизни. Так, несколько лет назад соседи-враги соблазнились слухами о сокровищах чудесного замка и кажущейся легкостью добычи. Тысяча отборных воинов осадила цитадель герцога. Помощь могла прийти лишь через три недели, но за это время замок можно было захватить несколько раз. Учитывая малочисленность гарнизона, противники считали, что хватит и одного штурма. Но наутро перед атакой вражеское войско с удивлением увидело, что замок окружили гигантские валуны. Открылись ворота, и герцог, облаченный в доспехи, выехал навстречу врагам, Рядом с ним на тонконогом сером скакуне гарцевала его супруга Таида, за ними — около полусотни рыцарей. Уверенные в победе, войска противника ринулись в атаку, чтобы смять и уничтожить храбрецов. Но внезапно Таида запела странную песню, и камни на подступах к замку закачались и покатились вперед. Казалось, их можно было пропустить или объехать, но нет, они катились прямо на всадников, и увернуться от них было невозможно. Часть атакующих была раздавлена смертоносной лавиной, часть в ужасе бежала прочь. На следующий день камни исчезли, словно их и не было. Остался лишь один, чья душа отзывалась на зов герцогини.

Но не только друзья окружали Риманта и Таиду. Придворные шепотом рассказывали, что нередко по ночам в замке появляется страшный призрачный пес в сверкающем золотом ошейнике. Он проносится по залам, в бессильной злобе кусает рыцарские латы, и особую ярость пробуждает в нем живой камень Таиды. Пес бросается на него и грызет до рассвета. Жуткий скрежет и хруст разносится по замку, а вслед за тем тоскливый, разрывающий сердце вой. Никто не в силах прекратить эти ночные сцены, если сам валун герцогини не может противостоять бешенству привидения.

Странные чувства переполнили художника, когда он узнал о жизни замка и его обитателей. Он прикоснулся к тайне, которую — кто знает? — может, именно ему предстоит раскрыть. С другой стороны, участие грозило ему смертью. В минуты слабости и отчаяния Северин готов был покинуть зачарованный замок, но его останавливала мысль, что здесь зарыт ключ к его собственной судьбе, что, продолжив свой бесконечный путь, он не сможет забыть цветущих глаз Таиды, сумрачной улыбки Риманта, чуткой тишины чудесного замка и жуткого воя бешеного пса. И сам не зная конечной цели, он реставрировал старые залы, придумывал новые интерьеры для парадных галерей, сажал деревья в парке, разбивал цветники. Никто, казалось, не мог оценить его трудов, но он помнил слова Таиды, что должен чувствовать себя не слугой, а творцом. Да, красота должна жить, даже если замок обречен на забвение и безвестную смерть.

Меж тем сердце художника изнывало от привязанности к прекрасной хозяйке. Он искал способов угодить ей, обрадовать, сделать ей подарок. Она же молча принимала из рук его то цветы, то миниатюры с ее портретами, то украшения из драгоценных камней, которые Северин помещал в изысканные оправы. Таида дарила ему лишь улыбку, но он не сомневался, что она знает его чувства.

И вот однажды герцогиня привела его к своему камню. Обгрызенный железными клыками пса, валун лежал у порога, ведущего в парк.

— Помоги душе его выйти наружу! — попросила она. — Без этого я никогда не смогу быть счастливой, да и самому замку грозит гибель!

Дикая ревность охватила художника. Его живая любовь не может осчастливить Таиду, а уродливому камню это под силу! Северин едва сдержал стон. Нет, он не откажется от работы, он принесет в жертву своей возлюбленной даже свою жизнь, если она понадобится.

Взяв инструменты, он приступил к делу. Каждый неверный удар мог стоить жизни ему или душе камня, и он, сжав зубы, искал неведомый образ, могущий воплотить душу гранитного валуна. Если он ошибется, чудесный замок, быть может, уйдет на дно озера и он навсегда потеряет свою мечту.

Он работал день и ночь. Безумная собака не раз прибегала к нему, но с храбростью отчаяния он преграждал псу дорогу к камню, и тот отступал.

Дни бежали за днями, работа продвигалась вперед. И вот наконец вместо громоздкого валуна явилась сгорбленная человеческая фигура. Лицо хранило суровую озабоченность, а глаза прятались за плотно сомкнутыми веками. Поднять их у художника не хватило решимости. Стоило ему поднести резец к глазам, как камень издавал глухой стон.

Наконец, отчаявшись, Северин пришел к герцогине сообщить о незадаче. Таида взглянула на скульптуру, и светлые слезы скатились по ее щекам.

— В ночь полнолуния он сам откроет глаза.

Так и случилось. Камень в лунных лучах стал прозрачным, напоминая белизной человеческую кожу. Веки дрогнули и открылись, когда герцогиня коснулась их губами. Два прекрасных изумруда осветили лицо, и оно словно двинулось за грань, отделяющую искусство от жизни. Перед потрясенными людьми душа камня преобразилась в душу человека.

Упругий топот раздался позади. Бешеный пес мчался к фигуре, в диком оскале обнажив железные клыки. Еще мгновение — и он растерзал бы всех троих, но из уст горбуна вдруг раздался повелительный голос:

— Назад, Тнамир, конец злу!

Пес взметнулся в воздух и тут же пал на землю. Таида склонилась к нему и бесстрашно сняла золотой ошейник. Тотчас огромное тело собаки исчезло, как дым в порыве ветра, а на ее месте стоял герцог Римант, недоуменно протирая глаза.

— Что здесь происходит? — спросил он, скрывая смущение под маской сурового спокойствия.

— Пожалуй, я один могу все объяснить, — молвил горбун. — Я — герцог Витаус, первый строитель и хозяин Чудесного замка…

И далее из его уст прозвучала история, приключившаяся триста лет назад.

Всю мощь и творчество своей души несчастный герцог отдал строительству замка, которому не было равных на земле. О красоте и чудесах его слагались легенды. Но никакие восторги не могли избавить хозяина от страданий, которые причиняло ему его уродство: со дня рождения горб венчал его спину. Повсюду герцогу чудились насмешки или брезгливая жалость, измена или предательство. Он не верил никому, кроме, пожалуй, трех близких ему существ. Это были его жена, сын и собака, которым и приходилось быть свидетелями его страданий, когда он тщился избавиться от них. Жену свою герцог мучил из-за ее редкой красоты. Ревность и подозрения, что она остается с ним лишь из жалости, доводили Витауса до исступления. Он устраивал ей допросы, упрекал, умолял расстаться с ним, угрожал покончить с собой, и верно, лишь кротость и доброта герцогини помогали ей бесконечно прощать его. Сына герцог винил в честолюбии. Получив в наследство от родителей их таланты, он, не кривя душой, не мог молчать, если не был согласен с отцом, и Витаусу казалось, что сын хочет отнять у него славу великого зодчего и поскорее водрузить на свою голову корону герцогов.

Тнамир, огромный пес, служил герцогу со слепой преданностью, не знающей сомнений. Его история была примечательна. Когда он был еще щенком, голод заставил волков нападать на собак. И вот однажды на глазах Тнамира вожак стаи разорвал его мать и братьев. Щенку повезло — он заполз в сено и его не заметили, Когда он вырос, ненависть к волкам не оставила его, выводя на тропу войны. Силу и бесстрашие четвероногого охотника оценили егеря. Но однажды пес погнался за волком и угодил в ловушку. Его окружила целая стая, которая, видно, уже давно приметила своего смертельного врага и в свой черед охотилась за ним. Первым на Тнамира кинулся вожак, остальные волки ждали, окружив поляну, чтобы не дать псу бежать. Через несколько минут жестокой схватки вожак свалился на землю бездыханным, а пес уже вызывал на бой очередных врагов, не думая о неравных силах. В этот момент раздался стук копыт, и герцог вылетел на поляну. Один из волков был раздавлен всадником, другого пронзило копье, третьего пригвоздила к земле стрела. Стая еще могла бы принять бой с одиноким охотником, но Витаус затрубил в рог. Волки, поджав хвосты, ринулись прочь.

Спасенный пес пришелся герцогу по душе, да и сам пес был благодарен человеку за спасение. Одно было плохо: хозяин не ценил в Тнамире друга, но только преданного слугу. Порой он сажал пса на цепь, забывая накормить, хотя сам приучал его брать пищу лишь из своих рук.

И вот однажды случилось роковое несчастье, перевернувшее жизнь герцога. В день своего рождения Витаус пировал с гостями, и хмель сильнее обычного закружил его голову. Мнительность, обида на судьбу, чувство ущербности захватили его. Он не мог заснуть, не разрешая себе излиться слезами, и исполнился гневом и злостью. Герцогиня пришла к нему не вовремя, и всю свою боль Витаус перенес на нее. Он кричал, бесновался, проклинал свою жизнь и обвинял во всем супругу.

На шум в покои герцога вбежал его сын — на него также обрушились брань и негодование отца. Еще мгновение — и герцог готов был пустить в ход кулаки. Тогда юноша оттолкнул его и заявил, что пора положить конец издевательствам. Отныне он не будет подчиняться отцовской воле.

Получив отпор, герцог обезумел. Унижение и бессильная ярость овладели им, он крикнул собаку. Пес, услышав зов хозяина, сорвал цепь и бросился в комнаты. Наследник, желая пригрозить собаке, выхватил шпагу и замахнулся на Тнамира. Мгновение — и собака вцепилась ему в горло. Юноша упал бездыханным. Герцогиня, увидев сына мертвым, выбежала из покоев и исчезла. Никто не мог найти ее, как ни искали. В один момент герцог лишился семьи, но, ослепленный горем, он предал и свою собаку. Он просто забыл о ней, и слуги, решив, что пес взбесился, пристрелили его. Последний из близких Витауса покинул его, раздавленный его неблагодарностью и даже не понявший наказания за свою верность.

Горько оплакивал свою тройную утрату герцог. Он уже никогда не мог быть счастлив, а судьба торопилась спрашивать с него долги. По ночам в замке стала появляться призрачная собака, пугающая людей отчаянным воем. Никакие силы не могли препятствовать ей, и Витаус, призывавший смерть, как избавительницу от страданий, стал бояться ее. Встреча с теми, чья гибель лежала на его совести, приводила его в умоисступление. Он бросился искать возможности спрятаться от неизбежного свидания, молился о чуде и, наконец, предчувствуя скорую смерть, готов был отдать свое человеческое воплощение в пользу своего бедного пса, сам же соглашался заключить душу в плоть бесчувственного камня. Что за силы услышали и осуществили эти безумные мольбы — трудно сказать, но это случилось. Случилось и другое. Раскаяние герцога, его боль вновь соединили его близких. Сострадание помогло Таиде найти камень, где томилась душа Витауса, а сын его вернул душу отца в человеческий облик. Что же касается верного Тнамира, то он получил в дар от хозяина его место в жизни, и лишь память слепой обиды превращала его по ночам в пса-призрака. Ныне пришло время искупления всех долгов — и да примирятся три мужественных страстных сердца в единой любви к прекрасной Таиде!

Когда Витаус закончил свою речь, три фигуры, слушавшие его, протянули к нему руки. В тесном объятии вдруг выпрямилась спина герцога, и уродливый горб наконец исчез. По залам пронесся мелодичный звон. Все часы в Чудесном замке пробили одновременно.

Рыжая

У берега моря день и ночь шумел прибой, и волны, большие и маленькие, пели бесконечную песню. Много людей приходило на берег, но никто не обращал внимания на то, о чем поют волны. И лишь одна маленькая девочка понимала их язык и училась их песням. Конечно же, она была рыжей и не очень счастливой, но судьба ее сложилась совсем необычно, и, наверное, стоит о ней рассказать. Отца своего она почти не знала, мать, в заботах о хлебе насущном, забывала дарить дочери самое важное — любовь и ласку. А этого, прежде всего, и не хватало бедной Рыжке. За постоянные песни ее прозвали также Рыжкой-Мурлышкой, что, конечно, выделяло девочку среди других Рыжек.

И вот, Рыжка-Мурлышка стала расти и подрастать, и захотелось ей быть красивой, как лунный свет на волнах или закат солнца весной, чтобы люди смотрели на нее и любовались, становясь счастливыми. Но к сожалению, внешность ее была самая заурядная, да и лет совсем немного. Никому она не была нужна. Одно море понимало ее и любило, но Рыжке-Мурлышке этого казалось мало. В глубине души она мечтала стать принцессой даже самой захудалой маленькой страны и была согласна заполучить лишь одного подданного, пусть только она станет единственной повелительницей его сердца.

И вот, шла она по берегу, среди шумной и веселой толпы, и заглядывала встречным в глаза. Вдруг кто-нибудь заметит ее, улыбнется или скажет что-нибудь хорошее… Но никто не обращал на Рыжку внимания. Звучала музыка, люди переговаривались и были заняты лишь самими собой. И тут ей повстречался Художник. Был он слегка навеселе, громадный берет его сполз набок, а в ухе болталась настоящая серьга. Борода, усы, лохматые брови — все придавало ему свирепый, пиратский вид. Но под мышкой у него был мольберт, а в руке — сложенный зонтик. Он стоял, покачиваясь в такт прибою. Увидев девочку, он поманил ее пальцем:

— Ну-ка, рыжая, если ты мне не мерещишься, помоги дойти до дому. Я так устал от самого себя, что не хочу к себе же обращаться за помощью.

И конечно, Рыжка-Мурлышка отвела его домой. Восторгу ее не было предела, когда она попала в мансарду под самой крышей. Сколько эскизов и картин смотрело на нее со стен мастерской! Конечно, это было самое настоящее королевство! А Художник между тем усадил ее в кресло и взялся за карандаш. Он рисовал долго и наконец подал ей портрет. С замиранием сердца девочка взглянула на лист бумаги, а там была нарисована кошка. Ниже красовалась подпись: «Это — Рыжка-Мурлышка. Подлинность заверяю. Великий художник». Девочка заплакала и убежала прочь.

На следующий день она опять пришла на берег. Там за столиками сидели люди, пили кофе и ели пирожные. Один молодой человек сидел отдельно от других и что-то писал в блокнот, поглядывая на окружающих. Конечно же, это был Поэт. Но самое удивительное, что и он был рыжим. Вдруг взгляд его обратился к Рыжке-Мурлышке. Он улыбнулся и стал звать ее:

— Кис-кис-кис…

Хотела девочка обидеться, но он смотрел так ласково-ласково, что она двинулась к нему.

Еще момент, и она, к собственному удивлению, прыгнула Поэту на колени и замурлыкала. Сомнений не было, Рыжка и не заметила, что превратилась в кошку. Вот было чудо! И уже через день она научилась сидеть у Поэта на плече, а через два дня, набравшись храбрости, мурлыкала, пела, и он, слушая, слагал свои прекрасные рифмы. Теперь, на плечах Поэта, она стала такой заметной! Никто не проходил мимо, не погладив ее и не похвалив песенки. Рыжка-Мурлышка была счастлива, но недолго длился праздник.

Как-то снова повстречался ей Художник:

— Ого-го, да ты стала такой знаменитой — поющая кошка! Верно, ты приносишь удачу. Вот Поэт благодаря тебе тоже прославился. Но пора бы вспомнить и о том, кому ты всем обязана. Пойдем со мной!

Мурлышка испугалась и спряталась. Но Художник не собирался ее упускать Через какое-то время он пришел к Поэту:

— Отдай мне кошку. Она моя.

— И не подумаю! — ответил Поэт.

— Но это же девчонка, которую я сделал кошкой.

— Тем более не отдам.

Они разругались, а затем бросили карты. Увы, Поэт проиграл и должен был уйти. По уговору ему следовало самому прогнать Рыжку, чтобы она не цеплялась за него и смирилась со своей участью…

Прошел год. Где-то в горах Поэт написал свое самое прекрасное стихотворение, посвященное Рыжке-Мурлышке, и застрелился. А Художник безуспешно пытался завоевать ее любовь. Она же продолжала любить Поэта и тосковала о нем.

Наконец Художник понял, что его надежды никогда не сбудутся: «Ну ладно, раз даже кошка не может полюбить меня, незачем мне жить!» — решил он.

В последний раз взялся за кисти и написал волшебный портрет красавицы. «Рыжка-Мурлышка! Посмотри на себя моими глазами. Клянусь, теперь никто не устоит перед твоей красотой, которую создала моя мечта», — написал он на портрете, а потом, купив много-много вина, пил до тех пор, пока не умер.

Посмотрела на волшебный портрет Рыжка-Мурлышка и превратилась в ту удивительную красавицу, что изобразил Художник. Только радости не прибавилось. Ходила она по берегу, люди глаз от нее не могли отвести, а Рыжка никого не замечала, и никто ей не был нужен. Она думала только о Поэте и Художнике. Они снились ей каждую ночь, и Поэт читал свои стихи, а Художник показывал картины. Какая-то тайна была в их жизнях, а смерть одарила их прекрасными произведениями.

«А что же таится во мне? — думала Рыжка-Мурлышка. — Я уж и не знаю, кто я, кошка или красавица, только друзья мои, Поэт и Художник, знали это. Пора и мне последовать за ними».

И вот исчезла Рыжка-Мурлышка. Но остались у моря ее песенки. И когда на закате волны становятся тише и солнце красит их в рыже-золотой цвет, живущий на берегу, слушая их, думает, что маленькая кошка Рыжка-Мурлышка превратилась в целое море и славно мурлычет.

Королевский фарфор

Кто бы сказал, какая музыка живет в душе человека? Концерты Юлии не вызывали особого внимания не потому, что игра ее была неинтересна или не выделялась среди череды других пианистов. Просто было лето, жара, публика предпочитала прогулки по берегу моря и другие курортные радости. Тем не менее последнее выступление всколыхнуло чувства. Три чудесных букета с розами, лилиями и орхидеями поднесли ей улыбающиеся капельдинеры под шум аплодисментов. Один из букетов был перехвачен тонким золотым браслетом, второй опоясывало изысканное фарфоровое ожерелье, расписанное нежными красками, на третьем — каждый из стебельков был вдет в резные серебряные колечки. Подарки оказались более чем щедрыми. Листок бумаги, приколотый к розам, содержал всего несколько строк, написанных каллиграфическим почерком: «Ваш талант могут оценить немногие. Если наши скромные дары разбудят Ваш интерес, то мы будем счастливы встретиться с Вами и представиться. Немногие». Юлия еще раз взглянула на подарки. Безусловный вкус и редкое мастерство сделали эти драгоценности и сочетали их с живыми цветами. Она подумала о ценности вещей и решила, что должна их вернуть. Так или иначе, но встреча с незнакомыми почитателями становилась необходимой. Их оказалось трое. Художник, ювелир и коллекционер. Достаточно немолодые, приятные и остроумные люди, они сразу вовлекли Юлию в круг своих интересов, где царил культ красоты. Всевозможные сочетания живой природы с искусством лежали в основе их увлечений. Они создавали живые натюрморты в оправе редких предметов старины, подобно голландским художникам, изображающим фрукты, цветы и прочее в роскошных перламутровых чашах или драгоценных вазах. Добившиеся нужного эффекта, нынешние эстеты озвучивали свое творение, любуясь им при звуках специально подобранной музыки.

Со смутным чувством интереса и в то же время тревоги Юлия приняла участие в составлении этих живых картин. Ее глазам являлось фантастическое богатство новых знакомых, и это смущало ее. Она не могла быть с ними на равных, хотя они всячески пытались подчеркнуть значимость ее музыки в их занятиях.

— Если бы мы не считали вас другом, то плата за ваши камерные концерты для нашей компании была бы не ниже стоимости этих редкостей, что так смущают вас.

В самом деле, порой Юлии приходилось жертвовать своим сном и глубоко ночью играть на рояле, клавесинах где-нибудь в глубине запущенного сада, в то время как ее приятели ждали восхода луны, чтобы в ее лучах найти гармонии белых водяных лилий с коваными блюдами из серебра и нитями драгоценного жемчуга, развешанного над прудом. В другой раз они обыгрывали мраморные греческие статуи, помещая их за струями водопада, в отблесках солнечных вспышек. Золотые венецианские зеркала, убранные гирляндами цветущих глициний и вьющихся роз, располагались в глубине зеленых гротов и повторяли изображение статуи, наделяя ее живым трепетом падающей воды. Много еще других мистерий, как называли их новые знакомые Юлии. Меж тем еще трое молодых людей оказались такими же «немногими», что составляли эту компанию. Они также относились к ней с должным уважением и галантностью, хоть какая-то недоговоренность и отчужденность стояла между ними и Юлией. Незримыми нитями эта компания все больше и больше связывала ее. Они предугадывали ее желания, осыпали подарками, не принимая отказов, и вели себя так, словно вся цель их жизни стала в том, чтобы угождать ей и сделать ее счастливой. Полушутя-полусерьезно они величали ее своей королевой и однажды разыграли одну из своих мистерий, посадив ее на трон и явившись к ней облаченными в настоящие рыцарские доспехи. Она сидела во главе длинного стола, украшенного серебряной и золотой посудой. Интерьеры пиршественного зала, найденного в одном из сохранившихся дворцов, были украшены росписями на сюжеты старинных баллад. Пламя канделябров отражалось в цветных витражах готических окон, и тени плясали на высоком сводчатом потолке. В глубоком торжественном молчании сидела компания. Шесть рыцарей, по трое с каждой стороны, но на противоположном конце стола стояло пустое кресло. Юлия смотрела на него со страхом и удивлением. Кому оно могло предназначаться? Где-то на башне замковой капеллы стал бить колокол. С последним ударом в зал вошел высокий стройный человек, одетый в королевское одеяние с пурпурной мантией на плечах и шпагой, украшенной зелеными смарагдами. Нет образцов для мужской красоты, но воистину этот вновь вошедший был совершенен. Большие серо-голубые глаза его на удлиненном лице выдавали какой-то печальный ум и смотрели глубоко и выразительно. Черты лица являли странный сплав, где гармония ребенка переходила в юношескую порывистость и разом в отрешенность человека, прожившего невероятно долгую жизнь. Похоже было на то, что этот король соединил в себе прошлое, настоящее и будущее и жил сразу в трех измерениях. Коллекционер поднялся с места и протянул большой золотой ключ севшему в кресло.

— Ваше величество, король Август, благоволите разрешить представить вам королеву Юлию. Рыцари ордена Золотого Ключа свидетельствуют в ней свою преданность и верность заветам.

Король взглянул на Юлию и медленно кивнул. Шестеро рыцарей встали и, вытащив шпаги, отсалютовали королю, а затем вышли.

Король долго сидел молча, опустив голову на сцепленные пальцы. Наконец, вздохнув, встал:

— Здесь мало света. Я хочу видеть вас, ваше величество.

Она, подчиняясь власти его голоса, который звучал так глухо и так красиво, что, пожалуй, назвать его старинным было бы вполне уместно, взяла стоявшие на подоконниках канделябры и зажгла их. В следующий момент Юлия хотела подойти к королю ближе, но он испуганно поднял руку:

— Нет, достаточно! Не приближайтесь ко мне.

Тихими шагами он подошел к органу, стоявшему в конце зала, и сел за него. Глубокие чистые звуки наполнили пространство, и Юлия чувствовала, что взгляд музыканта устремлен на нее с такой силой и сосредоточенностью, словно он считывает ноты с ее собственной души. И впрямь это было так. В долгие ночные часы ей снилось, что в ней звучит какая-то прекрасная, величественная музыка. Утром она просыпалась и с тоской осознавала, что все те мелодии, которые рождала во сне, увы, исчезали из ее памяти и она не могла их вспомнить. А сейчас этот царственный музыкант в своей игре возрождает мир ее сновидений. Потрясенная, она уже не замечала, что зал наполнился людьми. Роскошные кавалеры и дамы входили и начинали танцевать. Лишь рассвет остановил волшебный ночной бал. Шестеро молодых людей тихо вошли в пустой зал и предложили Юлии покинуть его:

— Праздник кончился, ваше величество!

Она последовала за ними прочь из замка.

— Соблаговолите оставить корону здесь до следующего раза, королева, — промолвил коллекционер.

Она, не понимая, подняла руки к голове. Сверкая сапфирами, изумрудами и бриллиантами, ее венчала тонкая, как нимб, золотая корона. Склонив колени, трое приятелей ее приняли корону на бархатную подушку и унесли в глубь замка.

Прошло несколько дней, прежде чем Юлия пришла в себя.

— Что это было? — спросила она у художника, который казался ей более искренним, чем остальные.

— Это была мистерия посвящения! — ответил он. — Вы должны хранить ее в тайне, ибо от этого зависят жизнь и счастье не только ваши, но и всех, кто в ней участвовал. Отныне вы связаны с нами и с тайным королевством, трон которого вы будете занимать!

Больше ничего она не могла добиться от него. Опять потекли странные дни, когда компания Юлии устраивала свои живые картины, а она аккомпанировала им. Миновал месяц. В ночь полнолуния опять они собрались в замке и оставили ее наедине с королем Августом. И опять он играл музыку, звучавшую в ее душе, а призрачная толпа придворных танцевала. И в третий, и в четвертый, и в седьмой раз повторилась эта таинственная мистерия. Юлия чувствовала, что от нее чего-то ждут, но не понимала, чего именно. Меж тем случай приоткрыл ей завесу тайны, которая ее окружала. Как-то, слушая импровизации короля, она услышала какую-то новую тему.

— Позвольте, я сыграю сама, ваше величество! — обратилась она к королю.

— Вы? Сыграете? — повторил он удивленно. — Разве я не озвучиваю все, что появляется в вашей душе?

— Да. Это так, но я почувствовала, что слышу музыку вашей души! — ответила она.

Лицо его внезапно нахмурилось.

— Этого не может быть! Фарфор не выдает тайны.

Фарфор? Так это фарфоровый король? И весь его двор с роскошными нарядами вельмож и красавиц тоже из фарфора? Так вот почему к нему нельзя приближаться. И все-таки Август уступил Юлии, и руки ее коснулись клавишей органа. Они поменялись ролями. Теперь она играла, глядя на него, а он, стоя в стороне, плакал без слез и каждую секунду мог рассыпаться от жизни, которая пробуждалась в его заснувшей душе.

А за пределами замка шестеро рыцарей ордена Золотого Ключа в нетерпении ждали Юлию.

— Вы не хотите ничего сказать нам, ваше величество? — обратился к ней коллекционер.

— А что я должна сказать? — спросила она.

— Ну например, не появилось ли у вас желания остаться в королевстве вместе с королем Августом, чтобы навечно сохранить свои молодость, красоту и жизнь?

— Нет! — ответила Юлия. — И более того, я собираюсь проститься с вами и вернуться к своей жизни!

— Это невозможно! — чуть ли не в один голос закричала вся компания. — Подумайте, вы становитесь обладательницей сказочных сокровищ!

— Подумайте, вы освобождаетесь от власти времени!

— Подумайте, вечная красота с вами!

— Вечное счастье!

— Отчего же вы сами не войдете в это королевство, чтобы получить все эти блага? — спросила Юлия.

— Мы — хранители! — ответил за всех коллекционер. — Но вы уже не принадлежите себе, так как приобщились к нашей тайне. Будет ли на то ваша воля или нет, но вы останетесь с нами и каждое полнолуние вас будут отводить в замок короля Августа!

— Так я ваша пленница?

— Вы — королева, но пленница Тайны, которая должна остаться в замке.

Снова Юлия встретилась с королем. Последнее их свидание, когда она играла на органе, что-то изменилось в нем. Впервые за все время он подошел к ней близко:

— Вы несете мне смерть, королева Юлия, но и освобождение! Я хочу, чтобы вы снова играли мне. Я буду слушать вас.

И снова она играла, а он плакал. Затем как ребенок бросился к ней, припал к ее рукам и начал сбивчиво рассказывать о своей жизни.

Да, он родился в королевской семье, обычным человеком и, так же как его предшественники, в свое время взошел на престол и должен был править страной. Однако творения искусства привлекали его больше, нежели власть, а мысли о бренности мира и человеческого бытия отравляли его честолюбие. Ни слава полководца, ни государственное устройство, ни мудрость политического деятеля не могли дать ему счастья. Великое безжалостное время превращало все усилия в пустые забавы. Лишь творения человеческого духа, воплощенные в искусстве, переживали века, если не сами по себе, то в преданиях народов. Царственный мечтатель, лишенный обычного честолюбия, не искал в своей жизни великих свершений и потому казался непонятным и странным окружающим. Жена предала его и стала готовить заговор, чтобы убрать короля и самой прийти к власти. В это время судьба послала ему встречу с алхимиком, бежавшим от инквизиции. От него король узнал тайну изготовления фарфора. Более того, благодарный маг открыл своему покровителю способ, как можно перенести человеческую жизнь в фарфоровую оболочку. Король знал о готовящемся перевороте. Бороться с врагами и королевой претило его характеру. Жизнь двора казалась ему ничтожной, и он решил уйти в мир фарфоровых творений, тем самым продлив свои дни за пределы возможного. Сотни шедевров пластического искусства он перевел в фарфор, создав фантастический мир своих грез, но теперь, путем магии, он сам мог перенести себя в свои творенья, став одним из фарфоровых существ.

Конечно, теперь его плоть становилась почти неподвластной тлению, но в то же время он терял возможность непосредственно соприкасаться с живыми людьми. И не только потому, что грубость и неосторожность человеческих рук грозили его хрупкому телу, но и его собственная душа, заключенная в фарфоровую оболочку, должна была находиться в состоянии полусна-полугрезы. Пробудившись к сильному чувству, она могла разорвать его тело, ибо чувства понуждают душу к росту, и это было бы подобно тому, как посадить росток дерева в вазу для цветов. Тем не менее, захватив с собой наиболее близких и преданных людей, посвященных в его планы, король имитировал свою гибель от рук заговорщиков, а сам ушел в свое игрушечное королевство. В подземелье одного из своих замков Август выстроил целый город с вечноцветущими садами, озерами, реками и незаходящим золотым солнцем. И эта Фарфоровая страна ждала его, ибо лишь он один мог оживлять ее, когда садился играть на волшебном органе. Однако нужно было сохранить связь с миром и оградить от поисков королевские сокровища, о которых ходили фантастические домыслы. И король перед уходом учредил тайный орден хранителей Золотого Ключа. Он выделил им часть своих богатств, и они приносили ему известия о том, что творится на белом свете. Понимая, что для долгих лет жизни в фарфоровом мире нужны хоть небольшие, но новые впечатления, король просил находить среди людей тех, кто хотел бы сохранить свою жизнь, красоту и молодость в чертогах его подземной страны. Немало красавиц прельщалось этой возможностью. Рыцари ордена Золотого Ключа приводили их в замок к Августу, он же, обладая необычным музыкальным даром и особой обостренной чуткостью, мог слышать музыку человеческой души, представшей перед ним. В каждом человеке живет мелодия, которую он воплощает в своей жизни: в творениях рук, мысли, души, а ее шаги всегда сплетены с музыкой. Король сам находился посреди двух миров, в стране сновидений, и потому как по нотам мог считывать мелодии души. Волшебный орган помогал ему воплотить эту мелодию, и она звучала в королевских покоях, вливая жизнь в фарфоровую страну и ее властителя. Увы, нельзя безвозмездно делать тайное явным. Вместе с потерей своей мелодии души красавицы теряли связь с жизнью и переходили в мир сновидений. Тела же их превращались в волшебный, движущийся фарфор. Время воистину теряло власть над их формой, и они становились подданными короля Августа. Так продолжалось много лет. Все новые и новые королевы всходили на престол Фарфорового королевства, отдавая свою смертную жизнь взамен хрупкой вечности сновидений. И вот судьба привела к Августу Юлию. Как ни играл король, он не мог исчерпать души настоящего музыканта. Слишком богатой оказалась она, и на смену проигранным мелодиям возникали новые. Как птица Феникс, душа Юлии возрождалась из пепла. Она умела щедро отдавать себя, и на месте раскрытой тайны являлась следующая, и числу их не было конца. И когда покоренный король в изумлении остановился, она вдруг сама услышала робкий голос его души.

Звуки органа передали ее, и в них Юлия услышала не холодного злодея, пожирающего чужие жизни ради своей. Нет, то был голос ребенка, то был зов мечтателя, обделенного любовью и грустящего о ней. Все его могущество, все его сокровища нуждались в жалости и любви. Признания короля потрясли Юлию. Сострадания исполнилось ее сердце, но что она могла сделать для него, когда чувствовала себя пленницей рыцарей Ордена Золотого Ключа? Что могла она дать королю, когда страшное заклятье проложило стену между их мирами? Огонь чувств грозил смертью Августу и всей его сказочной стране.

Вскоре и сам король понял это. Свободы искала душа Юлии! Единственная избранница его сердца отказывалась от его мира и стремилась уйти от него прочь, Одна мысль утешала его, о возможно, она не хотела его гибели. Да, это было так, и в ужасе Юлия молила Небеса сохранить жизнь Августу, когда он искал выход из тупика. Король был далек от того, чтобы удерживать ее против воли, но, увы, его рыцари вышли из повиновения. Алчность к сокровищам, которые они хранили, и страх, что Юлия у несет с собой тайну их существования, заставили их препятствовать Августу.

— Ни одна из тех, что приходила к королю, не вернулась обратно, и тем держалась жизнь Фарфоровой страны. Чтобы тайна не раскрылась, Юлия должна остаться в замке! — заявили они королю.

— Но она хочет свободы. Я отпускаю ее, — сказал он.

— Поздно. Это невозможно! — ответили они.

Тогда я вызываю на поединок всех вас поочередно, пока наш бой не решит, кто из нас имеет власть и право!

Рыцари молча встали и двинулись во двор.

— Мы принимаем вызов, ваше величество! — мрачно усмехнувшись, ответил за всех коллекционер.

И в полном ночном безмолвии, без стальных доспехов, на белом скакуне с одним копьем Август вышел на бой с теми, кто должен был хранить его жизнь. Одного неловкого движения его коня, легчайшего прикосновения его противника было достаточно, чтобы тело короля рассыпалось на мелкие кусочки. Но судьба была на стороне Августа. Судьба и чувство Юлии, что родилось в ту ночь, когда она услышала мелодию его души, а затем узнала всю историю его жизни.

Шесть раз несся навстречу смерти Фарфоровый король, но остался невредимым в своем седле, в то время как его противники пали на поле ристалища. И вот, сойдя с коня, он подошел к Юлии:

— Вы свободны, моя королева! Этот конь унесет вас прочь из замка.

— У меня впереди еще есть ночь! — ответила она.

И эта ночь одарила счастьем Юлию и короля, а под утро мощный аккорд старого органа потряс замок, и стали рушиться и разваливаться подземные галереи Фарфоровой страны, где хранились сокровища Августа. И сам он последним рассыпался на каменных ступенях замка. Но не было слез печали на глазах Юлии, когда она покидала это место. Любовь жила в ней, и также осталась с ней душа короля Августа, чтобы в срок явиться в мир крошечным младенцем из живой человеческой плоти и разделить со своей возлюбленной возвращенную жизнь. И в самом деле, не так же ли следуют по дорогам года два неразлучных месяца — июль и август…

Зеленый янтарь

В сумерках души так легко потерять время… Что это? Тени прошлого, бесконечно возвращающие тебя на старый путь, или очертания будущего, размытые туманом грез? А где твое настоящее? Ты провалился меж двумя берегами в пучину, которой нет имени. Время прервалось, исчезло, и без него пропала последняя точка опоры, на которой держалась сама душа! В единстве времени существует человеческий разум, и за его пределами начинается великая пустыня — «Ничто».

В сумерках души так легко спутать пространство… Где ты? Сон ли посылает тебе бледные, рассеянные лучи, чтобы озарить твой путь? Явь ли ослепляет тебя, чтобы ты закрыл глаза и доверился течению стихий? В жестокой схватке сцепились тело и душа, пытаясь заставить тебя повернуться к своей реальности. Но не спеши поверить чему-либо одному. Как белый луч включает в себя разноцветье радуги, так миры, в которых мы блуждаем, проникают друг в друга, являя цельность и бесчисленность разделений.

В то сырое, туманное утро, на исходе зимы, в одной из старых таверн на берегу моря я встретил капитана Негго. Вряд ли я обратил бы внимание на этого дряхлого пропойцу, своим кривым носом и яркой одеждой напоминающего чучело попугая, если бы не его резкий, скрипучий голос…

— Вина, джентльмены! Еще и еще вина! Будьте вы прокляты, если не отзоветесь на мои вопли! Я сохну, как медуза на раскаленном песке, и никто не спешит мне на помощь!

Хозяин угрюмо вытащил пару зеленых бутылей и направился в угол. Через минуту он возвратился к стойке, потряхивая горстью золотых. Лицо его при этом не выражало особого восторга.

— Вас не устраивает щедрость ваших посетителей? — с удивлением спросил я.

— Скорее я здесь посетитель при этом постояльце, — ответил хозяин. — Этот забулдыга пасется здесь с первых дней таверны, а ей уже давно за полтораста лет.

Тема о вечном пьянице была неисчерпаемой и волновала чувства и воображение. Торопясь и заглатывая слова, хозяин рассказывал мне о своем проклятии, которое он приобрел вместе с таверной у прежнего владельца.

— Этот тип никогда не называл своего имени, однако его многие знают как капитана. Впрочем, он имеет достаточно оснований скрывать свое имя.

Уже не раз его называли пиратом, и молва рассказывает, что он расправился со своей командой, так что никто не возвратился домой. С этой таверной его связывает неведомое заклятье. Много лет подряд он ждет здесь какого-то свидания и не может умереть, пока не случится назначенная ему встреча.

И вот, время от времени сюда на огонек заходят незнакомые моряки. Они-то и примечают капитана. И всегда разыгрывается одна и та же сцена, хотя и с мелкими отклонениями. Но обычно все начинается с ругани. «А это кто? — кричит вновь прибывший гость, увидев за столом капитана. — Тебя еще не повесили, старый пират? Или твоя шея ждет „Летучего Голландца“, чтобы ты болтался вечным пугалом на его реях? Может ли быть, чтобы смерть забыла про тебя? Или ты исправно платишь ей дань чужими головами?» Вот так разговор идет по одному курсу и кончается схваткой. Как ни увертлив капитан, но его противники всегда выходят победителями. Кончается тем, что капитан валится на пол, заливая все своей кровью. Кортик или шпага торчат из его груди, и через пару дней его тащат на кладбище. А когда местная пьянь собирается на сороковой день отметить его поминки, он сам является в таверну, словно с ним ничего не случилось. Пусть отрежут мне язык, если я лгу, но уже несколько забулдыг легли в могилу вместо капитана, встретившись с ним после его воскресения. Не знаю, чей рассудок выдержит эти испытания, но те, кто видел это своими глазами, явно не уверены, сумасшедшие они или нет. Теперь судите сами, стоит ли щедрость капитана того золота, что он платит за вино!

Хозяин окончил свой рассказ и опасливо глянул в угол. Пьяница успел прикончить одну из бутылок и манил пальцам кого-то из нас.

— Я к нему больше не подойду, хоть он выпрыгнет из своих сапог или извергнет бурю! — заявил хозяин с ненавистью. — Может, вы сами захотите послушать его бредни? Он плетет их, как сети, пока не перестанешь соображать, где у тебя нос, где корма, где восток, а где запад…

Я кивнул головой и отправился к пьяному привидению. И верно, прав оказался хозяин. Слушая капитана, я переставал осознавать время. Я поверил самым сумасшедшим его фантазиям. Мне вдруг явился реальным тот мир, что был создан Всемогущим для этого странного человека, потерявшего свою смерть. Впрочем, его невероятная история свидетельствует, что каждый создает в этой жизни свой мир. Его нельзя сравнивать с чьим-либо иным. Все возможно, и нет пределов человеческой души. А раз так, то и создаваемый ею мир воплощает все чудеса, что кажутся возможными лишь в волшебных сказках.

…Детства своего капитан Негго не помнил. Сын обедневшего идальго, который предпочел превратности вечного странника уюту оседлой жизни, и испанской танцовщицы, он потерял свою семью среди сотен лиц бродячих актеров, музыкантов, пилигримов, монахов. Все они становились на время его родителями, чтобы затем передать кому-то другому, чья судьба скрещивалась с судьбой ребенка. Сам же он, как талисман, приносил удачу в жизнь тех, с кем сталкивался. Ни одна цыганка не могла пройти мимо мальчика, чтобы не остановиться в изумлении и не напророчить ему чудесную дорогу. Вот так и получилось, что Негго постоянно находился в пути, а счастье, щедро расточаемое окружающим, едва касалось его, принося ему лишь кров над головой да простую пищу. Впрочем, сознание того, что в его душе спрятано сокровище, помогало ему в трудные минуты жизни. Он понимал, что только сам сможет доставить себе радость или печаль, но самое главное, поставив себе цель, он был уверен, что добьется ее, чего бы это ему ни стоило.

В возрасте двадцати с небольшим лет, будучи простым матросом на судне «Гончий пес», Негго встретил Умглу. Она пела в тавернах, и послушать ее собирались моряки чуть ли не со всех частей света. Иначе, чем колдуньей, ее не называли. И воистину, она пела так, что никто не мог остаться равнодушным. Странное дело, но казалось, что у нее нет своего голоса, как нет своего лица. Люди, слышавшие и видевшие ее, не могли прийти к общему мнению и порой крепко ссорились. Ее артистичность была настолько абсолютной, что, входя в образ, которого требовала песня, она полностью преображалась. И в течение одного вечера перед глазами зрителей вставали совершенно разные женщины. Более того, они пели разными голосами. Если бы Умгла уходила из поля зрения и переодевалась, многие готовы были бы поклясться, что перед ними выступает целая труппа певиц, каждая со своим репертуаром. Но нет! Умгла была одна, и ее голос и внешность творили чудеса. Так велика оказывалась сила ее искусства, что каждому из собравшихся чудилось, будто она поет именно о нем или только ему. Задушевность ее интонаций, бархатная теплота голоса, диапазон взлетов и падений, наконец, искренность и неподдельность чувств приводили слушателей не просто в восторг, а в какое-то высокое безумие. Ну а если к ним добавить поразительно гармоничную пластику, до предела выразительные жесты рук и позы тела, и надо всем, как огни маяков, зеленые звезды глаз, то можно понять, как отзывались сердца на встречу с Умглой. Негго влюбился, как десятки и сотни других мужчин. Но безнадежность его чувства не внимала доводам рассудка. Он обладал исключительной способностью получать то, к чему стремился.

Меж тем незримая стена существовала меж певицей и ее окружением. Взять хотя бы ее независимость. Сотни, тысячи золотых готовы были низвергнуться из карманов моряков или сундуков богатеев к ее ногам, но она обладала причудами и считала, что получать плату за искусство равносильно торговле собой. Среди пылких сердец, окружавших ее, немало достойных искали ее любви, но она оставляла выбор за собой и лишь изредка позволяла кому-либо приблизиться, потешить себя надеждой на взаимность, чтобы тут же быть отброшенным и осмеянным. Сумасбродной красавицей из какого-то дворца, искательницей приключений, таинственной жительницей моря, принявшей человеческий облик, чтобы сводить людей с ума, считали ее. И неспроста ее имя было столь необычно. Одним оно являлось как угроза рассудку, и они произносили его как «Ум-мгла». Другим чудилось в нем воплощение Мглы. Так или иначе, но ореол неприступности, колдовства, слепого обожания и ревности толпы отделяли ее от поклонников. Принадлежа всем, она не принадлежала никому, кроме самой себя. Впрочем, и в последнем существовали сомнения, если учесть те легенды, что слагались вокруг нее.

Негго, преодолевая насмешки, издевательства и всякие препоны, что создала толпа, добился встречи с Умглой.

— Я встретил вас, и больше мне не нужно никого в мире. Могу ли я заслужить вашу любовь? Если да, то скажите, и я готов спуститься на дно океана.

Она вначале рассмеялась, а затем ответила, что не знает, кто из тех лиц, что живут в ней, пленил его. Возможно, он разочаруется, если узнает всех, кто рождается и умирает в ее душе, тем не менее она не хочет оставлять его без надежды. И вот, если он привезет ей драгоценные камни того же цвета, что ее глаза, то ее сердце, возможно, и ответит на его чувства.

Со всем пылом юности и верой в удачу Негго ринулся выполнять условия Умглы. Прошло немного времени, и он стал капитаном. Судьба посмеялась над ним, и судно его захватили пираты. По скользкой доске его собрались отправить за борт, когда предводитель вдруг узнал в нем «счастливого мальчика», которого продала ему некогда цыганка. Негго оставили жизнь, но вынудили плавать на пиратском корабле. А вскоре он унаследовал и место капитана.

По сравнению с другими морскими бродягами, Негго был не столь жесток и корыстен. В трюмах захваченных им судов он искал зеленые камни и, найдя их, отпускал своих пленников на свободу. Однажды ему посчастливилось добыть изумрудный гарнитур. Любая королева не пожалела бы всех своих сокровищ за эти дивные камни. Капитан Негго поспешил с изумрудами к берегу, где он встретил Умглу.

Среди ночи в гостиницу, где остановился капитан, явился гордый граф.

— Капитан! Весь город жужжит о ваших изумрудах. Не могли бы вы показать их?

Негго вытащил гарнитур и подал графу. Тот долго разглядывал его, а затем снял с себя фамильную золотую цепь с бриллиантами и надел на шею капитану.

— Что это значит? — спросил Негго.

— То, что я отдаю вам свое имя, титул и состояние в обмен на изумруды.

— Нет! — ответил капитан.

Граф побледнел и вытащил из ножен кинжал. Негго отступил и взялся за свой кортик.

— Этот клинок предназначен не для вас, капитан, но для меня самого!

— Что вы хотите сделать?

— Убить себя. Вы унизили мою гордость. Я никогда не получал отказа.

— Неужели вы готовы лишить себя жизни из-за нескольких драгоценных камешков, вместо того чтобы попытаться отобрать их у меня в честном поединке? — спросил капитан.

— Я не дерусь с теми, кто ниже меня. Кроме того, я не задал вам вопроса, откуда вы взяли эти изумруды.

— Какое это имеет значение? — вспыхнул Негго.

— А такое, что этот гарнитур принадлежит к фамильным драгоценностям моей семьи. Теперь вы все знаете, и я хочу простить вас и проститься. Если вы понимаете, что изумруды и впрямь не стоят жизни, то и жизнь ничего не стоит без чести!

Граф повернулся, чтобы идти, но Негго остановил его.

— Возьмите ваши изумруды! — сказал капитан.

— Благодарю, и оставляю вам свою цепь! — ответил граф.

Под вечер следующего дня капитан вернулся на судно. Один из матросов принес ему известия об Умгле. Оказалось, что в последнее время за ней ухаживал некий граф и речь шла о женитьбе. Накануне он принес невесте гарнитур из чудесных изумрудов. Она рассмеялась и попросила сравнить их с ее глазами.

— Ваши глаза несравнимы…

— Вы сами признали это, я рада слышать… С тем и оставайтесь!..

Она подарила графу поцелуй и выпроводила его из дома. Негго вздохнул и приказал ставить паруса.

— Капитан! Там на берегу какой-то немой бродяга просится к нам в команду, — доложил вахтенный.

— Если он слышит и понимает приказы, то ему не будет цены! — ответил капитан.

Ловкость нового члена экипажа превзошла все ожидания. Немой моряк перепрыгнул с пристани на борт корабля, не ожидая трапа, хотя между ними было солидное расстояние.

— Пожалуй, он будет находкой при абордаже! — заговорили пираты.

Тоскливый вой, полный смутного предчувствия беды, пронесся из-за горизонта, и сильная волна ударила в борт. Судно качнулось и медленно устремилось вслед заходящему солнцу.

Только через год капитан Негго снова вернулся к знакомому берегу. На этот раз в его шкатулке были бериллы. Как и в прошлом году, среди ночи к капитану явился гость. Таинственно улыбаясь, он представился алхимиком.

— Капитан! — сказал он. — Поверьте мне, вы имеете дело с колдуньей. Никогда эта женщина не будет принадлежать ни вам, ни кому-либо другому, но я готов дать вам утешение.

— Какое? — спросил Негго.

— Ее оживающий портрет!

Он вытащил зеркало с тусклым свинцовым стеклом:

— Вспомните облик Умглы!

Повинуясь памяти капитана, в зеркальной поверхности появилось изображение певицы.

— Когда вы заснете, она будет с вами и вы услышите ее голос, — промолвил алхимик.

— И вы хотите за это видение бериллы? — спросил Негго.

— Не скрою, да!

— Почему бы вам самому не воспользоваться своим зеркалом?

— Возможно, у меня есть другие планы!

Меж тем близость Умглы уже кружила голову капитану. Он чувствовал, что не может ждать более ни мгновения, чтобы не видеть образ возлюбленной. Махнув рукой, он отдал камни и протянул руку к зеркалу. Даже закрыв глаза, он продолжал видеть ее так же ясно. Скорее, скорее заснуть, чтобы услышать ее голос. Но вместо нее он услышал голос уходящего гостя:

— Помните, капитан, что к сновидениям нельзя прикасаться. Вы получили лишь сон об Умгле.

И как и прежде, узнал капитан о судьбе своего соперника под вечер следующего дня. Бериллы нового жениха были отвергнуты, а команда пиратского корабля пополнилась еще одним немым попрыгунчиком.

В третий раз Негго привез хризопразы. Купец и ростовщик, пришедший к нему, пронял его своим богатством, которое могло бы спасти население целого острова от голодной смерти. Три корабля с продовольствием готовы были к отплытию на остров, но за них нужно было отдать много золота. Капитан согласился и лишь потом узнал, что островитяне оказались в столь плачевном положении, попав в кабалу к этому самому купцу. Он прежде разорил их, а затем спас своим золотом в обмен на драгоценности Негго. Впрочем, и этот претендент был отвергнут Умглой, и уже трое немых матросов могли состязаться в ловкости на судне капитана.

Снова Негго боролся с судьбой, добывая зеленые камни, и чудесный убор из малахита должен был поспорить с глазами Певицы. Ловкий цыган усадил капитана на быстрого скакуна. До рассвета неутомимый конь носил всадника по окрестностям, и Негго не мог остановить его. Когда же он вернулся в гостиницу, его драгоценности были похищены. Нет, не принесли они удачи цыгану, зато команда Негго опять увеличилась.

В пятый раз зеленые гранаты достались музыканту. Капитан отдал их за дым забвения. Стоило затянуться из трубки, предложенной ночным гостем, как слышалась музыка и чародейка-танцовщица, закутанная в покрывало, а может, в кольца дыма, начинала танцевать перед ним. Все забывалось в ритмах и в тягучей мелодии этой музыки. Движениями змеи околдовывала сердце стройная плясунья. Но когда спадало с нее последнее покрывало, пустота оказывалась под ним. Лишь новая затяжка из кальяна могла вызвать воздушную деву, дарящую сладость забвения.

Последним в череде женихов Умглы оказался шулер. Редчайшая бирюза, дар Востока, была поставлена против колоды волшебных карт, всегда приносящих победу. Негго хотел отказаться от игры, но шулер, предвидя это, принуждал его к дуэли, если тот не захочет играть.

Первой ставкой была жизнь капитана, и он выиграл ее, вторая — право идти к Умгле и подарить ей камни. На этот раз выиграл шулер. Его судьба ничем не отличалась от предшественников, явившихся к красавице.

И снова, с настойчивостью одержимого, Негго стоял у руля и испытывал судьбу и свою любовь, На этот раз ветры загнали судно далеко на север. Команда готова была взбунтоваться, так как в этих полярных широтах трудно встретить другие корабли, кроме китобоев. Холод и недостаток продуктов терзали моряков, но Негго упорно держал курс на север. В блеске зеленых льдин и в сиянии айсбергов ему грезились самоцветы, способные сравниться с глазами Умглы. Верно, и совесть капитана подсказывала ему, что добытые разбоем сокровища никогда не завоюют сердца возлюбленной. Однако для экипажа его поведение казалось безумием. Особенно накалилась обстановка, когда на закате одного из бесконечных дней, вслед за повторяющимися странными, рыдающими звуками, на горизонте, среди льдин, капитан увидел зеленые огни и двинулся за ними. Что это было? Айсберг или гигантское судно, мираж или отблески северного сияния, отраженные застывающим морем? Негго, доверяя своему сердцу, гнался за этим видением. В судовом журнале в понедельник появилась скупая запись: «Курс за зелеными огнями. На корабле бунт». Больше всех Негго доверял шестерке бородатых немых, что бросались первыми в сражения и были преданы ему, как животные своему хозяину. Но во главе отчаявшегося экипажа стоял один из немых. В жестокой схватке на капитанском мостике Негго тяжело ранил матроса, и попрыгунчик упал на руки нападавших, Бунт окончился, но на следующий день опять вспыхнул, и его возглавил второй из немых. Та же история повторялась еще несколько раз. В субботу последний из бунтовщиков был поражен капитаном, а в воскресенье они нагнали чудесный плавучий остров из янтаря и причалили к нему, Капитан видел затонувшие деревья и скалы, затейливые цветы и беседки, причудливых животных и птиц, озера и ручьи в янтарных берегах. Воздух, окружавший остров, пронизан был теплом и сладким хвойным ароматом. Желтые, красные, оранжевые камни и бесчисленные их оттенки своим сверканием слепили глаза, но взор Негго искал среди них зеленый цвет. Вдруг маленький зверек оказался перед капитаном. Это был пушистый рыжий котенок с ярко-зелеными глазами. Он доверчиво скользнул к ногам, но внезапно шерсть его вздыбилась, а спинка выгнулась горбом. Капитан обернулся и увидел шестерку раненых матросов, ползущих по острову. Это были немые попрыгунчики. Остальные члены команды, еще пару дней назад захватив шлюпки, бросили судно и отправились обратно на юг. Капитан не успел решить, что ему делать, как моряки оказались на берегу. Дикий тоскливый вой, который уже много раз звучал в ушах капитана, с момента начала его скитаний за сокровищами, повторился. Он исходил из недр самого острова. И в тот же момент моряки превратились в шестерку котов разных мастей и напали на рыжего. Спасаясь от них, котенок вспрыгнул на плечо капитана, и тот побежал в глубь острова. Путь, ведущий туда, все сужался и устремлялся вниз. Страх охватил Негго, хотя свирепые коты отстали от них. Но не это тревожило капитана. Янтарные стены окружали его, и сквозь них он видел морские глубины, сквозь них просвечивало солнце, и в очертаниях теней, сопровождавших его, он угадывал фигуры своих соперников, которые, превратившись в котов, словно сохранили свои лица.

Но вот спуск закончился. Страшная тяжесть давила на плечи капитана, и это была не толща воды или атмосферы, нависшей над ним. Нет, это рыжий котенок вырастал с каждым шагом Негго и наконец превратился в огромного зверя, подобного леопарду. К изумлению капитана, достигнув самой глубокой точки острова, они оказались на его вершине. Странная мысль мелькнула в голове Негго: «Путь вверх и вниз один и тот же». Меж тем рыжий кот вспрыгнул на скалу и, подняв лапу, завыл. Эхо его вопля понеслось над волнами к горизонту и вернулось едва различимыми звуками песни. Как ни был смутен голос, ответивший призыву кота, но Негго узнал его. Умгла! Только ее интонации могли сравниться с волшебством, разбудившим эту ледяную пустыню.

Рыжий кот застыл, прислушиваясь, и из глаз его падали и застывали на руках капитана капли зеленого янтаря. В них сверкали золотые искры и отражались чудеса подводных глубин. Капитан тихо вернулся на свое судно, и ветер понес его в сторону, откуда звенел голос Умглы.

Вот и наступил день, когда Негго стал перед Умглой, и в руках его сверкало ожерелье из зеленого янтаря. Страшно сжалось сердце капитана, когда он взглянул в глаза возлюбленной. Да, один к одному был цвет янтарных камней и цветущей зелени, что светилась на лице Умглы. Немой вопрос застыл на губах капитана, и он не осмеливался дать волю своим догадкам. Но красавица уже прочла его мысли.

— Да, капитан, я с янтарного острова, и ты можешь либо оставить меня среди людей, либо вернуть океану. Тебе еще предстоит борьба за меня и долгое ожидание. Помни, что последнее слово будет за тобой, а место свидания в этой таверне, где мы впервые встретились.

И снова пришли испытания. Умгла исчезла, и он не мог найти ее. В отчаянии Негго снова вышел в море, думая о встрече. Увы, напрасно он бороздил воды. Наконец он повернул назад. Ночью, в тумане ему почудились зеленые огни янтарного острова. И действительно, он буквально налетел на него, его судно застряло в скалах. Негго обыскал весь остров, но не нашел ни Умглы, ни странного кота. Сев в лодку, он добрался до берега. У знакомой таверны его окликнули, он повернулся. Перед ним стоял, усмехаясь, дюжий моряк с капитанскими отличиями. Словно огонь, над его головой пылала рыжая шевелюра, а в зеленых глазах золотыми брызгами кипел океанский прибой.

— Не спеши, приятель, виселица тебя подождет, пока ты уладишь свои дела.

Негго хотел кинуться на наглеца, но из-за дверей выскочило несколько человек. Связав капитану руки, они поволокли его к судье.

— Капитан Негго! Вы обвиняетесь в пиратстве и если не найдете оправданий, то будете помещены в тюрьму, а затем повешены.

Негго невольно сглотнул слюну, и шею что-то царапнуло.

— Мое оправдание рядом. Вы называете меня капитаном, но у меня нет корабля, так же как у вас нет ни одного свидетеля моих разбоев. Вы обращаетесь со мной, как с пиратом, в то время как имеете дело с вельможным графом! — сказал Негго, снимая с шеи золотую цепь, полученную когда-то за изумруды.

Его отпустили, но рыжий капитан не собирался успокаиваться, и Негго попытался его обмануть.

— Я знаю, чего ты ищешь, и готов уступить тебе Умглу, если ты вернешь людское обличье шестерке моих матросов, что сошли на остров!

Рыжий ошалело поглядел на капитана, затем протянул руку:

— Идет. Но где Умгла?

— Ты найдешь ее в зеркале, и она придет к тебе по силе твоего желания.

Разумеется, он не стал предупреждать своего соперника, что к видению Умглы нельзя прикасаться.

Рыжий на время исчез, но вскоре вновь объявился, поняв, что приобрел лишь сон, а не саму Умглу. На этот раз он принялся подговаривать жителей городка потребовать с Негго возмещения тех долгов и обид, которые принесли им пираты. В противном случае капитан должен был уйти из города и никогда не возвращаться сюда под страхом расправы.

Негго растерялся. Ведь именно здесь, в таверне, он должен был ожидать Умглу. Однако его выручило золото купца. Еще целый сундук, окованный железом, оставался спрятанным здесь на берегу. Наутро кричащая толпа как безумная бегала по улицам, подбирая золотые монеты. Негго выложил ими все дороги в городе.

— Я заплатил за каждый свой шаг! — заявил капитан жителям, которые пришли благодарить его.

А затем капитана обвинили в убийстве женихов Умглы. В самом деле, куда они могли деться? Вынужденный снова оправдываться, Негго воспользовался быстроногим конем цыгана и во время отлива успел доскакать до янтарного острова, дрейфующего неподалеку.

Шестеро попрыгунчиков вернулись на берег. Сбриты были их усы и бороды, скрывавшие лица, и хотя они не могли говорить, но их появление свидетельствовало о невиновности капитана.

Наконец Рыжий предложил сыграть в карты. Ставками были остров и Умгла. Счастливая колода шулера помогла Негго выиграть.

…Такова история, рассказанная капитаном Негго. Много лет прошло с тех пор, как произошли эти события, а капитан не покидал таверны… И вот, случаю было угодно, чтобы я присутствовал при финале этих странных приключений.

В канун Рождества я зашел в таверну, чтобы увидеть и поздравить своего таинственного приятеля. Он сидел за столом одинокий, пьяный и старый. Я присел к нему в угол и стал ждать, когда он удостоит меня очередным рассказом. В полночь, сняв шляпы, толпа гуляк стала петь молитву под аккомпанемент хриплой фисгармонии. Когда нестройный хор голосов кончил пение, в дверь вошла женщина, закутанная в дорожный плащ. За ней следовал рыжий детина в одежде моряка. Отбросив капюшон, незнакомка двинулась к капитану Негго. Ее красота и молодость заставили звучать дивной музыкой все пространство таверны. Толпа восхищенно расступилась, давая ей дорогу.

— Свершилось! — сказала она, кладя руку на плечо капитана. — Ты дождался меня и теперь можешь решать мою судьбу!

Негго взглянул на нее, и слезы потекли по его небритым, запавшим щекам.

— Я устал ждать тебя, и я устал жить. Отпусти меня! Я пережил свою любовь и пережил себя.

— Нет! — крикнула она испуганно. — Нет, никогда! Я не хочу возвращаться под власть янтарного острова. Я хочу остаться человеком, чтобы любить и служить тебе.

Она упала на колени, хватая старика за руки. Ее спутник издал рычание и замахнулся, чтобы ударить ее.

— Вставай! Он отказался от тебя, и ты не останешься здесь.

В один миг капитан Негго вдруг сбросил с себя оцепенение и дряхлость лет. Рыжий отлетел в сторону, а в руках капитана оказалась шпага. Противник его обнажил свою, и клинки скрестились.

Что долго живописать этот бой? Победил тот, на чьей стороне было сердце Умглы. Рыжий буквально повис на шпаге капитана, и тело его, истекающее кровью, стало стремительно уменьшаться в размерах. Еще мгновение, и он превратился в пушистого рыжего котенка. Зализывая ранку и жалобно мяуча, он смиренно побежал за странной парой, покидавшей таверну.

Старый капитан, опираясь на плечо прелестной женщины с зелеными янтарными глазами, шел к морю. У берега их ждала шлюпка с шестеркой молчаливых гребцов, а неподалеку дрейфовал благоухающий нежнейшими ароматами янтарный остров. После этой ночи капитана Негго больше никто не встречал.

Пророк

Если хорошо покопаться в истории, то найдешь, что для любого события можно отыскать невероятно похожее, только происходившее много раньше. А ему предшествовало случившееся еще раньше… и так до бесконечности. В результате вся жизнь предстает чередой волн, прибегающих из неведомого прошлого, чтобы на миг явить себя у берега настоящего. Вот завершился бег волны, вспыхнул в солнечных лучах радужный всплеск прибоя, и призрачный берег отступил в будущее, чтобы принять новую волну. И в каждой — эхо прошлой и предтеча будущей.

Итак, в давние, давние времена родился в одной стране дивный мальчик. Был он удивительно красив, но не это привлекло к нему внимание людей. Что- то необыкновенное смотрело из его громадных спокойных глаз. Оно, казалось, не вмещалось в его хрупком и нежном теле и изливалось незримым светом на все, что его окружало. Всякий приближавшийся к мальчику испытывал странное потрясение. Одни плакали, другие радовались, третьи в гневе отворачивались, и каждый словно заглядывал в зеркало, которое обнажало самые тайные глубины его души.

Что было бы проще — спросить у чудо-ребенка о том, кто он и что ожидать от него. Но мальчик молчал, и лишь улыбка его показывала, что он не безумен и понимает обращенные к нему слова. Смущенные и любопытные люди отступали и шепотом говорили о том, что, видимо, среди них родился Пророк и надо ждать, когда он возвестит миру истину.

Много лет прошло. Тысячи и тысячи людей приходили, чтобы только посмотреть на него и поклониться ему. Те же, кто жил в этих местах, стали считать себя избранным народом. Они толковали молчание мальчика и продавали камни, которых касались его ноги. Каждый пришелец мечтал получить амулет и не жалел за него денег.

Но вот прошел срок, и мальчик превратился в юношу, а юноша в мужа. Нетерпение народа достигло предела. Толпы окружали Пророка, чтобы услышать его истину. Он открыл уста и возвестил, что ЖИЗНЬ — ЭТО КРАСОТА. Глядя на него, в это можно было поверить, но что делать с уродами, калеками, прокаженными и, наконец, со стариками. Они смотрели друг на друга, сравнивали себя с молодыми и здоровыми и роптали. Бедные сравнивали себя с богатыми, голодные с сытыми и тоже были недовольны.

«Докажи, что это так, о Пророк!» — наконец закричало большинство собравшихся. И он повернулся и пошел в гору. Толпа последовала за ним. К вечеру они поднялись на вершину высокой горы и стали смотреть на солнце, которое спускалось в море. Оно напоминало бутон огромной сверкающей розы. Лучи его слепили глаза, и вскоре люди перестали видеть себя и других. Лишь Свет, который погружался в недра волн и наполнял все вокруг чудом красоты.

Потом пришла ночь, и мириады звездных миров зажглись над головами людей. В присутствии Пророка они словно приблизились к земле и ускорили свое движение. Как воды величайшего из океанов, поплыло Небо, роняя искры падающих комет, завораживая странными фигурами животных, растений, птиц, рыб. Они перетекали одни в другие, и неведомый художник создавал все новые и новые рисунки на синем фоне небес. В немом восторге склонились головы людей, а на смену ночи уже спешил восход, и опять его красота проникала в сердца людей. Все было бы прекрасно, но среди толпы было немало слепых, и они не могли принять доказательства Пророка. Тогда он явил им красоту музыки, которая звучала в природе. Для третьих он вызвал ветер, и деревья, песок, вода и огонь танцевали, чтобы убедить людей, что все вокруг есть красота.

Но и чудеса не смогли погасить в людях пламя сомнений. Они ссорились меж собой. Одни верили первому доказательству, но отрицали второе, другие наоборот…

Но вот вторую истину открыл Пророк: «Весь мир исполнен любви». И опять от него требовали толкований и доказательств. Пророк протянул руки, и жизнь растений, животных и людей раскрылась до своих оснований, и стало видно, что всякое рождение в жизни происходит благодаря любви. Тогда выступили сомневающиеся и спросили: «Неужели и те, кто убивает других, делает это из любви?» И Пророк открыл им сердца величайших на земле полководцев и воителей, и стало видно, что одни хотели славы, чтобы завоевать любовь, которой были лишены, другие отстаивали ее, чтобы быть прославленными в веках и удержать ее среди потомков. То же происходило с царями, стремящимися к власти. Им мало было любви одного или нескольких людей, им нужно преклонение целой страны, чтобы убедить себя в том, что они достойны ее.

— Ты сказал насчет тех, кто убивает, скажи нам о тех, кому приходится умирать. Неужели и в смерти есть любовь?

— Да! — ответил Пророк. — Умереть, как и родиться, можно лишь в любви. Хоть одно живое существо, будь то даже кошка или собака, должно разрешить своим сердцем уход любимого им с земли. Без благословения любви нет пути человеку в тот мир, из которого он опустился на землю, ибо за тем, чтобы вырастить в окружающем и в самом себе ростки любви, и приходит душа в эту жизнь.

— С чего начинать этот путь любви? — спросили люди.

— Полюбите Бога, как источник всего сущего и, прежде всего, Любви. — Глядя в лицо Пророку, это было не так трудно. Сама Любовь изливалась на толпу из глаз его и рождала ответные чувства в ее душе.

— Теперь полюбите ваших друзей! — сказал Пророк. И это показалось людям возможным.

— Полюбите врагов ваших! — молвил Учитель.

Смущенные люди переглядывались, и никто не знал, как это осуществить. Меж тем откуда-то с дороги раздался звон оружия, и шум, и голоса чужеземных воинов. В долине, где собрались около Пророка люди, встретились два враждебных войска, готовых ринуться в бой и уничтожить друг друга. В испуге сжались люди, боясь, что их не пощадят солдаты ни той ни другой армии. Лишь Учитель их бесстрашно пошел меж двумя ратями. Замерли воины, не понимая, что нужно этому безумцу, который шел по узкой полосе земли, которая в один миг могла стать для него могилой. «На чьей он стороне?» — мучительно думали военачальники, не зная, как действовать. Он шел спокойный и настолько мирный, что злоба и страх оставляли солдат. Тем не менее иные бросали в него камни или стреляли из луков. Он же не обращал внимания на раны и ушибы. В ответ он посылал свою улыбку и, подняв руку, благословлял своих обидчиков. Оружие выпадало из рук воителей, они плакали и смеялись. Еще несколько минут, и обе армии смешались, но не в сражении, а в мире, обнимая друг друга и братаясь. И третью истину возвестил Учитель: «Смерти нет!» Толпа опять потребовала доказательств. Пророк исцелял принесенных к нему больных, которые должны были вот-вот скончаться. Многие поверили чуду, но многие и усомнились. Может, эти больные не были уж так безнадежны, как казалось? Тогда Пророк оживил мертвых, но и это чудо вызвало сомнение.

Наконец, толпа окружила Пророка с последним требованием:

— Убей себя и воскресни, тогда мы окончательно поверим этому чуду и твоей истине!

— Никому не дано права лишать жизни себя или другое существо, ибо жизнь свята, — сказал Пророк.

— Но ты пришел в мир, чтобы возвестить свою истину для нас. Что мешает тебе совершить чудо?

— Именно то, что чудо не убеждает, и то, что истина не нуждается в доказательствах.

Толпа не понимала его и продолжала требовать чуда. С печалью взглянул Учитель на людей и затем кивнул головой: «Хорошо, вы увидите смерть и воскресение». Он прислонился к дереву, закрыл глаза и остановил свое дыхание. Убедившись, что он умер, люди стали ждать, когда он воскреснет. Но проходили дни, недели, месяцы, а он не подавал признаков жизни. Его закопали, а затем отрыли. Тело его словно превратилось в камень. Ни железо, ни огонь, ни тление не смогли подействовать на него.

Никто не знал, сколько прошло времени, но только из толпы людей, говоривших с Учителем, никто не болел и не умирал. Наконец однажды к месту, где покоился Пророк, пришел ребенок Он был как две капли воды похож на того мальчика, каким был когда-то Учитель. Люди бросились к нему. Он улыбнулся знакомой улыбкой:

— Вы, надеюсь, узнали меня, и, как видите, я сдержал свое слово.

— Но твое тело лежит здесь, в этом склепе! — возразили люди.

— Однако его молчание и сохранность вас не убеждали. Вы ждали чуда общения с живым Учителем?

— Да, да! — поспешно согласились люди. — Ты прав, и мы верим твоим истинам. Веди же нас!

— Куда? — спросил Учитель. — Вы в мире, как и я. Вашим водителем может быть ваша душа, если вы готовы верить ей.

Толпа словно опомнилась. Люди глядели то на себя, то на мальчика. Только тут они прозрели, что со времени смерти Пророка протекла не одна сотня лет и они являют собой дряхлых старцев и старух. Меж тем Учитель поклонился им и двинулся в горы. И те, кто понял его и хотел последовать за ним, — падали и умирали, чтобы освободить свои души для служения Учителю. Иные плакали и собирали камни, чтобы воздвигнуть ему храм. Третьи записывали его слова и деяния для потомков. Четвертые застывали в молчании, а затем уходили прочь, пряча свои сомнения в подлинности учения Пророка.

Волшебная скрипка

Доводилось ли кому-нибудь слышать о чудесах Гимдальских гор? Об их ледяных вершинах, мерцающих среди ночи звездным светом, о глубоких долинах, где вместе с настоящим можно встретить тени тех, кто жил много веков назад, об озерах, в которых сквозь отражение тела проступает лик души… Но всего не перечислить, не лучше ли узнать одну историю, что случилась в этих горах?

Итак, брел когда-то по узким тропам славный юноша с котомкой за плечами. Ничего в ней не было, кроме засохшего куска хлеба да пастушеской свирели. Звали юношу Лисмиль, и многие считали его чудаком. Ведь в Гимдальских горах совсем не было бедняков. Столько сокровищ хранили они, что не составляло труда найти в скалистых пещерах россыпи драгоценных камней или самородное золото у истоков быстрых рек Выгодно продав или обменяв все это в соседнем краю, не было нужды мерить землю пешком. Лучше сидеть с трубкой у порога добротного дома, выращивать цветы или разводить овец. Но всегда были среди людей те, кто и сам не знает, чего ему надо. Так и Лисмиль шел по дорогам. Забавлял себя игрой на свирели, любовался красотой и вовсе не думал о том, что его ожидает в будущем. Однажды набрел он на старую, заброшенную хижину. Судя по замшелому порогу да изъеденным бревнам, в ней уже лет сто никто не жил. Да вот странность — из трубы ее вился слабый дымок. Зашел Лисмиль внутрь — там пусто, и лишь в камине кучка углей тлеет, не сгорает. Сел юноша в старое дубовое кресло перед очагом. Заскрипело оно, словно какое-то древнее существо откашлялось, и тотчас сорвались из-под потолка летучие мыши, мелькнули перед глазами и растворились во мраке. В лучах заходящего солнца, проникших сквозь щели низкого окна, долго танцевали пылинки, и тишину нарушало лишь легкое потрескивание углей.

Тоскливо и страшно стало Лисмилю, но вдруг запел сверчок.

— Вот славно, — воскликнул путник — Сейчас я подыграю тебе, дружок!

Вытащил он свою дудочку и стал играть. И так увлекся музыкой, что не заметил, как в камине разгорелся огонь и пламя стало расти, приобретая очертания человеческой фигуры.

Наконец дошло до сознания музыканта, что хижина изменилась. Яркий свет залил комнату. Паутина по углам превратилась в золотые нити. Причудливо выцветшие гобелены украсили стены. Охотничье оружие тускло засверкало на притолоках, и голова гигантского вепря нависла над камином, злобно оскалив желтые клыки. А внутри самого очага, напротив Лисмиля, сидел огненный старик раскачиваясь из стороны в сторону и пристально глядя на музыканта. Опустил свирель юноша, хотел спросить старика, кто он, да не смог языком пошевелить. Меж тем тот словно прочел его мысли и усмехнулся, расправив бороду:

— Мое имя Гонд, и ты не должен бояться меня! Хоть я живу в огне, но у меня душа человека. Теперь я думаю, как бы отблагодарить тебя. Послушай, окажи мне услугу, и я помогу тебе добыть волшебную скрипку. Какое бы чувство ни возникло в твоем сердце, ты сможешь передать его в музыке, и не будет на земле равных тебе, так же как твоей скрипке.

— Но я не умею даже смычок держать в руках! — возразил Лисмиль. — К тому же скрипка кому-то принадлежит, и я не хочу отнимать ее у хозяина.

— Я же сказал тебе, скрипка волшебная, но главное, она моя, и я сам обучу тебя игре. Сейчас она в руках волшебницы Ауреллы, что живет в замке на вершине горы. Она необыкновенно прекрасна и столь же коварна. Никто не в силах устоять против ее красоты, и без оружия она превращает любого в послушного раба. Я смогу справиться с ней, если ты отнесешь в замок огонь из этого очага. Я расскажу тебе, что надо делать, и буду незримо рядом с тобой. Согласен?

— Не знаю, — молвил юноша. — Вдруг я не сумею сделать так, как надо.

— Глупости, — перебил старик. — Я вижу, что у тебя отважное сердце. Ты не отступишь перед опасностью. К тому же тебя ждет награда в любом случае!

— Как так? — удивился Лисмиль.

— Если отступишь, волшебница увенчает тебя своей любовью. Конечно, не очень-то приятно стать одним из ее рабов, но можно забыть о том, что ты не единственный!

— Я выбираю музыку и скрипку! — заявил юноша.

Старик довольно потер руки:

— Я не сомневался, что ты выберешь путь чести!

И вот в ночь полнолуния Гонд облачил Лисмиля в серебряные рыцарские доспехи, которые сверкали как зеркало. Сев на коня, юноша взял корзину с углями из камина и отправился к замку Ауреллы.

Долго он добирался по узкой вьющейся дороге, пока не поднялся к облаку, скрывавшему вершину горы, густой туман поглотил его, и он ждал, что сорвется в бездонную пропасть. Порой казалось ему, что он навечно застыл в этом белом сыром саване и конь его только перебирает ногами, оставаясь на месте. Но вот внезапно раздвинулась облачная пелена, и стройные башни замка, озаренные полной луной, выступили на фоне темно-синего неба. Стража загремела оружием и вытянула ему навстречу сверкающие наконечники копий. Тогда, сняв с головы шлем и взяв свою корзину с углями, Лисмиль сошел с коня. Помня наставление Гонда, он, зажмурив глаза, двинулся в замок И расступилась грозная стража, в недоумении подняли рыцари свои копья и вложили мечи в ножны, словно потеряли способность видеть нежданного гостя, как только он перестал смотреть на них.

А Лисмиль чувствовал, как чья-то горячая рука ведет его по замку, и, доверившись ей, не выбирал пути. Дальше и дальше в глубь замка шел он, вдруг чей- то нежный голос раздался подле него:

— Остановись, рыцарь! Никто не совершает подвига с закрытыми глазами! Оглянись вокруг!

Но другой, знакомый голос Гонда, зашептал ему в ухо:

— Ты ослепнешь, если откроешь глаза. Иди дальше и не останавливайся!

И Лисмиль подчинился Гонду. Наконец жаркое дыхание чуть не опалило его лицо.

— Пора! — крикнул Гонд. — Бросай угли в камин!

Юноша открыл глаза. Он стоял у огромного мраморного камина в роскошной круглой зале, освещенной потоками лунного света. В тишине покоя пронесся бой башенных часов. Лисмиль, затаив дыхание, невольно стал считать удары. Вот прозвучало двенадцать, и тут же самый сильный завершающий удар отмерил тринадцать. Кто-то вырвал корзину из рук юноши и швырнул в черный зев камина. Ярко вспыхнуло пламя, и со всех сторон загремели трубы. Эхо подхватило их и понесло под высокие готические своды потолков, по бесконечным анфиладам комнат и галерей замка. Голоса герольдов из покоя в покой возвестили: «Хозяин вернулся в свои владения!»

Раздался многоголосый шум толпы. Роскошно одетые вельможи и дамы спешили войти в залу, где стоял Лисмиль. На лицах их, словно мгновение назад проснувшихся от долгого сна, проступали улыбки, но, встретившись глазами со взглядом Лисмиля, они тотчас отворачивались и склонялись перед фигурой у противоположной стены покоя. Юноша вгляделся в нее. Это было его собственное отражение в гигантском зеркале, но он не стоял, а сидел в старом дубовом кресле из хижины Гонда. Теперь оно служило троном, и восседавший на нем рыцарь в серебряных латах, усмехнувшись, кивнул ему. Затем он поднял руку, и на пальце его сверкнул красным пламенем драгоценный перстень. Четыре пажа подбежали к прелестной женщине с опущенной головой. Зазвенели золотые цепи, ее увели по лестнице, ведущей в башню замка.

— Твое время истекло, Аурелла! Настал мой час! — прогремел голос зеркального двойника Лисмиля, ставшего хозяином замка.

И новая жизнь началась для юноши, который вынужден был остаться и служить таинственному господину. Как и было обещано, он получил волшебную скрипку. Однако странные уроки давал ему хозяин.

— Взгляни с башни на долины. Мы сейчас будем охотиться! Видишь, газель бродит на поляне. Возьми скрипку и играй, не упуская ее из виду. Когда она будет убегать, догони ее и останови!

И так происходило в действительности. Словно услышав волшебные звуки, газель пускалась бежать, а Лисмиль, вторя ее бегу, уже быстрее водил смычком по струнам. Мелодия его вдруг превращалась в огненную собаку, которая гналась за газелью. Вот резко оборвал игру юноша, и газель упала замертво под лапами преследователя. А в следующий раз Лисмиль должен был сбить орла, а затем разрушить скалу, чтобы остановить водопад.

С каждым разом скрипка лучше поддавалась Лисмилю, но не было радости в его душе. Главное, подчиняясь учителю, он потерял гармонию, жившую в нем самом. Тревога и страх переполняли его. Раз в месяц, в ночь полнолуния, хозяин замка терял свою власть и силу. Он покидал замок, ничего не смея взять с собой, даже волшебную скрипку, которая, по его словам, принадлежала ему. Странно было и то, что за все время ни разу он не прикоснулся к ней, словно на скрипке лежало какое-то заклятье. За пределами замка хозяин исчезал, и Лисмилю вновь и вновь приходилось приносить огонь из хижины в замок. И так повторялось без конца. Лисмиль изнывал от желания все бросить и бежать прочь. Но власть тайных чар сковывала его волю, и он не смел перечить своему господину. Порой ему казалось, что желания его совпадают с желаниями двойника, что музыкант и рыцарь связаны с волшебной скрипкой и должны овладеть ее чудесными силами, чтобы изведать счастье.

И вот однажды, когда они в очередной раз покинули замок и рыцарь-двойник исчез, Лисмиль вернулся один, желая понять, что происходит в их отсутствие. Пуст был замок, лишь в башне Ауреллы раздавались звуки скрипки. Сердце Лисмиля затрепетало. Никогда в жизни он не слышал такой чудесной музыки. Повинуясь ее гармонии, весь мир преображался, становясь сказочным видением. В облаках рождались чудесные дворцы и парки, картины, одна прекрасней другой, проплывали перед глазами: то небо превращалось в воды лунного океана, то мраморные статуи поднимались в воздух и сказочный Олимп оживал. Люди, боги, животные, растения плыли над замком Ауреллы.

Потрясенный Лисмиль поднялся по ступеням в башню волшебницы. Цепи спали с нее, и она встретила юношу с улыбкой. Нет, не было и капли мрака в ее чудесной красоте. Со слезами преклонил колени Лисмиль, прося простить его за зло, что он причинил ей. Она не отвечала, а лишь протянула старинную книгу в тисненом переплете, где была записана история замка и его хозяев.

«В стародавние времена в маленькой стране правили мудрые владыки. Всего было достаточно жителям, и не было меж ними раздоров и зависти. Доброта считалась наилучшим качеством, и к ней стремились все от мала до велика. Но вот однажды в горах поселился колдун. Правила страной в то время принцесса Аурелла. Красота ее у многих вызывала восхищение, но мало кому приходила мысль сделать ее своей женой. В самом деле, что можно было предложить той, которая щедро дарила радость и красоту каждому, кто ее видел. Мир гармонии и счастья окружал ее. Когда выходила принцесса на башню и пела, казалось, ангелы спускаются с небес, чтобы послушать ее.

Но то, что казалось кощунством любому из подданных Ауреллы, запало в голову колдуну. Он не думал о том, чтобы дарить счастье, но только жаждал получить его. К тому же Аурелла мешала его власти. Он вызывал бури, а она отводила их в сторону; он наколдовывал грозу, а она рассеивала облака и давала дорогу солнечным лучам! В радостные весенние дни явился ко двору Ауреллы красавец Принц и стал просить ее руки, но она отгадала под его личиной колдуна и отказала ему. Несметно богатым вельможей, осыпая подарками ее и придворных, снова пришел колдун к принцессе.

— Я не нуждаюсь в золоте, — ответила смеясь Аурелла. — Мне необходимы луна, солнце, звезды, цветы и горы. Золото не сделает меня богаче.

Могучим полководцем, овеянным славой, обернулся колдун.

— Я не медаль, чтобы воздать тебе честь за твои победы, — опять ответила принцесса.

Тогда колдун ушел в гневе, и долго о нем не было слышно. Наконец он вновь явился. На этот раз он создал волшебную скрипку, которую преподнес в день рождения Ауреллы, Еще никто не касался ее струн, и она первая взяла в руки смычок Тайна скрипки заключалась в том, что она сама помогала изливать чувства звуками, даже если музыкант не умел владеть инструментом. И действительно, дивная мелодия зазвучала под рукой Ауреллы. Она играла и не могла остановиться. Прошли день, ночь, и никто не мог шелохнуться, слушая ее. Наконец она опустила скрипку. Смолкла мелодия, но тут обнаружилась страшная истина. Скрипка впитала в себя голос Ауреллы. Она навсегда лишилась своего чудесного голоса и могла говорить только шепотом. Это было последней каплей, истощившей терпение жителей страны. Они бросились на колдуна, связали и, не слушая своей принцессы, предали злодея суду и жестокой казни. На высоком холме сложили костер и бросили в него колдуна. Одна Аурелла пожалела его. Слезы были в глазах ее, когда она взяла в руки волшебную скрипку. Ее звуками она хотела умерить боль преступника. И видно, удалось это лучше, чем надо. Искры разлетелись по ветру в разные стороны, а на месте казни даже косточки не нашли испуганные жители. Принцесса, сняв с себя корону, отказалась от престола и заперлась в одном из своих уединенных замков вместе с волшебной скрипкой…»

Прочтя эту историю, Лисмиль не знал, как поступить. Он понимал, что не может снова увидеть принцессу, если не вернется к колдуну.

Только волшебная скрипка могла дать ему победу над темной силой Гонда. А ею он еще не владел. И снова юноша попал в замкнутый круг. Но уже само время приблизило развязку.

— Послушай, Лисмиль! — обратился к нему Гонд, — Ты верно служил мне, и я должен вознаградить тебя. Скоро ночь Ивана Купалы. В это время единственный раз в году Аурелла имеет право выбрать жениха. Будет турнир претендентов на ее руку, и ты должен принять участие в нем. Победителю она не посмеет отказать!

— Но что ты будешь иметь от этого? — с удивлением вырвалось у музыканта.

— Я получу свободу! Я вырвусь из Огненного Мира, в котором не могу существовать больше. К тому же мы оба сделаем выбор. Не забыл, что мы с тобой двойники?

С тяжелым сердцем, но с тайной надеждой согласился Лисмиль. И вот в ночь накануне Ивана Купалы съехались к замку Ауреллы все претенденты на ее руку. Много диковинных подарков принесли они молчаливой принцессе, но она улыбнулась лишь живым цветам с огненными лепестками, которые подарил ей Лисмиль. Он, по совету Гонда, достал их из углей очага в старой хижине.

В жестоком бою сшибались соперники на ристалище. И победителем вышел Лисмиль, облаченный в серебряные доспехи Гонда. В третьем испытании Лисмиль взял скрипку и стал играть для Ауреллы.

— Вот мой избранник! — сказала Принцесса, послушав его игру. Лисмиль вернулся в свою комнату, чтобы затем идти к Аурелле. Там его ждал Гонд.

— Ну вот, ты получил то, что я обещал, и теперь свободен и можешь уходить. Я отпускаю тебя! — сказал волшебник.

— Я не понимаю, что я получил, куда я должен уйти из замка? — воскликнул Лисмиль.

— Вспомни нашу первую встречу и договор. Ты сказал, что выбираешь музыку и скрипку. Ступай же теперь прочь. Я выбираю принцессу. Не бойся, она не заметит подмены. Я похож на тебя как две капли воды. Прощай, мой двойник.

С кровоточащим сердцем шагнул Лисмиль за порог замка. Нечто удержало его от того, чтобы свернуть в пропасть, и это была волшебная скрипка с голосом Ауреллы. Не его ли он мог слышать теперь каждое мгновение, когда пожелает. И разве это так мало для его жизни?!

Сам не зная как, музыкант добрался до хижины Гонда и сел, как прежде, в старое кресло. Взяв скрипку, он раздул огонь в камине и заиграл. Пламя вырвалось из очага и стало лизать его ноги. Он не почувствовал боли, ибо страдание его души позволяло ему не бояться огня. Огонь, причиняющий ожоги, отступил перед холодным высоким пламенем, составляющим душу огненной стихии. В нем жило творческое начало, и оно приняло порыв музыканта, оградив от уничтожения. Лисмиль вгляделся в камин и шагнул в него. В глубине очага, как в зеркале, отразилась иная картина. Это был уже замок Ауреллы. Держа за руку Гонда, она подвела его к трону и протянула огненную корону.

— Ты хотел разделить со мной мою жизнь? Надень же этот венец радости и счастья!

В ужасе Гонд попятился. Огонь жег его. Из последних сил колдун рванулся прочь:

— Молю, пощади меня! Я не вынесу твоей короны. Я только двойник музыканта, что играл для тебя и был победителем турнира.

— Ступай! — улыбнулась принцесса. — Твое счастье, что мой избранник рядом!

Она протянула руку к Лисмилю:

— Приди, любимый. Ты смог приобщиться к стихии огня. Ты знаешь его язык и музыку. — И она взошла на трон.

Гонд опрометью выскочил из камина.

— Я все же получил свободу и вырвался из огня. Какая, однако, глупость, что я решил обладать ключами к миру, в котором не могу существовать, принцессой, чье присутствие сжигает меня, скрипкой, когда я не знаю гармонии.

Он взглянул на свои руки и побледнел. В них были скрипка и смычок! Последний дар его возлюбленной и музыканта, чьим двойником он пытался стать. Она не сгорела в его руках, как он боялся. Гонд задумчиво двинулся по дороге.

— Я начну все сначала… Я буду послушным учеником Огненного Мира, чтобы заслужить право играть на волшебной скрипке, — единственное, что можно было различить в его бормотанье.

Лаванда

Случилось так, что в один и тот же день, в один и тот же час в двух семьях родились два мальчика. Одного, с гордым именем дона Фердинанда де Лара, ждал герцогский престол, другого, по имени Алонсо Куэвас, — скромная хижина на берегу реки да стадо овец в глиняном загоне.

Но старая повитуха Терезия Суарес, видимо, сошла с ума, когда предсказала, что сын бедняков будет счастливым, а достойнейший отпрыск знатной фамилии не только не обретет счастья, но будет всю жизнь завидовать ему. Даже если бы и так, кто тянул за язык глупую бабу? Что стоило ей найти пару ничего не значащих слов, за которые она бы получила горсть звонкого золота вместо брани и насмешек? Но она предпочла второе, а свой поступок объяснила по- своему. Во-первых, за свою долгую жизнь она первый раз видела, чтобы ребенок, родившись, не заплакал, а улыбнулся, а во-вторых, герцоги теперь вряд ли забудут и обойдут вниманием судьбу Алонсо. Вот тут она угадала правильно. Скрепя сердце правящий герцог велел тайно наблюдать за жизнью будущего соперника своего сына, а это чего-то да стоило. Как часто во благо человеку даже ревность, только не безразличие окружающих.

А дальше все складывалось как будто вопреки предсказанию. Пока дон Фердинанд рос среди заботы и любви родных и под данных, у Алонсо умерла мать, а отец был убит в ночной стычке с разбойниками. Ребенка привечали у себя то одни соседи, то другие, дом его продали, овец разобрали. В итоге он оказался нищим приживалой в чужих семьях. С юных лет познакомился он с тяжелой работой, голодом и нуждой. Тем не менее выявился в нем характер веселый и легкий. Любое дело, за которое он брался, спорилось. Люди скоро заметили, что одно присутствие Алонсо приносит удачу, так что его общества стали искать те, кому не везло в жизни. О чудесных особенностях мальчика поспешили доложить герцогу, и, желая блага своему сыну, он велел привести Алонсо ко двору, к своему сыну Фердинанду. Так Алонсо получил возможность не думать о куске хлеба и с жаром окунуться в науки и искусства. Все, чего избегал его юный повелитель, находя это скучным, впитывал как губка его слуга. Невольно, стыдясь своего невежества, дон Фердинанд вынужден был браться за книги и выслушивать своих раболепных учителей.

Шло время, дон Фердинанд занял отцовский престол, и Алонсо стал его советником, герцог не очень охотно прибегал к его помощи, не желая чувствовать своей зависимости. Тем не менее, когда вспыхнула нежданно война с соседями, именно Алонсо доверил герцог вести войска. Тайная мысль о возможной неудаче двигала доном Фердинандом. Он не хотел, чтобы его первые шаги в истории опорочили его имя, а случись поражение его можно будет списать на дурного полководца. Однако Алонсо с честью выполнил поручение своего государя да еще разделил с ним свою славу, сообщив, что в сражении руководствовался планами дона Фердинанда.

А затем пришла в светскую жизнь двора мода на поэзию, и герцог соизволил приобщиться к этому изящнейшему из искусств. Увы, его стихи не были живыми, лишь изобиловали высокими сравнениями. Зато поэзия друга герцога, как называли придворные Алонсо, быстро нашла признание и всеобщий восторг. Знакомый со страданиями не по книгам, поэт поражал не фантазией, а правдой жизни. Ему и впрямь приходилось «глотать камни вместо хлеба, запивая их сырым туманом, горьким, как полынь или слеза». Но вот пришло время — и дон Фердинанд сообщил двору о своем намерении жениться. Самая знатная и самая красивая девушка страны, донна Инесс делла Сьеррас украсила собой дом герцога. Пользуясь благорасположением дона Фердинанда, Аллонсо также просил разрешения вступить в брак Герцог просил представить ему избранницу своего слуги — и с облегчением перевел дух: невеста его друга была на редкость невзрачна и неинтересна. Герцог радостно одобрил выбор Аллонсо, не ожидая подвоха. Но судьба и тут распорядилась против него. Через пару лет донна Инесс превратилась в разленившуюся толстуху, и от ее прелестей не осталось и следа. Сварливый нрав герцогини и постоянные скандалы поставили окончательный крест на супружеском счастье. Сильвия же, жена Аллонсо, напротив, очевидно, в полной мере познала радость брака и любви. Она так расцвела и похорошела, что ее по справедливости стали считать первой дамой столицы.

Можно еще долго перечислять события жизни при дворе, в которых господин терпел унижения от своего слуги, оставаясь в тени его славы. Но всему приходит конец — и в первую очередь терпению. Как-то герцог играл с Алонсо в карты и в азарте проиграл ему чуть не половину своих провинций. Внезапно оборвав игру, дон Фердинанд вызвал стражу и велел арестовать партнера, обвинив его в мошенничестве.

Возражать герцогу никто не осмелился, Алонсо отвели в тюрьму, и ему грозила смертная казнь. Судьи, однако, побоялись вынести столь суровый приговор. Недобрые предзнаменования остановили их. Друга герцога упрятали в высокую башню, из которой только узкое окошко-бойница выходило в поле, заросшее лавандой. Оно едва пропускало свет, но запах травы и цветов кружил узнику голову. Вечное заточение могло еще до смерти свести несчастного с ума. Алонсо обратился с просьбой к герцогу разрешить ему книги. Ему отказали. Краски, бумагу — тоже. Тогда он попросил скрипку. Никогда прежде он не держал в руках этого инструмента. К удивлению Алонсо, герцог смилостивился. Жаркими, душными днями, в холодные ночи, в сырость, в темноте из башни раздавались звуки скрипки. Никто не мог оценить игры Аллонсо, а меж тем он делал крупные успехи — вскоре овладел инструментом так, что мог выражать с его помощью свои чувства. Одиночество научило его черпать вдохновение из собственного сердца, а не из внешних впечатлений. Трудно поверить, но он был счастлив. И конечно, он искал того, с кем мог бы разделить свои радости. Каменные стены не могли ответить ему, и он посвятил свою музыку незримой лаванде, чье дыхание проникало в его камеру.

И вот он стал порой замечать, как голубоватый аромат в его темнице сгущается и обретает форму прелестной девушки. Она садилась против него и, склонив голову, слушала. Он чувствовал ее улыбку, слезы, нежность. Кто-то скажет, что это были лишь его фантазии, но однажды он ощутил ее горьковатый поцелуй на своих губах. Душа цветов дарила его своей любовью.

А потом легко и свободно она раздвинула прутья стальной решетки, и они расступились перед Алонсо, как стебли тростника, и ночной ветер подхватил его и понес над полем к тихо журчащей реке.

В следующий раз Алонсо оказался в своем доме и всю ночь играл для своей Сильвии, утешая ее и навевая ей сладкие сны. Вскоре его музыка проникла к людям, жившим в столице, и о нем заговорили как о великом музыканте. Многие паломники пробирались тайно к башне и долгие ночные часы слушали игру Алонсо, глотая слезы и сдерживая дыхание, облегчая сердце и унося с собой радость.

Конечно же, эти новости не могли не дойти до герцога, тем более что волшебный музыкант мог проникнуть и в его покои. Итак, слава осужденного опять будоражила умы людей куда больше, чем имя и дела его вельможного господина, дона Фердинанда. Уже не только ходатаи из собственного народа, но и иностранные послы просили о смягчении участи гениального музыканта. Пора было кончать с этой затянувшейся игрой. По тайному приказу в пищу дона Алонсо подсыпали яд. Никакого результата. Ночью в темницу впустили убийц. Они вернулись, сообщив, что повесили узника на его собственном поясе. А утром стража увидела живого и невредимого музыканта, и скрипка пела в его руках нежнее прежнего.

Кроме бессильной ярости, дон Фердинанд испытал страх. В сопровождении стражи он явился в башню. Алонсо встретил его радостно и благодарил за свою судьбу. Герцог обмолвился об освобождении, но тот с жаром просил сохранить его положение, в котором он абсолютно счастлив. Потрясенный герцог не мог поверить своим ушам и просил объяснить, кто сотворил чудо и превратил наказание в награду.

— Бог! — просто ответил дон Алонсо. — Когда человек остается один, к нему приходит Господь и за столом печали дарует ему праздничную трапезу. Тогда и воздух, и камни, и цветы одухотворяются присутствием Творца и нисходит царство Божие на землю.

Смятенный герцог вернулся во дворец и заперся в своих покоях. Ненависть, ревность, зависть смешались в душе его с раскаянием и желанием превзойти соперника. Бедный мозг его не выдержал, и он сделался безумен. Он приказал выпустить Алонсо из тюрьмы и назначил своим наместником. Сам же взял скрипку, отправился в башню и велел замуровать себя в ней до тех пор, пока сам не попросит себя выпустить. Его повеление было выполнено. За время правления дона Алонсо де Куэвас люди жили счастливо, в стране расцвели искусства, а герб его украсил голубой цветок лаванды. Так сбылось предсказание старой повитухи Терезии Суарес.

День тумана

В детстве весь мир — твой дом. Солнце заходит за горизонт, когда ты хочешь спать, ветер налетает, когда жарко, пение птиц, шум прибоя озвучивают ту музыку, что живет в душе и превращает в песню или танец твое начинающееся бытие. Времени много, его хватает на все. Простор души не встречает границ ни в земных пределах, ни в божественных сроках дня, посылаемого солнцем. И если все-таки не хватает их, то усталость не мешает брести путями, что отмеряются светом звезд…

Но вот это единство с миром и цельность бытия вдруг начинают расползаться. Сказки и грезы теряют силы, отступают или, как Снегурочка, растекаются горючими слезами под жаркими поцелуями солнца. Реальность приходит на смену волшебству и празднику жизни. Вместе с ней ты познаешь бесконечную разделенность людскую со всеми этими «мое — твое», одиночество мира, крошечного, затерянного среди миллионов, миллиардов Других. И тут является необходимость бороться… за клочок земли, за кусочек времени, которое можно тратить на себя, за собственный взгляд и мысль. Ах, разве так мал и тесен мир. Отчего мы приходим в него, уже заклейменные, как рабы, Долгом? И сколько этих долгов, трудно перечесть… В самом деле, когда уходит из сердца любовь, на смену ей спешат долги. Впрочем, они еще и до того воронами вьются и осваивают детские восторги. Карр-карр, ха-ха-ха. Рождественских чудес захотело! Чтоб вместо обыденщины работы жизнь светлым даром оборачивалась…

И вот рано или поздно, а чаще всего в осень лет начинает сердце искать свой угол и крышу над головой. Но что делать, если пора для постройки дома прошла? Исполненная полета душа парила над землей и почти всегда опережала события, а теперь вот все возможности оказались упущенными, и ты везде безнадежно опоздал… Более практичное, новое поколение, не чинясь совестью, скопило, вернее, вырвало богатство из рук обманутых стариков и возвело себе роскошные и столь безвкусные особняки за высокими, как у тюрем, оградами.

В затянувшееся до декабря безвременье, которое не назовешь осенью, потому как хотя голые деревья еще утопают в опавшей, бурой листве и густом зеленом мху, а сквозь дождливые слезы тихий свет небесный взирает на пуст неприглядную землю, но и не зима это, так как нет мороза и снега, двое мечтателей брели вдоль берега моря. Намокший желтый песок, сбившийся в низкие дюны, цеплялся за ноги и затруднял движение, залив глухо шумел, хотя ветра не было. Густой, сероватый туман тяжелыми клубами окутывал бесконечно длинную полосу берега и примыкающего к нему леса. Пожалуй, никого больше не нашлось, кто мог бы оценить прозрачную красоту корявых деревьев, которые вдруг обернулись застывшими в танце лешими, кикиморами, болотной тварью, лесными карликами и гранитными великанами, высыпавшими к морю. Что за потеха тут устроилась под колдовским, курящимся небом, под задыхающимся смехом прибоя, что свистел, хрипел и плевался холодными брызгами? Промозглая сырость, вкупе с пугающей нечистью, побуждала путников включить все свое воображение, чтобы противостоять дурноте. Естественно, что фантазия их толкнула представить уютный дом, где растоплен камин, где спокойно стучат часы, а в тишине и уюте их ждет накрытый стол с обильным ужином и горячим-горячим чаем, впрочем, возможен и кофе, непременно свежеразмолотый, с крепким ароматом, схожим горечью со вкусом желудей.

Прихотливая греза вскоре увлекла и согрела людей. От усталости не осталось и мысли. Какое могло быть утомление, если они всего час назад покинули свою усадьбу, что спряталась совсем рядом, вон за теми деревьями, где особенно сгустился туман. Если они вышли прогуляться и заодно поискать своего белого коня. Он с утра отправился побродить по окрестным полянам, чтобы вдохнуть еще разок отошедшие запахи трав и листвы, да вот припозднился и все не возвращается домой. А кстати, вот же на мокром песке четко отпечатанные следы копыт. Теперь нужно только идти по ним, чтобы наконец встретить этого драгоценного члена семьи, обнять его длинную, теплую шею с шелковистой гривой, прижаться к огромной голове с умными, черными глазами и услышать ласковое пофыркивание.

Скорей бы… Уже сумерки грядут. Вряд ли на закате солнечные лучи пробьются к земле, чтобы проститься с ней и последним алым поцелуем возвестить о приходе ночи.

Вот впереди мост через ручей. Раньше, когда здесь жили финны, существовало столько названий, чуть ли не для каждого камня, столько преданий и примет. Вот в одном из них говорилось, что есть заговоренные лесные мостики. Если перейти их, закрыв глаза, то можешь попасть совсем в иные места, а то и в иное время. Забавно? Не попробовать ли? А почему бы нет? Кажется, ничего не случилось, Но все-таки это легкомыслие — так увлекаться прогулкой в туманный день. Не лучше ли было всем оставаться дома? Слушать лесную тишину в оправе недалекого прибоя и редких звуков чутких деревьев. Они скрипят, зябко потягиваясь, то сонно похрапывают, отзываясь на шум волн, то настороженно прислушиваются к перестуку капель, усеявших мириадами бусин ветви елей, берез, ольхи и многих других из царства флоры.

Разве не средоточие уюта в этом двухэтажном домике, фантастической архитектурой напоминающего миниатюрный замок? Его башенки с острым верхом гордо возносятся над кроной деревьев и крутым обрывом. Некогда здесь пролегала граница моря, и по песчаным отмелям летел сверкающий, яркий прибой, дробил береговую гряду, прятал в тайных пещерах самоцветы и золото осени… Потом залив отступил, лес спустился с обрывов, наступая на пятки морю, и жизнь потекла здесь по новым канонам. А замок еще казался кораблем, оставшимся на берегу, как памятник ушедшему миру Нептуна. И сравнению помогало несколько деревьев, прорастающих дом насквозь, от пола до крыши. Для них были специально прорублены отверстия в потолке, и их стволы заменяли поддерживающие колонны. И все в доме должно было не противостоять природе, но выявлять и подчеркивать гармонию с ней. Взять, например, нижний зал. Огромная комната с высоким потолком и цельным окном-стеной, выходящим в сторону моря. В углу ее, под корнями дуба, в прорубленном полу, несколько ступенек вели к настоящему роднику. Он вечно журчал, даже в лютую зиму, и его песенки наполняли жизнью, радостью, миром весь дом. Зеленый мох изысканным бордюром соединял цепочку живописных камней, покрытых узорами; лишайник опоясывал по периметру всю комнату, вплоть до камина. Ах, камин, камин! Ну не самое ли лучшее место это во всем лесном замке? Вытесанный из красного гранита с готическим замком посередине, который венчала голова единорога. А по обеим сторонам массивные, деревянные фигуры. Одна изображала плачущего медведя с опущенной мордой и передней лапой у глаз, другая — мощного вепря, вырывающегося из норы. И когда в пасти камина вспыхивал праздник огня, десятки безумных от веселья саламандр исполняли фантастические танцы зажигая отблесками сухие кленовые листья, развешанные по стенам вместе с затейливыми корягами.

А против окна, обращенного к лесу, стояло старинное темное зеркало в бронзовой оправе. За стволами отраженных в стекле деревьев скрывался потайной ход в глубь горы. Там, в сумраке известковой пещеры, жили сталактиты. Там существовало гулкое эхо, превращавшее простой звук в музыкальную фразу, словно там хранился язык забытой страны или волшебный инструмент, сочиняющий песни. И как мудрые пауки заплетают кружевом паутины тайны углов (не в них ли сходятся и расходятся стены, не в них ли располагаются пресловутые краеугольные камни всего строения), так и в боковых помещениях нижнего этажа висели темные гобелены. Нет, они были темными лишь во мраке вечернего света или хмурой зимней поры, но в иное время, весны или лета, осени или зимнего утра, они расцветали вместе с природой и светили самыми радужными красками. Очарование их околдовывало не прихотливостью настоящего заставляющего распуститься еще нераскрытые почки или бутоны, но скорее чувством времени. Да, в этих гобеленах жило время, существовала тайная кропотливая жизнь тех, чьи пальцы неутомимо сплетали рисунки узоров в единую картину, чье сердце щедро отдавало в молчании свои часы, дни, месяцы и годы бесконечному полотну гобеленов. И вот все оттенки их чувств, мыслей, переживаний впитывались их работой и затем создавали ауру творения. В сочетании с сюжетом эта атмосфера не только возрождала идеалы былых веков, но вещала также о величии человеческого Духа, что ковался вместе с железом для доспехов, но был острее и тверже и одновременно — легче пуха и нежнее цветов. Любовь и преданность, бесстрашие и гордость, честь и устремленность сплетались из волшебной ткани и тепла сердец. И имя им было — грезы.

В верхнем этаже комнаты располагались в трех башенках. Одна узкая лестница, как в извивах раковины, вела к ним и где-то на уровне потолка останавливалась у трех загадочных дверей. Окованные старинной медью, они полагали входящему выбор. «Налево пойдешь — ничего не найдешь. Направо пойдешь — от счастья уйдешь. Прямо пойдешь — себя обретешь». Одна комната являла собой капитанскую каюту, словно перенесенную сюда с какой- нибудь испанской каравеллы. Вся атрибутика древних навигационных приборов, а также гарпуны, абордажные крючья, заржавленные шпаги вместе с глобусом и картами заполняли пространство. Второе помещение вполне могло соответствовать мансарде алхимика. Колбы, реторты, сушеные травы, коллекции минералов и великое множество мертвых бабочек в стеклянных футлярах. Они, словно в вечном сне, кружились среди фантастических человечков, стоящих на полках. Третья комната, без потолка, была вытянута вверх до самой остроконечной крыши, покрытой красной черепицей. Она предназначалась для музыки. Затейливо инкрустированная фисгармония, небольшая арфа, поблескивающая золотыми отблесками валторна, несколько скрипок и старинные барабаны составляли убранство комнаты. Под карнизом, расчерченным как нотные страницы, висели неведомо откуда взявшись огромные кованые ключи. Прихотливость их форм позволяла представлять их нотными знаками, по которым при желании возможно было прочесть мелодию. Эта мелодия и звучала в сумерках, когда шел дождь и навстречу ему из трубы выползало облако дыма. Оно окутывало башни замка и сгущало кроны деревьев, И сам дом с теплыми желтыми или цветными витражными огоньками окон становился живым существом, этаким маленьким великаном, высунувшим голову из земли, чтобы поглазеть на лесные чудеса и поведать о фантазиях подземных гномов, которые записывали песни родников, подпевали ветрам и ковали сокровища в лунные ночи…

Однако же куда подевался этот белый конь? Кстати, то же самое можно было спросить и про дорогу. Она тоже куда-то подевалась. Путники прошли уже не одну милю, давно пора было наткнуться на торные пути, ведущие к городу. В конце концов, здешние места знакомы с детства и заплутать в них немыслимо. Но вот незадача: ни огней, ни протоптанных дорог, ни строений — лишь туман да следы лошадиных копыт, которые давно свернули с берега в лес.

Вот еще дернула нелегкая поиграть с закрытыми глазами в заклятый мостик. Дурная шутка получилась…

И вот, словно в страшном сне, просвистела стрела над головой и впилась в ствол дерева. Женщина вскрикнула и закрыла лицо руками. Мужчина схватил наперевес толстую палку, на которую опирался, и обернулся назад. Грое вооруженных, закованных в тускло блестевшие доспехи всадников вылетели на поляну и ринулись на путников. Первая, вторая, третья атаки не увенчались успехом — слишком неповоротливы оказались кони, и туман изменял расстояние, но сомнений в исходе неравной схватки не было, нападающие не искали добычи… Ими владел демон убийства, и упустить жертв они не собирались.

Ах, этот день, верно, потому он и тянулся бесконечно долго, что был последним. Смерть не спешила и поджидала своих избранников в конце пути. Как это ловко получилось: сначала им дали увлечься собственной фантазией, затем манили таинственными следами лошадиных копыт и, наконец, здесь в глуши будет поставлена точка их жизни… Вот и палка дала трещину, и отбиваться от трех оборотней стало нечем.

И вдруг! Как часто в душе просыпается отчаянное обращение к Всевышнему. Оно еще не выговорено словами, но сердце уже ударило в набат. Звук его летит, выстраивая мост к Творцу. Порой секунды достаточно для ответа, и он приходит. Появляется это чудесное вдруг. Звучит, как в старинное время охоты или на рыцарских турнирах, серебряный голос трубы. Сдвинув кошмар ночного убийства, на поляну вылетает из тумана нечто необыкновенное. То ли белый конь с огромным рогом на голове, то ли воин с копьем, пригнувшийся к коню. Так или иначе, трудно понять. Трещат и ломаются кусты от громадных скачков. Темные всадники тщетно пытаются повернуть прочь и ускользнуть от белого вихря. Жуткий хруст костей, захлебнувшийся крик и мертвая тишина леса, завершающая ужас ночной драмы.

В липком поту и нервной дрожи путники схватились за руки и бросились вперед по тропинке, в глубь леса. Вот крутой подъем, сверкнул огонек над головами, пахнуло теплом и горько-сладким дымом березовых поленьев. Перед беглецами встал из тумана дом, похожий на маленький рыцарский замок. И в нем все было так, как им пригрезилось каких-то несколько часов назад, когда они наткнулись на следы лошадиных копыт. Самое замечательное, что дом оказался не пуст, у него были хозяева. Вот только сказать с определенностью, кого они встретили, путники не могли. Точно, что там была юная, прекрасная женщина в длинном средневековом платье. Бледное лицо ее светилось божественной улыбкой, какие воспроизводили старые художники на ликах ангелов. Однако вместе с нею был то ли один сказочный единорог, то ли рыцарь и белый конь. Как-то странно, словно во сне, они то раздваивались, то соединялись, и все скрывала какая-то древняя тайна. И всю ночь хозяева пытались поведать о ней, а путника понять их. Звучали одна за другой попытки изъясниться на каком-либо известном языке, пока под утро, под разглядывание гобеленов, под аккомпанемент арфы и пение, история троих не стала ясной до подробностей.

В самом деле, что случилось и с кем? Что за странная встреча прошлого и настоящего? Что за смещение эпох и фантазий? А может, и впрямь существует параллельное время, и события текут не только из прошлого в будущее, наоборот. В конце тысячелетия, как и в столетьях, случаются такие странные вещи, как смещение времен. И понять это едва ли возможно, остается лишь послушать, если не можешь поверить.

В конце тринадцатого столетия король Бриан собирался отметить сразу три события. Первое — победу над своим давним врагом, герцогом Фердинандом, который столько лет опустошал приграничные области страны. Второе — подготовку к крестовому походу в Святую землю, захваченную сарацинами. И третье — это признание своим сыном пажа Тигмоля. Последнее событие более других занимало короля. Будучи не очень счастлив в браке с королевой Унгильдой, которую ему навязали в государственных интересах, король влюбился во фрейлину из свиты королевы, прекрасную Лигвену. Видя увлеченность Бриана, девушка спросила у своей госпожи позволения покинуть двор. Согласие было дано, и фрейлина скрылась с глаз короля. Несколько лет о ней ничего не было известно, хотя ходили слухи о ее замужестве. Потом ее не стало, а ко двору прибыл ее сын и был взят в пажи. Поначалу король не испытал ничего, кроме досады. Потом, вглядевшись в мальчика, обнаружил в нем поразительное сходство с собою. Конечно, и речи не могло быть, чтобы Тигмоль был его сыном, но эта похожесть на короля свидетельствовала о глубокой любви фрейлины к Бриану. Нося в сердце образ своего возлюбленного, Лигвена передала его своему ребенку. Ситуация осложнялась тем, что королева Унгильда страдала бешеной ревностью, и уже не раз одно подозрение на близость к королю могло отправить невинных женщин в иной мир. Королева знала толк в ядах, а в решительности ее никто не сомневался. Для того были еще и другие основания, кроме ревности. Унгильда стояла на страже прав своего сына, принца Рильда, законного королевского наследника. Меж тем король Бриан проявлял все большую привязанность к Тигмолю. Старая любовь в нем нашла причины к возрождению. Он отыскал портрет Лигвены и поместил в сокровенном уголке своих покоев. Долгие часы и дни проводил в беседах с Тигмолем. Наконец однажды он вызвал королеву Унгильду и потребовал дать клятву не посягать на жизнь или здоровье Тигмоля. В противном случае Бриан угрожал отправить супругу вместе с приближенными на плаху.

— В ваших интересах оставить в покое пажа Тигмоля и заботиться о его безопасности, — закончил король.

Королева вынужденно поклялась, но поинтересовалась, отчего короля так озаботил какой-то паж.

— Просто я люблю этого мальчика и собираюсь признать его собственным сыном.

— Но ведь это не так, и вы не посягнете на права наследника, даже если объявите Тигмоля незаконнорожденным бастардом, — возразила королева.

— Разумеется, — ответил Бриан. — Но я хочу, чтобы у пажа был отец. Бедный король, он не предполагал, даже в своем гневе, до чего коварна была Унгильда. Если она не могла уничтожить Тигмоля, то ничто не мешало ей избавиться от того, кто ей угрожал. Вскоре после того как Тигмоль был объявлен вторым королевским сыном, стараниями супруги король Бриан был положен на погребальный мрамор, и королева получила соболезнования от съехавшихся вассалов и гостей.

Принц Рильд должен был занять трон, но королева не спешила с коронацией.

— Вы должны как следует насладиться безмятежностью вашей юности, прежде чем возьмете на свои плечи груз государственных забот, — говорила она сыну.

Он вполне соглашался с ней и со всем пылом отдался радостям и удовольствиям, которые доставляли ему власть и богатство.

В забвении пролетело почти десятилетие, а он все оставался принцем при старой королеве. Однако наконец честолюбие подтолкнуло леность души, и он потребовал трон. Мать попробовала удержаться и посеяла вражду к брату-бастарду, уверяя, что он ищет возможности самому захватить престол. Пока принц не коронован, ему грозят опасности, но как только это случится, в стране может вспыхнуть мятеж. Это был довольно грубый шантаж, и Рильд понимал тайные интриги матери, но решил разом отделаться и от брата, и от Унгильды. Тигмоль с отрядом рыцарей был отправлен в войско крестоносцев, шедших в Святую землю. О старой королеве распустили слухи, что она занедужила и к ее речам и поступкам следует относиться не столь серьезно. В самом деле, давний интерес к ядам перерос на старости лет в страх отравления, Унгильда постоянно меняла поваров, ничего не ела в гостях и держала целую когорту рабов, которые должны были пробовать пищу, что готовили для нее. Немудрено, что принц легко перехватил бразды правления. Однако речь идет в большей мере о бастарде. Отважный и добрый рыцарь, он и не мнил о соперничестве с Рильдом. Двусмысленное положение незаконнорожденного наследника унижало его, и он старался как можно реже бывать при дворе. Поход к Гробу Господню был для него желаем во всех отношениях. Меж тем рать крестоносцев разделилась на части из-за несогласия вождей. В раскаленной пустыне войска изматывались непрерывными стычками вместо одного большого сражения. Армия таяла также от голода и жажды. Бессмысленность похода, наконец, обнаружила себя во всей очевидности, и крестоносцы повернули обратно. Немногим довелось добраться домой. Среди них оказался Тигмоль. Из похода он привез арабского скакуна, который, как утверждали, родился на Святой земле в канун празднования Рождества. Конь отличался изумительной понятливостью и был предан своему хозяину. Вероятно, таково же было отношение Тигмоля. Спутники бастарда рассказали, что однажды конь вывихнул ногу и не мог двигаться. Враги наступали, и жестокая смерть ожидала любого из крестоносцев. Сарацины не брали пленных. Тем не менее Тигмоль отказался бросить коня. Товарищи простились с ним, думая, что видят его в последний раз, но сарацины оценили поступок рыцаря и его верность коню. Его не тронули и отпустили с миром.

Интересно, что дети нередко повторяют сюжет жизни своих родителей, и Тигмоль нашел свою судьбу также в свите королевы. Поэтому уместно, да и необходимо, будет рассказать еще об одном действующем лице этой истории. Итак, в свите фрейлин Унгильды состояла одна прелестная дева по имени Глэсс. Дочь какого-то свергнутого короля, она была взята под покровительство до лучших времен, которые все не наступали. Среди всей свиты не было равной ей в игре на арфе и пении. Сама королева могла засыпать лишь под музыку Глэсс, а монахи нередко приглашали ее спеть в утешение умирающим рыцарям. Немало достойных юношей искали ее руки, невзирая на ее бедность, но Глэсс всем претендентам давала вежливый, но твердый отказ. Еще в детские годы общая судьба сирот связала ее с Тигмолем, и сердце ее принадлежало только ему. Когда бастард вернулся из похода, то подарил своего удивительного коня своей возлюбленной. И никто, кроме них двоих, не мог сесть в седло удивительного скакуна. С появлением коня Глэсс словно наполнилась новыми впечатлениями. Из уст ее полились песни и мелодии, которых никогда раньше не слышали. Однажды девушка призналась рыцарю, что конь сопровождает ее в сновидениях и отвозит в далекие чужеземные края. Тигмоль усомнился в этом, но Глэсс описала ему местность, в которой он сражался с сарацинами. Конь воистину оказался непростым, и его привязанность к своей госпоже могла вполне соперничать с чувствами самого рыцаря.

Принц Рильд заинтересовался жизнью своего брата. Слава храброго рыцаря, благосклонность фрейлины, песни трубадуров, редкий конь — все это посеяло зависть. В злую игру решил вовлечь принц Тигмоля. Однажды, отослав рыцаря с поручением, принц объявил о турнире, призом которого должна была стать рука Глэсс. Вернувшегося рыцаря принц попросил просто выступить на турнире, не разъясняя сути дела. Одно условие было поставлено Тигмолю. Он не должен был снимать шлема и объявлять свое имя в случае победы.

Семерых противников выбил рыцарь из седла. Восьмой выехал на ристалище в таких же доспехах, какие были на Тигмоле. Под броней и парадной попоной, закрывавшей коня, трудно было распознать и арабского скакуна, принадлежавшего бастарду, ибо кони были одной масти.

Вот загремели трубы герольдов, и последний противник был сброшен на землю. Не видя больше никого, кто готов был скрестить копья, Тигмоль тронул коня и покинул поле, не подняв забрала. Только на следующий день он узнал, что никто не расходился после турнира, дожидаясь победителя. Под самый вечер на ристалище въехал рыцарь-двойник и снял шлем. Это оказался принц Рильд. Его наградой стала Глэсс. В один вечер жестокий обман лишил Тигмоля невесты.

Самому бастарду тут же было приказано покинуть двор и не приближаться к нему менее чем на десять миль до особого повеления принца Рильда. За ослушание ему угрожала позорная казнь.

Меж тем во дворце готовились к свадьбе и коронации Рильда. Увы, Глэсс захворала, и свадьбу отложили. Еще через какое-то время пришло известие, что избранница Рильда скончалась. Тигмоль ушел на берег моря и стал думать, как ему свести счеты с жизнью. На закате дня облачко пыли поднялось на дороге, и через несколько минут перед рыцарем предстал его благородный конь. Привязанная к седлу, на нем покоилась мертвая Глэсс. В руках ее было короткое письмо: «Я не ушла и буду всегда с тобой, но только конь поможет найти тебе дорогу ко мне. Твоя любящая Глэсс». И когда солнце закатилось за горизонт, благородный скакун вместе с девушкой ускакал от рыцаря.

Прошло немало дней, прежде чем он вернулся. Их дружба окрепла, и они уже не могли обходиться друг без друга. Теперь Тигмоль полностью поверил в чудесные силы коня. В сновидениях они достигали Святой земли и однажды в ночь Рождества оказались у вифлеемских яслей. Какая-то незримая стена мешала коню преодолеть последние шаги и приблизиться к заветному месту, но также и рыцарь один не смел подойти ближе, чтобы поклониться Спасителю мира. И вот только вместе, слившись в едином порыве любви и устремлений, они смогли принять участие в празднике Света. Какова была мольба рыцаря и коня Божественному Младенцу, можно было догадаться. Снова радость и покой сияли на челе рыцаря, а конь его танцевал, гарцуя в бледных лучах народившегося месяца.

Они вернулись обновленными и исполненными неземной любви и света. Народ собирался толпами, чтобы лишь взглянуть или дотронуться до них. Королева скончалась в утро их появления в столице. Принц Рильд бросил трон и бежал из страны, опасаясь расплаты за свое коварство, хотя никто не угрожал ему.

Всего день видели Тигмоля и его белоснежного коня, а затем они исчезли. Если верить песням трубадуров, то и конь, и рыцарь нашли тайную обитель у берега моря, где их ждала не мертвая, а живая Глэсс. Но в то же время в окрестностях королевства появилось удивительное животное — волшебный Единорог. Прекрасное и грозное существо, словно высеченное и отшлифованное из белоснежного мрамора, оно было исполнено неземной чистоты и священной грации. Сам воздух вокруг него сгущался в огромные, прозрачные кристаллы, заставляющие цветы и травы разгораться ярчайшими красками. В такт с цоканьем копыт, задевающих камни, они ударялись друг о друга едва зримыми гранями, и от этого рождались дивные звоны иных пространств, И как сгущенный луч серебряной осенней луны, посреди лба животного красовался витой у основания рог. И не страх внушал его сверкающий белизной конец, но казался он королевским скипетром властителя великих и светлых сил природы.

В минуты напасти, в борьбе за справедливость, защищая слабых и поддерживая веру, на рыцарских турнирах и трудных дорогах жизни вдруг возникал из неведомого мира Единорог. Слившиеся воедино, рыцарь и конь вступали в бой и всегда побеждали. Но кто мог засвидетельствовать, что это не легенда, не грезы? Кому удавалось увидеть их приют, чтобы подтвердить их реальность? Верно, для того необходимо было особое стечение обстоятельств и смещение времени и пространства. Того и удостоились в конце столетия двое бездомных путников. И было то видение Единорога знаком Радости и Счастья: не правда ли?

Путь

Самый великий Волшебник живет на Солнце. Там совсем не так жарко, как кажется, и не так ослепительно ярко, как представляется. У Волшебника есть чудесный сад с благоухающими цветами, которые умеют не только разговаривать, но и петь, а порой танцевать. И вот что там однажды случилось… Накануне великого и совершенного Нового года Волшебник пришел в свой сад и сказал цветам:

— Я хочу сделать для вас подарок. Вы можете загадать любое желание, и оно исполнится.

Одни цветы пожелали научиться летать и превратились в бабочек, другие захотели плавать и стали рыбками, третьим надоело быть маленькими, и они выросли громадными, как деревья, сохранив свои волшебные яркие лепестки. Но один из цветков сказал Волшебнику:

— О мой повелитель, каждую ночь я вижу одну маленькую волшебную звездочку, которая смотрит именно на меня и улыбается. Я хочу попасть к ней.

— Пусть будет так! — ответил Волшебник. — Но в каком виде ты хочешь отправиться в гости?

— Я не смею просить, но мне, конечно же, хотелось бы походить на тебя!

— Хорошо! — сказал Волшебник. — Но, чтобы походить на меня не только внешне, но и внутренне, ты должен будешь всегда стремиться к чему-то большему, нежели то, что имеешь или чем являешься…

И вот цветок очутился на голубой звездочке, приняв человеческое обличье. И хотя из памяти его скоро стерся образ Волшебника и чудесного сада, его собственная природа заставила строить вокруг себя Красоту. Первым делом он стал разводить цветы и среди них воздвиг прекрасный дом на берегу чистого озера, в котором всегда отражалось Небо и Солнце. Долгое время он был удивительно счастлив, но вот однажды черная комета прилетела из межзвездных пространств, пронеслась буря. Дом был разрушен, сад разметало, озеро превратилось в грязную лужу. Горько оплакал свою судьбу человек с душой цветка. Все, что с таким трудом он создавал, было разрушено и уничтожено в одно мгновение.

— Я потерял все, что любил, — сказал несчастный, — и не хочу жить!

«Ищи что-то большее, нежели то, чем ты владел», — шепнул ему внутренний голос, но он не услышал его или не захотел понять. Выбрав самую высокую скалу, он прыгнул с обрыва вниз, думая, что исчезнет так же, как его дом и сад. Но он не исчез, а опять оказался в саду Волшебника. Ни словом не попрекнул его Господин, а когда пришло время Нового года, цветок опять захотел на Голубую звезду. На этот раз он взял с собой солнечные облака, которые могли превращаться в животных. Теперь если б налетела буря, она не смогла бы уничтожить все. Да, беззащитные растения могли погибнуть, но животные умели передвигаться и наверняка убежали бы от опасности. И вот на Голубой планете появились стройные лошади, быстроногие собаки, миролюбивые коровы, козы и овцы. Снова человек с душой солнечного цветка был счастлив. Но однажды, будучи голоден, увидел, что молнией убило одну из его овец. Тогда он решил попробовать ее мяса. Оно ему так понравилось, что он стал убивать животных и есть их. Когда об этом узнали звери, их обуял страх и хозяин стал им ненавистен. Они хотели убежать от него, но человек отделил собак и обещал не трогать их, а давать им часть своей пищи, если они будут помогать ему. А потом, чтобы угнаться за своими жертвами, он также приручил лошадей… И раздор возник на планете, и однажды случилась великая война, в результате которой остался человек один, одинешенек, потеряв все, что имел. И снова, забыв заповедь «искать дальше себя и больше того, что имеешь», он бросился с обрыва.

В третий раз вернулся он на Голубую звезду. С ним был еще один цветок, который превратился в женщину и увенчал его жизнь любовью. Но увы, на Голубой звезде, в противоположность Солнцу, царствовал закон Времени, и Смерть прятала от всех живущих тайну Вечности. И однажды возлюбленная человека-цветка умерла. Он хотел расстаться с жизнью, но вдруг вспомнил и снова услышал слова Волшебника: «Ищи большего!» Тогда он понял, что за любовью к цветам, дому, животным, к женщине есть что-то еще… чья-то любовь, которая дарила красоту и ему, и тому, что создавали его руки, всему окружающему. Тогда он пошел искать Это. Солнечные лучи сгустились, образовав в воздухе сверкающую дорожку. Он шел по ней и не падал, а навстречу ему спускалась еще чья-то светящаяся фигура. Они сблизились, и он поклонился встречному, тот также склонил голову, и человек понял, что стоит перед солнечным зеркалом, а в нем отражается Великий волшебник.

— Кто ты? — изумился человек.

— Я — ты, и ты — Я, — ответил голос, — ныне ты достиг того большего, к которому Я тебя звал…

Ждущая

Мы привыкли отмечать свою жизнь сроками событий, заключенных меж рождением и смертью. Образ реки, текущей от источника и исчезающей в конце пути, так совпадает с нашими представлениями, что мы забываем рассмотреть его во всей полноте. Да, дни каждого подобны воде, бегущей лишь в одном направлении. Приходит время Вечера, гаснет закат, тьма проглатывает последние очертания мира, и наступает момент великого, хотя и кажущегося бессмысленным, конца. Страшную загадку вечной ночи задает судьба. Ясность дня всегда понятна и детям, и взрослым, и старикам. Она не вызывает вопросов, не требует объяснений, но приходит срок для Мрака. Далеки звезды, чтобы внушить нам надежду войти в миры сновидений. Тщетны усилия разума, открывающего законы материи, но неспособного продлить наше существование в вечности. И лишь странные, будто перевернутые, жизни иных людей обещают путь там, где нет дорог, где нет земли, воды, воздуха. В мертвой пустоте, лишенной времени и пространства, только огонь Духа, разгоревшийся за прожитую земную жизнь из искры Создателя, начинает творить собственный мир. В нем смешаны понятия начала и конца, прошлого и будущего, смысла и хаоса. В нем возникает возможность прожить еще раз свою жизнь, но в обратную сторону, повернуть судьбу, не противореча гармонии Вселенной, и обрести мудрость и опыт, не воплощаясь в материю. И ломаются привычные взгляды, когда мы встречаем рождение в смерти, начало в конце, формирование Человека, как величайшего Духа в момент, когда дни его сочтены. Головокружение испытываешь от слов мудреца из Эфеса Гераклита, когда он вещает, что «человек в смертную ночь свет зажигает себе сам; и не мертв он, потушив очи, но жив; но он соприкасается с мертвым дремля, потушив очи, бодрствуя, соприкасается с дремлющим».

Итак, не начинается ли жизнь в точке, где она кончается?

Границы маленького королевства, о котором пойдет речь, проходили вдоль неприступного хребта и обрывались у скалистого берега моря. Извилистые глубокие фьорды, тесные ущелья, замкнутые горами долины располагались столь причудливо, что в любой точке страны, как бы далеко она ни располагалась от моря, всегда был слышен шум прибоя. Он напоминал дыхание спящего, а поскольку горы казались каменными драконами или другими фантастическими существами, улегшимися на покой, то места эти так и назывались — земля Спящих Камней. Хуже всего, что время от времени они просыпались. И страна сотрясалась от подземных толчков, а порой случались и извержения оживающих вулканов. Впрочем, с этим явлением можно было мириться, ведь из недр вместе с лавой выбрасывались и драгоценные породы камней, алмазы, изумруды, рубины и другие. Благодаря им королевство могло существовать безбедно. Однако жители не чувствовали себя счастливыми. Напряженная атмосфера природы вовлекала их в свою жизнь полную опасности земли, которая не давала чувства надежности. Только редко в этих местах встречались радостные улыбки, и даже пышность праздников не могла скрыть угрюмой замкнутости людей. Живя в замках, деревнях и в немногих городах, они всюду ощущали себя одинокими. И враждебное отношение к природе часто переносили друг на друга.

Возможно, еще одно обстоятельство играло свою роль. На земле Спящих Камней не было человека, в чьей судьбе не случались бы какие-нибудь чудеса, и будь они добрые или дурные, но никому не удавалась прожить обыкновенной, спокойной жизнью.

Среди многих историй, где повествовалось о колдовстве, мести, сражениях, встречах с гномами, выделялась одна. Она была о любви, но вызывала столько противоречивых толков, что рассказывать ее — значило вступать в заведомо жестокий спор, который мог окончиться серьезной ссорой. Потому о ней предпочитали умалчивать. Но тем не менее она была и в истории королевства, писавшейся с начала возникновения его. В огромной книге с голубым бархатным переплетом и золочеными страницами она была отмечена на 3313-й странице.

На южной окраине страны Спящих Камней стоял старый замок Высокие серые стены, высеченные прямо в скалах, располагались столь причудливо, что напоминали распростертые крылья. Зато башни, возвышающиеся над морем и сохранившие природные очертания, являли настоящую скульптурную композицию. В центре ее располагалась фигура великана, приложившего руку ко лбу. Он словно прикрывал глаза ладонью и напряженно всматривался вдаль. Другая башня, соседняя, являла собой вид человека, увенчанного короной, устало склонившего голову к морскому прибою. Еще несколько утесов, превращенных в башни и соединенных стенами, также могли будить фантазию, но уже не были столь выразительны. Эта необычность каменного гнезда, созданного природой и приспособленного людьми, нашла свое завершение, когда в нем появилась леди Алана. Никому не ведомо было знать истину ее души и ее жизни. Одно было несомненно — в ней воплотилось чудо остановленного времени. Проходили годы и годы, но ни один из них, сколь бы бурными событиями он ни сопровождался, не оставлял на лице ее и тени морщинки или усталости. Древняя богиня воплотилась среди людей с неведомой целью? Колдунья, нашедшая способ продлевать бесконечно свою жизнь ценою жизни других людей? Земное существо, сумевшее подчинить тело своему духу и устремить его к великим тайнам любви? И то, и другое, и третье приходило на ум тому, кто встречал леди Алану. И самые противоречивые мысли рождались от впечатлений уже о самой ее внешности. Да, она, несомненно, обладала редкой красотой дикого цветка. Буйство ее темно-русых волос управлялось прихотливыми ветрами эльфов, и они то золотым нимбом вздымались над высоким челом ее, то свивались, подобно змеям, вокруг смертельной красоты Медузы Горгоны. Никто не нашел бы сравнений для гармонии ее лица, в котором светоносная кожа хранила в себе столько дивных оттенков и красок, как песчаные дюны пустынь на восходе дня. Мягкость и плывущая выразительность черт выстраивались в неповторимый узор. В нежнейшем овале читалась простота и таинственность океанских раковин, являющих песню волн. Пылкость ее изменчивых чувств, как из кратера вулкана, выплескивалась наружу и претворялась в язык фей, объясняющих свой мир не словами, а жестами и мимикой. Вот, в загадке лица представала томная гримаса бордовой розы, следом печальная улыбка лилии, сверкающей сквозь слезы росы. Странный жест ириса и красноречивое многоглазие гиацинта, пышная торжественность георгина и сладостный призыв магнолии. Вопросы и разгадки — как детская игра, вовлекающая в волшебный круг, из которого не выйти. И над всем этим парение глаз! Да, в них словно всегда отражалось свое небо, свой летящий мир, в котором светит свое солнце и где-то незримо, в недостижимой высоте кружит белый орел. Его переполняет тоскливое, напряженное ожидание, жадная неутоленность вечного скитальца… И эта устремленность души заставляет дрожать воздух перед губами леди Аланы, словно в ней заключен призыв — дальше, дальше, дальше. Она гонит время, она торопит пространство сменить свои формы, но, как стержень в колесе, сама она остается недвижимой, застывшей красотой среди хаоса и безумия мира… Впрочем, в иной момент, чтобы удержать от сумасшествия собственный рассудок, становилось необходимым вырваться из пут, которые налагало ее обаяние. Тогда все менялось в небе глаз ее: серо-синие — они вдруг зеленели или становились янтарными, вихри и смерчи пролетали в них и низвергались на восставшего, и сулили горе и отчаяние. Но не гибель несли они на своих крыльях, а боль самой леди Аланы. И только тут возникало понимание, что душа ее недоступна простому смертному и проклятием может стать любая попытка судить ее и пытаться подчинить правилам обыденной жизни.

Боюсь, что слишком затянулось описание хозяйки замка. Главное в ее характеристике было постоянное чувство ожидания, что наполняло и определяло ее жизнь. И незаметно слившиеся странности леди и ее владений соединились в прозвище — замок Ждущей. Когда это случилось — неважно, многие утверждали, что уже в год появления на свет леди Аланы. Известно, что произошло это в високосный год. В королевстве Спящих Камней это было самое несчастливое время. Сама земля переживает в эту пору страшные страдания — землетрясения следуют чуть ли не одно за другим, дороги рушатся, реки выходят из берегов, эпидемии болезней набрасываются на каждого, кто рискует покидать свой дом. И конечно, в високосный год женщины, опасаясь за судьбу детей, стараются не рожать их, купцы прекращают торговлю, моряки избегают выходить в море, люди прячутся по своим углам, пережидая время.

Тем знаменательнее были обстоятельства рождения леди Аланы. В замке жила бездетная семья барона Шторг. Скука однообразной жизни в кругу немногочисленных домочадцев, среди которых супруга барона, не отличающаяся ни красотой, ни иными особенными качествами, постоянно гнала барона на охоту. Грустным, осенним днем, когда солнце пряталось в тумане, Шторг, пренебрегая дурными предзнаменованиями и традициями страны, отправился на охоту. День оказался неудачным, и лишь к вечеру туман рассеялся. Возвращаясь к дому, раздосадованный неудачей, барон столкнулся с парой запоздалых лебедей, собирающихся лететь в теплые страны. Стрела арбалета поразила одну из птиц. Второй лебедь долго с криком кружил над бароном, а затем, у самого замка, взмыл вверх и, сложив крылья, камнем рухнул на землю. Барон спустил собак, кликнул слуг и стал искать его тело, но напрасно. Его нигде не было, зато в небе, дотоле чистом, появилось маленькое белое облачко. Самым странным оказалось еще одно обстоятельство — первый подстреленный лебедь, казавшийся мертвым, также исчез. Наконец, когда недоумевающий барон вошел в замок, бросив поиски, он обнаружил в своих покоях новорожденного ребенка, завернутого в белый шелковый плащ. Рядом с девочкой лежала кукла принца. Золоченая коронка венчала ее очаровательную головку, но вместо рук у нее были белые крылья. Как бы ни толковала молва это событие, но барон Шторг признал ребенка своим, не утруждая себя объяснениями. Впрочем, в тот год внимание жителей страны было приковано к другому, более значительному событию. Пришло известие из столицы, что король Гридаль внезапно исчез. Вся страна сожалела о короле. Малозаметный при своем правлении, он, оказывается, много значил для своих подданных. Он владел какой-то особой мудростью помогать людям незаметно, не требуя благодарности. Его советы всегда отличались справедливостью и разумностью. Никто не мог вспомнить, чтобы король проявил свой гнев и раздражение, — даже требуя, он сохранял доброту и понимание к тем, кто ему не подчинялся. Впрочем, верно, самое главное, он любил свободу и старался не стеснять свободы других. И конечно, следует сказать, что особые отношения связывали короля с детьми. Он писал им шутливые письма в стихах, рисовал забавные картинки и порой мастерил игрушки, чтобы в день рождения незаметно подарить их имениннику. И вот король исчез. Темные слухи поползли по стране. Досужие языки рассказывали, что якобы у короля не было привязанности к своей супруге. Он всего лишь выполнял свой долг по отношению к традициям страны. В самом деле, он редко находился на одном месте, и особенно во дворце, зато его чаще можно было встретить верхом в седле, либо на горных перевалах, либо на берегу моря, либо на дальних дорогах, проходящих по окраинам страны. И вот, в одном из своих странствий он как будто встретил девушку, пленившую его сердце. Узнав об этом, королева велела слугам найти и отравить свою соперницу. Удалось это или нет, неизвестно, но король бросился спасать возлюбленную. Что постигло его, можно только гадать. Пал ли он в сражении с наемниками вместе со своей дамой, а может, спасся и скрылся с нею в горах? Одно было несомненно — на троне осталась королева Эйдла, а по дорогам страны разъезжали вооруженные всадники с тайным приказом разыскать какого-то преступника или разбойников, о которых дотоле в королевстве Спящих Камней и слуху не было.

Итак, вернемся к леди Алане. Поначалу ее жизнь мало чем отличалась от жизни ее сверстников. Ее учили музыке, пению, танцам, благородным манерам. Раз в году, накануне дня ее появления, в замке устраивались роскошные балы, По просьбе девочки в замок приглашались абсолютно все, кто не только жил по соседству, но и те, кто шел поблизости по дорогам. Ей хотелось как можно больше гостей. Всех приходящих переодевали в роскошные наряды и раздавали маски. В полночь в замке тушили все свечи, и лишь огонь каминов, пробивающийся через цветные витражи экранов, освещал танцующих. Кавалеры и дамы в сумраке выстраивались в цепочку и, следуя знаку, менялись парами. Так что порой никто не знал, с кем танцует. Этот танец неведомых встреч был выдуман леди Аланой в возрасте семи лет, когда она сама стала сочинять музыку. Любопытно, что в тот день рождения, при первом исполнении танца, один из кавалеров леди Аланы надел ей на палец колечко с изумрудом. Счастливая девочка была уверена, что к ней на праздник явился из будущего неведомый Принц и подал ей знак, что она должна его ждать. И на следующий год все повторилось. Опять Алана танцевала в темноте и не могла угадать, кто из кавалеров делает ей подарок Однако колечко с другим драгоценным камнем вновь сияло на ее пальчике. Эти маленькие чудеса тем не менее мало трогали барона и баронессу. Наступило время совершеннолетия, и юный граф Перон просил у барона руку его дочери… Напрасно леди Алана пыталась объяснить родителям, что он не тот, кто ей нужен, они настояли на своем. Граф обладал всеми достоинствами, о которых можно было мечтать: он был благороден, щедр, отличался отвагой и легким нравом. Пылкое сердце его не знало препятствий, чтобы завоевать счастье. Но проходил год за годом, а старанья Перона вызвать чувства в сердце супруги оказывались тщетными. Ее душа не принадлежала ему, и часто в глубине ночи граф просыпался от ощущения холода и одиночества. Воистину, в покоях он находился один, а леди Алана со свечой в руках бродила по бесчисленным комнатам замка, подходя к окнам и дверям, ожидая явления своего сказочного избранника. Безумие их отношений стало невыносимым, и однажды отчаявшийся граф Перон покончил с собой.

Леди Алана не оплакала своего супруга. На смену ему спешил следующий претендент. Второе замужество оказалось столь же неудачным. Маркиз Кломель считал себя достаточно уравновешенным и готовым терпеть все, что угодно, лишь бы владеть леди Аланой. Что это было? Холодный расчет игрока, готового на все, лишь бы украсить себя призом в виде женщины, обладающей волшебной красотой? А может, упрямство тщеславного гордеца, решившего переспорить судьбу?

— Я стану таким, каким вы захотите видеть меня! — заявил он Алане, когда она попыталась остановить его.

И вот опять потекли годы. Маркиз ждал, что всемогущее время рано или поздно укротит пыл прекрасной леди, она перестанет ждать своего неведомого возлюбленного и сердце ее повернется к нему. Напрасно. Самым страшным оказалось то, что леди сохраняла свою молодость, а он старился. Не выдержав этого, несчастный маркиз ушел из замка леди Аланы, и она не пыталась удержать его.

И в третий раз в ее жизнь ворвался неистовый рыцарь Дебрак Чуть ли не насильно он повел леди к венцу. Что произошло между новобрачными в свадебную ночь, трудно сказать, только, по словам слуг, рыцарь выскочил из дверей башни, где были расположены покои леди Аланы под утро, запер их и поджег башню, бросив в разбитое окно горящий факел. Затем Дебрак стал с обнаженным мечом в руках и не подпускал никого, чтобы потушить пожар. Наутро черный, обугленный остов угрюмо высился среди цветущих деревьев сада. С безумной усмешкой рыцарь подошел к дверям и одним ударом разрубил их тлеющие останки. В мертвой тишине раздались легкие шаги по каменным ступеням, и в темном проеме появилась девочка лет семи. Это была леди Алана; и она улыбалась. Рыцарь схватился за грудь и замертво рухнул на землю. Итак, огонь пожара вернул Алану в детство, и она продолжала жить в замке.

Однако теперь страшная слава Ждущей отпугивала от нее искателей ее руки. Тем не менее отважные юноши, искатели приключений из других стран стремились побывать в замке и хотя бы взглянуть на нее, чтобы оценить силу ее красоты. Кто-то поддавался ей и терпел поражение, кто-то отказывался, но общим оставалось разочарование. Рядом с ней сгорали как факелы жизни многих и многих искателей, и никого не увенчало счастье, а леди продолжала ждать.

Азарт, любопытство, честолюбие, призрачная надежда победить волшебницу продолжали собирать на ее балы достаточное количество гостей. Правда, по желанию претендентов на ее руку стали устраивать еще и турниры.

И вот опять на дворе был очередной високосный год. В день рождения леди Аланы замок был переполнен. Гости веселились и с интересом оглядывали интерьеры богато украшенных зал. В полночь зазвучал танец неведомых встреч, и волнующая мелодия увлекла гостей в водоворот движений. Среди десятков кавалеров, обнимающих ее за талию и прикасающихся к руке, Алана пыталась найти того, кто наденет ей кольцо. Вот и он. Счастье охватило леди, и она сжала своего партнера, решив, что выпустит его руку только со своей жизнью. Но он склонился на колени перед ней. Она сорвала с него маску. Увы, лишь седая борода, венчающая старческие черты, мелькнула перед ней в свете тусклого пламени камина. Руки следующего кавалера оторвали леди от ее старого принца и увлекли прочь.

А на следующий день был турнир. И виконт де Бриан победил всех претендентов на руку леди Аланы. В самодовольстве победы он снова вызывал любого помериться силой. И вот нашелся противник ему. Не видно было лица рыцаря. Но чувствовалось, что он не молод. Они сшиблись. И опять виконт победил. Последний рыцарь лежал на ристалище. Герольды подбежали к нему и сняли шлем. Благородные черты старика предстали перед ними. Что-то знакомое было в них, и люди зашептались, что незнакомец напоминает портреты исчезнувшего много лет назад короля Гридаля. Другие говорили, что этот человек — странник, которого не раз встречали на дорогах, и он всегда являлся в замок Ждущей в канун рождения леди Аланы.

Как бы то ни было, старый рыцарь встал на ноги.

— Леди Алана, увенчайте победителя! — обратились к хозяйке герольды, Она взяла золотой венец, но подошла не к виконту, а к старику. Смех раздался среди толпы гостей и смолк.

— Ты победил время, мой Принц! Ты победил судьбу и наконец пришел ко мне. Я дождалась тебя!

Она надела венец на его голову, и внезапное превращение старика в молодого человека заставило людей отшатнуться. Двое юных стояли друг перед другом и были почти на одно лицо.

— Колдовство! — завопил виконт, а затем и вся толпа.

Они бросились, чтобы схватить пару, но руки их сжали пустоту. Два белоснежных лебедя, взмахнув крыльями, взвились в воздух, и головы их венчали маленькие золотые короны.

— Куда мы летим дальше? — обратился один лебедь к другому — Мое сердце так полно, что вот-вот разорвется и остановится.

— Тогда нам нужно расстаться, чтобы снова ждать и искать друг друга. Быть может, в этом и заключена наша жизнь.

Над замком разгорался день, море успокоилось, и лазурные волны тихо лизали подножия башен. Казалось, что вернулось лето, и теплое дыхание солнца ласкало страну Спящих Камней.

Два лебедя поднялись высоко в небо и, сделав круг, полетели в разные стороны.

Веер

Серебристо-прозрачные струи воды —

Это быстро текущее время?

Иль огонь, пожирающий чадо земли?

Или ветер, купающий крылья в пыли?

Или камень, летящий в пространстве?

Мыслители становились поэтами, ученые — художниками, пытаясь определить природу времени. Увы, на месте одного неизвестного становилось два, три, четыре. Ибо никто еще не ответил, что такое вода, огонь, воздух. Материя? И мы знаем о ней что-либо кроме своих ощущений, которые суть та же материя? Нет, все это только слова. Нам известны лишь отражения отражений…

Однако, обращаясь к понятиям времени, можно обнаружить как будто достоверную истину о том, что время заключает в себе движение и что это движение необратимо. Все проходит, ничто не возвращается. Как бы ни были наивны мои попытки вторгнуться во владения великой королевы наук, именуемой Философией, жизнь научила меня тому, что мир открывается каждому существу по-своему.

И вот, не ставя себе целью что-либо утвердить или опровергнуть, я хочу лишь поведать о странном опыте, который выпал на мою долю, — истории со временем.

Уже двадцать лет прошло с тех пор, как я стал бакалавром медицины. Стоит сказать, что мир, в котором я живу, совершенно не похож на тот, который видят мои близкие. Взять к примеру город. Я знаю его с особой стороны, не ограниченной архитектурными ансамблями, государственными присутствиями и развлекательными местами. Если бы мне поручили составить карту моего города, то, верно, для многих она показалась фантастической. В ней история домов тесно переплетается с жизнью ее обитателей. Тайны болезней, страданий, любви, радости, преступлений заполнили бы мой труд, ибо кому как не доктору известны самые темные закоулки, ведущие к человеческому сердцу, а от него к колыбели или смертному ложу. О люди, я не знаю более запутанной, более страшной и в то же время блестящей, переливающейся с изменчивостью перламутра паутины, оплетающей мой город! Паутины чувств.

В хаосе, царящем в этом мире, где душа вещей оплодотворяется и оживает; соприкасаясь с человеческим духом, я долго искал путеводную нить, чтобы понять, есть ли законы, управляющие судьбой, которую творят сами люди. Кажется мне, что есть и что имя одному из величайших — Равновесие.

Если вы последуете за мной, я расскажу невероятную историю, как ни одна подтверждающую правду этих слов.

Итак, вперед, на улицы моего города.

Вон пустырь за литой оградой с разбитым на нем палисадником. Там несколько лет назад стоял почти игрушечный дом. Высокая голландская крыша, покрытая черепицей. Резные рамы сказочных окон с витражами. Порог, охраняемый бронзовым рыцарем. Там жил одинокий старик, променявший действительность на свои фантазии. Книги, искусство, куклы заполняли его время. Но напрасно он пытался отгородиться от мира. Однажды явились люди, заявившие, что хозяин дома немощен и нуждается в опеке, а дом требует ремонта.

Спустя пару месяцев старик оказался на панели, весь в синяках и кровоподтеках. Цветные стекла разбила ватага ребятишек, вслед за взрослыми населившая дом. У бронзового рыцаря отпилили голову, руки, а затем и оставшееся тело отдали за бесценок на переплавку какому-то торговцу. Меж тем старый хозяин сошел с ума и каждую ночь приходил к порогу, становясь на место рыцаря, пока на него не спускали собак Вскоре его поместили в нищенский приют, а в доме останки былой тишины развеялись от криков, ругани и шума ночных пирушек Однажды в грозу дом рухнул, подняв тучи пыли. А в это же самое время его бывший хозяин скончался на моих руках. «Я возвращаюсь в свой дом» — были его последние слова. Но дальше… не будем задерживаться.

Вон серый дом с колоннами. Там когда-то родилась прекрасная любовь, но ревность увенчала ее терновым венцом. Это привело к кошмару. Не находя доказательств неверности, супруг приложил все усилия, чтобы толкнуть жену на путь измены. Он страдал невыносимо, и уже жаждал ее вины настолько, что открыл двери дома для распутников и проходимцев. Доведенная до отчаяния, женщина наконец пошла ему навстречу. Семейный очаг был разрушен. Она стала уличной феей, люто ненавидящей своего супруга. Позднее раскаяние не помогло ему. Она была доступна для каждого, кроме него. Вскоре он спился, а она исчезла из города.

Но идемте скорей, а то наше странствие окажется не очень веселым. Что поделать, если пути на моей карте вымощены слезами. Меня призывают чаще туда, где горе, а не радость.

Вот мы и пришли к цели. Видите: угловой дом, напоминающий корабль, и даже скульптура под крышей словно поддерживает бушприт на носу судна. Обнаженная женщина с фонарем в протянутой руке.

Сюда меня пригласили однажды осенью. Как сейчас, помню число — 17 октября. Были сумерки, лил дождь, ветер гнал волны по лужам, в которых отражались огни дома. Меня встретил высокий седовласый старик с тяжелым лицом, исполненным сдержанной печали, и усталым, словно невидящим взглядом.

— Нам нужна ваша консультация, доктор, — сказал он, поклонившись.

Мы прошли по каким-то бесконечным коридорам, лестницам, площадкам в глубь дома. Хозяин пропустил меня вперед. В маленькой глухой комнате без окон на постели лежала девушка с закрытыми глазами. Лицо ее не отличалось правильностью черт, но было привлекательно какой-то смесью упрямства и беззащитности, чистой молодости и странной обреченности. Она не шевелилась. Я подошел ближе и обнаружил, что она мертва. Дальнейший осмотр дал мне основание считать, что смерть ее произошла недавно, так как никаких признаков тления, трупных пятен и другого не было.

— Кажется, моя помощь здесь излишня уже часа три-четыре, — сказал я, оборачиваясь к хозяину. Он смотрел на меня, не дрогнув.

— Ручаетесь ли вы за свой диагноз? — наконец спросил он.

— Боюсь, что это единственный из всех диагнозов, за который можно поручиться. Она умерла несколько часов назад.

— Простите меня, доктор, — перебил хозяин, — но сегодня исполняется ровно месяц с того момента, когда моя дочь умерла или впала в такое состояние.

Я вздрогнул. Я опять вернулся к девушке и осмотрел ее самым тщательным образом. Я вскрыл ей вену, чтобы определить состояние крови. Ни капли не выступило на белую как снег поверхность кожи. Нет, ошибки быть не могло. Но в то же время я чувствовал, что хозяин говорит правду.

— Смотрел ли ее кто-нибудь кроме меня? — спросил я.

— Да. Но все в один голос утверждали то же, что и вы, — она умерла несколько часов назад. Скажите, что нам делать? Мы не решаемся ее похоронить.

Я задумался, потом стал расспрашивать о жизни девушки. Она казалась простой и вместе с тем загадочной.

Ее звали Гита, ей было двадцать лет. Природа и книги осеняли ее детство. В последнее время она невероятно увлекалась своей родословной. Особенно ее интересовала прабабушка, на которую она, судя по портретам, удивительно походила и чье имя перешло ей по наследству. Вместе с именем Гита получила и старинный прабабушкин веер. По сохранившимся преданиям, он был сделан и подарен возлюбленным старшей Гйты, которого она в дальнейшем отвергла. И он якобы покончил с собой. Правнучка не расставалась с прабабушкиным веером ни на минуту. В канун несчастья он был с ней. Она, как обычно, простилась с родными и ушла спать, играя веером. Утром она не проснулась, и странно, что ее веер исчез и его нигде не могли найти. Вот и все. Полный тягостных раздумий над поведанной историей, я просил хозяина перенести тело Гиты в какое-нибудь отдаленное место и ни в коем случае не предавать его земле.

— Вы хотите сделать наше горе вечным или имеете какую-нибудь надежду? — спросил он с дрожью в голосе.

— Не знаю, — ответил я. — Но думаю, что второе.

Так у меня появился дом с мертвой царевной. Верное это сравнение показалось еще более очевидным, когда я узнал, что Шту поместили в подвальном помещении в стеклянном гробу, над которым постоянно теплились лампады.

Прошел почти год. Как-то ко мне обратился за помощью молодой художник. Он жаловался на бессонницу. При расспросе я выяснил, что причиной ее служит страх. Оказалось, художник видит в течение многих лет один и тот же сон. Будто его приводят в мрачную усыпальницу, где в гробу лежит молодая женщина. Он целует ее и умирает, а к ней возвращается жизнь. Пораженный рассказом художника, я спросил, может ли он изобразить лицо покойницы.

Он усмехнулся:

— За этим дело не станет. Я уже думал таким образом избавиться от наваждения, и дом мой полон ее портретами.

В следующий раз он принес мне несколько работ, и я узнал лицо Гиты.

— Что вы будете делать, если я не помогу вам? — спросил я художника.

— Помучаюсь еще сколько хватит сил и обращусь на тот путь, который избавляет от всех хлопот, — ответил он.

Да, я недооценивал его состояние. Он находился в сильнейшем нервном расстройстве. Вся его жизнь обратилась в кошмарную борьбу со сном, который он ненавидел, боялся и которого он в то же время жаждал.

Не буду снимать с себя вины, но я не верил в те лекарства, что прописал художнику. Он вскоре вернулся разочарованный. Тогда я договорился о встрече, решив отвести его к Гите. Накануне я пришел к отцу ее и взял ключи от подвала. Наверное, люди, впервые в жизни готовящиеся совершить преступление, ощущают те же чувства, что и я. Ужас владел мной, холодный ужас убийцы и в то же время какой-то животный интерес, какой бывает в детстве, когда заглядываешь в бездну.

Как странно, я ожидал какого-то чуда, которое свершится, как только художник войдет в подвал к Гите. Но ничего не случилось. Молодой человек долго глядел в лицо усопшей, затем отвернулся и пошел обратно. Я нагнал его. Он казался в каком-то ступоре, на губах каменела жалкая улыбка.

— Я узнал ее. Да-да, это она, — заикаясь, пробормотал он. Чувствуя невыносимость каких-либо разговоров или объяснений, я оставил его в покое. Однако через несколько дней он пришел ко мне с просьбой опять отвести его к Гйте.

Несколько раз мы приходили и уходили ни с чем, но я ощущал, какая страшная борьба происходит в художнике.

— Я… я… не могу преодолеть себя, — сказал он мне как-то, словно оправдываясь.

— Хватит, — заявил я решительно. — Вы больше никогда не вернетесь сюда. Забудьте весь этот бред. Для меня самого эти ступени в подвал равносильны дороге к собственной могиле. Мы вместе с вами уедем из города и немного попутешествуем. Дорога вернет вам здоровье.

Он как будто обрадовался моим словам. Даже сообщил, что у него имеется небольшое наследство от дальнего родственника — дом на берегу моря, куда он никак не соберется съездить.

Словно камень свалился с моей совести, и я, пожав руку художника, обещал составить ему компанию. Опять была осень, и я, предвидя непогоду, торопил его с отъездом. По правде говоря, меня страшила одна дата — 17 октября. Я помнил, что это день смерти Гиты, и почему-то хотел покинуть город до ее годовщины. Но что-то нас задержало. Наступило семнадцатое число. Я никак не мог уснуть, когда в двери послышался настойчивый стук Торопливо одевшись, я спустился к порогу. Там меня ждал художник Я испугался его глаз. В них было безумие.

— Идем, — хрипло приказал он.

Я не спрашивал куда, ибо втайне уже все знал. Мы подошли к дому Гиты, Двери оказались не заперты. Тридцать ступеней вели в подвал. Помещение оказалось прибранным. По углам стояли живые цветы, принесенные родными. Ярко горели восковые свечи перед большим распятием у ног покойной.

Художник обернулся ко мне:

— Вот ключ, адрес и письмо к соседям.

Затем он подошел к гробу, сдвинул крышку и, подняв на руки Гиту, прильнул к ее губам. Еще мгновение, и он упал бездыханный вместе со своей ношей. Стеклянная крышка ударилась о каменный пол, и жалобный звон разнесся под сводами.

Нет, я не смотрел на Гиту. Смертельный ужас охватил меня. Как в бреду я бросился к художнику и потащил его наверх, прочь из подвала.

Не стану рассказывать, каких усилий мне стоило доставить его домой, сколько времени потратил, чтобы вернуть ему жизнь, пока не убедился в том, что он мертв. Удивляюсь только, что мое сердце не разорвалось вместе с его. Утром пришли мои коллеги и также удостоверили смерть художника.

Не смея возвращаться к месту его гибели, я отправился домой. У порога меня ждал отец Гиты.

— Я знаю все. Вы совершили чудо. Гите вернулась жизнь, — сказал он. Однако силы мои настолько надломились, что я только через две недели смог встретиться с девушкой.

— Чем я могу отблагодарить вас, — обратилась она ко мне, — за свое выздоровление?

По моей просьбе ей ничего не говорили о ее состоянии и о времени, сколько оно длилось. Только сказали, что она была очень больна.

— Гита, скажите, не видели ли вы какого-нибудь сна во время своей болезни? — спросил я.

Она вздрогнула и посмотрела на меня с удивлением.

— Да. Причем очень странный. Надо вам сказать, что на прабабушкином веере были особенно красивые узоры, но только накануне болезни я сумела разгадать их тайну. Среди изысканного рисунка прятались ноты. Я стала напевать очень красивую мелодию, составившуюся из этих нот, и заснула. Мне снилось, что я попала в прошлый век, где жила моя прабабушка. Поскольку мы очень похожи, то я могла играть роль ее двойника. Если вы слышали о моей прабабушке, то знаете, что ее очень любил один художник. Они дружили с детства. Как-то в память прекрасных дней он подарил ей веер. «Я не могу остановить мгновение, но знаю, как вернуть его», написал он на ручке. Не буду говорить вам, какие чувства вызывал во мне этот юноша, как поэтична казалась мне его душа, какой возвышенной любовь. Увы, моя прабабушка встретила другого кавалера и отдала предпочтение ему. Все эти события были мне когда- то рассказаны, но тут, во сне, я стала не только их свидетельницей, но и участницей. Судьба художника меня очень волновала. И вот в ночь, когда он после бала, где встретил мою прабабушку с женихом, вернулся домой, я последовала за ним. Я не в праве передавать вам то, что произошло между нами. Просто я вошла к нему и сказала, что на балу я только испытывала его, что я люблю его и принадлежу ему. И если б это не было сном, пожалуй, ни одна минута в моей жизни не сравнилась с тем счастьем, которое я пережила. Однако я забыла сказать, что, когда в моем сне наступил день, я теряла силы и словно засыпала или исчезала. Но лишь только заходило солнце, я могла опять участвовать в той жизни. И вот когда наступила ночь и я опять пришла к своему возлюбленному, он оттолкнул меня.

— Ложь! — крикнул он. — Зачем ты приносишь с собой ложь? Что за дикую игру ты затеяла, отдавая мне ночи, а моему сопернику дни? Я видел тебя сегодня в церкви под венцом.

Что я могла ответить ему? Как объяснить, что я другая Гита, не та, что отвергла его, а та, которая его действительно любит? Меж тем страдание настолько потрясло его, что он готовился покончить с собой. Я не могла допустить этого. В отчаянии, не зная, что делать, я вырвала из его рук кубок с ядом. «Ты не веришь мне, так пусть смерть подтвердит мою любовь к тебе». Я выпила яд и потеряла сознание. И вот теперь оно вернулось благодаря вашим усилиям.

Последнее звено в этой фантастической цепи событий оставалось нераскрытым. После похорон художника я отправился на берег моря, в дом, который перешел ему в наследство. Долго пришлось искать его. Наконец мне указали на огромный старинный особняк, в который никто не входил уже не один десяток лет. Скупые слухи говорили, что в нем жил какой-то сумасшедший старик художник. Умер он или исчез, неизвестно, но только двери дома оказались однажды закрыты, и никто не пробовал открывать их. Ключ был в моих руках, и я вошел в это ветхое здание. Внутри расположение комнат до странности напоминало дом Гиты. С чувством страха и ожидания я робко спустился по тридцати ступеням в подвальное помещение. Там лежали останки старого владельца дома. Там же висел стеклянный гроб среди потухших лампад у распятия. Но в нем не было ничего, кроме веера Гиты, принесшего последнее утешение его создателю.

Воистину, веер отличался удивительной красотой и изяществом. Нежные цветы ирисов склонились над водной гладью, откуда к ним тянулись их отражения. Тонкий месяц запутался среди редкой осоки и тростника, и несколько звезд тихо сияли в темном небе.

На перламутровых планках среди барочных узоров виднелась надпись: «Я не могу остановить мгновение, но знаю, как вернуть его».

Девушка и попугай

Да, именно так и началась эта история. В жаркий летний день на старом базаре славного города Багдада, в самом конце ювелирного ряда стояла белая шелковая палатка, увитая гибкими лозами голубых глициний. У входа в нее, на высоком шесте с золотым кольцом сидел большой попугай с желтой грудкой и синими крыльями и спиной. Крючковатый клюв его напоминал нос ливанского бедуина, а на голове развевался задорный хохол. Глаза птицы были закрыты, словно она спала. Редкий зевака останавливал свой взор на этой картине, но хозяина палатки не было видно, а стоять на солнцепеке и ждать, пока вернется продавец, не входило в привычки багдадцев. Тем не менее двое достойных горожан подошли поближе, желая узнать, что таится в тенистых недрах этого красивого укрытия.

— Любопытно, что можно здесь найти такого, чего бы не было в соседних лавках, — сказал седобородый старик, в богатом халате, с серебряной тростью в руке.

Его спутник, много моложе, с черной бородой и саблей на боку, кивнул:

— Воистину трудно сказать, на каждом шагу нас ждет неизвестность, и лишь Аллаху ведомо все, что создано на земле.

Попугай открыл один глаз, щелкнул клювом и кувырнулся в кольце.

— Да будет благословен твой приход, повелитель правоверных, и твой также, о великий визирь! Здесь вы можете узнать самих себя.

Гости онемели от изумления и во все глаза глядели на попугая.

— Откуда ты узнал, кто мы? — спросил шах, а это был именно он, потомок Аббасидов, славный царь Омар ибн Хусейн, а спутник его действительно был визирь, Гассан эль Уман.

— Я продаю тайны, а не рассказываю, откуда узнал их, о великий шах! — проговорил попугай.

— Сколько же стоит узнать что-то новое о себе?

— Цену ты определишь сам, когда получишь ответ, но боюсь, ты предложишь за него всю твою казну. Не будь столь расточителен, господин мой.

Шах заглянул в палатку и зашел. Визирь остался на страже. Ему было неприятно, что, несмотря на тщательные переодевания, их с шахом узнала простая птица.

Меж тем в палатке, скрестив по-турецки ноги, сидела удивительная красавица. Молча она склонилась перед вошедшим. Шах хотел заговорить с ней, но она знаками показала, что не может отвечать ему. Целый час сидел шах подле нее и никак не мог налюбоваться. То она казалась ему небесной пери, то доверчивым ребенком, то мудрой женщиной, умеющей разговаривать без слов, выражением лица, глаз и жестами. Действительно, возможность молчаливого понимания открыла что-то новое в душе шаха. Он чувствовал себя легко и просто, он забыл о том, что он царь, забыл о своем величии, о своей славе, богатствах, женах, детях, даже о своей старости. Его душа словно отогревалась рядом с душой этой чудесной девушки. Наконец шах сказал ей:

— Я стар, чтобы сделать тебя счастливой женой, я могуществен, но твоя красота сильнее целой армии. Я хочу быть не твоим господином, но верным слугой. Дозволишь ли ты назвать тебя своей возлюбленной дочерью, о пэри моей души? Через три дня я приду за ответом. Сообщи это своему хозяину — и, кстати, я хотел бы знать, кто он и знает ли, какое сокровище держит у себя.

Девушка улыбнулась и нарисовала на земле попугая. Шах вышел наружу, а его место занял визирь. И он испытал те же чувства, что его повелитель, и в конце сказал:

— Я скопил достаточно богатств, но не знал, куда их приложить. Увидев тебя, я обрел смысл жизни и теперь построю для тебя самый прекрасный дворец в мире, ибо только твоя красота достойна вдохновить строителей и художников на создание совершенства.

Но девушка и его отослала к попугаю.

И он покинул ее и вышел из палатки. Шах уже говорил с мудрой птицей, убеждая ее отдать ему девушку и суля взамен трон. Попугай ответил одновременно его словам и мыслям визиря:

— Вы говорите о счастье, которое получите от девушки, но уверены ли вы, что знаете, чего хочет она, чтобы чувствовать себя счастливой?

Шах растерянно смотрел на попугая.

— Разумно ли, что ты предлагаешь попугаю трон, а девушке власть и богатство? Быть может, ей достаточно мгновения твоей счастливой улыбки, когда ты раздашь свои сокровища беднякам Багдада, а сам сделаешься простым дервишем, славящим Аллаха и созданный им мир… Ты же, визирь, вместо дворца мог бы озеленить пустыни, прорыть каналы и подарить людям плодородную землю, которая удобрена костями караванов, привезших тебе богатства.

Шах и визирь ушли в раздумье. Но еще двое людей в этот день посетили палатку. Это был богатый купец и прославленный воин, возглавляющий шахскую армию.

Купец по имени Маруф просил девушку отправиться с ним в странствия, чтобы, показывая ее красоту, они собрали деньги и купили самый красивый остров в море. Назвав его именем красавицы, они создали бы храм, в котором собирались бы поэты и художники, а самые красивые юноши и девушки приходили туда и поклонялись Гармонии.

Попугай рассмеялся так, что повис вниз головой:

— О купец, не кажется ли тебе, что ты бежишь от себя, пускаясь в путь? Ты хочешь собрать на своем острове всю красоту мира и отгородиться ею от самого себя, от сознания своей пустоты. Но разве мы познаем красоту не из сравнения с безобразием, а на фоне совершенства? Не лучше ли тебе остановиться и созерцать мир, имея в своем сердце образец совершенной красоты?

Последним посетителем палатки был непобедимый воин Джеган ибн Фаррух. И он смотрел на девушку, как пес, желающий получить награду за загнанную добычу, словно она должна была увенчать собой его победы.

— Твоя доблесть излишня, а слава твоя весит немного на весах любви. Ведь завоевать сердце невозможно. Оно дается как дар, а не как плата за труд, и только любовь рождает любовь, так же как только на розовом кусте родится роза.

Но советы попугая были даны впустую. И шах решил, что судьба девушки, а имя ее было Галиана — должна подчиниться его воле. Он похитил ее и поместил в свой дворец, терзаясь ревностью к визирю, купцу и воину. Он посадил визиря в темницу, прогнал из Багдада купца и запретил возвращаться под страхом смертной казни. Полководца же отправил в дальний поход, из которого едва ли было возможно вернуться живым.

Но сердце его не успокаивалось. Он боялся потерять Галиану, и темные мысли приходили ему на ум. Пусть лучше она никому не достанется, чем он утратит ее. И шах принялся тайно строить мавзолей для нее, задумав обречь ее смерти.

Но его соперники были не такими уж простаками.

Визирь подкупил стражу и бежал из тюрьмы. Подговорив придворных, он сверг старого шаха.

Полководец Джиган помогал ему. Поняв планы шаха, он повернул войска обратно.

Теперь уже шах сидел в тюрьме, ожидая решения своей судьбы. Визирь взял на себя правление страной. Но нужно было избавиться от соперника — и на пиру он подсыпал яд былому союзнику. Воин заболел и был при смерти.

Случайно об этом узнал купец. После низложения шаха он поспешил вернуться в Багдад. Среди его товаров было средство, позволившее воину справиться с ядом. Узнав от купца о причинах своей болезни, он в свой черед применил силу — и вот уже визирь оказался в темнице. Но Джеган знал, что купец тоже мечтал о прекрасной Галиане, и натравил на него разбойников, обещав им не мешать грабить дом Маруфа. И вот в одну ночь купец стал нищим. Тогда купец рассказал о предательстве Джегана горожанам.

— Разве может править страной человек, трижды предавший своих друзей? — вопрошал он. — Шах, визирь и я пали жертвой его честолюбия, он готов на любое злодейство!

Народ возмутился — и Джеган также оказался в тюрьме.

Купец вернул свои богатства и собрался похитить Галиану, чтобы бежать с ней на остров. Но тут в конец разуверившийся народ освободил старого шаха и вернул ему трон. А шах, раскаявшись, выпустил визиря, визирь — Джигана, и все они не допустили похищения девушки.

И вот вновь они собрались у палатки попугая.

— Мы не можем жить без Галианы, но и последовать твоим советам тоже не в силах. Разреши наш спор, и мы покоримся твоему решению, — сказали они.

— Хорошо, — ответил попугай. — Каждый из вас считает себя достойным этой девушки. Не скрою, и она не хотела бы обидеть кого-то из вас и готова подарить вам счастье. Но вас четверо, а девушка одна. Есть лишь один способ…

И попугай привел их во двор красивого дома и превратил их в четыре кипариса, растущих по углам. А девушка стала прохладным фонтаном посередине двора. Попугай же остался попугаем, а место это привлекло множество паломников, узнавших историю девушки и попугая.

Вестники

Огромная река, пробившись сквозь горы, разливалась среди лесов, а затем спускалась на равнины. В иных местах с одного берега не видно было другого, а об ее истоках никто и вовсе не знал. Одни считали, что воды реки падают с неба, другие — что из самых глубоких земных недр, третьи — что река опоясывает земной шар и не имеет ни начала ни конца. Но для всех она была великой и священной. С древних времен почитали и поклонялись ей народы, селившиеся по берегам ее. Покою, полноте жизни, довольству и миру учила река тех, кто жил среди холмов.

В тех, кто населял горы, ее волны будили силу, отвагу, готовность к борьбе. В бескрайних же степях берега реки одевались изумрудной оправой садов. Отары овец и табуны лошадей топтали своими копытами плодородные равнины. Богатые города, прекрасные дворцы словно перенеслись с небесных стран, рожденные в облаках, на яркий ковер широких степей. Пылкость и стремительность, вольность и предприимчивость сочетались в людях с созерцательностью и неторопливостью.

Однажды течение реки принесло с собой лодку со Странником. Первыми его заметили жители горного края. Ревущие волны, покрытые клокочущей пеной, прорывались сквозь каменные скалы, и гул их борьбы тяжким эхом постоянно сотрясал горные кряжи, однако появление лодки совпало со странной тишиной, упавшей на реку. Вода словно замерла или оледенела. Странник, стоя на корме, скрестил на груди руки и спокойно ждал, когда, повинуясь его желанию, лодка сама причалит к берегу. Он вышел на землю и стал обходить дома, заглядывая в лица людей.

— Кого ты ищешь? — спросили люди.

— Того, кто взялся бы ухаживать за моим цветком.

Пусты были его руки, но внезапно в них возник светящийся цветок. Белые лучи его были необычайно прекрасны, но смотреть на них было невозможно. Они не просто слепили глаза, но проникали вглубь, заставляя людей чувствовать свою душу. А в ней возникал зов. Сердце наполнялось любовью и желанием отдать ее всему миру.

В неведомый путь звал людей звездный цветок, но цели этого пути не показывал. Смутились жители гор. Их храбрость и сила готовы были на подвиг, на который могла вдохновить ясная цель, но идти в неведомое, доверившись не разуму, а сердцу, они не решались.

Тщетно бродил Странник и стучал в двери. В конце концов ему перестали открывать. Это было удивительно, тем более что он выглядел не как нищий, а скорее как царь. Вот именно, разве случалось такое, чтобы цари просили?! И стыд охватывал людей, отказывавших ему, но признаться в этом казалось еще труднее.

И лишь в одном доме Странника у порога встретил Старик и, склонив колени, принял в свои руки драгоценный цветок, сказав:

— Я не знаю, сколько еще проживу, но готов отдать все свои дни твоему цветку.

Странник коснулся его лба и вернулся в лодку, чтобы плыть дальше.

Среди лесов он снова причалил к берегу, чтобы найти того, кто бы взял ухаживать за его пчелами и собирать мед. В прозрачном, хрустальном улье вились маленькие золотые пчелы, а на дне его тяжелым янтарным росплеском покоился драгоценный мед. Один запах его кружил голову, но вкус его таил в себе горечь познания, которая могла превратиться в сладость лишь при условии, что человек готов будет принять и радость, и печаль без предпочтения. Увы, на такое люди не были способны. В том мире, где они жили, все было понятно: то, что хорошо, вызывало радость, а то, что плохо, — печаль. Оказаться вне этих мер и ценностей казалось страшным. И снова долго бродил Странник, стучась в разные двери, пока ему не отворила одна бедная женщина. Ее считали вечной неудачницей, так как судьба ее не складывалась. Она рано потеряла своих родителей, дом ее сгорел, муж погиб на охоте, дети потерялись в лесу и не вернулись к ней. Соседи сторонились ее, опасаясь, что ее невезенье повредит им. Но именно она не побоялась вкусить горечи меда и взялась ухаживать за золотыми пчелами.

И снова Странник вошел в лодку и оказался среди жителей равнины. Он принес им огненную змейку, чтобы они узнали ее мудрость. Но ее истина раскрывалась лишь после укуса, и только в смерти человек мог познать тайну жизни. Страшным показался этот дар. Не каждый бы осмелился шагнуть в пропасть ради того, чтобы взлететь в небо. И здесь, среди степных жителей, лишь один ребенок не побоялся взять от Странника его змейку, чтобы ухаживать за нею и поддерживать ее огненную жизнь.

Странник уплыл дальше, а жизнь потекла своим чередом. Разделились народы, населявшие берега Великой реки на три государства — горное, лесное и степное. Дары, оставленные людям, стали творить чудеса исцелений, и потому вскоре превратились в священные реликвии, вокруг которых создались учения. О Страннике стали говорить, что это сам Бог спустился к людям, чтобы показать им Путь. Но хотя жители всех трех государств сходились в том, что Бог приплыл по реке, каждый из них оспаривал верность чужих взглядов и утверждал истинность своего, считая себя единственным избранником.

Жители горной страны построили чудесный храм для цветка, за которым некогда ухаживал старик. Да, ему удалось сохранить Дар Странника, но размножить цветок не получилось. Лишь бледные подобия цветка рисовали жрецы храма и раздавали тем, кто поклонялся ему. Увы, пойти за его зовом, принять его свет в свое сердце никто не решился.

То же случилось и в стране лесов. Священный улей окружили мраморными стенами и над ними возвели золотые купола по числу пчел. Сам запах меда разрешалось вдыхать лишь раз в году. Тогда в сердцах людей вздымались неведомые дотоле чувства, и они начинали петь. В их песнях звучали мечты о несбывшемся зове Странника — принять свою боль и претворить ее в радость.

И в третьей стране маленький мальчик долго ухаживал за огненной змейкой. Люди поодиночке, а затем толпами приходили к нему, чтобы полюбоваться радугой света, которая возникала в танцах огненной змейки. Она вовлекала в ритмы своих движений всех, кто смотрел на нее. Люди кружились безостановочно, и в священных танцах рождались их мечты о бессмертии.

Потом пришло время, и Дар Странника признали священным. От огня чудесной змейки стали зажигать костры во время праздников, и для самой змейки выстроили грандиозное святилище.

И люди степей верили, что только для них спустился вниз по реке Великий Странник, чтобы даровать им свое учение.

Проходили годы. Страны сражались за свои убеждения, хотя никто из жителей реки не мог воплотить заветы своего Бога.

Лишь легенды вещали новым поколениям, что Великий Странник вернется снова, чтобы утвердить свое учение и наградить праведных.

И случилось однажды чудо. Снизу, против течения реки, плыла белая лодка, и свет исходил от фигуры, стоявшей на корме ее со скрещенными руками. Толпы собрались на берегу, и когда неизвестный причалил, люди обратились к нему с одним вопросом:

— Что ты принес нам, о Чужеземец?

Он улыбнулся и ответил:

— То, что я принес вам, то и оставил!

Его не поняли и снова и снова требовали ответа. Он же молчал. Тогда гнев наполнил толпу.

— Это самозванец и лжец! — кричали одни, хотя он не назвал им себя.

— Он приплыл снизу и против течения нашей реки! — кричали другие.

— Пусть он докажет нам, что именно он принес огненную змейку! — требовали третьи.

Странник молчал, и тогда его хотели схватить и казнить. И вдруг дорогу толпе загородил мальчик Уже столько лет прошло с тех пор, как он встретил Странника, однако время не тронуло его.

— Отпустите его, — обратился он к толпе. — Я за него отвечу!

Толпа расступилась. Странник вошел в лодку и отчалил, а мальчика схватили за руки и потащили в храм огненной змейки. Она ужалила его, но он не умер. Тогда его обвинили в колдовстве и заключили в тюрьму. Самым страшным обвинением против него было его признание, что Бог страны степей, страны лесов и страны гор один и тот же.

А Чужеземец в это время приплыл в страну лесов. И там повторилась та же история. Его сочли самозванцем. Но и тут явилась женщина, и, когда ее руку засунули в Священный Улей, пчелы не тронули ее, а волшебный мед, который она пригубила, не сжег ее души. И так же как мальчик, она оказалась в тюрьме. И ее ожидала страшная кара за слова, что Бог, пришедший некогда в их край, был тем же, что посетил и степную, и горную страны.

Стоит ли повторять, что и в краю гор Странник оказался Чужеземцем, а старик, принявший дар, был обвинен в вероотступничестве, так как признавал тождество Бога с теми, кто учил людей в других странах.

То, что не смогла объединить любовь, объединили ненависть и злоба. Три страны вывели на казнь трех своих пророков. На огромном плоту посреди Волшебной реки собрали костер, на который возвели старика, женщину и мальчика. Странно похожими друг на друга показались они толпе собравшихся, словно были из одной семьи. Вспыхнуло пламя костра, но огонь не обжигал их. Зато воздух трепетал, и пламя вздымалось все выше и выше. В нем, как в увеличительном стекле, фигуры осужденных вдруг выросли до гигантских размеров. Теперь сомнений не оставалось — три громадных лица словно повторяли друг друга. Но если бы только друг друга… Нет, они являли собой лик Великого Странника.

Толпа пала на колени, протягивая руки к небу. Изображения лиц исчезли в дыму. Зато тысячи белых цветов покрыли берега реки, над ними зажужжали золотые пчелы, и их гул превратился в торжественный гимн. А в небе засверкали десятки огненных змеек, сливающихся в одну радугу.

Муза

Редко бывает, чтобы человек сразу рождался принцем, художником или монахом. Чаще всего каждому приходится создавать самого себя, если, конечно, никто другой не возьмется за это дело.

И вот один человек решил стать турецким пашой, хотя время, когда они были значительными фигурами, давно миновало. Тем не менее этот чудак купил дома турецкий халат и туфли, развесил ковры, приобрел кальян и не снимал с головы огромный белый тюрбан. В завершение всего он решил также обзавестись гаремом — стал покупать и собирать у себя портреты самых знаменитых красавиц. Друзья посмеивались над ним, но вскоре даже стали ему завидовать. Коллекция паши быстро росла, и благодаря ей он приобрел известность. Однажды он отправился в путешествие и добрался до Парижа. Обойдя все лавки и магазины с произведениями искусства, выставленными на продажу, паша отправился странствовать по выставкам и музеям. В какой-то момент он обратил внимание на пожилую женщину, которая, как и он, неутомимо бродила по тем же маршрутам. Неудивительно, что они часто сталкивались. Однажды они случайно разговорились, и выяснилось, что старушку тоже интересуют портреты красавиц. Но если паша с восторгом воспринимал свои находки, его странная знакомая лишь снисходительно улыбалась, говоря, что «все это не то». Паша спросил, не может ли мадам показать ему образец красоты, который является для нее идеальным. Старушка согласно кивнула, пригласив его к себе домой на следующий день.

Один из приятелей паши, узнав о предстоящем визите, рассмеялся:

— Ты наткнулся на сумасшедшую. Эту даму многие знают. Она называет себя Музой, вдохновительницей Аполлона, и приглашает всех к себе домой, чтобы похвастаться собственным портретом, написанным кем-то в дни ее молодости. Самое смешное, что на портрете изображен мужчина, и те, кто поверил рассказам дамы, мигом бежали прочь. Согласись, общество безумной старухи — не самое лучшее общество.

Слова приятеля поколебали решение паши, но, будучи человеком слова, он решил отправиться в гости.

Все оказалось почти так, как ему предсказывали. Среди убогой обстановки заброшенной парижской мансарды в золоченой раме висел портрет молодого человека. Худощавое лицо было небрежно написано, однако глаза, невероятно выразительные, были исполнены такой радости, что встретившему их взгляд невольно хотелось улыбаться. Паша, вздохнув, повернулся к Музе:

— Портрет хорош, но я не нахожу обещанной красавицы.

— Как? Вы не видите никаких перемен? — пробормотала с ужасом старушка.

Паша снова взглянул на портрет.

— А что должно измениться?

— О, я забыла встать напротив его глаз. Теперь глядите на меня!

Паша с удивлением повернулся к ней, и сердце его затрепетало. Перед ним стояла высокая стройная женщина. Красота юности переполняла каждую черту ее прелестного лица. Тело грациозно изгибалось, как стебель цветка. Не было слов, чтобы описать ее миловидность. Красавица с портретов Пюи де Шаванна и Греза явилась взору паши.

Прошло немало времени, прежде чем он пришел в себя. Меж тем, насладившись впечатлением, женщина повернулась и вышла за двери. Паша бросился за ней. Вновь перед ним была старая «мадам Муза» с мокрыми от слез, потухшими глазами. История ее казалась невероятной.

Детство Музы было омрачено бедностью. Постоянная нужда сделала ее робкой, породила стеснительность и желание прятаться от посторонних взоров. Будучи высокой, она горбилась, платья выбирала поскромнее, хотя любила яркие краски. Она даже не подозревала о своих достоинствах. Образ незаметной кружевницы, покорной судьбе, казалось, полностью соответствовал ее представлениям о себе. Однажды ее пригласили в студию старого маэстро, который коллекционировал костюмы. Он уговорил ее примерить одно из своих роскошных платьев. Когда-то платье было предназначено испанской принцессе. Подойдя к зеркалу, девушка не узнала себя. Спина ее тут же выпрямилась, голова гордо вскинулась, плечи расправились, и впервые в жизни она почувствовала себя не просто женщиной, но пленительной красавицей. Сказка о Золушке нашла свое воплощение: уже иная женщина покидала студию.

На нее посыпались предложения позировать известным художникам. Теперь она могла не только проститься с бедностью, но и войти в общество блестящих кавалеров и дам, чья жизнь, исполненная красоты, казалась ей сновидением. Очередь была за принцем. Из множества молодых людей, искавших благосклонности красавицы, двое занимали ее воображение больше других. Оба были художниками, оба обладали талантом. Один — баловень судьбы, богатый, уже известный публике. Другой — бедный малоизвестный чудак, не жаждущий громкой славы.

Долго колебалась Муза. Наконец она решила отдать руку первому претенденту, хотя понимала, что займет в его увлекающейся душе немного места. Но одна мысль вернуться к бедности и невзгодам повергала ее в ужас. А жизнь с бедным художником, хотя пленяла глубиной и искренностью чувства, не сулила иных возможностей.

Некоторое время она царила в парижских салонах. Портрет, созданный ее избранником, пользовался успехом. Затем все прошло. Иные кумиры заняли ее место, и она поняла, что слава и внимание были лишь мыльными пузырями, которыми пленилась ее неопытная душа. Тогда она вспомнила о своем отвергнутом поклоннике. Он оказался болен и доживал свой срок в бедности. Бросив все, она пришла к нему, чтобы скрасить его последние дни. Он был благодарен ей и начал писать портрет, который должен был ее увековечить. К удивлению Музы, художник изобразил себя. Умирая, он указал на портрет и сказал, что «в его глазах она найдет себя». Муза долго не понимала, что ее друг имел в виду. Лишь когда прошли годы и она стала стареть, открылась тайна того дара, что оставил ей возлюбленный. Стоило Музе встать перед портретом художника, как ей возвращались красота и молодость.

Полный самых противоречивых чувств, паша покинул мансарду Музы. Однако прошло всего несколько дней, и он снова вернулся. Странная идея самому написать портрет юной красавицы или просто приобщиться к истории о сказочной любви овладела коллекционером. Он никогда не брал в руки кисти. Однако порыв увенчался успехом. Созданный им портрет затмил всю его коллекцию и вызвал бурю восторгов у художников. Таланту его пророчили большое будущее. Увы, в это время Муза умерла, оставив портрет художника в наследство паше. Паша похоронил ее и дал слово больше не прикасаться к краскам. Была ли тому причиной волшебная любовь к Музе или прихоть мастера, создавшего свой единственный шедевр, трудно сказать.

Вскоре и сам паша скончался. После его смерти оба портрета исчезли.

Призрак

С некоторых пор тема Смерти стала привлекать дона Эстебана. Воспитанный на идеалах греческой скульптуры, он пытался сохранить место олимпийского пантеона среди современной жизни. Зевс, Афродита, Афина, Посейдон, Гера, Аполлон, Гермес завладели воображением художника и под его резцом воплотились в камне и бронзе, украсив собой многие сады и дворцы Испании. Конечно же, представления о красоте значительно изменились с древних времен, но основы жизни — любовь, рождение, борьба, мир — остались прежними. Как и раньше, разум человеческий пытается обуздать чувства смыслом, воля формирует поведение, судьба перечит надеждам, вера ищет мудрости. И во всех этих танцах истории незримо присутствует Великий Дирижер по имени Смерть. Его власть неоспорима, но познать его не дано никому из живых. И вот дон Эстебан на вершине триумфа своего таланта задался целью создать образ грозного незнакомца, который принес бы равновесие в его произведения, прославляющие жизнь.

Однако были и иные причины, подтолкнувшие мастера к столь мрачному сюжету. Не так давно дон Эстебан женился на прекрасной Гайне, вдове Паскуаля Фернандеса, бывшего алькальда Таррагоны. Буйный характер бедного супруга, отличавшегося неистовостью страстей, постоянные раздоры с Тайной, которая ценила сокровища внутренней жизни более внешних, бесплодные попытки сдержать демонов своей души, увлечение вином, зрелищами, интригами — все это заметно сократило дни дона Паскуаля, и однажды припадок безумия, в который его повергла беспричинная ревность, закончился мгновенной смертью. Прошло время, кончился траур, и вдова соединила свою судьба с доном Эстебаном. Казалось, что теперь она будет счастлива, — художник был мечтательным, спокойным человеком, не любил скандалов и ссор. Но неожиданно в их мирную жизнь вмешался покойный Фернандес. Вначале он стал являться во сне бывшей жене, упрекая ее в неверности. Затем его ярость обрушилась на дона Эстебана. Много ночей призрак будил художника и требовал удовлетворения. Они скрещивали шпаги и сражались до рассвета, но удары не достигали цели.

Семья впала в отчаяние, не зная, как справиться с наваждением, — и вот в голову художнику пришла фантастическая идея: изваять богиню смерти, Гекату. Замысел был не только труден для исполнения, но и небезопасен: многие творцы, задавшиеся подобной целью, преждевременно окончили свои дни. Но дон Эстебан решил рискнуть, ведь речь шла не только о нем, но и об освобождении его возлюбленной.

Долго длился его труд — и наконец увенчался успехом. Мастер высек из мрамора фигурки двух детей: сидящего на камне мальчика, держащего в пальцах тростниковую свирель, будто он только что окончил игру, — а у его ног сидела девочка, только, в отличие от мальчика, словно устремленного ввысь, вся она будто тянулась к земле. Скульптура помещалась посреди бассейна, и в отражении, наоборот, девочка тянулась к небу, а мальчик клонился к земле. Эта двойственность жизни и смерти, переплетенных в едином фантастическом порыве, словно раскрывала тайну их цельности. Одна без другой не может существовать. На пьедестале были вырезаны слова Гераклита Темного, оракула древнего Эфеса: «Путь вверх и вниз один и тот же самый».

Ночью, когда Эстебан закончил работу, бронзовая колесница, запряженная шестеркой лошадей, явилась к порогу его жилища, около которого Гайна разожгла жертвенный костер из благоуханных деревьев. Высокая фигура женщины, с волосами, стянутыми на затылке в узел, сошла на землю и бросила взгляд на произведение; незримая улыбка осветила мглу ночи. Она наклонилась и коснулась воды бассейна. «Создай изображение Гайны», — прозвучал далекий, словно из-под земли идущий голос. Костер погас, и вместе с его дымом развеялось видение.

На следующий день художник принялся за новую работу. Он торопился, так как вода в бассейне оказалась отравленной. Несколько голубей хотели утолить жажду, но тотчас пали замертво, едва коснувшись поверхности. Бассейн немедленно огородили решеткой.

Вскоре двойник Гайны занял место рядом с фигурой Смерти. Опять разожгли жертвенный огонь, и древние заклинания Гекаты огласили тишину. Сон сгустил воздух и смежил глаза людей. Опять явилась Геката и омыла новую скульптуру водой из бассейна…

Утром вместо мраморной фигуры супругов встретил живой, трепетный двойник Гайны, в котором внешнюю форму прекрасной, юной женщины одухотворяла половинка души художника. Она теперь могла жить своей жизнью, но горе грозило тому, кто осмелился бы поцеловать ее. Ему грозила немедленая смерть, как от укуса ядовитой змеи.

Дон Паскуаль Фернандес явился в полночь к знакомому порогу. Две женщины, затаившись, ждали его в молчании. Он в изумлении переводил взгляд с одной на другую — и выбрал двойника, Наконец он мог быть доволен. Никто не смел посягнуть на его собственность.

Проходило время, и призрак более не тревожил супругов, но сами они неотвратимо старели, и все ярче на их фоне сияла застывшая красота двойника Гайны, которую они время от времени встречали в городе. Призрак, очевидно успокоив свою ревность, перестал посещать и двойника.

Творение дона Эстебана оказалось никому не нужным, но хуже всего было то, что, воплотив в мраморе свою жену, художник потерял способность к творчеству и не мог создать ни одной новой скульптуры. Все свои силы, всю свою любовь он вложил в двойника Гайны. На смену вдохновению пришли апатия и бессилие старости. Дон Эстебан чувствовал себя бесполезным и одиноким.

И вот однажды двойник Гайны вошел в пеструю мастерскую дона Эстебана. Художник в тоске стоял перед бесформенным куском глины. Он взглянул на смертоносное создание. Она, отверженная людьми, избранница призрака, была так юна и прекрасна, как звук эоловой арфы под налетевшим порывом ветра. Раздался стук в двери — это была жена художника, живая Гайна. Дон Эстебан оглянулся, чтобы в последний раз запечатлеть в своем сердце лицо возлюбленной, подошел к двойнику и прильнул к ее холодным губам…

Он ждал смерти. Но ничего не произошло. От его прикосновения двойник исчез. Зато жене его вернулась былая юность и краса. Гайна протянула к нему руки. В нежных ее ладонях, трепетавших от любви, его ждало счастье нового творчества, для которого не существовало времени.

Чай

Ворота замка были открыты, и подъемный мост спущен… У входа в лунном свете застыл спящий рыцарь, склонив голову к длинному копью. Его черный силуэт отбрасывал неподвижную тень на бледно сияющие камни. За горами в серебряных переливах вставало море, и временами теплый ветер доносил однообразный шум прибоя…

«Почему все так странно знакомо?» — подумал Милэн, в который раз протерев глаза и убедившись наконец, что это ему не снится. Он оглянулся на лес, из которого выбрался, и облегченно вздохнул:

— Да, если бы не колокол, пришлось бы мне ночевать в болоте или на каком-нибудь муравейнике.

Из долины полз туман, и деревья казались погруженными на дно облачной реки. Юноша снова взглянул на замок. Память, подобно водовороту, увлекла его из этой ночи к тем дням, когда он был еще ребенком… После страшного пожара, уничтожившего добрую половину города, среди дымящихся развалин люди нашли маленького мальчика. Он сидел на обгоревшем крыльце и старательно разглядывал старинную книгу в тисненом кожаном переплете. Бездетная семья горожан взяла его на воспитание. Ребенку подарили множество красивых игрушек, но он больше всего любил свою книгу, с которой никогда не расставался. Приемные родители немало дивились этой привязанности, тем более что книга была написана на совершенно непонятном языке и буквы напоминали замысловатые узоры восточных ковров. Правда, ее украшали чудесные картинки. Одна из них изображала спящего рыцаря у входа в замок. Он опирался на копье, и в лунном свете сверкали его доспехи, а шлем был украшен черными перьями. Этот рыцарь часто являлся мальчику во сне и шептал странные слова:

— Я жду тебя… Торопись!

Милэн подрастал, мир вокруг него становился все больше. И все реже протягивал он руку, чтобы перелистать свое единственное наследство. Но иногда мальчику казалось, что он понимает язык книги. Как-то он даже записал небольшой отрывок на листке бумаги, но затем потерял его…

Ах, время, время! Оно вело его дальше, в гущу жизни, где сны и предчувствия теряют свое значение, забытые среди веселого шума быстро меняющихся впечатлений… Небо одарило Милэна прекрасным голосом, и, когда пришла пора проститься с детством, он выбрал путь странствующего менестреля.

Закинув за спину лютню и котомку с пожитками, Милэн отправился бродить по чужим краям, радуя людей своими песнями и ища приключений. Он шел куда глаза глядят, и наконец дорога привела его в темный сырой лес. Наступила ночь, и Милэн заблудился. Вдруг до него донеслись печальные удары колокола, и он поспешил на звуки в надежде встретить какую-нибудь бедную обитель с приветливыми монахами. И будто вернулось к нему детство, раскрыв страницу из его книги. В лунном сиянии предстал перед ним замок, и он боялся шевельнуться, чтобы не спугнуть загадочное видение. Колокол молчал, и ничто не нарушало тишины. Затаив дыхание, юноша двинулся мимо неподвижного сторожа в замок.

Внутри ярко горели факелы и канделябры, освещая пышно убранные залы, но ни единого звука не доносилось до Милэна, и замок казался совершенно пустым. Со страхом смотрел путник на бесчисленные зеркала, повторяющие каждое его движение, затем переводил взгляд на узкие картины в золотых рамах, откуда гордые дамы посылали улыбки надменным кавалерам в горностаевых мантиях. Их сменяли настенные гобелены, где мчались всадники и сражались воины. У мраморных колонн сверкали пустые рыцарские доспехи, охраняя молчание, властвующее в замке. Чувство непонятного ожидания охватило юношу, и он прижался к стене не в силах продолжать путь. Легкий ветер пронесся по залам, колебля пламя свечей. Из дальних дверей скользнула тень женщины с беспомощно протянутыми руками. За ней появилась странная танцующая пара: прелестная девушка с закрытыми глазами кружилась в объятиях высокого кавалера, закутанного в бархатный плащ, Он не отбрасывал тени, лицо его было призрачно-бледным и как будто светилось изнутри. Вот скрылись они в следующей зале, и только жалобный стон отразился под сводами резных потолков. Милэн очнулся от оцепенения и бросился к выходу. У ворот под аркой он заметил тускло блестевший колокол и, сам не понимая, что делает, рванул за веревку. Густой протяжный звон покачнул темные башни, и лес отозвался печальным эхом. Как гигантская летучая мышь, мелькнул перед юношей всадник в бархатном плаще и растворился в сумраке. Спящий рыцарь не пробуждался, и Милэн, оставив колокол, поспешил прочь.

К утру дорога привела его в шумный приморский город. Уютная круглая бухта казалась зеркалом в зеленой раме обрывистых берегов, и в ней отражались стройные соборы с длинными шпилями, забавные, как будто игрушечные, домики с рдеющей черепицей крыш, причудливые башни королевского дворца, украшенного флагами. Синеватая дымка висела над городом, словно ветер только что задул черные свечи кипарисов, растущих на склонах холмов.

Юноша остановился в небольшой таверне рядом с главной площадью. Толстый хозяин вытащил изо рта трубку, и из него, как из переполненного бочонка, хлынули все сведения о городе, жителях, обычаях двора, характере собак, вкусах соседей. К полудню он похудел и умолк, а Милэн почувствовал себя почти старожилом. Из рассказов он узнал, что король этой страны был очень несчастлив. Жена его умерла через год после свадьбы, оставив ему дочь, которую все считали околдованной. Девочка не могла спать с момента рождения. Стоило ей закрыть глаза, как в нее вселялся злой дух и она начинала страшно кричать. Король призывал многих лекарей и мудрецов, но долго никто мог исцелить его дочь. Наконец явился какой-то смуглый чужестранец и дал королю волшебный колокол, который должен был отгонять сон от принцессы. Король хотел наградить его, но тот рассмеялся и ушел, напевая песню. Принцессу поселили в замке далеко от города, приставив к ней рыцаря с колоколом, но, видно, проклятие, висевшее над королевским домом, распространялось и на подданных. Рыцарь уснул на страже, а наследницу престола нашли чуть живой на каменных плитах замка. Голова нерадивого слуги слетела с плеч. С каждым следующим сторожем повторялась та же история. Никто не мог справиться со сном… Самые стойкие рыцари выдерживали не больше месяца. Тогда король обещал рыцарский сан и большую награду любому, кто станет на часах в замке. Вначале нашлось немало охотников, но всех постигла печальная участь, и теперь уже почти не осталось смельчаков, желающих испытать свою судьбу.

Милэн с жадностью выслушал эту историю, которая пролила свет на его ночное приключение. Сидя за столом, он вновь и вновь припоминал все, что с ним случилось. Между тем на площади послышался шум. В дверях таверны появился раскрасневшийся горожанин.

— Сторож проспал! — крикнул он, — Его ведут на казнь.

Хозяин встрепенулся и кивнул Милэну:

— Видите, опять место свободно…

Юноша встал и направился к выходу. Он спешил к королевскому дворцу, не думая о смерти. Сердце его было полно жалости и любви к несчастной принцессе.

— На этот раз нам не пришлось долго ждать, — сказал, усмехаясь, старый советник.

Он отвел Милэна во дворец, где сам король посвятил его в рыцари, трижды коснувшись мечом его груди. Затем ему дали доспехи казненного.

— Солнце клонится к закату, Пусть удача сопутствует тебе, — промолвил король, опуская глаза.

Черный конь, украшенный золотой сбруей, высекая искры, понес Милэна из города, и жители испуганно смотрели ему вслед…

И вот потекли ночи стражи. Днем, когда приезжали придворные, Милэн отсыпался. Иногда ехал в город и бродил по узким улочкам, разглядывая дома, прислушиваясь к беспечному веселью толпы. Но с наступлением темноты юноша опять стоял у ворот, мерно ударяя в колокол… С каждым разом все труднее становилось ему справляться со сном. Незримо подползал он вместе с туманом, погружая весь замок в свои смертельные объятия. Изо всех сил дергал Милэн веревку колокола, но не слышал звона. Только мысли о принцессе оставляли глаза рыцаря открытыми. Однажды, роясь в своих скудных пожитках, Милэн нашел старый, пожелтевший лист бумаги. Развернув его, он с изумлением обнаружил, что это был отрывок книги, переведенный им в детстве. С момента, когда юноша увидел замок и спящего рыцаря, заглянуть в свою книгу являлось самым большим его желанием. Но он оставил ее далеко на родине, и теперь, схватив листок, Милэн искал в нем ответа.

— Вот что спасет меня! — радостно воскликнул юноша.

Когда-то он не придавал никакого значения записанному отрывку. Сейчас же с тайной надеждой перечитывал он древний рецепт приготовления чая: «Надлежит готовить напиток в ночь полнолуния на углях соснового дерева. Для этого взять чайник китайского фарфора и, наполнив родниковой водой, ждать, пока луна не утопит свой луч на дне его. Тогда бросить в сосуд горсть драгоценных листьев и нагреть его, пока белизна фарфора не станет желтее шафрана. При этом стоять, обратившись лицом к западу, и, держа в руках янтарные четки, взывать к имени Тао-Лайя. Когда фарфор растворится в лунном свете, бросить янтарь на угли. Ноздрей твоих коснется запах жасмина, а в ушах прозвучит тонкий голос бронзовой птички. Но ты закрой глаза и жди, пока запах расцветающего жасмина трижды не сменится ароматом умирающего гиацинта. Тогда услышишь тихий звон фарфорового колокольчика… Знай, что напиток готов…»

На следующий день Милэн приобрел в городе все, о чем говорилось в рецепте, и с нетерпением стал ожидать полнолуния. Теперь часы, проведенные на страже, не казались ему такими утомительными. Ожидание скрашивало их. Наконец пришла ночь, и Милэн стал колдовать над напитком. От нежного благоухания цветов закружилась его голова, а сердце как будто откликнулось на пение бронзовой птички. Свежий ветерок разогнал пелену тумана, ползущего к замку. Юноша собирался уже отведать чаю, как вдруг услышал чьи-то шаги. Хотя ворота замка были заперты и ключ висел на поясе рыцаря, страх коснулся его души. Схватив меч, он подошел к воротам. За тяжелой зубчатой решеткой стоял странник с посохом в руке. Увидев Милэна, он рассмеялся:

— Ты идешь сражаться со мной, рыцарь? Не лучше ли угостить меня чаем, и я немедленно признаю себя побежденным.

Лицо ночного гостя показалось юноше знакомым, но он не мог вспомнить, где видел его. Однако, отбросив недоверие, он отпер ворота.

— Я думаю, храбрый Милэн разрешит своему старинному приятелю обнять себя, произнес странник, входя в замок. Его черные глаза сияли весельем.

Они сели у затухающего костра, в который Милэн подбросил веток. Огонь затрещал, осветив смуглое лицо пришельца.

«Конечно, это мой старый друг, — окончательно уверился Милэн. — Но как же его зовут? Впрочем, потом вспомню».

И остаток ночи прошел незаметно в разговорах и шутках. Перед рассветом странник ушел, обещав прийти на следующую ночь. Никогда еще Милэну не было так легко и весело, как в эту стражу.

— Я принес тебе подарок, — сообщил приятель, появляясь у ворот вместе с темнотой. — Только не расспрашивай, как я достал его. — И он протянул юноше его старинную книгу. — Твое наследство не покидает тебя.

Милэн бросился на шею другу. И эту стражу они скоротали под уютное бульканье чая, покуривая трубки и ведя бесконечную беседу. И так происходило каждую ночь. Приятель Милэна мог говорить о чем угодно. Казалось, не было на свете вещи, которой бы он не знал. И юноша уже не вспоминал о сне, слушая его.

— Скажи, что заставило тебя прервать свои странствия? — спросил однажды приятель.

— Я полюбил принцессу, — ответил Милэн.

— И ты только раз видел ее?

— Нет, днем, когда приезжает король, я вижу, как она гуляет. Но я еще ни разу не посмел заговорить с ней, — сказал юноша.

— Так что же ты сидишь здесь? Ступай к принцессе, а я посторожу за тебя, — воскликнул приятель.

И Милэн, взяв лютню, вошел в замок Колокол продолжал мерно звучать в тишине, а принцесса бродила по пустым, ярко освещенным залам, с тоской ожидая рассвета, когда солнечные лучи разгонят мрак и она уже не будет зависеть от волшебного звона. О, как обрадовалась она юноше, когда он робко склонил перед ней колени!

— Значит, я буду не одна в эту ночь, — прошептала принцесса, положив ему руку на плечо. В ее огромных, уставших от вечной бессонницы глазах сверкнули слезы, но она сдержала их, улыбнувшись.

До рассвета счастливый Милэн пробыл с принцессой. Он играл ей на лютне, пел, забавлял фокусами, которым выучился, странствуя по дорогам.

Принцесса и рыцарь с нетерпением ожидали следующей ночи, и та принесла им огромную радость. Король не мог надивиться перемене, происшедшей с дочерью. Словно новая жизнь вселилась в нее, и он заплакал, впервые услышав ее смех.

— О если б ты смог, рыцарь, избавить принцессу от чар, я отдал бы ее тебе в жены, — сказал он Милэну в одно из своих посещений.

— Я готов отдать свою жизнь ради ее счастья, — ответил юноша, — но где мне найти ключ от тайны, что ведет к спасению принцессы?

Король отвернулся и, тяжело вздохнув, отправился к карете.

— Ты меня удивляешь, — сказал старинный приятель. — Я уверен, что в твоей книге есть история короля и его дочери. Ведь именно этот замок изображен на картинке.

— Но я не знаю языка, на котором она написана, — возразил Милэн.

— А как же ты смог приготовить чай? Раз ты читал книгу в детстве, значит, надо только постараться вспомнить буквы, — ответил его друг и смеясь щелкнул рыцаря по лбу.

Они раскрыли книгу, и, наклонившись над страницами, Милэн вдруг обрел способность понимать написанное.

«Еще до замужества Вивиана отдала свое сердце рыцарю Мервилю. Но, встретив короля, ответила на его любовь. Она согласилась разделить с ним трон. В ночь перед свадьбой Мервиль, продолжавший любить Вивиану, пришел к ней.

— Завтра я надену корону, — сказала Вивиана, — но половина моей души останется с тобой. Являйся ко мне во сне. Ночь равняется дню, и после заката солнца я буду принадлежать тебе.

Лучше бы ей не говорить этих слов… Силою своей любви или чарами волшебников рыцарь перешел в царство сна. Стоило королеве закрыть глаза, как он являлся перед ней, взывая к чувствам, упрекая в неверности, мстя за свою судьбу. Никакие талисманы и заклинания не могли послать ей других снов. Наконец сердце Вивианы, не выдержав одновременной любви короля и рыцаря, разорвалось. Но после смерти королевы рок присудил ее дочери видеть тот же сон. Призрачный рыцарь пугал принцессу, зовя ее в свой мир».

Тут строчки поплыли перед глазами Милэна, и он больше не смог прочесть ни слова…

— Ну вот видишь, — сказал приятель, — теперь я знаю, что делать: завтра ночью ты сядешь вместе с принцессой в карету и выедешь за ворота. Я не буду бить в колокол, и вы попадете в мир сновидений. Если тебе удастся сохранить принцессу и к утру вернуться в замок, она навсегда избавится от проклятия, навлеченного королевой.

Когда наступила тьма, Милэн и принцесса помчались в золоченой карете, запряженной шестеркой лошадей, которых привел старинный приятель. Всю ночь гнался за ними призрачный всадник. Страшные ведения пытались заставить их свернуть с пути. То рушились на них скалы, то разверзались под ногами бездонные пропасти, но они летели вперед.

Вот забрезжил рассвет. Из шестерки коней только один остался в упряжи. Он скакал все медленнее, а погоня неслась по пятам. Тогда Милэн поцеловал принцессу и, хлестнут? коня, сам спрыгнул под копыта преследователя.

Странный звон разбитого стекла раздался в его ушах. На мгновенье он погрузился во мрак. Но затем зрение вернулось к нему. Перед ним возвышался замок. Клочья тумана уползали прочь от его стен. У раскрытых ворот стоял приятель Милэна, держа в руках разбитое зеркало и загораживая собой принцессу.

— Ты победил! — крикнул он юноше.

Наступило новое утро.

— Прощай, мне пора, — сказал приятель.

— Раньше ты не прощался. Разве я не увижу тебя больше? — воскликнул Милэн.

— Конечно увидишь, только приготовь напиток! — рассмеялся тот и двинулся прочь.

— Прости, я забыл твое имя! — крикнул ему вслед рыцарь.

— Меня зовут Чай, — послышался ответ.

Принцесса улыбаясь спала на руках Милэна. Он сел около угасающего костра. Над ним посвистывал и булькал чайник, а из долины доносилась веселая песня путника.

Русалка

Что стоят открытия новых материков, островов или звезд по сравнению с открытием собственной души?! Сколь часто в конце прожитых лет мы случайно иль неизбежно обнаруживаем, что совсем не знаем себя. Странно и страшно представить, что всю жизнь мы проплыли на неведомом судне, терпя лишения и заботы, сражаясь со штормами и преодолевая штили, утешаясь редкими удачами и надеясь достигнуть когда-нибудь берега Вечного Счастья! А что везем мы в трюмах? Куда стремим бег корабля, который как будто принадлежит нам и слушается нашей воли? В чем был смысл плавания, кто или что ожидает судно в конце пути? Поздно, слишком поздно искать ответа. Уж на горизонте зажглись огни иного берега. Не остановить движения волн, не заставить успокоиться ветер, не найти того якоря, что сразится со временем…

Впрочем, милосердна судьба. Каждый, кто хоть однажды задает вопрос, получает его разрешение. Не зря великие книги Бытия призывают к поиску: «Стучите в двери — и отверзнутся, ищите Царства — и обрящите». Порой становится не по себе, когда вдруг осознаешь грозную и чудесную силу наших желаний. Они сбываются неотвратимо и с точностью времени. О, если б всегда это помнить и прозревать в событиях жизни те стрелы, что мы некогда послали вперед себя.

Доктор Лондрус мало чем отличался от сложившихся представлений о людях его профессии. Обычно словесная палитра красит их в голубые и розовые тона. Милосердие, человечность, сострадание к близким, доброта и открытость, служение и готовность к самопожертвованию — готовый рецепт для некролога!

Меж тем люди нередко забывают, что внешняя сторона поведения бывает лишь второстепенной. Мотивы, цели, тайные пружины скрыты глубоко в душе. Пожалуй, из всех профессий не найдешь ту, что была бы более романтична и в то же время трагична, исполнена добродетелью и также изломанностью судьбы или характера. В самом деле, вдумайтесь в одну только деталь: нормален ли человек, добровольно идущий туда, где нет радости, где стонет болящий, где царят страдания?

Естественно ли выбирать уделом своей жизни тень, а не солнечный свет? Наконец, можно ли быть счастливым, постоянно встречаясь с ее мрачным величеством Смертью? Итог сих рассуждений очевиден. Доктор Лондрус был для себя и окружающих всего лишь образом. Скрытый своей улыбкой, знаниями и умениями, набором чувств, мыслей и слов, он являл собой загадку. Да, рядом с ним было тепло и спокойно. Его любили не только люди, но также животные и растения, а это что-то да значит. Тем не менее какая-то внутренняя тревога гнала Лондруса по чужим судьбам, землям, городам, и нигде он не мог останавливаться, чтобы обрести наконец покой или хотя бы иллюзию счастья, если не его самого.

Однажды, увлекшись историей Ганзейского Союза, доктор отправился посмотреть на старые города, лежащие по берегам Балтийского и Северного морей. В середине пути из Амстердама в Гамбург ему привиделся странный сон. Некий неизвестный господин, чье лицо он не мог разглядеть, явился к его постели и тщетно пытался его разбудить. Тряся и толкая доктора, он прилагал отчаянные усилия, требуя, чтобы спящий его вспомнил. При этом из уст его вырывались слова, явно бессмысленные: «Усни! Усни глубже и вспомни меня». Наконец, поняв свое поражение, он завершил все попытки торопливым и лаконичным сообщением: «Тебя ждут в Любеке, в таверне „Старая любовь“. Пойми же, наконец, она не может умереть без тебя». На этом сон оборвался. Самым знаменательным в истории казался даже не кошмар сновидений, просто до этой ночи Лондрус не помнил или не видел ни одного сна в своей жизни. Конечно же, он объяснял это явление особенностями своей психики. В то же время ему было неприятно, что он отличается от других людей, и, считая это недостатком, доктор скрывал его.

После памятной ночи, выдержав известную борьбу со своим разумом, Лондрус решил все-таки немедленно ехать в Любек, дабы проверить правдивость своего ночного гостя.

Нелепость сна и в то же время попытка ему последовать вызывала у доктора известное смущение. Тем не менее он справился о таверне.

— «Старая любовь»? — недоуменно повторяли местные жители. — Нет, что- то о такой не слышали.

Неожиданно нашелся один пожилой моряк, которому это название было знакомо.

— Да, да. Это заведение существовало уже лет триста-четыреста назад. Оно и сейчас существует, но носит совсем иное имя — «Встреча моряков». И до сей поры в нем сохранился прежний интерьер: столы, лавки и прочие залы, не говоря уже о пиве и закуске, которыми угощались наши предки.

Обрадованный доктор вместе со своими друзьями отправился в известную городу таверну. И правда, все было выдержано в стиле былой эпохи: и длинные столы, и вырезанные из дерева макеты кораблей, подвешенные к потолку, и достоверное ощущение корпуса судна в дощатых стенах. Несколько зал, расположенных как террасы, одна над другой, имели свои интерьеры. Если нижняя была рассчитана на простых матросов и напоминала кубрик, в котором разливался свет от подвешенных корабельных фонарей, то следующие залы приготовлялись для лиц более высокого ранга: боцманский зал, штурманский, офицерский зал и, наконец, шкиперский, отвечавший вкусам изысканной кают-компании. Из иллюминаторов на стенах вливался зеленоватый свет. В нижних залах звучала шарманка, в штурманской — камерный оркестр, в шкиперской шум голосов мешался с перебором струн гитары, и звучала скрипка. Лондрус и его приятели нашли место в последнем зале, украшенном старинными картами, компасами и деревянными резными фигурами, некогда венчавшими бушприты старых кораблей. Вскоре крепкое пиво привело компанию в мечтательный лад. Пол под ними стал слегка покачиваться, в жарко растопленном камине завывал ветер, полумрак тяжелил веки. Доктор, с интересом разглядывая интерьер, вдруг обратил внимание на старинный портрет хозяина таверны. Что- то знакомое проступало в его чертах.

— Послушайте, доктор, да ведь этот портрет словно написан с вас!

— Мало ли есть похожих людей! — отвечал Лондрус.

Он не любил привлекать к себе внимание, и в этом была еще одна его особенность. Какое-то неприятное чувство, похожее на страх, отталкивало его от зеркала, словно он боялся своего отражения. Меж тем хмель стал одолевать доктора. Откуда-то из глубины таверны зазвучала трогательная, баюкающая песня. Сначала простая, как звук колокольчика, мелодия быстро изменилась. Незримая певица вдохновлялась все новыми темами и демонстрировала немыслимый диапазон возможностей своего голоса. Сильный и звучный, он взлетал и падал, кружился и завлекал. Странное ощущение, что этим дивным голосом поет не один человек, охватывало слушателей. Более того, казалось, что духи стихий воспользовались им, чтобы утвердить себя в мире людей. И то ветер, подобно изголодавшемуся волку, выл этим голосом, то рушились волны, то кричало небо, и стонала земная твердь. Волшебница пела, и все, о чем была ее песнь, становилось явленным перед глазами тех, кто ей внимал. Лондрус сидел околдованный, и слезы неудержимо текли по его сцепленным пальцам. Туманный берег, ночное небо с лунным сиянием, пробившим облака, крик чаек, хлопанье парусов, теплое дыхание земли среди соленого запаха морских волн…

Он слушал и видел, он наслаждался и страдал, он сопереживал певице с такой отдачей, что сердца их бились в едином ритме. Вот смолк чарующий голос, и чья-то рука тронула доктора за плечо.

— Вставай, приятель! Она ждет тебя, — раздался уже иной голос, и он уже принадлежал тому незнакомцу, что явился ему во сне пару дней назад.

— Кто ждет? — едва прошептал Лондрус.

— Русалка!

Тяжелые ватные ноги с немыслимым трудом преодолевали крутые ступени, ведущие в подвал таверны. Там, среди бочек с пивом, мешками с восточными пряностями, чаем и кофе, стоял гигантский аквариум, освещенный горящими свечами. Рыбы, крабы, кальмары медленно кружились среди зеленых извивов водорослей, И вдруг среди них мелькнуло женское тело с рыбьим хвостом. Вот высветилось бледное лицо. Огромные прекрасные глаза влажным огнем плеснули навстречу Лондрусу. Шелковый плащ длинных волос раздвинулся, и точеные руки протянулись вперед. Чувства доктора взорвались еще прежде, чем память открыла ему его прошлое. Он рванулся к ней. Удар о толстое стекло аквариума отбросил его в сторону. Из разбитого носа потекла кровь. Проводник его подхватил Лондруса и отвел к умывальнику. Холодная вода привела доктора в себя. «Все в порядке», — сообщил он, приглаживая мокрые волосы и оборачиваясь к зеркалу. К его ужасу, отражение ответило ему недоброй ухмылкой и вовсе не повторило его мимики и жеста. Лондрус покрылся холодным потом. Мысль, что он сходит с ума, затопила сознание. Но нет, он не помешался. Просто зеркало было с другой стороны. И доктор взглянул в лицо своего спутника. Хозяин таверны, незнакомец из сна, он же двойник Лондруса! Выдержав долгую паузу, хозяин скорчил гримасу и пригласил доктора подняться к нему в комнату:

— Нам есть о чем поговорить, не так ли?

И то, что следовало, не могло улечься в рамки реальности. Бред, фантастика, сновидения… И в то же время…

А то время было в конце XVI — начале XVII века. Штурман Иоганнес Бердт вел датский бриг «Орион» по бурному, осеннему океану. Холодный ветер загнал вахтенных матросов в кубрик, и штурман, стоя у руля, наслаждался одиночеством. Мысли его прервал чудесный женский голос, летящий из мрака. Он пел без слов, но задевал за сердце. На смену удивлению явилась тревога. Штурман решил, что сбился с курса и проходит близко от земли. Нет, компас, звезды, карта успокоили его. Судно шло в открытом океане, и ни одного клочка суши не значилось в радиусе ста миль вокруг. Конечно же, рыбаки не могли забраться в такие глубины — тогда возможно, это потерпевшие крушение. Однако трудно представить, что отчаянное положение пловцов предрасполагало к песням. После недолгих раздумий Иоганнес повернул руль в сторону голоса. Потеряв ветер, паруса хлопнули и повисли. Судно по инерции еще двигалось, и волны продолжали его раскачивать. Бледные лучи месяца осветили крошечный островок, откуда неслось пение. Только безумием следовало назвать дальнейшее. Не предупредив никого, штурман бросил плавучий якорь, спустился в ялик и через несколько минут оказался на берегу. В изогнутой лагуне посреди островка, играя с раковинами, плескалась Русалка. Подобно картинкам из арабских сказок, меж отточенных волнами камней и песка серебряными огоньками тускло мерцали сотни жемчужин. Иоганнес поднял несколько штук, однако пение захватило его больше. Он стоял не шевелясь, любовался Русалкой и мечтал, чтобы время остановилось. Но оно не вняло его мольбам. Русалка наконец смолкла и, заметив моряка, послала ему улыбку. Еще мгновение, и она исчезла во мраке. Крупная волна ударила о берег, и ялик разлетелся на кусочки. Иоганнес прыгнул в воду и поплыл к кораблю. Ветер дул в лицо, а судно относило все дальше от берега. Иоганнес с отчаяньем увидел, что ему не догнать корабля. В это время чья-то рука подхватила его и повлекла вперед. Веревка от якоря задела его, и он схватился за нее. В свете кормового фонаря явилось ему лицо Русалки, губы ее скользнули по его губам. Пенистая волна подняла его и пери перекинула через борт накренившегося судна. Иоганнес кинулся к рулю, выправляя корабль к ветру. Вахтенные матросы уже сами проснулись и бросились на палубу. Раздались свистки. Команда спешно убирала паруса. Через несколько минут налетел шторм, в котором «Орион» едва уцелел.

Все события этой ночи показались Иоганнесу сном, если бы в карманах его не лежала горсть жемчужин. Они могли бы его сделать богатым, набери он их побольше. Но штурман Бердт предпочел песни Русалки.

Как-то за кружкой пива штурман помянул жемчужный остров. Компания моряков с удовольствием подхватила тему. Оказалось, что среди сотен морских небылиц и истинных приключений история о Русалке и острове была уже не новой. Рассказывали, что все встречи с Русалкой кончались плохо. Моряки, естественно, увлекались не пением морского чуда, а сокровищами острова. Они набивали карманы и не могли остановиться. Шторм, которым обычно заканчивалось пение Русалки, отбирал назад жемчужную добычу, а незадачливых охотников отправлял на морское дно. Верно, эта история подтверждала известные приметы, что слышать голос Русалки — значит ждать приближения шторма. Иоганнес с грустью вспомнил прощание с Русалкой, которая спасла жизнь и ему, и его кораблю. Встретит ли он когда-нибудь ее еще раз?

Да, он встретил ее снова и снова. Она находила его, даже если он плыл на других кораблях и в иных широтах. Когда он оказывался на вахте, Русалка пела ему, и шторм обходил стороной его судно. Несколько раз они встречались и на острове, и зачарованный штурман забывал о сокровищах, валявшихся у него под ногами. Зато Русалка пробудила в нем музыкальное дарование. Иоганнес приобрел скрипку, и вскоре песни Русалки, повторенные морским музыкантом, могли подчинять себе стихии. Штурман с удивлением видел, как усмиряются волны, внимая его игре, а при иной теме он мог вызвать ветер. Впрочем, самым большим талантом штурмана было его воображение. Не раз оно подводило его, когда он принимал выдумку за правду, но куда чаще оно выручало Иоганнеса. Так, в отчаянные дни скитаний, когда на корабле кончались запасы воды и провизии, среди голодающей команды, готовой к людоедству, он один сохранял присутствие духа. И выдержке его способствовала сила его воображения. В любой момент он мог представить себе самые изысканные яства и самую прохладную и чистую воду из горных источников. Видно, его стойкость в лишениях делала его избранником среди товарищей. Вскоре он стал капитаном, и не было второго, кому матросы могли бы спокойно вверить свою судьбу. Впрочем, не столь уж идеален был Иоганнес Бердт. Пылкость его чувств нередко заставляла его забывать границы. Бродяжий дух, приводивший его к монашеской аскезе на море, давал себе волю на берегу. Иоганнес просиживал ночи за картами, не считая осушал бутылки с крепкими винами, влюблялся в женщин в каждом порту, дрался на дуэлях и порой не сторонился пиратских компаний. Пожалуй, из всех перипетий Бердта выносила его фантазия. В принципе он ни к чему не привязывался, так как не нуждался в реальности. Так же как с пищей, он мог преодолевать все препятствия: изнывать от жары в морозные дни, пьянеть от солнечных закатов и, находясь в пустыне, создавать целый мир, которым правил, подобно Гаруну аль Рашиду. До встречи с Русалкой он был абсолютно свободен, но также и одинок. После ее появления стал испытывать нужду в действительности. Он тосковал по ней и мечтал о каждой новой встрече, за которую был готов пожертвовать собой.

Как-то на шумном базаре в Бомбее Иоганнес встретил старого дервиша. Скорчившись в углу караван-сарая, бедняга умирал. Никто не подходил к нему, чтобы дать глоток воды. Старик был без гроша, а во-вторых — покрыт струпьями. Страх заразы отпугивал от него, и хозяева хотели выбросить его на улицу. Иоганнес пожалел дервиша и облегчил его последние часы заботой и уходом. Перед смертью старик поблагодарил моряка: «Ты похож на меня, только скитаешься по морям. Мне нетрудно прочесть твою нужду, поскольку я сам испытал ее. Одиночество томит тебя среди твоего богатства. Покидая этот мир, я подарю тебе зеркало Сулеймана бен-Дауда. Отныне ты никогда не будешь одинок. Твое воображение поможет тебе извлечь любого друга из волшебной глубины этого стекла. Однако берегись потерять в нем самого себя!» С этими словами дервиш протянул Иоганнесу старинное зеркало в серебряной раме и испустил дух. Бережно принял моряк бесценный дар святого нищего и никогда не расставался с ним. Вскоре зеркало стало являть свою силу. Судьба Иоганнеса была переменчива, и удача не так уж часто стучалась в двери. Как-то он увлекся игрой и попал на крючок к шулерам. Они обобрали его до нитки, и он еще остался должен крупную сумму. Пригрозив кровавой расправой в случае неуплаты, пираты заперли его в трюме пустого старого корабля и поставили охранять его двух здоровых негров. Через час в дверь постучали. Сторожа, решив, что Иоганнес придумал, где достать деньги, отперли. К их изумлению, они увидели незнакомого араба в восточном халате с чалмой на голове. Воздев руки к небесам, мусульманин благословил их, спустился по трапу на землю и скрылся. Негры заглянули в трюм, чтобы проверить пленника, но он, естественно, исчез. Этот случай, позволивший поменяться местами с образом, возникшим в зеркале, заставил Иоганнеса задуматься над своей дальнейшей судьбой. Капитанское место не давало ему достаточно средств, так как он плавал на чужих кораблях. Своего у него не было, да и имей он его, все равно Иоганнесу чужда была торговля. Следовало искать иных путей, чтобы вести безбедную жизнь. Тут он вспомнил сокровища на острове Русалки. Как странно, зеркало помогало ему и в то же время отнимало самое ценное. Иоганнес давно уже не был в плаванье и, конечно, не встречался с Русалкой. Однако возможность видеть ее в волшебном стекле заменяла реальные встречи и утишала тоску. Теперь же он думал еще и о жемчуге Русалки. Как бы он пригодился в его бедности. В довершение всех неприятностей Иоганнес заболел. Лихорадка и дикие головные боли мучили его днем, а ночью виделись кошмары. Он не мог повелевать своими снами, и вот однажды в зеркале появился его двойник Он взялся ухаживать за больным, но попутно внушал ему свои взгляды. Пожалуй, именно от него шли мысли о возможности использовать сокровища Русалки для своих целей. Иоганнес видел в этом предательство своей любви и стыдился. Но он был слаб, а двойник силен и здоров. Долгие ночи он был хозяином Иоганнеса.

— Отдай мне те жемчужины, что ты взял на острове, я попробую исцелить тебя! — предлагал он больному. И однажды получил согласие.

— В эту ночь мы вместе войдем в зеркало, и твои боли утихнут! — объявил хозяин.

Иоганнес повиновался. Да, все случилось так, как обещал двойник. Однако вместе с болезнью моряк потерял и свои чувства, а затем самого себя. Теперь он вернулся к жизни, но перестал принадлежать себе. Двойник стал его хозяином и искажал его душу. То, что раньше восхищало Иоганнеса, стало вызывать у него отвращение или равнодушие, То же, что казалось безобразным, — находило отклик и оправдание. Эта раздвоенность убивала моряка, и вскоре он отправился в плаванье, из которого возвращаются лишь в иной жизни.

Двойник же его прибыл на остров, Мало сокровищ показалось ему, когда он загрузил их на свой корабль, и он решил завладеть Русалкой. Любовь к Иоганнесу жгла и ее сердце, но она же ослепила глаза. Жестоко было ее прозрение, когда она поняла, что доверилась двойнику. Однако было поздно, он стал ее хозяином. Алчность его требовала от нее умножения сокровищ. Он хотел снова плыть к ее острову или с ее помощью доставать жемчуг со дни моря, но она отказалась служить ему. Вообще говоря, много раз Русалка могла воспользоваться случаем и погубить самозванца. Но во-первых, обман претил ей, во-вторых, ее сердце давало ей надежду на встречу с любимым, если она сохранит жизнь его двойнику, в-третьих, Хозяин все же носил облик Иоганнеса, и это утишало ее тоску. Итак, Русалка стала ждать Иоганнеса. Хозяин, привязанный к ней неведомыми узами, не смел избавиться от нее. На свои богатства он выстроил таверну и заставлял Русалку петь, дабы привлекать гостей. Она влачила жизнь пленницы и пела, надеясь быть услышанной когда-нибудь Иоганнесом. Так текло их существование, казавшееся, а может, и бывшее мучительнейшей пыткой. Русалка, дав себе слово дождаться возлюбленного, не могла умереть, не увидев его. Ее призрачный хозяин имел свою зависимость от Иоганнеса.

И вот прошли не годы, а столетия, когда наконец доктор Лондрус пришел в таверну и вспомнил все, что когда-то случилось с Иоганнесом Бердтом. Теперь ему предстояло отвезти Русалку на ее остров и вернуть ее морю. Так и произошло… Старинное судно с просоленными парусами вышло однажды ночью из Любека, покинув кладбище кораблей. Долог был путь к острову, но ветры донесли до цели странных пловцов. Там на крошечном островке, впервые взяв в руки скрипку, доктор Лондрус заиграл те мелодии, что наполняли песни Русалки. Душа ее унеслась в морские просторы вместе с последними звуками, и тут же лопнуло волшебное зеркало дервиша. Исчез навсегда двойник Иоганнеса по прозвищу Хозяин. Что же касается доктора, то он принял эту встречу с прошлым как залог свидания с Русалкой в будущем.

Часы дона Бальтазара

Высоко в горах стоял старый, полуразрушенный замок. Давно заросла травой и кустарником вьющаяся по склонам дорога к тяжелым дубовым воротам, и лишь крутая каменистая тропинка еще петляла меж скал, помогая пастухам в поисках новых пастбищ.

Однажды на гору взобрался любопытный идальго по имени дон Бальтазар. Была весна, стены замка сплошь оплетали расцветшие дикие розы, и снизу казалось, что на вершине расположился чудесный розовый сад. Ветерок, веющий в долину, был наполнен благоухающим ароматом цветов. Среди опаленных солнцем гор этот незатухающий костер на фоне голубого неба напоминал пылающее жерло вулкана, а облако над ним — клубы дыма. Эта причудливая картина разбудила в путнике желание разглядеть ее поближе.

Первое, что поразило дона Бальтазара, это удивительная тишина. Внизу, до самого горизонта, тянулись цепи скалистых гор, то покрытых лесом, то обнаженных, неровные поля в долинах, извивающиеся русла рек. Небо и земля словно сошлись среди этих каменных руин и замерли в немом объятии.

Путник долго бродил по пустым залам замка, любовался резными капителями колонн, и только эхо шагов сопровождало его.

В центре замка располагался заросший двор с пересохшим фонтаном, увенчанным мраморной фигурой прелестной женщины с опущенной головой. Дон Бальтазар застыл в восторге. Ему так хотелось увидеть глаза женщины, но что- то пугало и останавливало его.

Солнце незаметно коснулось горизонта. Внезапно раздался глубокий чистый звук башенного колокола. Вода всхлипнула в фонтане и тонкой струйкой метнулась вверх. Фигура женщины вздохнула и распрямилась.

— О боже, уже закат, я опять всюду опоздала. И все эти несносные часы, которые живут, как люди, только для себя. То им никак не догнать времени, то они летят, опережая его. И вот теперь куда-то делись. Что же — я буду искать их или ждать, когда они соблаговолят вернуться?

Она собралась идти, но вдруг увидела путника:

— Кто вы, синьор, и что здесь делаете?

Странно, она обращалась к нему, но смотрела в сторону, словно пряча от него свой взгляд.

— Я дон Бальтазар, — ответил он. — И когда я увидел вашу красоту, мне кажется, я понял, что искал вас!

Бледная улыбка скользнула по ее лицу.

— Насколько я помню, наша встреча должна произойти много позднее. Вы явились слишком рано. Ваше время еще не наступило.

— Вы меня знаете? — изумился идальго. — Но я, простите, не могу вспомнить вас. Вот если бы вы поглядели мне в глаза, возможно, я узнал бы вас…

— Да, разумеется, синьор, вы тотчас бы прозрели, но это стоило бы вам жизни. Я — Смерть!

Дон Бальтазар вздрогнул:

— Вы Смерть? Такая молодая и прекрасная?

— Я прихожу к каждому в том образе, который живет в его душе. Не скрою, мне лестно ваше поэтическое представление обо мне. Пока же — прощайте, надеюсь, что время нашей разлуки продлится для вас подольше, а встреча будет столь же приятной.

Она поднялась в воздух и растворилась в нем. Путник невольно шагнул за ней. Что-то звякнуло у него под ногами, он наклонился и поднял замысловатые серебряные часы. Стук их вторил биению его сердца. Он откинул заднюю крышку — в зеркальной зеленоватой поверхности истаивала женская фигура в длинном струящемся плаще. Обернувшись, она махнула ему рукой:

— Не забудьте заводить их каждый день, на закате! Я люблю ночные часы для свиданий!

Через пару дней дон Бальтазар явился ко двору герцогини Эстреллы де лас Мургос, которой принадлежали гора и замок.

Известная своей красотой, богатством и неприступностью, она переживала не самые лучшие дни. Разборчивая и честолюбивая, привередливая и надменная, герцогиня однажды обнаружила, что блестящая вереница претендентов на ее руку истаяла, как случайный снег, и она осталась одна в своих просторных владениях. Отвергнутые женихи ушли, а вместе с ними кончились пышные пиры, шумные охоты, веселые праздники, которые так любила Эстрелла.

Приход дона Бальтазара возродил надежды герцогини. Она прихорошилась и велела вести его в самый роскошный зал дворца. Но гость и не думал заводить разговор о своих чувствах, он заговорил о возможности купить замок на вершине. Герцогиня решила, что это всего лишь предлог для дальнейших действий.

— Этот замок мне не нужен, и я готова его просто подарить вам.

Дон Бальтазар, конечно же, отказался от такой щедрости и настаивал на сделке. Тогда донья Эстрелла назначила смехотворно низкую цену и спросила, что он собирается делать с замком.

— Жить, — просто ответил гость.

— Тогда беру с вас слово, что вы будете посещать мой двор так часто, как я буду приглашать вас.

Дон Бальтазар, исполненный благодарности, обещал.

Потекли дни, недели, месяцы. Новый хозяин замка регулярно навещал герцогиню, развлекал рассказами о своих скитаниях, читал стихи, играл на музыкальных инструментах, но о признаниях в любви не было и речи.

Меж тем донья Эстрелла сама попала в свои сети: желая увлечь странного гостя, она привязалась к нему, и видеть его постоянно стало ее потребностью. Этому способствовало еще одно обстоятельство. Разрушенный замок, с тех пор как в нем поселился дон Бальтазар, стал восстанавливаться. Никто не работал на его стенах и башнях, но каждое утро он представал все более обновленным. Опять грозные башни вознеслись в высоту, подъемный мост, гремя цепями, поднимался и опускался, дубовые ворота ржаво скрипели, бил колокол, стражник трубил в рог, возвещая прибытие гостей. Все эти чудеса дон Бальтазар и сам не мог толком объяснить, хотя пытался связать их с жизнью часов, оставленных Смертью. Они могли возвращать прошлое или притягивать будущее, разрушать, но и созидать. И хозяин их оказывался вместе с ними то впереди своего настоящего, то позади, в далеком прошлом. В одно из таких превращений дон Бальтазар узнал место пещеры, в которой прежние хозяева спрятали часть своих богатств. Вернувшись из прошлого, он воспользовался ими. Для окружающих это было каким-то чудом, и его сочли волшебником. В первую очередь это пришло в голову донье Эстрелле и возбудило восторженный интерес к своему новому соседу. Он же, с наивностью чудака, не мог понять, чего от него хотят.

Случай помог герцогине в ее планах. Однажды ее ужалила ядовитая змея, которая случайно заползла в ее спальню. Доктора оказались бессильны, состояние больной быстро ухудшалось. Дон Бальтазар примчался, как только узнал о происшедшем. Герцогиня встретила его слабой улыбкой:

— Перед смертью я хочу признаться вам в любви, дон Бальтазар. Моя мечта была соединиться с вами узами брака и прожить счастливую жизнь…

Бальтазар, желая утешить ее последние минуты, склонил колени перед ее ложем и просил ее руки. Спешно позвали священника, и их обвенчали. К вечеру герцогиня впала в беспамятство. Дон Бальтазар вышел в переднюю. Среди шепчущейся толпы придворных он увидел знакомую фигуру Смерти. Он подошел к ней:

— Синьора! Я нашел ваши потерянные часы. Они сейчас в замке, только не помню, куда я их положил.

Она кивнула и исчезла. Дон Бальтазар хотел вытереть слезы и полез в карман за платком… Рука его нащупала холодный корпус часов — они спрятались у него от бывшей хозяйки. Он открыл заднюю крышку. Там на шлифованной зеркальной поверхности опять промелькнула синьора Смерть.

— Я опять опоздала из-за этих проклятых часов. Не буду их больше искать, пусть сами найдутся. Прощайте, синьор, спасибо за любезность. До свидания. Я очень спешу.

Она или забыла об Эстрелле, или решила сделать ему подарок. Утром новобрачная пришла в себя.

— Я знала, что вы меня спасете, дорогой супруг. Моя жизнь отныне принадлежит вам.

Увы, ему совсем не нужна была ее жизнь, и дон Бальтазар с большей радостью проводил время в своем замке, в уединении. Покой высоты, близость неба, толстые тома книг, планы путешествий наполняли его душу, и он не нуждался в счастье, которое хотела бы подарить ему супруга. Его чуть ли не под стражей привозили на встречи, для участия в балах и праздниках и просто для общения с герцогиней. Странность дона Бальтазара могла создать ему репутацию безумца, но слава волшебника защищала его. Десятки больных и нуждающихся приходили в замок на вершине, многие получали исцеление, и никто не возвращался без утешения и поддержки. Щедрость судьбы к себе дон Бальтазар возвращал щедростью к окружающим.

Часы Смерти помогали ему. Что стоило дону Бальтазару через них подарить время для болезни. Проходил срок, и человек переживал свой недуг, болезнь умирала, а страдавший оставался жить. И так же в других делах. Как-то часы спешили и привели Бальтазара в будущее. Он увидел дорогу и мост, под которым его поджидали разбойники. Они хотели напасть на него, но он исчез. Срок их встречи должен был наступить не раньше завтрашнего дня. Назавтра дон Бальтазар взял с собой десяток рыцарей из свиты, хотя обычно ездил один. Разбойники были обезврежены. В следующий раз вражеская армия вторглась в страну, опустошая и громя все вокруг. Отсидеться в замке на вершине? Но тогда окрестные деревни были бы разграблены и уничтожены. Волшебные часы перенесли своего хозяина на пару веков назад. При дворе Арагонского короля Альфонса, смертельного врага мавров, он получил поддержку и привел старинную армию на поле боя. Летели тучи стрел, звенела сталь, падали, сталкиваясь, вражеские воины, а войска дона Бальтазара оставались невредимыми. Да, они не могли сами наносить удары — ведь они принадлежали другому времени, — но их многочисленность и неуязвимость нагнали такой ужас, что противники бежали прочь от призрачного воинства. Победитель мавров вернул армию целой, без единой потери. В честь полководца был устроен пир.

Увы, супруга короля Альфонса, прекрасная Таллада, пленилась доном Бальтазаром и сама поселилась в его сердце. Все чаще и чаще волшебник поневоле возвращался в прошлое, чтобы увидеть хоть на миг свою возлюбленную. Конечно же, они принадлежали разным эпохам и не могли соединиться, но оттого их любовь не уменьшалась, а крепла. Не раз дон Бальтазар переносил свою возлюбленную в свой век на балы, что устраивала герцогиня, или в свой замок, что был известен королеве еще в ее времена. Но иссякали часы их свиданий. Законы мира сокращали возможность их встреч, и, как ни старались часы растянуть время, им его не хватало. Только вечность может насытить любовь, а для этого надлежало пройти ворота Смерти.

И пробил срок. Король Альфонс не мог упрекнуть супругу в измене, но ревность его к дону Бальтазару возрастала. Он не мог понять, что эта пара создана друг для друга самой жизнью. Однажды на турнире, доведенный до бешенства, король вызвал соперника на поединок. Они помчались друг на друга с пиками наперевес. Дон Бальтазар сжимал тупое турнирное оружие, король — острое боевое копье. Альфонс метил в грудь противника и не мог промахнуться, однако его оружие пронзило воздух. Хотя то же произошло и с Бальтазаром, но тот сумел остановить коня, король же врезался в стену и вышиб себе глаз.

В тот же день по приказу Альфонса королеву Талладу заточили в тюрьму. Победитель исчез, а его имя запрещено было даже произносить. Через месяц по приказу короля суд обвинил его супругу в связи с нечистой силой и приговорил к казни. Дон Бальтазар был в отчаянии и стал призывать на помощь Смерть. Она явилась и предложила ему умереть вместо его возлюбленной. Он с радостью согласился взойти на костер, подменив Талладу. Огонь не мог обжечь его, но смерть его должна была свершиться по-настоящему. Увы, королева не захотела принять жертву от своего обожаемого волшебника и проглотила ядовитое зелье, спрятанное под изумрудом в ее золотом кольце.

Дон Бальтазар был безутешен и попытался покончить с собой, однако что бы он ни делал, его попытки оказывались безуспешными. То часы уводили его в другое время, то опаздывала сеньора Смерть. В конце концов он умудрился опоздать к сроку, когда ему надлежало умереть, и Смерть, раздосадованная, решила позабыть о нем. И он пережил своих детей, внуков, правнуков и так далее, превратился в блаженного скитальца, которого люди почитали как святого. Еще известно, что дон Бальтазар являлся к людям, боящимся смерти, и утешал их, разделяя с ними последние минуты их жизни. Нередко он предлагал бежать вместе с ним от Смерти. Конечно же, он не мог обещать вечность, но растянуть время до встречи с ней было вполне в его власти. Единственным условием было — измениться и изменить в корне свою жизнь. Кто-то соглашался на это и жил, пока в нем сохранялось желание жизни. Кто-то отказывался, и одинокий странник вновь отправлялся в путь, только раз или два в году он посещал свой замок, опять разрушенный, чтобы предаться воспоминаниям. Часы, потерянные Смертью, по-прежнему с ним. Он перестал их заводить после смерти Таллады, но они почему-то продолжают идти, вопреки всем законам. Сам дон Бальтазар свято верит, что рано или поздно они приведут его к возлюбленной королеве.

Князь Владимир Одоевский

Все началось с того, что однажды весной мне приснился довольно любопытный сон. Будто шел я по набережной Невы морозным, зимним утром. С неба сыпались маленькие сверкающие снежинки, и сквозь легкую пелену тумана бледным пятном светило замерзающее солнце. Исаакиевский собор казался совершенно плоским, вырезанным из бумаги и наклеенным на розовый фон декораций. Город в снежном наряде сугробов словно надел пышный, густо напудренный парик, из-под которого сдержанные физиономии домов, стройные золотые шпили, пузатые купола храмов выглядели игрушечными и очень уютными. Вероятно, был XIX век, так как по улицам лихо мчались сани, запряженные норовистыми рысаками, а мимо меня важно шествовали люди в длинных шубах старинного покроя, в цилиндрах и чепчиках. Я ничему не удивлялся и бодро шагал по направлению к Дворцовому мосту, как вдруг двое господ, попавшихся мне навстречу, остановились и, приподняв шляпы, радостно приветствовали меня. Один, заглядывая в лицо, указал мне на своего спутника: «Ты знаком ли? Князь Владимир Федорович Одоевский».

Тот смеясь обнял меня: «Да мы же старинные приятели, Алексей Алексеевич». И я тут же вспомнил его. Что же касается первого господина, то это был не кто иной, как Перовский, автор прелестной сказки о Черной курице и подземных жителях. Итак, мы двинулись дальше уже вместе, держась за руки и весело беседуя.

На этом сон прервался. Помню, я старательно пытался снова заснуть, чтобы узнать, что же случилось дальше, но безуспешно. На душе было легко и радостно, как после действительной встречи с близкими людьми, однако имя Владимира Федоровича звучало для меня внове. Об Александре Одоевском — поэте и декабристе — я слышал достаточно много, но кто же этот приснившийся князь? Порывшись в библиотеке, я немедленно наткнулся на сведения о нем. Да, это была весьма замечательная личность. Таланты его обнаружились во многом. Он первым в России стал популяризировать произведения Баха, оказал большое влияние на Верстовского, Глинку. В «Иване Сусанине» есть немалая толика трудов князя. В свое время его философские работы, занятия по естествознанию, изобретение новых музыкальных инструментов создали ему славу и уважение не только на родине, но и за рубежом. Он был и ученым, и музыкантом, и предсказателем, но меня больше всего привлекли его литературные увлечения, а также образ самого князя, полный загадочности и обаяния. Одоевского называли русским Гофманом. Он написал чудесную книгу под первоначальным названием «Петербургские ночи». Она вызвала восторги у Пушкина и Грибоедова. В ней проявилась вся причудливая душа сказочника, полного странных фантазий и детской мудрости. Жизнь Владимира Федоровича, словно устье реки, разбивалась на множество рукавов, и трудно заключить, который из них считать главным. В обществе никак не могли привыкнуть к его вечно меняющемуся облику — новым идеям, манерам, выражениям. У себя дома князь устроил алхимическую лабораторию, носил одежды звездочета, держал громадного черного кота, прозванного Мурром в честь своего знаменитого немецкого тезки.

Экстравагантность князя не знала границ, и даже самые близкие друзья никак не могли сойтись в общем мнении о нем. Хотя, пожалуй, многие подчеркивали одну определяющую его характер черту — он обладал удивительной детской способностью к игре. Свои сказки он не выдумывал, а разыгрывал. Внутренне перевоплотив себя в того или иного героя, а зачастую надев на себя и соответственный наряд, князь отправлялся бродить по ночному Петербургу, ожидая приключений и непременно находя их. И конечно, нередко он сетовал, что мало кто соглашается составить ему компанию. Я прочел одно из его писем, где как раз выражены эти настроения: «На маскарадах люди остаются самими собой. Это ужасно грустно. Я со своими романтическими фантазиями чувствую себя так одиноко, и лица, живущие в душе моей, медленно умирают, не находя ни понимания, ни сочувствия». И Одоевский строил свои миры сам. Отзвуки их можно найти в сказках, но не всякому дано прочесть их.

Так вот, все эти сведения о князе, с которым я познакомился во сне, невероятно взбудоражили меня. Я решил продолжать свои поиски и в первую очередь найти его дом. Теперь в городе столько новых названий, что прежние давно и накрепко забыты, а в справочниках царит довольно частая путаница. Я уже знал, что Одоевский жил в доме в Машковом переулке, недалеко от последней квартиры Пушкина. Туда я и направился, предварительно закутавшись в таинственное настроение и спрятав себя от дождя под огромным зонтом. Мне сразу повезло. Ах, какие хвалебные гимны сложить старичкам и старушкам, незаметно бредущим среди темных улиц и несущих в своей голове целые сокровища на первый взгляд ненужных воспоминаний. Как связки старых ключей, которым трудно определить назначение, они вызывают восторг своими затейливыми бородками и формой, заставляют представлять разные изящные шкатулки или милые забытые комнаты с полукруглыми окнами и видом на канал. И странная грусть ложится на сердце. Все прошло, милостивые государи. Все прошло. Не зазвучит во дворе трогательный голос шарманки, не процокают копыта коней, не увидите вы больше кареты, в которой можно возвращаться с бала или ехать на дуэль. И уже, конечно, не качнутся на Неве высокие мачты парусных кораблей под внезапным порывом ветра. Впрочем, в белые ночи все возвращается… и становится как сто лет назад. Сухонькая старушка посмотрела на меня прищурившись, когда я спросил ее о Машковом переулке: «Да вы в нем и находитесь, молодой человек». Звучное, но бесконечно глупое название было прицеплено к скромной, узкой улочке, выходящей на Неву. «А что вы ищете?» — продолжала моя благодетельница. Я, несколько разочарованный слишком легкими поисками, сообщил о князе Одоевском. «Это на углу Миллионной, — быстро последовал ответ. — Дом Ланской, весь зелененький, видите?» — И она протянула руку. Я закивал головой и кинулся в указанном направлении, словно меня ждал ужин и любезный хозяин, которого я заставлял беспокоиться своим отсутствием.

О доме князя я много прочел. На втором этаже находилась гостиная, на третьем он занимался искусством и науками. Окна были освещены. Длинные вьющиеся растения проглядывали сквозь стекла. Я остановился и задумался. Тихие звуки рояля донеслись до моих ушей. Шум дождя, барабанившего по крышам и моему зонту, вторил мелодии, и сердце мое сладко заныло. Воображению представились карнавальные костюмы, танцующие пары, веселые голоса гостей, старые картины с романтическими пейзажами. Легкие шаги послышались рядом со мной, и нежный аромат цветов коснулся ноздрей. Я очнулся. Мимо проскользнула тоненькая фигурка девушки с букетом сирени в руках. Я не успел разглядеть ее, как она скрылась в парадной. На Петропавловской крепости пробили часы. Пора домой. Вечер щедро одарил меня чем смог. Возвращаясь, я размышлял о своей жизни. О, какого бы преданного друга нашел во мне князь. Ведь я также пылал любовью к сказкам. Было время, когда я бродил по старым парадным, играл там на свирели и ожидал всяческих чудес. Но они, к сожалению, случались со мной чаще в голове, чем на самом деле. И вот меня охватывало чувство ужаснейшего одиночества. Друзья мои давно обзавелись семьями, и если я вторгался в их уют, то испытывал неловкость. Чем дальше, тем больше люди обрастают заботами, делами, и время с каждым годом убыстряет свой бег, а я словно застыл в каком-то неопределенном положении, окруженный своей ленью и фантазиями. По горло занятый век оставил меня за бортом, и никому не было до этого дела. И вот мне пришло в голову написать письмо, адресовав его князю. Не смейтесь моему сумасбродству. Дом в Машковом переулке вселил в меня самые невозможные грезы. Стараясь следовать старинной манере изъясняться, я взялся за перо.

«Милостивый государь, Владимир Федорович! Давеча Вы приснились мне и признали своим другом. Пользуясь этим обстоятельством, я взял на себя смелость обратиться к Вам. Видите ли, моя любовь к сказкам и всяческим фантазиям увела меня от общества людей нашего реального и трезвого до тошноты века. Одиночество заставляет меня искать дружеского участия, коего я не нахожу среди окружающих. Зная некоторые обстоятельства Вашей жизни, я позволил себе предположить, что Вам также случалось испытывать горечь от отсутствия понимающих Вас людей, Сердце мое жаждет живого, непосредственного общения, на коем могли бы рождаться и строиться мои мечты и грезы. Лучшего друга, чем Вы, я не могу и представить. А посему прошу Вас протянуть мне руку так же, как это было во сне. В заключение умоляю Вас не гневаться на это послание размечтавшегося юноши. Моя любовь к Вам и обожание дают мне надежду, что Вы откликнетесь, хотя нас и разделяют сто лет. Для сказок не существует времени. Прощайте. Я буду ждать ответа. Ваш старинный приятель».

«Любопытно, что из этого выйдет», — подумал я, опуская письмо в почтовый ящик Образ князя, пока я писал, представился мне так отчетливо, что я на одно мгновение совершенно уверился в его теперешнем существовании. И вот, можете себе вообразить мой восторг, когда именно после дождичка в четверг я получил ответ. На тонкой надушенной бумаге с настоящей гербовой печатью и инициалами Одоевского.

«Милый приятель! Я рад твоему письму и благодарен тебе за изъявление столь искренних чувств, коих ничем не заслужил. Обстоятельства не дают возможности указать тебе дорогу ко мне. Но приходи к дому, и, Бог даст, твоя звезда позволит нам свидеться. С любовью обнимаю тебя. Князь В. Одоевский».

Как ни был я потрясен, но темная задняя мыслишка, что меня дурачат, напомнила о себе. «Э… если это и шутка, так прекрасная. Сам же я мечтал об игре», — подумал я и в этот же вечер опять явился в Машков переулок Наверное, с месяц я ежевечерне околачивался у подъезда зеленого дома, вызывая подозрительные взгляды дворника и смутную неприязнь жильцов. Ничего необыкновенного не случалось. Только еще раза три я видел девушку с цветами, входившую в парадную. Завязать с ней знакомство я как-то не решался. У мета была одна цель — Одоевский, и я боялся, что любое незначительное обстоятельство может мне помешать, Однако время шло, и мой пыл заметно остывал, Как вдруг, зайдя однажды во двор дома, я обратил внимание на маленькую дверцу, ведущую в подвал. Раньше я ее не замечал. Теперь же рискнул даже потрогать большой замок, висевший на ней. К моему удивлению, он легко раскрылся. Не давая себе времени на обдумывание, я шагнул по темной лесенке вниз. Какие-то старые кресла, столы, дрова попадались мне под ноги, пока я не нащупал еще одну дверь. За ней оказался совсем узкий проход, упиравшийся в стену. Сквозь узкую щель пробивался свет, Пылинки танцевали в его луче, освещая ступени. Набравшись храбрости, я постучался, Али-Баба, наверное, трепетал не больше меня, когда послышалось ржавое скрипение, стена, оказавшаяся третьей дверью, растворилась передо мной. В небольшой комнате, тесно заставленной книгами, шкафами, музыкальными инструментами, за мольбертом сидел молодой человек в черном сюртуке с кистью в руках У него были слегка вьющиеся волосы, тонкие благородные черты лица, невероятно белая кожа и до бесконечности задумчивые глаза. Он поднялся мне навстречу, с улыбкой приглашая меня войти: «Я знал, что вы придете». Серебряная звезда на его груди привлекла мое внимание своим странным, мерцающим сиянием, и мысли одна за другой вихрем пронеслись в моей голове: «Куда я попал? Откуда меня знают? Что за дикая мистификация?» Наконец, губы мои выдавили жалкую фразу: «Кто вы?» — «Князь Одоевский».

«Или я сумасшедший, или он», — подумал я. Лицо молодого человека погрустнело, мои колебания слишком отчетливо отразились на моем лице.

«Если бы вы были стары, — сказал он, — то, наверное, больше поверили бы мне, найдя перемены в своем облике».

Я не понял его слов, но мне вдруг стало стыдно. Обрубая последние нити, связывающие меня с реальностью, я подошел к нему и взял его за руку:

— Простите меня, князь. Я верю всему с того часа, как увидел свой сон, но, признаюсь, представлял вас совсем иным.

— В древних годах и лысине? — засмеялся он.

— Да.

— Садитесь, я все расскажу. Уже одно письмо ваше дает вам право на все тайны, не говоря о любви к сказкам.

Он сел напротив меня и на мгновение задумался. Все-таки какое необыкновенное лицо, величавые манеры, сдержанные жесты, свидетельствующие о мощи ума и сердца! Комната освещалась неровным огнем канделябров, воздух дрожал и переливался, создавая особую атмосферу, насыщенную до предела неведомыми мне чувствами и фантазиями. И вот что я услышал:

— Не знаю, насколько вы знакомы с магическими науками, не знаю также, сколь серьезно верите в существование тайных сил и законов, играющих в жизни ту роль, которую мы по своему невежеству склонны приписывать себе. Однако, предполагая в вас характер мечтательный и не чуждый духовности, думаю, что вы должны были соприкасаться с миром сокровенным, в свете которого все существующее находится в гармонии, а противоречия — только несовершенство нашего ума. Так вот, знайте, что с юношеских лет я очень сильно увлекался оккультными науками, и хотя моя внешняя жизнь проявлялась в совсем иных формах, но внутренняя, скрытая ото всех, вела меня по своим дорогам, где я делал открытия, несравнимые по своему размаху. Вам покажется невероятной, как, впрочем, до сих пор предстает и моему рассудку, та вершина, коей я достиг. Не предполагайте во мне Фауста, именем которого меня в свое время прозывали. Я не заключал сделки с чертом, я не провел век за изучением потемневших, старинных фолиантов, но тем не менее я нашел способ победить смерть. Свидетельством этому служат моя жизнь и мой вид, хотя с момента моей мнимой гибели прошло сто лет.

Открою вам тайну, что только одно чувство, которому я предался всей душой, привело меня к порогу, о коем так мечтали и мечтают тысячи ученых и философов всего мира. Вы догадываетесь, что я имею в виду Любовь. Еще в вечных книгах звучит такая простая истина: «Бог есть Любовь». Но видимо, сознание ее приходит вместе с осуществлением. Я сумел воплотить в себе Любовь, и она одарила меня божественной силой. Смерть отступила передо мной. Теперь выслушайте мою историю без предвзятых мнений. События жизни моей предстанут перед вами безо всяких доказательств и рассуждений. Доверяюсь вашему сердцу друга. Итак, я пришел в мир, наделенный необычайно страстной натурой, о которой даже родители мои ничего не подозревали. Но то, что не видели обычные люди, не могло пройти мимо глаз посвященных. В нашу семью был вхож один вельможа, оказавшийся магистром тайного масонского ордена, изучавшего оккультные науки и черную магию. Я до сих пор помню минуту, когда он подозвал меня к себе и сказал: «Ты обладаешь могучими силами, мальчик. Натура твоя подобна неизвергнувшемуся вулкану. Ты можешь достигнуть любой цели в жизни, которую поставишь перед собой, но если ты не сумеешь справиться с собой, берегись. Твои чувства разорвут тебя на части, и не будет на свете человека несчастнее тебя».

Я не испытал страха перед его словами — тем более что смысл его слов в то время не дошел до меня, но память моя сохранила их навечно. Не стану долго говорить о том, как судьба сделала этого человека сначала моим наставником, а затем смертельным врагом. Двадцати лет от роду я встретил прелестнейшее существо, которому без раздумий отдал свое сердце. Это была графиня Елена Р. Увы, она оказалась предметом страсти также и моего учителя, которому предназначалась в жены, Любовь моя, встретив препятствие, возросла до ослепления, Я знал, что графиня любит меня, и решил добиться ее любой ценой. С этого момента началась моя борьба с масонскими братьями, которые, естественно, подчинялись магистру. Напрасно я получал предостережения, напрасно моя возлюбленная умоляла меня тайно бежать из России. Мне были противны уловки, я не признавал законов, которые шли против Любви. К тому времени я обладал кое-какими достижениями в тайной науке, но они возросли вдвое, когда я присоединил к ним свое пылавшее сердце. Мне подсыпали в пищу отраву, я отсылал ее обратно покусителям, убийцы пробирались в мою спальню, но не находили меня, хотя я оставался в своей постели. Наконец я был вызван на дуэль. Не представляйте себе обычного поединка, где речь шла только об удаче или ловкости. Мой противник недаром был магистром масонов. Над его шпагой произнесли не одно заклинание, и если бы секунданты обладали ясновидением, то узрели бы целую толпу духов, сражавшихся вместе с ним. Тем не менее я победил. Не буду говорить, что ученик оказался способнее учителя. На моей стороне была Любовь и те пробужденные силы, которые он когда-то предполагал во мне.

После дуэли тяжело раненный магистр исчез. Казалось, что теперь никто не помешает моему счастью, Но тут-то и случилось самое страшное. Победа опьянила меня, и я забыл об осторожности. Неверно истолковав звездные знаки, я отсрочил венчание, но день нашего соединения перенести не удалось. Гости были извещены, обстоятельства сомкнулись, и мы устроили праздник, не имея на то, по общему мнению, права, несчастье не промедлило, и пышное веселье закончилось трагично. Наутро после бала моя невеста исчезла. Вместе с ней пропали все вещи, которые могли бы мне напомнить о ней. Ни одного портрета, ни одного платья, ленты, ни одного следа. Знания и силы мои наткнулись на глухую стену, и, как я ни искал, все было напрасно.

Он замолчал и печально поник головой. Одна из свечей в канделябре потухла, и синеватый дымок тонкой змейкой скользнул к его волосам. Затем снова раздался его глуховатый голос:

— Вы, конечно, читали пушкинского «Руслана и Людмилу», в основе этой поэмы лежит моя история, но счастливый конец, предреченный моим другом, еще далек или совсем уже невозможен. Однако полно об этом. С того страшного дня я совершенно переменился. Все мои помыслы, чувства, стремления были направлены к Елене. Я жил и дышал одной Любовью к ней. Порой мне казалось, что, будь она рядом, моя страсть не разгоралась бы до такого безумного пламени. Но чтобы достичь моей возлюбленной, нужна была работа, новые знания и достижения. Подозревая опасность, которой мне угрожали мои враги, я спрятал свои чувства и стал вести жизнь, мало чем отличающуюся от жизни других. Более того, опасаясь за жизнь Елены, я даже заключил фиктивный брак. И никто не догадывался, что мои увлечения литературой, музыкой, науками были всего лишь искрами, вылетающими из вулкана, кипевшего во мне. Дух мой возрастал и давал мне возможности достигать успехов, за что бы я ни взялся. Однако годы уходили, а Елены со мной так и не было. Я мучился мыслью, что она уже постарела и красота ее вянет. О, как я мечтал, чтобы увидеть ее в прежнем блеске нашей молодости и любви. И тогда я вступил в борьбу со временем, поклявшись сделать Елене подарок, который не получала ни одна женщина в мире. Я собирался вернуть ей юность. И пришла минута божественного вдохновения, когда я достиг своей цели. Я испытал величайшее счастье на свете, не предвидя, что оно же обречет меня на страшные муки.

Взгляните окрест себя, мой друг: комната, в которой вы находитесь не, подвластна смерти и наделена способностью возвращать молодость. Вон тем цветам, о свежести которых свидетельствует их аромат, больше сотни лет, а мне сто шестьдесят пять. Сила моего духа подчинила материю, и каждый входящий сюда вновь обретает свою молодость и к тому же становится бессмертным.

Но не спешите восхищаться. За порогом человек вновь теряет волшебные дары комнаты, и законы мира обретают власть над ним. Оцените, как мало пространства определил я для жизни в целое столетие. Я стал узником собственного творения. Один мой шаг за дверь — и я рассыплюсь прахом.

Но не буду отвлекаться от повествования. После моего открытия я удвоил старания найти Елену, но это не привело ни к чему. В отчаянье, желая забыться, я вводил в комнату старых красавиц, которым возвращалась молодость. Увы, к состарившейся душе, кажется нелепым шутовским нарядом. Забвение не являлось ко мне, и моя любовь к Елене не остыла. Ведь я-то знал, как никто иной, что ее душа в самом дряхлом теле сохранит свою юность.

Теперь я поведаю вам, какие мытарства мне посылались. Я их называю таким словом, но равно мог бы сказать о минутах бесконечного счастья, приходивших ко мне. Раз в году в период белых ночей я получал записки от неизвестных лиц. С меня брали клятву не предпринимать никаких шагов, обещая свидания с той, кто мне был дороже жизни. В условленном месте я садился в карету, увозившую меня в какой-либо дом. В темной комнате у зарешеченного окна, за которым висела тяжелая портьера, я рассказывал свои истории, не зная наверняка, слушает ли меня хоть кто-нибудь. Тем не менее Любовь вселяла в меня безумную надежду, что это Елена внимает моему голосу. После стольких слез и страданий я испытывал величайшее блаженство от наших немых встреч. И оно увеличивалось многократно, когда я думал, что моя возлюбленная жива и стремится ко мне так же, как и я, подвергая себя опасностям. Но вот пришел час, когда я, наконец, должен был сделать выбор, Мне исполнилось шестьдесят пять лет, и я предчувствовал, что дни мои сочтены. От моих тайных адресатов давно уже не было известий, и я не знал, жива ли еще Елена. Однако и среди миллионов душ, ушедших с земли, я решил отыскать ее и быть с ней. Я знал заклинания и чары, но мне было необходимо запечатлеть ее лицо на портрете таким, каким оно явилось моим глазам в день свадьбы. Через него я надеялся вновь связать цепь, разорванную масонами.

В день, который считают датой моей смерти, я спустился в комнату, оставив вместо себя восковой муляж, торжественно погребенный на кладбище. Как видите, молодость моего тела вернулась ко мне и смерть не посмела последовать за мною. Я взял краски и обратился к холсту. Но то, что я считал легким, оказалось делом невероятной трудности. Вот уже столетие по крупицам я собираю черты лица моей возлюбленной. Взгляните на портрет. Это лицо Елены, но я никак не могу передать выражение ее глаз. Оно было неуловимо еще в те времена. Живость и изменчивость души светилась в ее взоре. И вот у моего творения нет глаз и нет души. О, сколько пройдет еще лет, прежде чем я закончу свою работу и смогу последовать за своей любовью!

— И вы с тех пор находитесь здесь совершенно один? — спросил я князя.

— Нет. Близкие мне друзья, посвященные в мою тайну, навещали меня. Некоторые из них, страшась смерти, пытались остаться со мной, но вскоре переступали роковой порог. Смерть не так ужасна, как бессрочное заключение. Жизнь вечно требует движения, и смерть дает его.

— Но неужели вы бессильны что-нибудь придумать, чтобы выйти хоть на мгновение наверх, взглянуть на солнце? Может, оно указало бы вам способ изобразить глаза вашей возлюбленной?

Молодой человек схватил меня за руку и сжал ее:

— О, вы правы! Среди постоянного мрака я забыл цвет солнечных лучей. А ведь при них глаза Елены становились бесконечно прекрасными и глубокими! Но… это невозможно.

— Почему? — воскликнул я.

Он грустно рассмеялся:

— Время стоит времени, и за прошлое нужно платить десятикратно будущим. Готовы ли вы, например, пожертвовать годом своей жизни ради одного часа моей?

— Да, — отвечал я не колеблясь.

— А знаете ли вы сроки, отпущенные вам судьбой? Может быть, совершив обмен, уже сейчас за порогом вы встретите свою смерть?

Холод побежал по моим жилам. Охваченный внезапным порывом, я решил разрушить безумие, которое охватило меня, заставляя верить всей фантастике, или же рискнуть своей жизнью ради князя.

— Я готов.

Он задрожал, как будто справляясь с неведомой тяжестью; слезы сверкнули, отразив пламя свечей, затем быстро подошел ко мне и прижал свой лоб к моему. Я услышал странное бормотание и неожиданный стук маятника. В углу комнаты старинные часы, неподвижно замершие на целый век, вдруг сами пошли. Тусклый блеск циферблата словно подмигивал, и я не мог оторваться от него.

— Все. Дело сделано. Идемте.

Мы медленно выбрались наверх. Я с облегчением перевел дух и огляделся. Реальность возвратилась ко мне. На набережной и в переулке было пустынно. Заходящее солнце играло на шпиле Петропавловки. Мой спутник, прислонясь спиной к дому, не обращая внимания ни на что вокруг, смотрел только на красный диск, медленно скрывающийся в тучах. Казалось, что прошло всего несколько минут. Позади нас послышались звуки торопливых шагов. Мы оба обернулись. Девушка с букетом цветов возвращалась домой. Мой таинственный приятель вдруг побледнел и протянул руки ей навстречу. Но она уже заходила в парадную. Дверь со стуком захлопнулась, и в ответ на башне стали бить часы. Мгновенно ко мне вернулось осознание всего происходящего. Я схватил князя за руку и потащил его обратно в подвал:

— Время! Время! Вы сейчас погибнете.

Да, час истек, но мы успели вернуться. Черты князя страшно изменились, губы беззвучно шевелились, беспомощная улыбка то появлялась, то исчезала с лица.

— Это она, она, — шептал он.

Схватив кисти, он бросился к портрету и стал лихорадочно работать над ним. Я ждал, чувствуя себя на грани сумасшествия. Наконец он встал и, поцеловав портрет, протянул его мне. Голос его звучал тихо и спокойно:

— Я видел ее. Теперь никто не разлучит нас. Портрет закончен. Возьмите его себе и уходите. Моя благодарность и любовь останутся с вами навсегда. А теперь прощайте. Мне пора.

Я хотел что-то сказать, но не мог преодолеть рыданий. Он обнял меня и затем потушил свечи. Очнулся я от легкого прикосновения к плечу. Я находился у парадной, передо мной стояла та самая девушка, которую мы встретили.

— Вам плохо? — тревожно спросила она.

Я сделал шаг в сторону и заглянул во двор. На дверях подвала висел тяжелый замок. Я перевел взгляд на мою незнакомку, затем на портрет. На нем было чудеснейшее изображение ее лица.

Я протянул его ей, и она улыбнулась.

— Вы Елена Р.?

— Нет. Одоевская.

В тот же миг я увидел, что глаза ее были невероятно похожи на глаза князя.

— Надеюсь, вы не будете утверждать, что вам больше ста лет?

— Конечно нет, хотя я очень похожа на свою прабабушку, в честь которой меня и прозвали. Однако откуда у вас взялся ее портрет?

— Погодите, ответьте прежде, отчего вы носите фамилию Одоевского?

— В ту ночь, когда графиня Р. была похищена, она ушла не одна.

Мои сомнения еще не рассеялись полностью:

— Скажите последнее, почему глаза Одоевского и вашей прабабушки были так похожи?

— Спросите это у Любви. Они отражали друг друга.

Турмалин

Каждый камень хранит свою историю, и поведать о ней могут лишь те, кто знает его настоящее имя. Но в суете и спешке дней люди так мало думают о чем- либо, кроме своих забот. Зачем нам знать о жизни камня, о его прошлом. Достаточно, если его цвет совпадает с нашим настроением, блеск украшает одежду, рисунок создает благоприятное впечатление о нас самих, вводя элементы красоты и совершенства в наш образ. Увы, так часто мы теряем видение целого мира, проходим мимо прекрасных тайн, готовых раскрыться навстречу нашему интересу. Пожалуй, несколько внимательней относимся к драгоценным камням, но и тут скорее имеет место признание их стоимости, нежели духовной сути.

Однако вместо сетований я, пожалуй, расскажу новогоднюю сказку о турмалине. Вы помните этот камень? Обычно он розового цвета и похож на замерзший кусочек солнца. Ледяные хрусталики внутри его, как пузырьки в бокале с розовым шампанским, и если взглянуть на него среди белых сугробов, укрывающих землю, или во время пушистой зимней метели, то явит он вам не что иное, как улыбку. Так солнечный лучик в закатную пору скользнет из-за туч, чтобы поцеловать вас и обещать скорую встречу, «Не грусти, человек, ночь не вечна, мрак не отнимет надежды, подожди немного, я вернусь!» Есть, конечно, и черный турмалин. На самом деле он скорее темно-синий и таит в себе капельку северного сияния, но это другая история, а наша начинается в маленькой стране короля Рэя.

Расположенная у берегов Ледовитого океана, она знала лишь лето да зиму. Весна и осень появлялись лишь несколько дней в году — ложишься спать зимой, а на следующий день весна. Не успел нарвать цветов, как уже лето в самом разгаре, и полярный день наступает, и солнце круглые сутки не сходит с неба несколько месяцев. Потом приходит осень. За три, семь дней пролетает она в желто-бордовом наряде и обычно после воскресенья на крыльях полярных ветров является зима. Мигом укрывает землю снегом и полгода творит свое колдовство.

Немудреной казалась жизнь в этом суровом королевстве. Летом лови рыбу, собирай грибы, ягоды. Зимой ухаживай за стадами оленей, топи жаркие печи, чини сети, охоться на песцов, а если силен да храбр, то и на белых медведей. По король Рэй слыл среди подданных чудаком. Больше всего на свете он любил музыку. Знал старинные баллады, сам мастерил музыкальные инструменты. Так, рассказывали, придумал он странную скрипку, которую назвал «гудуном». Сотворенная из огромной раковины, над отверстием которой протянуты были струны, скрипка подчинялась смычку, однако издавала звук духового инструмента. Когда король выходил на улицу и брал в руки гудун, происходило что-то невероятное. Звуки гудуна были звуками самой природы: казалось, что завывает метель, шумят волны океанского прибоя, воют волки, стонут медведи, звенят голубовато-зеленые льдины. Не одни люди поддавались очарованию королевской музыки — стада оленей рвались в город, словно хотели увидеть источник волшебного зова, ветры поднимались среди безмятежного покоя, морские котики выползали на берег и устраивали танцы и игрища, раскачивая головами и ревя во все горло. Многое можно 1 было бы рассказать о короле-музыканте, но не о нем одном наша история.

Нельзя не отметить странных гостей, что являлись к королю после его выступлений. Были среди них шаманы в одеждах из звериных шкур с гулкими бубнами, были седые ворожеи, были храбрые китобои и охотники… Но случались и совсем необычные люди, словно пришедшие из загробного мира. Они ни о чем не спрашивали и не отвечали на вопросы. Молча останавливались перед королем, смотрели на него и уходили. Могильным холодом веяло от них и ледяным огнем светились их глаза. Придворные шептались, что король может вызывать души давно умерших людей, и эти встречи утешают семьи тех кто ушел из дому и не вернулся. Прощание с родными устраивал король Рэй для своих подданных, и великим утешением были эти встречи.

Проходили годы, и старел музыкант. Приблизилось время ухода и для самого короля. Призвал он к себе свою единственную дочь Линдэйл для прощания.

— Дочь моя, — сказал он, — я должен покинуть этот свет и тебя. Не услышишь ты больше моих шагов во дворцовых покоях, не увидишь, как я поднимаюсь на башню, чтобы приветствовать восход солнца! Но моя любовь останется с тобой и будет помогать тебе в жизни. Однажды, когда удалась мне новогодняя песня, явился ко мне одинокий охотник и подарил талисман. Это розовый драгоценный камень, который, слыша мою музыку, то разгорался, как уголь в камине, то затухал, как глаза умирающего зверя. Я понял, что это живой камень и к тому же бессмертный. Ныне я передаю этот талисман, и он будет служить тебе как охотнику, которого уберег и вернул от смертного сна. Помни, что имя камня и охотника одинаковы, — в этом тайна, которая может быть откроется позднее. Обращайся к нему по имени Турмалин, и он услышит тебя.

Много горьких слез пролила принцесса Линдэйл после смерти своего отца. Но она должна была управлять страной, да и пришло время подумать о собственном счастье. Тут следует сказать, что принцесса была совсем не готова к самостоятельной жизни. Привыкнув к постоянной заботе короля, она мало j думала о своей судьбе. Как и всякой юной девушке, ей хотелось необыкновенной любви, но ее терзали внутренние сомнения. Что, если претенденты на ее руку захотят лишь получить власть и богатства, завещанные отцом, а сердце ее останется никому не нужным.

Меж тем после траура опять стали устраиваться балы и праздники. Немало юных принцев, не испугавшись холодов, прибывали ко двору с тайной целью разглядеть наследницу престола и, возможно, примерить корону полярной страны. Их изысканность и любезность смущали Линдэйл. Она стеснялась кому-либо оказывать предпочтение, чтобы не обижать других. Тем не менее однажды ко двору прибыл особый гость, молва о котором опережала его появление. Звали его Белый Свэн, что означало «лебедь». Правил он государством, лежащим на островах, был очень храбр, богат и красив. Он построил несколько городов и замков на своих островах, и архитектура их поражала оригинальностью и выдумкой. Одни их названия уже подстегивали воображение — замок Звезды, храм Лунного Света, город Голубых Волн, парк Закатного Солнца и остальные в том же духе. Идеалом принца была красота, и он искал ее в любом уголке мира, готовый жертвовать своими богатствами, свободой и жизнью. О том повествовали стихи принца, которые он слагал весьма искусно, и конечно же, Белый Свэн еще нигде не встретил дамы, покорившей его сердце.

Бедная Линдэйл, узнав все известия о принце, разом и испугалась визита, и размечталась о том, чтобы обратить на себя внимание заморского героя. Ей хотелось найти свой идеал, и казалось, именно этот принц сумеет сделать ее счастливой. Ведь она также поклонялась красоте. Однако что, если она не понравится ему?

И вот Линдэйл надела на руку кольцо с турмалином и попросила его о помощи. На следующий день, когда состоялась встреча с принцем, дочь короля Рэя была столь ослепительна и неотразима, что собственные придворные не узнавали своей повелительницы. Причем складывалось впечатление, что каждый видел ее по-своему. Одни воспевали ее походку, другие — волосы, третьи — глаза. Но кто-то утверждал, что глаза ее голубые, а кто-то видел зеленый янтарь, кто-то воспринимал ее как блондинку, а кто-то как брюнетку или рыжеволосую. Но главное, что все были очарованы, и в первую очередь сам принц. Итак, Белый Лебедь сложил свои крылья у ног принцессы Линдэйлы. Шли дни, праздник следовал за праздником, а принц с островов не мог очнуться и совершенно позабыл об отъезде и вообще о своей стране. Однако принцессу мучило одно обстоятельство. Она должна была не снимать своего волшебного кольца, которое даровало ей красоту, соответствующую идеалу каждого, кто на нее смотрел. Но Линдэйл хотелось стать собой и покорить принца не внешностью, а своей душой, своим сердцем. Ведь так трудно чувствовать себя картиной либо живой скульптурой, не позволять себе никаких слабостей, никакой свободы!

Уж сколько раз принцесса снимала кольцо, но страх потерять любовь принца вновь заставлял ее обращаться к помощи талисмана. И вот однажды весь двор вместе с гостями отправился на охоту. Звонко перекликались охотничьи рога, лаяли собаки, весело сверкали смоляные факелы. Кавалькада всадников углублялась в лес. Охота казалась удачной и увлекательной. Уже столько дичи было добыто, но азарт толкал людей к продолжению. Белый Свэн скакал рядом с принцессой и удивлял ее своей ловкостью и отвагой. Меж тем никто не заметил, что поднялся ветер, пошел густой снег и внезапно разразилась буря. Охотников мигом разметало по сторонам. Страшный свист ветра заглушал самые звучные рога, а снегопад залеплял глаза. Это была самая жестокая и ужасная буря, которую прозвали Черной Пургой. Она оглушала и ослепляла охотников и несла им верную смерть. Видя отчаянное положение, принцесса вспомнила о своем талисмане.

— Турмалин! Помоги! — крикнула она и бросила кольцо в самую гущу тьмы. Что было у нее на сердце, трудно сказать, зато вой пурги внезапно утих, небо расчистилось и северное сияние засверкало над лесом.

— Вы спасены! — обратилась Линдэйл к принцу, но он не ответил ей.

— Где это мы? И где принцесса?

С ужасом девушка поняла, что лишилась своего обмана и Белый Свэн не узнает ее.

— Послушайте, принц, пурга отняла мою прежнюю внешность, но ваше сердце должно узнать меня. Ведь вы говорили, что любите меня! — плача, бормотала Линдэйл.

Все было напрасно, как и уверения подъехавших придворных, что она и есть их настоящая принцесса… Ничто не подействовало на Белого Свэна. Он холодно простился и заявил, что отправляется искать свою избранницу.

— Клянусь посвятить этому свою жизнь и не вернуться обратно, не достигнув своей цели.

Это были его последние слова, и он покинул принцессу. Отчаяние охватило Линдэйл. К горю от потери любви присоединилась уверенность, что принц отправился на верную гибель. Забыв обиду, принцесса стала готовиться разыскивать принца.

Меж тем к охотникам, вернувшимся домой, присоединился еще какой-то человек. Он просил у принцессы аудиенции.

— Ваше высочество! — сказал он. — Я пришел к вам с тем, чтобы оказать помощь.

— Разве вы знаете, в чем я нуждаюсь, — вздохнула принцесса.

— Думаю, что да. Вы потеряли талисман, оставленный вам королем Рэем!

Принцесса вздрогнула. Незнакомец склонил голову.

— Не пугайтесь, ваше величество! Я не волшебник. Раньше меня называли Одиноким Охотником, и еще мое имя Турмалин. Не стоит рассказывать мою историю с самого начала. Скажу только, что я был воспитан в королевской семье, но ни слава, ни богатство, ни власть не прельщали меня. Более всего меня привлекала природа, ее суть. За внешней формой я всегда искал душу и пытался овладеть через нее сущностью жизни. Много узнал я о животном царстве, не меньше — о растительном и, наконец, о минералах. Связь стихий поразила меня. Например, многие ветры прячутся или зарождаются в камнях, вода связывается с огнем в некоторых драгоценных кристаллах, жизнь цветов определяется огнем минералов, придающих им краски.

Однажды я потерял близкого человека, заблудившегося во время бурана. Тогда я стал охотником за ветрами. Движением огромных масс воздуха руководит какая-то сила. Для меня нет сомнений, что это душа ветров. За стадом оленей, несущимся по тундре, всегда следует пастух, направляющий его, так и с ветрами. В преддверии бури, когда люди и звери прячутся в убежища, я снаряжался на охоту. В стальных доспехах рыцаря, вооруженный копьем с шаманскими камнями, я сражался с бурей и искал ее сердце. Нет, я не мог убить бурю, но я укрощал ее и заставлял подчиняться себе. Сила ураганов могла пронести меня над всем миром, и я чувствовал радость победы, и, казалось, был счастлив. Однако нельзя безнаказанно вмешиваться в жизнь стихий. Как-то ветры объединились и устроили охоту на меня самого. Я мог погибнуть, но меня укрыл волшебный камень. Моя живая человеческая душа вступила в союз с турмалином, а кровь моего сердца окрасила его в красный цвет. Я сохранил свою душу, но, потеряв тело, обрел плоть в камне. Ваш отец своей волшебной музыкой пробудил меня ото сна и вернул в человеческий мир. Мое тело, скованное вечным холодом, сохранилось для жизни. Благодарный королю, я готов был служить и вам. В эту несчастливую охоту вы швырнули камень в Черную Пургу. Поверите ли, но волшебство талисмана не только укротило стихию, но одарило бурю вашей удивительной красотой. Боюсь, что ваш принц попадет к ней в вечный плен, если сумеет ее найти. Если вы готовы следовать за ним, то нам надо поспешить. Скоро Черная Пурга вновь посетит эти места.

И впрямь, яростная буря опять нагрянула в полярное королевство. На пустынной белой равнине рыцарь Турмалин встретил свою противницу и остановил слепящую громаду Пурги. Она бессильно повисла над землей, где сошлись четыре фигуры. Кроме принцессы и Турмалина, там были еще принц Белый Свэн и Черная Пурга в облике прекрасной Линдэйл.

— Мы пришли спасти вас, принц! — сказала девушка.

Вы в руках не человека, а стихии, принявшей человеческий облик. Возвращайтесь во дворец или на свои острова. Никто не посмеет преградить ваш путь.

— Нет! — ответил принц — Я останусь со своей мечтой. Пусть ее воплощает человеческая душа или дух стихии. Мне все равно. Если вы хотите вернуть меня, то верните себе прежний облик.

— Нет! — отозвалась, как эхо, Линдэйл. — Я останусь собой, даже если никто не изберет меня своей возлюбленной.

Рыцарь Турмалин соскочил с коня и преклонил колено:

— Клянусь, что вы были, есть и будете дамой моего сердца, и ничто не помешает мне исполнять все ваши желания.

И все четверо разошлись. Линдэйл и Турмалин вернулись в столицу, где их встретила праздничная толпа народа, славя принцессу и ее избранника. А принц Свэн с Черной Пургой в серебряной карете, запряженной ветрами, умчались в сторону океана, где пути их не могли скреститься с великим охотником Турмалином. И сверкающий всеми цветами радуги, перламутрово-ледяной трон владыки Севера в тот год остался пустым.

Разочарованный принц

В одной стране, которую вы напрасно стали бы искать на карте, жил принц. И притом удивительный. Он удивлял своих родителей, мудрого короля и прекрасную королеву. Он удивлял своих верных придворных и всех жителей своего королевства. Что бы ему ни предложили, он неизменно задавал вопрос: «Зачем?», и совершенно невозможно было на него ответить.

— Ваше высочество, вы должны постигнуть много, много наук, — говорили принцу.

— Зачем? — спрашивал он.

— Чтобы много знать.

— Зачем?

— Чтобы мудро управлять страной и прославить свое имя.

— Зачем?

Его наставники в конце концов терялись и сами начинали думать про «зачем».

— Ваше высочество, — обращались к принцу министры. — Вы не соблюдаете этикет. Ездите без свиты. Ваша одежда заставляет краснеть самого короля. И вы всегда опаздываете к обеду. Ваше поведение бросает тень на королевское достоинство, а оно должно сиять, подобно солнцу, без единого пятнышка.

— Зачем? — спрашивал принц. И когда охрипшие министры наконец умолкали, не в силах убедить его, он улыбался и уходил.

В своем замке принц чувствовал себя прекрасно. Он приказал убрать все часы.

— Время не трогает тех, кто забывает о нем, — заявил он своим приближенным.

Лучшим занятием для себя он считал пускание мыльных пузырей и игру с солнечными зайчиками. Как на него ни сердились, однако вскоре должны были признать его забавы очень даже милыми. Еще бы, ведь принц умел среди зимы устраивать радугу, от его бесчисленных пузырей становилось веселее жить. Солнечные зайчики не оставляли темноты ни в одном уголке, и это прекрасно прогоняло любые печальные мысли.

Тем не менее принц вызывал серьезную озабоченность, гонцы один за другим спешили с докладами о нем.

Их высочество изволили сегодня заснуть прямо на камнях у моря.

Их высочество изволили целый день разглядывать простой колокольчик.

Их высочество позавтракали с каким-то простым рыбаком.

Ясно, что у короля голова шла кругом от всех этих забот. Наконец министрам пришла блестящая идея, с которой они и явились к королю.

— Ваше величество, известно ли вам, что сын ваш прослыл в народе разочарованным принцем? И все потому, что он ничего не хочет делать. Мы нашли выход, и притом единственный. Чтобы исправить положение, надо его очаровать.

— Каким образом? — спросил король.

— Вы повелите ему отправиться за море добывать прекрасную принцессу. Он несомненно очаруется, мы его женим, и все пойдет как надо.

Как ни сопротивлялся принц, ему все же пришлось собираться в путь, король и королева вышли его проводить, и на глазах у них блестели слезы, корабль поднял якорь, и ветер надул его парус.

— Зачем? — крикнул принц, стоя на капитанском мостике.

— Чтобы ты стал счастлив, — отвечал король.

— Но я и так счастлив.

«Ну, чтобы мы успокоились и стали счастливы», — подумал король.

И вот приплыл принц к зловещим скалистым берегам. Стаи воронья с хриплым карканьем кружились над черным замком волшебника. Сам он стоял на самой высокой башне. Бархатный плащ уродливым горбом развевался за его плечами, и закатное солнце окрашивало его в цвет крови.

Уже семнадцать лет злодей держал в плену юную принцессу. Он создал ее прекрасной в противовес своему безобразию. Утренняя заря пожертвовала лучи для ее кожи, лилии поделились своей белизной, гладиолусы — стройностью, розы — благоуханием. В общем, это была прекраснейшая из принцесс, когда-либо рождавшаяся в мире. Волшебник был от нее без ума и сражался с отчаянным упорством.

— Послушай, давай кончим бой, и я уеду обратно, — сказал принц, которому стало жалко волшебника.

Злодей так удивился, что долго не мог сказать ни слова.

— Нет, так нельзя, — наконец промолвил он. — Я знаю, что мое дело кончено и ты должен победить меня.

— Зачем? — спросил принц.

— А затем, — рассердился волшебник, — что, если я одолею тебя, сюда сразу же явится толпа храбрых рыцарей и будет за твою смерть мстить, а потом начнет делить принцессу. Сколько же еще прольется крови, и неизвестно, в какие руки попадет мое дитя. А ей я меньше всего желаю зла.

И кажется, впервые принц был удовлетворен ответом. Волшебник скоро сдался. Они дружески простились, и принц торжественно возвратился домой. Пышно отпраздновали свадьбу принца и принцессы. И казалось, что перемены должны вот-вот наступить. Теперь стоило принцу задать свой обычный вопрос «Зачем?», как принцесса тут же отвечала: «Я так хочу, этим ты докажешь свою любовь ко мне». «Зачем?» — шептал бедный очарованный принц, но его уже не слушали.

Все становилось на свои места. Только улыбка больше не появлялась на губах принца, и голос его потерял звонкость. Пришла весна, и принц стал снова пропадать на берегу моря.

— Ты уже не хочешь видеть звезды на дне моих глаз? — спрашивала принцесса.

— Зачем? — отвечал принц. — Я вижу их достаточно в небе, и они ничем не хуже твоих.

— Наша казна опустела, и я не могу заказывать себе новые платья каждый день. Ты должен пойти на войну, — говорила принцесса.

— Зачем? Ведь солнце не меняет своего наряда, а кто может сравниться с его красотой?

И опять принца стали звать разочарованным. Но ко всему прочему он становился опасен. Уже столько людей начали, подобно ему, задавать вопрос: «Зачем?»

И вот опять собрались министры. Король и королева уже скончались, а потому приговор принцу был очень жестоким.

Принцесса не прощала обид. Это был ее единственный недостаток. В остальном же она оставалась абсолютно прекрасной. Решено было отправить принца на голый необитаемый остров, дабы он смог там одуматься. Когда ему это объявили, он впервые не задал своего вечного вопроса.

Прошел год. Целая флотилия богато разукрашенных кораблей двинулась к острову, куда был сослан принц. Без него в стране все пошло как надо, но стало невероятно скучно. Даже принцесса с нетерпением ожидала конца изгнания разочарованного принца.

Когда наконец суда бросили якоря у острова, то капитаны с удивлением обнаружили, что необитаемый пустынный остров превратился во что-то чудесное. На нем росли пальмы, благоухали цветы, порхали разноцветные бабочки, пели птицы.

И самое необыкновенное было то, что цветы напоминали глаза принца, веселые ручейки сверкали, как его улыбка. Ветер пел в ветвях деревьев любимые им песни, волны бились, как его сердце. Но самого принца нигде не нашли.

И только когда корабли поздно вечером отчалили от острова, им вслед раздался вздох, и берег произнес имя принца.

«Уж не превратился ли он сам в остров? — подумала принцесса. — Но тогда его ни за что не назовешь разочарованным».

Дорога

Однажды в горах встретились два человека. Один был Странник. Странными были его поступки, и вся жизнь была странной. Он жил, сам не зная зачем, бродил по свету, не выбирая дороги, прислушиваясь лишь к собственному сердцу. Но пожалуй, самым необычным было его умение увлекать за собой в скитания все, что ему нравилось. Стоило ему прикоснуться к какой-либо вещи, как она обретала способность к движению и начинала странствовать. В самых глухих дебрях Странник неожиданно мог встретить дом под черепичной крышей, в котором когда-то останавливался на ночлег далеко от этих мест. Или в пустыне он вдруг наталкивался на дерево с густой кроной, виденное им где-то в северных краях. Правда, люди не верили в чудеса и говорили, что все это являлось Страннику во сне. Но согласитесь, видеть такие сны — не чудо ли?

Второй человек был Путник. Он всегда знал цель своих путешествий и, прежде чем отправиться в дорогу, старательно готовился, долго обдумывая каждую мелочь. У него не было потребности в чуде. Все необходимое он нес в своем мешке. Карта и компас были непременными его спутниками, благодаря чему каждый его шаг был выверен. Он чувствовал себя совершенно независимым. Да-да, он был независим и горд. И надо же было столь разным людям встретить друг друга!

Стоял холодный осенний вечер. Ветер срывал желтые листья с деревьев. Путник удивленно заметил, что одежда Странника ветхая и совсем не приспособлена к ночлегу, а за спиной вообще нет поклажи.

— Как ты думаешь провести ночь? — спросил Путник, собираясь разжечь костер.

— Очень просто! — ответил Странник, вглядываясь в сумерки. — Вон там я вижу пещеру, в ней наверняка есть старинная трубка и душистый табак.

Путник решил, что Странник шутит, но каково же было его изумление, когда, войдя в пещеру, он ощутил едва уловимый запах ароматного табака! Более того, пол пещеры был устлан ковром, а перед очагом стояло кресло старинной работы, украшенное львиными мордами.

— Что за чудеса! — воскликнул Путник— Или тебе ведомы тайны ворожбы?

— Нет-нет, — рассмеялся Странник. — Просто вещи умеют странствовать не хуже людей, и я часто встречаю в трудную минуту тех, с кем однажды свела меня дорога.

— Поверить в странствующее кресло?.. — пробормотал Путник.

Наутро он впервые в жизни изменил своему правилу идти заранее намеченным путем и отправился вслед за Странником в горы.

Долго они странствовали в горах, и всюду их сопровождали чудеса. Но вот Странника потянуло к морю.

— Послушай, ты непоследователен, — сказал Путник. — И на что тебе сдалось море, если горы щедро одаривают нас? Почему ты хочешь изменить им?

— Не знаю, — отвечал Странник улыбаясь. — Мне хотелось побывать в горах, а теперь меня зовет море. Я никому не давал слова хранить верность и свободен идти куда захочу.

Путник совсем не разделял его стремлений, но за время их общих скитаний успел привязаться к чудаку и не мог найти в себе сил расстаться с ним. Вот они пришли к морю, где их, конечно же, ждал старинный корабль, — и отправились в синюю даль. Душе Путника открылись новые горизонты.

А потом они снова странствовали по земле, и куда только не приводило их беспокойное сердце Странника! Верный самому себе, Путник следовал за своим приятелем, таща мешок с поклажей.

Как ни убеждал его Странник освободиться от лишнего груза, Путник не мог изменить своему правилу. Конечно, он не пользовался своими вещами, но мешок за спиной давал ему чувство независимости. Он по-прежнему оставался гордым Путником. Странник же решил помочь товарищу. Не мог же он идти налегке, когда его приятель надрывается от ноши. Часть поклажи Путника перекочевала на его спину.

«Ну что ж. Пусть Странник почувствует себя хоть за что-то ответственным, — думал Путник. — Глядишь, это научит его жизни, и он станет таким же практичным, как я».

Увы, эта уступка обошлась им дороже, чем можно было подумать. Странствующие вещи почти перестали попадаться им на пути, и чудесам пришел конец. А так как Странник собирался не оставлять дорогу, то и ему пришлось носить за собой все то, что составляло Дом.

И вот Путник вконец устал. Красота мест, где они проходили, утомила его. Ему представлялся настоящий, основательный Дом. Но он не мог признаться Страннику, что уже устал от дороги. Ведь тогда он перестанет быть Путником и Странник будет вправе покинуть его. А на это он не согласился бы ни за что на свете: в его сердце родилась любовь. Ему нужен был Странник, но не бесконечные странствия. Цель Путника была достигнута и шла с ним рядом, ему стало нечего искать на дороге.

— Послушай, — обратился Путник к своему неугомонному другу, — ты заставляешь меня страдать.

— Каким образом? — изумился Странник.

— Да разве ты не понимаешь? Ты открыл мне целый мир, которого я дотоле не знал. Наконец, ты пробудил в моем сердце любовь. И вот теперь я боюсь, что ты бросишь меня, как те вещи, к которым ты прикасался, и, подобно этим вещам, я буду обречен на вечные скитания.

— Может быть, я и давал свободу вещам, — тихо ответил Странник, — но неужели дар делает дарящего должником?

— Если ты бросил семя, то обязан взрастить его, — отвечал Путник с неумолимой логикой. — А ты заронил в моем сердце любовь…

— Разве любовь рукотворна?

— Да, конечно, — твердо сказал Путник.

— Тогда, пожалуй, можно согласиться и с тем, что она превращается в цепи, — прошептал Странник. — Что же я должен сделать, чтобы ты не страдал?

— Дай клятву, что будешь любить меня, никогда не покинешь, что мы всегда будем вместе. Я тоже поклянусь в этом, — добавил он.

— Хорошо, — согласился Странник, — но пусть в клятве первым будет то, что нас объединяло, — любовь к дороге.

И они поклялись.

— Послушай, — сказал Путник спустя некоторое время. — Может быть, нам остановиться? Небо и солнце движутся нам навстречу. Мир меняется с каждой секундой. Чего мы ищем в дороге? Пусть весь мир странствует мимо нас, и это будет так же, как если бы мы странствовали по миру.

— Мы странствуем не по миру, а вместе с ним, — ответил Странник.

— Я не пойму тебя, — сказал Путник, — силы мои истощились, и я не могу идти дальше. Помоги мне построить Дом.

Дом был построен, и Странник хотел идти дальше, но у порога, обернувшись, он увидел Путника. «А клятва любви?» — читалось в его взгляде. И Странник остался…

Прошло некоторое время. Путник был счастлив. Но сердце Странника исполнилось тоски по дороге, и однажды оно остановилось. Долго горевал Путник на могиле своего товарища: «Он умел только странствовать и не мог жить иначе. Я говорил ему о своей любви, а он — о любви к дороге. Но вот я живу без него, а он умер без своей дороги. Что же это за чувство, которым он пожертвовал ради меня, зная, что обрекает себя на смерть?»

Как-то случайная причуда подтолкнула Путника к необдуманному поступку. Он примерил на себя одежду Странника. Она оказалась впору. И вдруг ноги Путника, не выбирая дороги, понесли его куда глаза глядят. Он шел и шел. А потом ему стали попадаться странствующие вещи.

Однажды Путник остановился у ручья и в отражении воды увидел, что превратился в Странника. Да-да, в самого настоящего Странника. И только тогда он ощутил эту странную любовь к дороге. Он понял также, что любовь его друга к нему, Путнику, была следствием той великой любви к странствиям, которая владеет всем миром.

Дон Карлос

Не так часто в руки историков попадают частные архивы, где в дневниках, письмах, записках запечатлены жизни семьи, рода, а значит — и время, когда жили эти люди. Любопытно, как одни и те же перипетии повторяются в разных поколениях и, словно волны, пробегающие по морю, ищут берега и завершения своему движению…

Вот так, в старые времена, в городе Толедо жила славная семья де Альбареда. Глава семьи дон Ансельм однажды не вернулся из похода на мавров, и соратники его говорили, что видели его сраженным на поле боя. Испанцы терпели поражение и не могли забрать с собой раненых и убитых. В день, когда семья де Альбареда получила скорбную весть, бушевала гроза, лил дождь и холодный ветер свистел во всех щелях. Осиротевшая супруга дона Ансельма — синьора Эрмина вместе с дочерью Вероникой сидела у портрета мужа. Три тонкие зажженные свечи освещали бледное лицо на полотне, темные глаза, легкую улыбку, прячущуюся в усах. Хозяин дома словно не верил в свою смерть и продолжал жить. Взгляд его завораживал. Казалось, еще мгновение — и он что-то скажет…

Но вместо этого за порогом дома послышались царапанье и жалобное мяуканье. Сеньорита Вероника открыла дверь, и в дом вбежал мокрый черный котенок, обнюхал хозяев и уселся у камина. Не прошло и пять минут, как он обсох и оказался таким пушистым, что вдвое превысил свои первоначальные размеры, а его тень на стене походила на тень огромного хищника. Не долго думая, котенок прыгнул на спинку кресла, где обычно сидел дон Ансельм, и, разлегшись на нем, уютно замурлыкал.

— Уж не отец ли посылает нам утешение? — молвила дочь, отирая слезы.

Мать задумчиво кивнула, оставаясь в своих печальных мыслях.

Кот оказался чудесным: он любил своих хозяев и был предан им душой и телом, а еще он обладал целительными силами. Стоило ему только почувствовать чужую боль, он тут же спешил на помощь. Печали, дурное настроение, тревога исчезали от его теплого тельца, стоило ему устроиться на коленях и завести свою волшебную песенку — мурр, мурр. Потому без лишних раздумий его прозвали дон Мурамур.

Надо сказать, таланты нового члена семьи не ограничивались лечебными свойствами. Кот великолепно разбирался в людях, и не один мошенник, пришедший в дом с корыстными целями, был разоблачен им. Дон Мурамур не давался в злые руки или начинал шипеть на недостойного доверия. Однажды нищий бродяга явился просить подаяния и рассказывал, что он знал дона Ансельма по последнему походу и пытался его спасти, но сам был ранен. Когда несчастная вдова собиралась уже отсыпать гостю немалую толику их скудных средств, кот внезапно прыгнул на голову бродяге и сорвал шляпу, из которой, как дождь, посыпались золотые монеты. Нищий кинулся их подбирать, а дон Мурамур продолжал нападать на него, издавая воинственные вопли.

Случай этот прибавил славы коту, и порой семье де Альбареда перепадали хорошие деньги от судейских господ, когда они брали дона Мурамура, чтобы определить, виновен ли преступник. К чести четвероногого судьи надо сказать, он ни разу не ошибся, что подтверждали дальнейшие обстоятельства.

Меж тем пришло время сеньорите Веронике выбирать себе мужа. Она была прелестна, и от женихов не было отбоя. И вот девушка отдала решение своей судьбы в мягкие лапки своего любимца. Кот был достаточно понятлив и деликатен. Он не демонстрировал своих симпатий и антипатий, когда его гладили, но спокойно уходил к хозяйке. И лишь однажды он забрался на плечо к дону Игнасио де Вайреда и не слезал с него, пока тот не направился вместе с ним к Веронике. Выбор этот вызвал насмешки других претендентов: дон Игнасио был достаточно знатен и богат, но возраст его намного превышал невестин. Это не смутило Веронику, она словно вновь обрела отца, которого любила всем сердцем. Де Вайреда отличался спокойствием, умом и порядочностью, то есть тем счастливым сочетанием достоинств, которым не обладали его соперники.

Семья новобрачных переехала в замок дона Игнасио в окрестностях Толедо, где была хорошая библиотека, галерея редкой живописи и скульптуры. Правда, замок оказался запущенным и в нем поселились огромные крысы, но тут представилась новая возможность для дона Мурамура проявить свои способности. Кот повел войну необычайно успешно. Поскольку противники превосходили его числом, а порой и размерами, он решил обзавестись союзниками. Он забрался на шпиль самой высокой башни и на закате стал испускать истошные вопли и рулады, которые привлекли внимание сов. Одна из них несколько раз облетела дона Мурамура и нырнула в пустые залы замка. Охота оказалась удачной, и на следующую ночь еще три совы посетили жилище де Вайреды. Их дикий хохот и стенания заставили устрашиться не одно крысиное сердце. А мудрый кот нашел слуховое оконце, ведущее в подвалы, и каждый день приходил к нему и громко мяукал. Теснимые ночью совами, а днем пугаемые голосом кота, призывающим на бой, полчища грызунов покинули облюбованный замок. Жизнь налаживалась, и в этом была несомненная заслуга кота. Его целительные способности, интуиция и блестящие подвиги в боях с крысами создали ему недурную репутацию, и звонкий золотой ручеек мало-помалу наполнял карманы его хозяев.

Но мирное существование кончилось, когда родственник Аррагинского короля дон Гарсия де Вильрагута случайно встретил Веронику на дворцовом балу. Это был коварный идальго, не встречавший отказа своим желаниям, и красота донны де Вайреда завладела его воображением. Нет, тут была не только страсть — внушительное состояние дона Игнасио привлекло внимание де Вильрагуты не менее его владелицы. В голове хитроумного авантюриста созрел план, и вскоре он принялся за его осуществление.

Как-то вечером к замку примчался гонец с известием — дону Игнасио срочно требовалось прибыть в Толедо. Игнасио немедленно оседлал коня, не обратив внимания на тревожное поведение кота: он пытался помешать хозяину ехать, а затем побежал за ним вслед.

В темном ущелье, почти рядом с замком, де Вайреду ждали три всадника. Без предупреждения и без объяснения они напали на Игнасио. Приняв их за грабителей, он пытался предложить им выкуп, но это были убийцы. Через несколько минут отчаянной схватки старый идальго, весь израненный, оказался на земле. Три шпаги готовы были вонзиться ему в грудь, но внезапно с душераздирающим воплем на них бросился кот. Увы, пара ударов сапогом отбросила его в сторону, и наемники вновь обратились к старику.

— Одну минуту, — сказал тот, — выслушайте меня, и вы не пожалеете об этом. Я обречен, и мне ничего не остается, как сделать вас своими наследниками. Тот, чья шпага ранила меня первой, получит золотой ключ от замковой сокровищницы. Тот, кто был вторым, получит крест с бриллиантами. Третьему я завещаю свою шпагу и коня, они стоят много золота, и сам король просил меня продать их ему. И еще одна вещь — мое родовое кольцо с изумрудом, оно должно принадлежать моему коту. Это моя последняя воля — и берегитесь нарушить ее. Иначе вас постигнет проклятье умирающего.

Будто поняв слова хозяина, дон Мурамур подбежал к Игнасио, и тот надел ему на лапу свой дар. Кот метнулся в сторону и слился с темнотой ночи.

Убийцы молча завершили свое кровавое дело. Оставалось выяснить очередность нанесенных ран. Дон Игнасио, вероятно, предвидел это. Они начали спорить, и вскоре снова зазвенели шпаги, алчность победила все доводы. В живых остался один разбойник, да и то раненый. Он собрал все драгоценности и уже хотел сесть на коня, когда из тьмы появился дон Гарсиа. Не говоря ни слова, он вонзил в сердце убийцы шпагу и свистнул слуг. Погрузив дона Игнасио и его трех убийц на лошадей, они двинулись к замку де Вайреды.

Все похищенное у дона Игнасио Гарсиа вернул его вдове и указал на убитых разбойников.

— Я никогда не прощу себе, что опоздал и не спас дона Игнасио. Ведь я слышал еще на дороге звон стали…

Да, он даже пролил несколько слезинок и сказал, что относился к покойному как к своему отцу. Гарсиа принял участие в пышных похоронах и заявил, что останется в замке какое-то время, чтобы скрасить дни траура Вероники.

Меж тем кот исчез и не появлялся с момента гибели хозяина. С его стороны это было разумно — страже замка, которую составляли теперь люди дона Гарсии, было приказано схватит его и уничтожить. За голову кота назначили хорошую цену, и конечно, все это надлежало держать втайне от синьоры вдовы.

После всех этих событий Веронику охватило странное бесчувствие, ей не хотелось ничего делать, даже жить. Словно во сне она двигалась, говорила, но в этом не участвовала ее воля. Дон Гарсия опекал ее и решал за нее все дела.

И однажды, сама не понимая, что произошло, она надела платье невесты, чтобы обвенчаться с доном Гарсиа де Вильрогута.

Много гостей собралось на свадьбу. В церкви Санта-Марии жарко грели свечи, и люди теснили друг друга. Вышли новобрачные. Невеста была бледна и печальна, жених, напротив, оживлен. Внезапно его оживление сменилось гневом: на капители одной из колонн он увидел черного пушистого кота. Выхватив шпагу, он стал угрожать животному. Его брань и крики посеяли панику среди толпы, гости решили, что жених сошел с ума. Меж тем кот, улучив момент, бросился вниз и вцепился в лицо врагу. На лапке его сиял родовой изумрудный перстень дона Игнасио.

Свадьба была расстроена, а дон Гарсиа прослыл безумным и был удален от двора.

Далее записки истории рода де Альбареда обрываются. Но по прошествии двухсот лет вновь можно обнаружить странное повторение, продолжение этих событий, но уже с потомками тех, с кем они происходили.

Итак, история начинается с фигуры дона Карлоса — загадочного человека с изумрудно-зелеными глазами, которые никто не видел закрытыми. Его приютила сердобольная семья дона де Альбареды, в зимнюю пору, когда бушевала гроза и в воздухе висело траурное известие о гибели отца и мужа. Донна Элеонора и ее мать решили взяться воспитывать умиравшего от голода мальчика.

Странно, он казался нищим и был завернут в лохмотья, но на его груди висело на шнурке кольцо с изумрудом и гербом дона де Вайреды.

Ребенок быстро оправился от невзгод и истощения; так же легко овладел он многими премудростями, которые надлежало знать молодежи. В первую очередь это было владение оружием. Дон Карлос обладал поразительной ловкостью, и вскоре его признали как первую шпагу королевства. Мало кто осмеливался встать на его пути, а о его похождениях слагались легенды. Он скакал на диких необъезженных жеребцах, танцевал в тавернах подряд три дня и три ночи на праздник Святого Яго, он взбирался на стены и башни самых неприступных замков, он выигрывал состязания поэтов. Тем не менее многие сторонились его. Дон Карлос никогда не спал и вел ночную жизнь. Серенады, которые он пел под окнами дам, порой не давали уснуть всему Толедо. Но прервать его не решались. Единственной, кому он безоговорочно подчинялся, была донна Элеонора. Кажется, ее он любил по-настоящему и был предан ей до самопожертвования.

Далее упоминается, что, опасаясь слухов, а может, желая устроить свою жизнь, сеньорита Элеонора соединила свою судьбу с доном Габриэлем де Вайреда, старым Идальго, чем-то пленившим красавицу. Затем появляется вельможный синьор Пере Лопес, кутила и сердцеед, и пытается устранить почтенного дона Габриэля, чтобы затем завладеть Элеонорой и наследством ее мужа. Дон Карлос останавливает преступление и отправляется в Толедо вместо предполагаемой жертвы. Он закалывает троих разбойников и отрубает уши не в меру ретивому Пере Лопесу. Проходит немного времени, и муж Элеоноры умирает. Дон Карлос утешает ее, и дело заканчивается бракосочетанием. Дон Карлос, не веря своему счастью, соединяется со своей возлюбленной. Увы, вскоре подкупленные Пере Лопесом слуги подсыпают яд в питье, которое убивает донну Элеонору; дону Карлосу удается выжить. После смерти жены он отказывается от своих богатств и раздает их беднякам, а сам становится странствующим монахом. Его принимают за безумца, но его слава целителя вскоре отпирает перед ним двери всех домов. Одного его присутствия, прикосновения достаточно, чтобы утешить и облегчить самые жестокие боли и страдания. Однажды судьба приводит его к постели умирающего соперника — Пере Лопеса. Тот, не узнав дона Карлоса, кается ему, что по его воле была отравлена донна Элеонора. Монах открывает свое лицо и от души прощает грешника. Пере потрясен его великодушием и умирает в слезах, целуя ему руки и молясь за него…

Следы дона Карлоса теряются на дорогах Испании, но он сам является к одру болящих, чтобы утешить и успокоить их, быть может в последнюю минуту жизни. Чаще всего он приходит в ночную пору, поэтому его прозвали Ночным Карлосом.

На этом заканчиваются эти две истории, и остается непонятным, какая связь между котом и человеком. Какая разница в любви, характере, преданности? А может быть, никакой?

Память

Темно в долинах памяти, словно в осеннем сумеречном лесу, где в печальной наготе застыли стволы деревьев, а яркие цветы и буйная зелень листьев обратились в шуршащий под ногами ковер. Нет пути назад. Никакие заклятия не вдохнут жизнь в отцветшие сады, в отзвучавшие песни, в остывшие чувства. Но пусть слезы не тяжелят взора, пусть не медлят ноги, пытаясь обмануть время. Вперед, мой друг. Только не отбрасывай прочь воспоминания, не развеивай пепел прошлого, каким бы ненужным он ни казался. И если хоть высохшая капля останется на дне твоего бокала, который осушил ты много лет назад, прошлое снова вернется. Может быть, даже не ты, но оно узнает тебя…

Времена года — как мудро они повторяются в человеческой жизни, и у каждого по-своему. Весна может быть короткой и хмурой, лето — ненастным и дождливым, зато осень долгая, ясная, истекающая светом и золотом, без единого облачка в беззвучном небе.

Вот так случилось у леди Наэми.

Годы привели ее в пору осени. Но что это была за осень! Перед ней бледнели нежнейшие весны и ярчайшие лета известных красавиц. Кто мог соперничать с Наэми? Конечно, критическому взгляду представилось бы немало несовершенств — красота ее обладала достаточным своеобразием и раскрывалась не каждому встречному. За тонкостью и хрупкостью черт, напоминающих творения японских художников, пряталась необузданность желаний, душа, способная к самозабвенной созерцательности — и к диким, экзальтированным порывам, но никогда к разумной середине. Да, привлекательность Наэми была исполнена скорее гармонией движения, нежели красотой формы. Но можно ли отделять аромат от цветка, блеск драгоценного камня от него самого?

Балы, которые устраивала Наэми, несомненная законодательница мод, походили на мистерии древних и славились не только выдумкой, но и какой-то особой атмосферой, в которой сплетались и разрывались судьбы гостей. Здесь можно было найти и потерять любовь, познать горечь утраты и обрести высочайшее в жизни счастье, обрести веру и разбить мечту. В доме Наэми искусство правило жизнью, и попасть в число приглашенных считалось честью, тем более что хозяйка, невзирая на титулы, оценивала своих гостей по достоинствам, о которых подчас затруднялись судить и сами их обладатели. Ключом к ее выбору, пожалуй, могла служить однажды оброненная фраза: «Важен не сам человек, а кем его можно представить». Это были не просто слова. Наэми переименовывала своих друзей и сама придумывала для них наряды к своим празднествам.

В тот год день рождения Наэми праздновался особенно пышно. Впервые именинница отменила все преграды, и на бал могли прийти все желающие.

Удивление близких, злорадный шепот завистников, усмешки соперниц и врагов сходились в одном: леди решила дать прощальный бал, после которого уступит свое первенство другой.

Столь пышный бал решено было проводить в старом пустующем дворце в королевском парке на берегу моря. Он стоял заброшенным уже более сотни лет и обветшал так, что скорее походил на руины. Наэми и ее друзья любили этого дряхлого отшельника. Через потайные ходы они проникали во дворец, где прошлое давало приют их фантазиям.

Но вот — к празднику проржавелые запоры резных дверей отомкнулись, чтобы впустить, как прежде, веселую толпу разряженных гостей. Стены украсили драпировки, картины, ковры и шкуры; краски искусных художников обновили плафоны и придали блеск мозаике потолков. Но причудливый замысел Наэми не позволил убрать паутину с карнизов, на тяжелых рыцарских латах и серебряных зеркалах лежала вековая пыль. Готовый к торжеству дворец казался напудренным, нарумяненным старцем, нарядившимся в парик и маскарадный костюм, которые, однако, не могли скрыть ни его немощи, ни его морщин.

Маскараду здания должен был соответствовать маскарад гостей: костюм и маска были единственным пропуском на бал.

В назначенный час в нарядах, поражающих великолепием и смелостью, пестрая толпа стала вливаться в залы. Горели канделябры, заставляя воздух дрожать, но в тусклых зеркалах люди не различали своих черт и казались себе смутными тенями, ожившими призраками.

У входа гостей встречала именинница. Зеленая ткань наподобие индийского сари облегала ее высокую стройную фигуру, серебряные и черные нити едва уловимо чертили на одеянии контуры цветов и бабочек Широкие складки у рукавов при движении создавали впечатление крыльев. Белый воздушный парик прихотливым облаком вставал над ясным лбом с тонкими высокими бровями. На глубоком вырезе и вокруг гибкой шеи таинственным подводным огнем светилось изумрудное колье; ему зелеными отблесками вторили серьги и браслет. Весь наряд леди как-то странно сливался, и в памяти оставалась только беззащитная улыбка алых губ.

Наконец опустел подъезд, дорогими винами наполнились заздравные кубки, и искуснейшие ораторы оспаривали честь произнести первый тост, когда снова раздался стук у дверей. Наэми нахмурилась. Никто еще не осмеливался опаздывать на ее вечера. Остановив слуг, она сама сошла к порогу.

Двое кавалеров в запыленных плащах предстали ее взору. Было очевидно, что они только что явились в город и, случайно прослышав о бале, решили попытать счастья. Скрывая за дерзостью смущение, они представились и просили позволения войти во дворец.

Один из них, молодой человек, назвавшийся виконтом Лужером, был примерным баловнем судьбы, рано изведавшим те радости, которые доставляет состояние и привлекательная внешность, оттого разочарованным и циничным, прячущим внутреннюю пустоту за насмешливой манерой. Второй, постарше, барон Гроль, выделялся мужественностью, однако сила, наполнявшая его, была слепа, и скука развращала ее. Как и его приятель, он знал один закон своих желаний — но, пресытившийся, уж ничего он не хотел.

Все это без труда прочла Наэми на лицах вошедших. Впрочем, среди ее гостей едва ли нашелся бы десяток людей, обладавших иными чертами. Не потому ли она предпочла живым лицам общение с масками?..

— У меня праздник, — сказала Наэми, — И появиться в залах можно только в маскарадных костюмах.

— Увы, мы не знали этого. — Виконт огорченно покачал головой. — Примите наши поздравления и простите за беспокойство…

— Но может быть, у вас найдется пара приличествующих платьев? Нам так не хотелось бы уходить, — перебил его барон.

— Да, да, — тут же подхватил Лужер. — Мы готовы обрядиться даже в балахоны шутов!

Взгляд, которым Наэми окинула пришельцев, заставил их попятиться. Странный звук вырвался из груди леди, напоминающий и остановленный смешок, и захлебнувшееся рыдание. Сделав знак следовать за собой, Наэми быстро повернулась и стала подниматься по лестнице.

В самом дальнем крыле дворца, в потайной комнатке, она предложила кавалерам два костюма. Один, темно-бордового бархата, с шутовской шапочкой, увенчанной рожками и бубенцами, был костюмом танцовщика. Другой, тоже бархатный, в черно-лиловых тонах, должен был служить менестрелю. Изящная маленькая арфа завершала наряд. Барон немедленно облачился в менестреля рыцарских времен, виконт Лужер натянул на себя платье шута и, взяв трость с набалдашником в виде обезьяньей головы, смеясь склонился в балетном па.

Оба костюма оказались удивительно впору кавалерам, но, надев их, они почувствовали непонятную скованность. Словно иная жизнь, подчиняя их своей воле, вливалась в них, и они двигались в непривычной им манере, говорили не то, что хотели. Сбитые с толку, гости последовали за Наэми в праздничные залы.

Нетерпение собравшихся хлестнуло опоздавших с такой силой, что они устыдились своей дерзости, задержавшей начало праздника. Однако спустя минуту гнев гостей уступил место недоумению и даже страху: фигуры спутников леди у многих вызвали самые печальные воспоминания.

Костюм шута на виконте Лужере — разве не он облачал некогда первого возлюбленного Наэми? Разве можно забыть те счастливые годы, когда юность леди была сплошным сверкающим радостью танцем? Это не просто слова — Наэми обладала удивительным даром движения, любую мелодию она могла перевести на язык пластики. Представления, которые она давала, завораживали такой гармонией и открытиями, что слава о них гремела далеко за пределами страны.

Леди танцевала под флейту и барабан с горящими факелами, рисуя в воздухе длинный шлейф и постепенно закутываясь в причудливые узоры. Леди танцевала под мощные звуки органа, умножая свой образ в обступивших ее зеркалах. Она изображала одушевленную скульптуру фонтана, танцуя в струях падающей воды, она почти взмывала в воздух, играя с ветром, превращавшим ее плащ в птичье крыло или язык пламени. Смелость ее фантазии, грациозность и ошеломляющая сила исполнения не знали равных. Но ее исключительность и ограничивала ее. Она мечтала встретить партнера, достойного ее замыслов. Многие танцоры пытались угодить ей, но, посрамленные, уходили, не в силах поддержать ее полет.

И вот однажды явился великий двойник Наэми. Его гений не только увенчал танец леди, но внес в него то совершенство, о котором она мечтала. Словно тень повторял он ее движения, предугадывая любую мысль, и сам вел Наэми за собой, они сливались, как на полотне, — он был рисунком, она — цветом, он — линией, она — краской.

Мудрено ли, что леди подарила ему сердце. Но недолго длилась их радость. Возлюбленный Наэми, неутомимый в танце, обладал слишком хрупкой душой и не вынес счастья. Любовь для него стала ядовитым цветком, аромат которого опьянил разум. Страх потерять Наэми пробуждал дикую ревность и смертельный ужас. В минуту затмения бедный танцовщик покончил с собой.

Без единой жалобы Наэми погребла его, и с того часа больше никто не видел ее танцующей. В память об ушедшем возлюбленном остался маскарадный наряд, в котором он часто выступал. И вот теперь случайному прохожему набросила она на плечи эту драгоценность, несущую грустную печать ее первой любви. Что значил поступок леди? И если прихоть ее не пощадила памяти о танцовщике, то чем, как не безумием, объяснить другую фантазию Наэми?

Костюм менестреля, облегавший фигуру барона, являл смущенной толпе образ второго поклонника леди. Да, после тяжкой утраты еще одна привязанность пробудила к жизни сердце Наэми, заставив испить до дна всю чашу горечи и разочарования.

После гибели танцовщика со всей страстью, свойственной ее натуре, леди обратилась к музыке с иной стороны и взялась обучаться игре на всех музыкальных инструментах, какие ей были доступны. И на этом пути ее ждали успех и слава. Но опять судьба послала ей суровое испытание.

Она встретила талантливого музыканта, чьи уроки открыли ей истины, без которых она не смогла бы проникнуть в высокое искусство гармонии. Его произведения воодушевляли ее, а он не знал более гениального исполнителя своих творений. Но увы, учитель и друг ее был болен страшной, неизлечимой болезнью. Он медленно таял, и Наэми решила посвятить себя ему, скрасить его последние дни, наполнив их любовью.

Не было малейшего желания музыканта, которого бы она не исполнила. Так самоотверженно Наэми служила ему, такой заботой он был окружен, что почти забыл об ожидающей его смерти. Но смерть не забыла о нем. И музыкант ушел по той же дороге, что и танцовщик, а безутешная леди вновь осталась оплакивать свою любовь.

Костюм менестреля она хранила вместе с нарядом танцовщика в потайной комнате заброшенного дворца. Не в эти ли уединенные покои сбегала она со своим первым возлюбленным, чтобы танцевать долгие ночи напролет? Не здесь ли проходили ее свидания с музыкантом и вдохновенные мелодии неслись из зала в зал? Теперь немой свидетель счастливейших часов жизни Наэми открывал двери для безразличных чужестранцев, облаченных в платья ее возлюбленных…

Но вот прозвучали заздравные тосты, зазвенел хрусталь, хмель закружил головы, и бал начался. Беззаботность виконта Лужера и холодное равнодушие барона Гроля претерпели внезапную метаморфозу. Словно вихрь ворвался в их остывшие души и воспламенил тлеющие угли. Глаза их с жадностью впились в лицо леди, на губах трепетало ее имя. С преданностью влюбленных пажей они готовы были исполнять любое ее желание. Многие веселые красавицы, опьяненные свободой маскарада, пытались привлечь внимание кавалеров — напрасно. Они ни на шаг не отходили от Наэми, ловили каждое ее слово, жест, взгляд.

Забыв развлечения, гости с жутким интересом, как на пожар, смотрели на эту странную троицу, пустившуюся в роковую игру. Развязать ее могла только смерть, и вот — бал еще не кончился, как недавние приятели, сойдясь в пари, обнажили шпаги. Но Наэми, причина раздора, не дала пролиться крови, остановив поединок.

Немея от ревности и ненависти, соперники сбросили костюмы, собираясь продолжить дуэль после маскарада. Однако вместе с одеждой исчезло как дым охватившее их безумие. Они с удивлением и ужасом припоминали только что происходившее, не в силах поверить самим себе. Потрясенные и недоумевающие, виконт и барон поклялись никогда больше не приближаться к проклятому дворцу. Однако прошло время, и страх улегся, и здравомыслие объяснило наваждение вполне будничными причинами, главная из которых — крепость подававшихся напитков.

Однако воспоминания о маскараде все тревожили кавалеров. Никогда прежде они не воспринимали жизнь так ярко, никогда не испытывали такой игры страстей, когда даже мука казалась сладостной от прикосновения любовного жара. И вот — странное желание вновь пережить сладкую пытку постепенно овладело обоими.

Тайно друг от друга они явились к Наэми и просили подарить им свидание и позволить опять облачиться в маскарадные костюмы.

Леди не удивилась их визиту. Она и сама снедаема была пламенем противоречивых чувств, пробужденных воспоминанием. Она ответила согласием, но назначила для встречи с виконтом и бароном одно время.

И вновь зажглись канделябры в пустом дворце, а в залах зазвучали шаги и голоса. За громадным пиршественным столом собрались трое. Опять красота Наэми сводила с ума ее поклонников, опять с их уст срывались признания и мольбы о любви. Но леди оставалась молчаливой и задумчивой, никому не отдавая предпочтения. В конце вечера, доведенные до бешенства, они, как и прежде, готовы были убить друг друга. Наэми бросилась между ними, и только ее кровь из случайной раны остановила безумцев.

Однако на сей раз влюбленным не удалось вернуть привычное равновесие, сняв костюмы. Роковая петля незримым узлом связала их судьбы воедино с жизнью Наэми, и вырваться из плена не было сил…

И в третий раз собрались они на пир. Еще роскошнее было убранство, но траурной торжественностью веяло от бордовых штор, черной драпировки карнизов, тяжелой резной мебели. Обреченностью дышал самый воздух.

Вот три хрустальных бокала соединились, издав печальный звон. В одном из них был яд, и он предназначался леди. Она медлила осушить кубок, и от ее испытующего взгляда оба кавалера в страхе отвели взгляд.

— Я пью за ваше здоровье, жизнь, освобождение, — произнесла Наэми.

И минуту спустя судорога исказила ее лицо, и она упала на колени в агонии.

В ужасе виконт Лужер и барон Гроль пытались решить, как скрыть тело жертвы, — но для этого нужны были силы и мужество, которые их покинули. Только вино могло придать им храбрости, и они торопливо осушали бокал за бокалом. Хмель не брал их, и лишь оцепенение сковывало члены.

Меж тем тихие звуки доносились из парка. Трели сверчков, шум ветра, скрип деревьев, заглядывавших в окна, складывались в мелодию, ее подхватило чуткое эхо дворцовых покоев. Из-за высоких колонн в дрожащем блеске канделябров выступили танцующие тени. Вот две из них, сгустившись до черноты, склонились над покойницей. В силуэте одной угадывался менестрель, другой — танцовщик. В ужасе виконт и барон закрыли лица руками…

Когда наступило утро, они были одни в пустом дворце. Тело Наэми исчезло. Исчезли и маскарадные костюмы, в которые кавалеры облачались вечером. Но с тех пор, куда бы судьба ни заносила Лужера и Гроля, раз в год они встречались и спешили в заброшенный дворец и там, в пиршественной зале, молча внимали тихой музыке, рождающейся словно из воздуха…

Великий часовщик

Пред ликом смерти власть времени исчезает и душе открывается бездна, которой нет имени. Воистину, избрав себе поприщем медицину, а своим патроном сердобольного эскулапа, я не раз замечал в глазах умирающих странное выражение: то благоговейного вопроса, то просветленного молчания, которые являлись вслед за последней отчаянной схваткой за жизнь. Пожалуй, сравнить его можно, хотя и очень отдаленно, с тем необыкновенным взглядом, что бывает у только что родивших женщин. Самые тусклые, непривлекательные глаза вдруг озаряются удивительной красотой. Но в этом случае предстает дар победы, а там, в последние мгновения земного пути? Человек побежден, и нет больше надежд среди беспросветной ночи. И вот тогда за ужасом неизвестного внезапно приходит то особое состояние. Клянусь жизнью, никто и никогда не получал награды за поражение, никто, кроме покидающих наш мир. Неумолимый рок, сразив человека, делит с ним свой престол! Что мы, живущие, можем знать об этом? Золото цепей, подаренных временем в момент нашего рождения, истаивает в огне вечности. Словам ли оценить вкус того напитка, что подносит нам смерть…

Притягиваемый тайной, я вновь и вновь пытался заглянуть за ту грань, которую неминуемо переходит каждый. Увы, скудость оставалась уделом моих познаний, я был лишь свидетелем преображения уходящих душ… Ни пытливейшие наблюдения, ни бессонные ночи долгих дум не давали удовлетворения моему любопытству. Я жаждал «потрогать» время в тот миг, когда оно исчезает. Мое сознание, привыкшее к отождествлению времени с незримо утекающим потоком, дразнило меня этой возможностью. Но руки мои хватали пустоту. За цветной иллюзией движения мне представал великий, безмолвный покой звездной ночи. Одной и той же, что была до рождения первого человека! Одной и той же, что была до появления Земли и Солнца! Свет ослепляет ищущие глаза… Время способно царить лишь днем, не потому ли нам, детям Солнца, для сна природа отвела ночные часы, и сама смерть, как и рождение, чаще приходит на грани ночи и утренней зари.

«Не подобает нам о Высочайшем соображать…» — сказал древний философ из Эфеса. И как страшна участь дерзнувших! Увы, увы, на собственном примере я убедился в этом. Насмешливая судьба или мои жалкие попытки понять время вдруг завели меня в сверкающий, но мрачный тупик. Я пережил чудовищную метаморфозу смещения прошлого и будущего. Я заблудился во времени, и напрасен мой зов о помощи. Но пусть он хотя бы послужит предостережением для тех, кто вздумает ступить на тот же путь! Услышьте же меня кто-нибудь! Это я, вопиющий в пустыни! Это пустыня, вопиющая во мне!

Сроки моей затянувшейся молодости давно миновали, когда я почувствовал необходимость иметь дом. Свободный от семейных уз, одинокий и одержимый нескончаемым бегом по чужим судьбам, я разменял четвертый десяток лет и ощутил, что силы мои далеко не беспредельны. Жажда несбыточной любви перестала меня томить и гнать от близких людей к далеким во имя прекрасных грез, которые сулило будущее.

Однако мой шанс на счастье давно пропал. Слишком долго я устремлялся к вечным вопросам, давая сердцу утешаться воображаемым миром. Слишком поздно я понял, что прекрасные призраки, созданные фантазией, не смогут защитить от обвала, который я вызвал в самом себе. О глупец из глупцов, как было не понять, что нельзя безнаказанно заглядывать за двери, отворяемые смертью. Рок уже отметил меня и холодно разбивал любую попытку зажить, как все, в забвении, не считая часов и дней, Мое тщеславие ли дразнило памятью о том, сколько рук тянулось ко мне, когда я беспечно скользил к своему выдуманному берегу. И вот, обернувшись наконец к тем, кто окружал меня, я неожиданно стал свидетелем, как одна за другой уходят женщины, из которых я собрался выбрать себе спутницу. Для некоторых я потерял интерес вместе с утратой молодости, иных отпугнул мой образ жизни вечного бродяги, третьи угадали во мне некую обреченность, которая, как тень, падала на меня от моих больных. Но вот бог удачи, казалось, смилостивился и обронил волшебный цветок любви к моим ногам. Я встретил ту, которая всем подходила моему идеалу.

Ее чарующая красота соперничала с богатством души. Ее душу окутывали причудливые покровы тайны, которую мне надлежало разгадать. В самом деле, что может сравниться со странствием в любимого человека? После долгого и бесплодного служения рассудку сколь щедро одаряла меня жизнь сердца. Я далек от мысли навязывать свои восторги кому-либо другому, ибо нет красоты, удовлетворяющей все вкусы. Но верно, в жизни каждого бывают моменты открытий, когда чувства набрасывают на мир кружева немыслимой красоты, и тогда нет слов и сравнений, достойно отражающих объект твоего поклонения. Весь мир становится сопричастным твоему восторгу. И голос избранницы обретает всю музыку воды, ее дыхание своим ароматом превосходит весенние цветы! В прикосновении ее губ сладость меда, в улыбке — трепет рассвета! О это колдовство ее движений, напоминающих задумчивый танец вечерних теней! О этот абрис лица, фигуры, рук, словно с изысканных японок Утомаро! О эти тихие заводи глаз, где устремленность души катит одну за другой прозрачные волны в нежном сиянье луны! Сознайтесь, чья возлюбленная не оказалась бы достойной этих метафор. Но самого главного, того, что делает ее неповторимой и отличной от всех других, невозможно выразить. Это загадка, и кроется она в великой гармонии, что движет вашей собственной любовью. Познать возлюбленную можно лишь через себя. Здесь-то и поджидала меня западня.

Поставив жизни вопрос, я забыл о нем и направлялся в другую сторону. Но ответ вернулся с неумолимостью бумеранга, хоть я долго не мог понять этого.

Итак, когда я исполнился очарованием Лаймы, как звали мой идеал, мне открылась жестокая воля судьбы. Она была обречена на скорую гибель. Болезнь съедала ее хрупкий организм, и быть может, во взаимности Лаймы крылась бессознательная потребность иметь подле себя врача, способного облегчить страдания.

О да, я боролся за ее жизнь, как, наверное, не стал бы защищать свою. Но лишь год удалось мне вырвать из цепких лап смерти. Затем она умерла. Не буду лгать, что ее гибель полностью раздавила меня. В последние часы, доведенный уходом за Лаймой до полного изнеможения, я уже тайно желал ее конца. Воистину она жила моими силами, моей жизнью, и если бы я не оторвал своих рук от нее, то мог умереть первым.

Утраты не были для меня внове, и вот я опять оказался на своем одиноком пути. Да… он уже не осенялся грезами, а вскоре потускнело и очарование скорби, окутавшей меня после смерти Лаймы. Все так же светило солнце. Природа с той же поспешностью заставляла распускаться новые цветы. Тысячи голосов пели, повинуясь зову любви. Мир пьянил красками, и я мог все так же присутствовать на пиршестве жизни, утоляя свою жажду радостью других. Горечь потери придавала остроту восприятию, и я ощущал полноту каждой минуты. Однако обида на судьбу еще оставалась во мне. Я знал, что приговорен к одиночеству, будущее не сулило мне счастливых встреч, прошлое не могло быть опорой, а потребность хоть какой-то цели отравляла мое забвение.

И вот тогда я узнал Биг Бэна. Собственно говоря, мне давно было знакомо его имя. Не раз я встречал его, и он вызывал во мне удивительно жуткий интерес, но пути наши до той поры не скрещивались. Чаще всего Биг Бэна можно было встретить среди погребальных процессий, что заставляло меня предполагать в нем гробовщика или могильщика. Его высокая худощавая фигура с размашистыми движениями привлекала внимание среди самой пестрой и густой толпы. Странствующая мельница, ходячий флюгер, наверное, не вызывали бы большего удивления. Когда, одетый в черный сюртук, с цилиндром на голове и серебряной тростью в руке, он попадался навстречу, вам казалось, что вы видите шарж или ожившую карикатуру, но никак не самого человека. Вне всякого сомнения, в его жестах заключалось ненадуманное величие, но, бог мой, он настолько утрировал их, что они воспринимались как пародия. Биг Бэн источал бездну обаяния, но оно казалось плутовством. Он был изысканно вежлив, и опять-таки его вежливость отдавала издевательством и насмешкой. Да, да, он был насмешкой над самим собой. Вечный комедиант. Как его допускали в траурные шествия, не понятно. Первый же взгляд на него рассеивал самые грустные размышления и настраивал на веселый лад. Этой ли напускной серьезности вызывать сочувствие вместо смеха? Осмелишься ли поверить скорби лика, где живут абсолютно пустые глаза?

Но здесь-то и крылась трагедия этого человека. Внимательное наблюдение вдруг обнаруживало, что Биг Бэн вовсе не был тем игрушечным клоуном, чья выдуманная жизнь рассчитана на забаву окружающих. Более чем кто-либо, он сохранял удивительную естественность во всех своих проявлениях. Просто он жил в своем совершенно особом мире. В мире, в котором по странной прихоти случая печальная мимика отнюдь не означала душевной грусти, а веселье могло выливаться в жестах, обычно рождаемых отчаянием.

Странный субъект… Мне было непонятно, почему многие из умирающих призывали его к своему смертному одру скорее, чем духовника. Чем он мог утешить их? Неужели своей нелепой фигурой или высокопарной речью, где смысл терялся в бесчисленных парадоксах? Но несомненно одно, что Биг Бэн облегчал переход людей в иной мир и это примиряло с его вызывающими качествами. Тем не менее я испытывал внутреннее содрогание каждый раз, как видел его около домов, где жили мои пациенты. Как гриф, чующий падаль, прилетает к своей будущей жертве, так Биг Бэн, предвидя беду, кружил около жилищ, куда вскоре стучалась смерть. Признаюсь, что его безошибочная прозорливость влияла и на меня. Порой, встретив Биг Бэна, я отказывался от борьбы за жизнь даже тех больных, чье состояние еще оставляло какие-то надежды.

Биг Бэн! Его прозвище было именем знаменитых лондонских часов. Впоследствии я узнал, что у него самого имелись старинные английские часы с курантами, которые вызванивали около двенадцати различных мелодий. Каждая на свой час. Так же как для столичного тезки назначался пожизненный почетный смотритель, так и Биг Бэн считал себя хранителем времени на своих часах. Удивительное сочетание. Часовщик с одновременными обязанностями духовника и могильщика. Нет сомнений, что Биг Бэн не пропускал ни одних похорон. Что же привлекало его к этим церемониям? Не запах же смерти, который владеет гиенами? Ответ напрашивался сам собой при взгляде на измятое, пожившее лицо, с нездоровой кожей, прячущиеся бесцветные глаза, бледную улыбку, трясущиеся руки. Внешность старинного приятеля и поклонника Бахуса! Значит, он просто искал возможность выпить?! Однако в нем было еще что-то невероятно странное, что не давало решить вопрос однозначно. В какие-то моменты вдохновения, когда он читал стихи, наслаждался музыкой или любовался природой, вы могли вдруг увидеть в нем старого принца или императора. Да, да, я не преувеличиваю! Он становился прекрасен, выразителен до последней степени. И тогда в собеседнике рождалась готовность поверить любой заведомой лжи, лишь бы она исходила из его пророчествующих уст. Пожалуй, и я сам, исполненный скепсиса к Биг Бэну, не мог бы представить себе иного Цезаря, которому искренне салютуют идущие на бой гладиаторы. Но неужели те же чувства владеют умирающими?

Понять это мне удалось позже, когда я столкнулся с ним в тесной таверне, где он считался завсегдатаем. Биг Бэн, изрядно загрузившийся вином, сидел у камина, глядя сквозь бутыль на пляшущее пламя. Разноцветные отблески падали на лицо, но тут же истаивали в его неправдоподобно жуткой белизне, лишь два зеленых пятна от лучей, проникавших через стекло бутыли, держались в глубоких орбитах пьяницы. Подобно совиным или кошачьим глазам, они то вспыхивали, то затухали, придавая его облику фантастический вид персонажа гофмановских сказок. «Еще вина! — стукнув кулаком по столу, крикнул Биг Бэн. — Я пересох, как Сахара в полдень!» Голос его напоминал треск ломающегося дерева. «Вам уже нечем платить», — возразил хмурый хозяин. «Ошибаешься, приятель!» — молвил Биг Бэн, забираясь в карман. Через мгновение в его руках сверкнуло аметистовое колье. Хозяин с жадностью потянулся к нему, но пьяница убрал руку. «Твоя очередь последняя. Первыми идут всегда джентльмены! Кто заплатит за Биг Бэна, тому будет принадлежать эта вещь! Торопитесь, я намерен провести ночь в обществе самых почтенных старушек в стеклянных кринолинах, что томятся в погребе у этого пирата!» Увидев колье, я почувствовал, как сжалось мое сердце. Неужели возможно повторение? Год назад я подарил Лайме точно такие же аметисты. Изысканная работа по серебру искусно изображала ветку сирени. По тщательности и мастерству исполнения колье явно относилось к творениям старинных ювелиров, а они крайне редко дублировали свои изделия. Не давая себе времени на размышления, я заплатил хозяину за Биг Бэна, а затем уселся с ним в дальний угол таверны. Он любовно поглаживал принесенные бутылки и совершенно равнодушно протянул мне колье. Я взял его за руку: «Биг Бэн, я не хочу пока устраивать скандал, но вы должны мне сейчас же объяснить, откуда у вас эта вещь?»

Пьяница мучительно заметался, потом устало уронил голову и проскрипел о том, что это подарок одной леди. «Ложь, — сказал я твердо. — Это колье было само подарено леди, и она не могла передаривать его. Тем более, насколько мы с вами знаем, мужчинам не принято дарить украшения!» — «Тем не менее это так!» — упрямо повторил Биг Бэн. «Вы можете доказать это?» — спросил я. Он молча налил себе вина и затем кивнул головой. «Да. Если вы не побоитесь доказательств». Его тон смутил меня: «Кто или что будет свидетельствовать правдивость ваших слов, Биг Бэн?» — «Она сама скажет вам об этом». Я похолодел и, боясь ошибки, переспросил: «Кто? Кто?» — «Лайма!» — ответил старик и залпом осушил бокал.

И еще через день, трепеща от ужаса и ожидания, я был в доме Биг Бэна. Громадное серое здание, с давно утраченными претензиями на роскошь, обшарпанный фасад с высокими окнами и пилястрами, еле видимыми среди облетевшей штукатурки. Изъеденные временем колонны и скульптуры в нишах. Воистину дом являл собой такую древность, что трудно было отнести его к какой-либо эпохе или стилю. Верно, его года навевали не только эти риторические вопросы. Люди, населявшие дом, давно покинули его, боясь, что еле дышащие стены в любой момент могут превратиться в развалины. И лишь один Биг Бэн, как капитан тонущего корабля, остался верен своему жилищу. Оставленная жильцами громадина давала простор его натуре. «Мой дворец!» — представил он свой дом. Да, другие такие же покои трудно было сыскать. Бесконечные анфилады полупустых комнат, где среди громоздкой мебели, забытой кем-то и когда-то, жило только чуткое эхо да десятки летучих мышей. Порой сюда приходили в поисках ночлега нищие старушки и старички. Они испуганно жались к стенкам, шепча то ли молитвы, то ли извинения за свое незваное вторжение. Единственно цельный интерьер сохранялся в комнате, расположенной в круглой башне, где жил Биг Бэн. Там среди стеллажей с тысячами книг, всевозможных тумбочек, этажерок, резных деревянных шкафов, стульев и бюро стояли, как памятник самим себе, старинные часы Биг Бэна. Циферблат заключался в изысканном футляре, напоминавшем маленькую башню, поддерживаемую золочеными колонками. Элегантное, удлиненное основание часов содержало массивные гири и маятник. Но не их внешний вид, хотя и без сомнения прекрасный, внушал какое-то особое чувство. Самым поразительным был голос часов. Маятник их, скрытый за палисандровой дверцей, стучал, как человеческое сердце. Звон же был столь глубоким и протяжным, словно рождался где-то в немыслимом подземелье, а сюда долетало только его эхо. Пустынно и дико становилось на душе от этого боя, и слезы невольно наворачивались на глаза, хотя мелодии часов порой были далеки от минора.

Какой-то неправдоподобной казалась вся последующая сцена. Биг Бэн зажег свечи, затем, подойдя ко мне, положил руку на сердце. «Слушайте! — шепнул он, тоскливо улыбаясь. — Ваш пульс должен биться вместе с ритмом часов». Мгновение спустя он подошел к циферблату и коснулся узорных стрелок. Внутри механизма что-то вздохнуло и застучало. Стрелки замерли, а затем минутная и вслед за ней часовая медленно двинулись в обратную сторону, описывая круги. Тяжелый бой, как звон погребального колокола, ворвался в помещение. Биг Бэн взял фонарь и повел меня по темным коридорам. Странно преобразились комнаты, через которые мы проходили. В одних, несмотря на поздний час, светило солнце, в других царствовали лунные блики. И дом уже не казался пустынным, как прежде. Все чаще нам на пути встречались люди, но столь живописно одетые, будто мы попали за кулисы гигантского театра или в запасники какого-то музея с ожившими картинами. То нашему взору представала келья благочестивого монаха за книгами, напоминающая святого Иеронима кисти Антонелиса де Мессина, то в обществе павлинов и голубков возникали задумчивые куртизанки Карпаччо. Полных достоинства персонажей Дюрера сменяли молчаливые современники Гольбейна, шумное застолье рубенсовских гуляк — чинные голландцы Рембрандта. Столь быстрая смена колоритных лиц, ярких одеяний, смешение эпох и событий повергли меня в растерянность, однако я не мог не заметить, что мой проводник пользуется у всех этих людей особым вниманием. При нашем появлении они прерывали свои занятия и словно завороженные смотрели на Биг Бэна. Одни отвешивали ему почтительные поклоны, другие молча бледнели, третьи умоляюще протягивали руки. Он же, никого не замечая, словно разгневанный владыка, проходил среди них со вскинутой гордо головой. Шаги его ни на мгновение не замедлялись, и свет фонаря, который он держал в руке, ни разу не задрожал. Наконец он остановился перед какой-то дверью и отпер ее. Я сделал шаг вперед и с удивлением обнаружил, что нахожусь в комнате Лаймы. Мне ли было не узнать ее. Вот старый камин, украшенный голландскими изразцами, вот цветы на окне, вот расстроенный клавесин и над ним гравюра с гарцующей амазонкой. Все как прежде. Я не сразу заметил, что в глубоком кресле затерялась хрупкая женская фигурка, но она шевельнулась с легким радостным вскриком.

— Лайма!

Да, это была она, но я не мог сделать и шага ей навстречу. Я чувствовал, что схожу с ума. Ведь собственными руками, год назад, я омыл ее тело и, облачив в парчовую ткань, уложил в гроб.

Я так отчетливо помнил об этом. Я знал это. Но она этого не знала! Лишь позднее до меня дошла вся суть происходившего. Мы были в прошлом, и она еще не умирала. Печально оказалось наше свидание. Лайма не в силах объяснить мою внезапную отчужденность, еле сдерживала слезы.

— Вы устали ухаживать за мной, — наконец промолвила она. — Пойдите отдохните, вам нужно сменить обстановку…

Боже мой, ведь этот момент уже был в моей жизни. Эти самые слова уже звучали в моих ушах год назад. Но тогда я не мог объяснить самого себя, что за затмение окутало мой разум, что за холод охватил меня! И лишь теперь наступила разгадка. В моем сердце тогда словно приоткрылась страничка будущего. Полный самых противоречивых чувств и мыслей, я простился с Лаймой, даже забыв спросить ее об аметистовом колье. Биг Бэн ждал меня за дверьми и проводил до порога. Несколько дней я не мог прийти в себя, затем бросился разыскивать Биг Бэна. В тот вечер он еле держался на ногах и заплетающимся языком читал стихи. Я взялся проводить его до дому. Немыслимо! Неужели этот спившийся человек владеет ключами времени? Кто же он такой, если люди давно ушедших эпох узнают его и приветствуют? Страх и любопытство переполняли меня, но больше всего на свете я желал снова видеть Лайму. Стыд и раскаянье охватывали меня, когда я вспоминал нашу встречу. Да, я бы не пожалел отдать всю кровь свою за каждую ее слезинку! Но возможно ли искупление? Время не возвращается, утверждает здравый смысл, Тогда что за мистификацию я пережил?! Неужели все это считать бредом?! Нет! Я должен был докопаться до истины, и даже если моя душа во власти миражей, да будет так, Лайма! Вот что составляет мою цель!

Биг Бэн с усмешкой выслушал мою мольбу увидеть еще раз Лайму.

— Ты не представляешь, о чем просишь, — заявил он.

— Но ведь всего неделю назад это было возможно, — настаивал я.

— Тогда были благоприятные звезды… — ответил Биг Бэн.

Я продолжал упрашивать и наконец прибег к хитрости. Вино помогло мне уговорить его. Шатаясь он подошел к часам и перевел стрелки, но идти со мною не смог, ноги отказали ему, а тащить его на себе было не под силу. Я взял фонарь и двинулся один.

— Не заблудись, — прохрипел мне вслед засыпающий волшебник. — Ты идешь через смерть.

Но его предупреждение не смогло уберечь меня. Бесконечно долго длилось мое странствие по фантастическому дому. Мне казалось, что я иду уже не час или два, а много дней подряд. Все тело мое изнемогало, но я нигде не мог прислониться, передохнуть. Ноги как заведенные несли меня все дальше в глубь полутемных коридоров и заколдованных комнат. Наконец, как сквозь сон, я услышал звуки музыки и пошел на них. Двери распахнулись, и яркий свет ослепил меня. Я очутился в просторном помещении, интерьер которого напоминал средневековый замок. На стенах пылали факелы. По углам стояли рыцарские доспехи с мечами и копьями, однако, приглядевшись, я тотчас заметил свою ошибку — под латами находились живые люди. За пиршественным столом сидели дамы и кавалеры в средневековых одеяниях. Часть из них чинно танцевала какой-то старинный ригодон под звуки лютни и флейт, сопровождаемых барабаном. Среди всех собравшихся в зале мои глаза остановились на одной даме. Она сидела во главе стола в высоком кресле. Графская корона венчала ее. Это была Лайма. На коленях ее покоился ребенок с белокурой головкой. Его вьющиеся кудри так резко контрастировали с блестящими черными локонами матери, а также с ее окружением, создававшим неприятный сумрачный фон. Рядом с Лаймой сидел, по-видимому, хозяин пира. Суровое лицо с безжалостными глазами, смоляная борода и усы придавали ему вид опасного зверя.

— Кто это? — крикнул он грозно.

Гости его с изумлением взирали на меня, словно я казался им привидением или диковинным существом из заморских стран. Дальнейшие события развертывались столь стремительно, что я не мог уследить за деталями. Помню, что я подошел к Лайме и протянул ей аметистовое колье, которое почему-то оказалось в моих руках. Она молча прижала к себе дитя и не смела принять мой дар. Мне казалось, что она силится вспомнить меня и, хотя ощущает всем сердцем, что я не чужой ей, не может этого сделать. Гнев ее супруга еще более подстегнула ревность.

— Ты молчишь, графиня? — закричал он. — Ты боишься шевельнуться и бледнеешь от одного приближения этого человека? Ты делаешь вид, что не знаешь его? Но я смогу сказать тебе, кто он такой. Взгляни на его волосы и на волосы твоего ребенка! Взгляни на их лица! Не правда ли, они удивительно схожи?

С этими словами он вскочил из-за стола и бросился на меня с обнаженным мечом. Толпа его слуг последовала за ним. Но чудо, через мгновение они отшатнулись от меня. Их оружие не принесло мне ни малейшего вреда, словно они разили воздух.

— Это оборотень! — послышались вокруг голоса. — Колдун! Призрак! — Граф стоял онемев, когда к его уху потянулся старый шут в бренчащем красном колпаке и что-то стал шептать ему.

— Посмотрим, — молвил тот. Быстро повернувшись к Лайме, он выхватил у нее ребенка и, подняв над головой, шагнул к жарко пылавшему камину.

— Графиня! Вас ждет последнее испытание. Возьмите кинжал и заколите этого человека. Если вы откажетесь, я швырну вашего ребенка в огонь!

Наверное, не бывает на свете минут страшнее той, что я пережил. Дрожащие руки Лаймы вцепились в рукоятку кинжала, протянутого мужем. Слезы заливали ее лицо, хотя черты его будто окаменели. Глаза не могли оторваться от моих глаз. Она пыталась нанести мне удар, но у нее ничего не получалось. Одно только слово вырвалось из ее губ, закушенных до крови: «Помоги!» Я чувствовал острие кинжала у себя на груди и рванулся ему навстречу. На этот раз моя плоть оказалась уязвимой, и холодная сталь вошла в меня, обрывая жизнь. Я упал на холодные плиты, и несколько собак кинулись лизать мою кровь. Внезапно в тишине раздались шаги. Скрюченная фигура старого шута, подсказавшего графу дьявольский совет, склонилась надо мной. Проклятие! Я узнал Биг Бэна. С легкостью взяв меня на руки, он двинулся в темноту коридоров. На этот раз прошло немало времени, пока я пришел в чувство.

— Что со мной было, Биг Бэн?

— Ты заблудился и попал на несколько веков раньше! — отвечал тот. — Лайма еще не знала тебя.

— А что было с ней после того убийства?

— Она сошла с ума от твоей крови.

Воистину, он говорил непостижимые вещи. Все, хватит. С меня довольно. Я решил уехать из города, чтобы никогда больше не встречаться с Биг Бэном. Чародей ли он или мистификатор, но если я хочу сохранить свой разум, я должен расстаться с ним. И верно, я исполнил бы свое решение, если бы не очередная встреча с Лаймой. Да, да… я опять увидел ее.

Это случилось накануне намеченного мной отъезда. Я уснул, и вдруг яркий свет заставил меня раскрыть глаза. Сев в постели, я стал оглядываться. Прямо передо мной сидела Лайма, губы ее улыбались, а в глазах стояли слезы. Я стал что-то говорить ей, неотступно думая о странности нашей беседы, и не в силах вспомнить, в чем заключается тревожащий меня вопрос. Она молчала, угадывая мое беспокойство, затем вдруг протянула мне руку со сжатым кулачком. Пальцы медленно раскрылись, и в ладони ее засверкало аметистовое колье. Я взял его и тотчас же все вспомнил. «Да, ведь она умерла, — подумал я. — Значит, это мне снится!» Я отвернулся от Лаймы, лег на другой бок и попытался заснуть. Таким же образом, как обычно засыпают, то есть сомкнул веки. Не знаю, сколько прошло времени, но свет по-прежнему светил на меня. Я снова встал и протер глаза. Лайма сидела на том же месте против меня. «Но ведь это не сон, любимый», — шепнула она, прочитав мои мысли. Радость охватила меня. Ошибка! Ну конечно, я что-то перепутал. Лайма жива, и я просто был в каком-то затмении, считая ее мертвой. Окончательно очнувшись, я увидел себя на улице против дома, где раньше жила Лайма. Только тут сознание действительности опять вернулось ко мне. Как же она может быть жива, если уж год миновал с момента ее погребения? Пуста была ее комната, а на кладбище цвел жасмин на ее могиле. Но что за сон или явь привиделись мне? Почему колье, утерянное после моего визита к Биг Бэну, снова вернулось ко мне? Отчего меня мучит мысль, что я должен отдать часовщику эту вещь? А может быть, Лайма отдала аметисты, чтобы еще мгновение побыть в моей жизни?! Может, это выкуп за будущее?

Биг Бэн! Великий часовщик, бессмертный хранитель времени! Верно, у тебя, имеющего власть не только над прошлым, но и над будущим, в преддверии смерти моя возлюбленная купила себе право увидеть меня через год после своей кончины! И это так просто! Каким же жалким фарсом выглядит смерть, если за несколько бутылок вина или безделушку из аметистовых камешков старый пьяница может перевести стрелки своих часов назад или вперед и время подчинится ему. Можно ли оскорбиться за смерть? Нет, и тысячу раз нет. Не она ли придает смысл жизни, ценность любви, притягательность правде, силу милосердию и справедливость тем играм, которые мы выдумываем здесь, на Земле! После пережитого в доме Биг Бэна я утерял все, что было святого во мне. Жизнь, лишенная смерти, предстала предо мной диким нагромождением безумия и нелепости. Я не мог перенести всего этого. Я не мог смириться с властью часовщика над временем, а значит, над собой и над Лаймой и решил разделаться с ним. Воспользовавшись его отсутствием, я похитил его часы и попытался остановить маятник. Для меня было несомненным, что жизнь часов самым прямым образом связана с жизнью их хозяина. И дальнейшее подтверждало мою догадку. Стоило мне отпустить маятник, как он, повинуясь неведомой силе, снова начинал раскачиваться. Это сердце часовщика сопротивлялось моим усилиям, это жизнь Биг Бэна толкала механизм часов. Воистину я не решусь ответить на вопрос, кто из нас двоих был безумней: он ли — поправший смерть, я ли — пытавшийся убить его! Разве теперь это имеет какое-нибудь значение!

В полночь часы, пробив в последний раз, остановились сами. Еще в ушах моих звучало эхо их замирающего стука, еще перебои их ритма чудились мне в наступившей тишине, но завод кончился, и жизнь покинула их так же, как сердце Биг Бэна. Снова завести часы смог бы только один человек на свете, но его уже не было на земле. Да здравствует смерть!

Впрочем, я лгу… безбожно лгу! Во снах моих, которые стали для меня реальнее яви, так что я не в силах различить их друг’ от друга, каждую ночь я вижу королевские покои волшебного дворца Биг Бэна. Прикрыв фонарь, в такт с часами из своей древней башни шагает он по бесконечным анфиладам комнат, и на голове его тускло мерцает корона. Он идет и идет, вечно идет смертельно пьяный жизнью.

Тюльпан

Никто, верно, не усомнится в предназначении цветов своей красотой служить людям в часы радости и печали. Однако бывает и наоборот. Странные истории случаются на свете.

Жила некогда королева Ингильда. Предоставив советникам управлять страной, она уединилась в одном из замков и проводила там все свое время. Немного людей окружало ее, тем не менее она не скучала и не впадала в хандру. Больше всего на свете она любила цветы и занималась ими с утра до ночи. Впрочем, оценить ее увлечение удавалось не всем. Обширный парк, где хранились самые редкостные цветы, был обнесен высокой стеной, и в сторожевых башнях круглые сутки гремели оружием грозные рыцари. Свирепые цеп-. ные собаки носились вокруг сада, чтобы никто не посягнул на королевскую коллекцию, и попасть в парк можно было, лишь пройдя через дворец. Верно, только сама королева могла судить о ценности своих сокровищ.

Много слухов ходило о дворце и парке. Рассказывали о странных балах, где приглашенные засыпали и видели фантастические сны. Некоторые удостаивались чести лицезреть огромные газоны и клумбы цветов — их разнообразие складывалось в чудесные узоры ковров. Говорили, что под музыку королевской капеллы цветы начинали двигаться и танцевать. Эти меняющиеся живые ковры повиновались воле королевы и чуть ли не сводили с ума зрителей своей роскошью. Но самое печальное, что почти каждый бал сопровождался исчезновением одного или нескольких гостей. Возможно, кто-то платил своей жизнью за излишнее любопытство и нарушение королевского этикета. А этикет гласил — в парке нельзя прикасаться ни к одному цветку. Меткие лучники следили за каждым вошедшим в парк. Однако эти объяснения казались натянутыми. Приглашенные на бал к королеве шли во дворец не охотно, прощаясь с близкими. И трудно было заподозрить их в трусости.

Вот хотя бы последний случай. Кавалер Герафле был обручен с маркизой Иветтой Дюкло, когда его пригласили на бал. Тысячу раз он клялся своей невесте быть крайне осторожным. Увы, кончился праздник, все вернулись домой, кроме кавалера. На полные отчаянья письма Иветты королева не соблаговолила ответить, а слуги привычно твердили: «Не знаем». Меж тем у Терафле был бойкий паж по имени Антуан. После исчезновения хозяина он просил Иветту о разрешении служить ей, Видя горе маркизы и испытывая ненависть к жестокой королеве, он решил отомстить последней.

Однажды в ненастную темную ночь паж умудрился дерзко преодолеть высокие стены. Обманув собак, он добрался до цветов и сорвал один из них, В шуме бури пажу показалось, что при этом он услышал жалобный голос своего хозяина. Но медлить он не смел и поспешил прочь. На обратном пути паж налетел на спящую стражу, и только умение хорошо владеть шпагой помогло ему расчистить себе дорогу.

Наутро Антуан явился к маркизе со своим даром. Нежно розовый тюльпан был в его руках, и горе Иветты поутихло.

— То, что вы принесли, мой паж, — чудо. Как ни странно, тюльпан напоминает улыбку Терафле. Он всегда был так застенчив, что даже когда радостно улыбался, то краснел.

Паж согласно кивнул головой.

— Вы знаете, — продолжала маркиза, — этот тюльпан будто дает мне надежду опять увидеть моего жениха.

Снова Антуан согласился.

— Однако откуда вы достали эту красоту? — наконец спросила маркиза.

— Из королевского сада! — гордо ответил юноша.

Иветта едва не упала в обморок. Стоит ли говорить, что страх заставил ее поместить тюльпан в самую дальнюю комнату, закрыв ее на все засовы.

Среди ночи маркиза проснулась от неясной тревоги. Не зажигая свечи, она подошла к заветной комнате. Из замочной скважины лился тихий свет. Маркиза заглянула в отверстие. Цветок стоял на прежнем месте, но перед ним высилась прозрачная фигура королевы, будто сотканная из сгустившегося тумана.

— Я нашла тебя во сне, но клянусь, что отыщу наяву, и дорого заплатят мне похитители королевских сокровищ!

Она огляделась вокруг, вероятно, чтобы запомнить место, и исчезла. В ужасе от происшедшего маркиза разбудила Антуана. Тюльпан спешно перенесли в подвал. Но каждую ночь видение королевы появлялось в доме и отыскивало цветок Теперь уже не одна маркиза, но и паж могли видеть волшебницу. Тем не менее у них не возникло даже мысли избавиться от тюльпана, который не только не вял, но словно день ото дня набирался сил и красок.

Маркиза уже стала думать об отъезде из страны, где ей угрожала опасность, когда из королевского замка примчался гонец: «Королева Ингильда шлет маркизе привет и приглашает на бал!» Иветта сжалась, но утешительная мысль, что путешествие во сне не всегда дает возможность узнать наяву те места, где побывала душа, поддерживала ее. Однако следующие слова посланника разбили все надежды: «Мы будем счастливы, если маркиза появится на празднике вместе со своим пажом. Хотим также сообщить, что обращение маркизы по поводу исчезновения кавалера Терафле может быть рассмотрено при встрече».

Да, Ингильда умела ставить капканы, где надежда соединялась с угрозой, а обещания со страхом. Приглашение следовало принять как приказ, и в назначенный срок маркиза и Антуан явились к королевскому дворцу. Паж с отчаянием обреченного держался смело и готов был дорого продать свою жизнь. Маркиза облачила его в самый роскошный наряд бледно-розового цвета, голову его венчал бархатный берет с огромным страусовым пером, приколотым бриллиантовой брошью. Стройный Антуан с беспечной улыбкой на устах, во всей красоте своей юности выделялся среди гостей и привлекал всеобщее внимание. Сама королева, казалось, была тронута его храбростью.

— Ваше сиятельство, — сказала она маркизе, — в лице такого пажа имеет не только слугу, но и достойного кавалера. Впрочем, наряду с восхищением я должна выразить и сожаление.

— Что же не так, ваше величество? — тихо спросила Иветта.

— Я ждала, что вы принесете с собой ваш дар… Вы же знаете, как я люблю цветы, — отвечала королева.

Маркиза побледнела, ей стало дурно.

— Ах, вы, вероятно, забыли о тюльпане, но паж знает, о чем я говорю. Мальчик, отправляйся немедленно за цветком. Без вас мы не начнем бала!

Паж поглядел на маркизу, и рука его незаметно легла на рукоять шпаги. Маркиза обреченно кивнула головой. Антуан перевел взгляд на королеву. Та холодно улыбнулась:

— Юный храбрец, надеюсь, не опасается нападения. Впрочем, мы готовы предоставить ему почетный эскорт. Пусть десять рыцарей проводят его до дому и обратно!

Воистину, Ингильда предвидела все случайности и пресекла любую попытку уйти из ловушки.

Снова паж оказался в имении маркизы. Рыцари ждали его снаружи, когда он вошел в потайную комнату. Он хотел взять цветок, когда услышал голос, исполненный мольбы:

— Нет, нет, не отдавай меня королеве.

Этот голос, как и в дворцовом саду, принадлежал кавалеру Терафле. Антуан, помимо своей ловкости, обладал еще изрядной долей смышлености и находчивости.

— Хозяин, — воскликнул паж, — помните ли вы слова, которые превратили вас в цветок?

— Боюсь, что запомнил их на всю жизнь, — прошептал кавалер. — Королева танцевала со мной на балу, и я узнал ее, хотя она была в облике орхидеи. Своими ядовитыми ароматами она опьянила и околдовала меня. Послушный ее воле, я повторил за ней слова заклинания:

«Весенний срок — судьбы порог,

Шагни вперед — войди в поток,

Любви зарок — раскрыв замок,

Пусть превратит меня в цветок».

— Отлично, — обрадовался Антуан. — А теперь повторите эти слова наоборот, с конца до начала.

Тюльпан несколько минут молчал, затем грустно вздохнул:

— Нет, что-то мешает мне, я не могу переиначивать слова и буквы.

— Тогда давайте прочтем молитву и вместе повторим заклинание!

Опять у них ничего не получилось.

— Увы, колдовской мир не отдает без выкупа то, что получил. Да и Господь учил нас жертвовать собой за близких, — промолвил Антуан. — Остается последний шанс. Я буду читать заклинание с начала, а вы — с конца! Поспешим, пока рыцари не вошли сюда.

И на этот раз все получилось. Паж вошел в цветок тюльпана, а кавалер вернул свой облик. Хорошо, что оба были одного роста. Наряд пажа пришелся впору его господину. Низко надвинув на лоб берет и скрыв лицо полумаской, Терафле взял вазу с тюльпаном и вышел к страже.

Они вернулись во дворец. Королева с жадностью схватила цветок.

— Ты вернулся ко мне. Иначе и быть не могло. Сад готов принять тебя. Видишь, какой бал устроен в твою честь! — шептала она тюльпану, не обращая внимания на придворных и гостей.

Вокруг действительно царило великолепие: золотые люстры с ярко горящими свечами, канделябры, зеркала, картины, изысканная мебель, редкие безделушки, веера, оружие со всех концов света. Гремела музыка, слуги разносили старинные вина и восхитительные закуски.

Однако веселье праздника казалось напускным. Обреченность нависла над гостями. Не раздавалось под сводами веселых голосов, и каждый думал, не его ли время стать очередной жертвой страшного бала. Наконец часы пробили двенадцать, и королева поднялась с трона.

— Я хочу сделать всем гостям подарок, которого они еще никогда и нигде не получали. Наш бал превратится в маскарад! Мы войдем в царство сна, где все превратятся в цветы, каждый соответственно своей личности. Вы будете танцевать и, оставаясь в душе людьми, видеть друг друга в облике цветов. У вас есть шанс узнать свое отражение в мире природы и проверить чувства новыми впечатлениями.

Королева обладала в избытке силой и властью. Торжество победы вознесло ее на вершину могущества. Никто из жалких смертных не мог противостоять ее воле. Все трепетали и боялись. Но странным казалось поведение ее жертвы. Кавалер танцевал легко и свободно, подчинял Ингильду своему ритму, и она абсолютно не чувствовала в нем страха. Он не склонял головы, когда королева глядела на него. Это случалось впервые в ее жизни. Внезапно Ингильда остановилась. В нескольких шагах от них кружилось двое гостей. В паре с воздушной лилией танцевал точно такой же бледно-розовый тюльпан. В изумлении, не в силах понять истины, королева метнулась ко второму тюльпану.

— Танцуй со мной! — приказала она.

Но цветок в ужасе отшатнулся, а собственный кавалер не выпустил ее из своих сильных объятий.

— Я не согласен и не разрешаю вам расстаться со мной!

Королева от такой дерзости смешалась и потеряла дар речи, а когда обрела, странная пара цветов с двойником тюльпана затерялась в толпе.

Наверное, это происшествие повлияло на королеву особенно сильно Она не узнавала себя. Ей уже казалась дешевой победа над людьми с помощью волшебных чар. Разве не могла бы она сама соперничать с любой из дам красотой, грацией, обаянием? Что ж, она бросит вызов человеческому племени прямо сейчас! Она вскружит голову этому кавалеру, благо что он один из достоинеиших. Она посмеется над маркизой, превратит в раба наглого пажа Предложит этой тупой, послушной толпе найти ей замену и увидит, как после ссор и драки они вернутся к ней умолять ее остаться первой дамой королевства и их повелительницей.

Орхидея склонилась к тюльпану:

— Ты был прав, возлюбленный, что не разрешил мне уйти. Теперь я верю твоей любви и преданности. В конце бала я возвращу тебе человеческий облик, но с одним условием. Ты скажешь маркизе, что счастлив со мной и больше не нуждаешься в ней.

Тюльпан согласно кивнул головкой. Они продолжали кружиться, и чувства королевы едва находили слова для выражения.

— Какая ночь! Что за удивительный праздник, ради которого я готова пожертвовать своим троном и могуществом! Эта сладость бессилия, как подарок, пьянит меня. Нет, я не стану искать сегодня нового цветка, которого мой поцелуи заставит остаться в саду. Мне достаточно одного тебя, ибо ты мне заменишь всех.

— Я готов! — ответил тюльпан.

Орхидея обвила его своими листьями, и опаловые лепестки ее головки скрыли небо от глаз цветка. Яркие огоньки заплясали вокруг тюльпана, а когда он вновь увидел свет, то ощутил себя снова человеком. Шею его как змея оплетал гибкий стебель орхидеи, а ее бутон был у его губ. Отстраняясь, Антуан сорвал бриллиантовую корону с головы орхидеи.

— Паж! — закричала в ужасе королева. — Ты опять обманул меня. Эй стража, схватить его и заточить в самые глубокие подвалы!

Лиловые чертополохи метнулись на ее зов, и колючие шипы воткнулись в ноги Антуану, но тот лишь отшвырнул их в сторону. Потеряв корону, королева не успела вернуться в человеческое обличье, так же как и ее слуга. Орхидея бросилась в тронную залу. Там на золотых креслах восседали лилия с тюльпаном.

— Самозванцы! Возвращайтесь в свое обличье, бал кончен, убирайтесь прочь из моих владений! — истошно кричал тоненький голосок грозной Ингильды, но напугать он мог лишь вечных скрипачей-кузнечиков, состоявших при королевской капелле. Маркиза и кавалер Терафле отвесили чинный поклон беснующейся орхидее и покинули замок. Вслед за ними поспешили остальные гости, радуясь, что остались невредимы и не пополнили собой страшной королевской коллекции. Сумели уйти также те, кто не успел поддаться волшебным чарам и не предпочел обличья цветов человеческому. Остальные не только не подумали разбежаться, но и захватили весь дворец. В одну ночь, давшую им возможность передвигаться, они заполонили все залы. Из углов выглядывали чьи-то лепестки, со всех карнизов, потолков свисали гирлянды живых цветов, так что казалось, будто весь замок находится где-то в подводном царстве и зарос водорослями. Более фантастического превращения, вероятно, не случалось на свете.

Любопытнее всего, что храбрый паж, вызвавший все эти перемены, остался в замке. Надо же ухаживать за цветами, тем более за их «королевой», которую он воткнул в клумбу посреди тронной залы.

Паж поселился один. Никто больше не хотел заходить в страшный замок цветов, окруженный зловещей славой. Наверное, не очень радостно бывало на сердце Антуана, особенно в очередную годовщину последнего ночного бала. Тогда он доставал корону орхидеи, шептал какие-то заклинания и превращался в тюльпан. Снова звучала музыка, оживали цветы, и паж Антуан целую ночь танцевал с орхидеей. Утром все возвращалось на свои места, и заботливый садовник шел поливать своих усталых подопечных.

Водопад

Там, у водопада, еще случались чудеса: кто-то мог читать судьбу в его пенистых волнах, кто-то мечтал и видел свои грезы осуществленными, кому-то являлись, как в зеркале, лица давно умерших людей, но в ночи полнолуния водопад принадлежал только Магу… И тогда странно преображалось это место. Падение стремительных потоков внезапно замедлялось, словно в их тягучие струи, подобные расплавленному стеклу, кто-то вливал тяжелый свинец. Среди облаков водяной пыли, из клокочущей пены вырастали на длинных стеблях цветы с прозрачными лепестками и сплетались в немыслимое кружево. Стаи хрустальных птиц реяли над ними, то рассыпаясь с мелодичным звоном, то вновь взлетая ледяными брызгами. Хаотичный шум, глухое гудение земли сменялись стройным хоралом, распеваемым неведомыми голосами, им вторили водяные арфы, их подхватывало эхо пробужденных камней и умерших деревьев. Ночные ветерки разносили пьянящие ароматы, будто здесь разливалось веками настоявшееся вино заповедного леса. Бабочки и мотыльки слетались к водопаду, чтобы кружиться белыми хлопьями под его чарующие песни. Холодным серебряным пламенем сверкала стена застывшей в падении воды, и на ней, высекая алмазные искры, металась гибкая женская тень. Из темных недр бездны, куда проваливалась река, несся бешеный перестук копыт незримого скакуна. Его ритму подчинялись движения танцовщицы, а у самого подножия водопада, сливаясь с мраком, чернела каменная фигура сидящего старика. То был сам Маг, вперивший неподвижный взор в беснующуюся стихию. Волны тянулись к нему и лизали его руки и ноги, словно моля благословить их бесконечный путь.

О, сколько лет миновало с тех пор, как Маг впервые ступил на узкие улочки небольшого города, затерявшегося на самой окраине этой страны, забытой Небом и проклятой людьми… Здесь, среди суровых скал и молчаливых озер, лишь изгнанники да потерявшие все надежды могли обрести забвение своих печалей. Для тех же, кто не мог утешиться, этот берег был последним пристанищем в их скорбной жизни.

Мрачная слава земли, где легко умирать, окружала этот край. И в самом деле, среди вечных сумерек, царивших на склонах скалистых гор, редкие проблески солнечных дней не рассеивали, а лишь сгущали чувство обреченности. Жизнь словно останавливалась и медленно таяла вместе с бледным сиянием морского залива, который глубокими лагунами прильнул к земле, чтобы заключить ее в свои смертельно ласковые объятия. Его призрачная красота под низко нависшими облаками таила в себе обещание великого покоя, и не проходило дня, чтобы кто-либо из уставших от жизни путников, добыв утлый рыбачий челнок, не отплыл к туманному горизонту. В серых облачных одеждах, завороженная молчанием, тихо катилась к своему концу по жемчужному царству человеческая жизнь. Перламутровые волны баюкали лодку с гребцом, пока он не засыпал непробудным сном вечности. И лишь бесчисленные глыбы камней, то выступающих над водой, то рассыпанных на пологом берегу, оставались немыми памятниками ушедшим. Море принимало всех, но не было случая, чтобы оно хоть раз вернуло берегу пловца или его останки.

Те же, кто выбирал жизнь и становился обитателем этого угрюмого края, постепенно исполнялись какой-то дремучей силы, царствующей над мощными стволами деревьев, тяжелыми громадами скал, тоскливой жутью морского простора.

И когда зимний гнет или весенние разливы переполняли меру их терпения, люди сбрасывали с себя чары земли. В диком разгуле их страстей, в слепом безумии, окрашивающем их веселье, они теряли человеческий облик и становились одержимыми духами стихий. Нежданные бури проносились над землей, ломая лес и расплескивая озера, молнии сверкали среда ясного дня, со страшным сухим треском вдруг рассыпались неприступные скалы. И тогда тщетно пытливый взгляд искал причин в природе — источник этого возмущения рождался в замкнутых жилищах людей, которые скрывались за узкими бойницами-окнами и дверьми, окованными железом.

Такова была страна, куда однажды судьба занесла Мага. В ту пору его еще знали под именем Мунгра, никто не ведал о его силах и он мало чем отличался от остальных… Одинокий среди одиноких. Глухая молва вещала о том, что он попал в эти края, разыскивая свою исчезнувшую невесту. Видно, испытание счастьем не вынесла душа Тулли, как звали возлюбленную Мага. Она бежала от него в день, когда их судьбы должны были соединиться. Следы ее вели в страну Похьеллы и обрывались у одного из водопадов. Долго Мунгр тосковал у его безответных потоков, потом вдруг успокоился, вернувшись в город, приобрел на окраине заброшенный дом и стал в нем жить.

А еще через какое-то время среди людей поползли слухи о волшебном платье, появившемся в жилище Мунгра. Никто из видевших его не мог забыть о нем. Казалось немыслимым, чтобы его сумели создать человеческие руки, не говоря о том, что придумать его было не под силу самой богатой фантазии. Сплетенное из бисера и стекляруса, полупрозрачное, с переливающимися узорами цветов, оно являло собой платье-волну из тысячи застывших брызг, встречающих лучи света радужным сиянием. Надетое, оно напоминало стеклянную чешую, которая при каждом шаге вызванивала тончайшие мелодии, и в такт им в складках платья рождались маленькие темные омуты, осененные бледным мерцанием водовороты, от которых, как круги по воде, расходились вспененные отблески волн. Одна за другой катились, дрожали, падали с подола неиссякающие капли и струи света. Платье постоянно дышало, текло и пело. Но удивительнее всего, что оно в самом деле было живым и воплощало какое-то свое, особое существование. Всякая женщина, надевшая платье, приобщалась к его волшебной красоте, и, казалось, не было ей равных ни на земле, ни в озаренных мечтою небесах. Однако, увы, упоение и восторг новоявленной красавицы порой скрывали от нее грустную истину, а она состояла в том, что, сказочно преобразив тело, платье обнажало ее душу. И тайны, хранившиеся в глубинах сердца, вдруг поднимались на поверхность. Тщеславные становились неотразимыми, но были хороши отвратительной красотой, холодные излучали красоту жестокости, красота ревнивых дышала ненавистью, завистливые также облачались в красоту, но она не могла породить ничего, кроме зла. Та или иная, она тем не менее завораживала и давала ощущение непомерной власти. Но мало кто знал оборотную сторону этих чар. Платье служило красоте и в то же время превращало в раба каждого, кто хоть раз примерил его. Оно снилось по ночам, притягивало к себе в дневные часы, о нем мечтали, как о любви, за него предлагали огромную цену… наконец, его похищали. Но никто не мог надеть и носить его безвозмездно. Как ядовитый цветок, оно впитывало в себя жизнь и силы носивших его. Женщины умирали в нем, а платье, подобно воде, которую нельзя удержать в ладонях, утекало от них и возвращалось обратно к Мунгру. Только ему оно могло принадлежать, и он молча прятал его в кованый сундук.

Проходило немного времени, и незримый магнит красоты начинал притягивать новые жертвы. Они приходили к порогу и стучали в двери подобно нищим, прося единственного подаяния — разрешения надеть волшебное платье. Ни суровый отказ, ни угрозы не действовали на них. На мгновение платье превращало их в королев, исполняло их желания. Они жаждали повторения и в конце концов умирали, проклиная и одновременно благословляя свою судьбу и Мунгра.

Но вот двери дома отворились перед гостьей, которая вошла так легко и свободно, будто ветерок, не имеющий забот, или случайно залетевшая песня.

Казалось, душа этой женщины затерялась в безбрежных просторах и лишь эхо ее изливается чарующей музыкой в грациозных жестах и плывущих движениях, в светлой улыбке и цветами распустившихся глазах, струящих нежнейший в мире аромат. Увы, за молчанием, скрывающим тайную боль души, лежала ночь без звезд, пустыня с заброшенными оазисами и пересохшими родниками.

— Амайя! — произнесла она свое имя.

— Принцесса Амайя, — поправил ее Мунгр.

Грусть скользнула в улыбке незнакомки.

— Я потеряла свое королевство, вернее, отдала его.

— И вы хотите, чтобы я вернул его?

— Нет. Мои возможности утрачены.

— Зачем же вы пришли? — спросил Маг.

— Чтобы увидеть вас. Я знаю, что здесь хранится красота. О вашем платье ходят страшные и чудесные слухи, но моим желанием было увидеть его Хранителя. Когда-то в детстве я мечтала встретить принца, друга, который мог бы отдавать себя, не ожидая ответных даров. Я сама была такой и искала равного, но жизнь заставила меня слишком долго ждать, и я отдала свое сердце случайному встречному. Увы, он оказался простым ремесленником. Я ждала, что моя любовь совершит чудо, что моя корона, увенчав его голову, превратит бедняка в принца. Но он остался тем же, кем был, а я потеряла самое себя и свой трон.

Амайя подошла к Мунгру, и он ощутил легкое прикосновение ее губ.

— Скажи мне, Маг, в чем моя ошибка? Почему любовь не смогла превратить моего избранника в принца?

— Может, то была лишь жажда любви, а не она сама. И еще, сажая дерево, нельзя ждать плодов, — ответил Мунгр.

— Ах так… — шепнули ее губы, — что ж, спасибо, и прощайте. Я ухожу.

Но Мунгр заслонил ей путы.

— Амайя! Амайя! Нет смысла удерживать вас — вы утеряли душу и принца, которого искали всю свою молодость. Но именно потому я хочу, чтоб вы надели мое платье. Клянусь, оно не принесет вам зла. Вы угадали, что мы сродни друг другу, но, верно, мое время, как и ваше, миновало. Когда-то я любил, но моя возлюбленная предпочла исчезнуть в волнах водопада. Может, она боялась разочарования, может, не смела носить венец, который я хотел надеть на нее. Я бросился искать ее, но нашел лишь ледяные струи, поглотившие короткую, нерасцветшую жизнь. Отчаяние и гнев охватили меня. День за днем я приходил к водопаду. «Неужели разумная воля человека способна уступить слепым духам природы», — думал я. И вот однажды, собрав все силы своей души, я вошел в клокочущий поток и, подняв руки, преградил путь воде. Грозно ревущие волны замедлили свое падение и стали затапливать окрестности. В самом сердце потока, среди слепящей пены, искал я душу реки, чтобы вырвать ее и умертвить. Не знаю, что произошло, но в какой-то миг вода вдруг исчезла, словно испарившись, а на руки мне пало волшебное платье. Наденьте его, Амайя! В нем душа водопада, и может, она заменит вам собственную.

..Дивная музыка взметнулась над домом Мунгра, когда платье легло на плечи принцессы. Радужные сполохи северного сияния озарили спящую страну. Затрепетала грудь Амайи, освободившись от оков печали. Легкие ноги сами понесли принцессу вслед музыке, а руки, превратившись в крылья, затрепетали в воздухе. Странным светящимся цветком распустилась ее красота во мраке ночи. Она напоминала язык пламени, бьющийся за свою жизнь с бешеным ветром. Но пламя не жгло и не опаляло. Это была сама любовь, восставшая против урагана. Ее красота воплощала красоту танца, красоту души, вернувшейся в покинутый сад вместе с хрустальным звоном фонтана и ожившими ручьями.

И никто, кроме Мага, не видел танца Амайи. Он длился всю ночь, и лишь восход солнца смог его остановить.

— Амайя! Это платье ничего не изменило в вас, кроме того, что вернуло вам душу, — сказал потрясенный Маг.

— Да, — промолвила она со слезами, — я не почувствовала его чар. Оно просто помогло мне сбросить путы и обрести легкость и свободу. Оно раздело меня, вместо того чтобы облачить во что-то новое.

— Амайя! Придете ли вы еще? — спросил, прощаясь Мунгр.

— Если вы будете ждать! — ответила она.

И Маг склонил голову и не поднимал ее, пока принцесса не скрылась.

Время остановилось в доме Мунгра, и ничто не могло ускорить его бег, ибо Маг ждал новой встречи с Амайей. Но в следующий раз пришла не она, а ее принц. Его звали Рилль. Он был молод и прекрасен, но в глазах его царила растерянность.

— Я скорее убью Амайю, чем соглашусь отдать ее тебе! — заявил он.

— Ты уже почти убил ее, присвоив себе ее душу! — ответил Маг. — Скажи, что ты сделал с даром Амайи?

— Я стал принцем!

— Ошибаешься. Ты только украсил голову короной, но остался самим собой, — грустно сказал Мунгр.

— Хорошо! Если ты знаешь все тайны и желаешь счастья Амайе, помоги мне стать настоящим принцем! — промолвил Рилль.

Маг молчал.

— Или ты ищешь добычи для себя? Но взгляни в зеркало. Можешь ли ты вернуть себе молодость, чтобы стать рядом с Амайей? Природа каждому предназначает место. Юности не нужна старость. Твое время миновало, и я подхожу принцессе больше, чем ты! — продолжал юноша.

— Истинный возраст определяет душа, — сказал Маг, — и тебе, чтобы стать принцем, нужно научиться дарить. Пока ты что-либо просишь у жизни, ты беден и никогда не поднимешься к трону.

— Значит, отказываешься помочь? — усмехнулся Рилль.

— Нет, я попробую, — промолвил Мунгр. — Возьми цветок ириса из моего сада. Он еще в бутоне, но, когда распустится, у тебя будет шанс почувствовать себя настоящим принцем!

И принц, взяв цветок, ушел. Теперь каждый день Мунгр выходил в сад и смотрел, не распустились ли оставшиеся цветы. Наконец они расцвели, и Маг, оседлав коня, отправился в страну Амайи.

Чудный дворец принцессы располагался среди гор. На вершинах семи скал возвышались башенки из белого мрамора, и между ними, над фантастическим садом с десятками беседок, гротов, ручьев, протянулись висячие мостики. Античные скульптуры охотников, воинов и нимф украшали извилистые дорожки, а из увитых розами пещер в глубь горы вели подземные галереи с зеркальными стенами, так что дневной свет сверкал в самых глубоких залах дворца. Рыцарские доспехи, драгоценное оружие, многочисленные гобелены и ковры дополняли изысканный интерьер королевских покоев.

Воистину дворец Амайи словно воплощал ее мечты о принце. Когда Мунгр прибыл, над парком разносилась тихая музыка, долетавшая из подземных галерей, и разряженные гости бродили среди цветников и деревьев, ожидая начала праздника. На башенках дворца развевались шелковые белые флаги, на которых был вышит лиловый цветок ириса.

Маг скрыл свое лицо под шляпой с широкими полями и вместе с толпой придворных спустился в тронную залу. Она располагалась у подземного озера. Сотни огоньков плавающих деревянных канделябров тихо скользили по водной глади, подчиняясь едва заметному течению. Их отблески падали на причудливые сталактиты, спускавшиеся с потолка, и разноцветные движущиеся тени создавали впечатление, что сама зала превратилась в корабль и плывет. Принц восседал рядом с принцессой на хрустальном троне, отделанном золотой инкрустацией. В правой руке, вместе со скипетром, он держал распустившийся цветок ириса, который ему дал Мунгр. Лицо Амайи было печально. Рилль подал знак, и звонкие трубы возвестили начало бала.

— Я хочу, чтобы все веселились в этот день! — провозгласил принц. — Во дворце несть числа развлечениям и предела красоте. Но пусть каждый почувствует себя совершенно свободным. Да будет его выбор выбором сердца, ибо радость нельзя придумать!

Удивленная толпа гостей молча внимала его словам, не узнавая своего повелителя. Он же улыбнулся:

— Я первый должен подать вам пример, а потому отказываюсь от своего права возглавить танец и передаю его принцессе Амайе.

Принцесса встала. Придворные ожидали, что, оценив великодушную вежливость Рилля, она пригласит его, но Амайя, склонясь перед принцем, лишь коснулась губами лилового ириса. В следующее мгновение она спустилась по ступенькам трона и шагнула в толпу. Гости расступились, а принцесса, взяв за руку Мунгра, вывела его на середину зала. Ропот негодования пронесся среди придворных. Стража схватилась за оружие, готовая броситься на чужеземца, но принц молчал, и никто не посмел остановить Амайю и Мунгра. Торжественный менуэт рассеял тишину, и, взявшись за руки, они двинулись в глубь роскошных покоев дворца. Ни одна пара не последовала за ними, ожидая страшной развязки этой смертельно опасной игры принцессы и незнакомца. В их поведении был вызов традициям, устоям и правилам, ибо какие законы могут быть у сердца…

Между тем Мунгр и Амайя, не разжимая рук, обошли все залы и дорожки дворца. Люди отворачивались или старались не замечать их. Амайя с тревогой взглянула на Мага:

— О, Мунгр, я не знаю, что происходит со мной. Я иду по своему дворцу не госпожой, а служанкой, меня не замечают. Мне кажется, что я нахожусь в царстве спящих или слепых людей. С тех пор как я надела корону Риллю и ввела его в эти покои, мне кажется, что мой дворец умер. — Слезы потекли из глаз Амайи. — Верни ему жизнь, Маг! Верни мне радость сердца!

Мунгр достал из-под плаща сверток и протянул его принцессе. Это было волшебное платье Мага. В одно мгновение Амайя облачилась в него, и красота ее засверкала сказочным блеском.

Как вихрь, она бросилась в толпу, заполнявшую залу. И там, где она проходила, людей охватывало веселое безумие. Привычные взгляды, строгие устои рушились, как карточные домики. Тяжелый гнет опасности, придавивший гостей в начале бала, исчез. В конце концов, быть может, все это была только шутка, которую царственная чета решила разыграть перед своими подданными? Ведь сам принц провозгласил свободу и теперь как будто не чувствует оскорбления. А принцесса? От нее вообще следовало ожидать каких угодно фантазий. И толпа придворных единодушно решила, что это праздник чудачеств. Танец Амайи вернул им ощущение детства, и с беспечной радостью люди последовали за своей принцессой. Очарованная ее красотой, оглушенная звуками незнакомых мелодий, опьяненная весельем, толпа танцевала, смеялась, не зная чему, и была счастлива, не понимая причин своего счастья.

Солнце поднялось над горами, когда последние звуки праздника смолкли. Уснули утомленные гости, забыв снять свои роскошные наряды, и даже рыцари, стоявшие на страже, склонили головы к длинным копьям, не в силах преодолеть дремоту. Только три человека во всем дворце не спали. Это были Мунгр, Амайя и Рилль.

Принц в задумчивости сидел на троне, и цветок ириса увядал в его руке.

— Скажи, Маг, согласился бы ты отдать свое платье взамен Амайи?

Волшебник усмехнулся:

— Чужое достояние не сделает тебя богаче. Ирис увядает, и ты перестаешь быть настоящим принцем!

— Нет, нет! — воскликнул Рилль. — Я испытал за эту ночь и боль, и счастье. Я понял твои слова и потому больше ничего не буду просить у тебя или у Амайи. Она свободна и вольна уйти за тобой, если захочет покинуть свой дворец.

Это были слова настоящего принца, и Маг испытующе взглянул на Амайю. Она заколебалась.

Принц Рилль сидел на троне, лицо его было бледнее первых утренних облаков.

— Я… — начала Амайя, но вдруг замолчала.

Всего на миг ее охватило сомнение, а Маг уже исчез…

Прошло время, и вновь Амайя постучалась в дом Мунгра.

— Я не могла не вернуться к тебе! Ирис увял, и Рилль забыл свое великодушие. Теперь он гонится за мною. С ним воины и те, кого он убедил, что ты черный колдун, насылающий смерть и наваждения. Мы должны бежать.

— Жаль, — ответил Маг, — Рилль был так близок к тому, чтобы стать настоящим принцем в тот последний миг, если бы ты ушла! Но дорога еще не кончилась. Надень платье и двинемся в путь.

И вот зазвенела волшебная музыка, и двое всадников понеслись в сторону леса.

Долго преследовала их погоня, пока не загнала на скалистую гору. В русле высохшей реки у самого обрыва остановился конь Мага. Амайя обняла его за шею:

— Только не поражение, Мунгр! Только не возвращение!

Он улыбнулся ей в ответ и стегнул коня. Бешеный поток водопада ударился о камни вместо всадников. В одно мгновение к реке вернулась жизнь, и испуганные преследователи бросились врассыпную. Рилль остался один у водопада. В отчаянии сорвал он с головы корону и швырнул ее в волны.

Чья-то рука поймала ее, и через мгновение из кипящей воды вышла прекрасная женщина.

— Кто ты? — воскликнул Рилль, не в силах сдержать удивление и восторг.

— Я — Тулли, мой принц, — отвечала она. — Маг возвращает тебе корону, а мне — жизнь. Теперь от нас зависит наше счастье.

Рилль и Тулли вернулись в свою страну и до конца жизни были настоящими принцем и принцессой.

А водопад шумит и по сей день. И в ночи полнолуния принадлежит только Магу и Амайе.

Тролль

Эту историю я хочу рассказать самому себе. Как часто, оглядываясь на прошлое, испытываешь такое чувство, будто не ты, а кто-то другой прожил твою жизнь. В самом деле, попробуй сравнить себя настоящего с тем, который когда-то смеясь тянулся младенческими руками к огню, видел его блеск и не знал жара. Или с тем, кто призывал смерть у порога женщины, отвернувшейся от своей любви. Наконец, узнаешь ли себя в том философе, устремившемся к познанию смысла жизни и обнаружившем такое же бессилие своего рассудка, как ранее неверность ощущений и непостоянство сердца. Все это был не ты, мой милый. И сейчас, когда дрожат пальцы, а глаза слезятся, встречаясь со светом, тягостно твое недоумение. Все время заключено в настоящем. Так было всегда, и ты словно просидел в кресле с самого рождения, читая увлекательную книгу бытия. Неведомый библиотекарь листал страницы своих дней. И вот повесть близится к концу. Все быстрее мелькают цветные картинки бытия, все громче стучит маятник, отмеривающий твое существование. Тревога охватывает тебя, кода ты ищешь опоры и не можешь оторвать взгляда от страниц. Довольно чтения, пора начать жить! Да, давно пора, но как это сделать? Слишком поздно ты осознал себя отдельно от книги, и напрасны твои отчаянные попытки узнать, что лежит за страшным пределом, который надлежит скоро перешагнуть. О, сколько людей окружало тебя при рождении! Их радость, сливаясь с твоей, отбрасывала любые вопросы. Теперь же тебя мучит сомнение в авторстве дочитываемого произведения. Теперь тебе известно, что каждый встречает смерть в одиночку… Но разве она не одинакова для всех? Нет. Различна, как и жизнь. Задумайся. Что мы знаем? Остановись на мгновение, спроси у самого себя, у окружающих: «Что мы знаем?»

В одну из тех минут, которые влияют на нашу судьбу, мне попалось на глаза странное изречение Гераклита Эфесского: «Бессмертные — смертны, смертные — бессмертны: живущие их смертью — их жизнью умирающие». Нет, не часы, не дни, а годы я пытался проникнуть в эту мысль, пока не понял, что охватить ее одним разумом невозможно. А между тем в событиях моей жизни все отчетливее вставало решение темной загадки великого мудреца. Но прежде я должен припомнить все сначала.

Когда-то в раннем детстве я очень тяжело болел. Усилия врачей не приносили результатов, и в конце концов они отступились от меня.

Заплаканные лица родных и близких печальной вереницей потекли около моей постели, они прощались со мной, и как ни был я мал, их поведение стало мне понятно. Страх охватил меня, и я закричал. Люди поспешно покинули комнату, и я остался один. Вероятно, сознание на какое-то время оставило меня, потому что блеск свечей, горевших в углу, вдруг сменился глубоким мраком.

Затем я услышал звук, который вначале был очень тихим, но постепенно все нарастал, словно шум камня, падающего с большой высоты. Я узнал свой голос. Это мой крик возвратился ко мне. Позднее, когда мои представления о мире расширились, я понял, что поразившее меня явление называлось эхом. Стекла в окнах задрожали, как от удара, и в то же мгновение рядом с моей постелью оказался маленький лысый старичок. Одет он был в какой-то старинный камзол с замысловатыми узорами, которые переливались как живые блестящие змейки на черном фоне бархата.

Незнакомец раскурил длинную трубку, а затем, наклонившись ко мне, пустил густую струю дыма мне в лицо. Нежный сладковатый аромат проник в мою грудь. Тело растворилось в нем, стало необычайно легким и поднялось в воздух. Я крепко зажмурил глаза, а когда открыл их, то увидел, что нахожусь в маленьком белом облаке, пронизанном лунными лучами. Подо мной проплывали обледенелые вершины гор. Синеватый туман вставал из темных ущелий, и надо всем царила удивительная тишина. Я говорю «удивительная», потому что никогда — ни раньше, ни после — не испытывал такого полного и торжественного слияния с миром, такого ощущения покоя, который был, верно, при зарождении Земли. Меж тем мои переживания прервались так же, как и возникли. Я вновь лежал в своей постели, а около меня хлопотала сиделка. Кризис миновал, здоровье вернулось ко мне. Может, после этой чудесной ночи, воспоминания о которой со временем не потускнели, а стали ярче, я начал мечтать о том, чтобы попасть в горы. Вся комната моя была увешана картинами с изображением хребтов, ущелий, водопадов, однако осуществить свои планы мне удалось лишь много лет спустя.

Случай свел меня с одной семьей, глава которой, Сигурд Кальвис, был одержим оккультными науками и, вероятно, обладал немалыми способностями, так как свободно ориентировался в самых запутанных откровениях каббалистов, знал литературу алхимиков, разбирался в астрологии. Все эти забытые учения вместе с верой в колдовство — давно отвергнутые и осмеянные нашим веком в руках Сигурда являлись тайной силой, которая внушала уважение. Порой, когда он рассказывал о своей жизни, мне казалось, что он безумец или лжец. Так, Йордис, его жена, по словам Сигурда, только носила облик человека, а на самом деле была речной нимфой, которую он вызвал из водопада, не найдя себе достойной пары среди людей. Имя своей маленькой дочери Сигурд никогда не произносил вслух, так как это могло принести несчастье. В доме его жили семь черных без единого пятнышка кошек, которых никогда не кормили, но раз в день хозяин садился за старую фисгармонию и играл для них одну и ту же старинную мелодию. Он утверждал, что в этот момент сгущается астральная энергия и передается его питомцам. Кошки же, олицетворявшие духов природы, располагались вокруг музыканта в самых причудливых позах и замирали, внимая его игре. Конечно, все это казалось бредом, если бы предсказания Сигурда своим знакомым не сбывались с поразительной точностью, если бы он однажды не разыскал клад после своих ночных занятий, если в зеркале, отлитом из чистого серебра, не появлялись бледные лица давно ушедших людей.

И вот новая идея захватила Сигурда. Золото, которое он нашел, пробудило в нем алчность. «Есть великий закон тождества, гласящий, что подобное притягивает подобное, — заявил он. — Мне нужно чистое золото, которого еще не касались руки людей. Я отолью золотой жезл и с его помощью разыщу сокровища горных духов». Вот каким образом затеялась экспедиция на Кавказ, в которой я принял участие.

Долгожданная встреча с горами не принесла мне, однако, тех восторгов, которые я лелеял. Мы начали путешествие поздней осенью, когда в долинах уже осыпалась листва с деревьев, а перевалы покрывал глубокий снег, густые туманы спрятали величие и красоту вершин. Нас было четверо. Не знаю, что побудило Сигурда взять с собой жену и дочь. Наша экспедиция с каждым днем подвергалась все большим опасностям. Мы шли целые дни подряд, слепо доверившись нашему руководителю. Однажды, на привале, Сигурд впервые за долгое время улыбнулся: «Наш путь близится к концу». Он положил свой жезл на камень, и мы увидели, что сверкающая палочка вдруг повернулась вокруг оси, устремившись острием в сторону ближайшего перевала. Сигурд изменил ее положение, но она снова, как стрелка компаса, указала то же направление: «Завтра мы будем у цели». Ранним утром мы вышли на ледник и стали почти ползком подниматься к крутому перевалу. Хотя вокруг расстилался снег, ветер, дувший из-за хребта, донес странные ароматы не то цветов, не то листьев. Я шел следом за Йордис, которая обнаруживала невероятную силу и стойкость ко всем тяготам пути. Дочь она несла поочередно с Сигурдом, не выказывая ни малейшей усталости.

Вот мы поднялись выше границы облаков. Сказочно фантастическая страна, озаренная солнцем, показалась нам навстречу. Перевал, казалось, был в двух шагах, когда Йордис вдруг остановилась и запела. «Замолчи! Ты разбудишь Тролля!» — крикнул Сигурд, но женщина продолжала петь.

Внезапно все тело ее стало вытягиваться, покрываясь ледяной коркой. Она всплеснула руками, и они застыли у нее над головой. В одно мгновение она превратилась в прозрачную глыбу льда, пронизанную лучами солнца. Но голос ее звучал все громче и громче. Сигурд подбежал к ней и ударил золотым жезлом. Тысячи искристых осколков брызнули во все стороны, вслед за ними фонтаном поднялся столб воды и хлынул вниз в долину, сметая все на своем пути. Горный поток бушевал на том месте, где только что стояла Йордис. Покой ледяного царства нельзя нарушить безнаказанно. Вершина, соседняя с перевалом, стряхнула свой сон, и грозная лавина снежного обвала ринулась на нас. Я очнулся не скоро, и странное чувство, что, открыв глаза, я увижу себя ребенком в постели, охватило меня. Может, этому способствовал дурманящий аромат, летевший из-за перевала и напоминающий запах дыма из трубки старика, спасшего когда-то меня в детстве. Веки мои с трудом приподнялись. Я лежал в сугробе снега почти у места нашей последней стоянки. Наступили сумерки, и вершины напоминали догорающие языки гигантского пламени.

Незнакомая темная фигура поднималась по склону горы. На плечах ее сидела дочь Сигурда и Йордис. Рядом со мной виднелись глубокие следы человеческих ног. В одном из них что-то блестело. Я протянул руку: тончайшей резьбы золотой кленовый лист покрыл мою ладонь. Не помню, как я нашел силы встать и двинуться в обратный путь. Пастушеская хижина у подножия хребта укрыла меня от холода ночи, а затем по тропинке я добрался до селения. Семья Сигурда исчезла, и поиски, предпринятые местными жителями, не принесли результата, я же вернулся домой.

Всю ту долгую зиму меня преследовали воспоминания о гибели экспедиции, о превращении Йордис в реку, о странных словах Сигурда, предупреждавшие не разбудить Тролля.

Прошло три года, переживания мои потускнели и сменились другими.

Наконец случай снова способствовал моему путешествию в горы. У подножия Кавказского хребта я остановился в небольшом лагере, куда собиралась молодежь чуть ли не со всех сторон света. Дни посвящались походам в горы. Вечерами вокруг костра пели песни и танцевали. Как-то среди веселой толпы мои глаза обнаружили девушку, которая не принимала участия в общих затеях, а с напряженным вниманием следила за окружающими, словно кого-то пыталась найти. Красота ее не вызывала сомнений, но, когда начались танцы, никто не подошел, чтобы пригласить ее. Меж тем это, видимо, нисколько не огорчило красавицу. Слегка наклонив голову, она чему-то улыбалась, и длинные, золотые от огня волосы, падая на лицо, создавали впечатление вуали. В ней чувствовались одновременно хрупкость и сила. Когда-то я увлекался скульптурой и знал, что выразительность тела может говорить подчас куда больше лица.

Поза, в которой сидела девушка, была примечательна: поджав под себя ноги, она откинулась назад, опираясь о землю. Руки напоминали простертые крьк лья или лепестки. Таков цветок цикламены, весь воплощенная нежность против бури. Несколько вечеров подряд я наблюдал за незнакомкой, любуясь пластичностью ее фигуры, легкостью движений, неуловимой прелестью полуулыбки, постоянно скрывающейся за сетью волос. Наконец, очутившись рядом с каким-то старожилом, я спросил его о ней.

— Не советую вам ею интересоваться, — ответил он, — если не хотите печальных приключений. Это Нирэ. Ее прозывают невестой Тролля. Трудно сознаваться в суеверии, но она приносит несчастие тем, кто с ней сталкивается. Она бредит какой-то таинственной долиной, в которой круглый год царит Осень. Несколько новичков, увлекшись ее красотой, а может, и рассказами, отправлялись с ней на поиски этого места и не вернулись обратно. Обвинить Нирэ в умышленном злодействе нельзя, Она больше всех переживала исчезновение ее спутников, хотя и не могла толково рассказать об их конце. Вероятно, они бросили ее где-то в пути, сообразив, что она безумна, и напрасно пытались найти обратную дорогу.

— А как же возвращалась Нирэ? — спросил я.

— О, пожалуй, это основная причина, почему ее просватали за Тролля. У нее поразительная способность ориентироваться. К тому же не раз люди были свидетелями, как она падала с обрывов, где всякого ждала бы неминуемая гибель. Но Нирэ всегда оставалась невредимой, будто и впрямь ее хранит горный дух.

Рассказ моего доброжелателя нисколько не остудил моего пыла.

Заиграл следующий танец, и я с трепетом коснулся руки Нирэ. Где-то я читал, что только дрессировщики знают цену первого прикосновения. Зверь может проявлять какие угодно признаки расположения, но только когда он позволит прикоснуться к себе и не нанесет удар, его считают прирученным. Мне не передать ощущений, которые возникли в тот момент.

Я был брошен навзничь на землю, я стал тонуть без воды, я испытал радость и страх самоубийцы, заглянувшего в бездну, куда он собирался ступить. Потом раздался голос Нирэ, и я уже не замечал того, что смолкла музыка, потому что слышал другую, лившуюся из глубины души, что давно потух костер, потому что мрак ночи стал для меня ярче света от близости существа, прозрачность которого словно была пропитана лунным светом. Все фантастические образы и видения, окружившие меня при встрече с Сигурдом, вновь проснулись и безраздельно завладели мной.

— Ты пришел! — сказала Нирэ. — Я так ждала тебя. Теперь мы окончим путь и вернемся навсегда в Осеннюю долину.

Я глядел на нее как зачарованный, с изумлением узнавая в ней черты маленькой дочери Сигурда и Йордис. С ее слов я узнал, что после обвала она очутилась на плечах старика, который медленно поднимался в гору к тому самому перевалу, где произошла страшная трагедия с ее отцом и матерью. Ужас девочки сменился восторгом, когда они пересекли границу снегов и вдруг очутились в царстве Осени. Склоны гор были покрыты старыми кленами, дубравами, сменявшимися березняком, тисами, буком. На ветвях пламенела листва. Ветер срывал ее и нес в долину. Желтые, оранжевые, бордовые листья, кружась как в танце, спускались к голубому прозрачному озеру и покрывали ярким убором берега. Зеркало его вод было чисто, как небо в ясную погоду, и изливало ровный, спокойный свет. Самым поразительным было то, что озеро сохраняло постоянное отражение солнца, которого могло и не быть над долиной.

Ночью в темном небе над горами сияли звезды, а лес озарялся лучами, исходившими от озера. И странной чередой сменялась стража двух солнц.

Когда восход возвещал явление нового дня, в тихой глади вод отражался закат и малиновый диск медленно погружался на дно, превращаясь в исчезающую точку. Тогда в воздухе начинала звучать еле слышная музыка, опавшие листья оживали и поднимались к деревьям, которые покинули.

Немыслимые цветы распускались на полянах, распространяя дурманящий аромат. Горечь хризантем мешалась с грустной сладостью гиацинтов, терпкости астр противостоял запах лилий. Долина вечной Осени принадлежала Троллю, который спас Нирэ от обвала. Жезл Сигурда не обманывал его, когда вел к этому месту. Любой листок, занесенный за пределы долины, превращался в чистое золото. Но самое чудесное началось тогда, когда Тролль закурил свою трубку. Воздух сгустился настолько, что Нирэ обрела способность к полету или плаванью в этой атмосфере. Она могла без крыльев медленно парить над лесом, подниматься к сверкающим утесам, где бродили антилопы, заглядывать в темные окна пещер, расположенных у обрывов. На уровне острых вершин ее взору представало далекое море, лежащее за хребтами, и необозримая облачная страна, никогда не смеющая закрыть небо над владениями Тролля. Наконец Нирэ, упоенная, спустилась к волшебному озеру и окунулась в воду. Тело ее пронизали тысячи огненных игл, и когда она вышла на берег, то обнаружила, что из ребенка превратилась во взрослую девушку. Платье из плетеных кленовых листьев упало к ее ногам, а голову покрыл венок из дикого шиповника.

— Хочешь ли ты владеть этой долиной? — спросил Тролль.

— Да! — ответила Нирэ.

— Тогда ищи ее, и вместе с ней к тебе вернется твое детство. Да поможет тебе любовь!

Долина Осени исчезла, и Нирэ вернулась к людям. Много дорог с тех пор исходили ее ноги, тщетно пытаясь проникнуть в заповедные угодья Тролля. Несколько раз она была почти у цели. Но только сновидения позволяли ей вступить под сень нетронутого леса и взглянуть на светящееся озеро, и то каждый такой сон страшным образом совпадал с исчезновением ее спутников, словно их жизнями она платила за право входа в долину.

— Да поможет тебе любовь! — сказал Тролль. Жестокой насмешкой казались Нирэ его слова. Те, кто отправлялся с ней на поиски долины, вдохновлялись любовью к ней, а не жаждой узреть чудеса, в которые верила она одна.

И вот судьба снова свела меня с дочерью Сигурда и Йордис. Все, что произошло, не стоит долгих описаний. Я решил вырвать Нирэ из-под власти тех сил, которые привели к гибели ее отца. Я решил бросить вызов Троллю, который имел отношение и к моей судьбе. Отрывочными картинами встают перед моим взором дальнейшие события. Вот мы в городе, куда я силой увез Нирэ. Однако ни дом родителей, ни пышность городских развлечений, ни пылкость моих чувств не поколебали девушку в стремлении отыскать владения Тролля. Этому, верно, способствовали и многие странности, вмешивающиеся в нашу жизнь. Мы договаривались с Нирэ о встрече, приходили в одно время и в то же место, но не видели друг друга и расходились. Ночью я часто просыпался от стука в окно, за которым слышался голос Нирэ. Я подбегал и видел ледяную залу, которую пересекала тропинка из желтых листьев. По ней медленно отступал лысый старик в черном камзоле, тот самый, что являлся мне в детстве. Он улыбался и грозил пальцем. Дым из его трубки, наполнявший все помещение, постепенно рассеивался, и он исчезал вместе с ним.

Прошел год, и положение стало невыносимым. Отчаявшись изменить судьбу, я ринулся ей навстречу. Снова мы были с Нирэ в горах и снова шли к долине Осени. Наконец только знакомый перевал отделял нас от цели. Мы расположились на ночлег. Нирэ заснула, а я не мог сомкнуть глаз. За горами вставала яркая луна. Облака медленно ползли, цепляясь за хребет. На одной из вершин они сгрудились столь фантастическим образом, что напоминали гигантскую фигуру старика, в тяжкой дремоте опустившего голову на руки. Я не помню, что за чувство охватило меня, когда я бросился по узкой тропинке, ведущей к той вершине. Сверкающий поток преградил мне дорогу. Как в безумии, я бросился в воду, заклиная ее именем Йордис помочь мне добраться до хребта. И река словно вняла моему голосу, струи ее повернули в другую сторону и легко подняли меня к ледникам, из-под которых она вытекала. Через короткое время я был у цели. Внизу подо мной расстилалась долина Осени. На вершине в ледяном троне спал мой лысый старик в черном камзоле. В руках его была длинная трубка, дым из которой не рассеивался, а свивался в грозную облачную фигуру, увиденную мною снизу. Я подкрался и, выхватив трубку, пустился бегом обратно. Гром раздался позади меня иль шаги Тролля, я не помню из-за ужаса, охватившего мое сердце. Впереди, указывая дорогу, бежал другой человек Фигура его показалась мне очень знакомой. Вот, торопя меня, он обернулся, и я узнал Сигурда. У самой стоянки он исчез. Наступило утро, и мы с Нирэ не узнали прежнего места. От перевала не осталось и следа. Чуждые взору ущелья сходились в тупике у отвесной стены хребта. Гигантский водопад низвергался с обрыва, и в пене его мелькали красные и желтые листья. Солнечный луч пробился сквозь тучи, сверкнуло золото в прозрачных струях потока и тотчас исчезло в поднявшемся тумане.

Днем счастья хотел назвать я день, когда ввел Нирэ в свой дом в белоснежном платье невесты. Но он обернулся днем печали, когда среди шумной толпы гостей она исчезла, будто растаяла, оставив мне подвенечный наряд и память о единственном горьком поцелуе, хранимую моими губами. Три дня и три ночи я ждал Нирэ. Она не появлялась. Я достал смертельную дозу опия и, смешав с табаком, закурил трубку Тролля. Была глубокая ночь. Я потушил огонь во всем доме и сел в кресло. Бледный свет позади заставил меня оглянуться. Он лился из аквариума, стоявшего в углу комнаты. Как он оказался здесь, я не помню. Видно, это был свадебный подарок Разглядывая его, я с изумлением стал узнавать картины осенней долины, о которых рассказывала Нирэ. Ну да. Вон крошечные деревья, покрытые желтыми и бордовыми листьями, вон чудесное озеро, в котором жило отражение солнца. Вон хребты, огораживающие долину, за ними далекое море. Нежная музыка зазвучала в моих ушах. Стеклянная преграда между мной и аквариумом исчезла, тело мое стало стремительно уменьшаться в размерах. Я успел взглянуть в зеркало. Лысый старик в черном камзоле и с длинной трубкой в зубах. Тролль. Вот в кого я превратился. Я сидел в аквариуме на вершине большого камня и курил. Жизнь моя не окончилась, ибо принадлежала не мне одному. Я передал ее моему фантастическому Троллю, который жил в обратную сторону, мне навстречу, молодел одновременно с тем, как я старился. Он должен был продолжить дни, так же как я — его. Маятник вечных часов не останавливается. Противовесы, вызывающие его движение, встретились и поменялись местами. Нет, не удивился, когда двери моей комнаты отворились.

«Живущие их смертью, их жизнью умирающие». Тролль, которого трудно было узнать, ибо он принял мой облик, стоял на пороге. Зато его спутница была хорошо мне известна. Маленькая девочка с длинными золотистыми волосами, падающими на лицо и скрывающими улыбку, держала его за руку. Дочь Сигурда и Йордис смотрела на меня сквозь толщу стекла и воды. Ее звали Нирэ. И не ее ли любовь была тем волшебством, чьи лучи озаряли таинственным светом долину вечной Осени?

Звездное дерево

Рассказывают, что в давние времена в окрестностях Барселоны, где-то у подножия величественного Монсеррата, выросло необыкновенное дерево. Стройный ствол его покрывала кора, светлая, гладкая и мягкая, как человеческая кожа, гибкие ветви отливали перламутром. Листья казались выкованными из тончайшего серебра, позеленевшего от времени, каждый с изображением маленькой молнии. Когда дул ветер, крона казалась грозовой тучей, в которой то вспыхивали, то гасли тысячи сверкающих иголочек. А весной среди изумрудной листвы распускались белые цветы, светившиеся в сумерках — словно зажигались крохотные свечи, а лепестки прикрывали их, как маленькие изящные абажуры. Каждый час холодный огонек в сердце цветка менялся, пробегая по гамме всех мыслимых и немыслимых красок. Все оттенки заката и восхода, все богатство лунного и звездного света являло дерево и одно вмещало разнообразие целого цветущего сада. Но самой удивительной была способность его тончайшего аромата пробуждать любовь и исполнять сокровенные желания. Немало отшельников и монахов приходило к нему молиться, юноши и девушки просили благословения для соединения своих сердец, благочестивые паломники давали здесь свои обеты. И не находилось никого, на чью мольбу не откликнулось бы волшебное дерево.

Откуда появилось волшебное дерево в этих местах — оставалось загадкой. Да, говорили, что семя занесено сюда во время бури, когда в небе ангелы сражались с темной силой. Ослепительная молния ударила в землю, оплавив даже камни, а на следующий день на выжженном холме появился странный росток, напоминающий маленького человека со сложенными крестом руками.

Конечно, кроме друзей у чудесного растения были и враги. Жадные и неблагодарные люди, приходившие к дереву со своими нечистыми желаниями, получали по заслугам и потом винили во всем не себя, а своего благодетеля. Тогда поклонников чудо-дерева объявляли язычниками, красоту и силы его — колдовством, а его само собирались срубить. Вспыхивали настоящие сражения, пока граф Гонзалес де Перейро не закрепил за собой эти земли, — под его покровительством дерево могло чувствовать себя в безопасности.

У графа было три дочери: Агнесса, Тавилла и Лючия, одна краше другой. После его смерти они унаследовали замок отца и сад с необыкновенным деревом.

Однажды вечером, когда старшая сестра, распустив свои волнистые рыжие волосы, сидела в задумчивости у зеркала, из открытого окна послышался шум. Обернувшись, она увидела огромную птицу с хищно изогнутым клювом. На голове ее сверкала маленькая золотая корона, янтарно-зеленые глаза были устремлены на Агнессу. Девушка испуганно вскрикнула, птица взмахнула крыльями и исчезла. Прибежавшие на зов слуги рассказали, что видели над садом горного орла. Через несколько дней за стенами замка послышалось звонкое пение рога. Вельможный рыцарь в золотых доспехах на гнедом коне стоял у ворот. Герб на его щите изображал орла. Опустили подъемный мост, и всадник въехал во двор. Учтиво представившись, гость спросил, кто из сестер хозяйка дерева и правда ли то, что оно исполняет желания. Агнесса, как старшая, выступила вперед и сказала, что синьор сам может испробовать чудесные силы, однако, прежде чем загадывать желание, он должен хорошо подумать, поскольку поспешившие люди часто вынуждены возвращаться сюда, чтобы просить избавить их от полученного подарка.

— Сколько же раз можно тревожить дерево просьбами? — поинтересовался гость.

— Более трех, мне кажется, никто не пытался, — ответила девушка.

— Хм… выходит, у меня осталось два шанса, — пробормотал рыцарь, но Агнесса не расслышала его слов.

Они вместе отправились к дереву. Гость преклонил колени и попросил себе могущества и силы:

— Я не чувствую себя полным властелином своего народа. В дневные часы мне подчиняются, но многие подданные ведут ночной образ жизни и не признают мою волю. Ими правит мой соперник. Отныне этому должен прийти конец!

Цветущее дерево, источавшее восхитительное благоухание, зашелестело всеми своими листьями, прозрачная сетка светотени пала на Агнессу, волосы ее вспыхнули золотым огнем, и она стала так прекрасна, что спутник ее потерял дар речи. Он опустился на землю и, прижав к губам ее руку, молил о любви. Девушка и сама была полна волшебным ароматом и согласилась стать его женой.

Пышно отпраздновали свадьбу, и рыцарь Орла увез возлюбленную в свой горный замок.

Прошло немного времени. Как-то ясной лунной ночью Тавилла открыла окно, чтобы насладиться прохладой и свежестью спящего сада. В свете луны ей явился ворон в серебряной короне с бриллиантами. А вскоре, как и в первый раз, рог у ворот замка возвестил прибытие рыцаря — на вороном скакуне, в серебряных латах и черном бархатном плаще. На щите его чернел герб с изображением ворона. Как и первый рыцарь, он, представившись, просил отвести его в сад, и Тавилла исполнила его просьбу. Всадник просил у дерева богатства и власти. Ветер растрепал прическу Тавиллы, волна смоляно-черных волос захлестнула рыцаря, и он, зачарованный, просил руки донны второй сестры. Сыграли свадьбу, и они отправились в лесную глушь, где жил рыцарь Во́рона.

И третий гость явился в замок. Это был странствующий менестрель. Он пришел пешком, налегке, защитой ему служил плащ с вышитым соловьем, оружием — лютня.

Донья Лючия вспомнила, что уже много ночей подряд под ее окном пел соловей. Не спрашивая юношу о его желаниях, она повела его в сад. Но менестрель не хотел ничего загадывать. Вместо этого он спросил, хотела ли когда- нибудь Лючия сама получить от дерева подарок.

— Нет, — ответила девушка, — но мне всегда было интересно, нет ли у дерева желания, которое я могла бы исполнить!

— Что же, — молвил юноша, — если хотите, я помогу узнать это.

И он остался в замке, и каждый вечер сходил в сад и, аккомпанируя себе на лютне, пел дереву песни. Лючия подпевала ему, и казалось, они вместе со звуками песни поднимаются в поднебесье, туда, где умирала вечерняя заря и рождался новый день. И вот однажды, когда они, утомившись, смолкли и прозрачная тишина ясных сумерек воцарилась в саду, им послышался далекий дивный голос. Вначале тихий, едва различимый, исполненный неведомой благодати, щемящий и нежный одновременно, затем все сильнее и громче, он проникся мощью вселенской гармонии и охватил все пространство земли и неба.

Облако, висящее над горизонтом, вдруг превратилась в ангела. Серебристо-белые крылья распростерлись над могилой солнца. Темные дымные руки со скрюченными пальцами, как щупальца осьминога, потянулись к нему из гнилых болот. Они жаждали остановить, схватить ангела, но он ударил в них яркой, слепящей молнией, и они, извиваясь, распались и исчезли.

— Путь свободен, — раздались призывные слова.

Одна из звезд вспыхнула голубым огнем и стала приближаться к Земле. И чудесное дерево вдруг стало вытягиваться вверх навстречу ей. Лючия ухватилась за ветку — и полетела в небесную бездну. Все выше и выше, все быстрее и быстрее, пока ее ноги не коснулись изумрудной зелени волшебной звезды. Она сошла на шелковистую, мягкую траву пологих холмов. Меж ними текли светлые реки, голубые озера отражали цветущие сады. Здесь правила вечная Весна. Деревья, такие же как ее чудесное, земное дерево, могли передвигаться, петь, разговаривать. У них были глаза, которые меняли цвет по настроению. Язык их был нежен и певуч, их голоса сливались в волшебную музыку, проливающуюся в самое сердце. У небольшого круглого пруда Лючия остановилась. Берег был усыпан самоцветными каменьями, сверкавшими всеми своими радужными гранями. Пустошь у самой воды отмечала место, где когда-то росло дерево. Девушка взглянула в бездонную гладь воды и увидела где-то далеко-далеко Землю и на ней — свой замок и сад. Оттуда тянулось к родным местам ее любимое дерево, так же как отсюда оно видело Землю и ее жителей.

Вмиг Лючия представила себе прекрасного юношу-принца, который нашел ее однажды на Земле, среди тысячи тысяч других, и пришел к ней, чтобы подарить свою любовь. И конечно же, она не знала, что любая мысль на звезде тотчас воплощается, — и вот перед ней явилась душа ее дерева в человеческом обличье. Юноша улыбался ей и глядел с бесконечной любовью.

— Привет тебе от всех живущих на звезде. Знай, что здесь собраны души из разных уголков Вселенной. Они достигли совершенства на путях, заповеданных Творцом, и теперь готовы сами создавать миры. Это не значит, что они будут выдумывать законы. Они должны служить тем, кто еще страдает, познавая смысл и истину своей жизни. У этих душ нет своих желаний, ведь сбывшиеся желания не делают существо счастливее. Но на пути к мудрости они взялись исполнять желания других, принося им в жертву свою жизнь. Чтобы сделать кого-то счастливым, ты должен подарить ему свою возможность счастья. Дерево — символ вечной молчаливой жертвы, и этим возвышенным душам дана возможность воплотиться в деревянном теле. Не оно ли дает и тепло, и кров, и плоды, и одежду для человечества? Ты, Лючия, первая и единственная среди жителей Земли отказалась от своего желания и захотела исполнить мое. Я не ошибся в своем выборе. То одиночество, что окружало меня и заставляло страдать без моих братьев и сестер, теперь кончилось. Прими мою благодарность и любовь!

Он обнял Лючию и поцеловал ее, а она всей силой своего сердца обратилась к Всевышнему, умоляя сделать счастливым ее возлюбленного деревянного принца.

— Пора возвращаться, — тихо сказал он. — Теперь мой сад сам сойдет на Землю!

Гибкие ветви чудесного дерева вновь нежно обвили девушку, и они устремились обратно.

Пролетели незаметно зима, весна и лето. Наступила осень — и вот снова три сестры, в сопровождении своих близких, встретились в отцовском замке.

Рыцарь Орла был хмур и озабочен и торопился к волшебному дереву.

— Верни мне прежнее положение! — воскликнул он. — Я обрел благодаря тебе облик человека, я получил полное могущество вместе с ночным зрением, но я перестал спать, я утратил способность отдыхать, отстаивая и упрочивая свою власть. Радость и счастье покинули меня, хотя мне в дар была прекрасная женщина…

С такой же просьбой пришел к дереву и рыцарь Ворона:

— Я получил несметные сокровища, но могу видеть их лишь во мраке. Что толку в них, если их нельзя явить при блеске солнца?

И желания их были услышаны, и они вернулись в свои птичьи тела. Орел взмыл в ввысь, ворон полетел в лес. Лишь менестрель сохранил свой человеческий облик Он, вместе с Агнессой и Тавиллой, ждал чудесного события — у Лючии вот-вот должен был родиться ребенок И в час утренней зари запел соловей, и его песню подхватили все птицы сада.

Лючия вышла из опочивальни. На руках ее покоилось маленькое чудесное дерево-дитя — дар неба и далекой волшебной звезды.

Времена года

В одной стране правил король, которого прозвали Суровым. Нет, он не был деспотом. Просто он считал, что правитель должен быть примером для своих подданных, и потому отличался презрением к роскоши, неприхотливостью в привычках, строгостью и некоторой угрюмостью нрава. А еще — каждому в стране вменялось в обязанность иметь Дело.

И вот однажды королю донесли, что в столице по ночам появляется карета, запряженная шестеркой великолепных лошадей, а в карете — неведомая прекрасная дама со сверкающей бриллиантовой короной на голове. Никто не может остановить карету, чтобы узнать, кто она, эта прекрасная незнакомка, и что здесь делает.

— Вздор! — ответил на это король. — Вы хотите, чтоб я поверил в привидение?

— Но, Ваше Величество, таинственную незнакомку встречали не только стражники. Жители столицы тоже слышали топот лошадиных копыт. Ходят слухи, что она даже посещает некоторые дома…

— Значит, у нас появляются тайны?! — в гневе воскликнул король. — Значит, вместо того, чтобы заниматься Делами, нам придется разгадывать загадки?!

И вот, забыв о сне, король отправился сторожить ночную карету.

Долго бродил король, прислушиваясь к тишине спящего города. Была зима. Бледный свет разливался среди заснеженных улиц. С одиноких фонарей свисали длинные сосульки…

Но вот — приглушенное цоканье копыт, и из-за поворота внезапно появилась карета. Она была сделана из чистейшего серебра, отшлифованного до зеркальности. Разноцветные фонарики украшали ее причудливые очертания. По углам возвышались канделябры, подобные узким вазам с цветами. Крышу кареты обрамлял бордюр из горного хрусталя, а хрустальные палочки нежно перезванивались. Пусто было место кучера, но лошади словно сами знали дорогу и медленно трусили по мостовой.

Король преградил им путь, но кони свернули в сторону и двинулись дальше. Тогда король догнал карету и рванул дверцу.

Перед ним сидела прелестная дама с бриллиантовой короной на голове. На лице ее не появилось удивления, а на губах заскользила легкая, едва заметная улыбка.

— Кто Вы? — спросил король.

— Кто Вы? — эхом отозвалась незнакомка.

— Я — король этой страны! — твердо отвечал король.

— Я — королева, — промолвила она.

— Это моя страна! — заявил король.

— И Ваша тоже… Хотя Вы ее и не знаете.

— Не познакомите ли меня с ней, ваше величество?

— Если пожелаете, ваше величество…

И тут король, сидя в карете, перестал узнавать город, в котором родился, жил и правил. Словно в сновидении, менялись фасады домов. За ледяными узорами окон зажигались огни. Люди выбегали навстречу карете в лучших своих нарядах, и он не узнавал своих подданных — на их лицах не было и следа забот. Они беспечно смеялись, танцевали, пели.

Наконец и он сам почувствовал себя легко и свободно.

— Любуетесь, ваше величество? Но эта красота принадлежит не только вам!

И впрямь, когда король брал в руки сверкающие ожерелья или прикасался к искусным произведениям художников, они истаивали в его руках или рассыпались ледяной пылью.

— Здесь все принадлежит всем, — говорила королева.

Досада охватила короля. «Я попал в мир обмана, — думал он. — Эта королева правит иллюзиями и сновидениями. Я не могу позволить ей жить в моей стране».

Светало, когда карета подъехала к его дворцу. И у входа король крикнул стражу.

— Ваша красота не сумела обмануть меня. В королевстве не может быть сразу двух властителей. Я остаюсь править один, а вас объявляю вне закона.

Королеву поместили в тюрьму, а на следующий день суд во главе с королем вынес решение — казнить самозванку.

…Странно, февраль только начинался, но после смерти королевы зимняя стужа внезапно исчезла, теплые ветры растопили снега, и на землю ступила самая ранняя за всю историю весна.

— Ваше величество! Вы избавили королевство от очень опасной волшебницы! Сама природа торжествует и венчает вашу победу! — говорили придворные.

— Благо страны — самое главное мое Дело! — отвечал Суровый король, но на сердце у него не было покоя.

Нередко, покинув дворец, отправлялся король ночью бродить по городу. Воспоминания о прекрасной королеве сопровождали его. И вдруг… однажды он снова услышал стук копыт.

На этот раз карета была из фарфора, украшена жемчугом, перламутром и живыми цветами. Она казалась беседкой на колесах, которую везли серые в яблоках кони.

Бросился король к карете — в ней сидела юная красавица.

Забыв свои дела, трон, свою гордость, король, как милости, просил только одного — видеть ее. Красавица, улыбаясь, протянула ему руку для поцелуя и сказала, что он сможет встретить ее и на следующую ночь.

Время, которым так дорожил король, исчезло. Он жил от встречи до встречи, их свидания казались ему мгновениями, хотя длились от заката до восхода солнца.

— Я люблю вас и прошу стать моей королевой, — наконец произнес король.

— Я знаю это, — отвечала она, — но как я могу стать вашей, если я не принадлежу никому? Даже самой себе…

— Вы будете править моей страной! — сказал король.

— Но я и так королева и правлю страной, которую вы называете вашей.

— Я хочу, чтобы вы принадлежали только мне и никому больше, — страстно произнес король и обнял ее.

А когда король разжал объятия, она была мертва. Кони помчали, король упал, и только огромные охапки цветов сохранили ему жизнь.

…Среди теплой летней ночи король встретил третью карету. Она была из красной бронзы, гирлянды кораллов оплетали ее, а веселые колокольчики пели под стук копыт гнедых лошадей.

Третья королева отвезла его на праздничный бал.

Странное чувство овладело королем. Его тянуло к королеве, но он боялся подойти к ней. Он отказывался танцевать с ней и с ревнивой обидой следил, как радостно кружится она в объятиях других кавалеров.

Коварный план созрел у него. Он пригласил королеву в свой дворец, запер дверь на ключ, а ключ спрятал у себя на груди.

— Вы моя пленница, — сказал он. — Я похитил вас, но еще прежде вы похитили мое сердце и мою страну. Я не смею протянуть к вам руку из страха, что вы исчезнете, но и отпустить вас я не могу.

Ничего не ответила ему королева, лишь печально улыбнулась.

И тогда король призвал лучших художников и велел им написать портрет королевы. «Если мне не дано владеть ею, то пусть хотя бы образ ее останется со мной навсегда!» — думал он.

Но через несколько дней художники объявили королю, что не в состоянии нарисовать портрет.

— Она меняется не только каждый день, но и каждую минуту, — заявили они. — Мы бессильны перенести ее черты на полотно.

И снова король пришел к королеве.

— Что мне делать?

— Верить! — ответила королева. — Верить в новую встречу. Вас смущает зыбкость сновидений — но они есть. Дайте себе свободу. Вы заточили меня в эти стены, но вы и себя держите в суровом заточении.

Король склонил голову и отдал королеве ключ.

…Четвертая королева явилась на золотой колеснице, запряженной вороными конями.

Памятуя прошлые встречи, король дорожил каждым мгновением, проведенным с ней. Он уже знал, что не сможет удержать королеву, но был так счастлив, как никогда в жизни. И только в глазах его стоял вопрос: «Неужели и вы уйдете?»

— Да! — отвечала королева. — Но в вас не должна умирать надежда на новую встречу.

И все же, когда она исчезла, король решил уйти из своего королевства:

«Во мне не осталось сил для жизни. Все, что я здесь ценил: власть, дела, — все мне опостыло».

Король снял с себя корону и отправился к высокому обрыву, нависавшему над морем.

В последний раз оглянулся он на свою столицу: голые ветки деревьев махали ему вслед, дождь смывал его следы…

И вдруг… вместе с ветром донесся до него тихий перезвон хрустальных палочек. На смену дождю прилетели пушистые снежинки и, кружась, стали покрывать землю.

Тоска ушла из сердца короля, когда он увидел серебряную карету, направляющуюся к городу.

В ней была — Королева-Зима.

Джинн

«Неисповедимы дороги сердца!» — сказал я себе, настраиваясь на возвышенный лад. В фойе театра гуляла весьма странная пара. Прелестная стройная девушка шла той легкой, скользящей походкой, которая выдает балерину. Меня всегда удивительно трогает эта походка. Носки вытягиваются, и все движения приобретают какой-то особенно бережный характер; так осторожно ставятся ноги, как будто идут по хрупкому стеклу или по узкой тропинке среди цветов. Но может, это моя фантазия. Рядом с девушкой шел горбатый молодой человек. В черном костюме с большим белым воротником, выпущенным наружу, что придавало ему старомодный вид. Лицо его не представляло ничего особенного, если бы не манера держаться. Он слегка откидывал голову, так что сразу вы встречались с его глазами. А в них был черный бархат. Я не скажу, чтобы они были на самом деле огромными, но в связи со всей его небольшой фигурой они производили именно это впечатление. Глядел он так добро и в то же время значительно, что невольно отбрасывались всякие шаблонные мерки людей этого типа. Ведь правда, есть даже выражение: «Человек с характе ром горбуна». Природа обделяет несчастного, и он, ощущая себя все время в центре сочувственного внимания, а то и просто любопытства, становится злоб ным, раздражительным, мстительным. Здесь же, как ни странно, можно было даже перевернуть известную фразу о том, что уродство никого не красит. Этот ужасный горб, который как будто поддерживал его голову, придавал ему какую-то величественность и особую красоту. Сколько встречаешь обычно шалопаев с прекрасно развитыми мышцами, высоких, стройных, но у них все части тела имеют как бы одну цену. А здесь вся фигура была только для служения голове… Так и хотелось сказать: «Вот идет человек и несет свою голову». Да, у него были еще чудесные длинные волосы, которым наверняка позавидовала бы не одна из дам. В общем, весь его странный облик нес свою гармонию, никак не подпадавшую под какие-то стандарты и вызывающую представление о калеке.

Так вот они шли, держась за руки, со спокойной снисходительностью встречая взоры скучающей публики, и поток толпы, который двигался за ними, я немедленно представил свитой моих незнакомцев.

«И все-таки интересно, за что она полюбила его», — раздумывал я, провожая их взглядом. Пара казалась явно не парой, хотя их отношения не вызывали сомнений.

Спектакль закончился, и я отправился побродить по нашему старому Петербургу. Так приятно после театральной духоты идти по ночному городу среди пустых улочек и мысленно все еще слышать музыку, представлять танцы, видеть яркие краски костюмов и декораций. А я еще очень легко начинал воображать себя каким-то таинственным путешественником, случайно попавшим в этот загадочный ночной город, чтобы встретить здесь необыкновеннейшие приключения… Вон там за углом все начнется…

Да, да, у того фонаря причудливые тени от деревьев раскачиваются в нетерпении, ожидая меня. Вот старинная парадная с резными дверями. Сейчас оттуда выйдет человек в цилиндре и шепнет мне слова какой-то жуткой тайны… Нет, за тем углом… И тут я столкнулся лицом к лицу с моими театральными незнакомцами. Я до сих пор удивляюсь, как я не бросился в ужасе бежать прочь, потому что, привыкнув настраивать себя на таинственный лад, я свыкся с тем, что каждая моя фантазия разрешалась разочарованием. И вдруг… Однако немного придя в себя и сообразив, что страх мой напрасен, я принялся извиняться… Молодой человек улыбнулся мне самым дружеским образом.

— У вас такой вид, как будто вы встретили привидение, — сказал он. Девушка рассмеялась.

— Видите ли, — начал я оправдываться. — Вы в какой-то мере правы… Я как раз в этот момент размышлял о возможности сверхъестественного, и тут вы так неожиданно появились…

Понемногу справясь со смущением, я начал описывать свое настроение, затем перешел к впечатлению от театра, так что совсем забыл о позднем времени, явно не подходящем для продолжительных разговоров. Но юноша и девушка продолжали улыбаться и слушали меня с видимым удовольствием. Прервав беседу, я спросил их, не по пути ли нам, хотя то, что они попались мне навстречу, отрицало эту возможность. Но и эта неловкость была принята благосклонно:

— Мы беспутны в эту ночь и охотно проводим вас, — ответила девушка.

Из моих дальнейших расспросов выяснилось, что они сегодня приехали, нигде еще не остановились и собирались всю ночь прогулять по улицам. Я думаю, вы поймете мою радость, когда я мог предложить им свой дом и гостеприимство, тем более что они так сильно поразили мое воображение.

Они прожили у меня несколько дней. За время своего долгого одиночества я накопил в себе огромный запас неизрасходованных чувств и мыслей, которые обрушил на моих снисходительных приятелей самым немилосердным образом. Если бы они были заурядными людьми, их, наверное, утомила бы моя восторженность, но они оказались совсем необычными… Мое воображение и предчувствие не обманули меня… Тут я сделаю паузу, широко раскрою глаза и поведаю вам странную историю, которую рассказали мне мои друзья на прощание. Вы можете мне не поверить, сказать, что, узнав мой романтический образ мыслей, эти люди подарили мне сказку, которой так жаждало мое сердце, но что касается меня, я верю им безгранично, до последнего слова. И если вы все-таки потребуете доказательств, я вам отвечу:

— Увидьте их, и всякое сомнение покинет вас. Пока же слушайте.

Детство моего знакомого проходило в каком-то заброшенном городишке в обществе сумасшедшей старухи. Родителей своих он не знал, соседи говорили, что он подкидыш. Это было вполне возможно, так как уродливый ребенок часто вместо сочувствия и любви мог вызывать страх и желание избавиться от него. Тут уж дальше благодатнейшая почва для всяких досужих толков и соображений. Старуха, которая усыновила ребенка, одними считалась сумасшедшей, другими — колдуньей. И верно, много масла она подлила в неугасаемый огонь сплетен, когда стала воспитывать горбатого мальчика. В городе потом говорили, что она кого-то из беременных женщин сглазила и вот теперь забрала урода к себе, чтобы сподручнее устраивать свои делишки. Самые отчаянные с пеной у рта доказывали, что старуха вырыла мальчишку из земли на кладбище и в него вселился черт. Виновнице этого переполоха было очень мало дела до слухов и до тех, кто их распространял. Ее боялись. Одной из ее особенностей, внушавшей страх, была необъяснимая улыбка, постоянно блуждающая на ее лице и не покидавшая ее даже во время сна.

И вот мальчику пришлось с детства делить со старухой бремя отверженности. Соседи спешно звали своих детей домой, как только он выходил гулять. Сверстники сторонились, иногда дразнили его и бросали в него камнями. Общее предубеждение против старухи волей-неволей создавало враждебность вокруг горбуна.

Трудно сказать, что из этого получилось бы дальше, но колдунья умела так занять ребенка, что он постепенно перестал нуждаться в чьем бы то ни было обществе или дружбе. Она рассказывала ему бесконечные сказки, могла играть в любые игры, учила танцевать… Наверное, мальчика все-таки отобрали у нее, если бы кто-нибудь хоть раз увидел вечером, как она, напевая хриплым голосом и аккомпанируя себе ладонями, движется по комнате в странном танце, а затем заставляет повторять эти движения своего воспитанника. Ребенку же очень нравилось танцевать. Эти уроки развивали его фантазию, он должен был подражать то медведю, то волку, то каким-нибудь животным, о которых рассказала старуха. А рассказывать она умела…

Когда мальчик подрос, старуха поведала ему историю, определившую всю его дальнейшую судьбу.

«Жил где-то на Востоке арабский принц. У берега моря построил он себе дворец из белого мрамора, а верхушки башен украсил чистым золотом. В стены дворца были вставлены музыкальные инструменты, и когда дул ветер, раздавалась причудливая музыка. Много съезжалось гостей к принцу. Он принимал всех очень щедро и дарил им подарки. Каждую неделю во дворце устраивались праздники, и люди не могли понять, откуда у принца такое богатство. И никто не знал, что все его могущество заключалось в маленьком бриллиантовом перстне, который он носил на правой руке. Этот перстень был волшебный, и ему служил джинн. Стоило принцу пожелать чего-нибудь, и джинн выполнял любые его приказания.

Однажды принц поехал путешествовать и встретил девушку, в которую тотчас же влюбился. Он рассказал ей про свой дворец, подарил драгоценное ожерелье из больших жемчужин и затем предложил ей стать его женой. Но она отказалась. Принц нагрузил триста верблюдов тяжелыми тюками самых разнообразных товаров. Здесь были и золотые египетские чаши, и шкатулки из душистого сандалового дерева, полные браслетов и перламутровых гребней, и китайские шелковые халаты, и прозрачные индийские ткани. Верблюды окружили дом, где жила девушка, но она даже не открыла окно, чтобы посмотреть на них. И вот принц вызвал своего джинна и сказал ему:

— Я хочу, чтобы ты узнал, почему красавица отказывается принять мою руку.

И джинн ответил:

— Слушаю и повинуюсь.

Когда он вернулся, то произнес:

— О мой повелитель! Эта девушка каждую ночь видит во сне прекрасный сад. Солнце над ним встает в то самое время, когда садится у нас. Там вечная весна, и тот, кто однажды побывает в нем, перестанет ценить все земные богатства и славу.

Тогда принц повелел джинну разбить сад около своего дворца — точно такой же, какой девушка видела во сне. И когда джинн выполнил это, он пришел к своей возлюбленной и пригласил ее отправиться в свои владения.

— Там ты увидишь место, которое посещаешь во сне, — сказал он ей.

Девушка обошла весь сад и призналась, что, действительно, это в нем она гуляет каждую ночь, но принц не получил ее согласия.

— Мне достаточно бывать здесь во сне, — сказала она. — Если я останусь в саду на все время, то, пожалуй, привыкну к нему и он мне надоест.

И принц снова вызвал джинна и сказал ему:

— О джинн! Сделай так, чтобы сад, не меняя своего вида, стал прекраснее того, который девушка видит во сне.

Джинн сел на землю и долго думал. Затем улетел и вернулся с молодым садовником.

— Этот юноша играет на свирели для цветов и знает песни деревьев. Он будет ухаживать за твоим садом и сделает его самым прекрасным в мире, — сказал он принцу.

И правда, через месяц трудно было узнать сад. Там, где покачивали головками одна-две розы, теперь благоухали целые кусты. Ветви деревьев склонились под тяжестью усыпавших их цветов. Казалось, само небо опадает на землю хлопьями белых, розовых, желтых лепестков. И когда девушка снова пришла в сад, она уже не могла уйти обратно.

Принц отпраздновал веселую свадьбу и был очень счастлив. Прошло некоторое время, и он должен был уехать в соседнюю страну. Однажды вечером принцесса вышла гулять и услышала тихую музыку. Ей показалось, что деревья и цветы подхватывают эту песню нежными голосами и раскачиваются в такт мелодии. Ветер, спавший в пустыне, проснулся, и в стенах дворца также послышались звуки, но теперь все подчинялось единой воле. Она пошла по дорожке и около фонтана увидела садовника, который играл и пел. Принцесса остановилась, а сердце ее продолжало идти к нему. Он почувствовал ее присутствие и хотел убежать, но ее руки обвились вокруг его шеи подобно змеям, а глаза ослепили его своим сиянием. Она поцеловала его, и тотчас же рухнули волшебные стены, окружавшие сад от посторонних взоров, и принц узнал обо всем. Он призвал джинна и приказал разрушить сад. Пусть утром принцесса увидит, к чему привела ее измена. И джинн полетел исполнять приказание. Но когда он очутился в саду, ему стало жалко уничтожать его. Он услышал, как принцесса сказала садовнику:

— Взгляни, как прекрасен стал сад! Наполненный нашей любовью, он не вынес этих стен, которые подобно оковам держали его в плену, и теперь далеко по пустыням несутся его аромат и наше счастье. Воистину, нет ничего в мире свободнее и выше любви!

И джинн задумался: „О чем это говорит принцесса: что такое любовь, которая сделала сад таким прекрасным и разрушила стены? Что такое любовь, которая заставила принцессу забыть принца и отдать свое сердце садовнику? Что такое любовь, из-за которой принц повелел уничтожить сад? Всю свою жизнь я служу перстню, и каждый обладающий им думает, что он могущественнее всех. А оказывается, что существует чудо, которым могут владеть простые люди. И это чудо выше всего на свете, а мне оно неизвестно“.

И джинн решил узнать, что такое любовь, и остался в саду охранять его. Но принц, видя, что джинн к нему не возвращается, разорвал на себе одещы и произнес магические заклинания. Он обратился к повелителю джиннов и сказал ему:

— Раб моего кольца нарушил слово и не исполнил мою волю. Сделай же так, чтобы равновесие восстановилось и закон победил!

И в ответ загремел гром, повеление принца исполнилось, и сад был разрушен».

— А что стало с джинном? — спросил мальчик.

— Он сражался, но был побежден, — ответила старуха.

— А где же он сейчас?

Сумасшедшая рассмеялась и подвела горбуна к зеркалу.

— Постарайся узнать его, — шепнула она. — Ты часто плакал, жалуясь, что ты не такой, как все, что из-за твоего горба дети боятся и обижают тебя. Но знаешь ли ты, что в тебе скрыто могущество, которым не обладает никто в мире? В одно мгновение ты можешь стать самым стройным и самым красивым на свете. В один миг все богатства земли могут стать твоими. Ты можешь загадать любое желание, и оно исполнится. Но помни: только один раз ты можешь получить все, что пожелаешь, после чего станешь таким же, как все люди.

Наверное, с этого момента, когда в мальчике поселилась прекрасная и жуткая тайна, в которую он поверил всей душой, его взгляд стал спокойным и величественным. Много желаний рождалось и умирало в нем, не пленив сердца. Обиды и неудачи принимал он с улыбкой, и окружающие его люди невольно чувствовали силу и уверенность в его словах. Со временем приобрел он много друзей, но ни с кем не делился своими мечтами, которые были для него так же реальны, как сама действительность. После смерти старухи он переселился в большой город и жил там незаметно и одиноко, полный странных фантазий, неразделенных чувств и туманных ожиданий. Однажды в праздник горбун попал на какой-то бал. Среди веселой толпы он увидел прелестную девушку, которая сидела в кресле, спокойно наблюдая танцующих. По-видимому, не только он обратил на нее внимание. Один за другим подходили к ней молодые люди, приглашая ее танцевать. Она молча качала головой, отказывая им. Наконец несколько человек окружили ее кресло.

— Зачем же вы пришли сюда, если не танцуете? — спросил один из них.

Девушка взглянула на него с усмешкой:

— Я пришла для того, чтобы танцевать, но среди вас нет никого, кто мог бы танцевать так, как я хочу.

— Это звучит как оскорбление, — громко сказал молодой человек. — Среди присутствующих немало профессиональных танцоров, и я думаю, как бы оригинальны ни были ваши требования, их вполне могли бы удовлетворить.

Вокруг стала собираться толпа.

— Докажите, что вы действительно знаете новый танец, — настаивал юноша, который горячился больше всех, так как девушка задела его самолюбие. Он был балетмейстером и считался знатоком своего дела. Но вот шум внезапно прекратился. Люди расступились, давая дорогу танцовщице. Она приняла вызов. Музыканты, вытянув шеи, смотрели с удивлением на одинокую фигуру, застывшую посреди большой залы. Она ждала тишины. Вот девушка закрыла глаза и, тихо напевая, плавно двинулась по кругу. В странном взмахе замерли ее распростертые руки, голова низко опустилась, будто высматривая что-то под ногами. Казалось, с заунывным свистом кружит пернатый хищник над притаившейся землей. Но вот резкий вскрик заставил вздрогнуть окружающих. Она понеслась, извиваясь всем телом, делая громадные прыжки. Движения ее были необычны и сложны, но за каждым таился смысл, понятный зрителям, хотя определить его в словах никто не решился бы. Музыканты на слух подхватили мелодию танцующей. Музыка била по нервам, захлестывала воображение своей дикой гармонией. Казалось, из глубины веков доносилась тревожная песня природы. Горбун стоял потрясенный. Он узнал этот танец и эту мелодию. Детство, вечера, проведенные со старухой, ее уроки встали вновь в его памяти. Черная уродливая тень пересекла дорогу танцовщице. Вот, повторяя ее движения, кружась, как волчок, горбун докончил и завершил ее танец, придав ему окончательную мысль. Их движения переплетались, создавая фантастические узоры, как будто вырванные из жизни дремучего леса, куда не попадали люди и где звери, повинуясь голосу крови, свершали игры-обряды своей любви и смерти. Толпа, завороженная невиданным зрелищем, не шелохнулась, когда двое танцующих взялись за руки и выскользнули на улицу.

— Откуда вы узнали этот танец? — задыхаясь, спросил горбун.

— Я видела его во сне, — ответила девушка, пристально разглядывая своего кавалера… и все еще сжимая его пальцы.

Такова была их встреча.

Прошел месяц. Они виделись почти каждый день. Часто бродили по самым забытым улицам города, ведя бесконечные разговоры и вызывая любопытство редких прохожих. Юноша впервые дал волю своему сердцу, и вся его жизнь лежала у ног ее как развернутая книга. Она же медлила протянуть ему руку, и он мучительно переживал ее молчание, стискивая зубы, чтобы не выговорить свое желание.

«Я подарил ей свою душу, но если она так мало стоит без стройного тела, какое счастье я получу от любви ее», — думал он.

— Скажите, чего вы добиваетесь в жизни? — спросил он девушку.

— Я хочу славы, — ответила она. — Каждый раз, когда я танцую, я чувствую себя игрушкой, выполняющей мысли мастера. Я же мечтаю танцевать те танцы, которые звучат во мне самой. Я хочу поставить свой балет, ослепить людей своей фантазией, потрясти их, хоть на мгновение быть вознесенной на вершину, а там пусть хоть смерть…

Горбун печально посмотрел на свою спутницу.

— Нет ничего выше любви, — прошептал он.

— Так почему же вы не пожелаете ее?

— Я не хочу ничего, что находится в моей власти, — ответил юноша.

Они расстались и не виделись очень долго. До него доходили слухи, что балетмейстер, с которым она спорила на вечере, разыскал ее и принял в свою труппу. Театр уехал на гастроли, и горбун с тоской следил за коротенькими известиями, мелькавшими в газетах. Звезда его возлюбленной поднималась все выше и выше.

«Теперь уж она не узнает меня при встрече», — думал он с горечью, упрекая себя за вырвавшиеся чувства.

Наступила зима. Близился Новый год. Труппа вернулась. Юноша с грустью нашел в афише ее имя. Ноги сами привели его к подъезду театра. Оттуда выливалась шумным потоком толпа. Он поднял воротник и прислонился к стене. Вот совсем опустела и стихла улица. И только фонарь, раскачиваемый холодным ветром, ржаво скрипел, играя с безобразной тенью горбуна. Стукнула дверь, и послышались шаги. Юноша сжался и закрыл глаза. Мимо прошла последняя пара: высокий молодой человек вел под руку балерину. Она засмеялась, и смех ее вонзился в сердце несчастного, как раскаленный нож. Поздно вернулся он домой, прижимая руки к груди. У дверей его была приколота записка:

«Умоляю Вас, простите меня за долгую разлуку. Будьте великодушны к принцессе. Она ждет Вас завтра в театре, где решится ее судьба».

К записке был приложен билет. Всю ночь выла вьюга, и горбуну снилась балерина, танцующая среди снежных вихрей.

Воскресным утром у театрального подъезда собралась большая толпа. Было холодно. Колючий снег забивался за воротник, но люди его не замечали. Говорили о премьере нового спектакля, без программы, которому как будто и названия не успели придумать. «Вряд ли он пройдет больше одного раза. Это проба одной солистки», — слышались голоса. Любопытство разгоралось. Делались прогнозы, ожидали провала балета, пророчили скандал. Театр был набит до отказа. Горбун сидел в ложе, с непонятным чувством страха ожидая начала. И вот занавес поднялся…

…У берега моря стоял белоснежный замок арабского принца, и в воздушных танцах повторялась история джинна, рассказанная когда-то сумасшедшей старухой. Сцена следовала за сценой. Богатство ярких красок, причудливость движений, странная музыка поражали зрителей. Захваченная неожиданностью и новизной впечатлений, публика забывала аплодировать и с напряженным вниманием следила за развитием действий. Вот подошел финал.

…Принц обратился к повелителю джиннов, требуя разрушить сад. Мрак окутал сцену, и вдруг тревожную дробь барабанов заглушил чей-то отчаянный крик:

— Нет… нет… нет…

Страшный гром потряс сцену театра. Испуганная публика вскочила на ноги, собираясь бежать. Осветители разом включили все прожектора, озарив зал и сцену. Толпа замерла. Вместо разрушенных театральных декораций на подмостках возвышался настоящий прекрасный сад. Среди цветущих деревьев весело и беззаботно порхали птицы, распевая песни. Пышные кусты роз распускались прямо на глазах у зрителей, источая нежный аромат, смешанный с запахом весенних трав. Тонкие лилии и душистые гиацинты росли по берегам журчащих ручьев. Усыпанные белоснежными цветами магнолии и вишни казались воздушными балеринами, поднявшимися на одну ногу и застывшими в трудной позе.

За стенами театра кружила декабрьская метель, а внутри торжествовала весна.

И среди всего этого чуда на коленях стояла потрясенная принцесса с мокрым от слез лицом и протягивала руки кому-то в зал.

Победа

Была когда-то страна Полуденного Солнца, и правил ею Грозный Король. Он считал себя реалистом, потому что всегда отлично знал, чего ему хочется, а чего нет. Самое главное в жизни — Сила, считал он. Тогда можно действовать по своему разумению, а не входить в какие-то обстоятельства, ждать каких-то условий. «Там, где сила, там и погода» — была его излюбленная поговорка. Надо ли говорить, что, взойдя на престол, он создал самую сильную армию и все соседи боялись его. Вероятно, потому он и получил прозвище Грозного. Кто бы осмелился перечить его воле и желаниям? Ведь подобно солнцу в зените, он мог сжечь своими лучами любого противника.

Но надо же, что за морем, на другом берегу, располагалось королевство Полнолуния, и царствовал в нем Король-Мечтатель. Он был полной противоположностью Грозному Королю. Он любил искусство, поэзию, ненавидел насилие и войны. В тот суровый век эти качества не были в чести, и многие за спиной короля считали его просто робким. Наверное, его воинственный сосед давно завоевал бы его страну, если бы их не разделяло море. Но Грозный Король любил всегда чувствовать под ногами твердую почву, а не зыбкое колыхание палубы. У Грозного Короля была дочь, в которой он не чаял души, но природа обделила ее красотой. Нет, она не была уродливой, но тайная ненависть, которую испытывали соседи к ее отцу, заставляла явно преувеличивать слухи о ее непритязательной внешности. Дошло до того, что сам король стал поглядывать на свою дочь с нескрываемой жалостью. Тем не менее он готов был на все, чтобы сделать дочь счастливой. Приближалось совершеннолетие принцессы, и, когда речь зашла о ее замужестве, король недвусмысленно заявил, что он не позавидовал бы тому, кто отказался бы претендовать на руку его дочери.

Можете себе представить, какая паника поднялась в соседних королевствах! Всех свободных принцев немедленно переженили.

Даже пожилые короли-вдовцы поспешили вновь наложить на себя брачные узы. В конце концов, когда наступил день рождения принцессы, к ней явились гонцы со всех сторон света с подарками и пожеланиями, но не нашлось ни одного, кто сделал бы ей предложение. Грозный Король был в ярости, а принцесса в слезах. И вдруг трепетавших советников осенила мысль. Ведь Король-Мечтатель из страны полнолуния был неженат. То ли его рассеянность, то ли извечная робость мешали ему сделать выбор. Так или иначе, но он оказался единственным, кто мог бы удовлетворить желание Грозного Короля видеть свою дочь замужней и счастливой.

Более тридцати кораблей, набитых вооруженными рыцарями, отправились гонцами в страну Полнолуния. Если король посмеет ослушаться, его надлежало схватить и силой доставить ко двору! — гласил суровый приказ. Гонцы прибыли, и Мечтатель, стараясь сохранить достоинство, последовал вместе с ними в королевство Полуденного Солнца. Жениться ему совсем не хотелось. А иметь дело со столь бесцеремонными родственниками и того меньше. Потому, прибыв ко двору Грозного Короля, он воспользовался суматохой и ночью сбежал в свою страну, даже не повидав принцессы.

Наутро, когда был назначен прием, вместо жениха нашли коротенькую записку, где Король-Мечтатель рассыпался в извинениях и сообщал, что неотложные дела требуют его немедленного присутствия у себя на родине. Придворные ахнули, дамы упали в обморок, воины схватились за оружие. Никто не сомневался в предстоящей войне. Спустя несколько дней весь флот страны Полуденного Солнца вышел в море и направился к противоположному берегу.

Меж тем в королевстве Полнолуния третьи сутки подряд заседал высший совет. Министры, не довольные поведением короля, вовлекшего их в войну, в один голос заявляли, что повелитель должен выступить навстречу врагу и как рыцарь умереть в сражении. Короля отнюдь не утешала такая перспектива.

— Почему вы заранее говорите о поражении и почему я должен умирать? Не хочу ни того ни другого.

— Посмотрите на вещи реально, ваше величество, — отвечали придворные. — Наши войска не обучены, и к тому же их втрое меньше, чем неприятельских.

— Но мы же находимся в своей стране, стране Полнолуния, мечтаний, грез, чудес, — возражал король. — Зачем же нам равняться на противника? Ладно, сам возглавлю войска и поведу войн)7. Однако мы применим свою тактику, чтобы избежать лишней крови.

— Какова же будет тактика? — спросили изумленные министры.

— Мы будем отступать! — ответил король. — Отступать, пока не измотаете врага! — Придворным ничего не оставалось, как развести руками.

И вот началась самая странная война в мире. Целые дни, недели, месяцы войско Грозного Короля гонялось за войском противника. Они по кругу колесили по всей стране, но ни разу им не удалось поймать беглецов и скрестить оружие. В конце концов эта игра в догонялки настолько надоела обеим сторона, что войска постепенно стали рассеиваться. Люди потихоньку снимали с себя оружие и разбегались по домам. Вскоре едва ли сотня рыцарей продолжала с Грозным Королем преследовать Короля-Мечтателя, за которым следовало не больше сотни воинов.

Столь равные силы придавали все больше мужества рыцарям Полнолуния, все настойчивее они требовали от короля, чтобы он, наконец, остановился и дал бой врагу. Но он все мед лил. Дело в том, что по ночам, когда он полуспал-полугрезил, он видел себя отчаянным храбрецом и талантливым полководцем. О, если б его рыцари узнали, сколько кровопролитнейших сражений он выиграл в своем воображении, сколько невероятных планов осуществил с беспредельной отвагой, они не приставали бы к нему с просьбами о какой-то еще одной желанной битве. Кое-что из этих ночных планов Мечтателя осуществлялось и на самом деле. Например, с момента, как Грозный Король ступил на вражескую землю, он ни разу как следует не выспался. Чуть ли не каждую ночь его будили звонкие рога врагов, вызывающие его на битву, и он вскакивал и посылал своих воинов в те стороны, где звучал вызов. Они возвращались, измученные, иногда говорили, что уничтожили противника, иногда признавались, что встретились в темноте со своими же товарищами, но, не узнав друг друга, сражались с ними.

В конце концов Грозный Король вынужден был спать урывками, но хуже всего, что он стал видеть сны. Никогда в жизни он не видел снов, а тут что ни ночь, он не отдыхал, а участвовал в каких-то сражениях, которые под конец оказывались просто снами. И главное, вот где сказывалось преимущество воображения над реально мыслящим трезвым умом. Сражаясь во сне, Грозный Король терпел одно поражение за другим, а Король-Мечтатель, находясь в своей стихии, проявлял чудеса храбрости и изобретательности.

Меж тем странная война близилась к развязке. Однажды отряд Мечтателя заночевал в замке, а Грозный Король случайно разбил лагерь около ворот. Теперь замок был осажден, а поскольку силы оказались равны и отступать некуда, приходилось соглашаться на настоящее сражение. Король-Мечтатель принял вызов Грозного Короля, который предлагал решить войну единоборством полководцев. Видя волнение своего повелителя, первый советник короля добыл снотворное и дал Мечтателю двойную дозу. В день поединка спящего короля тихонько облачили в доспехи, посадили на коня и привязали к седлу. «Пусть мы лишимся своего повелителя, но не останемся опозоренными», — решили придворные и выпустили спящего короля на поле.

Грозный Король уже ждал его в рыцарском облачении и, стегнув коня, полетел в атаку. Противник его являл собой образец храбрости. Он ехал навстречу, словно прогуливаясь, и скорее держался за копье, чем собирался пустить его в ход. Когда его разъяренный противник приблизился, то растерялся. Король-Мечтатель не опустил забрала, глаза его были закрыты, а на губах сияла гордая улыбка! Не зная, как поступить, ведь ударить незащищенного человека было бы вероломством, Грозный Король проскакал мимо. Вот он повернул коня и, вытащив рог, громко затрубил. Противник его, не открывая глаз, опустил копье и двинулся навстречу ему так же медленно и спокойно, как прежде. Они сшиблись. Копье Грозного короля разлетелось на куски. Мечтатель же усидел в седле и с той же улыбкой и закрытыми глазами готов был продолжать сражение. Страх охватил его противника, сновидения вихрем пронеслись в голове Грозного Короля. Воистину он был побежден воображением Мечтателя. Он не мог больше сражаться и, соскочив с коня, протянул на вытянутых руках свой меч королю Полнолуния. Тот молча сидел в седле, не делая никаких движений. Недоумение охватило властителя Полуденного Солнца. Он решил, что это ему снится: столь нереальна была действительность и столь сладко похрапывал в седле его победитель. «Наверное, я уже сражен и умираю», — подумал Грозный Король. Но вот со стороны замка появился столб пыли. Это мчался первый советник Короля-Мечтателя. Подскакав, он сунул под нос короля тертый перец. «Проснитесь, ваше величество, вы победили!» Король чихнул и открыл глаза. Увидев Грозного Короля, он чуть не рванулся прочь, но советник удержал его. Рыцари с обеих сторон бросали свои шлемы и кричали приветствия. Мечтатель соскочил с коня и, вежливо поклонившись, просил у Грозного Короля отдать ему руку его дочери, супругом которой он хотел бы быть. Изумленный король, разумеется, тотчас согласился.

Целую неделю в замке шло пиршество по поводу окончания войны, в которой не было пролито ни одной капли крови. Затем прибыла принцесса. Все происшедшее представилось ей совсем в другом виде. Оказывается Король- Мечтатель вовсе не был робким, во-вторых, он сражался только затем, чтобы самому добровольно сделать ей предложение, в-третьих, столь отважный король, вероятно, давно был влюблен в нее, ибо ради нее он рисковал своей жизнью, эти открытия сделали принцессу невероятно счастливой, а счастье в свой черед сделало ее такой прекрасной, что собственный отец едва узнал ее. Ну а Мечтатель тотчас же влюбился по-настоящему. Стоит ли говорить, что миф о некрасивой принцессе был мигом развеян, как и миф о Грозном Короле. Была отпразднована великолепная свадьба, и все, кто на ней присутствовал, завидовали жениху и восхищались невестой.

Завет

Жил-был Волшебник. Над его головой всегда светило солнце, и, наверное, потому в картинах, которые он писал, всегда присутствовал свет. Он создавался не только красками, белыми, красными, желтыми, это был живой волшебный источник, благодаря которому сами картины казались окнами, раскрывающимися в иной мир. Если изображался лес, то из картины неслось пение птиц, шелест листвы, запахи деревьев, трав, грибов, а если то была морская панорама, шум прибоя наполнял комнату, влажные соленые капли могли омочить зрителя, и настоящий ветер носился по комнате, раздувая занавески. И конечно, в изображенных домах по вечерам зажигались огни, слышались голоса, звуки музыки, пение. Однако чтобы увидеть и почувствовать все это, надо было прежде узнать самого создателя картин, полюбить его и заслужить его дружбу. Впрочем, последнее было не так уж трудно сделать — двери дома художника были открыты для всех, да и сам он не сидел на месте, а разъезжал по свету со своими картинами. А уж сердце его было так щедро, что скорее его можно было упрекнуть в излишней расточительности…

Друзья гордились Волшебником, в их домах висели волшебные картины. Они утверждали, что свет не исчезает в самой глубокой и мрачной ночи.

Но вот пришло время, и художник-волшебник ушел в прекрасный мир, которому служил всю жизнь.

Смута поднялась среди его друзей, знакомых. Столько людей хотело приобщиться к его волшебству! И конечно же, многие пожелали иметь его картины, забыв, что волшебные свойства сохранялись лишь тогда, когда были получены из рук самого художника. Увы, теперь ими распоряжались чужие люди. Они стоили больших денег, но их истинная ценность терялась тем больше, чем значительнее оказывалась стоимость. Появились разочарованные и недовольные. Одни упрекали художника за то, что он много ездил по разным городам и странам и там оставлял свои картины: «Все его достояние должно было остаться у нас». Другие заявляли, что художник мог распродать свои работы, сделаться богатым и решить проблемы своих близких. Третьи роптали на то, что художник скрыл от людей тайну творения света.

Чем больше было споров и сражений вокруг картин, тем быстрее тускнел в них свет, и однажды люди поняли, что картины тяжело больны и могут совсем погаснуть, если какое-либо чудо не спасет их.

И тогда, забыв распри, собрались многие, кто знал и помнил художника. Воззвали они к Небу о помощи. И словно сквозь сон явился художник и спросил, что им нужно.

— Птицы перестали петь на твоих картинах, и по вечерам огонь не зажигается больше в окнах домов, море не шумит, и цветы не благоухают… Что нам делать?

И улыбнулся Волшебник.

— Хорошо, — сказал он, — я верну жизнь и свет картинам, но вы должны понять, что этим же светом и жизнью обладаете сами. Я не творил для вас чуда. Свет повсюду, но только вы сами можете открыть его в себе, а затем впустить в мир. Это — ваша цель. Ни я, ни другие волшебники не смогут сделать это за вас. Каждый должен устремиться в глубь себя и открыть двери своей души. Там свет, и он оживотворит любое ваше дело, так же как этот свет освещал мои картины. В этом весь смысл.

Бал неслучившихся встреч

В великолепном, богато украшенном королевском дворце отмечали день рождения королевы Глонды. Лучшие музыканта, певцы, поэты и художники съехались на бал, чтобы прославить свою повелительницу, которая всегда покровительствовала искусству и посвятила свою жизнь служению красоте. И разве не счастье жить в стране, где все устремлено к гармонии, и даже печаль или раздоры, потери или сражения должны вписываться в эстетические формы! Каждому вменялось в обязанность всегда и при любых обстоятельствах помнить о красоте и держать свое лицо чистым и ничем не затуманенным.

И вот отзвучали последние ноты прекрасных мелодий, посвященных королеве, последние строчки стихов, картинная галерея пополнилась новыми портретами Глонды, и роскошные подарки украсили целую залу дворца.

Королева простилась с гостями и ушла в свои покои. Любящий взгляд короля и восторженный шепот двора сопровождали ее до самых дверей. Глонда легла в постель, но не могла уснуть. Радостное возбуждение будоражило ее как девочку, хотя она уже перешагнула четвертый десяток. Все в ее жизни складывалось удачно, и она могла чувствовать себя счастливой. Правда, у нее не было детей, но разве подданные ее не видели от нее каждодневной материнской заботы о себе и, по сути, не считали себя ее детьми? Нет, она не могла себя чувствовать в чем-то ущемленной судьбой. Внезапно странная фантазия заставила ее подняться. Она решила пройтись по спящему дворцу и взглянуть на покой своих приближенных, которые были для нее как родные люди.

Глонда улыбаясь вышла из спальни. Вот сейчас она встретит своего верного камергера. Высокий, стройный, всегда подтянутый воин, который давно отошел от бранных дел, но сохранил дух настоящего рыцаря. Королева неизменно читала на его лице ясность, готовность служить ей и оберегать от любых опасностей. Вот и на балу он сказал, что сам станет на часах у опочивальни Глонды, чтобы охранять ее сон.

В полумраке коридора было пусто, зато в небольшой примыкающей комнате с открытой дверью раздавалось шумное дыхание, перемежаемое храпом и всхлипываниями. Королева зажгла свечу и заглянула туда. На узеньком диванчике скорчился жалкий старик Парадные одежды были отброшены в сторону, и жесткий корсет уже не стягивал фигуры. На лице камергера не было улыбки, там лежала печать страдания. Боль старых ран, недуги тела терзали его, но он не смел в них признаться.

Долго стояла над ним королева и вспоминала, как часто он отказывался от того, чтобы кто-то заменил его хотя бы на время. Верно, он так боялся потерять свое место. В то же время как он радовался, когда сопровождал Глонду в загородный дворец у моря! Там он чувствовал себя много лучше, словно молодость и сила возвращались к нему. Королева вернулась в покои и, написав приказ о назначении камергера главным смотрителем приморского дворца, вложила его в руки спящего.

Была еще глубокая ночь, а сон так и не шел к Глонде. Приглушенный звук трубы раздался у ворот и эхом отозвался во дворце. Верно, никто его не услышал, кроме королевы. Тишина продолжала царить в покоях. Тогда она сама спустилась к воротам. Мальчик-паж с серебряным рогом в руках спрыгнул с белого коня и преклонил колено.

— Ваше величество, в этот свой день рождения вы совершили истинно милосердный поступок, и мой господин Белый король приглашает вас на бал неслучившихся встреч. Там вы можете встретить тех, кто близок вашей душе, но чьи пути не пересеклись с вашими!

— Когда же будет бал? — спросила королева. — И как добраться до владений Белого короля?

— Он происходит в эту ночь, и вам достаточно сесть на этого коня, чтобы очутиться тотчас на празднике, — ответил мальчик.

И все произошло в одну минуту, как он и сказал. Глонда оказалась на чудесном балу. В хрустальном дворце, озаренном светом звезд, танцевали разряженные пары, и волшебная музыка позволяла им почти не касаться земли. В буквальном смысле слова они парили над землей, и аромат незнакомых цветов дурманил головы.

— Выберите себе возраст, в котором бы вы хотели встретить того, кому судьба помешала с вами встретиться, хотя его душа близка вашей, — посоветовал паж.

— Семнадцать лет, — шепнула королева.

И вот она уже закружилась с юным кавалером, которого тотчас угадала в толпе гостей. Да, это было настоящее волшебство. Глонда не знала его имени, но он читал в ее сердце, и она чувствовала его одним существом с собой. Никогда еще она не испытывала такой любви и радости, как в этом танце, никогда она еще не была так по-настоящему счастлива. Но кончилась ночь, и они расстались. В смутных раздумьях королева вернулась домой. С грустью взглянула она в зеркало и, представив, что ее кавалер, возможно, вернулся в свой возраст с не меньшим разочарованием, подавила тяжелый вздох.

И прошел год. Снова королева не спала в день рождения. Обходя спящий дворец, Глонда столкнулась с нищими, которые вместе с бродячими собаками рылись в помойке.

— Отчего вы не приходите днем? — спросила королева. — Разве я хоть кому- то отказывала в помощи?

— Нам не разрешают даже близко появляться у дворца, так как своей бедной одеждой мы нарушаем правила этикета — соблюдать во всем красоту! — ответили нищие. И, сдерживая слезы, королева вынесла им свои драгоценности, чтобы они могли жить, не прося подаяния и не посещая помойки.

И снова появился мальчик-паж и отвел ее на бал неслучившихся встреч. На этот раз Глонда решила остаться в своем возрасте. Однако кавалером ее стал опять юноша. Он был прекрасен, и королева не уставала любоваться им. Он читал ей стихи, пел песни, и ей казалось, что роднее его она никого не встречала в своей жизни. И странно, Глонду нисколько не смущала разница в возрасте. И лишь когда закончился бал, она получила этому объяснение.

— Этот юноша мог быть вашим сыном! — сказал паж. — Вернее, его душе предназначалось прийти в мир через вас, если бы у вас иначе сложилась судьба.

И этот праздник оставил глубокий след в ее сердце, и королева не знала, чего больше — радости или печали — получила она на балу.

И снова наступил очередной день рождения королевы. Опять отправилась она по спящему дворцу. Среди ночной тишины услышала она почти беззвучные рыдания. В комнате своей любимой фрейлины, резвой хохотушки и насмешницы, она обнаружила ее, залитую слезами. Возле спящей лежал в колыбели младенец, и даже полумрак не мог скрыть, что он как две капли воды был похож на короля. Ребенок горел в лихорадке, и у него не было даже сил, чтобы громко плакать. Мать скрывала его ото всех, и в первую очередь от своей королевы, и теперь, видимо, выбилась из сил. Тяжелый сон одолел ее на несколько мгновений.

Острая боль обиды, ревности, негодования пронзила королеву. Не она ли пожертвовала для короля своей молодостью, красотой, наконец, даже судьбой! Ведь она могла дождаться своего истинного возлюбленного, который был на балу неслучившихся встреч! У нее мог быть свой сын! Слезы душили ее, но что- то заставило ее пойти в королевский тайник Там было фамильное лекарство, принимаемое в самых крайних случаях и только членами семьи. Теперь лекарства оставалось всего одна ложка. Чувствуя, как сердце ее буквально разрывается, бедная королева могла принять это снадобье сама, но она поступила иначе. Она отнесла лекарство ребенку, а сама вновь оказалась на балу неслучившихся встреч. Опять, как и в первый раз, она приняла возраст своей юности. Она так желала увидеть еще раз того, кто был предназначен ей и с кем танцевала она на первом балу. Но вместо него к ней подошел другой молодой человек Он казался таким знакомым ей, но она не могла разглядеть его лица. Он словно прятался от нее, и она то тянулась к нему, то отталкивала. Боль и радость, надежда и отчаяние рождались поочередно в ее душе, и опыт страдания делал ее мудрее и совершенней. И когда кончился бал, королева проследила за своим кавалером, Он сел на коня, и его истинный возраст и лицо вернулись к нему. Это был ее собственный супруг.

Недоумевая, Глонда обратилась к пажу за объяснениями:

— Почему на балу неслучившихся встреч оказался король? Разве их встреча могла относиться к неслучившимся?

— Увы, — ответил мальчик. — Истинная встреча всегда происходит в истинной любви, иначе никто не может разглядеть другого.

— А как же те люди, что должны были, но не встретились со мной в этой жизни? — снова спросила королева. — Судьба ведь предназначала им быть моими?

— Нет, — сказал паж. — В мире нет своих или чужих людей. Мы все едины в свете любви. И только она открывает нам глаза сердца, чтобы сделать любую встречу истинной.

Серебряный рудник

Это только теперь красота служит людям, расцвечивая и украшая их жизнь, а в былые времена люди сами поклонялись и служили красоте, и это давало смысл их существованию.

В одной горной стране правил король Раймус. Славился он тем, что в его королевстве жили искусные ювелиры и еще был редчайший рудник с белым серебром, которое светилось в темноте. Находился он в ведении самого доверенного, а значит, и самого главного горного мастера, который не только добывал серебро, но и создавал из него удивительнейшие драгоценные украшения. Особенно удавались ему цветы. Каждый лепесток, каждая тычинка, листочек были столь тонко и точно выделаны, что казались живыми. В праздники, на балах серебряными цветами убирали парк, и в свете канделябров их собственное сияние казалось волшебным.

Янгердт, как звали создателя этих чудесных вещиц, ходил с высоко поднятой головой, принимая похвалы и почет от гостей и придворных. И никто не догадывался, какой ценой мастеру досталась его слава. Когда он был юным подмастерьем в штольне, ему встретился маленький бородатый гном. Он заявил, что этот рудник принадлежит ему и он не собирается отдавать его людям задаром.

— Что же ты хочешь в обмен на серебро? — спросил человек.

— Свою долю в деле и твоего ребенка, который придет ко мне, когда достигнет совершенных лет, и будет жить под землей, выполняя заданную работу. Если ты согласишься, продолжал гном, — я помогу тебе создать самые совершенные изделия, ты прославишься и будешь богат, как сам король!

Янгердт просил время подумать, хотя в душе уже согласился с предложением, Прощаясь, гном дал ему серебряную розу.

— Подари ее королеве, и, думаю, тебя заметят.

Так и случилось. Роза произвела впечатление на королевскую семью, и его назначили обершталмейстером серебряного рудника.

— Когда ты сам создашь подобный цветок, я награжу тебя так, что ты не пожалеешь. Кстати, может, ты сделаешь золотую розу? Я дам тебе для нее столько золота, сколько ты скажешь.

Янгердт смутился и сказал, что это его первый опыт и он еще не готов дать согласие.

— Ты правильно сделал, что отказался от золотого заказа. Я работаю только с серебром. Для золота нужны женские руки, — похвалил его гном, когда мастер пришел на рудник.

Минул год. Янгердт женился на самой красивой девушке в округе, и у него родилась дочь. В это же время у короля с королевой тоже родилась девочка.

Но вот несчастье: принцесса оказалась калекой — у нее была только одна нога. Король в ужасе и горе метался по дворцу, когда вдруг случайно узнал, что у его обершталмейстера в этот же день родился здоровый ребенок. Янгердта срочно вызвали на аудиенцию. Король не собирался хитрить.

— Я предлагаю тебе обмен. Твоя дочь станет принцессой, а ты — главным королевским ювелиром и хранителем моих сокровищ. Однако если ты проболтаешься, тебя ждет плаха.

Мастер вспомнил предложение гнома и понял, что сама судьба посылает ему удачу. Он угождает королю, он устраивает судьбу своей дочери, и он удовлетворяет требованию гнома.

Янгердт дал согласие, и в тот же день тайный обмен был совершен.

Прошли годы. Обе девочки выросли. Одна, под именем принцессы Ядвиги, жила во дворце, славилась красотой и не любила никого, кроме себя самой. Ее окружали самые совершенные произведения искусства, лесть придворных и восхищение праздной толпы. А ее сверстница Иллина помогала отцу в ювелирном деле и готовилась к неведомой ей жизни под землей. Гном следил за ней и даже смастерил для нее серебряную ножку, причем так искусно, что девушка могла ходить не хромая. Близился час расплаты с гномом, и тяжкие думы угнетали Янгердта. Рудник незаметно опустел, а король требовал все новых и новых изделий. Гном мрачнел день ото дня и, видно, был недоволен сделкой: он получал больную девушку, которая не оправдывала его ожиданий.

И вот наступил день, когда ювелир отвел Иллину в дальнюю штольню серебряного рудника и оставил под землей. Гном не пожелал видеть Янгердта и разговаривать с ним. Ювелир отправился к королю, доложить, что серебряный рудник пуст, а его дочь исчезла. Раймус не поверил ему и пришел в ярость. Он велел бросить Янгердта в тюрьму, а его состояние отписать в казну. В одночасье рухнуло все благополучие ювелира, которое он создавал столько лет ценой сделки со своей совестью.

Несчастная жена его могла бы умереть с голода, если бы не неожиданная поддержка. На месте серебряного рудника вдруг стали расти прекрасные цветы, чей аромат будил в сердце чувства любви и радости. Бедная женщина собирала их и продавала.

А при дворе готовились к празднествам. Принцесса Ядвига собиралась замуж и принимала претендентов на свою руку. Прослышав о конце серебряного рудника, она пожелала получить целый букет роз, которые были бы единственными в мире, и, разумеется, она мечтала о золотых розах, что были бы сделаны так же искусно, как серебряные, что украшали королевский парк.

И вот во дворец вереницей потянулись прекрасные принцы. Все они были в великолепных нарядах, драгоценные камни украшали рукояти их шпаг, шляпы и сапоги. Они гордились своим богатством и выступали так важно, что им могли позавидовать павлины.

Но был среди них один бедный принц по имени Альвид. Его судьба отличалась от других. Он был самым младшим в многочисленном семействе. Отец не только не мог наделить его наследством, но и затруднялся содержать его. В конце концов принц оставил свою страну и искал счастья в других краях. Чтобы иметь кусок хлеба, Альвид изучил лекарское искусство. Он научился помогать не только людям, но и животным, и растениям. Легкая рука его исцеляла многих, но увы — не могла помочь ему самому. Он жалел бедных людей и не брал с них денег, потому и сам оставался бедным, но главное — он вдруг обнаружил, что его сердце не умеет любить. Стольких красавиц он встречал на своем пути, но ни одна не пленила его души. «Неужели я не способен к любви?» — сетовал принц. Но вот однажды, попав в королевство Раймуса, он купил белые розы у какой-то бедной женщины, и запах цветов пробудил в нем чувства. Он прижал руку к груди, и сердце его отозвалось сладкой болью.

— Итак, я люблю, — обрадовался Альвид. — Только кого?..

И конечно, он узнал, что принцесса Ядвига выбирает жениха. При дворе его приняли со всеми почестями. От нечего делать, желая скоротать время, Альвид пошел побродить по дворцу. Случайно он подошел к королевской тюрьме и услышал стоны.

— Это заболел заключенный, — объяснила стража.

— Удивительное совпадение, — молвил принц, — я как раз знаток в лекарском искусстве.

Ему открыли дверь и впустили в камеру. Там лежал больной Янгердт. Целый день провел с ним принц, и к ночи больному стало легче. Думая, что ему недолго осталось жить, ювелир поведал юному целителю свою историю. А когда стемнело, стены тюрьмы раздвинулись и из-под земли явилась худенькая, бледная девушка с цветами, которые благоухали так же нежно, как и букет принца. Это была Иллина. Она положила цветы на грудь заснувшему больному и улыбнулась Альвиду.

— Спасибо вам, принц, за заботу о моем отце. Я ваша должница. — И она ушла, не заметив, что унесла с собой сердце юноши.

Меж тем принцесса Ядвига объявила: она отдаст свою руку тому, кто принесет ей букет золотых роз.

Не теряя времени, Альвид отправился к серебряному руднику. Долго он бродил по пустым штольням, пока не услышал тихую музыку, В просторном хрустальном зале на серебряном троне сидела Иллина в серебряной короне. Прелестные, прозрачные дети подходили к ней. Она целовала их, и они превращались в цветы и уходили к поверхности земли. Старый гном стоял подле трона и считал их.

— Это последние цветы, которым ты еще могла передать свою жизнь. Больше нет ни одного, и тебя ждет смерть. Есть ли у тебя желание, последнее желание обреченного, как утешение в последние минуты?

— Да, — кивнула девушка. — Сделай мои цветы золотыми, чтобы бедный принц, которого я встретила в тюрьме у моего отца, стал счастливым!

— Это проще простого, — ответил гном. — Достаточно опустить их в расплавленное золото и произнести имя любимой. Конечно, тогда они должны лишиться аромата, который делает их волшебными. Но я сохраню его, чтобы не обесценивать твоей жертвы. Помни, только день остается тебе прожить, и потому я дарю тебе на этот срок свободу. Иди к солнцу и простись с ним.

Альвид, потрясенный увиденным, поспешил вернуться на землю. Там над серебряным рудником его ждали золотые розы. Бережно он срезал их и поспешил во дворец.

Едва он успел войти в тронный зал, как герольд объявил его имя. Восхищенный шум пронесся среди разряженной толпы. Ядвига приняла букет. Среди десятков искусственных золотых поделок он был самым ярким и прекрасным. Принцесса прижала его к лицу и вдруг скривилась и отбросила прочь:

— Это живые цветы! Ты обманул нас!

Король вспыхнул от гнева:

— Стража! Схватить его! Он осмелился насмехаться над моей дочерью!

— Вы ошиблись, ваше величество! В отличие от вас, я никого не обманул, — ответил принц. — Вы хотели золотых цветов? Проще простого: сейчас я расплавлю золотую монету — и вы получите то, чего желаете!

Он поднял букет и опустил его в чашу жидкого золота.

— Я люблю вас, принцесса Иллина! — произнес он громко.

— Вы хотели сказать — Ядвига! — возмущенно воскликнул король.

— Он сказал то, что сказал! — раздался голос гнома.

Он вывел из толпы одноногую принцессу и вложил ее руку в руку бедного принца.

— Ты выиграл ее у смерти своей любовью, — сказал он Альвиду. — А к тебе, король, вернулась твоя настоящая дочь. Попробуй отрицать это, если осмелишься! Что же касается Ядвиги, то я не останусь внакладе. Я забираю ее с собой, хотя не ручаюсь, что цветы будут расти над серебряным рудником.

И он исчез вместе с Ядвигой. Букет золотых роз пылал в лучах солнца, и аромат его, впитавший грезы Иллины, будил любовь и радость, но король плакал, склонив колени перед дочерью, а принц и его возлюбленная улыбались так радостно, что на них было трудно смотреть.

Идеалы

В одном месте в одно время жили как-то четыре мечтателя, и все они считали себя несчастными. Один был король. Власть, богатство, слава пресытили его, и он мечтал быть простым садовником, чтобы выращивать цветы. Другой был принц, который грезил троном и хотел быть таким же великим королем, каким видел своего отца. А в их парке, окружающем дворец, жили еще двое фантазеров — прекрасная садовница и ее дочь. Садовница преклонялась перед блеском и пышностью королевской жизни, втайне мечтая видеть своего ребенка принцессой, и воспитывала ее так, словно это уже было на самом деле. А ее дочь, напротив, очень любила дело своей матери и, кроме как садовницей, никем не хотела становиться.

И вот однажды король, желавший счастья сыну, лишил его наследства и велел отправиться в самый глухой уголок страны. Там, в окружении дивной природы, среди лесов, гор и озер принц должен был учиться красоте. В небольшом охотничьем домике с садом и теплицами принцу надлежало жить и выращивать новые сорта цветов. Чтобы придать ему больше усердия, король обещал вернуть ему право на престол, если он вырастит самые прекрасные розы на свете. Некому было заступиться за принца. Его мать скончалась еще в пору его детства. Проклиная судьбу и отцовскую заботу, он был вынужден покориться. И как-то король, прогуливаясь по парку, случайно встретился с дочерью садовницы. Она была так мила, что он залюбовался ею. Воспоминания о любви королевы наполнили душу владыки. Когда-то ему очень хотелось иметь дочь… и тут-то его осенила идея, А почему бы ему вновь не воспользоваться своей властью и не сделать все, как ему надо? Отправил же он сына набираться ума и приобщаться к красоте? Не откладывая решения в долгий ящик, король отправился к садовнице и тут же получил согласие удочерить прелестную девушку. Не прошло и нескольких дней, как жителей страны оповестили, что вместо принца у них будет принцесса, которая и наследует престол.

Трудно представить себе, как ликовала теперь садовница. Она поселилась во дворце и, облачившись в роскошные бархатные платья, могла с успехом соперничать даже с собственной дочерью, а не только с придворными дамами. Честолюбивые фантазии уже рисовали ей не только место первой дамы, но и королевские регалии. В самом деле, почему бы, удочерив ее дитя, королю не сделать предложение ей самой?

Меж тем новоявленная принцесса отнюдь не разделяла восторгов матери. Да, она подчинилась ее желанию и воле короля, но это вовсе не сделало ее счастливой. Единственным утешением ее были минуты, когда она сбегала в сад, чтобы продолжать ухаживать за своими цветами. И вот однажды случилось, что принц, тосковавший по дому, вернулся обратно и тайно проник во двор, чтобы родные стены поддержали его дух. Прекрасной садовнице тоже не спалось в эту ночь, и она разгуливала по галерее в надежде встретиться с королем. Лунное сияние, проникавшее в высокие стрельчатые окна, заливало все волшебным светом и рождало самые невероятные чувства. В роскошном зале, где обычно происходили торжественные приемы, садовница пустилась танцевать, а затем, достав корону дочери, надела ее и уселась на тронное место. Она и не подозревала, что кто-то за ней наблюдает. Но свидетелем ее прелестных шалостей оказался принц. Он был молод, горяч и принял садовницу за ту самую принцессу, которую удочерил его отец, и немедленно влюбился. Еще через мгновение он пал к ее ногам, осыпая признаниями вперемежку с упреками, что она похитила у него отца, корону и наследство. Испуганная садовница вначале не знала, как себя вести, но потом быстро пришла в себя. Коленопреклоненный принц, напоминающий своего отца в молодости, объясняется ей в любви?! Голова ее закружилась от счастья, и она не стала отнимать от него своих рук, которые он покрывал поцелуями и слезами. Утро едва разлучило их, но оба жаждали нового свидания. Итак, принц тайно обосновался поблизости от дворца. Садовница размышляла, как бы помочь ему вырастить лучшие в мире розы. А король? Король тем временем проводил время со своей названой дочерью. О сколько тайн своей души открыл он ей, сколько очаровательных сказок узнала она! За беседами они забывали о завтраке, обеде и ужине. Долгие часы длились рассказы короля, а принцесса слушала их затаив дыхание.

Шло время, и, чтобы пресечь сплетни и злые толки, король решил устроить турнир, дабы самому отважному рыцарю вручить руку принцессы. Узнав об этом, бедный принц пришел в ужас. Ведь он так и не догадался об истине. Неужели его возлюбленная принцесса будет принадлежать другому? Презрев ослушание, он явился к отцу и заявил, что любит принцессу и просит отдать ему ее руку. Король пришел в ярость:

— Вы все-таки решили усесться на трон во что бы то ни стало. Как вы могли полюбить принцессу, если никогда не видели ее? — гневно вопросил он. Мог ли принц бросить тень на свою возлюбленную? Нет. И он молчал. Король вновь прогнал его прочь от двора.

В день турнира много знатных юношей съехались попытать свое счастье. И конечно, среди всех выделился неизвестный рыцарь, не желающий до конца турнира поднять забрало. Никто не мог устоять перед его отчаянной доблестью, и еще до конца турнира всем стало ясно, что победителем окажется именно он. Король внимательно следил за поединками и выражал поощрение его успехам. Внезапно брови его нахмурились. Как же это он не догадался, что храбрый рыцарь — его собственный сын? Конечно же, король мог гордиться принцем, но он в третий раз ослушался отца и снова боролся за корону! Возможно ли стерпеть такую дерзость? Сказавшись нездоровым, король покинул турнир. Не прошло и получаса, как на ристалище выехал новый рыцарь, чтобы сразиться с победителем. Долго длился равный бой. Рыцари сошли с коней и скрестили мечи. Пыль стояла столбом, ничего не было видно, до зрителей лишь доносился звон, словно кто-то торопливо ковал железо. Наконец раздался особенно громкий удар. Последний соперник пал, и снова победителем оказался незнакомый рыцарь. Тяжело ступая, он приблизился к герольдам. Они протянули ему венок из золотых цветов. Рыцарь взял его, подошел к трибуне и положил к ногам прекрасной садовницы, которая сидела рядом с принцессой. Однако не успел он произнести слово, как его противник, лежавший на ристалище, вскочил и закричал, что бой еще не окончен.

Снова засверкали мечи, но на этот раз счастье изменило неизвестному в бою, и он, в свою очередь, растянулся на земле. Король, а это был он собственной персоной, стал оглядываться, ища венец победителя. Увидев его на коленях у садовницы, он крайне удивился и протянул к ней меч. Растерянная дама вместо золотого венца надела на его оружие венок, сплетенный из живых благоухающих роз. Их накануне турнира принес ей принц. Король готов был разгневаться, но вместо этого восхитился цветами.

— Это самые лучшие розы в мире! — произнес он и передал их принцессе. — Откуда они?

— Их принес ваш сын! — ответила дрожащая садовница.

— Ну что ж, видно, это судьба! — промолвил король. — Приведите принца в чувство. Я возвращаю ему престол и корону, но поскольку он побежден, то в воле самой принцессы принять его предложение или отвергнуть.

Принцесса молчала. Принца быстро поставили на ноги.

— Чьей же руки вы просите? — спросил недоумевающий король.

— Отец, — сказал тот, вновь с удивлением переводя взор с принцессы на садовницу и обратно. — У вас, оказывается, две принцессы! Глаза мои разбегаются, но сердце не обманывает. Вот мой выбор! — И он склонился перед садовницей.

— Фу, — сказал король. — Довольно с меня этих чудес. Оставайтесь править страной, а я отправлюсь на ваше место. Если вы не поняли своего счастья, то я совсем не обязан отказываться от своего, прощайте! Нет больше короля, а есть садовник!

Он повернулся и пошел прочь. У самого выхода из столицы его нагнала принцесса.

— Ваше величество, ваше величество, — залепетала она. Король не отвечал.

— Господин садовник, вновь обратилась принцесса. — Не будете ли вы так добры взять меня с собой? Я тоже хочу выращивать самые лучшие розы в мире.

— Да сумеете ли вы? — с сомнением спросил король.

— Наверное, да. Ведь те розы, что вы признали лучшими, вырастила я в вашем саду. И сегодня ночью принц изволил их срезать.

Мог ли после этого садовник отказать ей, судите сами.

Старая королева

Так трудно на склоне дней своих, среди тысяч разбитых иллюзий расставаться с последними! Жизнь прошла в трудах, в надежде, что все — недаром, что мир хоть и понемногу, но улучшается. Каким двусмысленным торжеством звучит афоризм об устах младенца, которые глаголят истину. Уходящее поколение склоняет голову пред юностью. Она впереди нас! Она ближе к истине, которая некогда откроется взору восходящего к неведомой цели человечества! Но проходят годы, и тайный голос из глубины души вдруг шепчет свои сомнения. Да полно! Не мы ли сами в упоении молодых сил придумали прямую линию своей истории? Но оглянувшись окрест и честно встретившись с самим собой в старости, когда душа устает от лжи, мы нигде не найдем и следа этой прямизны. Солнце, время, жизнь — все движется по кругу. Отрицая прошлое во имя настоящего, нужно помнить также, что мы готовим будущее, которое не замедлит отринуть сегодняшнее. Но существует ли подобное разделение в природе, или это лишь порождение нашего разума?

…В парадных залах дворца висели портреты правителей и их приближенных. В этой стране особо почиталась история, и искусству надлежало увековечивать каждого, кто ее создавал. Специально для картинной галереи удлиняли крылья дворца, и причудливые флигели полукружьем охватывали весь дворцовый парк.

Среди бесчисленного количества полотен, украшавших стены, привлекал внимание портрет вдовствующей королевы. Написанный в дни ее юности, он настолько живо передавал ее ликующую улыбку, непосредственность позы, воздушную легкость жестов, что совсем не соответствовал монотонному ряду ее предшественниц. Кроме того, он наделял каждого проходящего каким-то особым чувством, будившим сладкие грезы и воспоминания. Говорили о каком-то странном художнике, который влюбился в свою царственную модель и вложил в портрет всю свою жизнь. Не в силах создать после этого Ничего больше, он то ли покончил с собой, то ли сгинул в неизвестности, не оставив даже своего имени. Так или иначе, но портрет воистину был написан самой любовью. Покойный король, по слухам, восхищался им более, чем своей супругой, и, отправляясь в походы, всегда брал его с собой.

Быстро миновало время молодости и красоты. Юная наследница взошла на престол, оттеснив свою мать. Брак ее оказался недолговечным, супруга вскоре не стало, а продолжатели династии были еще очень малы. Вся полнота власти перешла в руки молодой королевы Анны, а старая мать, носившая то же имя, оказалась не у дел.

При родителях весь уклад жизни новой повелительницы подчинялся гармонии, красота служила идеалом, — теперь же была провозглашена свобода от любых канонов. Жизнь прекрасна во всех своих проявлениях, и направлять ее — значит ее калечить. Увы, в результате этих нововведений в стране вскоре стал воцаряться хаос. Особенно тяжело переживала его старая королева. Прекрасный регулярный парк превратился в запущенный лес; на обширных полях, где, сообразуясь с пейзажем, никогда раньше не возводили построек, выросли торопливые домишки с неопрятными огородами; архитектура городов, подчинявшаяся единому плану, изменилась в мгновение ока. На площадях перед дворцами выросли таверны; безвкусица, созданная на потребу толпе, заслонила шедевры искусства, И главное, вместе с хаосом повсюду явилась грязь.

Не раз и не два старая королева обращалась к дочери, пытаясь убедить ее в неправоте, но та лишь презрительно хмурила брови:

— Такова жизнь, ваше величество, ваше время миновало, а мы найдем иные ценности!

Но новые ценности не находились, а развал усиливался. Культура, искусство, нравы — все приходило в упадок…

Но не все традиции были преданы забвению молодой правительницей. Считая себя человеком, шедшим в ногу со временем, она захотела украсить галерею своим портретом. Художникам, взявшимся за заказ, было сообщено, что они могут как угодно пренебречь сходством, но произведение должно быть лучше, чем портрет старой королевы.

Увы, этого условия никто не мог выполнить. Лучшие мастера безуспешно пробовали свои силы, но портрет сменялся портретом, а внимание гостей по- прежнему привлекало изображение старой королевы. Было от чего прийти в ярость! И дочь все более отчужденно относилась к матери. Быстро растаяло облачко фрейлин, вившихся около стареющей королевы, никто не звал ее на праздничные балы, и наконец, даже появление ее где-либо, кроме отведенных покоев, вызывало оскорбительные взгляды и вопросы…

Тем временем сердце молодой Анны не находило покоя. Однажды под предлогом реставрации она велела снять портрет старой королевы и убрать подальше. Но и это не принесло ей удовлетворения. В досаде на художников она решила сама заняться живописью. Как ни удивительно, но с первых же шагов у нее обнаружился талант. В короткое время она сумела овладеть кистью настолько, что работы ее мало чем отличались от работ ее наставников. Но стоило ей взяться за автопортрет, как что-то начинало ей мешать, и ее старания не венчались успехом. Решив, что в портрете старой королевы заключена какая-то тайна, она велела принести его. Смущенные слуги сообщили, что, выполняя ее волю, они отдали полотно реставратору.

— Так возьмите у него портрет! — последовал приказ.

— Ваше величество, он унес портрет из дворца, сказав, что это — ваше желание, и мы не знаем, где он теперь находится, — лепетали испуганные слуги.

— Может, старая королева облегчит вашу задачу? — предположил один из стражей, приставленных следить за ней. — С тех пор как портрет унесли, она очень переменилась. Прежде она была печальна и проводила ночи без сна. Теперь она смеется, с кем-то разговаривает, а порой даже танцует!

— Немыслимо, — проговорила королева Анна. — Вероятно, она сходит с ума от старости, к ней нужно пригласить докторов.

Она сама отправилась в покои матери и… невольно протерла глаза. Старая королева встретила ее улыбкой! Нет, старость ее никуда не девалась, но душевная радость светилась в глазах, и в них угадывалась та же красота, что наполняла портрет. Бросив взгляд в зеркало, где отразились они обе, дочь опустила голову. Ее лицо, искаженное досадой и удивлением, рядом с красотой матери, спокойной и величественной, ставило ее в ряд служанок старой королевы Анны.

— Как вы себя чувствуете, ваше величество? — спросила озадаченная дочь.

— Прекрасно, Анна, я стала видеть чудесные сны, которые заменяют мне жизнь!

Королева промолчала и, не простившись, вернулась к себе. С грустной усмешкой остановилась она перед мольбертом и посмотрела на себя в старинное итальянское зеркало. Что-то шевельнулось в глубине его, словно по поверхности осеннего озера пробежала рябь.

Анна закрыла глаза, а когда вновь открыла их, пред ней оказался странный человек, опирающийся на хрустальную трость. Лицо его можно было разом счесть и молодым и очень старым. Глаза казались неподвижными, как будто не видели. Седые волосы выбивались из-под широкополой шляпы.

— Кто вы? — испуганно спросила королева.

— Я реставратор, — ответил незнакомец, не кланяясь и не снимая шляпы.

Анна хотела сурово напомнить ему об этикете, но вдруг заметила, что ее комната словно озарилась неведомым светом. День был пасмурный, но внезапно солнечные лучи упали на стены. Они струились не из окна, а со старой картины, где был изображен закат на море. Другие вещи тоже словно мгновенно обновились и наполнились красотой в присутствии незнакомца.

— Вы, верно, недурной мастер, если вас чувствуют картины! — в замешательстве произнесла Анна. — Не могли бы вы создать мой портрет?

— Я не беру кисти в руки, — ответил он, — но готов помочь вам, если вы сами возьметесь за дело.

Его глухой голос внушал какой-то страх и уважение. Королева не смела ему приказывать, но была готова подчиниться. Спустя какое-то время Анна обнаружила себя в старинной мансарде со множеством комнат. Реставратор обещал показать ей живое зеркало, которое поможет ей написать собственный портрет таким, каким она хочет его видеть.

Глубокой ночью реставратор зажег свечи. На зов хозяина вошли музыканты, и заиграла тихая музыка. Взяв Анну за руку, мастер подвел ее к пустой золоченой раме:

— Загляните в нее!

Анна просунула голову внутрь и вдруг увидела череду рам, ограждающих пустоту. Пламя тонкой свечи, как звездочка, появилось вдали и стало приближаться. Перед Анной оказалось изображение молодой женщины. Оно так напоминало портрет старой королевы! Анна покачала головой и попыталась улыбнуться, Отражение ответило ей тем же и вдруг… легко двинулось по залу в причудливом танце. Что за волшебство таилось в нем — оно словно рождало чудесные пейзажи вокруг себя! густые леса, прекрасные сады с распускающимися цветами, озера, реки, моря, горы… Все появлялось и исчезало в зыбком тумане. То громче, то тише, то медленнее, то быстрее звучала музыка, и смеющаяся девушка кружилась в волшебном танце. Ее фантазии воплощались вокруг нее. Ночь за ночью приходила очарованная Анна в мансарду реставратора и, торопливо хватаясь за краски, пыталась изобразить красавицу. Сердце ее радостно билось, она верила, что это воздушное создание является ею самой, той самой счастливой девочкой, какой она была когда-то в детстве, а потом потеряла себя и забыла.

И вот наконец Анна создала то, что хотела, портрет был написан и вывешен в тронном зале. Королева устроила прием и ждала оценки своему труду. Праздничный бал должен был начаться после того, как с портрета снимут занавес. Анна подала знак Гости взглянули на произведение.

— О, ваше величество изволили вернуть портрет старой королевы? — улыбаясь спрашивали придворные. — Поверьте, ваше величество, мы оценили вашу шутку.

Загремела музыка, и толпа устремилась танцевать. Одна пара осталась перед Анной. С удивлением она увидела свою мать. Она стояла, опираясь на руку реставратора.

— Мы уходим, Анна, и пришли проститься.

— Куда?.. — пролепетала дочь.

— В те сновидения, которые ты видела.

— Но ведь это — ваше прошлое! — воскликнула Анна.

— Оно было и твоим настоящим, — ответила старая королева.

— Оно еще окажется чьим-то будущим, — добавил реставратор. И они ушли, а Гармония и Красота вновь вернулись в королевство.

Лицо учителя

Свет истины нисходит с небес, говорят преданья. Не потому ли отшельники и мудрецы ищут в горах убежище для своих уединенных трудов и откровений. Вот там, в сердце горных хребтов, некогда прошел Великий Учитель. Стерлись в памяти людей священные слова, указующие путь к Истине, но в том ущелье, где он останавливался, сохранилась удивительная тишина. Ни птицы, ни ветер, ни снежные лавины не смели потревожить великое молчанье, воцарившееся в этом месте. Всегда царил там свет, и даже в ночную пору деревья, цветы и скалы были озарены мягким сиянием, которое словно истекало из глубокой пещеры на склоне горы и заливало собой все окружающее. Там, в таинственных недрах, вещала молва, остался портрет Учителя. Прохладные, чистые родники, отразившие лик Его, сохранили в своих водах священные черты, или замшелые старые скалы, огромные листья лопухов, по которым скользил взор его, или пламя негаснущего костра, возгоревшегося от одного присутствия Учителя. Неведомо то никому. Лишь весть о священных следах Его надеждой и радостью отдавалась в сердцах ищущих Истину, и многие, многие, оставив все свои дела, отправлялись в горы. Одни погибали в пути, не выдержав трудностей, другие возвращались разочарованными, ибо, даже проникнув в заповедную долину, не смогли найти пещеры Учителя. Третьи достигали цели, и просветленные лица их вещали о великой встрече. Только лица. Губы их не произносили слов. Они разделили молчание Священной Долины, и бессилен оказался их язык, чтобы описать пережитые чувства. Проходили века, поколения за поколениями сменяли друг друга. Новые религии, верования и учения то появлялись, то исчезали. Редко кто вспоминал о чуде старых гор, тем более что, опасаясь ненужных влияний, правители запретили упоминать о древних Учителях, и разыскивать следы их было небезопасно. Отряды воинов стояли на дорогах, ведущих в горы, и за ослушание можно было поплатиться жизнью. Тем не менее попытка властей уничтожить саму долину не удалась. Неведомо чьими руками созданная, при входе в ущелье возникла цитадель. Неприступные стены ее перегораживали дорогу, и хотя ни одного человека не появлялось в бойницах грозных башен, но просто взобраться на них, не говоря уже о штурме крепости, не хватило бы никаких человеческих сил.

Таким образом, Священная Долина продолжала существовать, и также находились смельчаки, приходившие поклониться Великому Лику. Меж тем в крепости жило семейство Хранителей. Они следили за дорогой и открывали ворота в ущелье для идущих. И вот случилось так, что постепенно семья Хранителей иссякла и в крепости осталась лишь одна женщина. Ее имя было Эль-Минор, и она с детских лет была готова посвятить себя хранению Портрета. Не было сомнений в ее душе, не было страха одиночества и ответственности, когда скончались ее родители. Однако слишком горячо, по-человечески пылало сердце ее любовью к сокровищу долины. Она привыкла смотреть на Лик Учителя и считать его принадлежащим только ей. Она с подозрением и тайным раздражением разрешала путникам увидеть Портрет, и ей казалось, что она что-то теряет после каждой встречи. В самом деле, улыбка Учителя становилась все более далекой и печальной. Эль-Минор объясняла это тем, что недостойные гости своей нечистотой оскорбляют Лик, и все чаще ее негодование переполняло ее и не давало ей отпереть ворота перед очередным паломником. Люди приходили к крепости, разбивали палатки и жили у стен, надеясь, что благословение места все-таки достигнет их, если даже не откроются ворота. Многие уходили ни с чем. Эль-Минор обратила внимание на один шалаш, построенный из веток деревьев и травы. Проходили недели, месяцы, годы, а настойчивый паломник продолжал жить у стен. Даже когда Эль-Минор открывала ворота, странный пилигрим, как ей казалось, не входил со всеми внутрь долины. Часто в предрассветные или вечерние сумерки хранительница видела его высокую фигуру у ручья, выбегавшего из-под стен крепости. Он стоял над водой, и журчание быстро бегущих струй превращалось в чудесную музыку, а цветы по берегам распускались, и сильный аромат их дурманил голову. Все это было бы прекрасно, если б другие паломники не проведали об этих чудесах. Прождав напрасно у запертых ворот, они приходили к незнакомцу за благословением и возвращались домой удовлетворенными. Еще бы, многие в руках уносили маленький портрет, изображающий Лик Учителя. Эль- Минор овладели разом и негодование, и любопытство. Однажды она незаметно вышла из крепости и смешалась с толпой паломников. Они рассказывали, что в полночь приходит проповедник и Лик Учителя проявляется сквозь крепостные стены. Что же касается тех, кто уже видел портрет, то между ними не было единодушия. Они получали разные изображения. Одни видели Лик молодым, другие — старым, третьим Лик Учителя являлся в виде прекрасной женщины. На плитках, отшлифованных плоских камнях, на листьях деревьев отпечатывался чудесный лик, и люди с благоговением разносили его по земле. Рассказывали и о том, что это изображение лечило больных, укрепляло веру и наполняло любовью самые черствые сердца.

Эль-Минор не надо было узнавать, что за таинственный незнакомец награждает толпу. Конечно же, это был паломник из шалаша, который поселился у стен цитадели. И когда он в сумерках вышел к людям и воздел руки, все пали на колени. На воротах крепости появился священный Лик.

— Нет, это обман! — воскликнула Эль-Минор.

С ворот на нее глядел не Учитель, к которому она привыкла. Незнакомое лицо, с суровыми глазами, в которые невозможно было смотреть, явилось перед Хранительницей и отпечаталось на платке, находящемся в ее руках. Как во сне вернулась женщина в крепость и поспешила в святая святых долины, чтобы сравнить полученное изображение с оригиналом. Холод сдавил ее сердце, когда в пещере она не увидела ничего, кроме мрака.

«Измена, обман, ограбление! Портрет Учителя похищен!» — кричало все ее существо.

Какой-то волшебник воспользовался ее добротой и, поселившись у стен крепости, отвлек внимание, чтобы похитить портрет Учителя. Вместо него он являет созданные чарами изображения невесть кого. Но ведь истинный Лик может быть только один. Веками он хранился в долине молчания и был единственным сокровищем старых гор. Что делать теперь?

И Эль-Минор спустилась в подвалы крепости. Много драгоценных вещей приносили паломники в дар хранителям долины. Были здесь в изобилии редчайшие украшения из рубинов, изумрудов, алмазов, не счесть золотых изделий и тончайших тканей. Теперь они должны послужат, чтобы отомстить презренному колдуну и вернуть портрет Учителя. Эль-Минор призвала к себе на помощь племя воинственных туземцев, живших по соседству. За золото они готовы были служить ей как преданные собаки. В предрассветный час, когда незнакомец пришел к ручью, его окружили вооруженные воины во главе с Эль- Минор. Она хотела обратиться к нему. Но не знала как. Конечно же, он слышал шум толпы позади себя, но не обернулся. Она не видела его лица, и это лишало ее способности действовать. Она стала ждать. Незнакомец стоял над водой, и в нее словно ссыпались звезды, истаивающие на небе. Музыка серебряных струй раздавалась вокруг, и благоухали цветы. Первый солнечный луч скользнул из-за гор и озарил фигуру человека у ручья. Он обернулся, толпа воинов и женщина пали на колени против своей воли. Лик Учителя глядел на них спокойно и серьезно. Вот он протянул руку к Эль-Минор.

— Верни мое лицо миру! — тихо сказал он.

Не помня себя, женщина двинулась к воротам, нащупывая громадный ключ. Внезапная картина потрясла ее. Ни один звук не нарушал тишины, однако стены цитадели пали. Толпы паломников с радостными лицами спешили в проход, где только что стояли массивные ворота. Женщина побежала, обгоняя всех, к священной пещере. Не доходя нескольких шагов, силы оставили ее. Она упала, а толпа проходила сквозь нее, словно не видя и не ощущая помехи. Тогда она бросилась к роднику и склонилась над ним. Своего отражения она не увидела и поняла, что прошла сквозь смерть. Больше у нее никого не было, кроме одного. Она вгляделась в глубь пещеры. Портрет Учителя был на своем старом месте. Она видела Его так ясно, и он улыбался ей так, как когда-то в детстве, в первую встречу.

Яблоневый эльф

На высоком лесистом холме притаилась небольшая усадьба, окруженная со всех сторон запущенным диким садом, густая зеленая трава до половины скрывала глиняные стены, а среди нее пробивалось несметное множество цветов. Старые плодовые деревья увивал дикий виноград, меж раскидистых ветвей порхали бабочки и пели птицы. И всей этой веселой, свободной и прекрасной жизни давал силы прозрачный, холодный ручей. Он вытекал из-под дома, где бил родник, и торопился через сад, к склону горы, чтобы постранствовать по земле и найти успокоение в каком-нибудь тихом, уютном озерке.

Вот этот сад и ручей больше всего остались в памяти Гуэль — все свое детство она гуляла там и играла с цветами. Особенно девочка любила весну, когда цвели яблони и воздух наполнялся тонким нежным ароматом. Тогда даже ветер обходил усадьбу стороной, чтобы не потревожить волшебное благоухание сада. Однажды утром Гуэль подбежала к особо нарядной яблоне и стала целовать ее цветы, как вдруг ей привиделся маленький прозрачный человечек с блестящими крылышками за спиной. Он выскользнул из бутона и, сияя улыбкой, в свой черед обнял девочку.

— Это мой первый поцелуй в жизни! Спасибо тебе, я буду всегда любить тебя!

Пожалуй, этот момент и был самым счастливым у Гуэль. Она откуда-то знала, что перед ней эльф, дух яблоневого сада, она чувствовала великие силы Природы, она всем сердцем принимала дарованный ей Богом мир.

Но увы, недолгими оказались дни радости. Как холодное дыхание северных краев, в страну ворвалась смертельная зараза чумы и принялась опустошать землю. Отчаяние охватило людей и поразило их безумием. Здоровые уничтожали больных и сжигали их дома, близкие зараженных обрекались смерти вместе с чумными без разбора, Гуэль без содрогания не могла вспоминать, как слегли ее родители, как кроваво-черным крестом отметили их дом, как ночью, гремя оружием, пьяная ватага рыцарей ворвалась в дом и подожгла его со всех сторон. И кому, как не эльфу, обязана она своей жизнью. Он влетел в разбитое окно, вывел Гуэль из огня в сад и спрятал под кустом, у ручья. Когда наступило утро, девочка увидела на месте дома лишь дымящиеся развалины. Она не знала, куда идти, и умерла бы с голода, но, к счастью, сад был полон спелых яблок, и она переждала это тяжелое время. Дальше были долгие скитания по людям, из семьи в семью, пока она не выросла. Хмурый идальго дон Амбросио взял ее горничной и сиделкой его больной жене, синьоре Терезе.

Новая жизнь была трудной. Яркое детство затаилось в Гуэль, и она все казалась себе беззаботным ребенком, хотя на самом деле она была уже взрослой девушкой.

Она не скоро освоилась бы с действительностью, если б у нее не было верного друга. Когда она покидала усадьбу, за ней увязался пушистый дымчатый котенок, и она подозревала, что в животном скрывается ее добрый эльф. Так или иначе, она не чувствовала себя одинокой.

Встреча с хозяйкой встревожила Гуэль, Донна Тереза боялась яркого света, и в ее покоях всегда царил полумрак, мешая уборке и общению, — не видя выражения лица, нельзя было понять, шутит хозяйка или говорит серьезно, улыбается или полна печали. Низкий, грудной голос напоминал музыкальный инструмент, который в угоду разуму прятал чувства. Донна Тереза обладала поразительной красотой, которую не мог скрыть сумрак, но болезнь делала ее капризной и раздражительной. Ни слова упрека не слышала Гуэль, но буквально ощущала, как молчаливые слезы закипают в огромных темных глазах донны Терезы, как светлыми ручьями они стекают по бледной бархатной коже, как страдальческие морщинки бороздят высокий чистый лоб и лицо каменеет в судороге подавленного крика, Гуэль терялась в эти моменты и не знала, что делать. Однако в иное время госпожа вела себя с нею как заботливая мать, учила девушку пению, танцам и придворным манерам.

Дон Амбросио редко общался с Гуэль, погруженный в свои заботы. Дела его шли плохо, ему трудно было содержать больную супругу, которая уже несколько лет не выходила из комнаты. Таким образом, горничная работала за кусок хлеба и крышу над головой.

Котик Гуэль ладил и с хозяйкой, и с идальго, и одного его появления часто бывало достаточно, чтобы рассеять печаль. Он сновал по подоконникам, раскачивался на люстрах, карабкался по шторам, а когда его пируэты не вызывали улыбки, он забирался на плечи и заводил свою бесконечную колыбельную песенку. Чье сердце не смягчилось бы от его ласки и доверчивости.

Но вот пришел конец и этой жизни. Старый герцог Хуан Оливарес устраивал бал по случаю дня своего рождения и приглашал на праздник всех жителей подвластного ему края. Самые знаменитые исполнители фламенко должны были показать свое искусство. Наградой победительнице в пении и танце было платье королевы, которое разрешалось надеть лишь на один вечер. История этой традиции насчитывала десять лет. В то время случилось странное событие — неожиданно пропала испанская королева, прекрасная донна Инезилья, а на берегу реки Тахо было найдено ее платье, которое герцог Оливарес, рискуя головой, отказался отдать королю Фернандесу. Культ исчезнувшей красавицы обрастал многими слухами и домыслами. Рассказывали, что донна Инезилья вскружила голову троим кавалерам, одним из которых был герцог. Но чего только не наплетут досужие языки.

Меж тем донна Тереза позвала Гуэль и объявила, что та должна ехать на праздник вместе с доном Амбросио. Девушка вначале обрадовалась, но потом испугалась.

— Ты была хорошей ученицей и можешь танцевать и петь не хуже других, — утешила ее донна Тереза. — Я хочу, чтобы ты выступила на состязании фламенко. Кто знает, если ты победишь, мы поправим свои дела. Твой господин тоже будет принимать участие в турнире. Кому-то из вас должно повезти.

В ночь перед отъездом в Таррагону, где готовился праздник, Гуэль не могла найти своего кота, зато ей приснился эльф и научил ее старинной эльфийской песне.

— Эта мелодия и слова хорошо сочетаются с ритмами кастаньет, — пояснил ночной гость.

Утром хозяйка благословила мужа и горничную.

— Будет лучше, если тебя представят как нашу родственницу, — сказала она Гуэль. — Желаю тебе победы. Ты же, дон Амбросио, возвращайся таким, какой ты есть. Для меня важнее всего твое сердце. Пока в нем живет любовь ко мне, мое существование имеет смысл.

Бал у герцога ослепил Гуэль своей роскошью. Сотни идальго в сверкающих нарядах, прекрасные дамы, веселые шуты, вдохновенные трубадуры… Толпы гостей танцевали, пели, веселились. Столы ломились от яств, звон оружия на турнире заглушал звуки труб. Наконец наступило время состязания фламенко. Одна за другой выходили в зал прославленные красавицы, голосом и танцем они рассказывали сюжеты своих баллад. Гремели кастаньеты, выбивали сумасшедшие дроби каблуки, звенели гитары и надрывались задыхающиеся от страсти голоса — казалось, что колонны раскачиваются, а лепнина высоких готических потолков дрожит и осыпается пылью. Мастерство танцовщиц, несомненно, превосходило содержание баллад. И тем неожиданней было выступление Гуэль. Робкие шаги начала, сопровождаемые трогательной мелодией, постепенно становились все уверенней. Печаль чередовалась с внезапными вспышками радости и счастья. Как спираль закручивались мотив и сюжет старой баллады. В ней повествовалось о любви юного эльфа и дочери людей. Они страдали, не имея возможности соединиться, но предпочитали боль встречи слепым радостям обычной жизни. Наградой им был дар бессмертия за их преданность и верность друг другу. Но не простота и безыскусность слов, не глубина и искренность музыки потрясли собравшихся, нет. В какой-то момент словно волшебные чары коснулись Гуэль. Лицо ее засияло небесным светом, глаза вспыхнули звездами, волосы разлетались морским прибоем, фигура, извиваясь, понеслась по кругу раненой птицей. Словно четыре стихии влились в ее тело, сделав его своей грезой. Воздух подарил ее невесомостью, земля — гармонией формы и души, огонь придал ей немыслимую яркость красок, вода наделила пластичностью ее движения, переливающиеся одно в другое. Гуэль закончила выступление, а зал еще долго молчал, не в силах шелохнуться и вздохнуть. Толпа продолжала видеть в ней сказочную красавицу, зажигающую сердца. Герцог Оливарес сошел с трона, чтобы приветствовать ее, и, когда она облачилась в платье королевы, все как один преклонили перед ней колени.

— Как вам удалось так долго скрывать свое сокровище, дон Амбросио? — спрашивали вельможи, поздравляя также идальго. — Ваша родственница — само совершенство!

Он отвечал на рукопожатия, а сам не сводил глаз с Гуэль. Девушка же далеко унеслась в своих мечтах. Ей грезилась настоящая корона вместе с королевским платьем, но, уловив взгляд своего господина, она вздрогнула. Пред ней встало бледное лицо донны Терезы. Ее жизнь зависела от любви супруга: но с чем он вернется к ней?..

И действительно, возвращение домой не принесло им радости. Постель донны Терезы была пуста, по дому одиноко бродил котик Гуэль. Он появился ниоткуда, как перед этим исчез. Только теперь он хромал на одну лапку, и глаза его потускнели. Впрочем, Гуэль и Амбросио было не до него, они безуспешно искали следы пропавшей госпожи.

Прошло несколько месяцев, и дон Амбросио собирался сказать о своих чувствах Гуэль, но в это время пришло письмо от герцога.

Хуан Оливарес призывал идальго к своему двору, обещая возмещение всех расходов и суля полное содержание его и его близких. Разумеется, он рассчитывал вновь увидеть Гуэль. Вновь господин и служанка отправились в путь.

В Таррагоне их ждал прием во дворце. Старый герцог в присутствии Гуэль словно помолодел.

— Вы совершаете со мной чудо, сеньорита гуэль, которого не могут добиться самые знаменитые врачи. Вы возвращаете мне молодость, — сказал Оливарес.

Отныне для горничной были открыты двери во дворец. По утрам она собирала цветы и приносила их герцогу, вечером ее голос утишал его недуги колыбельными, под которые он так сладко засыпал. Эти обязанности няньки не тяготили девушку, хотя косые взгляды завистников и сплетни не могли не задевать ее. Но она относила к Оливаресу как к отцу, жалела его и ухаживала за ним со всей искренностью и заботой, на которые была способна. Кроме того, ей нравилось ее положение негласной хозяйки двора и льстили успехи в лечении герцога. Однажды, желая поразить чванливую знать, Гуэль обратилась к своему котику с просьбой помочь ей вернуть старому герцогу силы молодости. И опять ей приснился эльф.

— Ты хочешь стать герцогиней? — грустно спросил он.

Она смутилась, стала отрицать это, но желание ее уже было угадано.

На следующий день Гуэль отправилась на прогулку. Была зима, но у дороги стояла старая яблоня, на которой, как закатное розовое солнце, красовался чудесный плод. Она сорвала его и отнесла герцогу. Тот не поверил глазам, однако съел яблоко. И — о чудо! — морщины пропали с его лица, стану вернулась юношеская гибкость, голос зазвенел как настроенная гитара. К Хуану Оливаресу вернулась молодость.

— Гуэль! — обратился он к девушке. — Я знаю, нет достойной платы за то, что вы сделали. Даже день силы и полноты жизни стоит годов дряхлости и прозябания. Я хотел бы предложить вам свою руку и сердце, но я не могу до конца поверить в сотворенное вами волшебное превращение, так же как забыть, сколько мне лет. Посему я хотел бы удочерить вас и сделать своей наследницей.

Да, мечты Гуэль стали сбываться с удивительной быстротой. Вот только котик ее стал все чаще болеть и дряхлеть. Пушистая шубка его свалялась, хвост волочился по земле, ноги дрожали и подгибались.

О как предусмотрителен оказался герцог. Не прошла еще весна, а Гуэль уже была представлена королю Фернандесу и назначена фрейлиной двора. Это было не только большой честью. С тех пор как исчезла королева Инезилья, король искал, но не находил замены своей супруге. Разумеется, он слышал о шумном успехе своей новой фрейлины на балу у герцога и теперь он мог поближе узнать ее. Не окажется ли Гуэль достойной занять трон?

И вот, как и в прошлый раз в Таррагоне, был устроен новый бал в королевском дворце в Толедо. Состязание фламенко должно было повлиять на выбор Фернандеса. Накануне праздника Гуэль пришла к своему котику. Он уже не вставал, и тяжелое дыхание со свистом вырывалось из его исхудавшей грудки. Дни его были сочтены, он почти не раскрывал своих янтарных глазок. Со слезами девушка покинула кота.

Той же ночью во сне ей явился эльф и отвел ее в покои короля. Там висел портрет пропавшей королевы. Гуэль задрожала. Перед ней было изображение ее госпожи, донны Терезы.

— Спой королю о прошлом. Печаль сильнее радости и надежд, а ты знала ту, которую потеряли трое кавалеров.

И наступил час испытания, Две соперницы были у Гуэль. Одна пела о радости настоящего, о страсти и наслаждении. Другая — о будущем, о надеждах и грезах грядущей любви. Юная фрейлина, словно подражая Инезилье, как зеркало вторила ее интонациям, позам, движениям и пропела гимн прошлому. Никто не смел выразить своих чувств после ее выступления. Все взгляды устремились на Фернандеса — он закрыл лицо руками, чтобы никто не видел его слез. И еще два человека не могли сдержать своих чувств — дон Амбросио и дон Оливарес.

Гуэль тихо вышла из зала. У порога дворца ее нагнал паж.

— От короля, — молвил он, протягивая ей золотую розу. — Это знак выбора.

Второй паж остановил ее на ступенях.

— От герцога Оливареса, — сказал он, протягивая ей сверток. — Это платье королевы.

Третий паж, от дона Амбросио, вручил ей обручальное кольцо донны Инезильи. Но она спешила домой и не думала об успехе. Самое главное, что было в ее жизни — сад и Эльф, — уходило от нее. Нет, это она покидала свой щедрый мир грез. Но ради чего? Что-то открылось в ее душе, когда она увидела своего котика мертвым, Гуэль хватило сил остановиться и сделать свой последний выбор.

— Мне не нужно трона и власти, я хочу свободы и возвращения в свой сад! — тихо произнесла она.

Но слова ее словно обладали силой заклинания. Она внезапно оказалась в своем саду. В нем царила весна и цвели яблони. Возлюбленный эльф поднялся из ямки, куда она положила тело котика, и протянул к ней руки. Вслед за ним явилась донна Тереза-Инезилья.

Гуэль вернула ей платье, кольцо и розу. Королева обняла ее и поспешила во дворец.

Путь желания

Разве не желания определяют жизнь человеческую? Но знай мы время, когда взойдут посевы наших желаний, наверняка поостереглись бы своей расточительности. В самом деле, мечтаем в юности о богатстве, а оно приходит в те годы, когда уже нет сил воспользоваться им. Стремимся к славе, а достигнув ее, не испытываем никакой радости. Но главное, цена за исполнение мечты всегда непосильно велика — время самой жизни, сократить или продлить которое не дано никому… Впрочем, изворотлив ум и пылки страсти, не зря мудрец из Эфеса некогда заметил: «С сердцем бороться тяжко, ибо, если чего захочет, ценой души покупает».

Так, жил в некие времена король Ноэль. Казалось, что всем он должен быть доволен. В юности — красив, силен и удачлив. Ни одной битвы не проиграл, с подданными был щедр, друзьям хранил верность, о государстве своем заботился. Супругой его стала первая красавица королевства, сын внушал гордость родителям благородством, силой и отвагой. Но за привычной улыбкой на лице короля пряталась глубокая печаль разочарования. Он словно жил чужой жизнью, играл роли, которые не приносили ему радости.

Вот пришло время, когда он должен был передать престол сыну и самому отойти от дел. Нет, Ноэль еще не лишился сил, но медленно подступали к нему болезни, кровоточили старые раны. Умерла королева, состарились верные придворные, согнулись и одряхлели его храбрые рыцари. Все сильнее сжимала грудь короля тяжелая тоска. И особенно его удручало нечто, в чем он боялся признаться даже самому себе. Сын его, юный принц, должен был жениться на прелестной девушке по имени Монта. Встретил он ее где-то на охоте, в лесу, и хотя не могла она похвастать ни знатностью рода, ни богатством, но очаровала принца так, что он немедля назвал ее своей избранницей и привез во дворец. Когда король увидел Монту, в сердце его что-то дрогнуло. Воспоминание из дальней юности напомнило о себе. Словно и в его жизни произошла когда- то встреча с Монтой, а может быть, с похожей на нее девушкой в лесу. Будто он тогда заблудился и не знал, куда идти, и вот, когда вышла луна на небосклон, появилась незнакомка в венке из водяных лилий. Взяла короля за руку и всю ночь вела его по лесным тропам. Благоухали ночные цветы, мирно шумел ветер в кронах огромных деревьев, и песни сверчков сливались с журчанием горных ручьев. Они молчали, но счастье наполняло короля и ему хотелось, чтобы ночь и их путь никогда не кончались. Что за малодушие помешало ему ввести эту волшебницу в свой замок или, напротив, уйти с ней? Ведь и тени сомнения не могло возникнуть в душе, что это его половинка. Без нее он никогда не сможет наслаждаться жизнью. А может, все это только приснилось ему во сне? Не могла же встреченная им когда-то красавица сохранять свою молодость столько лет, чтобы сейчас пленить его сына, как когда-то отца. Ноэль терялся в догадках. Сердце его твердило, что жизнь пролетела напрасно и сын оказался расторопней и счастливей его.

В день свадьбы король был словно в бреду и мечтал, что какое-нибудь событие расстроит ее. И действительно, в разгар пира разбойники ворвались во дворец и закипела настоящая битва. Спасая Монту, король усадил ее в свое седло, пробился сквозь толпище окруживших врагов, и всю ночь они скакали по лесным дорогам, ускользая от погони. Нет, не страхом за свою жизнь или жизнь невесты сына билось сердце старого короля, но счастьем и радостью. Никто не смог бы остановить его или противостоять его силе. Ведь его вела сама любовь… А потом уже все казалось незначительным — встреча с преданными королю войсками, разгром противника, празднование победы. Почему только радость, которую испытал Ноэль, была отравлена? Нет, не тем, что опять, как в далеком прошлом, он не открыл свое сердце красавице, а смутным сознанием, что в этом ночном побоище виновен не кто иной, как он сам. Или только приснилось ему, что накануне бракосочетания принца он послал сундук с золотом атаману разбойников, чтобы тот напал на дворец? Но хоть и дорого обошлась ему ночь свидания с Монтой, он не жалел об этом. Не переживал ли король вновь самую драгоценную минуту своей молодости, когда, прикасаясь к руке возлюбленной, мог видеть ее глаза, чувствовать ее дыхание.

Меж тем события вернулись в свое русло. Принц женился, король уступил ему престол и, не в силах перенести горечь и необузданность своих чувств, впал в тяжелую болезнь. Весь двор заботился о короле, но он оживлялся лишь тогда, когда к нему приходила Монта. Одно ее присутствие возвращало блеск его глазам. В остальное время он медленно угасал, грезя о своей возлюбленной. И вот тяжкое время наступило для королевской семьи. Ноэль бесконечно страдал и никак не мог умереть, Наконец, измученный, он призвал своего старого алхимика и приказал принести ему яд. Ко всеобщему изумлению, отрава не подействовала. Снова король велел явиться алхимику.

— Друг мой, яд не берет меня, хотя я на краю могилы. Вероятно, я должен открыть тебе тайну. Не знаю, благословением или проклятием стала для меня встреча с Монтой, но только я чувствую, что как нет для меня жизни без нее, так нет и смерти!

— О король, ты предлагаешь мне отравить принцессу? — спросил алхимик.

— Избави бог, но есть ли какой-то выход для избавления от моих страданий?

— Время жизни человека — самое драгоценное. Может, ты согласишься обменяться своей душой с кем-либо из наших меньших собратьев? День жизни человека стоит года жизни животного.

Ноэль пожал руку алхимику. Той же ночью были произнесены заклинания. Король прожил еще день и, верно, был не в себе, поскольку вместо ответов на вопросы громко мяукал. Зато любимец Ноэля, огромный пушистый кот, серый как грозовое облако, странно изменился и словно потерял способность подавать голос. Впрочем, когда короля похоронили, он так отчетливо стал выговаривать имя Ноэль, что весь двор собрался послушать его. Конечно же, кота незамедлительно переименовали, а ювелиры изготовили для него золотую цепь и маленькую корону.

За этими заботами печаль об умершем короле быстро рассеялась. Само собой разумеется, что кот Ноэль выбрал взамен утраченного господина новую хозяйку и ею оказалась Монта. От ее прикосновения кот блаженно замирал и готов был совершить любые подвиги. Подходящие случаи подворачивались как по волшебству. То змея заползет в королевскую опочивальню и Ноэль храбро сражается с нею, оберегая покой Монты, то ядовитый паук, то бешеная собака пытаются укусить принцессу. А по ночам кот превосходно пел, особенно когда его госпожа аккомпанировала ему на арфе. Все было бы прекрасно, если б принц вдруг не проникся ревностью к четвероногому приятелю. В самом деле Монта и Ноэль были неразлучны, и вот случайная стрела на охоте пробила бедного кота насквозь. Истекающее кровью животное привезли во дворец. Ломая руки, Монта на коленях стояла перед котом.

— Что делать? Что делать? — повторяли ее искусанные губы.

Никто не мог дать совета. Тогда из горла умирающего кота вырвался человеческий голос:

— Алхимика! Скорее позвать алхимика!

Никто не успел изумиться, но слуги бросились за волшебником. Кот прожил еще сутки, а когда околел, в окна покоев постучались ветви серебристого тополя. Солнечные лучи играли на листьях, ветер шептал слова утешения и любви, и слезы принцессы высохли. Теперь тополь занял место кота. В его ветвях словно пряталась радуга и жили удивительные колыбельные песни. Увы, судьба неумолима в своих деяниях. Случилась небывалая буря в королевстве. Принцесса бросилась к распахнутому окну, держа в руках кованую железную трость. Сверкнула молния, чтобы убить Монту. Но еще быстрее дерево заслонило ее собой. Рухнул с тяжелым стоном благородный тополь, расщепленный до основания. А вечером того же дня старый алхимик принес принцессе кольцо с огромным опалом. Изумрудно-зеленые, фиолетово-синие, янтарно-оранжевые огни вспыхивали, словно в камне поселилась маленькая ручная молния. И он стал служить Монте талисманом. Прошло немного времени, и опал принес счастье в королевскую семью. У принцессы родился наследник. Удивительно, но камень и алхимик исчезли в тот же момент, когда раздался первый крик ребенка. «Ноэль!» — произнесло новорожденное дитя, ощутив прикосновение материнских губ. «Король Ноэль!» — уточнила Монта улыбаясь. И в этом не было сомнений.

Ключ от королевства

Не задавались ли вы, любезный друг, вопросом, отчего свои сказки Шахерезада рассказывала именно тысячу и одну ночь? Что значила эта последняя ночь в веренице тысячи?

Мне кажется, что разгадка — в образе круга, в коем начало и конец встречаются, и может либо начаться новый круг, либо повторяться старый. И последняя ночь Шахерезады словно повторяет первую, оставляя времени выбор — идти дальше или начать все сначала. Не так ли и в нашей жизни совпадают дни рождения и смерти и неизвестность пути останавливает душу перед дверями будущего? Все известное, пережитое — известно: а неизвестное? Готовы ли мы к встрече с ним?

Вот так на грани первой и тысяча первой ночи ученик познает мудрость тысячи, и она умещается в одной, поскольку первая и последняя повторяют друг друга.

Ну что же, не пора ли нам начать сказку одной ночи?

И вот, вздохнув, как все сказители, и прикрыв глаза, я, вслед за мудрейшей Шахерезадой, прошепчу: дошло до меня, о великий царь, что в некой стране…

Да, в давние времена было одно сказочное королевство, и жили в нем настоящие сказочники. Конечно же, не каждый ходил по стране и рассказывал истории, нашептанные ему фантазией, были среди них и те, кто писал сказочные стихи, и те, кто сочинял сказочную музыку, рисовал, танцевал, пел и многое другое. Но главное, что в них было общего, — это детская вера в Чудо и способность создавать воображаемый мир, который вполне мог заменять или хотя бы скрашивать действительность. И правила этой страной королева Сен- Фиоль. О красоте ее трудно говорить, потому что каждому жителю она являлась в образе его мечты, но не находилось ни одного, кто бы не восторгался ею. Художникам не хватало красок, поэтам — слов, музыкантам — звуков, чтобы выразить свою любовь и преданность королеве.

Много любопытных странников приходило, чтобы только взглянуть на нее и тотчас уйти, но все они оставались при дворе, плененные обаянием Сен-Фиоль. Она будила в них дотоле дремавшие способности к искусству, она заново открывала им радость жизни, она вдохновляла их на творчество.

Неписаный закон существовал при дворе. Королеву можно было любить, но нельзя было обладать ею. Она не принадлежала никому. Никто не смел претендовать на место короля, и потому не было места зависти и ревности. Равно всем открывалось сердце королевы, как солнце, освещая дорогу каждому, кто идет по ней.

Но вот однажды в столицу явился усталый странник в изношенной одежде и стоптанных сапогах. Он подошел к городским воротам поздно ночью и постучался в них. Никто не открыл ему — все спали, и даже стража, опершись на мечи или копья, залитая лунным светом, застыла, отдавшись неодолимому сну. Лишь утром запели звонкие трубы, и тяжелые створки ворот с тягучим скрежетом отворились. Из города выезжала пышная процессия. Первыми двигались герольды с золотыми фанфарами, за ними — веселая толпа шутов и фокусников, закованные в сталь рыцари, за ними прекрасные дамы — и, наконец, сама королева на белоснежном единороге.

Пришелец снял шляпу и склонился в поклоне. Удивленная незнакомым лицом и бедностью одежды, Сен-Фиоль приняла его за нищего и бросила ему золотую монету. Он поднял ее и улыбнулся:

— Я пришел к вам не за подаянием, ваше величество!

— За чем же? — спросила она.

— За счастьем, — ответил странник. — Всю жизнь меня считают чудаком, неудачником. Дела мои не удаются, я перепробовал множество профессий и ни в одной не преуспел, кроме последней — кузнеца. Но в моей стране я перековал всех лошадей, исправил колеса всех карет, надел обручи на все бочки, однако не почувствовал себя счастливым. Услышав о вашей стране, я решил прийти к вам.

— И в чем же вы полагаете счастье? — спросила Сен-Фиоль.

— Я не знаю. Люди говорят, в любви…

— А вы уверены, что любовь дарит лишь счастье, и умеете ли вы любить так, чтобы быть счастливым?

— Не знаю, но готов попробовать, — сказал кузнец.

— Ну что ж, оставайтесь в нашем королевстве. Я не могу предложить вам какую-нибудь работу, если вы сами не нашли ее. Придется вам побыть пока в должности королевского нищего. На монете, что вы получили, мое изображение, она откроет для вас двери любого дома и таверны. Входите и живите, пока не наскучит или пока у вас не проснется душа.

Кузнец поблагодарил королеву за доброту и собрался войти в город, но его остановили расторопные слуги. За несколько минут его одели в роскошный наряд, приладили шпагу на золотой перевязи и вручили посох, который украсили монетой с изображением королевы. Он пытался отказываться, но его убедили, что должность королевского нищего достаточно высока и обязывает носить подобающие одежды. В скором времени он сможет получить повышение, как только расцветут его таланты, и сменить платье, коли оно ему не по вкусу.

Но таланты нищего не расцветали. На турнирах его первым выбивали из седла, в блеске ученых бесед он не мог проявить остроумия, в играх и забавах двора не обнаруживал ловкости и находчивости.

Прошло время, и во дворце устроили бал в честь королевского нищего. Горели канделябры, звучала дивная музыка, придворные танцевали. В полночь Сен-Фиоль вышла в зал, и все склонились перед ее ослепительной красотой. Она нашла кузнеца и подозвала к себе:

— Сегодня вы будете моим кавалером и хозяином бала. В конце праздника вы сможете высказать свое желание, и я постараюсь исполнить его.

И они отправились к великолепным столам, уставленным яствами и винами, потом танцевали в ночном парке, освещенном тысячами фонариков, слушали музыку фонтанов и смотрели, как разноцветные огни фейерверка взлетали над кронами деревьев. И под утро нищий так влюбился в королеву, что вынужден был удерживать свое сердце, чтобы оно не выскочило из груди. И конечно же, он просил ее поцелуя — и получил его. Потому что и в ее глазах отражалось чувство, наполнявшее юношу.

Но бал кончился, и все вернулось на свои места. Через пару недель нищий опять удостоился аудиенции у королевы.

— Что с вами? — спросила Сен-Фиоль. — Вы бледны, печальны, в ваших глазах сверкают слезы…

— Я люблю вас и страдаю! — ответил он. — Но это все-таки лучше, чем жить и не испытывать ничего.

— Вы уверены, что боль предпочтительнее бесчувствия?

— Не знаю, но, может, вы подскажете мне, как научиться радости любви?

— Не ждите ответа и не требуйте взаимности! — прошептала Сен-Фиоль. — В вашем сердце источник всего, и лишь от него можно ждать чуда.

Прошло еще немного времени, и королеве доложили, что нищий ушел из страны, оставив золотую монету. На одной стороне было изображение Сен- Фиоль, на другой — профиль нищего.

— Он не захотел проститься со мной и поблагодарить за гостеприимство? — удивилась королева.

— Он сказал, что увидеть вас еще раз равносильно смерти, но, когда он поймет то, чем вы его одарили, он позовет вас к себе.

Это был неслыханный поступок. До сих пор ни один из подданных королевы не покидал ее по своей воле.

Прошло семнадцать лет. Как-то звуки рогов возвестили прибытие гонца с известием. Сен-Фиоль прочла письмо, написанное на тончайшем серебряном листке; буквы его сплетались вязью виноградной лозы. Это было приглашение от нищего.

Вначале Сен-Фиоль вспомнила обиду, нанесенную ей гостем, но потом любопытство победило. Одевшись в платье, в котором танцевала с нищим, она велела подать карету и отправилась в путь.

Каково же было ее удивление, когда после долгого пути вдали показался дворец, как две капли воды похожий на ее собственный. Во всех подробностях повторялись интерьеры комнат, план парка.

Нищий за время их разлуки почти не изменился. С гордостью он показывал королеве плоды семнадцати лет тяжелого труда.

— У этого дворца должна быть хозяйка, — заметила королева, закончив осмотр.

— Она есть, была и снова есть, — ответил кузнец.

— Как понять вас? — удивилась Сен-Фиоль.

— Моя жена умерла, но ее жизнь продолжилась в дочери.

Они вошли в комнату, стены которой были убраны аметистами. Навстречу Сен-Фиоль встала прелестная девушка в таком же платье, как ее, но главное — они были похожи друг на друга, как если бы королева стояла перед зеркалом. Только дочь кузнеца несла в себе все краски юности, и в ней заключалась вся сила любви королевского нищего. Королева сняла с себя корону и надела ее на девушку.

— Это дар любви, — молвила она.

— Это дар любви, — эхом отозвался кузнец, протягивая Сен-Фиоль ключ с двумя искусными золотыми крылышками. — Он может возвращать людям мгновения пережитого счастья. Каждый, кому он вручен, вернется в свое самое прекрасное прошлое и переживет его снова, как в первый раз.

И Сен-Фиоль осталась в замке кузнеца, его дочь наследовала трон, а ключ стал принадлежать всем подданным и получил название ключа от королевства.

Вальс

Был поздний час, и на тускло освещенных улицах города царила пустота. Осень разбросала повсюду опавшие листья, и свет фонарей превращал их в старую золотую парчу, разодранную в клочья и разнесенную ветром по всем углам и перекресткам. С темного, ночного неба моросил дождь. Влажные камни мостовой превратились в сплошное черное зеркало, где тени и отражения домов сплелись в странный хоровод, будто повторяющий картины старых голландских мастеров. Вот, сейчас загремят барабаны, зазвенит сталь доспехов и оружия, в ярком пламени факелов выступят персонажи рембрандтовского ночного дозора… Но нет, прошла эпоха создателей бессмертной красоты. Лишь следы ее творений, как заповедные каменные сады, хранит дряхлеющая Европа. Обманчивым миражом предстает старинная архитектура городов, погруженная в неистовство современной жизни. Только в тишине ночей просыпается еле зримая дорога в прошлое, и в звоне колоколов, отмеряющих время, кружится древний дух гармонии, шуршит под ногами сухая листва, и за изысканным кружевом решеток загораются печальные огоньки лампадок. Увы, одинок их свет, никто не возносит жарких ночных молитв перед образом Пречистой Девы, ибо оскудела вера в сердцах и пусты огромные соборы, создавшие славу своим городам.

Глубокой ночью брел по улицам Мюнстера запоздалый путник. Он прибыл на вокзал с каким-то случайным поездом, не вошедшим в расписание. Стучаться в дорогие гостиницы или отсиживаться до утра на мокрых лавках не возникало желания, и потому знакомство с городом можно было начать сразу же, отправившись на прогулку. Звали ночного гостя Клод, и он не любил представлять свою длинную фамилию, в которую, как в римскую тогу, куталась вереница его седых предков. Какой-то определенной профессии у него не было, хотя он учился во многих университетах и являл собой странный тип вечного студента. Пожалуй, ближе всего ему было искусство, и, если б существовало такое определение, как гениальный зритель, то, без сомнения, именно Клод мог на него претендовать. Та страсть, которая владела им, когда он буквально сливался с произведениями мастеров, подавляла в нем все остальное. Деньги, карьера, семья не существовали для него. Он шел по жизни одиноким, восторженным путешественником, и единственная способность, которую отмечали его редкие приятели, заключалась в таланте заражать своим восторгом окружающих. Рядом с Клодом словно открывались самые сокровенные мысли художников, с которыми они приступали к своим творениям, и не существовало среди них неинтересных. Достаточно было хоть раз пройти с ним по выставке или музею, чтобы эта экскурсия навеки осталась в памяти. Верно, потому Клод получил прозвище Ключника. Его присутствие раскрывало те глубины, что скрывались под спудом столетий, и он, поворачивая время вспять, возвращал в жизнь давно ушедшие понятия, нравы и характеры.

На башнях Домского собора часы пробили три раза, и вслед за ними зазвучала старинная мелодия. Где-то на колокольнях других храмов также раздались мелодичные звоны. Очарованный путник, уловив ритм, повернулся на каблуке и взмахнул руками. Тотчас усилился дождь, и кроме его капель сверху кружась полетели листья. Клод, получив порцию влажных поцелуев, поднял воротник и продолжил путь. Внезапно рядом с ним очутился какой-то старик Раскрыв огромный зонт, он услужливо предложил место рядом с собою…

— Я провожу вас, — раздался низкий голос.

— Да. Спасибо, но я гуляю и не имею цели в эту ночь, — возразил Клод.

— Тем лучше, — ответил незнакомец и, взяв студента под руку, решительно зашагал по лужам.

Мог ли Клод предполагать, что за этим последует? Старик сухо представился мэтром Флорианом, сообщил, что он скульптор, и предложил отвести путника в свою мастерскую. Дорога оказалась дальней, поскольку мэтр счел своим долгом показывать Клоду достопримечательности города. Они подходили к соборам, любовались их архитектурой, напоминавшей какие-то древние корабли, застывшие в ожидании отплытия среди тонущего города. Они находили в нишах часовен и гробниц выразительную скульптуру времен барокко, и Флориан, засветив старинный фонарь, направлял его лучи на мрамор фигур. Только под утро они добрались до незаметного дома, затерянного среди стен одного пустынного монастыря. Впустив гостя в дом, старик сослался на дела, передал ключ Клоду и исчез. Изнемогший от усталости и впечатлений, студент бросился на ложе и уснул. В сновидениях путь его продолжался до бесконечности. Парки, улицы, мосты над узкими речушками и бесчисленная толпа скульптур, то возвышающаяся среди фонтанов, то глядящая из-под подворотен, то прислонившаяся к стенам соборов.

Под вечер Клод пришел в себя и с интересом стал разглядывать студию. Работы хозяина воистину оказались достойными. Мэтр был большим мастером и мог претендовать на признание. С любопытством Клод оглядел фигуры стреляющего из лука, флейтистку, распятого на кресте и другие. Да, они впечатляли, но в то же время ощущалась их статичность, приземленность. Они только выражали движение, но застылость их поз не могла изменить самая пылкая фантазия. Солнце скрылось за черепичными крышами домов, когда Флориан вернулся в студию. В ответ на вопросительный взгляд хозяина Клод откровенно высказал свое мнение о скульптурах Флориана.

— И что бы вы предложили, если б я спросил вашего совета? — хмуро молвил хозяин.

Клод смущенно молчал, потом сказал, что, пожалуй, убрал бы лук у стрелка. В одно мгновение его совет был воплощен в жизнь. Фигура стрелка превратилась в коленопреклоненного юношу. В жесте воздетых рук читалось разом и сомнение, и вера. Это был вызов небу и молитва воина, который требует и ждет ответа. Следующий совет Клода превратил флейтистку в девушку, нюхающую цветок, а распятого, лишенного опоры креста, — в человека, парящего в небе на своих руках. Флориан молча выполнял советы дилетанта. Некоторое время он взирал на скульптуры, потом внезапно темный гнев исказил его лицо.

— Признайся, что ты подслушал мысли Клодель! Ты знаешь ее работы и несешь ее принципы! — почти закричал он.

— Нет, я не знаю даже этого имени! — отвечал напуганный студент.

— Зато она знает тебя. Давно! Еще с той поры, когда тебя не было на земле. Убирайся прочь отсюда, пока я не разбил твою голову!

Бледный Клод опрометью выскочил из дома мэтра, не понимая, что случилось, и чувствуя, что встретился с сумасшедшим. Эта мысль как-то объясняла происшедшее. Кстати, он уже слышал, что в городе существует дом призрения душевнобольных, которых опекают монахи Алексианского ордена. Видно, старик был больным, сбежавшим из-под присмотра. Прошло три, четыре дня, и снова среди ночного мрака мэтр Флориан нашел Клода. Пробормотав извинения, он униженно просил Клода не сердиться, а вновь принять его гостеприимство.

— Вы все поймете, когда я покажу вам Клодель! — закончил он. Заинтригованный студент согласился. Они подошли к дому Флориана. На этот раз хозяин предложил юноше не подниматься в мансарду, но спуститься вниз в подвал. Тяжелые двери долго не поддавались усилиям открыть их. Наконец с ржавым скрипом, заставившим сжаться сердце студента, они растворились. Старик зажег свечи, а затем, решив разогнать сырость, растопил камин. Стоявшие по углам скульптуры озарились красноватыми отблесками пламени. Тени их вздрагивали и шевелились, словно пытаясь проснуться и сойти со своих мест. Поразительно живы были их позы. Той статичности, что царила у скульптур в мансарде, не было и в помине. Фигуры, исполненные самого непосредственного движения, летели, бежали, плыли, вращались… Вопреки законам тяготения, они нарушали равновесие и буквально нависали над землей, подобно деревьям, склоняющимся над пропастью. Трудно представить, на какой точке они держались. Напряжение поз и жестов достигало такой степени, что взгляд невольно продлевал их шаги и уши ожидали услышать немедленный удар от падения. Любопытна была и кажущаяся незавершенность скульптур, но именно она и создавала нечеловеческую динамичность и выразительность. Растянутые до немыслимых пределов жесты грозили вывернуть или переломать тело! Живая боль мышц и связок наполняла пространство вокруг с интенсивностью, вызывающей судороги в членах самого зрителя. В то же время проработка деталей тела с аристократической небрежностью забывалась, и фигуры представлялись увеличенными эскизами, над которыми должно было еще трудиться и трудиться… Однако они уже существовали в материале и красноватая бронза свидетельствовала об их законченности.

Клод переводил взгляд с одной работы на другую, чувствуя едва ли не головокружение от резко нахлынувших впечатлений. Скульптуры, их движущиеся тени, переполнившие сердце чувства и мечущийся огонь в камине вовлекали его в какой-то дикий хоровод, и он стискивал зубы, чтобы не закричать. Меж тем хозяин, с усмешкой взглянув на студента, подвел его к какой-то нише и отдернул занавес. Перед глазами явилась фигура грациозной женщины. Одна рука ее с робкой нежностью застыла в воздухе на уровне плеча, словно легко прижимая к себе или опираясь на какое-то видение. Другая — воздета в сторону и вверх. Голова бессильно склонилась на длинной шее, как увядший цветок Тело изогнулось и падало, не упадая. Этот бронзовый льющийся образ рождал в душе музыку, слышимую сердцем, и под нее кружилась эта удивительная танцовщица. Что значил ее смертельный танец, ибо ее поза явно парила меж двумя мирами и только мгновение отделяло ее от гибели? Так явно ощущался этот прыжок в небытие, этот взлет перед падением. Была ли она олицетворением волны, ударившейся о скалистый берег, огня, вспыхнувшего от последнего дуновения ветра, чтобы затем потухнуть навсегда? Навряд ли возможно уложить впечатление в какой-то один образ.

— Кто это? — едва прошептал студент.

— Клодель посреди своих работ! — ответил старик, кусая губы.

— Но здесь должна быть еще одна фигура, — заметил гость. — Девушка явно обнимает партнера и вторую руку ее поддерживает в воздухе какая-то опора.

— Все так Ты угадал. И кажется, пришло время вернуть Клодель ее партнера. Скоро зазвучит осенний вальс и соединит тех, кому суждено быть вместе.

Старик внезапно рассмеялся, а затем его смех неожиданно перешел в рыданья. У Клода не оставалось сомнений, что Флориан безумен. Меж тем мэтр заговорил, и его исповедь казалась горячечным бредом, если б не пробудила в душе студента какое-то странное эхо. Его собственная судьба оказалась вплетенной в судьбу скульптора.

На поле любви встретились Флориан и Клодель, и, верно, были бы счастливы, если бы обоими не владела еще одна страсть — к искусству. Флориан, как более старший, уже считался мэтром, и известность его работ не нуждалась в подтверждении. Много учеников стекалось в его студию, и одно его имя открывало пути для тех, кто у него учился. Клодель, так же как и другие, пришла к Флориану, чтобы получить знания. Ее красота и несомненный талант пленили сердце скульптора. Он посвящал все свое время занятиям с Клодель и рьяно использовал ее как натурщицу для своих работ. Девушка, в свою очередь, изображала мэтра в своих скульптурах, и его внимательный взгляд с удовлетворением находил свои черты в произведениях ученицы. Однако прошло немного времени, и Флориан вдруг почувствовал, что Клодель не только вдохновляет его творчество, но и явно превосходит его. Взять хотя бы самые знаменитые его произведения. Он не мог не сознаться себе, что именно советы ученицы придали удивительную выразительность и смысл таким его работам, как стрелок из лука, флейтистка, распятый… И достигнуть этого было достаточно, лишив стрелка его оружия, музыкантшу — флейты, распятого — креста. Может быть, душа Флориана выдержала испытание соперничеством, но Клодель вдруг отвернулась от принципов своего учителя. И действительно, сама ее натура требовала иных путей. Флориан, следуя традициям, строил тело в пространстве как архитектурную модель, и любимым материалом его был камень. Симметрия и уравновешенность воплощали в его работах законы земной стихии…

Что касается Клодель, то ее вдохновляло движение, скованной силе камней она предпочитала пластичность бронзы или прихотливость дерева. Воздух, вода и пламя вели за собой ее сердце, и потому ее руки создавали скульптуры, ниспровергающие каноны учителя.

И вот их соперничество стало сжигать любовь. Флориан, пользуясь привилегиями мэтра и возлюбленного, запрещал Клодель выставлять ее работы, подвергая их критике и насмешкам. Дьявольская мысль подсказала ему идею внушить девушке и окружающим, что ее рассудок пошатнулся и нуждается в опеке. С грустью Клодель принимала изменившееся отношение мэтра и его жестокие суждения. Но душа ее не смогла смириться. Однажды она вылепила и отлила в бронзе без ведома Флориана, давно лелеянную скульптуру. Она называлась «Вальс». Мэтр обнаружил эту работу и пришел в неистовство. Нельзя было не узнать в фигуре девушки саму Клодель, но в молодом человеке, обнимающем ее, не было и следа от Флориана. Дикая ревность вспыхнула в душе скульптора.

— Кто служил тебе моделью? Признавайся, кого ты изобразила в своем партнере?

— Его нет в этой жизни, — отвечала Клодель. — Это мой идеал и мой возлюбленный, что придет ко мне через много лет. Он найдет меня, чтобы залечить раны, которые ты нанес мне!

— Нет, этого не произойдет! — закричал Флориан. — Клянусь, я уничтожу его! Он схватил тяжелый молот и с нечеловеческой силой взмахнул им над головой. Еще мгновение, и он бросился к скульптуре Клодель. То, что произошло дальше, не подлежало объяснению. Девушка в ужасе протянула руки к своему творению и рухнула на пол. В то же мгновение скульптура юноши обрела способность к движению. Бронзовый партнер Клодель выскользнул из объятий своей дамы и бросился на улицу. Обезумевший мэтр преследовал его, размахивая молотом и поражая все, что попадалось на его пути. Что стоило юному атлету обернуться и принять бой? Могла ли человеческая плоть противостоять ожившему металлу? Но телом бронзового мужчины владело сердце нежной и сострадательной женщины. Она жалела своего мучителя и бежала от него, гонимая беспощадными ударами. Наконец скульптуре юноши удалось скрыться в старом соборе. Вернувшись домой, Флориан обнаружил, что Клодель мертва. Душа ее покинула тело, чтобы спасти своего возлюбленного. Ревность, ярость, горе долго терзали Флориана, прежде чем раскаяние посетило его. Тогда он стал ждать, что какое-то чудо вернет покой Клодель и освободит от преступления его душу. И вот пришел час, когда на улицы старого города ступили ноги студента. Сердце ли, глаза или то и другое подсказали мэтру узнать его. В осеннюю ночь полнолуния двое людей прокрались в собор, где спряталась некогда бронзовая фигура молодого человека. Клод поднялся по узкой винтовой лестнице на древнюю башню. Там, среди толпы потемневших от времени скульптур, он нашел того, кто был возлюбленным Клодель. По внушению ли Флориана, или по собственному чувству, но он узнал себя. Снизу раздались звуки органа и разнеслись под сводами. Кто играл, осталось неведомым, но вслед за музыкой стали бить часы на всех башнях города. Прихотливые перезвоны созданные искусными мастерами города слились в мелодию вальса. Чудо, которого ждал мэтр Флориан, произошло. Из старого собора спустился на площадку не студент Клод, а бронзовая фигура, отлитая ученицей Флориана. Навстречу ей скользнула из мансарды старого мэтра вторая фигура. Ярко светила луна, звучала музыка. А по пустым улицам, вместе с опавшими листьями кружилась сплетенная в объятии пара. Клод и Клодель встретились и обрели друг друга через пропасть времен, что разделяла их.

Гремучая змейка

На земле нет никаких дел…

Доктор Эд Лесли не мог отвязаться от этой мысли. Ранней весной, ощутив себя на грани нервного истощения, он все бросил и сбежал в горы. Интенсивность городской жизни, перегруженность работой, бесконечная вереница больных вдруг оборвались. Их место заняла яркая зелень просыпающегося леса, тысячи ароматов, притаившихся на альпийских лугах, немыслимые краски, в которые одевались заснеженные хребты. И главное, удивительная тишина, исходившая от природы. Ее не нарушал грохот водопадов и шум ветра в деревьях. Она царила всюду, и Лесли был оглушен ею. Разговаривая, он невольно понижал голос, оставаясь один, затаивал дыхание и прислушивался. Чистый воздух заставлял его забывать о еде, прозрачности потоков было достаточно, чтобы утолить жажду.

Очарование жизни дополняла восьмидесятилетняя старуха, хозяйка дома, в котором поселился доктор. Худая и сморщенная, как высохший лист, она ходила медленно, пошатываясь, часто присаживалась на корточки и замирала. Тогда она словно превращалась в уродливый пенек, поросший древесными грибами, или фантастическую корягу, какие попадаются на морском берегу, От нее-то Лесли и получил свое откровение: «На земле нет никаких дел».

Поначалу он рассмеялся:

— Как нет'? Вот, например, если б врачи не лечили, люди бы умерли.

— Они все равно умрут, — последовал мрачный ответ.

— Да, но тогда представьте другое, если все перестанут заниматься делами, наступит голод.

— Еда не дело, — возразила вещунья, и он понял ее мысль.

Действительно, добыча пищи вряд ли составляет десятую долю того, чем занят мир. Конечно, Лесли мог продолжать спор, но в это время взгляд его скользнул к горам.

На вершинах словно осыпались лепестки пышных пионов, распустившихся в облаках. Это заходило солнце. В красоте заката растаяли слова.

И вот, бродя по окрестным ущельям, доктор вновь и вновь раздумывал над мыслью старухи. Она казалась темной и абсурдной, но в то же время хранила какой-то скрытый смысл. Жизнь Лесли и подобных ему была проникнута духом «дела». Они надрывались, спешили, куда-то стремились — и все ради «дела». О сколько кажущихся необходимыми, все новых средств для жизни создавало общество, но кто смог бы утверждать, что он умеет жить, что смысл этой безумной погони ему открыт, что он, наконец, счастлив, выполнив свои дела? Лесли отбросил привычные взгляды и вдруг ощутил радость свободы. Каким грузом висели на нем все эти… «надо», вечные мысли о делах, заботах!

«На земле нет никаких дел», — вдруг стало чуть ли не его молитвой. Для доктора открылся другой мир, и он будто вспомнил язык животных, понял настроение деревьев, заметил характеры камней.

По праву Лесли мог считать себя заново рожденным. Теперь он глядел на старуху без прежнего превосходства и в словах ее находил для себя немало полезного. Но она говорила редко.

Как-то перед отъездом доктор забрел в глухую долину высоко в горах. Пропитанный смолистым воздухом хвойный лес остался позади. Лесли окружал кустарник, прижавшийся к земле, да кое-где редкие деревца, на которых еще не распустились почки. Склоны гор стояли обнаженными, местами в балках лежал снег. Потрескавшиеся скалы поросли буйным лишайником. Унылый вид долины тягостно подействовал на Лесли, и, чтобы отвлечься, он вытащил свирель. Не раз она избавляла его от неприятных настроений в городе, а здесь он еще ни разу не играл на ней. Лесли приложил ее к губам. Тотчас отозвалось эхо. Случайное расположение гор вдруг выявило странный акустический эффект. Мелодия исчезала в одном месте, через минуту появлялась в другом, наслаивалась на ту, что летела из третьего. Горы перебрасывали ее, как мяч, и вот, словно целый оркестр зазвучал в долине, пораженный доктор давно уже опустил инструмент, испугавшись вызвать вал, а музыка все продолжалась, то нарастая, то слабея. Наконец последние звуки смолкли.

Снизу пахнул холодный ветер. Тяжелая туча, почти на том же уровне, скрыла солнце и потянулась в долину. Стало темнеть. Лесли решил подниматься выше и, может, найти убежище от дождя.

На обломке плоской скалы, нависшей над ручьем, сидел крошечный человечек, уткнув голову в колени. Его можно было принять за годовалого ребенка, но длинные ногти на руках, седая борода и лоб, покрытый морщинами, опровергали это предположение. Фиолетовый камзол из бархата, перехваченный золотой парчой, облачал его фигуру. Волосы стягивал обруч, украшенный сверкающими камешками. Заметив Лесли, человечек чуть улыбнулся и кивнул.

— Ты. мне не кажешься? — воскликнул невольно доктор.

— Нет! Так же как и ты мне, — ответил гном. — Спасибо тебе за музыку, она немного рассеяла мою тоску.

— А что ее вызвало? — спросил Лесли.

— Вопрос врача, — заметил собеседник — Но я не могу ответить, называю это тоской одиночества. Скоро год, как меня ничто не радует, не трогает мое сердца. Все сокровища, которыми я владею, королевская власть, самые веселые духи природы не дают мне утешения. И с каждым днем мое тело становится все тяжелее, так что в конце концов я должен каменеть. Среди моих предков уже случалось такое. Там, в конце долины, семь каменных королей. Однако тоска не оставила их. И они растут вместе в ней. Даже ты, увидев их, назвал бы их великанами. Но к ним нельзя приближаться. Их каменные глаза продолжают глядеть и после смерти. Никто не выдерживает их взгляда, и потому они поставлены охранять дорогу к нашим сокровищам. Теперь мой черед, но я хочу жить, а если умереть, то только после моей тоски. Скажи мне, есть ли средства исцелить меня? Я уже думал, что мне надо искать помощи у людей. Твоя музыка наполнила меня надеждой.

Лесли задумался:

— Тоска одиночества? У нас ее прогоняет любовь. А разве у тебя нет подруги?

— Любовь? — воскликнул гном. — Ее слишком мало в наших сердцах, едва хватает на самих себя.

— Тогда я не знаю, как помочь тебе. Разве что ты бросишь все и отправишься искать любовь среди людей.

— И ты уверен, что найдется кто-то, кто полюбит меня? О, если б можно было купить любовь или завоевать!

Доктор опустил голову:

— Если тебе помогла музыка, я подарю тебе свирель.

— Нет, нет… у меня есть сотни искусных музыкантов, но никому не удается развлечь меня. В твоей же игре изливается человеческая душа, и меня исцеляет ее сила. И ты, ты вспоминай меня, это облегчит мою тоску.

Прощаясь, гном протянул Лесли бирюзовое кольцо:

— Кому бы ты ни отдал его, оно вернется к тебе.

Они расстались. Уже укладывая вещи, доктор шутливо спросил хозяйку:

— Что может помочь одинокому?

— Такой же одинокий, — ответила старуха.

Нет, Лесли не был таким же, хотя никто не ждал его в пустом доме в городе. Уединение, в котором он жил, не тяготило его, тем более что оказывалось всегда очень недолгим. Кроме него дом населяли книги, старая мебель, предававшаяся воспоминаниям и умеющая вздыхать по ночам. Доктор возвращался к себе под вечер, а уходил рано утром.

Дома оставались говорящий попугай и гремучая змейка, которую подарил ему приятель. Лесли все собирался выпустить ее на волю, но не мог найти подходящего места. К тому же он скоро привык к опасному соседству, и сны уносили его в дальние края, полные чудес, когда он слышал звенящий шорох за стеклом террариума. Это гремучая змейка пела свои гремучие песенки. Доктор часто забавлялся тем, что играл для нее на свирели. Змейка поднимала голову и слегка покачивала ею в такт мелодии, но зачаровать ее, как делали факиры, и заставить танцевать Лесли никогда не удавалось. «Я плохой заклинатель, или моя змея слишком высокого рода, чтобы позволить себе вольности», — смеялся он.

Лесли вернулся в город, но большая часть его души осталась в горах. Все чаще он вспоминал гнома, размышляя над тем, как его вылечить.

Последние слова старухи заставили доктора поглядывать на гремучую змейку.

Однажды ночью он проснулся от тихого стука в дверь. Лесли открыл. Никто не переступил через порог, и тогда он сам шагнул в темноту.

Вместо уличных фонарей ему светили звезды. Дом его исчез. С обеих сторон высились горы, напоминая собой застывшие облака. Он узнал долину гномов. У ручья, как и в первый раз, сидел крошка-король, обхватив колени руками:

— Спасибо, что ты пришел. Я скучал без тебя. Если хочешь, я покажу тебе мой дворец.

И они вошли в гору. Бесчисленные галереи, вырубленные в мраморе, вели к сталактитовым пещерам, озаренным громадными каминами. Малахитовые резные лестницы спускались к подземным озерам. В нижних была вода, и она мерцала от множества светящихся рыбок, другие напоминали ртуть, и ее радужные пары превращали стены гротов в перламутр. На дне третьих шипела лава, и искры взлетали как фейерверк, рассеивая темноту. Причудливый парк окружал дворец. Вместо деревьев там возвышались сталагмиты, покрытые мхом. Плющ устилал дорожки. Множество разноцветных ящериц сновало среди каменных цветов и создавало узоры, подобные тем, что можно увидеть в калейдоскопе. В парадных залах дворца били фонтаны, и золотые светильники отражались в стенах, выложенных горным хрусталем. Здесь были изумрудные и рубиновые комнаты, гранатовые коридоры, мебель из кусков аметистов и других драгоценных камней и металлов. И все сверкало и переливалось в огне бесчисленных канделябров.

— Хочешь ли взять что-нибудь с собой? — спросил гном. — Или желаешь остаться и владеть этим вместе со мной?

— Нет, — ответил Лесли. — Эти сокровища не могли сделать тебя счастливым, и я не верю в их силу. Остаться я тоже не могу. Позволь мне вернуться домой.

— Я не удерживаю тебя.

— Но как мне добраться обратно? — изумился доктор.

— Ты дома, — ответил король. — Это я должен думать о возвращении. Твои мысли сократили мой путь к тебе, но теперь над нами вновь законы пространства. Прощай!

Подул ветер и, словно перевернув страницы книги, рассеял картину гор. Лесли стоял у крыльца своего дома, а гном медленно отступал в темноту.

— Постой! — крикнул доктор. — Я, кажется, нашел для тебя способ исцелиться от тоски!

Глазки короля сверкнули, и он подбежал к Лесли.

— Тебе нужен друг, такой же одинокий, как ты.

— Где мне найти его? — спросил гном недоверчиво.

— Я дам тебе его. Это гремучая змейка. Нет в мире более одинокого существа, чем она!

— Но ведь это сама смерть! — воскликнул король.

— Да. Всеми ненавидимая, но никто другой не будет так же одинок, как ты. Возьми ее и мою свирель, и, если змейка полюбит тебя, тоска твоя пройдет.

И гном ушел, унося с собой страшный дар Лесли.

Кончилась осень, когда Лесли встретил Нору. Она танцевала в костюме снежинки, но напоминала ему ручей, несущийся по склону горы.

Легкостью и болью был пронизан ее танец. Странное выражение испуга застыло на ее лице. Такое бывает у человека, который летит в бездну и ждет удара. Лесли видел, что Нора продолжает падать, даже тогда, когда танец кончился, и она улыбаясь выбежала на аплодисменты.

Человека охватывает нежность и желание проявить заботу, если он вдруг встречает заблудившегося ребенка. Доктор почти физически ощутил несчастье, нависшее над хрупкой танцовщицей, и поспешил к ней.

Толпа разошлась, когда из артистического подъезда выскользнула Нора. Ее стремительная походка вначале смутила решимость Лесли, но он привык доверять первому впечатлению. Догнав ее, он робко протянул ей две белые хризантемы. В сумраке они напоминали тающие хлопья снега.

Стебли были продеты в бирюзовое колечко, которое подарил гном. Девушка смутилась, взяла цветы и ждала, что он ей скажет. Но Лесли только поклонился и отступил. «Посмотрим, как вернется кольцо!» — думал он.

Через несколько дней Нора сама пришла к доктору.

— Чудеса еще случаются. Я нашла вас, — сказала она. — Простите, но в тот раз я не заметила колечка, потом решила, что такая редкая вещь не могла входить в подарок, и хочу вернуть его. Кольцо же словно подсказывало мне дорогу к вам, но теперь появилась вторая трудность: я примерила кольцо, и оно не снимается с пальца.

— Оставьте его у себя, — сказал Лесли. — Оно ваше.

Немного времени понадобилось, чтобы они стали друзьями, но еще скорее доктор понял причину тайного надлома, который он обнаружил в девушке. В ней была смертельная болезнь, но, предчувствуя неизбежность конца, Нора всеми силами пыталась скрыть свой недуг.

Жизнь изливалась из этого треснувшего сосуда щедрыми потоками. Девушка всегда была в движении, казалась веселой и счастливой. Любая затея находила в ней отклик, и сама она являлась неистощимым родником очаровательных фантазий. Никто не умел видеть столько красоты в окружающем, как она. Подобно волшебному фонарику, Нора превращала бесцветную ткань будней в праздник.

Полный зарождающейся любви и ужаса, Лесли вступил в борьбу за ее жизнь. Она приняла его участие без слов, не возражая, но не обольщаясь надеждой. Отчаянные усилия доктора замедлили поступь болезни, но не смогли заставить ее отступить.

Погруженный в новые заботы, Лесли почти забыл про гнома, но как-то ночью опять раздался стук в дверь, и тот предстал пред доктором.

Лесли не узнал короля, так он изменился. Седина, как снег, растаяла в его волосах, и они стали черными и блестящими. Радостная улыбка сменила печаль лица.

— Ты забыл меня, — сказал гном. — Но я не сержусь. Твой совет вернул меня к жизни и дал силы. Тоска одиночества испугалась тихой песни твоей змейки и покинула меня. Каждое мгновение я сознаю, что достаточно мне протянуть руку, чтобы почувствовать смерть, и эта мысль возвращает мир и радость душе. Та гремучая змейка соединила меня с миром ушедших. Знаешь ли ты, что она оказалась королевой змей и что укус ее, убивающий живых, может воскресить мертвых? Правда, только на время. С заходом солнца она должна убить оживших или умрет сама. Она заставила говорить моих предков. Семь королей в долине гномов уже просыпались от вечного сна, и яд, вторично возвративший их к смерти, избавил от тоски.

— Но счастлив ли ты в своей жизни?

— И да и нет, — ответил Лесли. — Моя возлюбленная танцует, но дни ее сочтены.

— Время не существует для любви, — сказал гном. — Ах, если б моя змейка еще научилась танцевать!

Доктор грустно улыбнулся:

— Пусть научится у горных ручьев.

— Лучше у людей, — заметил король.

Они расстались. Снова пришла весна, конец Норы быстро приближался. Постель заменила сцену. Силы ее иссякли, но она еще мечтала станцевать в последний раз.

— Я придумала танец, который будет называться «Для доктора Лесли». Он же, сдерживая слезы, убеждал ее отложить выступление. Однажды, задержавшись, он торопился к Норе, когда его остановил знакомый.

— Вы не были сегодня в театре? Там танцевала Нора, номер, посвященный вам. Успех необычайный, но, кажется, он дорого ей обошелся.

Лесли вспомнил, что Нора еще день назад дала ему билет, взяв слово прийти на концерт. Но он забыл об этом. Доктор ринулся к дому.

Нора лежала в постели прозрачнее льда, шею охватывало ожерелье из черных камешков. Если можно сказать, что пламя бывает черным, то именно это сравнение было приложимо к ним. Они горели! Их узоры жили, как глаза неведомых существ. А танцовщица умирала.

— Спасибо вам, Лесли! Ваш последний подарок дал мне силы станцевать для вас! — И она коснулась рукой ожерелья. Через минуту ее не стало.

— Нора! Нора! — звал Лесли, целуя ее руки. Непереносимая тоска впилась в его сердце. Он опоздал принять ее дар, увидеть танец, посвященный ему, он опоздал сказать ей о своей любви, которую она так ждала, — и все это опять из-за дел, вечных дел, которые завладели его жизнью.

Теперь вечность легла между ними, Доктор закрыл лицо руками.

— Еще не все потеряно, — раздался тихий шепот.

Он поднял голову. Комната была пуста. Лесли взглянул на Нору и отшатнулся: ожерелье на ее груди зашевелилось, превратившись в гремучую змейку.

— Я подарю вам день, — опять прошептала она. — Не потеряй из него ни капли.

Веки Норы дрогнули, и глаза раскрылись. В этот день они прожили целую жизнь.

— Я не расстанусь с тобой, любимая! — сказал Лесли, когда вечер заглянул к ним в окно. — Мы вместе уйдем отсюда.

Они сидели и ждали, не понимая, почему не является гремучая змейка. Солнце давно уже скрылось за горизонтом, и стало темно. Тихий стук в дверь вернул их к действительности…

Опустив голову, с лицом, залитым слезами, вошел гном:

— Живи, Нора, и ты, Лесли. Змейка не придет, а я останусь с вами. Еле слышная песня зазвучала в комнате:

«Когда ты наконец засыпаешь,

Сон мой свертывается у твоего изголовья,

Как гремучая змейка,

Гремящая своими гремками Свою гремучую песенку…»

Наследство

Бывают на свете люди, чья душа не умещается в рамках обычной жизни. В них как будто таится ураган, который наделяет их силой десятерых и переполняет мыслями, чувствами, свершениями. Если любят они, то это десятки, сотни увлечений, из которых каждое готово вырвать из груди сердце, чтобы потребовать самой жизни в уплату за себя. Если они выбирают дружбу, то нет на свете более открытой, верной и преданной другу души. Если это борьба, то самая отчаянная и жестокая, если творчество, то столь вдохновенное, что остается жить в веках…

Вот таким и был дон Родригес де Монтойя. Яркую, полную событий жизнь он прожил и никогда не копил добра в сундуках. Тем не менее всегда замок его поражал богатством, которому могли бы позавидовать дворцы арабских калифов. Редчайшие коллекции оружия и картин украшали галереи замка. В старинном парке со столетними деревьями и в зимнем саду среди невиданных цветов стояли бесценные античные скульптуры. Самые прославленные люди страны собирались к нему на балы и праздники. Поэты и бродячие менестрели, пилигримы и ученые находили приют в доме гостеприимного хозяина. Но и бранная слава не обходила стороной дона Родригеса. Во времена войны кавалер де Монтойя сзывал под свои знамена рыцарей Ордена Серебряной Лилии, магистром которого был, и они представляли собой грозную силу, стяжавшую не одну победу. Любовь дона Родригеса к морю воплощал трехмачтовый бриг со странным именем — «Ночной всадник». Он слыл среди мореходов самым быстроходным и надежным судном. Сколько еще чудес, опасных приключений, доблестных подвигов связывалось с доном Родригесом — трудно перечислить.

И когда пришел срок старости и болезней, многих соседей, друзей, знакомых и просто авантюристов озаботила одна мысль — кому достанется наследство? В самом деле, для большинства дон Родригес был баловнем судьбы, и никто не сомневался, что подвалы его замка ломятся от сокровищ. Ни для кого не было секретом, что жена кавалера давно оставила своего супруга, не вынеся его темперамента и бесшабашной жизни. Единственная их дочь, сеньорита Росса, жила отдельно от отца и по закону должна была лишиться всех прав на наследство, лишь только выйдет замуж и возьмет фамилию мужа.

И вот красавицы Андалузии, будто очнувшись от сна, вдруг обнаружили глубокий интерес к состарившемуся идальго. Полные дивных чар, они нескончаемой чередой прибывали в замок, чтобы своей красотой тронуть сердце дона Родригеса и сопроводить его под венец. Он же внимал сладкозвучному пению обольстительниц, наслаждался их танцами и беседами, но никому не отдавал предпочтения. Советы и пожелания друзей, сплетни врагов, мнения знакомых или неизвестных благожелателей он воспринимал равнодушно. Решать свою судьбу кавалер не доверил никому.

И вот однажды дон Родригес удивил блестящее общество неожиданным выбором. Он предложил руку дочери своего старого приятеля сеньорите Олайе де лос Комборсос. Родригес знал ее еще ребенком, когда он развлекал ее рассказами о своих приключениях. И вот закат своих дней он решил разделить с юной девушкой с глазами цвета лаванды.

Впрочем, так считали окружающие. Для дона Родригеса Олайя значила куда больше — она связывала его с воспоминаниями былых лет, когда он прислушивался к словам дитя, находя в ее речах тайный смысл и ощущая дуновение из иного мира. В трудную минуту кавалер приходил к ребенку с вопросом, как ему жить и что делать. «А ты просто живи и люби», — отвечала Олайя. В другой раз он грустил об уходящем лете и грядущей зиме: «Природа увядает, пустеют сады, земля умирает в объятиях холода…» — «Ничего, — утешала его девочка. — Скоро прилетят серебряные бабочки, сядут на землю и укроют весь мир, чтобы он поспал и набрался сил». — «Почему ты плачешь?» — спрашивал Родригес Олайю, когда порой она лила слезы без видимой причины. «Не скажу, — отвечала девочка. — Это я для себя плачу, а не для тебя. Просто в меня тучка попала и капает дождиком».

И конечно же, Олайя, жившая в бедности и не имевшая никакого приданого, не могла отказать столь блистательному, хотя далеко и не юному идальго.

В день свадьбы дон Родригес едва держался на ногах. Гремела музыка, за столами, заставленными яствами и вином, пировали гости, шуты и фокусники развлекали толпу, а хозяин, белый, как снег на горных вершинах, сжимал слабеющей рукой тонкие пальцы невесты и тоскливо ждал прихода смерти. В полночь он собрался с силами, встал и поднял золотой кубок.

— Я пью за королеву Любовь, которой служил всю свою жизнь, и благодарю всех, кто пришел в час моего последнего торжества!

В молчании гости осушили бокалы. Тост был двусмысленным и совсем не праздничным, а голос жениха заставлял предполагать самое худшее. Тишину расколол тяжелый бой часов на башне. Они пробили и — остановились. Стук маятника прервался, стрелки замерли. Взоры гостей обратились к огромному окну, за которым был виден циферблат. Шепот толпы, как тревожный ветер, пронесся по залу:

— Дурной знак, весть смерти, близость горя!..

Но и без того было понятно, чего ожидать. Дон Родригес прочел на лицах замешательство и просил невесту отвести его в покои. Извиняющаяся улыбка посылала с его губ прощальный привет собравшимся, и каждому казалось, что дон Родригес обращается именно к нему.

Двери покоев закрылись лишь на короткое время, затем из них выбежала Олайя — слезы заливали ее лицо. Она не могла говорить. Слуги бросились в роскошно убранные комнаты новобрачных. Часть гостей последовала за ними, другая, возвысив голос, вступила в спор, требуя описать имущество, поскольку кавалер наделал немало долгов. Минута, другая — и в толпе среди кредиторов зазвенели шпаги. Порядок и приличие восстановил голос вельможи, вернувшегося из покоев.

— Уймитесь, сеньоры, он еще жив!

Да, дон Родригес еще дышал, хотя глаза его сомкнулись и он казался без сознания. Скорбная, а частью гневная череда гостей потянулась в покои, чтобы проститься с хозяином или убедиться, что он уже не встанет. Торжество было скомкано, и места гостей заняли монахи. Траурным крепом слуги закрывали зеркала, и печальные звуки молитв зазвучали под сводами замка, минуту назад праздничного и радостного.

Незаметно наступило утро, и странное известие облетело оставшихся гостей — тело дона Родригеса исчезло. Абсурдно было предполагать, что он встал и покинул покои. Меж тем слуги сообщили, что видели семерых рыцарей, явившихся к дверям комнаты. Плечи их покрывали белые плащи с вышитыми серебром лилиями. Они стали на стражу, обнажив мечи, затем вошли внутрь. Вскоре после этого их видели у ворот замка, они что-то несли на скрещенных копьях и мечах, но ноша их была укрыта знаменем, и разглядеть ее не удалось. В бухте у замка в это же время видели судно «Ночной всадник» — оно подняло паруса и ушло в море, не дожидаясь рассвета.

Никто не знал, оплакивать хозяина или нет. Никто не видел его мертвым, но и к живым отнести его было немыслимо. Так или иначе, дона Родригеса заочно отпели и возгласили траур.

Страсти по поводу наследства вспыхнули, но тотчас угасли. Выяснилось, что замок давно заложен ростовщикам и лишь по договору кавалер мог пользоваться им, пока был жив. Мифическая казна была пуста, балы, праздники и благотворительность очистили ее до последней монеты. Коллекции оружия, картин и скульптуры вообще не принадлежали Родригесу, а просто хранились в его замке, как в музее. Чудесный парк привык к заботливым рукам хозяина и без него стал быстро приходить в упадок О рыцарях Ордена Серебряной Лилии после дня свадьбы никто ничего не слышал, корабль исчез.

Таким образом, после набега кредиторов, просителей и нищих от наследства дона Родригеса ничего не осталось. Донна Олайя и донья Росса, юные вдова и дочь, уже не вызывали зависти. Вместо сокровищ им достался лишь куст серебристых лилий, росших в укромном уголке парка.

Цветы казались волшебными. Их красота и аромат порождали чудесные мечты и дарили удивительную радость. Одно пребывание подле них разгоняло самые печальные облака на сердце. Казалось, предрассветное небо воплотилось в их изящных лепестках, в нежных, переливающихся красках. Старый садовник рассказал, что кавалер очень любил эти цветы; он привез их из какого-то дальнего путешествия. Страшная буря, чуть не потопившая их судно, занесла его к одинокому острову, которого нет на карте. Дивное благоухание словно властвовало над волнами, и хотя вокруг свирепствовал ураган, вблизи острова царил покой. Родригес причалил к берегу и двинулся в глубь зарослей, опоясывавших остров. Вскоре он набрел на заповедный сад, где росли серебряные лилии, — это их аромат веял над безымянной землей. Чей-то глубокий, нежный голос, напоминающий звук арфы, прозвучал в его ушах: «Любуйся садом, но не прикасайся к цветам», — но он пренебрег предупреждением и поцеловал самую прекрасную лилию, росшую у подножия мраморной скалы. Яркая вспышка ослепила его, и он потерял сознание. В странных грезах ему привиделось, что листья вытянулись и, как крылья, подняли цветы в воздух. Еще миг — и они превратились в прелестных маленьких фей. У каждой из них был свой рыцарь в серебряных доспехах, и они живым частоколом окружали сад. Феи стали петь, танцевать и веселиться. Дон Родригес составил пару королеве цветов, и она играла с ним, то как бабочка ускользая от него, то сама бросаясь к его рукам. Он пришел в себя лишь на палубе корабля. Остров исчез, но рядом с ним стоял горшок с серебряной лилией. «Где бы ты ни был, ты должен вернуться и возвратить на остров свой цветок!» — снова раздался чудный голос.

— Кто же теперь возвратит лилию? — с печалью покачал головой старик, закончив рассказ.

— Я, — разом ответили обе девушки и поглядели друг на друга. Долог был этот взгляд двух соперниц, прежде чем обе улыбнулись.

— У нас нет корабля, — сказала одна.

— Мы не знаем, куда плыть, — промолвила вторая.

И они решили ждать случая. Донья Росса отправилась к себе домой, донна Олайя осталась жить при замке. С грустью бродила она по пустому заросшему парку, вспоминая своего странного супруга и пытаясь мысленно восстановить его жизнь. Вот эти дорожки, хранящие следы его ног, вот старая раскидистая ива склонилась над прудом. Конечно, дон Родригес сидел на ее теплом, широком стволе и, глядя в воду, сочинял стихи… Фантазии Олайи не были далеки от действительности — вскоре она действительно нашла в бумагах покойного мужа стихи, написанные его рукой. Так, постепенно, шаг за шагом, девушка погружалась в мир былой жизни и все больше узнавала дона Родригеса… Замок, парк, цветы — все оживало в лучах ее грез, и она молила Небо, чтобы супруг явился к ней на свидание.

Нет ничего невозможного для души, окрыленной любовью. И однажды в лунную ночь корабль Родригеса бросил якорь в старой бухте у замка. Беззвучно ступая, бывший хозяин прошел по одичавшему парку. У старой ивы его ждала юная супруга. Страх или что другое удержали их на расстоянии. Они долго молчали, глядя друг на друга. Пробили часы, старый идальго поклонился и скрылся в сумраке. Снова и снова встречались они в ночи полнолуния и наконец заговорили.

— Я хочу отвезти твой цветок обратно, — сказала Олайя.

Он кивнул:

— Ты не побоишься?

— Нет, — ответила она горячо. — Что может случиться?

— Ты можешь не вернуться…

— Это не важно. Я хочу быть с тобой!

И, взяв горшок с лилиями, Олайя отправилась с Родригесом на корабль.

Стремительно понеслись они по лунной дорожке в даль моря и вскоре оказались на острове. Дивное благоухание опьянило девушку, лилии показались ей спустившимися с небес серебряными звездами. Вот зазвучала музыка, и они превратились в маленьких фей. Рыцари выступили из тьмы, протянули к ним руки и стали танцевать. Дон Родригес сидел на троне, а рядом с ним была маленькая прелестная фея в серебряной короне. Он поманил к себе Олайю. Сдерживая слезы, она приблизилась к ним.

— Не грусти, моя сеньора! — промолвил магистр. — Я хочу познакомить тебя со своим сыном. В нашу первую встречу с королевой фей мой поцелуй вдохнул жизнь в волшебного принца. Когда я возвращался домой, мой мальчик был со мной и разделил мою жизнь среди людей. Теперь ты вернула его на родину и можешь просить королеву о чем хочешь.

— Я хочу получить дона Родригеса де Монтойя, моего мужа, обратно, на землю людей, чтобы прожить с ним свою жизнь! — воскликнула Олайя.

Королева улыбнулась:

— Пусть будет так. Моего терпения ждать его хватит и не на одну сотню лет.

— А что же с моим сыном? — спросил магистр.

Пригожий, маленький принц, как двойник магистра в его юности, вывернулся из бутона привезенной лилии и уставился на отца.

— Думаю, он утешит донью Россу, если она захочет посетить остров, — улыбнулась Олайя.

— О, в этом у меня нет сомнений, — рассмеялся Родригес. — В обоих течет моя кровь!

Клоринда

Ах какая красавица была графиня Клоринда! Стоило раз взглянуть на нее, чтобы потом она снилась целую неделю. Говорили, что даже зеркала в ее замке лопались от восторга, если она задерживалась перед ними несколько дольше часа. Поклонники приезжали к графине с раннего утра, и гостиная перед ее покоями превращалась в сад. Каких ей только цветов не преподносили!

Тут были и розы, и магнолии, и нарциссы, и лилии, но могло ли благоухание их сравниться с ароматом комплиментов, которые изливались Клоринде, а их краски смели ли соперничать с драгоценными тканями нарядов гостей?

Как только графиня садилась за стол, чудесная музыка услаждала слух ее и птицы спешили прочь от замка, наверное стыдясь своего пения.

Много знатных вельмож искало руки Клоринды. Торжественно и важно они вступали в замок под громкие звуки фанфар, но уезжать им приходилось тихо и незаметно. Никто не мог добиться ее благосклонности. Красавица принимала все проявления чувств как дань, отвечая на них лишь милостивой улыбкой, так что женихов даже прозвали «охотниками за улыбкой».

Среди кавалеров Клоринды, однако же, выделялись четверо, которые составляли ее постоянную свиту. Один был поэт, воспевавший графиню в стихах и находивший бесконечные сравнения для ее красоты. Другой — музыкант, сочинявший грустные и веселые мелодии в зависимости от настроения Клоринды. Третий — художник, изображавший на своих картинах только ее. А четвертый… Вот, пожалуй, о нем-то и нечего сказать. Какими достоинствами он обладал и почему графиня взяла его в свою свиту, было совершенно непонятно. Звали его Живлей, не обладал он никакими видимыми талантами, казался неуклюжим и большей частью молчал, грустно поглядывая на Клоринду.

В шумном, блестящем обществе, окружавшем графиню, он всегда оставался незаметным, но стоило ему уйти или не принять участие в очередном развлечении, у Клоринды тотчас же портилось настроение.

— Куда опять подевался этот несносный Живлей? — спрашивала она хмурясь, и сама не могла понять, зачем он ей нужен. Живлея находили, и все становилось на свои места, а виновник переполоха немедленно забывался.

Однажды Клоринда позвала его к себе и прямо спросила:

— Может быть, ты колдун? Скажи, что ты делаешь и почему в твое отсутствие мне начинает казаться, что благополучие также покидает меня?

Живлей посмотрел ей в глаза и тихо сказал:

— Я люблю вас.

— Ну и что? — продолжала графиня. — Все меня любят, и я сама тоже. Не в этом же дело.

— Но у каждого своя любовь, — промолвил юноша.

Ты просто не хочешь говорить, — рассердилась графиня, — все равно не думай, что я не могу без тебя обойтись.

Живлей опустал голову и ничего не ответил. На следующий день он уехал из замка. И что же вы думаете? Клоринде стало ужасно не везти. Да и не только ей. Поэт, сначала обрадовавшийся уменьшению числа своих соперников хотел сочинить прекрасные стихи, но почему-то не смог. В голове его вертелись старые рифмы, но ни одной новой строчки не выдумывалось. Музыкант начал играть какую-то песенку, но вдруг почувствовал, что ужасно фальшивит Художник же спутал краски и нарисовал лицо Клоринды зеленым.

Да что там! Комплименты остальных поклонников графини стали казаться ей такими скучными, что она заткнула уши. Но все-таки Клоринда решила справиться сама со своими неудачами. Не посылать же за Живлеем! Это было уже выше ее гордости. Проходили дни, а никаких перемен к лучшему графиня не могла заметить. Более того, она стала плохо спать, и ей даже показалось, что она подурнела. В самом деле, первым признаком явилось то, что зеркала уже не лопались, сколько бы она ни стояла перед ними.

Ах как это огорчало ее! Она чуть не отказалась от приглашения на бал, который устраивал в горном дворце старый, мудрый министр. А там предполагался грандиозный праздник, в заключение которого должен был решиться вопрос, кого считать первой красавицей королевства. Да, действительно бал оказался необыкновенным. Самые искусные музыканты исполняли самые прекрасные мелодии, самые роскошные угощения стояли на столах, самые веселые шуты забавляли гостей. Все было самое, самое! И в первую очередь дамы — прелестнейшие красавицы собрались на этот праздник. И вот, когда гости устали веселиться и последний фейерверк погас среди причудливых скал, хозяин дворца обратился ко всем собравшимся:

— Глаза мои разбегаются и не могут различить достойнейшую из дам, которую мы должны признать сегодня первой. Однако вы все согласитесь со мной что лучшим и единственным венцом для красоты является любовь. Ведь потому красота и восхищает нас, что обладает силой пробуждать чувства. В этом дворце есть волшебный фот. Хрустальные сталактиты свисают там с высокого потолка, и с них стекает вода. Звуки капель, падающих на каменный пол, сливаются в тихую мелодию вальса. Среди прозрачных сталактитов светятся чудесные цветы, которые падают только к ногам танцующих под эту музыку. Но внизу царит всегда сумрак, а один край грота кончается обрывом. Глаза людей не могут различить опасного места, и только сердце, полное истинной любви, может отважиться на этот танец. Пусть же назовем мы первой ту даму, чья красота уже увенчана любовью, которой она без колебания готова доверить свою жизнь. Цветы из грота будут наградой смелым и знаком нашего выбора.

Робко расступились красавицы, глядя на своих кавалеров, а они, еще недавно так красноречиво говорившие о своей любви, вдруг смолкли и смущенно опустили глаза. О, многие не побоялись бы рискнуть своей жизнью, но теперь смерть угрожала и их возлюбленным и выносила приговор их чувству. Кто же был так уверен в любви своей, чтобы отправиться за цветами в волшебный грот? В томительном молчании стояли растерянные гости, Клоринда только раз взглянула на свою свиту и отвернулась, собираясь уйти прочь из дворца. Но вдруг кто-то загородил ей дорогу. Это был Живлей, и впервые графиня задрожала от его взгляда. Испуганный шепот пронесся среди толпы, когда он пригласил Клоринду на танец. Можно ли рассказать о том, как кружились они в темном гроте, крепко обняв друг друга и слыша только чарующую мелодию вальса да стук своих сердец. Подобные далеким звездам, сияли над ними волшебные цветы, и странный аромат их туманил голову. Гости же столпились у закрытых дверей грота, со страхом ожидали исхода. Но вот заскрипели створки, и на пороге появилась Клоринда. На голове ее сверкал венок ослепительно белых цветов. Рядом шел Живлей. Радостные крики приветствовали их. Старый министр возвел Клоринду на золотой трон. Тотчас же окружила ее толпа поклонников, спеша поздравить первую красавицу королевства. Поэт немедленно сочинил великолепные стихи. Музыкант взмахнул палочкой, и загремела музыка. Художник спешно схватился за кисть. Зеркала во дворце… со звоном лопнули.

Но графиня не замечала ничего. Ее глаза смотрели только на Живлея, который стоял в стороне у колонны и улыбался ей.

Линдуловская роща

Вам, вероятно, приходилось слышать о Линдуловской роще, что протянулась вдоль русла прихотливой речушки от лесного озера до морского залива. Лет триста прошло с тех пор, как ее обнаружили и оценили корабелы. Еще бы, стройные стволы гигантских лиственниц были непревзойденным материалом для мачт!

Конечно же, чудесную рощу постарались расширить и превратить в заповедник. Однако мало кто знает историю, связанную с возникновением этих мест, которая, разумеется, не исчерпывается тремя столетиями.

В природе, впрочем, как и в человеке, всегда есть видимый план и невидимый. Атмосфера создается незримыми существами, которые издавна выстраивают землю исходя из своих фантазий и пожеланий.

Проходят годы, а в глухих уголках прекрасной рощи появляются и исчезают огромные валуны, в ночную пору голоса леса и перепевы реки сливаются в чудесную музыку, призрачные фигуры, легкие тени танцуют при лунном свете на полянах, где цветут ландыши, маленькие птицы вьют гнезда в кустах распустившейся сирени.

И волшебный дух царит над этим местом, возвращая следам былого силу и жизнь.

Гном Линдул считался хозяином рощи, которую он унаследовал от своих предков. В то время еще не было реки и лес располагался на неровном каменистом плато, которое возвышалось над сумрачным, заболоченным краем. Трудно было найти более удачное место для лиственниц, которых избрали своими покровителями гномы из рода Линдулов.

Как светлый остров корабельных деревьев, поднялась при заботливом уходе заповедная роща. И не одни гномы признавали за ней это прозвание. Высоко в небо уходили стройные стволы деревьев, теряясь зелеными кронами среди нависших облаков.

У их подножия царила прозрачная тишина и торжественность. Когда налетал ветер, подобно органу звучал стройный хор корабельных деревьев. Земля пела хвалу небесным чертогам, у которых позаимствовала гармонию звуков.

Линдул родился, как и большинство его сородичей, с бородой и старческим личиком, но на спине гнома еще был горб. Хотя понятия о красоте у гномов были свои, но особая неказистость очень удручала Линдула. Он нередко встречался с людьми, и их внешность, пропорциональность тел приводила его в восторг. Увы, сравнивая себя с ними, он впадал в уныние. И ничто не могло его утешить, хотя он обладал чудесным слухом, мог заставить звучать дерево и камни, а сам пел так искусно, что звери и птицы терялись в догадках, принимая его голос за собственный. Часто гном выручал мирных животных, когда за ними гналась стая волков. Душераздирающий вопль Линдула мог заставить их остановиться и в течение часа выть на луну, изливая свою серую тоску, а добыча за это время благополучно исчезала. Конечно же, хищники люто ненавидели гнома, но тронуть хозяина в пределах его владений не смел никто. Чары лиственной рощи служили гному. Но непоседливость и любопытство нередко вовлекали Линдула в рискованные ситуации.

Однажды, странствуя по окрестностям, гном наткнулся на прелестное озеро. На берегу стоял маленький замок, и широкие мраморные ступени спускались от него прямо к воде. И конечно же, в замке жила красавица.

Ее звали Эйла, у нее были пепельные волосы, отливающие золотом в солнечном свете, и чудесный голосок Когда она пела, на другом берегу озера рождалось эхо, и поскольку оно возвращалось с опозданием, то могло наслаивать новую фразу на старую. Получался дуэт с самой собой, и многие приезжали к Эйле, чтобы послушать ее. Линдул был так очарован, услышав Эйлу, что, забывшись, подхватил ее мелодию, а затем еще саккомпанировал на лесной арфе. Певица изумилась и побежала искать неожиданного партнера. Увидев гнома, она спросила, не встречал ли он того, кто сейчас подпевал ей. Растерянный Линдул признался, что это был он. Певица не поверила и рассмеялась сказанному как шутке. Обиженный гном аут же повторил песню ее же голосом и, повернувшись, скрылся в кустах.

— Постой, постой! — кричала ему вслед Эйла. — Вернись, я не хотела тебя обидеть. Я хочу подружиться с тобой.

Но гном не мог вернуться, его лицо заливали слезы.

Он подошел к воде, чтобы умыться. Подул ветерок, или что-то всколыхнулось в глубине озера, только мелкая рябь пошла по воде. Шом, наклонившись, увидел вдруг вместо своего уродливого лица миловидные черты с прекрасными темными глазами, прямым носом и высоким лбом.

Изумленный, он отпрянул от своего отражения. Тотчас раздался нежный плеск волны, напоминающий легкий смех, и туманная фигурка, сотканная из водяных капель, встала перед ним. Она была удивительно похожа на Эйлу, но рост ее не превышал гномий.

— Ты кто? — спросил Линдул, ожидая, что певица оказалась волшебницей и вовлекает его в свои чары.

— Не бойся, я нимфа этого озера. Я слышала, как ты играл и пел, и поняла, что ты не из мира людей. А теперь я знаю, что ты гном и великий мастер. Научи меня петь, и я буду служить тебе всюду и всегда.

— Хорошо, я подумаю, но скажи мне, что случилось, когда я заглянул в твое озеро? Почему я не узнал себя?

— Ты плакал, и я подумала, что ты стыдишься своей внешности. Я — вода и могу отражать в себе все, что пожелаю. Видишь, я приняла облик той красавицы, что живет в замке. Мне легко видеть тебя таким, какой ты есть, но я могу показать образ, который тебя более устраивает. Буду живым зеркалом, выполняющим твои желания, — сказала нимфа. — Я могу творить чудеса лишь в своих владениях! — молвил гном.

— Боюсь, что нелегко мне будет подготовить твой путь!

Да, это была трудная задача. Глухомань и лесные дебри явно не хотели вторжения в свои владения, но гном каждую ночь выходил и расчищал дорогу, по которой собирался вести озерную нимфу. Он рубил деревья, рыл землю, сражался с врагами и упрямо строил дорогу к заповедной роще. И вот однажды он снова пришел к озеру Было полнолуние, и гном запел волшебную песню, аккомпанируя себе на арфе. Застыла зачарованная вода, а когда Линдул двинулся обратно к роще, озеро потекло вслед за гномом.

К утру они уже были на месте, и дальше, по каменным ступеням, вода хлынула к морю. В одну ночь озеро превратилось в быструю светлую речку. Она распевала песни, которым училась у гнома, и ее имя было Линда, что означало «певчая птичка», но также что своим появлением она обязана хозяину рощи. А около замка Эйлы озеро опустело почти на половину. Подземные родники питали его по-прежнему, но река уносила воды к лиственной Роще Линдула.

Меж тем после того, что произошло, Эйла заболела. Странный недуг лишил ее голоса. Она могла теперь лишь говорить шепотом. И это было ужасно, ведь она так любила славу. Конечно же, ее красота не убавилась, и немало отважных и славных кавалеров готовы были отдать ей свои сердца, но ей этого было недостаточно.

Вспомнив все последние события, Эйла связала свои беды с гномом и решила искать его. Чутье женщины подсказало ей, что гном не остался равнодушным к ее чарам, но, пробудив его сердце, она хотя и невольно, но насмеялась над ним. Может, потому и ушло от нее озеро.

Эйла отправилась в путь и вскоре добралась до рощи Линдула. Долго звала она гнома, но он так и не вышел к ней. Тогда она оставила ему золотую валторну в подарок и написала, что ждет его у себя на празднике в день своего рождения.

Гном не мог остаться неблагодарным и прибыл в замок. Нет, не было на нем вины за болезнь Эйлы, но в его присутствии голос вернулся к красавице. Радостно прошел праздник, однако, когда Линдул ушел вновь, Эйла стала безголосой. Много раз просила Эйла, чтобы гном поселился в замке. И почести, и богатства предлагала она за исцеление, но Линдул лишь качал головой.

— Я не знаю, как лечить вас, не моя воля лишает голоса и вновь возвращает его.

Видя, что гном говорит правду, красавица в конце концов решила непременно вернуть свой голос и славу. Для этого она прибегла к самому сильному средству — стала внушать Линдулу, что она любит его и готова отдать ему свою руку. Страшная борьба разрывала сердце гнома. Он боготворил людей, и соединить свою жизнь с одной из прекраснейших дам было для него заветной мечтой.

Он знал себе цену, знал, в глазах человеческой толпы выглядел жалким уродцем. Тем не менее в последний момент он согласился испытать судьбу с Эйлой. Был назначен день свадебного торжества. И Линдул не догадывался, что отверженные поклонники красавицы составили заговор, чтобы спасти свою даму сердца от рук маленького колдуна.

В час бракосочетания гости сбросили маски и смеясь стали швырять в гнома фруктами, а затем спустили на него собак. Невеста стояла среди них онемев. Голос покинул ее, и растерянность не давала сил вмешаться.

Линдул бросился бежать, и свора собак устремилась за ним. Только неожиданная встреча с волками, которые тоже подстерегали гнома, помогла ему избежать кровавой расправы. Собаки и волки сцепились друг с другом.

Гном вернулся в рощу покусанный, исцарапанный и униженный так, как никогда в жизни.

Меж тем Эйла наконец стряхнула оцепенение и, растолкав гостей, бросилась прочь из замка. Отчаяние, осознание того, чему она подвергла гнома, толкнули ее к берегу озера. Еще миг — и оно скрыло ее от толпы догоняющих. Река подхватила ее тело и понесла к Линдулу.

Гном сидел на берегу, когда волны принесли к нему Эйлу. Он не шелохнулся. Пришла ночь, а он все еще сидел, глядя на воду. Там, на дне, лежала его возлюбленная, и руки ее были протянуты к нему. Солнечные лучи коснулись гнома и превратили в камень. Река ласкала его и пела песни, которые утешали страдания того, кто привел Линду к роще корабельных лиственниц.

Здесь, в особые ночи, волшебство земли оживляет камни, и из вод появляются Гном и Эйла, и звучит до рассвета дивная музыка, и вновь повторяется эта история.

Чудо орла

На голубом гербе графов де Таверра изображен орел с золотой стрелой в клюве. История, послужившая возникновению этого символа и гордого девиза рода — «Несу чудо в себе», — относится к древним векам, и мало кто помнит ее. Меж тем она примечательна уже тем, что произошла еще до того, как большая часть Испании была завоевана маврами и другими иноземными племенами. Трудно было одолеть вестготских королей, воздвигнувших на пути врагов неприступные замки, и завоеватели пошли на хитрость. Десятки и сотни мирных караванов потянулись с Востока, но кроме богатств для знати они везли в своих тюках душистую отраву. Те, кто не мог приобрести редких ковров, курильниц, ваз, золотых украшений, шелковых халатов, покупали опиум, гашиш и прочие снадобья. Люди курили их, нюхали, жевали, и сладкий яд навевал неземные грезы. Они нежились в гаремах с красавицами, скакали на злых быстроногих скакунах, обгоняя ветер, беспечно веселились в тенистых садах и мраморных дворцах на берегу лазурного моря. И когда они просыпались от своих волшебных сновидений, им не хотелось ничего в жизни, кроме возвращения в это блаженное состояние, и они не замечали, как становятся верными рабами дьявольского зелья. А на рынках и в кофейнях городов коварные купцы рассказывали, что люди рождены для наслаждения, что Бога не существует или он так далек, что ему безразлична судьба живущих, что человек любым путем может завоевать счастье здесь, на земле, а совесть и истина — выдумки для трусливого народа.

И вот без штурма пали гордые королевства, и границы могущественных халифатов протянулись, как щупальца осьминога, далеко на Восток.

Вот в те давние времена жил в одной небольшой горной стране граф Раймонд де Таверра. Одни считали его чудаком, другие безумцем за его простоту. Он раскланивался с бедняками так же, как с вельможами, а его вопросы о быте не были обычной вежливостью: граф с готовностью помогал каждому нуждавшемуся. На пиры в его замке приглашалась вся округа. Ворота всегда были открыты, и подле них не стояла стража. Больше всего на свете дон Раймонд любил музыку, сам мастерил музыкальные инструменты и играл на них.

Однажды он встретил девушку-пастушку. Она пела так чудесно, вечерний ветерок разносил ее голос над холмами и долинами, цикады умолкали, и лишь дрозды вторили ее ясному голосу. Ее звали Мария-Антония. Она обладала красотой настоящей принцессы и напоминала весенние лилии в садах Тенерифе. Увы, также как цветы, она была слепа. Но это не смутило графа, и он отправился к родителям девушки, прося отдать ее за него замуж. Конечно же, те испугались. Каким посмешищем для соседей станет сиятельный граф, взяв в жены безродную слепую! А что ждет их дочь среди толпы знатных сеньоров, которых она не сможет даже видеть?

Сославшись на то, что Мария-Антония якобы обручена с соседом, отец ее просил прощения и отказал незадачливому жениху. Граф не обиделся, но просил разрешить ему время от времени навещать девушку. Он подарил ей скрипку и научил играть на ней. Надо ли говорить, что доброта и чувства Раймонда нашли в душе пастушки вначале благодарность, а затем и более горячий отзвук. История эта вызвала немало вздорных слухов, и Марию-Антонию прозвали графской невестой. Немногочисленные претенденты на ее руку отпали, и судьба девушки словно повисла в воздухе, как звук ее песни и скрипки.

В это время страну постигло несчастье. Налетела с юга саранча и сгубила урожай. Вместе с тучами летучих врагов вошли богатые ростовщики и стали скупать за бесценок плодородные земли, рубить леса, закрывать церкви, разорять монастыри. Слабовольный король и его двор были куплены богатыми дарами пришельцев и сделались марионетками в руках проходимцев. Да, с приходом чужеземцев страна как будто выбралась из тупика нищеты и даже стала богаче, — но это уже было не Испания, и новые богатства не принадлежали ее жителями.

Граф де Таверро сопротивлялся вражескому владычеству. Он не пускал купцов в свои владения, он раздавал свое состояние, чтобы поддержать людей, он разоблачал коварство чужеземцев, которые вначале развращали народ безверием, а затем одурманивали его ядовитым зельем. Жители гибли или становились неспособными оказывать сопротивление. Раймонду приходилось тяжело, и единственным, кто его поддерживал, была его слепая возлюбленная. Когда она играла на скрипке, как бы далеко она ни была, он слышал ее своей душой, и душа его исполнялась любовью.

Но вот однажды случилась беда. Отец пастушки охотился, и олень, за которым он гнался, забежал в лес, проданный ростовщиком-иноземцем. Незадачливому охотнику грозила смертная казнь. Граф, узнав об этом, сел на коня и один, без войска, отправился выручать своего подданного. Бедняга, он попал в капкан. Враги как раз и рассчитывали на бесстрашие и благородство графа. Они отказались от выкупа и хотя отпустили отца пастушки, но заковали в цепь самого Раймонда.

— Вы взяли на себя вину своего под данного, но теперь должны ответить за собственную вину, — заявили торжествующие ростовщики.

Граф наступал:

— Вы притесняете купцов, вы призываете к войне с нашим народом, вы проповедуете свою веру, которая отнимает свободу у людей…

Но что бы ни говорил граф в свою защиту, его не слушали. Суд приговорил его к сожжению на костре, и король за пригоршню золота утвердил это решение.

— Теперь вы можете доказать нам силу своего Бога, — издевались враги. — Пусть он сотворит чудо, о котором вы столь красноречиво вещаете. Если он спасет вас, мы признаем вашу правоту!.

— Хорошо, — ответил граф — и принялся молиться.

Вместе с ним молилась Мария-Антония. Ее музыка не смолкала ни днем ни ночью.

И вот наступил день казни. Множество народа сошлось, чтобы проститься с Раймондом, но еще больше стояло закованных в сталь воинов — они должны были предупредить попытки освободить осужденного. Жуткое место казни на площади, окруженное глухими стенами, делалось еще страшнее от черной тучи ворон, слетевшихся отовсюду, предчувствуя кровавое пиршество. С тех пор как чужеземцы вторглись в страну, в ней почти не осталось певчих птиц, зато расплодилось воронье, и хриплое карканье наполняло воздух.

Вот загремели барабаны, взревели трубы, граф взошел на костер, и его привязали к позорному столбу. Вспыхнуло пламя — и тут налетел страшный порыв ветра. Дым с огнем ударили в толпу и, прежде всего, в стражу. Густая пелена застлала глаза, и люди не знали, куда бежать. Огромная птица вырвалась из костра и взмыла в небеса.

Когда дым рассеялся, на пепелище не осталось и следа от осужденного, но зато видны были останки десятков воинов и любопытных торговцев, заживо сгоревших. Вот такое чудо явилось народу.

Едва оправившись от потрясения, враги решили и этот случай использовать в своих интересах. Опережая молву, они распустили слух о том, что Раймонд — святой, и его наследницей должны считать Марию-Антонию, графскую невесту. Иноверцы были уверены, что с ее помощью они смогут управлять людьми. Когда же цель будет достигнута, ее можно будет объявить ведьмой и казнить. И все было бы так, но Мария-Антония отказалась признать графа мертвым.

— Он жив! — твердила она. — Я знаю, что он жив.

Другим препятствием оказался замок. Со дня казни никто не мог войти в него: ворота не открывались, а воинов охватывал суеверный ужас при одном приближении к стенам. Высоко в небе, и днем, и в ночные часы, над замком кружил орел и стаи воронья срывались с деревьев и уносились прочь, подальше от этого места. Проходило время, а цитадель Раймонда де Таверро оставалась неприступной, и ее прозвали жилищем орла.

Наконец угрозы врагов заключить отца в тюрьму возымели свое действие. Мария-Антония согласилась войти в замок. Ворота сами открылись навстречу ей. Враги торопливо подыскали ей жениха из своих людей — такой брак мог примирить жителей с захватчиками. В день свадьбы сотни людей заполнили роскошно убранные залы. Торжественная процессия остановилась во дворе.

Орел кружил над замком. Мария-Антония запрокинула голову.

— Дайте мне скрипку! — потребовала она, и ее не осмелились ослушаться.

Зазвучала музыка, и орел начал спускаться. Жених схватил арбалет и выстрелил в птицу. Стрела со свистом устремилась в небо и не вернулась назад. Внезапно в ясном голубом небе сверкнула молния и прогремел гром. Люди в тревоге обернулись к Марии-Антонии. Лицо ее светилось от счастья.

— Я вижу! — воскликнула она. — Наконец-то я вижу вас, мой возлюбленный Раймонд!

И в самом деле, жених ее исчез, а рядом с ней стоял граф де Таверра. Толпа его подданных, торжествуя, ринулась через ворота, и общая радость воцарилась в замке. Враги в ужасе бежали прочь.

Летучий голландец

Я не знаю, чем иным, кроме безумия, объяснить тот кошмар, что ворвался и овладел моей жизнью и сознанием. Как случилось, что я лишился цельности, перестал ощущать время и пространство, усомнился в своем прошлом, заблудился в настоящем и в конце концов потерял себя? Возможно ли это? Если личность ощущает потерю, то нет нужды доказывать, что она присутствует в данный момент. Но тогда кто кричит от отчаяния, если сознание пусто, тело — как собака, потерявшая хозяина; окружающий мир бессвязным хаосом врывается в осиротевшее вместилище того, что было некогда мною, и чувства кипят в угаре бессмыслия, а разум лишь фиксирует события, не пытаясь хоть как-то расставить или объяснить их… Стоп! Я лгу! Безбожный обман! Разве моя исповедь не есть попытка найти почву в гиблом болоте помешательства? А слезы и стенания? О чем они и кому предназначены, если не тому жалкому, исчезнувшему призраку, что был моим «я»?

Впрочем, необходимо в любой истории изложить возможную последовательность событий, а тогда вероятнее обнаружить в них и логику. Итак, я считаю, самое ужасное — это ощущение бесцельности существования, которое преследовало меня с детских лет. Мне было совершенно безразлично, вырасту я или нет, кем бы я хотел стать, чем заняться. Боюсь, что моя привязанность к родителям была чисто формальной и не вызывала стремления к подражанию или идентификации. Замкнутый, отчужденный, я не нуждался в похвалах или порицании, обладая единственным достоянием, которым судьба наградила меня с избытком, это — воображение. Назвать его мечтательностью я бы затруднился. Мои фантазии не складывались в какой-либо смысловой сюжет и не приводили к каким-то заключениям. Например, я просто мог мысленно соединяться с волнами или растениями, камнями или огнем и переживать их жизнь, как если бы они были наделены моими чувствами и разумом. Я мог долгие часы предаваться осознанию огромных пространств Вселенной, измеряя их скоростью мысли или моего взгляда. Эти развлечения или занятия были забавными, если б не поглощали из меня драгоценную энергию жизни. А я буквально достигал границы смерти во время своих межзвездных и иных скитаний. И тут не служило наградой или оправданием то, что я видел закат на Венере или электрическую бурю на Меркурии. В эти моменты лишь усилия эскулапов удерживали меня на этом свете. Позднее, когда у меня не стало хватать сил на свои грезы, мое сознание переместилось в сновидения. Я стал жить во сне и спать наяву. И так же покорно моя психика переживала обрывки чужих жизней, клочья чьих-то чувств и впечатлений, куски событий, не имевших ко мне никакого отношения, но привлекающих мою волю вмешаться в них.

Затем, помимо того, ко мне присоединилось непонятное, навязчивое ощущение, что я что-то забыл в своей жизни и должен непременно вспомнить, тогда в мой внутренний мир вернется гармония. В плывущем потоке моего сознания, которое привыкло к отвлеченным, почти абстрактным, образам, мне требовалось нечто конкретное, за что бы надо было зацепиться и сделать точкой отсчета для других событий. И вот, не знаю откуда, в мои сновидения нежданно вошел странный, повторяющийся сюжет. Я плыву на каком-то старинном паруснике, набитом сокровищами. У меня одна цель — я должен выбросить все золото за борт. Однако моя попытка разгадана, и команда морских бродяг набрасывается на меня, чтобы уничтожить. Странным образом, но шкипер становится на мою сторону, и мы успешно сражаемся с экипажем. Наконец враги частью полегли, частью загнаны в трюм, и тут мой союзник обращает свою шпагу против меня. Я защищаюсь, не понимая смысла в поведении шкипера. Буря, налетевшая внезапно, делает наше сражение еще бессмысленней. Неуправляемый корабль трещит под натиском волн и грозит развалиться каждое мгновенье, а мы продолжаем обмениваться ударами…

Что за чепуха? Но из ночи в ночь, вытесняя другие, этот сон воцарился в моем сознании с теми или иными отклонениями. То в преддверии битвы мы со шкипером распиваем ром, то курим трубки, то я разглядываю команду, которую можно собрать лишь в доме умалишенных, столь далеки их мрачные, отталкивающие лица от нормальных человеческих выражений. За долгие годы ночных видений я изучил все судно и населяющих его до самых мелких деталей. Одно меня смущало, я не мог разглядеть самого шкипера. Его образ словно ускользал от меня. Тем не менее я скорее испытывал симпатию к нему, чем враждебность, и мне кажется, с его стороны возникали такие же чувства. Итак, я проник в его жизнь, а он в мою, и не было завершения в наших встречах, но вечное соперничество, коему не было причин.

Проходили месяцы, годы, я все больше запутывался в своих чувствах, мыслях, делах, пока не пришел к самому жалкому состоянию, с которого начал описывать свою историю. Тогда, бросив все, я поддался настроению и пустился в путешествие. Наивность безумия толкала меня в спину мыслью, что в пути мне легче отыскать самого себя. Однако и степени тоски, отчаяния и тревоги было достаточно, чтобы я ринулся в дорогу, как в пропасть, которая должна поставить любой знак в моей судьбе, кроме вопросительного.

Случайно или волей Всевышнего я был занесен в Голландию. Старинное местечко близ Гааги на самом берегу Северного моря. Ранняя, затяжная весна позеленила землю травой, но большинство деревьев оставались нераспустившимися. На полях алели, желтели, белели плантации тюльпанов, и бешено вращались мельницы. Жестокие ветры терзали побережье и время от времени проливались короткие дожди. Море стонало и кипело под свирепыми бичами ураганов, и ни одно судно не осмеливалось появиться на горизонте. Люди прятались в многочисленных тавернах, предпочитая их неуютным прогулкам под хмурым несущимся небом. Я остановился в крошечной, дешевой гостинице в какой-то сотне-другой метров от берега моря. Тяжелые удары прибоя напоминали сердцебиение, а свист ветра в осоке заставлял оживать пиратские легенды.

Не знаю почему, но пустой берег и бушующие волны действовали на меня успокоительно, до глубокой ночи я мерил шагами песчаную дорожку вдоль моря. Пена прибоя клочьями летела на берег и, как снежные островки, застревала среди жесткой травы. Однажды во мраке горизонта я вдруг увидел огни корабля. Они неслись с поразительной скоростью. Но еще более интересным оказалось бледное свечение в облаках, которое царило над судном и словно сопровождало его. Немного погодя на высокой дюне замигал огонь, подавая сигнал, и на корабле появилось ответное мелькание светового луча. Теперь уже можно было разглядеть, что над корпусом судна возвышались мачты, и раздутые паруса буквально заставляли их изгибаться. Корабль летел к берегу, будто хотел с разгона вознестись на песчаные дюны. Но внезапно раздался дьявольский смех десятка мужских голосов, и судно, резко описав дугу, повернуло к горизонту. Вслед ему с берега устремился отчаянный женский голос, молящий о помощи или пощаде.

Но поздно. Парусник исчез среди кошмара темных волн. Я повернулся и поспешил к холму, с которого подавали сигнал. Сердце мое бешено билось, рот пересох, ноги подкашивались. Там на дюне, как я знал из прошлых прогулок, стоял памятник жене моряка. Каменная фигура, заслоняя ладонью глаза, всматривалась в горизонт, другая рука была протянута к морю с жестом мольбы. Никто не мог сказать, когда и кто поставил это произведение на берегу, но скульптура вечно ждущей Голландки глубоко впечатляла. Сотня шагов по песчаному склону — и я у цели.

На месте фигуры пустота, словно там ничего и не существовало. Возможно, я ошибся дюной, мелькнуло в голове, Но нет. Вокруг ни малейшего намека на узнаваемую картину. Горсть песка вместе с порывом ветра залепила глаза, а когда я протер их, то чуть не вскрикнул. Рядом со мной стояла женщина в старинном белом чепце, закутанная в шаль. Лицо ее было строго и печально. Не задавая вопросов, она взяла меня за руку и повела за собой. Мы шли мимо приземистых домиков, и в них горели свечи или масляные светильники. Где-то из-за решетчатых окон раздавалась трогательная музыка. В один из домов мы вошли. Я словно попал в картину Ян Стина, Вермера или иных художников из «маленьких голландцев». Простой, но изысканный интерьер таверны, подгулявшие посетители в богатых платьях со шпагами на боку, нарядные женщины с музыкальными инструментами в руках и даже живописец, притаившийся в уголке, торопливо делающий набросок На переднем плане стол с яствами и драгоценной серебряной посудой. Мы проследовали в другую крошечную и темную комнату. Там была одинокая старуха с беззубой улыбкой. «Достань карты судьбы!» — обратилась к ней моя спутница, и я не успел удивиться, что понимаю ее язык. «Таро?» — уточнила гадалка. Моя незнакомка кивнула и бросила золотой гульден в сморщенную старческую руку. Какие-то пожелтевшие картонные листки с изображениями мешались в ладонях старухи. Я вытянул карту. На ней бородатый старик с посохом в руке. Моя спутница словно узнала что-то и, не сдержав чувств, заключила меня в порывистые объятия. «Отшельник!» — молвила она с радостью. «Да, отшельник, — как эхо повторила старуха. — Я знала, Катарина, что мы рано или поздно встретим его». Над морем вставала утренняя заря, и свет из окна упал на Катарину. «Нам пора расставаться», — сказала она. Я молчал, любуясь ею. Ее наряд теперь являл все свои достоинства. Черное атласное платье, золотистая парча отделки, ослепительная белизна старинного чепца… гранатовое ожерелье, браслет и над всем этим сияние лица, исполненного красотой надежды. Пробил колокол на часовой башне. В одно мгновенье Катарина замерла и превратилась в портрет, так же как и старуха, и все пришедшие в эту ночь в таверну. Я с изумлением обнаружил, что сижу один, уставясь на несколько картин, украшающих интерьер моей гостиницы. Прежде всего я вгляделся в портрет моей ночной незнакомки. Сомнений в подлинности не было. «Катарина Лейнинк» — было начертано на медной дощечке, прикрепленной к раме. Художник Герард Терборх. Почему я, живя здесь, не обратил внимания на этот портрет раньше? Ах да, я же приходил сюда лишь вечером, когда стены тонули в полумраке слабого светильника. Теперь же я мог насладиться шедевром шестнадцатого века. Высокий лоб обрамляли гладко зачесанные волосы. Легкая, затаенная тревога глаз так сочетается с детской верой в чудо. Несмелая улыбка причудливого изгиба губ дарит теплом и участием, но, кажется, обращена не ко всем, а к кому-то одному. Позади, на втором плане, виднелась темная шпалера с кораблем. Его мачты усыпали гроздья голубых огоньков святого Эльма.

Каюсь, но моего внимания на другие картины не хватило. Я уснул, и впервые за много лет моя встреча со шкипером не закончилась сражением и меня не мучил вопрос о бессмысленности нашего противостояния. Лишь вечером я проснулся и поспешил на берег. Каменного изваяния Ждущей опять не было на своем месте, и она не встретилась со мной ночью, однако я не отчаивался. Буря на море продолжалась. На третью ночь как будто все повторилось. Огни в море, «Летучий Голландец», сигналы… Да, я еще обратил внимание, что перед появлением судна как-то по особенному закричали чайки. Когда корабль повернул в море, я увидел черный предмет среди пенных волн. Рискуя быть смытым в море, я достал его. Это оказался полупустой бочонок, очевидно сброшенный с корабля. На дне его тускло поблескивала какая-то темная жидкость. Чья-то рука тихо легла мне на плечо. За моей спиной стояла Катарина. Слезы стекали с ее чудесных глаз. «Он опять не смог причалить и послал берегу лишь свое лицо!» Я не понял, что она имеет в виду, тогда она зажгла кресалом свечу, и мы, укрывшись от ветра, заглянули в бочонок. Со дна его на меня глядело мое собственное отражение, но было оно много старше. Словно древний лик, напоминавший библейских старцев, взирая на мир глазами, пережившими не одну сотню лет. «Ян Ван-Влотен!» — шепнула женщина в бочку. «Катарина!» — отозвалось отражение. «Твой спаситель из будущего пришел к тебе, — продолжила женщина. — Он вытащил карту отшельника, и у меня нет сомнений в нем. Время наступило, и твой черед сделать выбор?» Судорога исказила лицо шкипера «Летучего Голландца», и затем он обратил свой взгляд на меня. «Попробуй стать на мое место и сделать то, что я не смею, но помни, я буду сражаться с тобой до конца».

О, эта ночь! Она открыла мне столько, что мой рассудок или его остатки отказывался принять происшедшее за правду. Тем не менее я приобщился надежды, и мне был указан путь к самому себе.

И в третий раз «Летучий Голландец» приблизился к берегу. На утлой лодке я, в реальности или во сне, поплыл навстречу кораблю-призраку. Сознаюсь, что лишь присутствие Катарины толкнуло меня на этот безумный шаг. И вот, как множество раз прежде, я оказался в капитанской каюте, и старый шкипер или скрип корабля стали рассказывать мне историю трехсотлетней давности. Катарина сидела между нами, время от времени вставляя какие-то слова. Возможно, это был не рассказ для меня, а всего лишь разговор между этой парой возлюбленных, встретившихся после столь долгой разлуки. Но суть этой истории такова.

Юный моряк по имени Ян Ван-Влотен, разгуливая по Амстердаму, случайно забрел в старую таверну, где праздновалось обручение дочери художника Катарины Ван-Лейнинк и богатого капитана Рейнгольда. Увидев невесту, Ван-Влотен потерял и сердце, и голову. Меж тем подгулявшие гости подняли тост за лучшего шкипера, чье судно самое быстрое, а судьба самая удачная. Сам не зная, что делает, юный моряк встал и заявил, что не признает этого и что титул первого шкипера необходимо прежде завоевать. Жених вскипел от этой наглости «мальчишки» и хотел вышвырнуть его за дверь. Однако невеста его внезапно встала на защиту. Спор окончился тем, что Ван-Влотен и Рейнгольд должны были отправиться в южные широты Вест-Индии за грузом чая, табака и пряностей и первый, кто вернется, может претендовать на право первого шкипера Амстердама и руку Катарины Ван-Лейнинк Столь ошеломительный итог помолвки не ожидала и сама невеста. Когда были сказаны все слова и запальчивость спора прошла, реальность планов стала под сомнение. Начать с того, что у Ван-Влотена не оказалось корабля. Юность, любовь и свою честь мог поставить на кон бедный моряк но, чтобы победить, этого было мало. Катарина повела его к гадалке, и та стала на сторону Ван-Влотена, когда он вытащил из колоды редкую и сильную карту отшельника, сулящую необыкновенную судьбу. Катарина, пользуясь доверием отца, отдала все свое приданое на покупку корабля и средства для торговли. Рейнгольд и Ван-Влотен ушли в море ранней весной. В пути первый жених нашел замену Катарине и не вернулся. Второго постигла странная судьба. Он пережил сотни приключений, то приобретая, то теряя свои богатства. Всех прелестей морской жизни пришлось вкусить Ван-Влотену с лихвой. Он попадал к пиратам, сражался с туземными царьками, искал сокровища с кораблей, попавших на рифы, тонул, спасался, шел навстречу гибели… И вместе с ним разделяло все его перипетии судно, подаренное Катариной. Тогда шкипер даже не мог предположить, что его жизнь заговорена. Его возлюбленная по совету гадалки в час его отплытия села плести волшебную шпалеру, которая должна была уберечь его от смерти. Но кому удавалось обыграть судьбу? Да, алхимики средневековья умели останавливать время, и энергию жизни они могли спрятать в изысканных картинах, которые были способны оживать. Да, запечатленные кистью магов пространства и люди возрождались, чтобы принять участие или наблюдать будущее существование мира…

Но повернуть или изменить законы Вселенной они не смели и мечтать. Так произошло и со шкипером. Десятки раз он сколачивал несметные богатства и устремлял руль к далекой родине. Увы, золото, лежащее на дне его трюмов, несло на себе кровь и слезы тысяч страдавших и погибших людей, их проклятия сгустились над судном как карающее облако. И Ван-Влотен не мог достигнуть берега, пока не сбросит в пучину все свои сокровища. Проходили месяцы, годы, штормы и рифы топили тысячи кораблей, но судно Ван-Влотена оставалось невредимым, как и его команда. Их хранили руки Катарины и ее бесконечный труд над шпалерой-оберегом.

Меж тем смерть преследовала «Летучего Голландца» по пятам и, не смея уничтожить его, собирала обильную дань среди встречных кораблей. Вот откуда родилась легенда о судне Ван-Влотена, встреча с которым предвещала гибель. И не было конца странствиям голландца, также как не хватало ему решимости избавиться от золота, за которое он платил своей жизнью.

И вот наконец эта странная роковая встреча со мной. Кто я был для проклятого шкипера, кого узнала во мне Катарина? Что я должен был сделать? Двойник, потомок или будущее «я» шкипера, но я пришел, чтобы завершить его судьбу и открыть путь в Вечность.

И этой последней ночью мы опять сражались, и я наконец победил.

Мне не забыть крик шкипера: «Ради всего святого, умоляю, не выбрасывай золото. Оно стало мною, а я — им. Это — не сокровища, это мои триста лет безумной жизни без отдыха, чувств, без света, устремлений, без достижения. Остановись!»

Но я повиновался не ему, а Катарине. Золото с корабля поглотила пучина, а душа Ван-Влотена вошла в меня. Так я почувствовал. Не знаю, добром или злом обернулось для меня это соединение. Но я получил награду, утешение или оправдание своей жизни. Это портрет Катарины Ван-Лейнинк. С него на меня взирают глаза, в которых дышит море, которые дарят покой и любовь, надежду и ревность. Ведь они вернули меня самому себе и в этом же завершилась история «Летучего Голландца»

Мадонна

На земле еще возможно найти уголки, не тронутые временем. В них существует особый аромат прошлого, который наполняет жизнь тонкой красотой, поэтическим восприятием природы. Бродя по этим местам, словно наталкиваешься на следы чьих-то мыслей, искренних чувств, на теплоту рук, легкую печаль улыбок и светлые слезы воспоминаний. Многие поколения людей сменили друг друга, передавая эстафету любви и грез.

В старинном бенедиктинском аббатстве близ Геттингена, забытый судьбой, дремал столетним сном парк. Развалины храма и несколько замшелых строений для монахов задумчиво глядели в темную глубину озера. Парк был огромным, и со всех сторон его окружала высокая стена, оплетенная плющом и дикими розами. По извилистым дорожкам, тенистым аллеям, среди фруктовых садов, разделенных цветниками, в течение веков прошло столько ног! Сколько губ шептало молитвы, сколько судеб нашло разрешение в монастырских стенах! Тишина царила в парке, и пение птиц не рассеивало ее. Деревья, горы, небо внимали чудесному покою, который, как волшебный цветок, распускался над старым аббатством. Днем он прятался под густыми кронами кленов, в плачущих ветвях серебряных ив, под темными шатрами могучих елей, а ночью превращался в бутон лунного цветка, чьи корни могли питаться лишь монастырской благодатью.

В самом глухом углу парка, у стены, где протекал светлый ручей, стояла небольшая фигура мадонны. Ее прелестная головка с тонкими и невероятно милыми чертами лица была опущена, и чтобы встретиться с ней взглядом, необходимо было стать на колени. По-детски припухшие губы, глаза таили едва заметную улыбку, густая волна мраморных волос, обрамляя лицо, смыкалась на затылке и волнами расходилась по плечам и груди. Удивительное совершенство не портило отсутствие кистей рук, протянутых в милосердном жесте к встречным. Какой-то монах-бенедиктинец привез эту скульптуру из Вероны. Она стояла в храмовой капелле, а когда здание разрушилось от времени, ее перенесли в парк Привлекая к себе внимание, мадонна была средоточием всего парка, и естественно, чудеса, рассказываемые о ней, не казались плодом фантазии.

В тихие лунные ночи фигуры монахов, облаченные в белые рясы, приходили к мадонне и становились перед ней на колени. Звучал торжественный хор, одна за другой летели молитвы к озаренным небесам, пока мраморная статуя не оживала. Дивный голос сливался с пением бенедиктинцев, и души человеческие трепетали от блаженства и любви. Как эхо сияющих звезд, молитвы повторяли ангельские хоры. В эти святые моменты безрукая мадонна вновь обретала свои благодатные ладони, и с них сыпались лепестки белых роз. Как естественно встает в воображении эта сцена! Но не менее чудесна история самой скульптуры.

Рассказывают, что много лет назад в Италии жила прелестная девушка по имени Мария. Когда она появлялась на улице, художники любовались ею, вдохновляясь творчески. Священники наперебой приглашали ее на службы в свои соборы, чтобы привлечь прихожан. Простые люди сбегались взглянуть на девушку, веря, что ее взгляд принесет им счастье. Ангелом Вероны прозвали ее, и никто не сомневался, что красавицу ждет чудесная судьба. Юноши мечтали о ее любви, но не могли понять, кого же она предпочтет, ведь казалось, что сердце ее было раскрыто каждому, и доброта одинаково изливалась на всех.

Среди юношей лишь один мог не ждать и не искать благосклонности Марии. Звали его Луиджи, был он художник, и бесчисленное множество портретов девушки заполняло его мастерскую.

Он так проникся ее красотой, что знал каждую черточку ее лица. Однажды он стал высекать из мрамора ее фигуру в образе мадонны. Но так легко изображаемая на рисунках, внешность Марии не давалась ему в камне.

А в это время герцог Вероны заслал сватов к родителям Марии. «Все, что принадлежит мне, будет принадлежать Марии», — поклялся он. Никто не мог понять, что случилось, но ангел Вероны согласилась на брак, который ей вовсе не был нужен! И славу, и поклонение, и любовь — все имела она в избытке, не обладая титулом, богатством, знатными покровителями.

Но брак с герцогом не изменил Марию. Только теперь она выходила на улицу и золотом мужа осыпала мостовую. Вскоре все нищие и бедняки Вероны забыли про свои несчастья. Наполнив руки людей щедрым подаянием, Мария брала лютню, пела, и святым восторгом горели сердца, лились слезы, и горячие молитвы возносились к небесам за прекраснейшую женщину Вероны. Много народа, прослышав об этом, спешили в город из самых дальних уголков Италии.

Не мог герцог вынести добродетелей своей жены. Расточая его богатства, она еще одаривала каждого встречного своей добротой и любовью. «Нет! — наконец решил герцог. — Жена должна принадлежать только мне, так же как мое золото. Хватит делиться с грязной беднотой. Я не могу отдать Италии мое состояние и тем более свою супругу». Он запретил Марии раздавать деньги, играть на лютне и петь. Она нарушила его запреты. Тогда в гневе он отрубил ей кисти рук и запер в своем доме. Страшно страдала Мария, но сумела бежать. Дорога привела ее в дом Луиджи, и он спрятал ее у себя. Однако нашлись доносчики, стража явилась к Луиджи, но девушку не нашли в мастерской, лишь чудесную скульптуру мадонны, как две капли воды похожую на Марию. И так же как у Марии, у фигуры не было рук. Сам художник с нескрываемым изумлением смотрел на мадонну и не мог объяснить, когда же он сумел создать этот шедевр. Стража герцога не тронула его. Луиджи меж тем был настолько потрясен случившимся, что постригся в монахи. Он покинул родину вместе со своей скульптурой, чтобы поселиться в одном из монастырей бенедиктинцев. Обрел ли он мир и покой для своей души, неизвестно, только никогда больше в своей жизни не брал Луиджи в руки ни карандаша, ни резца.

Украденный город

Закатное солнце вырвалось из-за туч, словно спеша бросить прощальный взгляд на живописный город, уместившийся на раскрытой ладони огромной обрывистой скалы. Узкие улочки скорее напоминали крутые горные тропы, маленькие оконца в отшлифованном граните — бойницы, крытые галереи с мавританскими арками — монашеские обители с благочестивыми барельефами из библейской истории. Резные шкатулки изысканных дворцов прятались среди крепостных стен, поблескивали остроконечные шпили темных храмов, в сокровищницах тесных двориков среди арабской лазури прихотливых узоров, окруженные кустами роз, били крошечные фонтанчики, и их сторожили хмурые кипарисы или мощные стволы платанов. Над каменной черепицей домов возвышались зубчатые квадратные башни и мраморные колонны со статуями святых — покровителей города, со всех сторон который обегала быстрая, шумливая речушка, и два рукава ее, соединившись, становились степенным, широким потоком, устремлявшимся в зеленую, цветущую долину.

Юный художник из Каталонии Фалькон Равироза застыл в благоговейном молчании, любуясь открывшейся ему картиной. Сверкающая лента реки переливалась в лучах заката, то вспыхивая, то угасая, меняла цвет, и казалась змеей, ускользающей из лап великана. Но вот скрылось солнце, вода позабыла свою игру и заснула, а над руслом повисла воздушная арка моста меж двумя башнями, оберегающими вход.

Высокий женский голос тоскливой песней прорезал тишину и, заглушая стрекот цикад, наполнил пространство. Жалоба изболевшегося сердца, стон невыплаканных слез, зов, пробивший бесконечную усталость, — все в нем было, и он не смолкал, а звучал все надрывнее. Мгновениями мелодия словно падала в пропасть и тогда превращалась в грозное рычание барса, но тут же взмывала вверх, в недостижимую высь орлиного полета, и там кружила, выглядывая добычу и чаруя своим парением.

Это было неземное пение, это было жгучее рыдание самой души наступающей ночи, где предчувствия, страсть, боль и раскаяние слились воедино. Это было испанское фламенко! Фалькон поспешил к мосту. Рыцари у башен молча пропустили его, и он вошел в город. Жители будто только проснулись и сно вали по улицам, факелами освещая себе дорогу. Длинные колеблющиеся тени падали на стены, в тавернах шумели гуляки, из дверей неслись терпкие ароматы вина и табака. За стрельчатыми окнами соборов пели монахи и раздавались звуки органа. На крохотных площадях шла бойкая торговля и звенело золото. Но ничто не могло отвлечь Фалькона, он шел на голос, что звучал не прерываясь, хотя порой казался собственным эхом, заблудившимся в лабиринте ночного города.

Наконец художник остановился перед входом в полутемный дворец. Свет из двух высоких окон, пробившись через узор витражей, цветными пятнами падал на каменную мостовую. Кольцо глухо стукнуло, повинуясь руке путника, двери с тяжелым, ржавым скрипом растворились. Крутая мраморная лестница вела в роскошно убранные залы. Через каждые семь ступеней располагалась площадка, и на ней с двух сторон стояли разодетые слуги с канделябрами в руках. Никто не спросил имени гостя, никто не объявил о его приходе, его просто пропустили во дворец.

На троне сидела прекрасная молодая дама с герцогской короной на голове. Подле нее стоял худой вельможа в черном бархатном камзоле. Удивленный взгляд его остановился на вошедшем:

— Кто вы, сеньор, и как сюда попали?

Фалькон склонил голову перед герцогиней:

— Позвольте прежде представиться и приветствовать ее светлость.

Вельможа сухо улыбнулся:

— Пожалуй, только знайте, что ответа вам не будет. Герцогиня Бланка дала обет молчания с тех пор, как ее супруг, герцог де Лерма, стал таинственно исчезать неизвестно куда и возвращаться, не помня откуда. Может быть, вы врач, незнакомец, или разбираетесь в звездах и можете помочь нам?

— Я художник, и меня зовут Фалькон Равиреза. Я увидел ваш город и вошел в него.

— И вас пропустили, сеньор? И вас не сбросили с моста за дерзость? — нахмурился вельможа.

— Как видите, сеньор, простите, не знаю вашего имени…

— Ну что ж, — сменил гнев на милость его собеседник. — Постарайтесь запомнить. Я — Гонсалес де Эрейра, наместник герцога на время его отсутствия и главный художник города. Ваше счастье, а может, и несчастье, что вы из одного со мной цеха. Но я надеюсь вскоре проверить ваши таланты.

Фалькон почувствовал угрозу, но не стал отвечать. Мысли его и чувства были полны герцогиней. Только ей мог принадлежать тот голос, что привел его сюда, и эти глаза заглянули в его собственные, ища не поддержки, нет — спасения! Она отвела взор, оставляя в его душе свои слезы.

Фалькон понял, что песня герцогини была наполнена не тоской по исчезнувшему герцогу и не сочувствием к его болезни, но зовом сердца, не встретившего любви или лишенного возможности поверить в нее.

Художник вернулся в город полный раздумий. Фламенко еще звучало в его душе, но он уже едва различал его в шуме реки и голосах ночи. Сам не зная как, Фалькон оказался в подвале какой-то таверны. Стучали кастаньеты, и танцевала юная цыганка. В углу, приютившись у камина, сидел мужчина в кожаной маске и с гитарой. Кроме этих, двоих никого не было.

— Ола, — приветствовал их художник.

— Ола, — ответил гитарист, поднял голову и откинул уродливую маску.

Фалькон невольно отступил — перед ним был Гонсалес де Эрейра.

— Вы пришли вовремя, сеньор. Покажите ваше искусство. Нарисуйте танцовщицу, как вы ее видите.

Цыганка ни на мгновение не останавливалась, и в вихре движений при тусклом свете камина почти невозможно было разглядеть ее. Но Фалькону этого и не требовалось. Верный своему вдохновению и фантазиям, он схватил графит, мелки и картон. Через короткое время на бумаге явилась танцующая змея с человеческой головой, а рядом с ней черная тень человека с гитарой.

Гонсалес, криво усмехаясь, кивнул и спрятал дрожащие руки за спиной.

— Поздравляю вас, сеньор Фалькон, не иначе как сама Эффа покровительствует вам в эту ночь!

— Кто такая Эффа? — спросил художник.

— Это имя самой ядовитой змеи Испании и также имя этой реки. Давайте выпьем вина в ее честь.

Они откупорили зеленую бутылку, покрытую плесенью. Напиток благоухал, как куст роз, и обжигал настоящим огнем. В голове Фалькона поднялся ветер и поплыли тяжелые тучи.

Он взглянул на собеседника:

— Однако, сеньор, не сочтите за дерзость, но я хотел бы увидеть ваши работы.

— Вы их уже видели и видите! — последовал ответ.

— Не понимаю вас, сеньор Гонсалес.

— Герцогиня, город — да и все остальное!

— Вы хотите сказать, что все это ваши создания, сеньор?

— Да, и чтобы вы не сомневались. А вы достойны награды, я покажу вам оригинал, и вы сравните.

Он встал из-за стола и покачнулся.

— Вину не менее сотни лет! — молвил Фалькон.

— Пятьсот, — уточнил собеседник, — и сегодня мы празднуем день его рождения.

Они вышли на улицу и двинулись в ночь. Люди, встречая их, вначале улыбались, а потом, узнав наместника, отшатывались в испуге. Вот наконец они пришли к каким-то воротам. Стража преградила им дорогу, но тут же услужливо пропустила. Они углубились в катакомбы подземной тюрьмы. В свете тускло горящих факелов они увидели камеру. В ней сидела герцогиня де Лерма с золотыми цепями на руках. Рот ее раскрывался, и губы шевелились. Она пела фламенко. Неслышная рядом с ней, песня заполняла весь город. Фалькон обернулся к Гонсалесу, в ужасе от открывшейся истины.

— А та, что в тронном зале?

— То — мое творение! Двойник или, если вам угодно, копия жизни.

— Но как вам удалось?

— Я — чернокнижник, открывший в себе талант живописца! Однако пойдем назад, пока я не передумал и не оставил вас здесь вместе с герцогами де Лерма!

— Значит, и герцог здесь? Почему? — задыхаясь, спросил Фалькон.

— Вы думаете, он уступил бы мне власть и жену, если бы я попросил его об этом?

— Но зачем вы держите в тюрьме герцогиню?

— Я искал ее любви, открыл ей силу моего таланта, но она отвергла меня. Тогда я явился к ней в образе ее супруга, но вновь не нашел любви в ее сердце. Она, видно, сумасшедшая и ждет того, кого нет на свете.

Они вышли за ворота. Чернокнижник протянул руку Фалькону:

— Советую покинуть город до рассвета, иначе вас постигнет участь похуже, чем герцогов.

— Какая же?

— Вас казнят!

Еле передвигая ноги, художник перебрался через мост. Глубокий сон свалил его на землю, и он перестал что-либо чувствовать.

Утро привело Фалькона в недоумение. Город исчез, исчезла река, и оста¬лось лишь высохшее русло да голая скала, напоминающая костистую лапу.

Художнику ничего не оставалось делать, как закинуть котомку с пожитками за спину и отправиться дальше по дороге. К полудню жара усилилась, следовало подумать о привале. Он выбрал тенистый дуб и направился к нему. Там уже, разморенный солнцем, спал какой-то путник Фалькон вгляделся, и сердце его упало — то был Гонсалес де Эрейра.

Любопытство заставило художника заглянуть в резной сундучок, стоящий рядом со спящим. В нем свернулась кольцом узорчатая змейка, а рядом, на кар¬тоне, мерцало изображение вчерашнего города! Мелкие детали то сливались, то увеличивались, как если бы над картиной водили лупой. Они жили и двигались, и можно было разглядеть любой уголок, любой камешек, которые, подчиняясь взгляду, показывали самих себя.

Холодная цепкая рука легла Фалькону на плечо:

— Так вот ваша благодарность за то, что я помиловал вас, сеньор! Готовьтесь теперь к смерти!

— Но вы должны дать мне возможность защищаться! — возразил художник.

— Это не для бродяг и мошенников! — ответил Гонсалес, вытаскивая шпагу.

Вдруг Фалькон увидел, что змейка зашевелилась и, вытянувшись стрелой, метнулась к нему. Рука его ощутила эфес шпаги и тяжесть толедского клинка, ярко блеснувшего на солнце. Зазвенела сталь. Чернокнижник, встретив отчаянное сопротивление, чертыхался Фалькон читал молитву.

— Пора с вами кончать! — крикнул Гонсалес — и тут же напоролся на шпагу художника. Обливаясь кровью, он сел на землю.

Фалькон отбросил оружие и поспешил перевязать противника. Далее они двинулись вместе.

— Вряд ли мы до ночи найдем приют, — молвил художник.

Гонсалес посмотрел на него с упреком:

— Приют за спиной, синьор. Я только не смею воспользоваться им до заката солнца. Говорю вам еще раз, хоть вы не верите. Город помещается весь в моей картине.

И впрямь, к исходу дня он развернул свою картонку. Змейка обвила картину — и перед ними, как из-под земли, явился город, похищенный чернокнижником.

Они вошли в ворота через арочный мост и приблизились к дворцу. У порога Гонсалес указал страже пальцем на Фалькона.

— Схватить его и бросить в тюрьму. Завтра он будет казнен! У вас есть какие-нибудь пожелания, синьор?

— Да! Я просил бы поместить меня в камеру герцогини Бланки де Лерма.

— Пусть так, — устало промолвил наместник.

Только ночь провел он в тюрьме с прекрасной герцогиней, но она стоила тысячи ночей даже всей жизни. Ни Фалькону, ни Бланке не нужно было слов, чтобы понять друг друга. В обоих билось одно сердце и жила одна жизнь. Души их соединились в любви, которая была для них единственной в мире, и она раздвинула стены их тюрьмы. Они вышли в город, но не покинули его. Они пели и танцевали в тавернах, они разглядывали сокровища герцогской казны и пили волшебное вино, и те кто встречал их, становились счастливыми.

Но в час, назначенный для казни, оба пришли на площадь, чтобы вместе умереть.

Чернокнижник ждал их, и палач стоял с ним рядом.

— Прежде чем ты прикажешь поднять топор, дон Гонсалес, подними мою перчатку, если осмелишься, я бросаю тебе вызов художника и утверждаю, что твой талант ничего не стоит без колдовства! Я готов создать город, не копию, а оригинал, и он превзойдет твое искусство!

— Что ж, попробуй, — ответил чернокнижник растерянно.

И все силы души, все чудеса пережитой ночи, всю радость встречи со своей возлюбленной Бланкой Фалькон вложил в свою фантастическую картину. Он нарисовал немыслимый воздушный город Солнца. На берегу небесного океана, на залитых прозрачными волнами мраморных плитах вставали аркады висячих садов. Золоченые шпили соборов сплетались в узорную решетку. Дворцы с широко распахнутыми окнами, зовущие к празднику, поражали своим великолепием. Невиданные птицы и бабочки, наполняющие пространство, звери подле водопадов, рыбы в реках… И то была не застывшая во времени, забытая Богом сказка, но живая жизнь, текущая из прошлого в будущее в вечном настоящем. Да, в нем присутствовали и печаль, и смерть, но в нем были и радость, и рождение!

Восторженный крик толпы приветствовал творение Фалькона. И тогда нежданно явилась Эффа. Переливающееся таинственными узорами змеиное тело оплело чернокнижника, а голова, вдруг превратившись в голову юной девушки, приблизилась к его лицу. Она словно явилась из рисунка Фалькона в таверне, где танцевала цыганка. Вот раздвоенный змеиный язык скользнул к пересохшим губам Гонсалеса — и тот рухнул на колени.

Еще мгновение — и Эффа метнулась к картине Фалькона. Сверкнула молния, и прогремел гром. Тучи разверзлись, и на другом берегу реки возник огромный город Солнца! Змея вспыхнула ослепительным огнем и, превратившись в радугу, соединила два города воздушной аркой. Только миг длилось чудо и затем исчезло. Люди и когда-то украденный город вернулись в свое время к своей жизни. Герцог де Лерма остался во дворце вместе с молчащим двойником своей жены, созданной Гонсалесом де Эрейра, а Бланка и Фалькон, простившись, отправились в путь, где весь мир был для них домом.

Ивовая аллея

В самом конце огромного парка, окружающего опустевший дворец, находилась старая ивовая аллея. Изящным полукругом она завершала границу королевских угодий. Сохранившие стройность бурые стволы все свое великолепие подняли к небу.

Серебристые уборы ветвей тянулись к земле лишь затем, чтобы осенить ее, но любой ветерок тотчас взметал их вверх.

В легких сумерках вся аллея удивительно напоминала разнаряженных в зеленовато-серебристые платья дам. Ровными парами они замерли, прислушиваясь, не прозвучит ли музыка, чтобы двинуться в торжественном танце к горящему огнями далекому дворцу.

Так радостно это ожидание, так грациозны движения рук-ветвей, нескромно приподнявших полы нарядов… И пленительные улыбки, и легкий, чуть слышный смех так и витают в аллее.

Но заходит солнце, так и не долетела мелодия из роскошных зал старинного дворца… только несется над парком тягуче-унылый звон колокола. И вместе с его траурными ударами медленно скользит по аллее одинокая тень. Тяжело опираясь на палку, бредет она, в глубокой задумчивости, от начала аллеи и до конца, и путь ее освещает одинокий фонарь. Он словно плывет по воздуху, потому что ни фигуры человека, ни руки его не видно.

Деревья трепещут, чувствуя и узнавая его. Длинные листья тянутся, чтобы коснуться тени, но безуспешны их попытки. В пустоте они не находят ничего и, как слепые, ощупывают тонкими пальцами самих себя. Тогда из этих касаний и рождается тихий плач деревьев… верно, потому ни одна птица не гнездится в ивовой аллее. Верно, потому старыми легендами овеян парк. Может, и стоит заглянуть в одно из воспоминаний, хранимых деревьями.

У одного могущественного государя было два сына. Они так походили друг на друга, что даже родители порой не могли их различить. Правда, когда они подросли, все затруднения сами пропали.

Один принц, по имени Кир, обладал очень твердым и сильным характером и терпеть не мог никаких советов или просьб. Что бы ему ни предложили, он не задумываясь тут же отвечал отказом. Объяснений ждать не приходилось, и принц, гордо вскинув голову, устремлялся прочь.

Второй принц, которого звали Кэй, напротив, отличался покладистым нравом, с детства привык к послушанию и буквально со всеми соглашался. Никто из придворных не мог вспомнить и одного случая, когда бы ему было отказано в просьбе.

Итак, зная определенно, чего ожидать от принца «Нет» и от принца «Да», можно было на встречу с иностранными послами направлять либо одного либо другого. Результат всегда предугадывали безошибочно.

Пришло время совершеннолетия, и король решил разделить свое огромное государство на три части. В одной он решил оставаться сам, а другие отдать наследникам.

Призвав сыновей, он обратился к ним:

— Я хочу, чтоб вы разделили со мной престол и взяли на себя заботы о западной и восточной областях королевства…

— Нет, — немедленно ответил Кир.

— Да! — произнес Кэй.

Отец благосклонно кивнул Кэю и обернулся к упрямцу.

— Что ж, — сказал он, не могу вас неволить, однако и менять свои решения не собираюсь. Вы женитесь, и ваша супруга будет править в стране, а вы останетесь при ней принцем-консортом!

Кир, разъяренный беседой с королем, поклялся, что женится на первой встречной даме, которая попадется ему при выходе из дворца. Как раз навстречу принцам в ворота въезжала карета юной фрейлины. Ее звали Нэйс, и она была уже обручена с одним отважным кавалером. Это обстоятельство ничуть не смутило Кира. Он остановил карету и, преклонив колено, просил у дамы ее руки. Фрейлина пришла в замешательство и лишилась дара речи. В это же время ее поклонник нагнал карету. Разобравшись в ситуации, он вежливо попытался объяснить принцу что Нэис уже обручена с ним.

— Нет! — отвечал Кир и выхватил шпагу.

Кэи пытался остановить их, но напрасно, через пару минут тяжело раненный кавалер упал на землю, а даму в обмороке увезли обратно домой. На ее пальце красовалось кольцо принца Кира, которое он насильно надел ей на руку. Вначале король хотел вмешаться в это дело, но затем решил, что дешевле будет избавиться от бешеного нрава своего сына хоть таким образом. Скандал не получил огласки. Через неделю принц Кир женился и отбыл в отведенное ему владенье.

— Я вас ненавижу! — сказала Нэйс после торжественной коронации.

— Нет! — ответил принц-консорт.

— Что ж, посмотрим, а пока я запрещаю вам являться ко мне без зова — заявила королева и указала ему на дверь.

Судьба Кэя сложилась тоже необычно. Поначалу подданные его были в восторге, получив щедрого короля, который будто забыл слово «нет» и не мог никому отказать в его просьбах. И никто даже не помышлял, что за добротой улыбки и участливым взором прячется не самое счастливое сердце на свете. Поток ждущих его милостей не иссякал так быстро, как таяли казна и возможность молодого короля. Его совесть порой разрывалась на части, пытаясь осчастливить подданных и при этом соблюсти границы этикета. «Король выше закона», — льстили ему приближенные, но ему не становилось легче.

В самом деле, на каждом шагу Кэя ждали искушения, с которыми не так легко было справиться. Начать хотя бы с того, что он был хорош собой и наделен многими талантами.

Он сочинял стихи и песни, отлично рисовал, но главное, его украшал артистический дар.

Он мог легко прочесть в душе собеседника, что тот хотел бы видеть. И тут же с поразительной достоверностью являл в себе этот образ.

И вот одни, общаясь с королем, видели в нем могучего владыку, защитника слабых и опору добродетельных, другие встречали в нем остроумного собеседника и тонкого дипломата, третьи — славного добряка, которому так приятно излить душу, четвертые находили увлеченного поклонника красоты и так далее.

И конечно же, самые восторженные чувства он вызывал у дам.

Наверное, благодаря их пылкости с одновременным стремлением соблюсти женскую скромность и целомудрие король, едва взойдя на престол, уже был окружен репутацией опасного сердцееда, против которого не может устоять ни одно сердце. Однако кто бы знал истину? Нужен ли был ему бесконечный хоровод красавиц, ищущих его общества, желающих быть изображенными на его портретах, воспетыми в его стихах, одаренными его вниманием и изысканными сюрпризами?

Немногие могли догадаться, что имеют дело не с пресыщенным искателем наслаждений, но с послушным, слабым мальчиком, робеющим поступать не так, как от него ждут, боящимся кого-либо оттолкнуть или обидеть. Быть может, это смешно, но Кэй порой стеснялся своего сана и власти. И вот, скрытый актерскими масками, он играл бесчисленные роли, которые ему навязывали окружающие, Более того, Кэй сделался невольной добычей, за которой устремились на охоту чуть ли не все дамы его королевства.

В ход шли самые необычные ухищрения, причем прекрасные охотницы, словно сговорившись, забывали о ревности и соперничестве, ибо каждая желала быть отмеченной его вниманием и дарами.

И вот на лесной прогулке одна из дам вдруг падала в обморок, и испуганный король должен был доставлять несчастную в ближайший охотничий домик.

Случайно ли, но свита оказывалась где-то в другом месте, и королю приходилось вначале собственноручно приводить красавицу в чувство, а затем выслушивать признания в любви, вкупе с упреками в жестокосердии. В конце бурных сцен Кэю предлагался выбор — подарить несчастной жизнь или стать свидетелем ее смерти. Кольцо с ядом или острый кинжал сжимали уже не дрожащие и слабые руки, и король видел это…

Иной раз горячие просьбы усаживали Кэя за мольберт или заставляли взяться за арфу. Однако краски, стихи, музыка не тушили, а скорее раздували огонь любви, и тайны сердца изливались на короля столь обильно, что он переставал понимать не только других, но и самого себя. И тем не менее проклятая привычка не давала ему возможности сказать «нет».

Воображение тут же рисовало ему кровавые развязки отчаявшихся получить его благосклонность.

Ужасно было и то, что весь двор устраивала его холостяцкая жизнь. Таким образом он принадлежал не себе, а всему двору и королевству.

Но однажды весной, на пышном балу, где лица гостей были скрыты под масками, король встретил прелестную даму. Нижняя часть ее лица была скрыта шарфом. Она была обряжена индийской баядеркой, и ее танец, как и угадываемая изысканная внешность, заставили сердце Кэя затрепетать. Как странно, незнакомка не смотрела на него с восторженной преданностью или затаенным вызовом. Глаза ее были печальны и строги, хотя она, без сомнений, узнала в нем короля.

Впервые его артистизм оступился, он застеснялся своей жизни, самого себя. Он не мог понять ее отношения, он не слышал в ней отклика своим пробудившимся чувствам.

Она же ушла, а он даже не узнал ее имени. Снова и снова устраивал маскарады король, дама являлась во дворец и танцевала, не открывая ни своего лица, ни имени, ни происхождения. Молча она выслушивала восторги короля, его стихи, песни, принимала драгоценные украшения из его рук, но ни разу не подарила ему даже улыбки.

Бедного Кэя все больше околдовывала тайна, он считал незнакомку неземной феей и буквально боготворил ее.

Дело дошло до того, что весь двор вознегодовал против поведения короля и странной незнакомки, которую многие сочли за злую колдунью.

Открыть глаза Кэю не представлялось возможным. Он готов был согласиться со всеми доводами, но лишь появлялась незнакомка, он принадлежал только ей. В конце концов составился заговор. Во время очередного праздника, когда король и таинственная гостья уединились в беседке, их окружили. Как раз в этот момент Кэй предложил своей даме сердце и корону. Заговорщики вышли из темноты и наложили оковы на руки короля. Тут же даму заставили снять маску и объяснить, кто она. Открытие истины ошеломило, пожалуй, всех присутствующих. Это оказалась Нэйс, королева Западной страны и жена принца-консорта Кира.

Никто не осмелился стать на ее пути или задержать ее.

Она ушла, а Кэя отвели в тюрьму. Предлагать корону жене своего брата, королеве другой страны? Это имело лишь одно обозначение — измена. Суд присовокупил к обвинению пустую казну, розданную самим же придворным, и легкомыслие владыки, ведущее не к завоеваниям, не к свершению великих дел, но к служению любви. Пока король угождал всем и каждому, он был приемлем, но попытка стать самим собой оказалась для него смертельной. Он был приговорен к казни. Мужчины торжествовали, а дамы не смели перечить или высказывать сочувствие осужденному.

И странно, никто не верил, что эта игра, затеянная самими придворными, закончится так трагично для самого щедрого и благородного из игроков. В самом деле, в этом спектакле король был не виновником, а жертвой. Но остановить финал уже не смог никто.

Даже королева Нэйс, прискакавшая на казнь во главе отряда отборных рыцарей. Увы, они опоздали всего на минуту. Палач уже опустил свой меч.

Схватив голову Кэя, королева завернула ее в золотую парчу и исчезла среди облака пыли.

Тело короля погребли в парке у подножия старой ивы с серебристыми листьями. Вскоре страну присоединили к Западному королевству, и под властью Нэйс и принца-консорта никто без слез не мог вспомнить блаженное время правления Кэя. В самом деле, ссора царствующих супругов отражалась на жизни всей страны. Суровость отношений, подозрительность не давали поводов для праздников.

Принц Кир, фактически удаленный от двора, вел отнюдь не веселое существование. Противореча всем окружающим, он привел себя почти к полному одиночеству. Его попытки завести друзей были безуспешными. Он понимал, что ему подчиняются, не соглашаясь с ним, и страдал, не находя ни в ком сочувствия. Лишенный общества королевы, Кир хотел найти себе возлюбленную среди придворных дам, однако его упрямство толкало выбирать именно тех, у кого он не вызывал абсолютно никаких чувств.

Одни откровенно смеялись над ним, другие боялись гнева королевы, третьи не выносили его заносчивости.

Несколько больше Киру везло в воинских делах. Он не раз доказывал свою доблесть в поединках, но славу его развенчивали соперники. Они утверждали, что поддавались ему на дуэлях, так как понимали, что жизнь принца, даже консорта, стоит достаточно дорого.

Тем не менее в войне с соседними странами принц выказал себя с самых лучших сторон, хотя его вечная склонность к противоречию едва не губила все дело.

В конце концов Кир сдружился с дорогой. День и ночь он мог странствовать по разным закоулкам своей и чужих стран, и лишь конь и пара проворных собак разделяли его общество.

Меж тем прошло немного времени со дня смерти Кэя, как Западную страну облетело известие, что в парке, окружающем дворец, появился призрак.

Старая служанка, оставшаяся в бывшем королевском дворце, видела в сумерки фигуру короля, который бродил по парку, неся в руках какой-то узел, завернутый в золотую парчу.

Потом одна из дам подтвердила, что Кэй возвращается к своему жилищу. Можно было бы заподозрить ее в фантазии, однако то, что случилось с ней, заставляло предположить иное. Впавшая в тоску после казни Кэя, красавица вдруг ожила, как засыхающий цветок, политый ключевой водой. Впрочем, эта встреча с королем стоила ей слишком дорого — она внезапно умерла. Исполняя последнюю волю умерший, ее погребли в парке, вблизи от могилы ее возлюбленного. Вместо пышного надгробия на месте погребения посадили плакучую иву.

Но история тем не кончилась, и вскоре вторая дама сообщила, что казненный король вернулся к ней. Всем было понятно, что встреча с покойником означает скорую смерть, и конечно, финал оказался тем же. Еще одна ива украсила парк. А страшное поветрие продолжалось.

Одна за другой бывшие возлюбленные короля уходили в парк, где уже расположилась целая аллея из серебристых плакучих ив.

Узнав о происходящем, королева решила сама разобраться во всем. Тайно прибыла она в Западную страну и к вечеру, скрыв лицо глубоким капюшоном, отправилась в парк опустевшего дворца. Сырой ветер пронизывал ее насквозь, низкие облака стлались над землей, погоняемые полной луной.

В конце длинной ивовой аллеи ее ждала высокая фигура, запутанная в плащ. Королева затрепетала, но звуки арфы внезапно нарушили тишину. Призрак пел, и голос его чаровал, сливаясь с лунным светом и шепотами ночи. Все ближе сходились они, пока сильные руки не обняли королеву.

— Я вас люблю, — прошептал знакомый голос.

Нэйс отбросила капюшон.

— И вы готовы разделить со мной трон? — спросила она.

— Нет, — хотел проговорить незнакомец, но что-то вдруг сломалось в нем. — Да! — произнес он. — Тысячу раз «да». — В его глазах не было больше ни гордости, ни холода.

Принц-консорт стал королем.

Кристабель

Оглядываясь на прошедшие дни, я с беспомощной робостью угадываю в событиях моей жизни, сплетенной с жизнью друзей, твердые веления Рока, который, словно забавляясь, давал разгореться во мне иллюзии свободной воли, а затем одним дуновеньем тушил ее, отбрасывая меня на тот путь, что был предначертан еще до моего рождения. «Все возвращается на круги своя…» — говорит Библия. И вы, отважные головы, мечтающие построить свой мир в этом мире, вы, юные сердца, зажигающие свои огни среди яркого дня, — тщетны ваши надежды и усилия! Короли и нищие, воины и трусы — все рабы Великого Незнакомца, чья игра движет жизнью, а воля определяется как промысл Бога или судьбы.

Да… моя пряжа спрядена, а ваша еще только начинает прясться, и, если вы спросите, какую истину я познал, я скажу — мудрость круга. Пусть не кажется вам отвлеченным и абстрактным это понятие.

Вглядитесь в свою жизнь… Еще в первое семилетие начат и завершен весь путь человеческой души. Все, что предназначено ей, — становление, любовь, утрата, — всего вкусила она. И в новом цикле повторяются те же события, только на другой сцене, с другими действующими лицами. Но драма одна. Так солнце ежедневно зарождается на востоке и, пройдя зенит, спешит к западу, невзирая на то, хмуро или ясно небо. Кружится, кружится вечное веретено прялки! Не повернуть его в обратную сторону, не остановить ход. И лишь поведать о нем могут человеческие уста. Участник ли, свидетель — не имеет значения, я расскажу историю круга, но вы не стремитесь найти меня под теми именами, которые я открою…

Вместе с меркнущими лучами закатного солнца незваной гостьей скользнула печаль на свадьбу Эдварда Гризли. Алый свет тихим потоком разлился в полукруглой зале и озарил лица людей так, словно зашел и указал на них кому- то бывшему вне замка: «Вот они!» Растерянные улыбки, сощуренные глаза, недовольные гримасы гостей — все это напоминало потревоженный муравейник. В этом неверном и прозрачном озере света каждый ощутил свою наготу, вдруг потеряв маску, оказался самим собой и в страхе желал скорее спрятаться во мраке или убежать прочь. Дрожа и корчась, жизнь и веселье покидали праздничную толпу. И тогда незримый мост спустился из мира ушедших. Портреты вельмож горделиво ступили по нему из золоченых рам, давно умершие красавицы надменно кивнули. Оружие и сверкающие латы на стенах загорелись боевым огнем. Все вещи исполнились тайного величия и смысла, не оставив места людям. Тщетно пытались музыканты овладеть положением, но их инструменты не могли рассеять тягостной атмосферы. Звонкие голоса фанфар казались фальшивыми, литавры предвещали грозу, свирели терзали слух. Постепенно те, кто танцевал, также поддались печали. Они испуганно натыкались на причудливую клетку длинных теней, падавших на пол, и им казалось, что зал превратился в шахматную доску, а люди — в деревянные фигурки. И вот быструю жигу сменила унылая павана, светлый гавот уступил место тяжелой аллеманде и грустному миньону. Воздушный шаг полонеза перешел в истомленный беспомощностью жеманный менуэт.

Наконец последние звуки музыки замерли под темным резным потолком. Толпа устремилась к роскошным столам, думая заглушить тревогу хмелем столетних вин. Но и здесь не нашлось спасения. Надежда, светившаяся сквозь рубиновый хрусталь, разбилась вдребезги о мрачную тоску, заполнившую праздник Тягостное молчание воцарилось в зале. Никто не понимал, что произошло и взоры гостей устремились на хозяев, сидевших во главе стола.

Юная невеста Агота Нийола только что встретила девятнадцатый год своей жизни. Она была прелестна и чиста, и в еще детском взоре ее не скрывалось тени, могущей нарушить гармонию. Зато хозяин пира вызывал явные сомнения в своей непричастности происходящему. Окруженный вниманием верных друзей и любовью невесты, Эдвард, однако, выглядел угрюмым и одиноким. Что-то терзало его, и он тщетно пытался побороть себя, прислушиваясь к тяжелым и ритмичным ударам волн. Эхо прибоя гулко отдавалось в бесчисленных пустых комнатах и галереях. И время от времени Гризли, забывшись раскачивался в такт волнам. Старое кресло с высокой остроконечной спинкой, украшенное львиными мордами, издавало резкий скрип, напоминавший крики чаек Почувствовав всеобщее замешательство, слуги подбежали к своему господину, ожидая приказаний, но он не заметил их.

Меж тем солнце погрузилось в море, оставив облачные крылья посреди неба. Первая звезда одиноко повисла над синей гробницей. Ветер завыл в щелях, требуя впустить его, и вдруг, набравшись сил, гневно распахнул входную дверь. Длинная узкая анфилада заброшенных комнат предстала взору гостей. Они ожидали каких-то страшных знамений, но ничего не случилось. Молния сверкнула, но гром не последовал за ней, и от этого гнет лишь усилился. Полные смутного предчувствия беды, люди не сговариваясь тихо поднялись со своих мест и, суетливо раскланиваясь, поспешили прочь из замка.

— Недоброе место — недолгое счастье! — высказал общее мнение кто-то из гостей, и вскоре стук лошадиных копыт замер среди скал, стерегущих долину…

Два года назад Эдвард Гризли, странствуя вдоль побережья со своим другом Джеймсом Нортоном, наткнулся на древнее гнездо, сохранившееся от былых времен. Мрачная фантазия или преступная совесть, стремясь укрыться от людских взоров, внушили кому-то идею построить здесь небольшой замок. Архитектура его повторяла рельеф скалистого хребта, замыкающего долину с севера. На вершинах, среди бурого покрывала кустарников, природа прихотливо расположила утесы так, что они напоминали возведенные руками людей башни и зубчатые стены, особенно по утрам, когда туман сползал вниз, а влажные от росы камни сверкали, как огоньки грозной твердыни. Долина являла собой свидетельство чудовищной катастрофы или землетрясения. Тысячи гигантских камней и обломков скал, когда-то рухнув вниз, замерли на склонах горы и у самого моря. Лес и вода тщетно пытались скрыть их в своих объятиях, мох и лишайники не смягчали их острых очертаний. Стволы деревьев, вырастающих из-под камней, уродливо изгибались, только усугубляя безрадостную картину, а волны у берега покрывались яростной пеной, из которой, как клыки, выступали острые верхушки рифов. Тем не менее причудливый парк, спускавшийся от замка к морю, мог с успехом соперничать своей суровой и изысканной красотой с любым парком мира. Бесчисленные живописные дорожки, извивающиеся вместе с прозрачными горными ручьями между камней, сотни горбатых мостиков, таинственных пещер и гротов, заросших плющом и лишайником. А крошечные озерца с нависшими над ними сталактитами, окруженные кустами диких роз? А многоголосые песни родников, исторгающих из глубин земли то приглушенный смех, то рыдания?.. Все это поразило воображение Гризли.

Ветхость и угрюмый вид замка не смутили его, и вскоре он приобрел усадьбу, вложив в ее устройство все свое состояние. Теперь жилище рыцарей должно было стать приютом мирного семейного счастья. Пожалуй, оно больше могло служить болезненным грезам мечтателя, чем целям создания уюта, но те, кто близко знал Гризли, не удивлялись его капризу. Поэт, влюбленный в мир фантазий, он больше всего в жизни ценил игру. Как мальчик, примеряя маскарадные костюмы, воплощается в новый образ, так Эдвард стремился в мир своих грез, иллюстрируя реальную жизнь картинами вымышленной. Однако мрачный колорит свадьбы не входил в его планы.

Грусть и задумчивость как отзвук минорного аккорда, прозвучавшего в час торжества, не покидали Гризли в последующие дни. Поведение его было странным. Он избегал молодой жены и ночами выходил с фонарем за ворота, будто кого-то ждал, хотя вряд ли нашелся бы смельчак, рискнувший спуститься в эту заброшенную долину даже при свете дня. Сама природа произнесла слова проклятия над этим местом, полным опасных обрывов, нежданных лавин, ядовитых колючих кустарников.

Агота Нийола, очнувшись от цветных сновидений, навеянных мечтами об Эдварде, тяжело переживала крушение своих надежд. Готовая к любви и радости, внезапно оставленная за порогом двери, ведущей в Эдем, она не смела роптать, ибо выбор был сделан ею самою…

Еще в детские годы Агота Нийола встретилась с Эдвардом и его неразлучным спутником Джеймсом. Оба друга оказывали ей внимание, льстившее юному сердцу. Затем Джеймс, обнаруживший вместе со зрелостью и большую практичность, решил добиваться благосклонности девушки, чтобы в будущем сделать ее своей женой. Он стал осыпать Аготу цветами, одновременно посвящая ее в планы своей карьеры и ожидающей их счастливой совместной жизни. К его удивлению, она не разделяла его восторгов. Мысли и чувства Аготы были обращены к Эдварду, жившему в замкнутом мире, озаренном ярким огнем воображения и несбыточными мечтами, отблеск которых ослеплял девушку. Она сохранила верность первой любви, даже когда осознала, что душа Гризли будет ей недоступна. «Пусть ты вкусишь горечь, но из-за Эдварда», — шептала ей самозабвенная юность. И теперь слезы не сожаления, а бессилия стояли в глазах Аготы Нийолы.

Соединившись с Гризли, она попала в совершенно новый мир, и от ее неискушенной натуры требовалось умение играть, ибо это удел всех, кому не удается жизнь. Безумная пора, когда Агота слушалась лишь своего сердца, кончилась. Она вступила во владения королевы Маб, великой покровительницы иллюзий, узнала, что искусство — высшее проявление игры.

Случай или судьба протянули ей руку помощи. Однажды, в отсутствие Гризли, Агота Нийола обнаружила в его комнате длинное женское платье. Скроенное из черного бархата, оно словно дымилось, отливая синью, а при свете ошеломляло странным впечатлением бездны, мрак которой слепил, вызывая головокружение. Высокий испанский воротник украшало тончайшее кружево, по которому в изобилии был рассыпан мелкий жемчуг. На мантилье и поясе сверкали бриллианты, казавшиеся пригоршнями застывших слез. Тонкие ленты из драгоценной парчи отсрочивали расходящиеся в локтях рукава, из- под которых воздушным потоком струился к запястью почти невидимый газ. Неожиданная находка не вызвала у Нийолы ревности. Старомодный фасон платья свидетельствовал о вкусах столетней давности и отрицал принадлежность его сопернице. Любопытство подтолкнуло женщину примерить платье, но, не найдя зеркала, она вышла из комнаты, чтобы отыскать его. На пути ей встретился Эдвард, неожиданно возвратившийся в замок Увидев жену, он замер, побледнел и протянул к ней руки. Агота Нийола, испуганная впечатлением, которое произвела на мужа, бросилась обратно, срывая на ходу платье.

— Кристабель! — донесся до нее голос Эдварда. — Кристабель!

Нетвердыми шагами он последовал за Аготой, и в глазах его было безумие. Агота Нийола успела переодеться и стояла в углу, прижавшись к колонне. Гризли долго смотрел на нее, затем, не в силах произнести ни слова, дал знак оставить его одного. С того момента все изменилось.

Агота ждала наказания, но вместо него вдруг обрела внимание и нежность Эдварда. Гризли принял ее в свою игру. Поздним вечером он позвал ее в свои покои и сам одел в старинное платье.

Изумленная женщина наконец дождалась того, о чем мечтала. Муж смотрел на нее с такой любовью и обожанием, что она впервые почувствовала всю радость взаимности, всю полноту счастья. Одна только странность смущала её. Гризли приказал слугам убрать все зеркала в замке и запереть их в подвале Объяснении своим поступкам он никогда не давал, и Агота не пыталась их добиться. «Время все откроет», — думала она, повторяя излюбленную фразу мужа. И была счастлива до тех пор, пока действительно не наступил этот срок Накануне ей приснился Эдвард. Одетый в какой-то восточный наряд он скрестил руки на груди и, наклонившись, прошептал: «О госпожа! Знай что наше время миновало и мы перешли пределы сна».

На следующий день молодую чету посетил сэр Джеймс Нортон, верный друг дварда. Прошлое всегда обладает притягательной силой, даже если оно не содержит ничего значительного. Закон перспективы в психологии едва ли не олее выражен, нежели в живописи. Чем дальше уходит человек по дороге времени, тем прекраснее рисуются ему покинутые места…

Агота Нийола встретила своего бывшего поклонника с чувством куда более горячим, чем проявляла когда-то. То ли это происходило от сознания какой-то вины перед ним, то ли отвергнутый Джеймс приобрел в глазах женщины ореол мученика и ее сострадательная натура тянулась обласкать его. Скорее же всего Аготу Нииолу, несмотря на радости семейной жизни, тяготило одиночество Полнота переживаний требует зрителя, иначе она остается незавершенной. Агота рассказала гостю обо всех подробностях своего существования, не умолчав о неожиданных переменах в судьбе. Джеймс внимательно выслушал ее, а затем попросил показаться в платье, которое принесло ей счастье.

— Я не могу, — ответила женщина, — Гризли прячет его.

— Еслиты исполнишь мою просьбу, я открою тебе тайну, которую скрывает от тебя Эдвард, — сказал Джеймс.

Кто бы на месте Аготы Нийолы устоял против такого предложения? Не видя опасности, забыв о предостерегающем сновидении, она стала щать подходящей минуты.

Через день Гризли устроил в честь гостя охоту. Воспользовавшись азартом охватившим Эдварда, который напал на след барса, Джеймс незаметно повернул коня и возвратился в замок.

Ловкость и сила его рук легко преодолели старинные запоры, и через несколько мгновений Агота Нийола появилась перед Джеймсом в платье столь тщательно хранимом ее мужем. Увидев Аготу, молодой человек изменился в лице и отступил так же, как когда-то на его месте Эдвард. Затем, справившись с потрясением, обратился к Аготе:

— Где находятся зеркала?

— В подвале, — ответила женщина, встревоженная его видом и глухим прерывающимся голосом.

Они спустились вниз, и когда Агота Нийола с трепетом подошла к зеркалу то не узнала себя. В дрожащем свете канделябра перед ней стояла прелестная леди с небольшой головкой, правильными чертами лица, ясным лбом и очень нежным и мягким подбородком. Пепельные волосы, пушистые и длинные, перехватывал изящный обруч. Глаза чуть заметно улыбались какой-то далекой улыбкой, в которой прятались слезы.

— Это я? — спросила Агота в недоумении и растерянности, оборачиваясь к Джеймсу.

— Нет! Это леди Кристабель, — ответил он. — Двести пятьдесят лет назад замок принадлежал юной леди, облик которой ты повторила, надев ее платье. Она была знатна и богата. Король благоволил к представителям ее рода, не раз доказывавшим свою честь и храбрость. Однако не было на свете вещи, которую бы леди Кристабель не отдала, чтобы изменить свою судьбу. Еще в детстве ей была предсказана скорая смерть, и никто, даже нанятые цыгане, не могли обмануть или разубедить ее. Мысль о гибели отравляла каждую минуту ее жизни. Она не чувствовала вкуса пищи, любые звуки раздражали и вызывали слезы. Краски весенних цветов оставляли ее равнодушной, запахи казались ядовитыми. Находясь среди людей, Кристабель была словно в замкнутом кругу. Ни малейшей возможности спасения не представлялось для несчастной леди. Она изнывала под гнетом своей обреченности. Но однажды, в глухую ночь, к ней явился маленький лесной колдун, который обещал помощь:

— Если найдете человека, готового подарить вам свою жизнь за десять лет вашей, то в течение этого времени можете быть спокойны. Смерть примет откуп, а я закреплю эту сделку. Но когда срок пройдет, вы умрете вместе с тем, кто принес себя в жертву.

Сомнения терзали Кристабель, когда к ней постучался один из ее поклонников. Он был беден и не смел думать о том, чтобы соперничать с гордыми представителями древних фамилий, добивавшихся руки леди, но, избрав ее дамой сердца, он собирался отправиться в дальний поход, чтобы в битве умереть во имя своей безнадежной любви. Юный рыцарь зашел проститься с Кристабель, но час разлуки наступил только через десять лет.

Была ли счастлива леди в это время, трудно сказать, но, когда срок приближался к концу, ужас смерти вновь сжал Кристабель в своих объятиях. Красота ее сияла от любви отважного юноши, как драгоценный камень в свете яркого дня. Окружавшие ее люди преклонялись перед ней, трубадуры слагали песни, она знала, что любой пылкий юноша бросит свою жизнь к ее ногам. И вот, презрев клятвы любви, данные десять лет назад, изнемогая от страха перед могилой, Кристабель не пришла разделить холодное ложе смерти с тем, кто не задумываясь принес себя в жертву. Она заключила новый союз на тех же условиях, что и первый. Протекли еще десять лет, и опять все повторилось. Чувствуя себя преступницей, но не смея остановиться, леди каждый раз поддавалась искушению продлить свою жизнь дорогой ценой.

Прошло двести пятьдесят лет с того момента, когда она должна была умереть, но ее красота и молодость по-прежнему оставались с ней. Красота и молодость! Только они, ибо совесть не позволяла ей насладиться безмятежностью, хотя она и знала, что впереди очередные десять лет. Леди Кристабель, снедаемая тревогой, старалась заглушить ее в постоянном движении. Тайный голос шептал, что, если она задержится более суток в каком бы то ни было месте, смерть догонит ее и отберет дар, что принесли ей возлюбленные. А между тем волей судьбы благородным избранникам леди надлежало сопутствовать ей, даже находясь за гробовой доской. Дни и ночи странствовала несчастная леди, и не было минуты, чтобы она не слышала за собой стука копыт. С полуночи до рассвета ее кортеж становился виден человеческому глазу, и те, кто встречал его, спешили прочь, ожидая несчастья.

Два года назад мы с Гризли набрели на этот замок и решили переночевать в нем. Сон бежал от нас, и мы решили скоротать время за чтением. Роясь в библиотеке, я наткнулся на фамильную книгу истории рода Кристабель. На последних страницах описывалась судьба самой леди. Я не поверил ей, сочтя за фантазию, но в полночь кавалькада всадников въехала в замок, и среди толпы молчаливых рыцарей мы увидели Кристабель…

Стоит ли говорить, что Эдвард с радостью готов был отдать свою жизнь леди! Его горячность вызвала во мне бурю недобрых чувств. Я всегда стремился к жизни, а он бежал от нее, однако судьба дарила ему счастье, в то время как меня заставляла только мечтать о нем. И вот я решил последовать его примеру или, во всяком случае, перейти ему дорогу. Преклонив колено перед Кристабель, я также претендовал на ее благосклонность. Она заколебалась, когда нас окружили рыцари и протянули нам оружие. Только поединок мог разрешить спор. Не веря до конца в реальность того, что происходит, мы, однако, облачились в стальные доспехи и сели на коней.

Лунный свет превращал в сновидение длинный двор замка, рыцарей с опущенными забралами и пышными султанами на шлемах. Нас развели по углам, затем затрубили в рог, и мы понеслись друг другу навстречу, взяв наперевес тяжелые копья, Пять раз мы сшибались, не уступая один другому. Наконец везенье изменило Эдварду, и я выбил его из седла. Рука Кристабель принадлежала мне, но ярость охватила меня, когда я увидел слезы на ее глазах, обращенных к Гризли.

Холодным был и ее поцелуй после обряда венчания в капелле замка. Наступило утро, звезды бледнели и медленно таяли. Над горизонтом светящимся веером протянулись солнечные лучи.

Спутники Кристабель стали незримы, сама же она призвала меня сесть на коня, чтобы следовать за ней. И тут все мое существо восстало против этого! Не знаю, страх ли теперь уже известного срока кончины овладел мной, ревность к Эдварду или запоздалое сожаление о своей загубленной судьбе. Все нашел я в своей душе, кроме одного — любви к Кристабель. И вот борьба с самим собой толкнула меня на жестокий и подлый поступок. Я отказался ехать за леди. Напрасно она, полная ужаса, упрекала меня в вероломстве, напрасно заклинала всеми святыми на свете, умоляя покинуть замок хотя бы на день. Я стоял на своем. Темная мысль о том, что, если Кристабель умрет, ко мне вернется моя жизнь, укрепляла решимость. Тайное чутье подсказало, что леди не может без меня отправиться в дорогу.

Наступила вторая ночь. Я с трепетом ожидал, что спутники Кристабель, обретя свою земную плоть, призовут меня к ответу, но вместе с боем часов в зал вошла женщина в монашеском одеянии с глубоким капюшоном, скрывающим лицо. Она подошла к Кристабель и поцеловала ее. Когда же, сбросив капюшон, незнакомка обернулась к нам, то оказалось, что она, словно в зеркале, повторила облик леди. Никто не мог отличить двойника от настоящей Кристабель.

Никто, кроме Эдварда. Когда толпа рыцарей окружила странную гостью, признавая в ней свою повелительницу, а это была сама Смерть, он один не покинул истинную Кристабель. Она растаяла в его руках, оставив лишь свое платье. Кошмар этих двух ночей окончился для меня, что же касается Эдварда, то он поклялся в вечной любви к Кристабель и, приобретя ее замок, поселился в нем. Теперь ты, Агота Нийола, уподобилась мотыльку и прилетела на огонь, который зажжен не для тебя.

..Джеймс кончил свой рассказ, когда вечерний свет зари спустился по ступенькам подвала и заглянул в темноту помещения, где стояла Агота Нийола с лицом Кристабель.

— Нам пора уходить. Эдвард скоро возвратится с охоты, а тебе надо успеть переодеться, — сказал Джеймс.

— Вы в этом уверены, сэр? — спросила женщина, странно глядя на собеседника.

Он задрожал и бросился к выходу.

Поздней ночью из ярко освещенного замка выехала кавалькада всадников. Их было двадцать восемь. Рядом с леди Кристабель ехал Эдвард Гризли. За ним, в первой паре — его друг Джеймс.

Все можно тем, кто дерзает умереть или жить вечно…

Старинный замок

Старый замок… Двух этих слов достаточно, чтобы перед глазами встали зубчатые полуразрушенные стены, высокие башни, на которых задерживались лучи солнца, ушедшего за лес.

Ржавые цепи подъемного моста, причудливая решетка ворот, темные бойницы, населенные теперь ласточками.

И конечно, тихие воды реки, которые все видели, все знают, обо всем рассказывают, если понять их шепот. Струи переливаются, касаясь берега, камышй покачивают головками, и грустная трель сверчков нарушается далеким голосом кукушки.

Двое детей сидели на пригорке, задумчиво разглядывая замок.

— Ну, рассказывай его тайну! — нетерпеливо сказала девочка.

— Ладно, слушай, — отвечал мальчик — Видишь ту башню с правой стороны. Она совсем сохранилась и носила когда-то название башни Принца. Сто лет тому назад в ней жил прекрасный принц. У него был необыкновенный голос. Он мог подражать любому животному или птице. Вечерами принц подходил к окну и кричал на разные голоса или свистел.

И вот к замку слеталось множество птиц, затем прибегали звери, а иногда ползли и змеи. И он никого из них не трогал, а приказывал своим слугам всех накормить.

Никто не ссорился в присутствии принца и не обижал других, более слабых. И когда звери ели, он спускался с башни и улыбаясь гладил их.

И даже самые дикие разрешали прикасаться к себе.

Однажды по реке плыла лодка, и в ней сидели три девушки. Принцу захотелось пошутить. Он запел какую-то песню и при этом пристально смотрел на реку. И вот вода остановилась, а с ней и лодка. И девушки должны были выйти на берег, чтобы просить принца отпустить их. Он же, увидев, как они красивы, сорвал три розы из своего сада и подарил им. И девушки поплыли дальше. Но принц не знал, что его пленницы были дочерьми лесного царя. И все трое полюбили его и решили завладеть его сердцем. Ни одна сестра не поделилась с другой, и каждая думала, что принц окажет ей предпочтение.

В первую ночь весны они не сговариваясь стали колдовать. И вот роза, подаренная старшей сестре, превратилась в обручальное кольцо, она взяла его и, сев в карету, запряженную четверкой лошадей, отправилась к замку. И принц проснулся, почувствовав, как в его сердце вошел образ девушки из лодки.

Но вот роза второй сестры также превратилась в кольцо.

Она накинула черный плащ и, стараясь не шуметь, пошла к конюшне. Тут слуги сказали ей, что старшая сестра только что покинула дворец. Догадавшись, что ее опередили, она приказала запрячь в карету шесть самых лучших коней и помчалась к принцу. И он ощутил, как его сердце расширилось и перед мысленным взором его встала рядом с первой вторая принцесса.

И третья роза превратилась в кольцо, и младшая дочь лесного царя, обнаружив исчезновение сестер, полетела за ними вдогонку. И в карету ее было впряжено двенадцать быстрых лошадей. Но сердце принца больше не могло выдержать, и, когда три кареты одновременно остановились перед его замком, оно разорвалось. Три сестры, не глядя друг на друга, вошли в его покои и увидели, что принц мертв.

Горе сразило их. Они отпустили лошадей, а сами, поцеловав принца, сняли с его пальца перстень и поднялись на башню. Там они заперлись в потайной комнате, куда никто не знал хода, и больше их не видели.

— Откуда ты узнал эту историю? — спросила девочка.

— В прошлое полнолуние я забрался в замок, чтобы испытать свою храбрость. Оказалось, что это совпало с годовщиной смерти принца.

В его башне я наткнулся на потайную дверь и поднялся на самый верх. Там сидели три старухи перед камином и молчали. Я подбросил дров в огонь, и, когда пламя разгорелось, они рассказали мне все, что случилось в этом замке.

— Вот теперь я вижу, что ты врунишка, Аскольд. Выходит, что ты встретил трех дочерей лесного царя?

— Да, Ильна, это были они.

— Ну, знаешь, если ты сочиняешь сказки, так не заставляй других верить, что это правда.

Прошло несколько лет. Опять у берега реки стояли двое. Юноша опустив голову слушал девушку.

— Ты не должен на меня сердиться, Аскольд. Но я не могу принять твое предложение. Сам посуди, ты беден, и я не богата. Неужели так и прожить весь век в нужде, ничего не повидав, не получив от жизни. Я так люблю рассказы о странствиях и наряды. Разве не ты научил меня мечтать о красоте? Быть может, я выйду замуж за богатого путешественника, увижу дальние страны, а потом буду иметь необыкновенные платья и танцевать на настоящих балах. И тогда я буду счастлива. Ты говоришь, что я красива. Неужели тебе не хотелось бы увидеть меня в роскошном платье? Красоту должна венчать красота. А что ты, бедный художник, можешь предложить мне?

— Ильна, я предлагаю тебе свою любовь и этот замок. Не знаю как, но я уверен, что все, о чем ты мечтаешь, я смогу исполнить.

— Опять сказки. Ты слишком высокого мнения о себе. И знаешь, тебе-то, пожалуй, и не подошел бы богатый костюм. Вернее, ты ему. Принцами рождаются, а не становятся. Ты хоть имеешь красивое имя, но мало ему соответствуешь.

— Но ведь ты собираешься стать принцессой?

— А не ты ли говорил, что у меня внешность самой настоящей принцессы?

И они расстались.

Мечты Ильны вскоре сбылись. Трудно было не заметить такую красавицу, как она, и один богатый иностранец, проезжавший через эти места, решил жениться на ней. Пышно отпраздновали свадьбу. Много подарков получила невеста, но среди всех она выделила один. Это был старинный портрет юноши в одежде, украшенной золотом и драгоценностями. Длинные черные волосы, завитые в локоны, спускались на плечи, легкая улыбка чуть раздвигала губы, но глаза смотрели грустно и словно были наполнены слезами. К портрету прилагалась коротенькая записка: «Пусть портрет принца всегда будет с тобой так же, как моя любовь». Это Аскольд посылал ей прощальный привет. «Редкая вещь», — заметил муж и велел повесить его в гостиной. Однако подарок оказался беспокойным. По ночам Ильна не могла уснуть. Ее как будто притягивало к портрету. Она спускалась из своей спальни и долго смотрела на принца. Сердце подсказывало ей, что этот портрет написан Аскольдом. Между тем муж ее тоже стал подолгу всматриваться в портрет. Он ничего не говорил, но однажды предложил продать его. Странное чувство охватило Ильну. Ей не хотелось расставаться с принцем, который воплощал все мечты ее детства, но чувствуя, что он мешает ее жизни и вызывает ревность мужа, она согласилась. Пусто стало на душе, когда портрет продали, но Ильна старалась не замечать этого.

Молодые вскоре отправились в путешествие. Им предстояло переплыть море. Капитан корабля, взявшийся перевезти их, оказался очень общительным и гостеприимным. Когда они взошли на борт, он сказал, что предоставляет в их распоряжение собственную каюту. Убранство ее отличалось пышностью и тонким вкусом. Китайские вазы, арабские курильницы стояли у стен. Пол устилали персидские ковры. Но самым драгоценным, по словам капитана, была картина, висевшая в углу. Раздвинув шторы, Ильна отступила. С полотна на нее смотрел принц. Странное совпадение, но последующие события показались еще более невероятными. Супруги добрались до места и расстались с капитаном. Через некоторое время до них дошли слухи, что их корабль потонул и никто не спасся. После долгих странствий они прибыли на родину мужа Ильны. Родственники встретили их с большой радостью и осыпали поздравлениями и подарками. В числе других, неведомо какими путями, оказался опять портрет принца.

— Я начинаю думать, что он преследует нас, — сказал муж — Но во всяком случае несчастья нам не приносит.

Ильна согласилась с ним. Принц перестал беспокоить ее, и даже чудесное появление портрета не вызвало в ней прежнего удивления. Новые заботы заполнили Ильну. У нее родилась дочь. Ее назвали так же, как и мать, и действительно, девочка удивительно была похожа на нее. Теперь на свете жили: большая Ильна и маленькая. Конечно, маленькая была гораздо большей капризой и обладала совершенно неумеренным любопытством, но это только по мнению большой Ильны.

Каждую ночь ей приходилось вспоминать сказки, которые когда-то она слышала от Аскольда, и рассказывать их ребенку, иначе сон не приходил к ней. Против воли большой Ильны портрет, случайно попавшийся на глаза девочке, пришлось снова повесить в комнате, и принц вошел в их жизнь.

Вскоре мать стала тревожиться, заметив, что маленькая Ильна совершенно не делает различия между сказками и действительностью. Когда она пыталась убедить ее, что все рассказы выдуманы, девочка упорно мотала головой: «Нет, нет мама. Это все правда, ты просто не знаешь». Любимой историей ребенка, которую она бесчисленное число раз требовала пересказывать, была судьба принца. Никто не говорил девочке, что портрет имеет отношение к ней, но она сама считала юношу с картины тем самым несчастным принцем, которого околдовали дочери лесного царя. Однажды вечером мать, заглянув в комнату, увидала, что маленькая Ильна, забравшись на аул, целует портрет. Сердце женщины испуганно забилось:

— Ильна, никогда больше не смей этого делать.

— Почему, мама, ведь ты же целуешь меня?

— Я люблю тебя и поэтому так поступаю.

— Ну а я люблю его.

— Я сниму этот портрет и спрячу, если еще раз увижу, как ты прикасаешься к нему.

Девочка заплакала. Через несколько дней, проходя мимо комнаты дочери, мать услышала чьи-то быстрые, но тяжелые шаги.

Она распахнула дверь, девочка лежала в постели. Ильна склонилась над дочерью, та спала и улыбалась во сне. Наутро мать стала расспрашивать ее, не веря, что шаги ей только показались.

— Ты же запретила мне подходить к принцу, зато он теперь подходит и целует меня, — отвечала дочь.

— Принца нет.

— Есть, мама. И, когда я вырасту, он возьмет меня в свой замок.

Прошло еще много лет, и она выросла. Обстоятельства принудили семью возвратиться в край, где прошло детство большой Ильны, где протекала река и стоял старый замок.

Накануне отъезда на родину большая Ильна заперлась в комнате наедине с портретом.

— На этот раз я расстаюсь с тобой навсегда. Прощай, принц. — Она подошла к картине и, закрыв глаза, прикоснулась к ней губами. Рассудок ли ее помутился, но она почувствовала, что Принц ответил на ее поцелуй. Схватив свечу, Ильна поднесла ее к портрету. Через минуту осталась только горсточка пепла. В дверь постучали.

— Мама! Ты уже упаковала портрет принца? Пожалуйста, будь осторожнее, чтоб не попортить его.

— Хорошо, Ильна, — ответила мать, сдерживая слезы.

Ранним утром, когда над рекой поднимался туман и сквозь дымку виднелись розоватые стены замка, озаренные восходящим солнцем, карета остановилась у большого празднично украшенного дома.

— Вон замок! Я узнала его, — кричала маленькая Ильна.

Мать не глядя прошла в комнаты. В гостиной стоял уже стол, накрытый яствами. На стене, против окна, висел старый портрет в золоченой раме, и с него печальный принц улыбался Ильне.

Безумием, только им можно было бы объяснить все, происходившее в эту весну. Началось с того, что маленькая Ильна отказала двум очень богатым женихам. Отец и мать умоляли ее подумать, грозили, но она только улыбалась им в ответ.

И вот она сама объявила, что выходит замуж.

— Кто твой жених? — спросила Ильна, с ужасом предвидя ответ.

— Ты же знаешь, мама, принц.

К ней немедленно пригласили лучших врачей. Они покачали головами и ничего не нашли.

— Она шутит с вами.

Но большая Ильна знала, что это не так, и проклинала себя за сказки, которые свели ее дочь с ума.

И вот однажды ночью за окнами дома послышался многочисленный стук копыт.

Три кареты, запряженные белыми лошадьми, остановились у дверей. Не веря своим глазам, большая Ильна увидела свою дочь в белоснежном свадебном платье. Пажи в сверкающих серебром нарядах, лакеи, держащие факелы, склонились перед ней.

Она села в первую карету, заиграла музыка, кавалькада двинулась вперед.

Кое-как одевшись, мать бросилась вслед за дочерью. Пробегая через гостиную, она успела заметить, что принц с портрета исчез. Пустой холст висел в золоченой раме. Страх ускорил шаги Ильны. Дорога вела ее к замку. Еще издали она заметила, что он весь освещен огнями. Веселые голоса, музыка нарушали тишину ночи. И как во сне шла женщина мимо гремевших оружием рыцарей, мимо толпы разряженных гостей. В обширных покоях замка все танцевали. Стены были украшены великолепными гобеленами и коврами. На террасах били фонтаны. Во главе громадного стола стояли два трона. На одном из них сидела маленькая Ильна в серебряной короне, на другом — принц. Увидев ее, он улыбнулся и кивнул ей. Невероятность окружающего потрясла большую Ильну. Она закрыла лицо руками и бросилась бежать прочь. Какая-то дверь в стене распахнулась перед ней. Узенькая лестница вилась вверх.

Вот Ильна очутилась в небольшой комнате. Три старухи сидели молча перед камином. Седые волосы свисали над дрожащими руками, высохшие губы улыбались, а глаза были устремлены на огонь. Не сознавая, что делает, Ильна схватила чан с водой и плеснула в камин.

Угли зашипели и потухли, белое облако окутало старух. Они не шевельнулись, но, когда оно поплыло к окну, комната оказалась пустой. Тишина привела Ильну в чувство. Она спустилась вниз. Огни потухли. Какие-то тени спешили к лесу. Приглядевшись, она увидела, что это были звери. Волки, медведи, олени, зайцы торопились скрыться среди деревьев. Следом за ними спешили стаи птиц. Замок опустел, только весь пол его устилали живые цветы, Медленно двигалась мать к выходу, когда натолкнулась на две фигуры. Рядом с маленькой Ильной стоял опустив голову Аскольд.

— Ну вот. Ты видишь! — воскликнула женщина. — Принца нет! Все это сказки, ложь!

— Он есть, мама! — ответила маленькая Ильна, кладя руки на плечи художника.

— Но ведь это же Аскольд! Бедный художник, а не принц.

— Ты ошибаешься, ты не знаешь! Я вижу только принца. — Не в силах возражать, большая Ильна отступила от них.

Вот они подошли к реке, и Аскольд запел протяжную песню. Течение остановилось, и вода окружила их. Рассвет незаметно погасил звезды и небо стало розоветь.

Туманная ладья приблизилась к жениху и невесте. Они взошли в нее. В последний раз Ильна глядела на свою дочь. Та же поцеловала Аскольда, и, словно в ее любви крылись могучие чары, он опять превратился в принца с рокового портрета. Медленно двинулась река, унося ладью. Кто же провожал их? Чьи глаза устремились им вслед? Не слилась ли в эту минуту большая Ильна с маленькой, наконец поверив в сказку?

Берег опустел. А над замком долго еще стояло странное облако. Его очертания напоминали трех старух, сидящих у камина, и огонь заменяло им солнце.

Зеркальница

В мире символов встречаются интересные аналогии. Их тайный смысл ведет к глубинам души, где бесчисленные сочетания форм выстраиваются в стройные системы. А в их свете мир проникается единством, прошлое соединяется с будущим, камень, брошенный в воду, изменяет форму луны, человек становится образом и подобием Бога, а кто-то приходит на место человека…

Забавно иной раз поразмыслить над этими играми. К примеру, так же как любовь изображается раненым сердцем или розой, а понятие справедливости находит свое выражение в весах, — бессмертие часто символизируется в образе бабочки. В самом деле, хрупкая красота этих летающих цветов не зря так привлекает коллекционеров и художников. Цепочка превращений в гусеницу, куколку и новую бабочку дает повод рассматривать этот цикл как странствия одной души в меняющихся формах. Ах! Скажите, сколько лет голубому мотыльку? Как стара эта разноцветная бабочка? Какой художник расцветил ее крылышки? Да, это краски тех цветов, что распускались миллионы лет назад. Тогда ответьте, что за глаза, подобные совиным, в рисунке, покрывающем ее? Как неподвижно страшен взгляд столь безобидной чаровницы. Но вот мгновенье — и, сложив крылышки, она превращается в сухой лист. Красота и способность скрываться за образами окружающего мира несут это крошечное существо через века…

Среди мифов и легенд, связанных с бабочками, так трогательна история о Зеркальнице. Как есть цветы-бессмертники, не вянущие и не теряющие красок, так в мире мотыльков существует особый вид. Он не меняется со времен появления первых на земле бабочек. У его представителей зеркальные крылышки, и в полете их можно заметить лишь по вспышкам света, когда они отражают солнце. Порой идущим в полях путникам вдруг мерещатся чьи-то глаза, на мгновенье мелькнувшие перед ними. То их собственные, отраженные воздушными зеркалами. Время не существует для Зеркальниц. Они вне перемен. Радуга на небе, краски восхода или заката словно опадают на землю в их отражениях… Кто знает. Солнечные лучи однажды создали их в каплях воды, повисших в воздухе, и с тех пор они несут на себе историю жизни земли. В меняющихся картинках, сами оставаясь неизменными… Как в мире под солнцем есть тени у каждой формы, так существует и свет души, встающий над материальным телом. Но вот Зеркальницы являют исключение, ибо сами несут на себе светоносное тело и не отбрасывают тени. В древних книгах алхимиков есть туманные намеки на то, что магические зеркала появились на свет в результате изучения бабочек-зеркальниц, что прообраз «философского камня», превращающего простой металл в золото, не что иное, как нахождение красоты и гармонии при взгляде на мир через волшебный кристалл. Этот кристалл впоследствии превратился в зеркала магов, трансформирующие хаос в порядок, безобразие в красоту, бессмыслицу в сокровенный разум…

Но пора, однако, прервать столь длинное предисловие. Что тайны бабочек-зеркальниц, которые спешат к своим цветным подругам и, отражая их, участвуют в реальной жизни. Не стоит ли наконец вернуться к людям… Ведь порой мы все проходим путями, по которым шествует мир, и не найти проводника или его символа, если не обратиться к существам с зеркальными крыльями.

Не стоит уточнять название той северной страны, где родилась Айола. Что в том смысла, если душа, приходя в мир, имеет свою географию, порой далеко не соответствующую местоположению тела.

Айолу с детства окружали хвойные леса и пустынные отмели заливов, вьюги пели ей колыбельные песни, а ей снились горы и скалистые холмы в слепящем зное раскаленного солнца, виноградные долины и надрывные голоса пастухов в переливах гитар и стуке кастаньет. Просыпаясь, она подходила к зеркалу и долго смотрела на себя, словно ища иные черты и не узнавая себя в отражении. Потом вдруг начинала танцевать, напевая и хлопая в ладоши. Поведение ее показалась родителям странным, и они решили, что девочку кто-то сглазил. Неподалеку от их дома жила старая ведунья, к которой Айолу и отвезли для снятия злых чар. В ответ на жалобы родных старуха рассмеялась и, заглянув в глаза ребенку, заковыляла в чулан. Долго она что-то перебирала среди древней утвари и наконец вынесла на свет старинное зеркало в чеканной серебряной раме. Танцующие фигурки гномов, летящие эльфы, нимфы и сильфиды окружали темную, тускло блестевшую поверхность стекла.

— Возьми эту вещицу, дочка. Она охранит тебя и поможет найти свой путь в жизни.

К удивлению родителей, ведунья ничего не взяла за свой подарок Меж тем вместе с зеркалом многое изменилось в Айоле и вокруг нее. Сны ее наполнились фантастическими видениями, которые словно прорывались в реальную жизнь и вовлекали ее в целый водоворот неожиданных событий. Самое интересное, что события эти могли происходить много лет назад, и в настоящем только повторялись, но подлинность их не вызывала сомнений, и доказательства являли себя сами.

Так случилось, что отец Айолы почти разорился, и семья оказалась на грани нищеты. Девочка пришла к отцу и сообщила, что видела ночью морское сраженье в заливе, и с одного из затонувших кораблей идет к берегу лодка с людьми и золотом. Если им помочь, они могут вознаградить спасителей. Отец колебался, не в силах поверить дочери, но, уступая ее просьбам, сел в лодку и вместе с Айолой отплыл в море. Опасные мели и подводные скалы были ему хорошо известны, а мысли о своем разорении породили в нем отчаянные надежды на чудо. Оно произошло в нескольких милях от берега. Темный силуэт старинного корабля вырисовывался среди ночных сумерек. Мелькнула вспышка, и прогремел пушечный выстрел. Впереди корабля, среди волн, металась шлюпка беглецов. Они, по-видимому, не ориентировались и плыли прямо на скалы. Появление лодки с неожиданной подмогой придало силы морякам. Через пару часов упорной борьбы с волнами они проскочили через буруны и оказались у берега. Позади них раздался треск досок и вопли отчаянья. Враги их налетели на рифы и теперь шли ко дну. Спасенные оказались голландскими купцами, на которых напали пираты. Прощаясь, они подарили один из сундуков отцу Айолы. Полный сомнений в своем рассудке, он возвратился домой. На сундуке было написано имя корабля и его владельца, а внутри не одна тысяча золотых. Реальность происшедшего не подлежала сомнениям, однако и верить этому казалось невозможным. Ведь отец Айолы вспомнил, что история с кораблем, владельца которого он спас ночью, случилась около столетия назад и он сам читал о ней в книге, не говоря уже о том, что остов пиратского судна, застрявшего на рифах, много лет служил пристанищем чайкам и ориентиром для лоцманов.

Но на Айолу все эти смещения времени, казалось, не производили впечатления. У нее были свои истории, в которых было нелегко разобраться.

После посещения ведуньи странности в поведении ее отнюдь не исчезли. Как и прежде, она могла часами простаивать перед зеркалом, вглядываясь в его глубину или пытаясь танцевать. Однако неожиданный поворот событий, когда дочь спасла семью от краха, заставил относиться к ней более снисходительно. К тому же Айола быстро вырастала, и ее увлечение собой и танцами казалось уже более оправданным. Меж тем подарок старухи полностью завладел воображением девушки. Она никому не рассказывала о том, что в сумеречной поверхности зеркала часто отражалось не то, что окружало ее. При ясном, солнечном дне в отражаемом мире небо могло покрыться облаками, за линией морского горизонта вдруг вырастали горы, покой вечернего заката раскалывала дикая буря… Но пожалуй, самым необыкновенным было появление в зеркале странного юноши. Одетый по-испански, он говорил с ней на незнакомом языке, но Айола понимала его. Впрочем, это было не так трудно. Идальго, как прозвала его девушка, был невероятно выразительным. Его жесты, взгляды, вся пластика вещали красноречивее слов, а когда она все-таки затруднялась, он начинал танцевать перед ней. Казалось бы, чего более!.. Не она ли тайно мечтала о зажигательных танцах и четких ритмах юга? Но помимо восторгов, он внушал девушке еще и страх. К тому были основания. Однажды, среди ночи, когда Айола в усталости забыла занавесить зеркало, Идальго пробудил ее. Освещенный луной, он стал танцевать, превращая ее комнату в какой-то сказочный дворец. Мраморный пол, выложенный как шахматная доска, то черными, то белыми плитами, аркады мавританских колонн, замершие в изысканной резьбе, полукружье огромных окон с решетчатым узором балконов, струи фонтанов как цветы, распускающиеся в бледном сиянии ночного светила… И среди этого великолепия стройная фигура юноши, отбивающая каблуками огненные дроби. Он отступал от нее и мгновенно менялся, превращаясь то в чернильную тень на черной плите, то в белоснежную на белой. Айола, не в силах противиться его чарам, двинулась навстречу его протянутым рукам, повторяя позы танца. По длинным анфиладам роскошных зал и галерей они углублялись в дворцовые покои. Внезапно черная тень от стены разделила их. Идальго звал Айолу, но она не решалась сделать следующий шаг. Все нетерпеливее звучал топот его каблуков, букет роз очутился в его воздетых руках. Девушка опустила голову, не понимая своего страха, и отшатнулась назад. Под ее ногами была бездонная пропасть, и холодный ветер, поднимаясь из глубин, нес с собою дыхание смерти. Айола повернулась и бросилась бежать. Последнее, что она увидела, — это цветы Идальго. Он бросил их ей вслед. Не долетев, они повисли над бездной, и лепестки их, медленно кружась, падали вниз. Долго после этой ночи девушка не подходила к волшебному зеркалу. Лишь еще одно событие сумело возобновить ее интерес к таинственному незнакомцу. Как-то, возвращаясь из гостей, семья ехала по незнакомой проселочной дороге, которая, по словам местных жителей, была самой короткой. Внезапно карета остановилась. Впереди дорогу преградило огромное стадо быков. Что-то напугало животных, а затем разъярило. Наклонив рогатые головы, они бросились к карете. Лошади рванулись прочь и опрокинули путников. Еще мгновение, и, оборвав постромки, они унеслись прочь. Айола и ее родители оказались лежащими на земле, а на них, сотрясая землю, неслось обезумевшее стадо.

Резкий гортанный крик перекрыл грохот, и за десяток метров от людей быки свернули и бросились к новой цели. Айола увидела всадника в ярко-красном плаще. Прямо перед носом животных он пересек им путь и увлек за собой. Огонь его плаща резал глаза, и исступленная ярость быков обратилась на новую жертву. Меж тем всадник взлетел на холм и, соскочив с коня, дал ему свободу, а сам двинулся навстречу стаду. Темно-бурая волна захлестнула его и пронеслась через холм, чуть ли не сровняв его с землей. Чудо, но на взрытой и истоптанной почве вдруг что-то зашевелилось, и фигура смельчака, сумевшего увернуться от сотен острых рогов, поднялась на ноги. Резкий свист, и его конь прискакал на зов хозяина. Еще мгновение, и всадник исчез. Могла ли Айола не узнать в их спасителе Идальго.

И снова Айола вернулась к своему зеркалу, Идальго же стал ее учителем танцев, через которые она словно узнавала и иную жизнь, и себя. В сновидениях или наяву, они переносились в старые замки и дворцы Испании. Там танцевали они среди изысканных грандов или грязных цыган. И всюду склонялись головы пред ними, как если б они были монархами. А может, искусство зеркального кавалера пленяло людей своей непревзойденной отточенностью и совершенством! Но знал ли кто-нибудь из них, что этот танец рождался из его встреч с самой смертью? Айола же не раз видела, чего стоила эта виртуозность движений и ритма. Как часто путешествия их завершались в глухом скалистом ущелье. Они останавливали коней на краю обрыва, а затем Идальго собирал и складывал камни на его краях. Сделав это, он спускался вниз и там, в тесноте сдвинувшихся стен, начинал свой танец на плоской отполированной скале Айола должна была скакать вокруг пропасти, и эхо конских копыт догоняла четкая дробь каблуков Идальго. Камни со склонов ущелья градом летели вниз, и безумный танцор, увертываясь от них, продолжал отбивать ритмы. Танцем камнепадов или эхом конского галопа следовало бы назвать эти мистерии, из которых Идальго возвращался порой весь израненный, но никогда не остановившийся.

Как жаль, что Айола не могла владеть искусством танца так же, как ее учитель. Да, в его присутствии она могла разделять его порывы и быть для него достойной партнершей. Но стоило ей попытаться танцевать одной, все искусство ее исчезало. Приходилось ей постоянно носить с собой свое зеркало. На веселых праздниках и балах она вешала свой талисман среди штор, на стенах или окнах, и танцевала, не отрывая глаз от него. Никто иной не видел ее кавалера, но привычку быть всегда рядом с зеркалом заметили, и чей-то острый язык дал ей прозвище Зеркальницы…

Меж тем пришло время женихов, и немало влюбленных обращались к отцу Айолы, прося ее руки. Трижды готовились к свадебному торжеству в доме родителей, но каждый раз странные происшествия с женихами разрушали его.

Вельможный француз был первым претендентом. Все, казалось, складывалось удачно. Богатство, молодость, древность рода свидетельствовали в пользу маркиза, но стоило ему на мгновение остаться одному в покоях Айолы, как откуда-то появлялся незнакомец и вынуждал его к дуэли. Только возвращение девушки избавляло маркиза от смерти. Сломанная или выбитая из рук шпага превращала жениха в посмешище. Самое странное, слуги клялись, что не видели, чтобы в комнату входил или выходил кто-либо посторонний. Непрекращающиеся поединки с призраком охладили пыл француза, и он поспешил покинуть свою невесту за день до свадьбы.

Второй жених из Англии оказался столь же неудачлив. Зная историю первого претендента, он решил увезти Айолу на свою родную землю и там отпраздновать свадьбу. Гордостью лорда были его лошади. Самые быстрые были впряжены в карету, в которой сидела невеста и сопровождавший ее кортеж. Увы, в пути их догнал какой-то всадник и, похитив Айолу, возвратил ее домой. После третьей попытки лорд взял свои обязательства обратно и с позором вернулся на родину.

Третий жених, итальянец, проиграл свою невесту в карты, пленившись красотой изумрудов, которые предложил ему неведомый кавалер Айолы. Все это отбило охоту у иных претендентов.

Шли годы, и постепенно истаяли надежды устроить судьбу Айолы такой, как она складывалась у всех. Впрочем, сожалела ли об этом она сама? Фантастическая жизнь, в которую вовлекло ее зеркало, с лихвой возмещала все утраты реальности. Не было ни одного потерянного дня у Айолы. Все эти годы она училась танцуй наконец почувствовала, что овладела этим искусством. Взяв с собой только свое зеркало, она отправилась в Испанию. Там, в праздник Сант-Яго, совпадавшим с днем ее рождения, она вступила в поединок с лучшими танцовщиками Толедо и Севильи. Приз королевы танца достался ей. Корона из золота увенчала ее голову. Счастливая, она подошла к волшебному зеркалу. Оно было пусто, и учитель ее не отзывался, как обычно. Айола впервые за много лет вгляделась в свое лицо и вдруг увидела, что в зеркале отражается старуха. Морщины, седина, запавшие глаза превращали ее голову, увенчанную короной, в шутовскую маску. С рыданиями женщина схватила зеркало и ударила его об пол. Фонтан осколков разлетелся вокруг с жалобным звоном. И тотчас же перед ней явился Идальго. Руки его, обвившиеся вокруг ее стана, вернули ей молодость и красоту. Он повел ее за собой, и, как когда-то раньше, они оказались во дворце Толедо. Правда, на этот раз он быль полон разряженных гостей. Сверкали канделябры, и их отражали драгоценные камни нарядов. Навстречу Айоле и Идальго вышел человек с короной на голове и горностаевой мантии.

Он преклонил колени перед дамой, и голос его звучал, как нежные переливы гитары.

— Ваше величество! Вы задержались на двести лет, но это не упрек. Мы верны вам, и наша любовь и преданность лишь возросли за это время.

Король поднял голову. Как две капли воды он походил на Идальго. В растерянности Айола огляделась. Она была в тронной зале. На стене против нее висел портрет королевы, и она не могла не узнать самой себя. Подбежавший шут подвел ее к трону и усадил на него. Откуда-то появился в ее руках бокал вина. Она пригубила его.

— Вспоминайте, вспоминайте же, ваше величество! — прошептал рядом голос короля.

Огромный пес ткнулся в ее колени. На морде его светились человеческие глаза, наполненные слезами. И этот взгляд вернул ей память о том, что было, а может, только могло быть.

Король Испании Хуан Мечтатель тяготился своей жизныо и страдал от одиночества. Пышность дворцовой жизни, охоты, пиры и развлечения не могли развеять его тоски. Кто-то из призванных лечить короля магов посоветовал найти двойника, который дал бы Хуану жить, как ему хочется, не жертвуя свое время на дворцовые церемонии. Совет пришелся более чем кстати. Двойник Хуана нашелся, и оказалось, что это был его единокровный брат по отцу. Они жили и воспитывались в разной среде, но чудесно дополняли друг друга. Король искусно играл на гитаре, брат его танцевал как никто на свете. Король любил книги и уединение, двойник предпочитал шум, толпу и веселье. Наконец, король сочинял стихи и увлекался астрологией, а брат его выступал матадором на корридах Севильи, Гранады и других городов. Надо представить, с какой радостью они стали обмениваться своими умениями и опытом. От грусти короля не осталось и следа. Но придворные шептались с тревогой, что владыка предлагает своему брату занять трон навсегда, а самому уехать подальше. Нет, эти двое стоили друг друга! Хуан Второй категорически отказывался от королевских предложений. Свою свободу он не променял бы и на три престола. Итак, королевская игра шла все с возрастающем увлечением. Король уже неплохо танцевал и пришел в восторг от первого выступления на корриде. Все было прекрасно, пока однажды король не влюбился. Пышная свадьба увенчала королевский выбор. Увы, на брачном пиру король узнал, что королева прежде была невестой его брата. Отступать было поздно. Хуан Первый любил и не мог обойтись без Хуана Второго и, чтобы не мучить его, отказался входить в покои королевы.

Странная жизнь связала эти три сердца. Сама королева порой затруднялась определить, кто перед ней — муж или двойник его. С годами все труднее это было сделать, столь похожими становились братья, и лишь преданный пес короля никогда не ошибался. Меж тем мужчины находили удовольствие, разыгрывая ее и выдавая себя друг за друга. Королева стала сходить с ума и призвала к себе на помощь магов. Опять тот же волшебник, что дал королю верный совет, подсказал королеве выход. Один из братьев должен был быть заключен в зеркальное пространство и стать пленником магического зеркала, чтобы не стоять на пути королевы. Вряд ли полностью сознавая, что делает, она согласилась и произнесла слова заклятия над одним из братьев. Самое ужасное, что она не была уверена, кого из двоих она обрекла к заточению, короля или его брата. И вот свершилось это дело, но счастье не вернулось в королевскую семью. Оставшийся на троне брат изнывал в тоске и печали о пропавшем. Королеву мучили угрызения совести, магическое зеркало было кем-то похищено.

Теперь жизнь, не прожитая два столетия назад, возвратилась в свое прежнее русло. Равновесие восстанавливалось. Айола вновь сидела на троне рядом с возлюбленным королем. Внезапно она вспомнила об Идальго. Его не было. В страхе она выскользнула из залы и бросилась по дворцу, разыскивая его. У выхода из парка она нашла его. Он сидел уже верхом на своем коне и собирался в путь. Она едва успела ухватиться за стремя.

— Ваше величество пришли проститься со мной? — спросил Идальго.

— Нет, остаться с вами и разделить ваш путь!

Позади них раздался топот копыт. Всадник с короной на голове и наскоро наброшенном плаще спешил к ним, ведя на поводу еще одного оседланного скакуна.

— Надеюсь, я не помешаю, если последую за вами, куда бы ни лежал путь.

Черный принц

I

Ночь была удивительная. Сад благоухал цветущим жасмином, а с моря доносилась протяжная песня прибоя, ей вторили тонкие трели сверчков. На деревьях горели разноцветные фонарики, а из высоких готических окон замка слышалась музыка и веселые голоса танцующих. Вот из дверей, держась за руки, выскользнула пара и скрылась у подножия старого платана.

— Я люблю вас, я никогда не была так счастлива, как в эту ночь, — прошептала девушка, склонив голову на грудь молодого человека.

Он взглянул на нее:

— Звезды побледнели… Жизнь дарит вашим глазам еще один рассвет.

— Нет, нет, — торопливо ответила она. — Звезды сияют ярче… Утро еще далеко, я не хочу, чтобы вставало солнце. Оно отнимет у меня этот прекрасный сон. Слышите… Я боюсь потерять даже частичку своего счастья. Мне кажется, пробуждение страшнее смерти…

— Что же, пусть будет так моя любимая, — произнес юноша и тихо поцеловал ее.

Она закрыла глаза, радостная улыбка осветила лицо, трепет пробежал по телу, дыхание прервалось, и смерть остановила ее сердце. Молодой человек осторожно опустил тело на скамью, затем сорвал несколько белых цветов и, положив их на грудь умершей, медленно скрылся в аллее…

Утром испуганные гости, забыв об усталости, собирались кучками в нарядных залах, толкуя о происшедшем. Слуги, сменив праздничные одежды на траурные ливреи, черным крепом закрывали зеркала. Оплывшие свечи в канделябрах продолжали гореть, хотя взошло солнце.

— Я видел, как она танцевала с Черным Принцем, — сказал старый вельможа, покачивая головой, — а это значило, что дни ее сочтены. Люди окружили старика, с удивлением и страхом слушая его слова.

— Кто такой Черный Принц? — спросил маленький паж с заплаканными глазами. — Я убью его.

— Кто он, скажите, — подхватили остальные гости.

— Думаю, он не заслужил вашего гнева, — отвечал вельможа, нахмурившись. — Черный Принц является на балах девушкам, которые должны скоро умереть, и дарит им счастье в последние минуты жизни. Вы все видели улыбку на губах умершей. Я же слышал о Принце еще от своего деда, а он, в свою очередь, — от своего, так что вы можете судить о том, насколько он древен. Однако судьба к нему милосердна. Он вечно молод и прекрасен, как в день своего совершеннолетия.

II

О, тогда, конечно, Принц и представить себе не мог, что ожидает его. Он обладал пылким сердцем и веселым нравом. Больше всего на свете он любил балы и маскарады и танцевал так, что никто не мог сравниться с ним. Дамы, которым выпадала честь быть приглашенными Принцем, совершенно серьезно утверждали, что во время танца они как будто летали по воздуху, не касаясь пола.

Тот год, когда Принц должен был взойти на престол, казался особенно удачным: земля дала богатый урожай, враги были разгромлены и заплатили большую дань, придворные обзавелись прекрасными дворцами. По всей стране царило веселье. Каждую неделю устраивались праздники и маскарады, и Принц во всех принимал участие.

Однажды осенью на балу он увидел даму, которая сразу покорила его. Ее звали Анджела. Всю ночь Принц танцевал только с ней и под утро, прощаясь, произнес слова любви. Она ушла, унося на своем пальце его перстень… Но напрасно Принц ожидал ее на следующий день, напрасно расспрашивал о ней своих придворных. Анджела исчезла, и никто не мог сказать куда.

В юности раны заживают быстро… Новый великолепный бал закружил в танцах разряженных гостей, и среди сотен танцующих Принц снова выбрал себе даму. Она танцевала необыкновенно легко, глаза ее пьянили сильнее столетнего вина, и, забыв обо всем на свете, Принц шептал ее имя — Миральда. И вот, как в прошлый раз, расставаясь, юноша признался ей в любви. Она улыбнулась ему, и что-то знакомое мелькнуло в ее улыбке. Невольно Принц опустил глаза и вдруг увидел на своей руке старый перстень. Не сознавая, что делает, юноша вновь снял его и подарил Миральде. Она ушла, а Принц в задумчивости возвратился во дворец… И эта девушка больше не появлялась. Шли дни, и он не мог найти ее…

На следующем маскараде Принц танцевал с Клориндой. Ее красота казалась волшебной, голос звучал словно музыка. Но опять все случилось как прежде. Вместе с поцелуем красавица получила перстень Принца и скрылась… Так повторялось еще три раза. Виктория, Сельвина, Орланда, покорив сердце юноши, сменив одна другую, исчезли. Он уже неискал их, но с какой-то мрачной настойчивостью, бросая вызов судьбе, дарил свой вечный перстень новой возлюбленной…

Наконец страх и отчаяние охватили Принца. Он заперся в замке и велел никого к себе не пускать…

Однажды глубокой ночью, сопровождаемый несколькими верными придворными, Принц покинул дворец и отправился в один из своих отдаленных горных замков. Никто не знал, что с ним случилось… Говорили, что однажды, вернувшись с последнего бала, Принц подошел к зеркалу и в ужасе отшатнулся: лицо его бороздили глубокие морщины, волосы стали совершенно седыми, а глаза запали и потускнели… Вскоре прошел слух, что Принц отказался от престола в пользу младшего брата. Через три года уже мало кто вспоминал несчастного отшельника… Между тем он одиноко жил в горах, терзаемый неразделенными чувствами, разбитыми надеждами и страшным проклятием превратившим его в старика.

Как-то ночью Принц услышал топот копыт, и кто-то постучал в ворота замка. Слуги спали, и он не смог добудиться их. Взяв канделябр, он спустился к порогу. Налетевший ветер мигом задул свечи, но Принц успел разглядеть во мраке темный силуэт кареты. Он подошел ближе и увидел, что дверцы ее распахнуты, но внутри и снаружи никого нет. Странное чувство охватило Принца. Ему показалось, что это происходит во сне. Поддавшись внезапной причуде, он прыгнул в карету. Тотчас раздался храп лошадей, и они понеслись по неведомой дороге, среди скал и обрывов… Вот карета остановилась, и Принц очутился перед своим бывшим дворцом. Ярко горели огни, звучала музыка. Он вошел в залу. Какие-то кавалеры и дамы танцевали в блестящих костюмах но лица их были бледны и печальны…

На троне сидела прекрасная женщина. Маленькая корона сверкала на ее голове. Увидев Принца, она улыбнулась, и что-то знакомое было в этой улыбке. грянула музыка, и Принц закружился в танце с королевой бала… Тени падали на стены, то вырастая, то уменьшаясь в размерах, и мгновениями казалось, что люди в зале исчезают, превращаясь в темные фигуры на гобеленах. Горящие факелы бросали отблески на лица, и Принцу чудилось, что он видит среди танцующих Анджелу. Но вот он узнал облик Миральды, Клоринда грустно кивнула ему. Виктория, Сельвина, Орланда также внезапно промелькнули перед ним и исчезли. Принц закрыл глаза и услышал чей-то шепот:

— Взгляните, вот танцует обреченный.

Наконец музыка смолкла. В окна дворца пробивался рассвет. Принц стоял перед своей дамой, опустив голову. Сердце его томилось и болело. Рука королевы коснулась его губ, и он увидел на ее пальце свой перстень.

— Почему вы не скажете, что любите меня? — раздался тихий голос.

Вы это знаете сами, — ответил бледный Принц.

— Да, знаю, но хочу слышать снова..

— Зачем вы мучаете меня? — воскликнул он. — К чему вам любовь старика? Рез минуту вы исчезнете, а я состарюсь еще на пятьдесят лет.

— Но если я останусь, ты умрешь от первых лучей солнца, — прошептали ее губы. — Да и тогда я не смогу быть с тобой, я умею только провожать!

Принц упал на колени перед дамой:

— Умоляю, откройте мне, кто вы! Мне кажется, я давно знаю вас, но не могу вспомнить…

— Я — Смерть, и я — твоя возлюбленная, — отвечала королева бала. — Впервые я встретила среди людей того, кто не отшатнулся от меня, а подарил мне свою любовь. В тот первый праздник из сотен танцующих дам ты выбрал девушку, чья жизнь должна была оборваться на следующий день. Воистину твои глаза остановились на прекраснейшей, ибо в ней уже была я. Вспомни, что умирающие цветы пахнут сильнее. Так же с людьми: перед смертью их красота вспыхивает чудесным огнем… Но немногие могут оценить это. Порой явление Души пугает более, нежели немощь тела. Страх перед могилой отталкивает людей от тонкой красоты умирающих. Они чувствуют мое присутствие и бегут прочь. Ты же, мой Принц, напротив, находил меня в толпе и выбирал дамой своего сердца. Анджела, Миральда, Виктория, Клоринда, Сельвина и Орланда — ты полюбил их из-за меня. Теперь я хочу, чтобы сердце твое не страшась узнало ту, которой оно принадлежит. Скоро восход озарит твое лицо, и я исчезну. Говорят, что любовь сильнее Смерти. Но пусть любовь Смерти сделает тебя вечно юным. Будь вестником моего прихода для таких же юных, как ты! Мы расстаемся, но вновь и вновь ищи меня и находи, хотя лицо мое всегда будет иным! Моя изменчивость сделает твою любовь постоянной. Твой перстень останется у меня и будет тому залогом. — И она исчезла…

Солнце коснулось лица Принца, и его молодость и красота вернулись. С тех пор юношу стали видеть на балах и прозвали Черным Принцем. Он празднует вечную свадьбу со Смертью и тех, кто танцует с ним, одаряет счастьем любви в последние минуты их жизни.

…Старик умолк Гости стояли не шевелясь. Из замковой часовни доносилось печальное пение монахов.

Осенний бал

Глубокой осенью в вечернюю пору одинокий всадник медленно двигался по заброшенной дороге среди пустынных холмов, озаренных печальным светом заходящего солнца. Вооружение, доспехи, запыленный плащ свидетельствовали о том, что путник принадлежал к немногочисленному братству странствующих рыцарей, которые, презрев суету и довольство светской жизни, искали вдохновения среди природы, стоит ли говорить, что чаще всего это были поэты и художники и потому их приключения и слава давали пищу фантазии. Действительные события или воплощения их грез ложились в основу мелодичных баллад, которые распевали на пирах и балах. Насмехаясь над странностями мечтательных чудаков, люди украшали себя их доблестями и служением идеалу.

Гелар, как звали рыцаря, уже много лет скитался по дорогам, и земля, которая ложилась под копыта его коня, казалась ему близкой и родной, словно была его владениями, которые он объезжал как заботливый хозяин. Ясные дни и непогода, яркость солнца и звездные ночи будто рождались в его душе и вместе с настроением уходили, оставляя его то радостным, то печальным.

Осенью какая-то тревога поселялась в его сердце. Он спешил, погоняя коня, хотя никто не ждал его, и путь его не имел ни цели, ни конца. Дорога, по которой он ехал, раздваивалась, одна шла на юг, другая поворачивала на север. В сомнении рыцарь придержал коня, он увидел на северной дороге красные кленовые листья. Они казались угольками, упавшими на землю, чтобы зажечь бурую сухую траву. Меж тем поблизости не было видно ни одного дерева. Ветер или судьба бросили их на пути рыцаря? Но именно они повлияли на его выбор. Гелар направился к северу Совсем уже поздно, когда солнце уже почти полностью скрылось за горизонтом, он увидел прекрасную рощу, обнесенную узорчатой чугунной решеткой. За деревьями, одетыми в пышный золотой наряд, слышалась чарующая музыка, старинный парк был полон гостей. Среди аллей и полянок мелькали богато наряженные танцующие пары. Решетка высоких ворот, украшенная изогнутыми драконами, растворилась перед рыцарем, полыхнув огненным блеском золотых копий, венчающих ее верх. Слуги, молча поклонившись, приняли его коня и пригласили принять участие в празднике.

Небольшой дворец в середине парка казался прозрачным. Огромные полукруглые окна размером почти во всю стену открывали богатое убранство дворца с многочисленными канделябрами, мраморной скульптурой, роскошными старинными картинами, как если бы это была гигантская беседка. Никто не обращал внимания на Гелара, никто не указал ему хозяев этого бала, но это не смутило рыцаря. Утолив голод и жажду у великолепных столов, устав ленных фруктами и вином, рыцарь принял участие в веселье. Здесь никто не соблюдал этикета, гости танцевали кто как умел, поддаваясь чарующей мелодии и собственному порыву.

Вскоре Гелар обратил внимание на прелестную женщину, стоявшую у колонны. Необыкновенные рыжие локоны спускались по ее плечам, бледное лицо с глубокими тихими глазами, тонкие руки, двигающиеся в такт музыке, словно она дирижировала невидимым оркестром, алый цвет ее платья словно впитал в себя краски закатного солнца. Заметив внимательный взгляд Гелара, она улыбнулась и кивнула ему. С бьющимся сердцем Гелар пригласил ее на танец. Ее звали Кленисса. Мелодия сменялась другой, вторая третьей, а Гелар не мог оставить свою даму. Время разом и остановилось, и летело с головокружительной быстротой, пытаясь догнать его чувства. А они мчались быстрее, чем его конь во время турнирного боя. Гелар и сам не мог объяснить своего состояния, ему казалось, что он знает эту даму давным-давно, безумно ее любит и готов умереть, если она отнимет свою руку. Меж тем все медленнее и тише звучала музыка во дворце. Зато снаружи деревья стали раскачиваться от порывов налетевшего ветра, который срывал листву, деревья становились голыми, и тысячи желтых, красных, оранжевых листьев кружились, залепляя окна дворца и заглушая музыку своим тоскливым шуршаньем. Кавалеры и дамы то и дело исчезали, выскальзывая наружу и не возвращаясь обратно. Зал пустел, уже редкие пары скользили по драгоценному паркету. В тревоге Гелар решил посмотреть, что происходит, и, взяв с Клениссы слово подождать его, вышел в парк Страшная буря чуть не сбила его с ног. Он увидел, как гости бросаются к воротам парка. Кавалеры выхватывали свои шпаги, дамы закрывали лица. Бесформенные фигуры каких-то чудовищ в развевающихся темных одеждах штурмовали парк Один за другим падали его защитники, и дикий рев бури сливался с жалобными выкриками и сухим треском ломающихся деревьев. Гелар едва нашел своего коня и, вернувшись в зал, увидел, что он пуст. Кленисса со слезами на глазах стояла у окна, прижавшись лицом к стеклу.

— Вокруг бой, здесь нельзя больше оставаться, — сказал Гелар. — Мы должны попробовать прорваться. Но прежде вы должны довериться моему сердцу, я не знаю, что нас ждет, но люблю вас и буду верен до последнего вздоха.

Утерев слезы, она улыбнулась и заглянула ему в глаза:

— Я верю и люблю так же, как и вы.

Через мгновение они уже мчались к воротам. Трудно описать этот бой с вихрем, но удача сопутствовала рыцарю, он пробился сквозь осаждающих и, бережно укрыв плащом свою драгоценную ношу, едва держась в седле от усталости, всю ночь ехал по неизвестной дороге, доверившись своему коню. Он уже не помнил, как остановился на какой-то поляне, спустился с коня. Устроив ложе для своей возлюбленной, лег у ее ног, сжимая в руках обнаженный меч. Сон принял его, как бездонная пропасть принимает падающий камень.

Когда он проснулся, вокруг него был пустой голый лес. Ни листочка не было на деревьях, его дама исчезла. В отчаянии оглядываясь по сторонам, он увидел, что дерево, под которым он лежал, — чудесный клен с бордовыми и желтыми листьями. Это было чудо. Обняв ствол, рыцарь закрыл глаза, чтобы не дать пролиться слезам. И словно объятия его встретили сочувствие, ему показалось, что ветви золотого дерева склонились и коснулись его плеч и головы.

— Кленисса! — прошептал он и уже не ушами, а сердцем услышал тихий голос:

— Я здесь!

Гелар остался подле дерева, оберегая его от любых напастей, он укрывал его корни снежными сугробами и укутывал ствол своим плащом. И на удивление, листья дерева не опадали вопреки всем законам природы. Пришла весна, и снова лес оделся зеленым убором. Гелар выстроил себе небольшой домик вблизи леса и каждый день навещал свой клен.

Однажды он отправился к известному чародею, чтобы узнать свою судьбу и что с ним произошло.

— Ты побывал на осеннем балу деревьев, — молвил ему мудрец. — Знаешь ли ты о том, что Творец создал весь мир, наделив его способностью расти. Так, камни должны когда-то стать деревьями, деревья животными, а животные людьми, люди же ангелами и так далее. В осенний бал время настоящего и будущего сливаются. Ты встретил душу дерева, какой она должна стать через много веков. Твоя любовь вырвала дерево из-под законов природы, и, вероятно, от тебя зависит, как сложится ее дальнейшая судьба. Раз в году в осенний бал ты сможешь встречать свое дерево в человеческом облике. Но удастся ли тебе сохранить свою любовь к той, которая приходит к тебе скорее как мечта, нежели как реальное существо?

И снова рыцарь вернулся к своему дереву. Он посвящал своей возлюбленной песни, стихи и пел их среди людей. Вскоре весть о новом рыцаре-трубадуре облетела страну. Не проходило праздника или бала, где бы не исполнялись песни Гелара. Как-то о нем услышала королева:

— Не было еще ни одного менестреля, который бы не посвятил своих песен мне, — заявила она придворным. — Я хочу, чтобы он явился ко двору и стал служить мне.

Гелар подчинился приказу. Его песни очаровали повелительницу.

— Мы довольны тобой, рыцарь, — сказала она. — Но теперь ты должен сочинить песни для меня.

— Я могу петь лишь тогда, когда в моем сердце звучит любовь.

— Уж не хочешь ли ты, дерзкий, признаться в своей нелюбви к королеве? Однако я не буду торопить тебя. Ты будешь оставаться при дворе, пока в твоем сердце не проснется новое чувство к своей повелительнице.

И для Гелара наступили дни испытаний. Придворная челядь издевалась над ним, королева обращалась с ним, как если бы он был шутом и должен был веселить толпу приближенных. В редкие ночи Гелару удавалось, оседлав коня, мчаться в заветный лес, чтобы облегчить свое сердце, обнимая чудесное дерево. Вскоре, однако, королевские шпионы выследили его. Он был вызван на суд.

— Нам донесли, что вы подозреваетесь в чародействе. Что вы делаете в лесу подле дерева? Может быть, вы замышляете сглазить королеву?

Рыцарь молчал. Его связали, и вот кавалькада всадников во главе с королевой прибыла в лес и остановилась под чудесным раскидистым кленом. Королева оглядела дерево. Затем подозвала Гелара:

— Рыцарь, я отдаю должное вашей преданности, так же как и вашим песням, но на что вам далось это дерево? Откажитесь от него, и я обещаю вам, что вы займете престол вместе со мною.

— Нет, — ответил Гелар.

— Тогда я предлагаю вам второй выбор: откажитесь от дерева, иначе оно будет срублено.

— Моя душа связана с душой дерева, которую вам не убить.

— Посмотрим! — ответила королева. Она дала знак, и двое дровосеков разом взмахнули топорами, чтобы свалить клен. Алая смола, похожая на кровь, выступила на коре и тотчас исчезла. Дерево мгновенно зарубцевало свою рану и стояло невредимым. Снова взмахнули дровосеки сверкающими топорами. На этот раз они отскочили, словно дерево превратилось в камень. Что бы ни пытались сделать с ним, все было напрасно. Гелар бледный стоял, стиснув зубы и молча глядя на дерево.

— Кажется, я должна признать поражение, — сказала королева. — Но этого никогда не случится, скорее я казню вас, добрый рыцарь. Есть ли у вас последнее желание?

— Да, — ответил Гелар. — Похороните меня рядом с деревом.

Королева дала знак слугам, но не успели они прикоснуться к рыцарю, как тот упал мертвым. Удостоверившись в этом, придворные обернулись к королеве.

— Верно, он оказался вне нашей власти. Погребите его у корней этого проклятого дерева.

Прошло несколько лет, а королева не могла забыть Гелара, она запретила трубадурам петь его песни, но сама постоянно вспоминала его мелодии и стихи, и некуда было деться от этого. Вскоре пришла болезнь и заставила королеву считать дни своей жизни. Ужас перед смертью охватил повелительницу. Ни пиры, ни веселье, ни охота не отвлекали ее. В отчаянье она пришла к чародею:

— Я хочу жить во что бы то ни стало, в каком угодно образе, лишь бы жить. Помоги мне! Или я отправлю тебя своим гонцом в царство смерти.

— Нет нужды, — ответил волшебник. — Если ваше величество готово обменяться с деревом своей душой, то я могу помочь вам жить вечно.

— Но деревья не живут вечно! — возразила королева.

— Вы правы, и вы ошибаетесь, — ответил чародей. — Есть одно дерево, которое живет вечно благодаря любви человека, чья душа бессмертна. И вы знаете это дерево.

Странный указ прочли приближенные в завещании своей королевы: «Тот, кто первым окажется под кленовым деревом, которое ни зимой, ни летом не меняет свою листву и где погребен рыцарь Гелар, тот должен занять после меня трон». В смущении придворные отправились к дереву поскольку их королева исчезла. У подножия прекрасного клена, пылающего своей листвой в лучах восходящего солнца как настоящий костер, они обнаружили прекрасную рыжеволосую девушку, кутающуюся в алый плащ. Склонив колени, придворные водрузили на ее голову корону. А вскоре пронеслась молва, что каждое полнолуние одинокий всадник скачет из леса ко дворцу. Но на этот счет новая повелительница не задавала никаких вопросов своим подданным и сама не отвечала на возникающие толки. Именно после этих ночей она была необычайно прекрасна и радостна. И так было до конца ее дней. Когда же она умерла и тело ее оставили ночью в часовне, стражи опять увидели ночного всадника. В ужасе они не могли преградить ему дорогу, узнав в нем Гелара. Он взял тело королевы и умчался с ним в лес. Это было осенью, в пору, когда деревья праздновали ОСЕННИЙ БАЛ.

Конец

Content

А. В. Гнездилов — Доктор Балу
Сундук старого принца
Избранные сказки

Путеводные сказки

Монотипия

От автора

Камень Таиды

Рыжая

Королевский фарфор

Зеленый янтарь

Пророк

Волшебная скрипка

Лаванда

День тумана

Путь

Ждущая

Веер

Девушка и попугай

Вестники

Муза

Призрак

Чай

Русалка

Часы дона Бальтазара

Князь Владимир Одоевский

Турмалин

Разочарованный принц

Дорога

Дон Карлос

Память

Великий часовщик

Тюльпан

Водопад

Тролль

Звездное дерево

Времена года

Джинн

Победа

Завет

Бал неслучившихся встреч

Серебряный рудник

Идеалы

Старая королева

Лицо учителя

Яблоневый эльф

Путь желания

Ключ от королевства

Вальс

Гремучая змейка

Наследство

Клоринда

Линдуловская роща

Чудо орла

Летучий голландец

Мадонна

Украденный город

Ивовая аллея

Кристабель

Старинный замок

Зеркальница

Черный принц

Осенний бал