Корчевский Юрий Григорьевич

Пилот-смертник. «Попаданец» на Ил-2

Глава 1. Катастрофа

Учебные пары закончились, и Иван спешил на трамвай. От Лингвистического университета до электрички можно пройти пешком, не так далеко, да и он не старик, всего двадцать два года, – но тогда он точно опоздает на электропоезд. Два дня в неделю он ездил в соседний город – Ессентуки, где базировался аэродром ДОСААФ. Эти дни были самыми любимыми – ведь он мог летать, полеты же были его страстью. После окончания школы он попытался поступить в военное летное училище, но в те годы шло активное, если не сказать безумное, сокращение военных училищ. Неразбериха, высокий конкурс на место, и в итоге – он оказался за бортом. Успел поступить в Иняз, на отделение романских языков. Почему именно туда, он и сам объяснить не мог. Наверное, выбор больше не сердцем, а прагматизмом продиктован был. Границы открыты, наши люди за рубеж ездят, туристы и делегации к нам приезжают – язык лишним не будет.

Родители его выбору удивились, но перечить не стали: чем бы дитя ни тешилось, лишь бы по подворотням с оболтусами не общалось да на наркотики не подсело.

Но, как ни странно, учеба Ивана увлекла. Девчонок в группе было большинство, а парни хоть и в исчезающем меньшинстве, зато компанейские и умом не обделены.

Однако по авиации Иван скучал. Он скачал на ноутбук все авиационные игры и частенько резался по вечерам, а зачастую – и ночью. Только игры скоро надоели: не было в них настоящего драйва, адреналина. Так, эрзац вроде соломенных валенок у немцев в Великую Отечественную.

А потом как-то на празднике он увидел самолеты аэроклуба, чешские «Л-410» и «Л-39», устаревший «Як-52», выполнившие фигуры высшего пилотажа под крики и аплодисменты восторженных горожан, и сердце защемило: почему не он там, в одном из этих самолетов? С праздника ушел, не досмотрев и в плохом настроении. Дома сразу сел за комп, искать адрес и телефоны аэроклуба. Он был один на все Кавминводы, а это целый конгломерат маленьких курортных городков с общей численностью за миллион человек. От города до города рукой подать, и иногда невозможно понять, где заканчивается один город и начинается другой.

В ближайшую субботу, после окончания занятий, взяв документы, он поехал в аэроклуб. А потом медкомиссия – и вот он уже курсант. Долгие часы и дни теории, потом полеты с инструктором, города сверху как на ладони и горы – вот они, совсем рядом! Бештау, Машук, Железная, а недалеко – и двуглавая, вечно покрытая снегом вершина Эльбруса. И сопровождающее все это пьянящее чувство полета.

После первого полета он был оглушен и даже переговоры по СПУ – самолетному переговорному устройству – помнил плохо. Инструктор только спрашивал его:

– Ты как?

– Нормально! – орал Иван.

Распирающий грудь восторг, когда инструктор дал подержаться за ручку управления, послушные движения самолета… Вечером он взахлеб рассказывал об этих ощущениях друзьям, а те слушали из вежливости и кивали. Ну, полетал – чего же здесь такого? Многие летали пассажирами. Однако когда приземлялись, испытывали облегчение. Полет удался, сели невредимыми. И чего Иван захлебывается от восторга? Самолетик маленький, даже не реактивный, прошедший век.

Но, видимо, не было у них бензина в крови. Иван же небом заболел всерьез, как другие теряют голову от любви. В группе об учебе в аэроклубе и полетах он не говорил – не поймут, у девчонок только и разговоров что о моде и парнях – кто как посмотрел и что сказал. А одногруппники к технике равнодушны были, зато от гаджетов не оторвать. И выдумали же словечко – гаджет! Прямо из мира рептилий, гадов пресмыкающихся! Не нравились ему эти перекосы, когда реальному общению люди предпочитали виртуальное. Но недовольство свое он не выражал никак, каждый сам волен выбирать себе дорогу. Каждый из мальчишек в свое время мечтал стать военным или пожарником в блестящей каске, а вырастали – и деньги заслоняли собой все, заменяя порой чувства, любовь.

А сегодня особый день, и опаздывать было никак нельзя. Предстоял первый самостоятельный полет, без инструктора в задней кабине.

Волновался ли Иван? Конечно! Но все шло отлично. На электричку успел, к аэродрому почти бежал. Быстро переоделся в летный темно-синий, уже застиранный комбинезон, надел шлемофон. Вместе с инструктором повторил план полета и даже прошел пешим по летному полю, кистью руки изображая самолет. Потом с техником обошел самолет, как положено по инструкции. Шасси, рули поворотов, элероны, винт – все осмотрел бегло. Делал он это уже не раз, но сейчас – как внове, ведь рядом уже не будет инструктора, только связь по радио.

Иван поднялся в кабину, застегнул привязные ремни парашюта. Запустив двигатель, проверил показания приборов и сделал жест – убрать колодки! Потом вышел на связь с КДП – контрольно-диспетчерским пунктом.

– Выруливаете на взлетную полосу, взлет разрешаю, – услышал в ответ.

Дав рычаг управления двигателем вперед, он отпустил тормоза, и самолет, подпрыгивая на кочках вроде бы ровного на первый взгляд поля, покатился вперед. «Чулок», как его называли авиаторы, показывал направление ветра. Иван осенил себя крестным знамением. Человеком воцерковленным он не был, но в церковь иногда захаживал. Он дал газ, и самолет, пробежав совсем немного, легко поднялся в небо. Момент отрыва от полосы нетрудно было ощутить по тому, как перестали вдруг стучать колеса.

Иван убрал шасси, повернул кран. Так, теперь ручку легонько на себя. Земля разом уходит вниз, отдаляется. Впереди только капот, а за ним – диск винта. Дальше – только бездонное небо. Красота!

Набрав девятьсот метров, он стал выполнять фигуры по плану – вполне простенькие: вираж, горка, полет по кругу.

Первый самостоятельный полет по кругу короткий, четверть часа всего. Но мотор, надежный и испытанный временем, вдруг чихнул и замолк. Иван на секунду растерялся, но быстро пришел в себя и попробовал запустить двигатель снова. Попытка не удалась. Мотор чихал, но не заводился. В наушниках Иван услышал голос инструктора:

– Что случилось?

– Двигатель встал. Пытаюсь запустить, но не получается.

– Ты только не паникуй, аэродром рядом. Разворачивайся на девяносто влево – и полоса перед тобой.

Иван выполнил указания. Взглянув на стрелку высотомера, он увидел, что там уже семьсот метров. Как положено, выровнял капот прямо на взлетно-посадочную полосу. Однако то ли он резковато заложил вираж, то ли еще что, но скорость у машины упала, и самолет свалился в штопор.

Ивана пробил холодный пот, а в наушниках он услышал крик инструктора:

– Выводи! Ручку вперед, правая нога вперед!

Иван моментально выполнил все действия. Они были вызубрены еще на земле, и он без указания инструктора сделал то же самое.

Самолёт замедлил вращение и стал поднимать нос. Поздно! Высота терялась катастрофически, ее не хватило совсем немного, и самолет плашмя ударился центропланом о землю. Пыль, грохот! Единственное, что успел Иван, – перекрыть кран подачи топлива, чтобы не произошло возгорания. Что самолет, что автомобиль – вся эта техника сделана из металла, и, кажется, гореть, кроме топлива, там вроде бы и нечему, а вот поди ж ты, сгорают за несколько минут. Да что самолет, танки, где одно толстенное железо, горят, как газовые факелы на буровых.

От удара Иван потерял сознание.

Когда он очнулся, уже смеркалось, и он сначала очень удивился – неужели после падения прошло уже столько времени? Потом возник другой вопрос: а где «пожарка», где «Скорая», где инструктор и другие сотрудники аэродрома? Почему не спешат на помощь?

Он прислушался к своему организму. Вроде не болит ничего, а ведь должно после такого удара… Ощупал ноги, руки – все было цело. Расстегнул лямки парашюта, попытался отстегнуть плечевые ремни и как-то мельком обратил внимание на то, что замок у них странный, не такой, к которому он привык. Бросил взгляд на приборную панель и замер. Он понимал, конечно, что надо как можно быстрее покидать самолет, в любую минуту мог произойти взрыв, начаться пожар, но он не мог поверить своим глазам: панель приборов даже отдаленно не напоминала панель самолета «Як-52». Неужели он так сильно ударился головой, что у него начались галлюцинации?

Иван сдвинул почему оказавшийся очень тяжелым фонарь, отстегнул замок ремней привязной системы парашюта и с третьей попытки выбрался из кабины. Отбежав на безопасное, с его точки зрения, расстояние, он оглянулся. Мамочки мои! Да ведь это самолет не его, вернее – не ДОСААФ!

Перед ним был самый настоящий истребитель времен Второй мировой войны. Красные звезды на крыльях и крупно бортовой номер – 019. Самолет был сильно поврежден, крылья почти оторваны, но фюзеляж цел и лопасти винта торчали. Хм, а ведь если бы двигатель во время удара о землю работал, лопасти были бы погнуты. Какая-то нелепость!

Еще не веря в реальность, он сильно ущипнул себя за руку и скривился. Больно! Стало быть, это не сон и не глюки. Иван осмотрел себя. Комбинезон тот же – даже ботинки его. А самолет чужой. Как такое могло быть?

Над его головой, низко, метрах в ста, с ревом прошел самолет. Иван поднял руку, чтобы помахать летчику, да так и застыл – на самолете были немецкие кресты!

Самолет резко набрал высоту, развернулся с переворотом и с пикирования открыл огонь. Иван сначала увидел вспышки на крыльях, где стояли пулеметы, а потом на земле – фонтанчики от пуль. За ревом мотора звука выстрелов не было слышно.

От невероятности происходящего он застыл на месте. Фонтанчики от пуль прошли совсем рядом, пули градом застучали по крыльям. Иван успел опознать модель немецкого самолета – настоящий «Ме-109 BF», иначе говоря – «мессер».

Ни фига себе! Да как же это? Жив он или уже на том свете? А как же университет, родители? Они же волноваться будут!

«Мессершмитт» улетел, превратившись в точку, а Иван сел на искореженное крыло и задумался. Что делать? Если это реальность, то куда идти? У него ведь нет ни малейшего представления о том, какое сейчас время и в какой стороне наши. И есть охота, как будто целый день не ел.

Он пошарил по карманам – ничего. Никаких документов или чего-нибудь съедобного. Блин, вот это он попал! Но надо что-то делать, не сидеть же у самолета. Прилетит еще какой-нибудь немец, стреляющий более точно. А впрочем – не прилетит. Уже начинало смеркаться. Еще четверть часа – и солнце скроется за горизонтом. Стоп! Восток же в другой стороне, вот туда и надо топать.

Иван шел до темноты, пока едва не упал, зацепившись за кочку. Местность была ему незнакома – неровная степь и лес. Он побрел к темнеющему лесу и сел на опушке, опершись спиной о густую ель.

На востоке погромыхивало. «Наверное, дождь будет, гроза, а ель укроет на первое время», – подумал он. Откуда ему было знать, что это громыхает пушками далекий фронт, а не гроза?

Посидев так немного, он почувствовал, как навалилась усталость, свернулся калачиком и уснул.

Проснулся Иван от треска мотоциклетных моторов. Уже рассвело, и в летном комбинезоне стало как-то зябко. Слегка приподнявшись, он увидел, как по лугу едут три мотоцикла с колясками. Первым желанием его было выскочить из-под ели и побежать им навстречу, но он поосторожничал, и, как оказалось, не зря. Когда мотоциклисты приблизились, он увидел, что это немцы. Мышиного цвета мундиры, угловатые стальные шлемы, номера на переднем крыле.

Иван замер: неужели он в немецком тылу? От такой догадки по спине побежали мурашки.

Мотоциклисты направились к подбитому и покинутому им самолету – они явно искали пилота. Остановившись у истребителя, они заглушили моторы, по очереди заглянули в кабину и стали совещаться. Потом вновь оседали своих железных коней и уехали.

Иван перевел дух. Истребитель был сильно поврежден, и он не мог определить его тип – «МиГ-1» или «ЛаГГ». А впрочем, зачем это ему сейчас нужно?

Он пошел по опушке леса – должна же быть поблизости какая-нибудь деревня или хутор. Он хоть узнает, где находится, где наши, кусок хлеба выпросит. Еще бы оружие ему, а то возьмут голыми руками, а попадать в плен ему не хотелось.

Через полчаса хода показались крыши нескольких домов. Бедно сельчане живут: крыши соломой крыты, проводов со столбами не видно, стало быть – электричества нет и радио отсутствует в принципе.

Иван хотел сразу пройти к хутору или починку, но осторожность возобладала. Он залег на опушке и стал наблюдать. Изредка из домов выходили жители – сплошь пожилого возраста. Они кормили кур, косили траву, чистили хлев. Немцев видно не было, и он решился. Перебежками подобрался к околице и только хотел перемахнуть через плетень, как в огород за избой вышел дед.

– Эй! – окликнул его Иван.

– Хто тут? – насторожился дед.

– Я свой, русский. Немцы в деревне есть?

– Не было еще.

Иван осмелел и встал во весь рост. Дед подслеповато сощурился:

– Сталинский сокол?

– Да. Сбили меня.

– Так я видел! Вон там твой аэроплан упал. – Дед показал рукой в ту сторону, откуда пришел Иван. – А потом немец летать стал низко и стрелять.

– Ну да, точно. Только он не попал. А где линия фронта? Где наши?

– Да разве ж я знаю? Мне никто не докладывает.

– Пожевать чего-нибудь у вас не найдется? С утра во рту маковой росинки не было.

– Так ты заходи в избу. Разносолов у нас с бабкой нет, однако накормим.

– Вот спасибо! – Иван перемахнул через плетень, и дед усмехнулся: – Идем.

Они зашли в избу, и дед распорядился:

– Бабка, гость у нас, сталинский сокол. Собери на стол поснедать.

Женщина засуетилась, поставила на стол чугунок с вареной картошкой, на миске – несколько огурцов, головка лука и несколько ломтей ржаного хлеба. По его теперешнему положению – прямо роскошное угощение.

Иван принялся за еду, и вареная картошка показалась ему необыкновенно вкусной. С голодухи или и впрямь вкусная?

Прожевав немного, Иван спросил:

– А какое сегодня число?

Дед обернулся к отрывному календарю, висевшему на стене, и обстоятельно заявил:

– Двадцать шестое июня одна тысяча девятьсот сорок первого года.

– А деревня ваша где?

– Известное дело где – в Белоруссии.

– А район? Город какой поблизости?

– Хутор у нас, не деревня. Называется Сняты. А город Слуцк. Правда, до него верст десять-пятнадцать. Да кто их считал, версты эти?

Вот это Иван попал! Начало войны, самое тяжелое время. Наши отступают по всем фронтам, несут потери, в штабах неразбериха. А сверху идут приказы – отбросить врага контрударом. А чем отбросить, когда только за первый день войны Западный Особый военный округ потерял сорок процентов самолетов? И почти все они были сожжены на аэродромах во время налетов вражеской авиации. И летчиков было потеряно много. Летуны имели голубую униформу, и немецкие летчики высматривали их среди отступающих частей. Не редкость было, когда «мессер» гонялся за одиноким авиатором, пытаясь его расстрелять.

Иван, получив важную для себя информацию, продолжил еду, дед же, в свою очередь, стал задавать ему неудобные вопросы:

– Ты вот объясни мне, милок, как так получилось? Парады проводили, товарищ Сталин говорил, что врага будем бить на его территории. А гуторят – немцы уже под Минском.

– Неожиданно напали, отец. Погоди, подойдут из тыла подкрепления – мы еще погоним его с нашей земли.

– Ох, чует мое сердце – не скоро это будет! У немца армия сильна, по себе знаю. Воевал я с ними с пятнадцатого по семнадцатый год.

– Не говори так больше никому, дед.

– А кому ты доложишь?

Продолжить разговор они не успели – послышался далекий шум.

– Сынок, посмотри, – что там?

Иван выглянул в окно. Из-за угла показался бронетранспортер, смахивающий на железный гроб, и три мотоцикла.

Иван только крикнул:

– Немцы пожаловали!

Он схватил со стола кусок хлеба, затолкал в рот картофелину и выскочил на крыльцо. Перебежал огород, перепрыгнул плетень и кинулся в лес.

Бежал, пока не стих шум моторов. Бежал и удивлялся: надо же, на своей земле, а петляет от врага, как заяц!

Остановившись на минуту, Иван прожевал картошку и принялся за хлеб: неизвестно, когда еще удастся поесть, надо подкрепиться.

Съев все до последней крошки, он определил стороны света по стволам деревьев и направился на восток – надо было идти к своим.

Иван был в угнетенном состоянии. Он на своей территории, но она занята немцами. Другое время, другие, военные и суровые, законы. А у него – ни документов, ни «легенды». Вот выйдет к своим, и не исключено, что отведут его в Особый отдел. Что он там скажет? Что попал сюда из двадцать первого века? Да его сразу к стенке поставят, никто и разбираться не будет. Немцы ведь и в самом деле засылали в наш тыл разведывательные и диверсионные группы. Они наводили панику, резали линии связи, убивали наших командиров. И он запросто попадет под этот каток. Для него – личная трагедия, но что она значит по сравнению с трагедией огромной страны? Армия к войне не готова, штабы ситуацией не владеют, фронты под напором танковых клиньев врага быстро меняют очертания, а Сталин в растерянности.

Но Иван решил для себя: он будет биться с врагом до тех пор, пока руки в состоянии будут держать оружие. Деды его не посрамили чести, так неужели он слабее духом? Пришли для страны тяжелые времена, и он не вправе остаться в стороне.

С запада нарастал тяжелый гул.

Иван поднял голову. На высоте около полутора тысяч метров шли немецкие бомбардировщики. Он сразу опознал силуэты «Юнкерсов-88», видел их не раз на Plane.ru. Вот обнаглели, гады, идут как на параде, без прикрытия истребителей.

Однако Иван ошибался. Прикрытие было, но выше и немного в стороне. Из-за деревьев, невидимый раньше, вынырнул наш «И-16», прозванный «ишаком». Он сразу стал набирать высоту и с ходу всадил очередь из пулеметов в брюхо идущему первым «Юнкерсу». Иван сам видел дымные трассы, воткнувшиеся во вражеский бомбардировщик. «Юнкерс» взорвался в воздухе.

«Ишак» отвалил в сторону, и тут же сверху на него свалилась пара «мессеров». Имея преимущество в высоте и скорости, разделались они с нашим истребителем быстро. Несколько пушечных очередей – и «И-16» задымил, от него стали отваливаться куски обшивки.

От падающего самолета отделилась фигурка летчика, и почти сразу же над ним расправился купол парашюта.

– Ох, рано ты его раскрыл, брат! – подосадовал Иван, уже предчувствуя, что сейчас последует.

«Мессеры» сделали еще один заход и прицельным огнем из пулеметов расстреляли пилота. Иван сам видел, как темный комбинезон летчика стал пятнистым и через дыры проглядывало кровавое белье.

Немцы понеслись дальше, а мертвый пилот опускался в лес, и Иван побежал к месту его предполагаемого падения.

Сначала он увидел купол на дереве – под ним болтался на стропах пилот. Ноги его едва не доставали до земли.

Иван взобрался на дерево и стал дергать стропы. В какой-то момент сучья не выдержали, обломились, и тело пилота рухнуло на землю. Иван и сам едва удержался, чтобы не упасть. Осторожно он слез на землю.

Ему хватило одного взгляда на пилота, чтобы понять – мертвее не бывает. Голова летчика была размозжена, живот и ноги изрешечены пулями.

Мертвых Иван боялся, даже на похороны не ходил. А теперь присел рядом, посмотрел на окровавленное лицо. Потом достал из нагрудного кармана его комбинезона документы. В первые месяцы войны пилоты летали с документами, но затем вышел соответствующий приказ, и перед вылетом пилоты стали сдавать личные документы комэску или в штаб. Документов было три: комсомольский билет, красноармейская книжка и пилотское удостоверение.

Иван всмотрелся в фото на комсомольском билете. Молодой парень, и чем-то на него, Ивана, похож: такие же светлые волосы, только стрижка короче. Сколько же ему лет? В билете год рождения – двадцать второй. Да, погибший пилот моложе Ивана, ему всего девятнадцать лет. А мужества и храбрости герою не занимать. В одиночку бросился на бомбардировщики и истребители.

Иван раскрыл красноармейскую книжку. Сержант Кравчук Николай Емельянович, одиннадцатая авиадивизия. Не успел дослужить парень до офицерского звания, и наград нет. Пилотское свидетельство – окончил Ейскую авиашколу. Фото, печати, подписи начальников – все как положено. Документы еще новые, не потертые.

Иван положил их в карман своего комбинезона. Надо будет отдать командирам, когда к своим выйдет, рассказать, как погиб пилот. И схоронить бы надо его по-человечески, а чем могилу рыть? Ни лопатки саперной – ни даже ножа.

Иван снял с пилота планшет на длинном ремешке – там была карта. Для пешего хода она была не очень пригодной, мелких деталей нет. А вот для скоростного самолета – в самый раз. Отметок на карте нет. На поясе пилота кобура с пистолетом.

Иван расстегнул пояс на убитом, снял кобуру, прицепил ее на свой пояс и вытащил пистолет. Он был новым, с незатертым воронением, «ТТ» тридцать восьмого года выпуска. Выщелкнул обойму, маслянисто засветились патроны. Несколько раз передернул затвор, пощелкал курком. Оружие в руке вселяло некоторую уверенность. Только попадет ли он в цель, когда надо будет? Из пистолета, малокалиберного «марголина», он стрелял несколько раз в тире ДОСААФ, но и только. В круг попадал, но ведь он большой и стоит неподвижно.

Иван защелкнул обойму и вложил пистолет в кобуру. Потом стал дергать за стропы, стараясь стащить шелковый купол с дерева на землю, – с воздуха он был заметен.

Пока он раздумывал, что предпринять, в отдалении послышалось несколько выстрелов, потом автоматная очередь. Следом ударил винтовочный выстрел – уже ближе. Не время стоять.

Иван бросился бежать. «Чего тут нашим стрелять? – резонно рассудил он. – Значит, это немцы».

Он бежал, лавируя между деревьями, начал продираться через высокие кусты и неожиданно свалился в узкий и длинный овраг, по поросшему травой склону съехал на пятой точке на самое дно. Остановившись, затих и слушал.

Через несколько минут послышался треск веток, а потом вниз на животе съехал красноармеец – без пилотки. Однако трехлинейку он крепко сжимал в руке. Увидев Ивана, замахнулся прикладом:

– Ты кто такой?

– Русский я, свой! – Иван испугался, что красноармеец сейчас приложит его прикладом.

– А! – сразу успокоился красноармеец. – Ты молчи, немцы рядом.

Боец упал на траву. От бега он запыхался и дышал тяжело.

В стороне ударили несколько автоматных очередей.

– У тебя патроны есть? – прошептал боец.

– К пистолету только.

– Жаль, у меня патронов нет.

Петлицы у бойца были черные, и значок непонятный. Иван знал, что петлицы такого цвета имели технические войска – танкисты, артиллеристы, связисты.

Выстрелов в лесу не было слышно, и боец подполз к Ивану:

– Ты летчик, что ли?

– Летчик.

– А я с бронепоезда, восьмой дивизии. Пулеметчиком был.

– А где твой бронепоезд?

– Разбомбили. Мы на станции стояли, бронепоезд пополнял запасы воды и угля. И вдруг налетели эти. Я и понять ничего не успел, а вагоны бронированные как консервные банки разорваны.

– Повезло, что жив остался.

– М-да, наших, похоже, много полегло. Меня Алексеем звать.

– А меня… – Иван не успел договорить, потому что Алексей закрыл ему рот грязной ладонью. Сверху послышалась немецкая речь – немцы говорили о пропавшем неизвестно куда русском. Потом они ушли, и Иван решил назваться именем погибшего пилота – его документы сейчас могли позволить Ивану выжить.

– Николай, одиннадцатая авиадивизия.

– Сбили?

– Сбили, – вздохнул Иван, вспомнив участь пилота «ишака».

– Поесть ничего нет?

– Нет.

– А говорят – у летчиков кормежка знатная, даже белый хлеб дают.

Иван промолчал. О нормах довольствия во время войны он не знал, а врать не хотел. Алексей, похоже, парень боевой, хороший.

– Кажется, немцы ушли, выбираться пора, – предложил Иван.

– Идем налево. Видишь, там овраг кончается, а здесь склоны крутые.

Они выбрались, выпачкав обмундирование травой.

– Мы как лешие теперь, – усмехнулся Алексей. – К своим бы выбраться.

– Идем лесами, на дорогах немцы.

– А я двух фашистов убил, – похвастался Алексей. – Как думаешь, медаль дадут?

– За двух? Нет, мало. Да и свидетелей нет.

– Это верно, – согласился Алексей. – Откуда в лесу свидетели?

Они шли молча около получаса и вышли на большую поляну в лесу, которую разделяла грунтовка. На ней стояла разбитая бомбежкой наша автоколонна из восьми грузовиков. Несколько грузовиков сгорели, и от них тянуло гарью. И везде – трупы наших бойцов в нелепых позах. Видимо, при налете бойцы прыгали с машины и разбегались. Да, поздновато спохватились, за воздухом не следили. Опыта не было.

От неожиданного зрелища Иван с Алексеем замерли.

– Ни фига себе! – первым пришел в себя Алексей.

Они пошли к машинам. Алексей остановился, отстегнул у одного из бойцов подсумок с патронами и сразу снарядил обоймой магазин.

– Давай жратву поищем? – предложил он.

– Нехорошо как-то, вроде мародерства.

– Им оно уже не нужно, а нам топать, – рассудил Алексей.

В машинах нашлись ящики с армейскими сухарями и тушенкой, и Алексей сразу набил свой вещмешок провизией.

– О, харчем запасся! А ты не стой, поищи себе оружие. Что тебе твой пистолетик? Пукалка!

И в самом деле, при боестолкновении с немцами пистолет – помощь слабая. Но винтовка длинная, а магазин всего на пять патронов.

Иван подобрал себе «СВТ-40».

– Брось ее к чертям! – посоветовал Алексей. – «Светка» – оружие ненадежное.

– Какая Светка? – не понял Иван.

– Ну, «СВТ». Бойцы ее так называют.

Жалко, выглядит винтовка неплохо. Не знал тогда Иван, что винтовка в хороших и умелых руках – оружие неплохое. Морская пехота до 1943 года была вооружена «Светами», и никто не жаловался. Моряки – народ технически грамотный, и при должном уходе, чистке и смазке винтовки эти служили им верой и правдой.

Немцы с удовольствием брали себе трофейные «СВТ», даже вооружали ими свои части. Иногда немецкие пехотинцы перекупали «СВТ» друг у друга, и цена доходила до ста пятидесяти рейхсмарок, месячного жалованья унтер-офицера.

Но Иван подробностей этих не знал, и потому, послушав попутчика, поставил винтовку у грузовика.

После недолгих поисков он нашел в кабине, рядом с убитым младшим политруком, пистолет-пулемет ППД с двумя дисками к нему.

– Вещь! – одобрил Алексей. – Только к нему вагон патронов надобен. Тр-р-р – и диска нет. Но всяко лучше «Светы», бери.

Они отошли от колонны на километр и сели в чаще леса на ствол поваленного дерева.

– Давай подкрепимся, брюхо к спине прилипло, – предложил Алексей.

Он вытащил из кармана перочинный нож, ловко вскрыл две банки тушенки и поставил их на ствол упавшего дерева, как на стол.

– А чем есть-то?

– Ты что, барин? Пальцами ешь, – и сам запустил палец в банку, выудил оттуда кусок мяса и положил себе в рот.

Тушенка пахла замечательно, не так, как нынешние, и Иван, плюнув на приличия, последовал совету.

Под сухари мясо пошло хорошо. Только ржаные сухари были такими жесткими, что хруст их, казалось, слышался далеко.

Они съели по банке тушенки, по четыре сухаря, и Алексей растянулся на траве.

– Житуха! Передохнем малость – и в путь. Сам знаешь, в армии после обеда старшина полчаса трогать не имеет права.

И тут же захрапел – да громко, с переливами.

Иван удивился. Только что разговаривал с ним – и вдруг глубокий сон.

Он вытащил из кармана документы погибшего пилота – нужно было досконально изучить их, пока Алексей спит, иначе можно проколоться.

Иван читал все, даже надписи на печатях. И потому на комсомольском билете смог прочитать на печати, что выдан он в Ростове-на-Дону. Стало быть, этот Кравчук жил там до войны.

Он изучил документы до последней точки, вызубрил все, и, закрыв глаза, повторил несколько раз. Коли так получилось, он теперь должен стать этим Кравчуком и продолжить его дело.

Внезапно подал голос Алексей:

– Что, решил избавиться от документов? Или немцам сдаться?

– Ты что, переспал или недоел?

– А чего ты на них пялишься?

– На тебя смотреть прикажешь? Так храпел, что все звери в округе разбежались, прямо как трактор.

– Есть такой грешок, – смутился Алексей.

Иван убрал документы в карман и попытался определиться по карте, где они находятся. Слуцк нашел, а вот деревень на карте почти не было, только крупные села. Масштаб не тот, сюда бы карту для пехоты. Да и качество у карты неважное. Иван, даже сам того не желая, сравнивал ее с современными ему картами, более четкими и детальными.

– Где мы?

– А черт его знает! Где-то здесь, – он ткнул в карту пальцем.

– Знать бы еще, где наши.

– Топать надо.

Алексей рывком поднялся с земли. Вздремнул он немного, минут двадцать, но после еды и сна сил у него явно прибавилось. Шагал быстро, и Иван иногда отставал.

– Прибавь шагу, что ты как на прогулке, – время от времени оборачивался к нему Алексей. – Ты кто по званию?

– Сержант.

– А я рядовой. У тебя на комбинезоне знаков отличия нет. Почему?

– А кому в кабине самолета на них смотреть?

– Резонно.

Внезапно послышался гул моторов. Судя по звуку, впереди была дорога.

Пригнувшись, оба подобрались поближе.

Метрах в тридцати от опушки шла немецкая колонна. Мотоциклы, огромные грузовики, тягачи, несколько бронетранспортеров на колесно-гусеничном ходу, потом танк Т-II c танкистами, сидящими на броне и пьющими из горлышка бутылки вино.

– Вот сволочи, как у себя дома! – не сдержался Алексей. – Стрельнуть бы сейчас, одного-двух успел бы положить.

– Ты что, сдурел? Их сотни, а может, и тысяча. Прочешут лес – и нам конец.

– Сдрейфил? Зато повеселимся от души. Уж десяток-то я точно положу.

– Мало врага убить, надо самому выжить, чтобы победить в конечном счете.

– Как по-написанному шпаришь, прямо наш политрук на занятиях. А по мне, видишь врага – убей его! Ты откуда?

– Ростовский, – вспомнил Иван печать на комсомольском билете.

– Ха! Ростов-папа! А я из Одессы-мамы!

– Моряком был?

– Не! У моря жил, а воды боюсь. У меня все дружки во флот рвались, в морское училище пошли или в порт работать. А по мне, так на земле надежней.

Они разговаривали почти не таясь, за грохотом двигателей и гусениц все равно слышно было плохо.

Колонна прошла. Над дорогой висела пыль, сильно пахло бензином, отработанными газами.

Иван потянул носом:

– Бензин у них какой-то не такой, запах совсем другой.

– У них все другое: бензин, машины – да и душа, наверное, другая. Хорош болтать, перебегаем дорогу.

Они перебежали дорогу, и очень вовремя, потому что снова послышался шум и вдалеке показалась новая воинская колонна.

– Во прут! И откуда у них столько техники? А наша тогда где? – Алексей был явно обозлен.

– Сам знаешь, под ними вся Европа. Заводы в Чехословакии, Австрии, Франции на них работают. И трофеи огромные.

– Да знаю я! Только одно дело – знать, а другое – видеть все это перед собой.

Дальше они шли около часа. Натыкаясь на деревни, обходили их стороной. Немцы перли по дорогам, и до мелких населенных пунктов на занятой территории руки у них пока не доходили. Они были в упоении от быстрых побед, верили в гений своего фюрера и надеялись, что Москва скоро падет и осенью они будут квартировать в покоренной столице русских. Ведь так уже было во Франции, Бельгии, Варшаве и других странах. И пока все шло так, как и обещал им их бесноватый фюрер. Страны падали под гусеницы немецких танков за считаные дни, и, судя по быстрому продвижению по этой дикой России, с нею будет то же самое.

А то, что страна дикая, не вызывало у немцев никаких сомнений. Дороги просто в ужасающем состоянии, асфальтированных шоссе почти нет, а имеющиеся можно пересчитать по пальцам одной руки. Такие народы годятся лишь для того, чтобы быть прислугой у великой арийской нации.

Но не тут-то было! Пройдет первоначальный шок, и немцы осознают всю глубину своих заблуждений. Но достанется все это горьким опытом и дорогой ценой. Две страны понесут наибольшие людские и материальные потери в этой войне – это СССР и Германия. И только Иван знал, что пройдут десятилетия, и Америка будет внушать всему миру, что победители-де они, американцы, а остальные страны лишь помощники, сыгравшие второстепенную роль.

В лесу запахло горелым железом, бензином, и Иван подумал, что где-то недалеко стоит на дороге еще одна разгромленная колонна. И ошибся. Они вышли на опушку леса, и он увидел, что впереди – полевой аэродром. Только не немецкий, а наш, полностью разгромленный. Виднелись остовы сгоревших самолетов, автомашин авиатехнических служб, трупы людей в комбинезонах, голубой летной форме и армейских гимнастерках. Немцы нанесли внезапный удар авиацией по аэродрому.

В первые дни войны Германия нанесла массированные удары по разведанным целям: армейским складам, топливохранилищам, танковым паркам, аэродромам, казармам. РККА понесла ужасающие потери. Еще не вступив в бой, СССР потерял много боевой техники, в том числе – новейших образцов. И сейчас парни видели перед собой кладбище самолетов. Грустно и горько было смотреть на все это. Над аэродромом стоял густой запах гари, тления человеческих тел, запах смерти, запах войны.

– Давай вокруг обойдем, – предложил Алексей.

– Сам тебе хотел это предложить.

Они направились в обход по краю аэродрома. Иван периодически кидал взгляды направо. Обгоревшие фюзеляжи шпангоутами напоминали ребра скелетов, двигатели от жара оплавились, вместо колес шасси – только проволока.

Иван отвернулся от грустного зрелища, но Алексей вдруг толкнул его в бок:

– Смотри!

– Чего смотреть, только сердце надрывать!

– Самолет! Ей-богу, целый!

Маленький допотопный «У-2» стоял под маскировочной сеткой на краю аэродрома, немного в стороне от линейки остальных самолетов, потому и уцелел при бомбежке. Архаичного вида: двигатель открытый, цилиндры торчат, даже штанги толкателей на виду. Обтянутый перкалью фюзеляж, проволочные расчалки крыльев – прошедшая эпоха, по сравнению с ним «Як-52», на котором летал Иван, – космический пришелец.

Они подошли к самолету. Иван хотел посмотреть на этого «динозавра» вблизи – когда еще представится такая возможность.

Тем не менее «У-2», эта летающая парта для нескольких поколений советских пилотов, был хоть и примитивен, но прост в управлении. Его было сложно свалить в штопор, но если это получалось, выходил он из этой смертельной фигуры высшего пилотажа элементарно. Брось управление, не мешай машине, и она сама прекращает вращение, поднимает нос и переходит в горизонтальный полет.

Иван обошел маленький самолетик – он показался ему убогим и ненадежным. И как только летали на таком? Но «У-2» не имел видимых повреждений.

– Слушай, Николай! Ты же летчик! Самолет – вот он, и даже кабины две. Чего мы топаем? Давай улетим!

Иван замер от его слов. А что? Это идея! Только приборы ему незнакомы.

Он взобрался на крыло и заглянул в открытую кабину. Несколько тумблеров, пара кранов, скудные приборы. Только как его запустить? В документальных фильмах он видел, как механики крутили воздушный винт. Попробовать можно, надо только выяснить, заправлен ли самолет. Вероятно, этот самолетик был связным, служил при штабе авиаполка. Но почему его, исправный, бросили – загадка. А может, летчик погиб? Сколько их – пилотов, механиков, прибористов и вооруженцев лежит на взлетном поле?

Пробка бензобака располагалась на виду, прямо перед козырьком кабины. Иван открутил ее и понял, что бак полон – бензин плескался у самого верха.

Иван уселся в кабину и стал осматриваться. Так, вот кран подачи топлива. Тумблер включения зажигания – это главное для запуска. Ручка управления, педали, рычаг управления двигателем – все на привычных местах. Пожалуй, можно попробовать, что-то было манящее в предложении Алексея. Чего скрывать, перехода через линию фронта он побаивался, военного опыта – никакого. Как перейти линию окопов и траншей, если там неприятель? Он даже предположить не мог, что в эти дни не было сплошной линии фронта. Немцы наступали клиньями, ударными бронированными кулаками, концентрируя танки и пехоту на узких участках. И были места, иногда доходящие в ширину до десятка километров, где не было ни немцев, ни наших войск.

– Ну, что скажешь, летун? – Алексей нетерпеливо топтался рядом с самолетиком.

– Проверни несколько раз винт, а когда я скажу, крутани его резко. Только руки не подставляй, Красной Армии инвалиды не нужны.

– Понял!

Алексей повеселел. Он взялся за деревянный винт и провернул его несколько раз. Ритмично шипел поступающий в цилиндр воздух.

Иван щелкнул тумблером зажигания:

– Давай!

Алексей резко крутанул винт и отскочил.

Мотор чихнул, выпустил клуб серого дыма и заработал – неровно, с перебоями. Однако спустя несколько секунд застрекотал ровно.

– Сетку убери! – крикнул Иван и показал руками.

Алексей понял и шестом, который лежал на земле, приподнял с крыльев маскировочную сетку и убрал ее за самолет. Потом неловко влез на крыло и забрался в заднюю кабину.

– Трогай! – как извозчику, закричал он Ивану.

Иван осторожно добавил газу. Сердце колотилось, во рту сохло. Вот же дурак! Один самостоятельный вылет за плечами, окончившийся плохо, «У-2» вообще не знает, видит вживую впервые – и задумал лететь! Да еще время военное. Не сам грохнется, так собьют. Машина тихоходная, вооружения нет. Авантюрист, на что рассчитывает?

Иван ругал себя последними словами. Надо было хотя бы пройти по ВПП, взлетно-посадочной полосе, посмотреть, в каком она состоянии. Может, вся в воронках, может – с нее взлететь невозможно… Да, видно, ему помогал ангел.

Самолетик выкатился к лесу, Иван дал правую педаль вперед и развернул «У-2» носом к ВПП. Было непривычно. На «Як-52» шасси с носовым колесом, фюзеляж параллельно земле, обстановка на аэродроме хорошо видна. На «У-2» вместо хвостового колеса костыль, фюзеляж под углом к горизонту, и перед вылетом видно только вращающийся винт и капот с выступающими цилиндрами двигателя.

Иван отклонился влево – так хоть стало видно, куда направлять самолет на земле. Он выбрал ориентир – ель на другом конце аэродрома, и дал полный газ. Мотор взревел, и самолетик начал разбег. Иван старался не шевелить ногами, чтобы не отклонить рули направления.

К его удивлению, самолетик пробежал совсем немного. Иван не тянул на себя ручку управления, самолетик сам оторвался от земли. Высота быстро росла: два, десять метров.

Сзади закричал Алексей, и Иван обернулся. Двигатель был маленьким, слабым, а реву много.

– Развернись! – кричал Алексей. – К немцам летим!

Иван кивнул и посмотрел на компас.

Сначала он набрал небольшую, метров сто, высоту, потом заложил вираж, разворачивая самолет на сто восемьдесят градусов.

Алексей снова что-то закричал.

– А? – обернулся Иван.

– Красота! – рот Алексея растянулся в улыбке.

Под самолетом проносилась местность – реки, лес, деревенька. Низковато, все проносится быстро, и потому сложно ориентироваться.

Иван осторожно потянул ручку, поднимая самолет выше. Высотомер показал триста метров. В самый раз.

Впереди, по укатанной грунтовке, пылила автоколонна. Ивану обойти бы ее стороной, а он самоуверенно решил пройти над ней – так короче путь.

С земли звезды на крыльях рассмотрели, и хотя «У-2» немцы всерьез не приняли, стали стрелять по самолету. Тут, наконец, до Ивана дошло, что нельзя лететь по прямой, собьют. Он стал закладывать виражи – влево, вправо. Одним словом – змейкой шел.

Колонна быстро осталась позади.

Видимых повреждений самолет не получил, двигатель работал исправно, и Иван продолжил полет.

Снова закричал Алексей, и Иван обернулся. Алексей показывал рукой назад и вверх. Черт! Сзади, значительно превосходя их по высоте, шел одиночный «мессер». Иван был сосредоточен на управлении, не следил за задней полусферой, и если бы не Алексей, быть бы им сбитыми.

На первом этапе войны «У-2» был легкой добычей немецких летчиков. В дальнейшем эти самолеты использовали на фронте как легкие ночные бомбардировщики, а днем в своем тылу – как связные или санитарные.

Иван положил планшет с картой на колено – надо было сориентироваться на местности. Он увидел внизу слияние двух небольших рек и нашел это место на карте. Да вот разочарование – совсем рядом с обрезом карты. Видимо, наши штабисты и снабженцы не думали, что боевые действия зайдут так далеко в наш тыл. Нужна была другая карта, захватывающая восточные области Белоруссии и Смоленскую область. Иван разочарованно вздохнул.

«Мессер» прошел значительно выше их, не заметив. Сверху «У-2» раскрашен зеленой краской и сливается с местностью. Однако вывод Иван сделал. В кабине было зеркальце, дающее обзор задней полусферы, и теперь он чаще поглядывал назад. Стыдоба: представился летчиком перед Алексеем, а сам не удосужился наблюдать за воздухом сзади. Он понимал, что сейчас им просто повезло. Но получается – накаркал.

Навстречу «У-2» на высоте полутора тысяч метров с передовой возвращались «Хейнкели-111» с охранением в виде пары «Ме-109». Вот они-то, приметив учебный самолетик, решили поразвлечься. Что может им противопоставить безоружный и тихоходный самолет? Ведущий спикировал, ведомый – за ним. Засверкали огоньки пулеметов.

Иван, не зная, что предпринять, дал ручку управления вперед. Самолетик нырнул вниз, и трассы прошли выше.

«Мессеры» с ревом пронеслись над ними со значительным превышением высоты. Но и Иван теперь шел низко, в сотне метров над землей. Второго шанса резко снизиться уже не было.

Иван смотрел то вперед, то в зеркальце. Там появились две точки, увеличивающиеся на глазах. Ну да, это «мессеры» с их скоростью быстро догоняли безоружный фанерный самолетик.

Когда до переднего «мессера» осталось метров триста, Иван сделал крутой левый вираж. Немец открыл огонь, но на секунду опоздал, и снова дымные трассы прошли мимо.

Истребители сделали «горку», развернулись и стали набирать высоту, догоняя бомбардировщики, а Иван ощутил, что комбинезон на спине у него мокрый от пота. Ох, не зря говорят, что пьяным, дуракам и новичкам везет.

Сзади снова заорал Алексей. Иван обернулся к нему:

– Да когда ты угомонишься?

– Живот схватило – спасу нет. Садись, не могу уже…

Вот неладная! Иван стал высматривать подходящую площадку. Вон слева луг, по размерам подходит.

Иван довернул самолет, убрал газ и едва опустил ручку. Самолет чиркнул колесами землю, дал небольшого козла, а потом коснулся шасси неровного луга. Остановился он быстро, пробег был не больше семидесяти-восьмидесяти метров. Из задней кабины быстро вылез Алексей, расстегнул брюки и присел рядом с самолетом.

Иван в душе был горд собой. Самостоятельно взлетел, самостоятельно сел, да еще и от «мессеров» ушел. Повод для гордости есть, учитывая, что с «У-2» он незнаком.

Алексей взобрался на крыло. Лицо его было бледным, глаза от испуга округлились.

– Ты… ты… ты знаешь, куда сел?!

– На луг.

– На минное поле! Видишь, кочки стоят? Ты приглядись, они же в определенном порядке расположены! В природе такого не бывает.

От страха у Алексея тряслись губы.

– Это все твое брюхо! – напустился на него Иван. – Садись, садись! Вот я и сел…

– Откуда мне знать было! Ты как накренился, так я едва из кабины не вывалился, еле за борта удержался.

– Ты разве не пристегивался? – удивился Иван.

– А ты разве меня предупредил?

Тогда Иван не подумал об этом: все его мысли были поглощены процессом запуска мотора, а потом взлетом.

– Залезай в кабину и пристегнись.

Алексей забрался в кабину, вытянул из-под себя ремни, повозился и защелкнул их.

Выбора у Ивана не было. Либо придется взлетать по минному полю, либо покидать самолет и топать пешком. Гарантии, что мина не сработает, не было ни в том, ни в другом случае.

Он дал газ, двинув ручку управления двигателем вперед до отказа. Едва самолет начал разбегаться, двинул рукоятку рулей вперед. Самолет послушно поднял хвост. Костыль и так царапал по земле и мог зацепить взрыватель мины. Но повезло, самолет поднялся в воздух. Нет, слишком много опасных приключений для одного дня.

Иван почувствовал, что устал. Сейчас бы отдохнуть, прикрыть глаза, перевести дух, собраться с мыслями. Он посмотрел на компас и довернул вправо. Надо держать стрелку на девяносто градусов, тогда мимо своих не промахнешься. Знать бы еще, на сколько минут или часов лета хватит горючего…

Через полчаса полета самолет обстреляли снизу. Иван даже не понял, кто и откуда, похоже – пехотинцы. Он поднял самолет выше – так труднее было прицелиться и попасть.

Еще через полчаса из задней кабины закричал Алексей. Иван обернулся и поднял ухо шлемофона.

– Наши внизу!

– Точно?

Иван заложил вираж, снизился. Внизу стояли наши бойцы. По крайней мере, форма на них была зеленого цвета, а не серого, как у немцев. К тому же они не стреляли по самолету, а подбрасывали в воздух фуражки и размахивали пилотками.

Иван решил садиться – место было подходящим, ровным. Он убрал газ до холостых оборотов, и самолет стал планировать, медленно теряя высоту. Вот толчок колес – и они покатились по полю. Когда до бойцов оставалось полсотни метров, Иван выключил зажигание. Всем хорош самолетик: послушен, устойчив, прост в управлении, а тормозов нет.

Наконец мотор стих, самолет остановился.

Иван похлопал его по борту:

– Спасибо!

– Это ты кому? – удивился Алексей.

– Да самолету же!

– Он ведь не живой, чего с ним разговаривать?

Оба выбрались из кабины. Иван по привычке поправил комбинезон, Алексей собрал складки гимнастерки на спине. Перед ними была группа – около взвода – наших бойцов. Если судить по фуражкам, двое из них точно были командирами. Бойцы, вплоть до старшего сержанта, носили пилотки.

Интуитивно просчитав, кто есть кто, они направились к бойцам.

Подойдя, Алексей доложил:

– Боец Терехин, восьмой дивизион бронепоездов!

Стоявший перед ним лейтенант не мог сдержать улыбки:

– А где твой бронепоезд, боец? Вот летчик на самолете прибыл, как и положено.

Иван шагнул вперед:

– Сержант Кравчук, одиннадцатая авиадивизия, сто двадцать второй полк.

– Документы есть?

Иван и Алексей подали свои документы. Лейтенант ознакомился с ними, вернул.

– Задание выполняли?

– К своим добираемся.

Лейтенант построжал лицом:

– Вы в тылу, до передовой тридцать километров. Драпать вздумалось? Сдать оружие, документы и ремни.

Во, блин, попали! Такого никто из них не ожидал. Конечно, пирогами или хлебом-солью встречать их никто не собирался, но вот так сразу изъять у них оружие и документы? Выходит, их арестовали?

Глава 2. Особист

Алексей же возмутился:

– Да мы же свои! Я сам, вот этими руками убил двух немцев!

– Это ты в Особом отделе расскажешь. Не виноват – выпустят.

НКВД и Особого отдела боялись. Подозревали, что зачастую невиновным давали большие сроки, а то и расстреливали. Пытки не всякий мог выдержать, вот подследственные и оговаривали себя, подписывали протоколы и признания в деяниях абсолютно диких, просто невозможных. В условиях военного времени трибуналы работали споро. Конечно, каждое государство имеет право защищать себя от предателей, изменников и иностранных разведчиков. Предатели были в каждой воюющей стране. Кто-то старался спасти себе жизнь, другие продавались за кусок хлеба, некоторые – по идейным соображениям, ненавидя власть, – причины были разные. Но только в СССР мнимых предателей оказалось слишком много. Нигде больше не было такого количества лагерей и столько расстрелянных – уж эту часть истории Иван знал хорошо. И теперь, при словах об Особом отделе, мурашки побежали по коже.

По команде лейтенанта двое бойцов с винтовками в руках отконвоировали их в деревню неподалеку и передали особисту. Им оказался средних лет старший лейтенант. Он почти беспрерывно курил, и в комнате висели клубы дыма.

– Сами признаетесь? – с ходу спросил он.

– Мне не в чем признаваться! Я был на оккупированной немецкими войсками территории, но не в плену, – твердо заявил Иван. Первого начали допрашивать его, Алексей ждал своей очереди в коридоре.

– А как оказались в нашем тылу? Почему вас задержали не на передовой?

– На самолете за минуты пролетели. У меня карты не было, где линия фронта – непонятно.

– У тебя же планшет с картой изъяли! Врешь!

– Сами посмотрите, карта кончилась еще за Слуцком.

– Рассказывай подробно.

Иван рассказал, как вылетел на задание на «ишаке», был сбит и выпрыгнул с парашютом. Встретил в лесу Алексея, и они решили вместе выходить к нашим. По пути наткнулись на разбомбленный аэродром. Один из самолетов оказался цел, на нем они и прилетели.

– Все?

– Все.

– Складно говоришь. Ладно, проверим.

Особист вызвал конвоира, Ивана увели в сарай и заперли. Сарай был дощатым, доски гниловатые, и запросто можно было оторвать одну из них и выбраться. Только вот документы его остались у особиста, и своим побегом он только усугубит подозрения в свой адрес.

Иван уселся на ящик, стоящий в углу. Вот положение! Не предатель, но если начнут копать всерьез, проверки он не выдержит. Есть много деталей, которых он не знает. Спросят, к примеру, фамилии летчиков его звена или фамилию командира эскадрильи – и все, абзац!

Настроение у Ивана было подавленное.

Через полчаса в сарай втолкнули Алексея.

– Ну, что? Как?

– Хреново, – ответил тот. – Особист склоняет меня подписать бумагу, что ты немецкий агент.

– Я? Ты же сам видел самолет, сам предложил улететь.

– Чтобы лопнули мои глаза! Лучше бы мне его не видеть! Добрались быстро, прямо экспресс. А кончиться все это может плохо.

Оба замолчали. Перспективы их не радовали, а главное – они ничем не могли подтвердить свои слова.

– Леш, нам надо говорить, как было на самом деле, и твердо стоять на своем. Тогда не подловят на деталях.

– Ага, – кивнул Алексей, – мать только не переживет.

– Чего?

– Если нас к стенке поставят. Погиб бы на поле боя, как другие, так хоть не позорно было бы.

Алексей горестно махнул рукой, а Иван подумал, что о нем и сообщать некому. Его родители в сорок первом году еще не родились.

Но на допрос особист их больше не вызывал.

Прошло два дня. Арестованных скромно кормили: утром – жидкий чай с куском черного хлеба, в обед – миска перловки с хлебом, вечером – снова чай с хлебом.

На третий день стала слышна отчетливая канонада, похоже – немцы шли в наступление.

Иван забеспокоился. Их могут отправить дальше в тыл, а вполне вероятно, что и расстрелять.

К обеду третьего дня двери сарая распахнулись, и возникший в дверном проеме конвоир приказал:

– Руки за спину! Идите в избу, – и клацнул затвором.

В комнате стоял уже знакомый им особист. На его стуле сидел другой военный, но без знаков различия на френче. Судя по тому, как тянулся перед ним особист, это был его начальник.

– Товарищ старший лейтенант, доложите, что по задержанным?

– По летчику из дивизии доложили по телефону, что в списках такой числится. Вылетел двадцать шестого июня на боевое задание и не вернулся. Более точных сведений получить невозможно. Полк понес серьезные потери в технике и личном составе. Члены штаба и технические службы убыли на переформирование.

– Скажи-ка, сержант, – военный поднял глаза на Ивана, – как называются главные улицы в Ростове?

В Ростове Иван был два года тому назад, ездил к тетке, и некоторые улицы знал.

– Проспект Буденного, еще Ленина.

– Ладно, держи документы и личное оружие.

На краю стола лежали стопкой его документы и ремень с кобурой. Иван схватил документы, открыл красноармейскую книжку, закрыл ее, все аккуратно уложил в нагрудный карман и опоясался кобурой с пистолетом.

– Подожди в коридоре, – бросил ему военный.

– Есть! – Иван вытянулся по стойке «смирно», четко повернулся и вышел. Раз вернули документы и оружие, значит, подозрение в предательстве снято.

Из комнаты послышались голоса, а спустя минут пять вышел Алексей – тоже с поясным ремнем.

– Что?

– В пулеметную команду определили. Приказали ждать старшину.

Дверь распахнулась:

– Кравчук!

– Я! – Иван зашел в комнату.

– Можешь вылететь на разведку? Немцы прорвались, штабу корпуса надо знать положение.

– Горючего мало. И наблюдателя бы ко мне во вторую кабину. Мне за воздухом смотреть надо, чтобы немецких истребителей не прозевать.

– Горючим заправим. Жди у самолета.

Иван вышел из избы. Грудь распирала радость. Как бы дальше ни сложилось, но теперь он свободен.

Он направился к месту, где оставил самолет. Там стоял часовой.

– Отойди, не положено! – часовой наставил винтовку на Ивана.

– Ты что, очумел? Я же пилот! Самолет сейчас заправлять будут.

– Мое дело – охранять. Отойди!

– Ну и черт с тобой! – Иван сплюнул, отошел и уселся на разбитый артиллерийский передок.

Вскоре подъехала полуторка, из кабины выпрыгнул старший лейтенант.

– Ты летчик?

– Так точно!

– В кузове канистры с бензином, заправляй самолет.

– Часовой не подпускает.

Старлей подошел к часовому. О чем они говорили, Иван не слышал, только часовой отошел в сторону.

Шофер достал из кузова жестяные квадратные канистры – Иван таких не видел никогда. Для него были привычнее железные, с тремя параллельными ручками сверху, на крышке. Только позже он увидел такие на фронте. Они оказались немецкого производства, с орлом и свастикой на боковине.

Иван взобрался на крыло и слил в бензобак одну за другой все три канистры. Бензин плескался уже у самого верха.

– Готово! – доложил он старлею.

– Карта есть?

– Только западные районы, – развел руками Иван.

– Ладно, попробую сам отметить.

Старлей взобрался в заднюю кабину, а Иван подозвал часового.

– Как махну рукой, резко дернешь за винт. И сразу отбегай, если не хочешь без рук остаться. Понял?

Боец с опаской взялся за винт – остаться без рук ему явно не хотелось.

Иван открыл бензокран, включил зажигание и махнул рукой:

– Давай!

Боец крутанул винт и сразу отскочил. Но рывка хватило, мотор затарахтел.

Пока прогревался двигатель, Иван повернулся к пассажиру в задней кабине:

– Куда летим?

– Сначала на запад, а потом скажу, по обстановке.

– Понял.

Во время разбега самолет раскачивало на неровной земле, но он быстро поднялся – Иван чувствовал себя уже увереннее. Он быстро набрал высоту в триста метров и направил самолет курсом 270. Буквально через десять минут внизу показались редкие окопы, траншея и несколько орудий в капонирах.

Иван удивился – и это передовая? Вот эта жиденькая линия обороны призвана сдерживать врага?

Откуда-то послышался голос старлея. Иван покрутил головой – голос раздавался из гофрированного шланга. Он приложил его к уху. Ничего себе переговорное устройство! Видимо, старлей уже летал раньше на «У-2». а они с Алексеем кричали друг другу. Эх, материальную часть учить надо!

– Поворачиваешь на север, идешь двадцать километров, потом скажу, что дальше.

– Понял, – Иван заложил вираж.

Километров через десять на земле показались следы танковых гусениц.

– Пилот, давай вправо! – послышался голос старлея из переговорной трубы.

Иван повернул, направил самолет в ту сторону, куда вели следы, и вскоре увидел внизу танки с крестами на башнях. Один, два… четырнадцать штук успел насчитать, а еще пехота на бронетранспортерах.

Старлей тоже свесился за борт, смотрел, а потом отмечал на карте.

И в это время пехотинцы, заметив советский самолет, открыли по нему огонь из двух ручных пулеметов и винтовок. Одна трасса прошла совсем рядом. От неожиданности Иван рванул ручку на себя, и самолет полез вверх. Иван двинул правую ногу на педали вперед – надо уходить от огня. Машина не бронированная, обшивку ножом легко прорезать.

Стрельба стихла. Иван обернулся к старлею. Тот сидел, зажимая левой рукой окровавленную правую – зацепило все-таки пулей. Иван же надеялся, что пронесло, легким испугом отделались.

Уже без приказа он повернул назад, нашел место, откуда взлетели, и приземлился. Взобравшись на крыло, помог старлею выбраться из кабины.

– Возьми бинт в кармане брюк, перевяжи, – морщась от боли, попросил тот.

Иван залез в карман, достал оттуда прорезиненный индивидуальный пакет, перевязал старлею руку прямо поверх рукава гимнастерки, и они направились к дому, где сидел особист. Лейтенант вошел, а Иван остался на крыльце – лучше держаться от особиста подальше.

Вскоре к дому подкатила полуторка, и старлей направился к ней.

– А мне что делать? – вскочил со ступеньки Иван.

– В полк к себе лети.

– Так нет его уже…

Старлей пожал плечами, сел в машину и уехал, а Иван в полном недоумении вернулся на крыльцо. Вот же ситуация! Никому не нужен.

Пока он раздумывал, что делать, из дома выбежал особист с вещмешком за плечами.

– Заводи твою шарманку, летим.

– Топлива мало.

Топлива было достаточно, просто Иван не хотел лететь с «особистом».

– Нам недалеко. – Особист явно нервничал.

– Только вы, товарищ старший лейтенант, винт крутить будете.

– Буду-буду!

Особист влез на крыло, положил вещмешок в кабину и подбежал к мотору.

– Куда крутить?

– Я бензин открою.

Иван открыл кран топлива и щелкнул тумблером.

– Крути!

Старлей резко дернул винт, и мотор завелся.

В это время сзади бабахнула пушка, и Иван обернулся. В полукилометре, раскачиваясь на неровностях почвы, в их сторону шел танк. Немецкий, поскольку на лобовом листе у него белел крест.

Снаряд пролетел выше и взорвался в сотне метров.

Старлей взлетел в кабину.

– Улетаем! Быстрее!

Но быстро не получалось. Иван развернул самолет и начал разбег.

Танк выстрелил еще раз, но разрыва Иван уже не видел.

Самолет оторвался от земли, и Иван повернулся к задней кабине:

– Курс? – крикнул он.

– Что?

– Курс какой?

Особист рукой показал направление.

Иван заложил вираж. С высоты он увидел, что несколько танков прорвали жиденькую оборону наших. Танк, который стрелял по ним, был передовым.

Судя по направлению, куда они летели, местом назначения был Бобруйск или Осиповичи.

Через полчаса полета Иван увидел слева по борту полевой аэродром. Он направил самолет к нему и пролетел на бреющем – ему хотелось убедиться, что аэропорт наш.

На стоянках стояли прикрытые ветками «ишаки» и «чайки», несколько бомбардировщиков «СБ», и у всех на крыльях были красные звезды.

Иван развернулся, с ходу сел на полосу, подкатил к стоянке и заглушил двигатель.

– Ты куда меня привез?! – заорал старлей.

– Топливо заканчивается, товарищ старший лейтенант, нельзя дальше лететь, – соврал Иван.

Старлей выматерился, вылез из кабины и ушел.

Иван тоже выбрался из кабины. Мимо проходил, судя по пятнистому от масла комбинезону, техник или механик.

– Эй, земляк, что это за аэродром?

– Сборная солянка, с нескольких полков.

– А штаб где?

– Вон изба, видишь? Полуторка еще рядом. Там штаб.

Ну да, в ту сторону и старлей ушел.

Иван заглянул в заднюю кабину. Непорядочек, особист вещмешок забыл. Иван опустил руку и пощупал содержимое вещмешка через ткань. Тоже мне, дела! В вещмешке лежали консервы и несколько бутылок, и вряд ли они были с «коктейлем Молотова». Иван усмехнулся.

В штабе была суета, бегали писари, из дальней комнаты пищала рация.

Иван толкнулся в одну дверь, в другую, попытался доложить, но от него отмахивались.

– Некогда. Иди к комиссару.

Но Иван поступил проще. Он поймал за руку одного из сержантов: обслуга при штабе – писари, шифровальщики, радисты – порой знали обстановку не хуже офицеров.

– Земляк, одну минуту… Я из сто двадцать второго авиаполка. Никого из наших найти не могу.

– И не найдешь, убыли.

– А мне что делать?

– Поллитру ставишь?

– Ставлю, – Иван вспомнил о содержимом вещмешка особиста.

– Через полчаса будь тут. Документы давай.

Иван отдал красноармейскую книжку, а сам почти бегом вернулся к самолету. Вещмешок был на месте, дожидался хозяина.

Иван осмотрелся – особиста не было поблизости. Он ослабил узел «сидора» и вытянул бутылку. Это оказалась водка. В самый раз! Иван спрятал бутылку в набедренный карман и уже спокойно направился к штабу. Чтобы ненароком не попасться на глаза начальству, встал в коридоре, в уголке.

Вскоре в коридор выглянул писарь и махнул рукой.

Иван зашел в комнату:

– Принес?

– Как договаривались. – Он достал бутылку. Писарь тут же ее спрятал.

– Тебе повезло, Кравчук. Есть приказ: всех безлошадных летчиков направлять в Воронеж. Там полк формируется, будешь переучиваться на «Ил-2».

– Я его не видел никогда.

– Ты не один такой. Бери документы и скажи спасибо.

Писарь вручил ему красноармейскую книжку, предписание и воинские проездные документы – все с печатями, подписями, на бланках дивизии. С одной стороны – хорошо, научат летать на новом типе самолета, а с другой – убыль от потерь среди штурмовиков была самой большой среди пилотов. Достаточно сказать, что с 22 июня по 30 декабря 1941 года из полутора тысяч «Ил-2» была потеряна одна тысяча сто боевых машин. В значительной степени потери были обусловлены отсутствием стрелка, размещавшегося в задней кабине – как и самой задней кабины. Тяжелые и неповоротливые «Илы» становились легкой добычей истребителей люфтваффе, если им удавалось зайти сзади. Не зря за тридцать боевых вылетов на этом штурмовике давали звание Героя Советского Союза – таких были единицы. Только с конца 1942 года самолет стали выпускать с задней кабиной для стрелка. За характерную форму фюзеляжа этот штурмовик в Красной Армии прозвали «горбатым». Немцы-пехотинцы называли «Ил-2» «мясником», «Железным Густавом», «чумой» и «черной смертью». У пилотов люфтваффе «Ил-2» имел другую репутацию: за сильное вооружение, недостаточную маневренность и удивительную живучесть его называли «бетонный самолет» или «цементный бомбардировщик».

Иван потоптался в нерешительности. Куда идти? На железную дорогу? Проездные документы есть, но ходят ли пассажирские поезда? Он вернулся к писарю.

– Слышь, друг, подскажи, как добраться до Воронежа?

– Завтра грузовой «ПС-84» в Елец летит. Поговори с летчиком, их самолет на стоянке стоит.

– Спасибо.

– Не за что. Удачи! Глядишь – и свидимся еще.

Иван прошел вдоль стоянки. Люди были заняты делом: ремонтировали самолеты, подвозили к стоянкам боеприпасы – один он болтался без дела.

«ПС-84» стоял в сторонке и выделялся размерами, как кит среди тюленей. Самолет быль гражданский, из мобилизованных. Уже окрашенный зеленой краской, он, однако, не имел сверху кабины стрелка. У самолета хлопотал механик.

– Мне в штабе сказали – вы завтра в Елец летите? – подошел к нему Иван.

– Тебе-то какая забота? – Механик вытирал руки донельзя замасленной тряпкой.

– Подбросите? Мне вообще-то в Воронеж надо.

– А, переучиваться? Подбросим. Только ты, парень, лучше бы здесь остался, в полку.

– Чего так?

Механик сплюнул, не ответил, закрыл капот двигателя, опять вытер руки тряпкой и спустился со стремянки.

– Вылет во сколько?

– Командир сказал – в пять. Надо подальше отсюда убраться, пока «мессеры» не атаковали. У нас прикрытия нет, даже пулемета захудалого.

Пять утра – это рано, не проспать бы. Иван потоптался у самолета.

– Что, только прибыл?

– Есть такое дело.

– Вон там, на краю аэродрома землянки – общежитие для летного состава. А коли не побрезгуешь, ложись спать в кабине, на моторных чехлах.

– На чехлах согласен.

Иван полежал пару часов, отдохнул. На аэродроме взревывали моторы самолетов: механики прогревали их, гоняя на разных оборотах. При таком шуме не уснешь.

И Иван решил посмотреть свой «У-2». Он подошел к самолету, погладил обшивку. Допотопный самолет ему понравился, поскольку ни разу его не подвел. Иван заглянул в заднюю кабину – вещмешок так и лежал на том же месте. Забыл про него «особист» или уехал в спешке? А ведь «сидору» запросто могут приделать ноги. Поколебавшись секунду-другую, Иван забрал вещмешок. Водка – она во все времена «жидкая валюта», а консервы сам съест. Вещмешок был тяжелым.

Вечером механик принес с кухни котелок каши:

– Летун, есть хочешь?

Да кто же не хочет, если забыл, когда последний раз ел? Иван вытащил из «сидора» большую банку тушенки и бутылку водки. Сам он был не любитель выпить, а вот механику предложить можно.

Тот подарку обрадовался, шустро вскрыл банку, вывалил содержимое в котелок и перемешал ложкой.

– Знатный ужин получается! Ложка-то хоть есть?

– Нет.

– Держи.

Механик достал две алюминиевых кружки, сорвал пробку с бутылки и разлил водку. Умеренно плеснул, по сто пятьдесят.

– Давай! Остальное экипажу оставим.

Они выпили. Иван не очень-то хотел, но неудобно отказываться, когда водка уже в кружках.

Каша была пшенной, но с тушенкой пошла, как деликатес.

– Эх, знал бы про тушенку, больше каши попросил бы. Ладно, давай на боковую, завтра вставать рано.

Иван улегся спать на чехлах в хвосте самолета. От чехлов пахло бензином, маслом, но было мягко. От пережитых волнений и от выпитого он уснул быстро. Показалось – только веки сомкнул, а уже моторы взревели, по фюзеляжу дрожь пробежала.

Иван поднял голову. Через иллюминатор пробивался первый, пока еще робкий луч солнца, механик прогревал моторы перед полетом.

Вскоре в салон поднялись летчики – командир и второй пилот.

– Почему в самолете посторонние?

Из кабины выскочил механик:

– Да это дружбан мой, товарищ командир! Летчик, в Воронеж ему надо, переучиваться.

– Тогда пусть остается.

Командиром был сурового вида дядька лет сорока – Ивану он показался старым.

Самолет вырулил на ВПП и взлетел. Через открытую дверь пилотской кабины в глаза Ивану бил яркий солнечный свет. Оно быстро поднималось, обещая жаркий день.

Экипаж все время смотрел по сторонам, опасаясь нарваться на вражеские истребители. Но по мере удаления от линии фронта вероятность нежелательной встречи падала.

Иван смотрел на местность внизу. Если в самом начале полета еще видны были следы бомбардировок, то чем дальше они летели, тем все меньше и меньше земля внизу напоминала Ивану о войне. В конце концов ее следы просто исчезли.

Внизу проплывали зреющие поля, целые дома и деревни, на дорогах было оживленное движение. На восток тянулись беженцы, к фронту шли воинские колонны – пешком, на машинах, лошадях.

В Орле они сделали посадку для дозаправки, и через час уже сели в Ельце. Тут Иван попрощался с экипажем.

Однако расстояние до Воронежа было еще довольно изрядным, и как туда добираться, он не знал. На всякий случай спросил у дежурного на КПП.

– На поезд не рассчитывай, – сразу отрезал тот. – Иди к шоссе, его отсюда видно. Может быть, повезет, сядешь на попутку.

Из вещей у Ивана был только заметно полегчавший «сидор» особиста. Иван забросил его на плечо и пошел к шоссе.

Машин на трассе было немного, но все они были забиты под завязку. Везли станки, ящики, непонятное оборудование и людей.

Когда остановился «ЗИС-5», Иван едва втиснулся в кузов. Беженцы с узлами, с детьми. Один старик смотрел на Ивана с откровенной неприязнью:

– Драпаешь? А по форме – вроде летчик. Тебе в небе надо быть, а ты в грузовике с бабами!

– Самолет еду получать. – Иван ответил коротко, потому что на него осуждающе смотрели все.

– Ладно, чего к человеку пристали, – вступилась за него пожилая женщина, державшая на руках маленькую девочку, – на войне у каждого своя задача. Что ему приказали, то и делает. Ты не слушай их, соколик. Но помни: отдавать врагу родную землю не след.

Ивану стало стыдно. Личной вины за собой он не чувствовал, но со стороны его поездка в тыл в глазах других людей выглядела, скорее всего, малодушием. Ему всякие военные встречались. Одни с бутылкой зажигательной смеси под вражеские танки ложились, другие в тылу отсиживались, а третьи придумывали себе несуществующие болезни только для того, чтобы их комиссовали.

К концу дня, уже в сумерках, грузовик въехал в Воронеж, где был остановлен на заставе – комендатура проверяла документы. В эти дни еще не был создан Смерш, и проверкой занимались совместно милиция, органы НКВД и военные комендатуры. Ивана сразу ссадили, проверили документы и вернули ему.

– Тебе на аэродром при заводе, – сказал ему усатый старшина с повязкой «Патруль» на рукаве. – В ту сторону, с километр. Не заблудишься, ориентируйся на звук моторов.

Заблудиться мог только глухой. После сборки самолетов их испытывали, моторы опробовали на разных оборотах, и рев двигателей был слышен издалека. Завод № 18, еще до войны начавший первым выпускать штурмовики «Ил-2», имел свой аэродром. По другую его сторону спешно был создан учебный центр – сюда прибывали летчики, оставшиеся безлошадными. В основном это были молодые пилоты – их сбивали в первую очередь. Опытные летчики даже на устаревших самолетах типа «И-16», «И-153» могли дать отпор «мессерам» за счет мастерского владения самолетом. Однако были в центре и опытные, зрелые летчики – из тех, у кого сожгли машины на аэродромах.

Командование ВВС спешно формировало штурмовые авиаполки, ШАПы, надеясь, что штурмовики помогут остановить танковые колонны немцев. Правда, в дальнейшем оказалось, что мнение это ошибочное. Пушки ВЯ калибром 23 мм броню немецких танков не пробивали, а реактивным снарядом попасть в точечную цель – танк – было нереально, снаряды давали большое рассеивание. Крутого пикирования штурмовик не переносил, при превышении максимальной скорости у него «складывались» крылья. А главное – ВВС не имел выработанной тактики и документации по боевому применению штурмовиков. Данный класс самолетов появился в военно-воздушных силах перед самой войной, и в войска эти самолеты стали поступать весной 1941 года.

В «учебке» кормили скудновато, но самое худшее – не было учебных самолетов, с двойной кабиной, называемых летчиками «спарками». Молодые пилоты этого опасались. Их знакомили с тактико-техническими характеристиками самолета, показывали его «вживую».

– Вот кран уборки шасси, здесь РУД. Ручка управления и педали – как обычно.

Кажется – все просто. Но каждый тип самолета имеет свои особенности, и без вывозных полетов с инструкторами курсантам было тяжело. Тем более что на их глазах один из курсантов посадил «Ил-2» на брюхо. На многих типах самолетов довоенной постройки шасси не убирались, и пилоты садились по старинке.

Дошла очередь на вылет и до Ивана. Господи, все окончили летные школы, имеют самостоятельный налет, а он – желторотый птенец, без практики и опыта. Было страшно. Самолет тяжелый, пустой весит 4360 кг, а заправленный и с боекомплектом – больше шести тонн. Это не легкий и послушный «У-2».

Перед вылетом Иван волновался, как и многие. Но вот стартер дал отмашку. Иван дал газ и отпустил тормоза. Самолет начал разбег. Длинный капот двигателя закрывал обзор впереди, посадочной полосы не было видно, да еще и прицел перед лицом мешает.

Но Иван взлетел, описал «коробочку», попробовал поработать рулями, почувствовать машину. М-да, это не «Як-52» и не «У-2». на движение рулями откликается с замедлением. И что Ивана поразило – капот закрывал землю впереди. А как стрелять по наземным целям? Приземлился, дав «козла». Но никто над ним не смеялся, не подшучивал – все чувствовали себя неуютно, тревожно.

Каждый день шли практические занятия – стрельба из пушек и пулеметов, бомбометание, отработка полетов звеном. Для Ивана, в отличие от других, все было внове.

Когда он начал стрельбу из пушек, даже испугался и отпустил палец с гашетки. Грохот пушек, вспышки выстрелов – все было для него непривычно. Научиться бы еще попадать по цели.

Бомбометание производили цементными бомбами, и на месте падения они оставляли хорошо видимое облако цементной пыли. Сразу можно было убедиться, попал в цель или нет.

Полки формировались тут же, при заводе. Как только заканчивалось обучение, полк получал двадцать один штурмовик – по штатному расписанию. К этому времени уже прибывали технические службы – техники, механики, прибористы и оружейники. Назначался командир, и полк перелетал к месту дислокации. Еще до перелета технические службы убывали к месту назначения автоколонной. Слетаться звеном или эскадрильей пилоты не успевали, молох войны требовал все новых и новых жертв.

Они взлетали с заводского аэродрома поодиночке, один за другим, выстраивались над аэродромом в круг и, дождавшись последнего взлетевшего, пеленгом летели к месту назначения. Карту имел только пилот ведущего самолета, остальные держались за ним.

Больше всего Иван боялся отстать или врезаться в соседний самолет. И потому, пока они долетели, с него семь потов сошло. Но и другие пилоты выглядели не лучше. Летная подготовка была, одним словом, никудышная. Немцы же бросали в бой пилотов опытных, с большим налетом, с опытом боевых действий в Испании, Франции, Польше. Кроме того, на первом этапе войны немецкая техника, особенно авиационная, была качественнее нашей. За ошибки и просчеты нашего руководства платили жизнями наши летчики. Наш «Ил-2» был хорош для атак автоколонн, укрепрайонов, железнодорожных станций, поездов, морских судов. Ему бы только стрелка в заднюю кабину и истребительное прикрытие.

Насыщенность немецких войск зенитной артиллерией была высока. Пехота защищалась на марше спаренными малокалиберными швейцарскими пушками «Эрликон». Их двадцатимиллиметровые снаряды легко пробивали на малых высотах бронекапсулу кабины штурмовика. Тут бы помог тактический прием: налетели разом, выпустили реактивные снаряды, сбросили бомбы – и ушли. Но в руководствах говорилось, что после бомбовой атаки заход на цель надо было повторить и добить врага из пушек. И если первый заход на цель удавалось нанести внезапно, то ко второму заходу немцы уже были готовы и встречали «Ил-2» массированным зенитным огнем из всех стволов. Потому и выходило, что живуч «Ил», возвращался на аэродром с тяжелыми повреждениями, а потери в летчиках и самолетах были ужасающими. Иван читал об этом в книгах, в Интернете и на форумах. Только что он мог сделать в реальности? Выходило, что, взяв чужие документы, он взял на себя и чужую судьбу.

Штурмовики приземлились на полевом аэродроме. Наземный персонал тут же перекатил самолеты к близкой опушке и замаскировал их срезанными ветками, кустами и кусками маскировочных сетей. И только они закончили работу, как высоко в небе прямо над ними медленно прошла «рама» – как называли фашистский самолет-разведчик. Этот «фокке-вульф» был трудной добычей: летал он высоко, оборонительное вооружение имел неплохое и зачастую располагал истребительным прикрытием. К тому же наши зенитки до него не доставали. Появление «рамы» означало, что после авиаразведки будет нанесен удар штурмовиками или бомбардировщиками. Солдаты «раму» люто ненавидели.

Немецкий разведчик пролетел дальше на восток, а механики, техники и оружейники принялись обслуживать самолеты. Надо было залить горючее и масло в двигатель, заполнить кассеты патронами и снарядами, подвесить на направляющие реактивные снаряды.

Пилоты направились к командиру эскадрильи – им раздали карты театра военных действий.

– Обустраивайтесь, обед через полчаса. И изучайте, пока есть возможность, карты местности.

Совет был дельный. В бою не всегда есть время и возможность разглядывать карту, а потому некоторые характерные особенности местности под крылом могут помочь сориентироваться.

Несколько пилотов улеглись на полянке и уткнулись в планшеты. Местность для всех новая, незнакомая.

Ориентиры нашли быстро: характерный изгиб реки и два холма рядышком.

– Во, труба кирпичного завода, – ткнул пальцем в карту Сергей, один из пилотов.

Сразу отреагировал Виталий – он уже успел повоевать несколько дней на истребителе, пока не сбили.

– На трубу надежды нет, уж очень приметный ориентир. Или наши, или немцы небось подорвали. На таких либо наблюдатели любят сидеть, либо снайперы.

Каждый высказывал свое мнение, другие мотали на ус. Неожиданно Виталий сказал:

– Хлопцы, вы присматривайте в полете друг за другом. Взаимовыручка – очень полезная вещь. Понятно, от зениток не прикроешься, но если «мессер», можно опробовать.

– Попробовать?! «Мессер» истребитель, ловкий и маневренный, а «Ил-2» – как утюг.

– Заднего стрелка не хватает. Чую я, хлопцы, легкой добычей для истребителей будем. Я всего четыре дня успел повоевать, так понял – враг сильный. Опыт есть, упорство, а главное – в технике нас превосходит, – сказал Виталий.

Сергей оглянулся:

– Тут все свои, но все равно язык не распускай, у особистов везде свои уши есть.

– Думаю, среди летунов их нет. Одно дело делаем, своей шкурой рискуем.

– М-да, силен немец. Война-то всего месяц идет, а немец куда уже продвинулся? До войны кричали «Будем бить врага на его территории!», а получается – свою все время сдаем.

– Заткнитесь вы все, – встрял Иван. Он уже имел «счастье» общаться с особистом, и этот опыт научил его держать язык за зубами.

В этот момент прибежал механик:

– Обед готов, товарищи пилоты.

Обед готовили на полевой кухне. Питание для пилотов и техсостава было одинаковым, за исключением хлеба. Пилотам давали хлеб белый, а обслуге – ржаной.

Все ели с аппетитом. Голод не тетка, пирожка не даст. Парни все молодые, и есть хотелось почти всегда.

Вечером они улеглись под крыльями самолетов, на самолетные чехлы – на случай дождя. Через день-два батальон аэродромного обслуживания обещал вырыть землянки.

А Ивану такая жизнь даже нравилась. Свежий воздух, сон на природе. Однако этой ночью он не раз просыпался от гула, идущего сверху, – на восток тянулись эскадрильи немецких бомбардировщиков.

Утром после завтрака пилотов вызвали к комэску.

– Товарищи пилоты, получено боевое задание. Наша эскадрилья должна нанести удар по колонне войск противника вот в этом районе. – Комэск ткнул пальцем в район Смоленска. – Эскадрилью веду я. Держать строй, соблюдать радиомолчание. Действуем по принципу – «делай, как я». Заходим на цель, выпускаем с пологого пикирования реактивные снаряды, над целью сбрасываем бомбы. Потом делаем второй заход, обстреливаем колонну из пушек. Вопросы?

– Высота?

– Восемьсот метров. Построение – растянутый пеленг.

– Истребительное прикрытие будет?

– К сожалению, нет. Вылет через полчаса, по сигналу красной ракеты.

Пилоты прошли к своим самолетам и начали натягивать летные комбинезоны. Техник Фролов доложил о готовности самолета.

– Через… – Иван посмотрел на часы… – двадцать минут вылет.

– Успеем моторы прогреть.

На стоянке то в одном месте, то в другом взревывали моторы. Механики убрали с самолетов ветки и маскировочные сети. Иван забрался в кабину штурмовика. Он был примитивнее, чем спортивный «Як-52», а в полете тяжелее и неповоротливее. Да и то сказать, с полными бензобаками и боекомплектом штурмовик весил больше шести тонн и был вдвое тяжелее, чем истребитель.

Неожиданно взлетела красная ракета. За шумом двигателя хлопка ракетницы Иван не услышал.

Штурмовики начали выруливать на взлетную полосу. Иван был ведомым у командира звена Алексеева, вторым ведомым был Виталий Карпов.

Штурмовики тяжело разбегались, подпрыгивая на точках. И вот уже эскадрилья в воздухе.

Стараясь удержаться в строю, Иван убрал шасси и немного добавил газ.

Эскадрилья сделала круг, собирая все самолеты, потом выполнили вираж и направились на запад.

Все свое внимание Иван уделял попыткам держать строй. Ему не хотелось отстать, а пуще того – столкнуться с соседним самолетом. Он успевал мельком окинуть взглядом небо – не видать ли чужих самолетов? За местностью вовсе не наблюдал, как вдруг заметил, что самолет комэска начал снижаться. Иван даже не понял, как они миновали линию фронта. А может, ее и вовсе не было?

Ведущий самолет пустил реактивные снаряды. Из-под крыльев вырвались огненные кометы и, оставляя дымный шлейф, ринулись к земле.

Только теперь Иван увидел впереди, на земле, идущую колонну. Была она длинной, километр-полтора, и состояла в основном из крытых машин. Еще он успел он заметить тягачи с пушками.

Иван тоже приник к прицелу, немного довернул самолет и нажал кнопу пуска. Из-под крыльев, с шумом и огненными хвостами вырвались реактивные снаряды. Куда он попал и попал ли вообще, увидеть Иван не успел.

Ведущий начал сбрасывать бомбы. Одна, две… четыре.

Штурмовик брал на борт четыреста килограммов бомбовой нагрузки в разных сочетаниях. В этом вылете к «Ил-2» подвесили «сотки», бомбы довольно мощные. При взрывах их даже на полукилометровой высоте чувствовались воздушные удары по корпусу самолета. При сбросе бомб рекомендовалось не снижаться ниже трехсот метров из-за риска быть пораженными осколками своих же бомб.

Штурмовик Ивана шел теперь над колонной. Иван нажал кнопку сброса бомб. Пошла первая, вторая, третья… С четвертой он помедлил секундочку, поскольку увидел гусеничный тягач с пушкой. На него он и сбросил последнюю бомбу. Колонна была длинной, и он, перебросив предохранитель на ручке управления, открыл огонь из обеих пушек.

Штурмовик сотрясался от отдачи, грохот был изрядный. Но Иван жал на гашетку, пока не понял, что высота мала – ведь стрельба велась с пологого пикирования.

Иван прекратил стрельбу, потянул ручку на себя. После сброса бомб, пуска РС-82, израсходования почти всего запаса снарядов, выработки топлива самолет стал легче, свободно выполнил горку – как и штурмовики впереди него.

Колонна немецких машин уже пронеслась внизу.

Ведущий начал разворот, и оба звена повторили маневр. Вот теперь стали видны результаты штурмовки. Около десятка машин горели, некоторые были перевернуты взрывами. На дороге и вокруг нее, по обочинам, валялись трупы немцев, а от колонны убегали к лесу уцелевшие солдаты.

В наушниках раздался щелчок и послышался голос комэска:

– «Горбатые», пройдемся пушками и пулеметами и уходим!

И – новая атака на колонну. Кто-то уже израсходовал снаряды, и потому стрелял из пулеметов, другие же вели огонь из пушек.

Иван видел, как рвались снаряды на земле – при попадании в машины.

«Илы» пронеслись над колонной, израсходовали боезапас и направились к линии фронта – вся атака заняла несколько минут.

Иван обернулся и с удовлетворением заметил множество дымов над разгромленной колонной. Если сказать честно, он ожидал большего эффекта. Не все попали в цель – он ясно различал воронки от бомб и реактивных снарядов на удалении от дороги. У пилотов не было опыта полетов, стрельбы, бомбометания.

Через четверть часа штурмовики один за другим стали приземляться на аэродроме. Еще в воздухе Иван успел посчитать машины – все шесть штурмовиков возвращались в целости.

Самолеты зарулили на стоянку и заглушили двигатели. После рева моторов наступила неожиданная, до звона в ушах, тишина. Только сейчас Иван почувствовал, как нахлынула усталость, отпустило напряжение. Вскочивший на крыло механик открыл фонарь кабины:

– Цел?

– Вроде.

– А на самолете попаданий полно!

Иван удивился. Зенитного огня он не заметил, да и самолет управлялся нормально. И только когда он выбрался из кабины, отстегнув парашют, то убедился сам – на фюзеляже, хвосте и крыльях зияли пулевые пробоины. Стреляли явно из пулемета, поскольку при попадании снарядов там были бы изрядные дыры. Надо же, он ведь не слышал, не чувствовал попаданий, думал – повезло им.

Механик успел насчитать девятнадцать пробоин.

Увиденное немного обескуражило его, но и вселило некоторую уверенность. Раз самолет вернулся, не дав повода волноваться, значит, запас прочности большой, самолету можно доверять.

От первой стоянки донеслось:

– К комэску!

– Ты иди, мы все подлатаем, – услышав эти слова, подошел к Ивану механик. – Думаю, к вечеру самолет будет как новенький.

Комэск, старший лейтенант Чернобров, решил разобрать полет «по горячим следам». Досталось почти всем – за неточное бомбометание, за поздний вывод из пике у некоторых летчиков. Но в целом штурмовка была признана им удачной. Самолеты получили незначительные повреждения, но все вернулись на аэродром, никто из летчиков не был даже ранен.

– Как говорится, новичкам, пьяным и дуракам везет. Правда, эта поговорка относится и к игрокам в карты, но получается, что и к нам она применима, – подвел итог комэск.

Тут же взял слово политрук – ну куда же без него? Пилотом он не был, в вылетах не участвовал, но речь произнес зажигательную – о борьбе с фашизмом, о том, как надо бить захватчиков, и о роли коммунистической партии под руководством великого Сталина.

Уже когда расходились, Виталий шепнул Ивану:

– Сам бы слетал на штурмовку, личным примером воодушевил бы, показал, как надо…

– Виталий, лучше молчи. Услышит кто-нибудь – наживешь себе проблемы, – предупредил Иван.

Сегодня они снова ночевали на стоянках у самолетов. Землянки вырыли, но не успели сделать над ними накаты из бревен. Техники, мотористы и оружейники совместными усилиями приводили штурмовики в порядок.

Утро выдалось пасмурное, с низкой облачностью, фактически – нелетная погода. Однако к полудню ветер разогнал низкие облака, и проглянуло солнце.

Мотористы начали опробовать моторы, пилотов же вызвали к комэску.

Неожиданно послышался гул множества моторов, и из-за облаков вывалились немецкие штурмовики «Ю-87», за выступающие обтекатели неубирающихся шасси получившие на фронте прозвище «лаптежники». Сами немцы называли их «штуками». Силуэт фюзеляжа напоминал таковой у «Ил-2».

Один за другим «лаптежники» начали сваливаться в крутое, градусов семьдесят, пике и ринулись вниз.

Иван понял, что бомбить собираются именно их аэродром – сразу вспомнилась позавчерашняя «рама». Засек все-таки немецкий разведчик их самолеты на полевом аэродроме.

Запоздало завыла сирена воздушной тревоги.

Иван бросился к щели, отрытой механиками недалеко от стоянки – туда же попряталась вся наземная обслуга.

Открыл огонь расчет счетверенной зенитной установки «Максимов», только попасть в круто пикирующий самолет очень трудно. «Себя раньше времени обнаружили! Надо было стрелять на выводе из пике, когда высота минимальная, а площадь цели максимальна – больше шансов попасть», – подосадовал Иван.

Расчет зенитного пулемета приметили, ведущий пикировщик довернул, и от него отделились две бомбы. С леденящим кровь воем они понеслись вниз.

Пикировщик взмыл вверх, но тут уже пикировал второй. И ни одного нашего истребителя, только в вышине вьется пара «мессеров» прикрытия.

Взрывы ахали один за другим. Все поле заволокло пылью, дымом от горящих самолетов и построек.

Пикировщики не торопились, действовали нагло, как у себя на полигоне. Сбросив бомбовый груз, они стали расстреливать из пулеметов любые попадавшиеся им на глаза цели.

Иван, видя, как хозяйничают немцы, только зубами скрипел от ярости.

Штурмовка продолжалась недолго, минут десять, а затем пикировщики, израсходовав весь боезапас, улетели.

Пилоты, механики и техники выбрались из щелей.

Аэродром выглядел ужасающе. Несколько самолетов горели чадным пламенем на стоянках, один был перевернут кверху брюхом. На взлетной полосе, на рулежных дорожках зияли воронки.

Полк понес потери не только в технике, но и в людях. Это были первые боевые потери, хоть и не на вылете.

Как могли, люди тушили горевшие самолеты, забрасывая их землей и поливая из ведер водой. Понятное дело, спасти технику было невозможно, но важно было предотвратить распространение пламени на лес, на другие самолеты. Растерянности, паники не было, была только злость к ненавистному врагу и желание отомстить. К тому же на некоторое время люди остались без горячей пищи, так как одна из бомб угодила точнехонько в полевую кухню.

Когда пожары были потушены, комэск обошел стоянки. В его эскадрилье были уничтожены два штурмовика, но в двух других эскадрильях ситуация была еще хуже.

В штабе полка «безлошадных» летчиков решили отправить на завод. Некоторые пилоты им завидовали. Еще бы, несколько дней, а то и недель в тылу, без бомбежек и боевых вылетов, – но таких было немного.

Батальон аэродромного обслуживания принялся засыпать воронки от бомб на взлетной полосе и рулежных дорожках. Пока нечего было и думать о вылетах – невозможно было подобрать прямой участок земли для взлета.

Только к вечеру совместными усилиями аэродром был приведен в порядок.

Командир полка майор Рейно телефонировал в штаб авиадивизии о необходимости усиления зенитной защиты аэродрома. Раз немцы засекли место базирования эскадрильи, в покое они его не оставят, будут снова и снова повторять налеты.

После бомбежки Иван сам осмотрел свой штурмовик, но повреждений от осколков бомб или пулеметных пуль он не обнаружил. Можно сказать, повезло.

Вместо обеда и ужина, не состоявшихся из-за налета, пилотам выдали сухой паек – брикеты пшенного супа, брикеты киселя, пару «ржавых» селедок и хлеб.

На кострах, в котелках механики сварили нехитрую еду. Если все вместе. Не сказать, что было вкусно, но желудок перестал урчать, и чувство голода исчезло. А уж спать под крылом на чехлах было у пилотов делом привычным – на войне человек перестает замечать бытовые неудобства.

Глава 3. «Лаптежники»

Утром был получен приказ на боевой вылет. Боекомплект для пушек и пулеметов был пополнен еще позавчера. Оружейники быстро подвесили бомбы на держатели, на пусковые рельсы установили реактивные снаряды. Механики принялись разогревать моторы. Комэск же собрал пилотов и поставил им боевую задачу.

– В этом районе, – он ткнул карандашом в карту, – замечено сосредоточение войск противника. Наша задача – нанести удар, не дать врагу возможность кинуть их на прорыв, в бой. Вылетаем через десять минут эскадрильей. Сразу предупреждаю – истребителей прикрытия не будет. Район сосредоточения противника – в полусотне километров от линии фронта. Далековато. Наземные войска немцев могут успеть сообщить по рации своей авиации, поэтому надо работать быстро, один заход – и все. Пускаем ракеты, потом бомбим, разворачиваемся и уходим. Если задержимся, подоспеют «мессеры». По машинам!

Пилоты разбежались по своим стоянкам.

Иван только успел забраться в кабину, пристегнуть лямки парашюта и привязные ремни, как взлетела ракета.

Он запустил двигатель. Механик задвинул фонарь кабины, спрыгнул с крыла, и штурмовики стали выползать на взлетную полосу.

Ведущий начал разбег, за ним поодиночке – остальные. Последним было хуже всего. Пыль, поднятая винтами, сильно ухудшала видимость. Но взлетели без происшествий. Ведущий сразу лег на курс, за ним левым пеленгом – остальные.

Они шли низко, в сотне метров над землей, и только перед линией фронта набрали высоту. С немецких позиций их попытались обстрелять, но штурмовики быстро пронеслись над траншеями.

В наушниках запищало, и послышался голос ведущего:

– До цели минута, приготовились.

Рации на «Илах» были паршивенькие, такие же, как и армейские. Более-менее нормальные были только на командирских машинах. Когда сбивали ведущего, остальные пилоты лишались связи с аэродромом или дивизией. Приличного качества бортовые радиостанции появились к середине войны.

Вот ведущий покачал крыльями, что означало «делай, как я», и вошел в пологое пике.

Иван летел третьим и увидел, как с направляющих ведущего огненными кометами сорвались реактивные снаряды. Почти сразу посыпались бомбы. Впереди и внизу были видны немецкие автомашины, тягачи, танки. Только они не шли колонной, а расположились на отдыхе.

Иван тоже выпустил ракеты; не дожидаясь разрывов эрэсов, сбросил бомбы – под фюзеляжем у него снова висели «сотки». Бомбы большего калибра, в двести пятьдесят килограммов, штурмовик брать не мог.

Облегченный от смертоносного груза штурмовик «вспух». Иван опустил нос самолета и надавил на гашетку пушечного огня. Самолет содрогнулся от выстрелов. Пора было выводить самолет, тем более и целей уже видно не было. Но то ли Иван увлекся стрельбой, то ли на это появились другие причины, но ведущего перед собой он не увидел. Иван завертел головой, решив, что «Илы», летевшие перед ним, уже сделали разворот и он просто проскочил вперед. И потому он сам заложил вираж, двинув правую педаль вперед и потянув ручку управления немного на себя.

И в это время сверху, едва не столкнувшись с ним, проскочил «мессер». Черные кресты мелькнули прямо перед капотом его самолета. Иван на секунду зажмурился от испуга, ожидая столкновения, но ему повезло – «мессер» ушел влево. Иван повернул голову в ту же сторону и увидел, как с набором высоты выходят из штурмовки наши «горбатые». Немецкий истребитель явно рвался туда. И когда же он успел? Наверное, патрулировал район.

Иван довернул самолет и двинул ручку управления двигателем вперед до отказа. Немец его не видел или посчитал, что пока русский развернется, он уже успеет кого-то сбить. Превосходство в скорости у «BF-109» было полуторакратное, но не такое, чтобы за несколько секунд удалиться на безопасное расстояние. Позже наши пилоты стали называть «BF-109» «худыми» за их узкий фюзеляж.

Иван приник к прицелу, навел перекрестье и нажал гашетку пушек. Дистанция до противника была невелика, около сотни метров, и несколько снарядов попали в фюзеляж – четко было видно, как от «мессера» полетели куски обшивки. Он перевернулся брюхом вверх, показался дым. Выпрыгнуть с парашютом летчик не успел, высота была мала. Истребитель вошел в отвесное пике и врезался в землю. Раздался взрыв.

Пару секунд Иван любовался делом своих рук. Боевого опыта у него не хватало, иначе бы он понял ситуацию и насторожился. Он не знал, что немецкие истребители не летают в одиночку, а всегда в паре. Одного он сбил, можно сказать, что тот сам подставился. Но где-то рядом должен был быть другой «мессер», и он не заставил себя ждать.

По крылу штурмовика ударила пулеметная очередь – Иван ее явственно ощутил всем телом. У самолета тормозов нет, это только у пикирующего бомбардировщика «Пе-2» есть тормозные щитки.

Дав удачную очередь, немецкий истребитель проскочил мимо.

Ах ты, гад! Иван вздыбил нос самолета. Целиться было уже некогда, и он дал пулеметно-пушечную очередь. Дал наугад, навскидку, наводя по капоту. И попал! Он угодил по хвостовому оперению, по ненавистному кресту – от него только куски полетели… От оперения почти ничего не осталось, истребитель завилял в воздухе.

– Что же, ты, сволочь, не горишь? – закричал в азарте Иван.

Поняв, что машина обречена, немецкий пилот откинул фонарь кабины и вывалился из самолета. Над ним раскрылся купол парашюта.

Сначала Иван хотел расстрелять летчика из пулемета – было такое желание, и очень сильное. Но затем он вспомнил, как фашисты расстреляли нашего пилота – тоже на парашюте, устыдился этого желания и пронесся мимо.

Пока он занимался истребителями, штурмовики куда-то подевались. Позади были видны дымы, поднимающиеся от горящих машин, и даже сюда, на полукилометровую высоту доносился запах гари.

Иван описал круг. На земле были видны горящие остатки четырех самолетов. Два из них повезло сбить ему, а еще два? Неужели наши?

Он лег на курс пятьдесят градусов – пора было возвращаться к своим. Сказать об одержанных победах? Не поверят, штурмовик по сравнению с «мессерами» – тяжелая и неповоротливая машина, истребителям он не ровня, в воздушном бою проиграет. А он, новичок, взял да и завалил двух фрицев.

Обычно факт воздушной победы должны подтвердить свидетели – пилоты других самолетов или наземные наблюдатели – пехота, танкисты, если бой протекал недалеко от передовой или над «нейтралкой». А о его победах сказать некому. Штурмовиков не было, наши наземные войска далеко. И потому, пока летел, раздумывал. Его прямо-таки распирало сказать, да боялся, что примут за хвастовство, а болтунов в армии не любили. Решил молчать.

Уже когда Иван пересек линию фронта, сориентировался по карте, довернул на пару градусов и вскоре выскочил к своему аэродрому, даже крыльями качнул на радостях. Как же, штурмовку провел, двух «мессеров» сбил! Для одного вылета – более чем достаточно даже для опытного пилота.

Он притер «Ил» на три точки, подрулил к стоянке, заглушил мотор и откинул фонарь. Хорошо-то как!

Пока он наслаждался привычной, но ставшей после боя несказанно дорогой обстановкой, техник уже нарезал круги вокруг самолета.

– Не пойму я что-то, товарищ сержант. Дырок в крыле полно, а входные отверстия сверху…

– Где же им еще быть, если меня «мессер» атаковал?

– И как?

– Сбил я его, – не удержался от признания Иван.

У техника брови взметнулись на лоб – в их эскадрилье и полку воздушных побед еще ни у кого не было.

– Серьезных повреждений нет, подлатаем, – заверил техник.

– Наши все сели? – спросил Иван.

– Прибиваются поодиночке, время еще есть. Двоих я пока недосчитался.

После взлета техники засекали время – продолжительность полета не могла превысить время израсходования полного бака.

– Двенадцать минут еще запас.

Иван вспомнил о горящих самолетах, замеченных им на земле. Похоже, этих двоих ждать не стоит, сбили их «худые».

– А кто не вернулся?

– Триста девятая машина и двадцать первая.

На штурмовике с бортовым номером «309» летал Виталий.

Иван стянул с головы шлемофон. Легкий ветерок приятно пошевелил потные волосы.

Пилот направился к комэску.

– Задание выполнил, товарищ старший лейтенант.

– Садись, – показал комэск на пустой снарядный ящик, – докладывай.

– Отбомбился. Видел, как вы левый вираж заложили. И вдруг передо мной «мессер». Рядом проскочил, перед носом, едва не столкнулись. Я его из пушки! Упал он. Наши штурмовку закончили, а тут – второй «мессер» сверху. Все правое крыло мне изрешетил, сволочь. Только он вперед проскочил, я и его… – Иван нажал воображаемую гашетку.

Комэск замер:

– Ты хочешь сказать, что и второго сбил?

– Летчик из него выпрыгнул. Я парашют видел – вот как вас.

– Если на самом деле так было, поздравляю. Сейчас пилоты соберутся, поспрашиваю. «Мессеров» я видел, потому сразу к линии фронта уходить стал. Вот, значит, как получилось.

– Два самолета немецких, а на земле четыре пожарища было…

– Наши?

Иван пожал плечами.

Комэск посмотрел на часы:

– Еще три минуты есть.

Старлей закурил папиросу и уставился на взлетную полосу. Оба молчали. Потом комэск вновь взглянул на часы:

– Все, время вышло. Не вернутся ребята, только если пешком… Покажи на карте, где сбитые самолеты видел.

Иван определился по карте и ткнул пальцем:

– Вот здесь, в радиусе двух километров – все четыре.

– Немного восточнее места штурмовки, – вздохнул комэск. – Э-хе-хе, пойду к командиру полка докладывать о вылете, о потерях.

Но на следующий день зарядили дожди, и полетов не было.

Механики и техники возились с самолетами – у них работа была всегда, в любую погоду. Землянки для личного состава к этому времени уже соорудили, но в них было сумрачно и сыро.

Иван лежал на деревянном настиле, предназначенном для ночлега, и изучал карту района полетов – не так просто запомнить ориентиры, если районы штурмовки постоянно меняются. Получалось, что очередной район находился в двухстах километрах от аэродрома базирования, и сто – сто двадцать километров по фронту.

У немцев в плане дела обстояли лучше. Каждой эскадре давалось узкое направление действия – так проще запомнить ориентиры. Даже для тактики и разведки легче. Например, за ночь появились стога сена на лугу. С чего бы это? Не танки ли это замаскированные? А у нас каждый вылет – фактически на новую местность, потому что не хватает самолетов и пилотов.

Моросило и на другой день, и на третий…

Иван уже намеревался вздремнуть после обеда, как распахнулась дверь и на пороге возник сержант из третьего звена.

– В штаб звонили! На передовую к нашим пилот вышел. Фамилию не назвали, сказали – из штурмовиков. Комэск за ним на полуторке поехал.

Иван поднялся, опоясался ремнем. Кто бы это мог быть? Он направился в штаб полка. Здесь уже были двое пилотов из их эскадрильи.

– Привет! Какие новости?

– Кто-то из наших перешел линию фронта.

– А фамилию не назвали?

– Нет. Просили машину прислать и представителя, чтобы опознал.

– Тогда будем ждать.

Штаб полка располагался в единственной деревянной избе в округе – раньше тут был хутор. При приближении фронта люди эвакуировались.

Сержанты отошли в сторону и уселись под навес у хозяйственных построек. Похоже, бывший хуторянин хранил здесь дрова на зиму.

Дождик противно моросил, влага скапливалась на ветвях деревьев, под которыми стоял навес, и время от времени каплями падала на его крышу.

– Комэск говорил, что ты двух «мессеров» сбил. Правда?

– Свидетелей нет. А нет подтверждения, стало быть – и не запишут на счет.

– Плохо. Да ты расскажи, как дело было.

Иван коротко, в телеграфном стиле, пересказал.

– Повезло тебе, могли сбить.

– Могли. Отсюда вывод: башкой надо крутить на триста шестьдесят градусов, коли жить хочешь.

– Не получается пока, у меня налет на «Иле» двадцать часов, – пожаловался Игнат.

– У нас у большинства такой, – вмял каблуком окурок в землю Владимир. – Сбивать будут, пока без истребителей прикрытия летать будем.

На крыльцо вышел политрук.

– Товарища ждете?

– Так точно!

– Звонили только что. Карпов его фамилия!

– Спасибо. Может, и второй выйдет?

– Приедут скоро.

Политрук ушел.

Фамилия Виталия была Карпов. Бывший истребитель, имевший налет больше, чем у них троих вместе взятых, а вот сбили…

Через час пришла полуторка. Кто-то из армейских дал сержанту накидку, иначе в открытом кузове он промок бы насквозь.

Едва Виталий выпрыгнул из кузова, ожидавшие его пилоты крепко обняли собрата и стали хлопать по спине. Однако комэск пресек братания:

– Идем к особисту, положено. Потом ко мне в землянку, доложишь, как и что.

– Есть.

Как под конвоем, комэск отвел Виталия к особисту – тот занимал комнату в избе.

Ждать пришлось долго, больше часа. Но Иван помнил свои злоключения и был рад, что Виталия не посадили под замок. Хоть и очень недолго, но все-таки он был на оккупированной земле, а к таким относились с подозрением.

Уже вчетвером они направились к землянке комэска.

– Разрешите?

– Садитесь, – комэск достал фляжку, кружки и разлил водку. – С возвращением, сержант!

Они чокнулись, выпили, закусили хлебом и куском селедки.

– А теперь давай подробно, сержант.

И Виталий рассказал, как он штурмовал вместе со всей группой, как «мессер» подловил его на выходе из штурмовки. Зашел в хвост сверху, дал очередь, и хвост у штурмовика практически развалился.

– Еле фонарь кабины открыл, заклинило в направляющих. Думал – все, хана мне! – Виталий затянулся папиросой. – Откуда только силы взялись, рванул так, что жилы затрещали. Выпрыгнул, парашют раскрыл – высота уже небольшая была. Сам видел, как «мессер» вираж сделал, а потом кто-то из наших его из пушек развалил.

– Это ты его благодари, – комэск кивком головы указал на Ивана, – наказал он твоего обидчика.

– Да? – удивился Виталий. – Ловко! Как на истребителе. А потом штурмовики сместились, и за ними еще один «мессер» проскочил. Только я уже не видел, чем дело кончилось. Вдалеке, в той стороне, падал еще один самолет. Только не разглядел я, чей, далековато. Да и некогда мне было. Как от лямок освободился, сразу на север побежал. Подумал – немцы, если искать будут, в первую очередь это направление перекроют. Два дня пробирался.

– Немцев видел? – спросил Игнат.

– Издалека, метров за сто. Мимо на мотоцикле проезжали.

– А к нашим как попал?

– По земле, ползком. Немцы свой передний край ракетами освещают. Я момент улучил, через траншею перемахнул – а там на пузе. Как ракету осветительную пустят, лежу неподвижно. Под утро уже к нашим выполз. Так меня часовой чуть не пристрелил, за немца принял. Потом в штаб батальона доставили, созвонились. А уж затем товарищ комэск приехал.

– Повезло тебе. А Фадеев не вернулся…

– Может, выйдет еще, если не погиб.

А каждый про себя подумал: «Или если в плен не попал». Только все промолчали.

Комэск разлил по кружкам остатки водки из фляжки:

– Давайте за победу! Трудно сейчас, но верю – одолеем фашистов.

Они снова выпили, закусили. После селедки захотелось воды.

Внезапно распахнулась дверь, в землянку вошел политрук, потянул носом:

– Пьянку устроили? – Лицо его налилось багрянцем.

– Только фронтовые сто грамм! – с кружкой в руке поднялся навстречу ему комэск. – За победу, за Сталина!

Комэск по натуре явно был дипломатом. Жестом фокусника он извлек откуда-то бутылку водки, сорвал пробку, щедро плеснул в кружку, протянул кружку политруку, а остаток водки быстро разлил по кружкам.

– За вождя мирового пролетариата, за товарища Сталина!

Политрук оказался в щекотливом положении. Отказаться поддержать тост и не выпить за Сталина значит навлечь на себя неприятности. Кто-нибудь да проболтается, что политрук за вождя не выпил. А выпить – значит принять участие в пьянке, за которую сам только что собирался взгреть пилотов.

Все стояли, держали кружки в руках и выжидающе смотрели на политрука. И он не выдержал, протянул кружку и чокнулся со всеми по очереди:

– За здоровье товарища Сталина!

Все с облегчением выпили.

– Садитесь, товарищ политрук! – предложил комэск и подвинул гостю снарядный ящик.

– Некогда, я ведь только на секунду заскочил, – стал собираться на выход политрук. Начальственная злость у него уже прошла. Чего шуметь, если сам с пилотами выпил? Спрашивается, зачем тогда приходил?

Но Иван, как и другие пилоты, в душе оценил ловкий ход комэска. А ведь хороший мужик! И в полете лидирует, и на земле не оплошал. Уважение к Черноброву возросло. Воинскому начальству в армии подчиняются, но уважают не всех. Взять того же политрука – пустобрех! Все в штабе отирается, речи для политзанятий сочиняет.

К слову сказать, после неудач и отступления наших войск на всех фронтах разговоры о провидческом гении Иосифа Джугашвили сошли на нет.

Дверь землянки отворилась, и в проеме снова появился политрук.

– Забыл сказать… Завтра к нам прилетают и будут служить в качестве связных два женских экипажа на «У-2», так вы пыл поубавьте, держитесь серьезно. Если замечу, что ухлестываете, спрошу строго.

Когда он вышел, Виталий тихо сказал:

– Тьфу, чтоб тебя, все настроение испортил!

– Не бери в голову дурного, – посоветовал Игнат.

– И правда. Пошли ужинать, и на боковую.

– Метеорологи на завтра погоды не дают, дождь, – на прощание сказал комэск.

Однако на следующий день «У-2» прилетели. Прошли на бреющем полете над аэродромом, вполне прилично сели. Им отвели место на стоянках не вернувшихся с боевых вылетов штурмовиков.

Техник, обслуживающий самолет Ивана, сплюнул:

– Плохая примета. Баба на корабле – к несчастью.

– У нас же не флот, – возразил механик.

– Один черт!

Летчицы прошли к штабу полка.

Весть о прибытии в полк девушек мгновенно облетела весь личный состав. Вновь прибывшим выделили отдельную землянку, и когда девушки подошли к ней, на них глазели все свободные о службы. Мужики давно не видели женщин, и летчиц обсуждали.

Виталий попробовал подкатиться, познакомиться, но был с позором отшит.

– Что-то ты быстро вернулся! – подначил его в землянке Игнат.

– Да ну их, ничего особенного, – попытался оправдаться Виталий.

– Тогда зачем поперся?

В дальнейшем девушки вели себя независимо и попытки познакомиться пресекали. Постепенно страсти улеглись.

Дожди, лившие несколько дней подряд, прекратились. Но еще пару дней ни наша авиация, ни немецкая не летала, пока не подсохла земля. Ведь авиация базировалась на полевых аэродромах, где не было взлетных полос с твердым покрытием.

Уже чувствовалось приближение осени. Еще ярко светило солнце, днем пригревало, однако ночью уже было зябко, и по утрам в низинах стелился туман.

Сразу после завтрака пилотов вызвали к комэску. Собственно, эскадрилья – это было громко сказано, в строю осталось четыре самолета, да и те уже многократно «штопаные». В других эскадрильях и звеньях ситуация была не лучше. С каждым боевым вылетом полк таял, летчики гибли, самолеты терялись.

– Вылетаем на штурмовку. Цель – колонна немецких войск в районе севернее Смоленска, – Чернобров показал на карте. – Должен вас обрадовать: нам дают тройку истребителей для прикрытия, «ишаков», но это лучше, чем ничего, – добавил он. – После взлета идем к аэродрому истребителей, после встречи – к линии фронта. Вопросы? По машинам!

Пилоты разошлись по стоянкам.

Заревели прогреваемые моторы. Как всегда перед вылетом, на аэродроме стало оживленно: сновали грузовики с реактивными снарядами, бензозаправщики, автостартеры.

И вот взмыла сигнальная ракета. Сильно поредевшая эскадрилья взлетела, пошла курсом 289, к аэродрому истребителей – они всегда располагались ближе к фронту, поскольку запас топлива у них был невелик.

На глазах пилотов штурмовиков с аэродрома взлетело звено «И-16». Они быстро набрали высоту, пристроились сзади и выше штурмовиков.

Присутствие истребителей придавало уверенности, да и опыт у Ивана кое-какой появился, навык в обращении с самолетом. Теперь он успевал и строй держать, и небо осматривать, и за приборами следить. Мотор у «Ил-2» в бронекапсуле, охлаждение затруднено, и приходится контролировать температуру моторного масла.

Из немецких траншей их попытались обстрелять, но повреждений никто не получил.

Ведущий передал по рации:

– Подлетное время – одна минута, приготовились!

Иван подтянул к себе РУД, сбросил обороты. Чем ниже скорость на штурмовике, тем тщательнее можно прицелиться, точнее попасть. Да и пикировать круто нельзя, максимум – на тридцать градусов; на сорока самолет начинает трясти, а все задняя центровка.

Впереди стала видна пыль, поднятая с грунтовой дороги множеством колес.

Ведущий клюнул носом и стал планировать. За ним с отрывом то же самое сделал второй самолет. Как обычно, Иван шел третьим.

Чернобров пустил ракеты и стал поливать голову колонны из пушек. Машины остановились, из них стала выскакивать и разбегаться в разные стороны пехота.

Ведущий сбросил бомбы и сразу стал выводить самолет из пике.

Его действия повторил второй самолет, только пилот стал обрабатывать огнем и бомбами следующую часть колонны. Но и он, сбросив бомбы, отвалил в сторону.

Иван прицелился по капоту. По его просьбе механик нанес на нем белую продольную линию – в прицеле ПБП-16 цель набегала и скрывалась из глаз слишком быстро. А так было удобнее.

Иван выпустил залпом все реактивные снаряды, дал длинную пулеметную очередь. Пулеметы стояли в крыле ближе к фюзеляжу, огонь был точнее, по пехоте – самое то что надо.

А земля была уже близко. Иван потянул ручку, перевел самолет в горизонтальный полет, а затем – в набор высоты. Сверху их прикрывали истребители, и вполне можно было сделать еще один заход.

Но тут в наушниках щелкнуло, зашипело, и незнакомый голос сказал:

– «Горбатые», заканчивайте работу. Вижу «мессеров», четыре пары!

Иван сообразил, что их предупреждал командир истребителей, и поднял голову: «ишаки» пронеслись над «Илами» на запад, видимо – хотели перехватить «мессеров» еще на подходе.

– «Горбатые», разворачиваемся – и домой! – Это звучал в наушниках уже голос Черноброва.

Внизу горели машины врага, виднелся перевернутый набок гусеничный транспортер.

Штурмовики начали набирать высоту и скорость. Пилоты понимали, что три «И-16» не смогут долго связывать боем восемь «BF-109». Скорее всего, немцы разделятся. Одна группа свяжет «И-16», а другая ринется на штурмовиков.

Так и случилось.

Иван начал усиленно крутить головой и увидел, как из задне-верхней полусферы быстро приближались две точки. Эх, как не хватает заднего стрелка!

Приближающиеся «мессеры» заметили все. Чернобров и второй штурмовик начали снижаться.

Иван понял их замысел: на бреющем полете, когда камуфляжная раскраска крыльев сливается с местностью, попытаться остаться незамеченными и дотянуть до линии фронта. Он должен был повторить маневр командира, но впереди и выше по курсу было кучевое облако, и он решил нырнуть в него. Для этого он поднял обороты до максимальных, немного подтянул ручку управления, и самолет полез вверх. Не истребитель, конечно, но после израсходования бомб и реактивных снарядов, а также половины боезапаса снарядов к пушкам штурмовик значительно полегчал, поэтому рулей слушался неплохо.

Иван обернулся: немцы издалека начали обстреливать замыкающий «Ил», а самолет Ивана нырнул в спасительное облако. Высота была две с половиной тысячи метров, видимости впереди никакой, как в густом тумане, самолет трясет так, как будто он на телеге едет по булыжной мостовой. Лишь бы облако оказалось большим, может быть, тогда «мессеры» потеряют из виду?

Слепой полет продолжался несколько минут. Облако посветлело, внизу, в разрыве белесого тумана мелькнула земля – и неожиданно в глаза ударило яркое солнце. Иван даже зажмурился на несколько секунд – слишком резким был переход от сумрака к свету. А когда открыл глаза, даже растерялся: его же курсом, только на двести метров выше, шел клин немецких пикировщиков «Ю-87». Над ними, с превышением на тысячу метров, шла пара «худых».

Мысли Ивана лихорадочно заметались. У немцев хорошая радиосвязь, сейчас его увидят задние стрелки, свяжутся с «мессерами»… А то и сами откроют огонь. Но идут-то они в нужную ему сторону!

И Иван решился на авантюру. Фюзеляжи «Ю-87» и «Ил-2» сбоку похожи, только крылья по форме разные, да у пикировщиков шасси не убираются, торчат. А чем черт не шутит!

Иван выпустил шасси и стал очертаниями похож на «Ю-87». Понемногу набрав высоту, он пристроился сзади. Задним стрелкам красные звезды на крыльях и хвостовом оперении не видны, только приближаться не надо.

Иван вытер ладонью вспотевшее лицо и начал искать на земле ориентиры. Планшет с картой лежал у него на левом колене. Так. Вот характерный изгиб реки, рядом населенный пункт. Он сравнил все это с картой. До нашей передовой осталась пару минут лета. И, похоже, его финт удался.

Но и на нашей передовой не дремали. Наблюдатели сообщили в штаб о большой группе вражеских самолетов, и с аэродрома по тревоге подняли наших истребителей.

Ситуация с авиацией была плохой, в некоторых авиаполках оставался десяток, а то и меньше, боеспособных машин. Поэтому взлетела тройка «ишаков».

«Мессеры» заметили советских истребителей, когда они набирали высоту. Пользуясь преимуществом в скорости и высоте, они ринулись сверху, как коршуны.

Иван понял, что пикировщики остались без прикрытия, и в голове его мелькнула шальная мысль: «А слабо попробовать сбить хоть один?» Он воровато оглянулся – нет ли поблизости еще вражеских истребителей? Нет, не видно, а пикировщики так близко, прямо рядом, и пальцы чешутся нажать на гашетку, тем более что внизу, под самолетом уже своя земля.

А «Юнкерсы» с каждой минутой приближаются к цели – не прогуляться же они вылетели? И вскоре смертоносный груз из их бомболюков полетит на наши войска, на города, на головы мирных людей… В связи с этим Ивана беспокоило только одно – сколько осталось боезапаса после штурмовки? Ведь снарядов он не жалел. Будет грустно и нелепо, если его пушки сделают два-три выстрела и умолкнут.

И все же он, вспомнив пословицу: «Лучше сделать и пожалеть, чем не сделать и пожалеть», – решился. Он добавил газу и, когда штурмовик подошел на сотню метров к последнему пикировщику, поймал его в прицел и нажал гашетку.

Снаряды ударили по хвосту и фюзеляжу «Ю-87» – Иван сам видел попадания. «Юнкерс» задымил, потом свалился на крыло и камнем пошел к земле. Тут же из него выпрыгнули два члена экипажа и над ними раскрылись белые купола парашютов. Третьего, скорее всего – заднего стрелка – видно не было. Большая доля пушечной очереди пришлась по его части кабины.

Теперь изображать из себя овечку не было смысла. Иван убрал шасси, поскольку они отнимали скорость, и дал ручку газа вперед до упора. Мотор взревел на максимальных оборотах, крайний «Юнкерс» стал приближаться.

Однако стрельба Ивана по сбитому пикировщику не осталась незамеченной. Сразу с двух самолетов стрелки открыли по нему огонь из пулеметов. Пули щелкали по бронекорпусу, одна угодила в бронестекло.

Но не зря немецкие летчики называли штурмовик «железным Густавом» – пулеметный огонь не нанес ему никакого вреда. Будь на его месте истребитель, он уже получил бы серьезные повреждения.

Иван подошел ближе, чтобы ударить наверняка.

Немецкий пилот стал хитрить, снижаться со скольжением на правое крыло, и его силуэт постоянно уходил из сетки прицела.

Иван кинул ручку вправо, поймал «Ю-87» в прицел – даже с опережением – и дал короткую очередь, больше для пристрелки. Но, видимо, сегодня удача была на его стороне. Снаряды угодили в фюзеляж пикировщика, в бомбоотсек.

Сильный взрыв разорвал пикировщик в клочья. Из клубка огня и дыма вылетел двигатель с еще вращающимся пропеллером, куски обшивки.

Любоваться точным попаданием было некогда, необходимо было резко уходить влево, чтобы не столкнуться с обломками. По бронекорпусу ударили осколки бомб, самолет резко тряхнуло.

Но и для других «Юнкерсов» взорвавшийся собрат создал проблемы. Два ближайших пикировщика перевернуло взрывной волной, другие, видя ужасную смерть товарищей и стремясь как можно скорее избавиться от опасного груза, стали сбрасывать бомбы в голую степь. Этот сумасшедший русский на «цементном самолете» вполне может добраться до них.

Строй немецкой эскадрильи нарушился. Сбросив бомбы, они круто, на 80 градусов, пикировали, набрав скорость, закладывали вираж и разворачивались на запад. Наверняка знали, сволочи, что наш штурмовик не способен пикировать на больших углах.

Немцы, захватив на аэродромах наши самолеты, особенно новых типов, отсылали их в Германию, где они тестировались опытными летчиками-истребителями. Там устанавливались сильные и слабые стороны конструкций советских самолетов и моментально выпускались брошюры для своих люфтваффе. Этим пользовались немецкие пилоты.

Так же поступали с нашими танками и другим вооружением. Если видели что-либо ценное, их конструкторы тут же заимствовали советские новшества. Так было с немецкой «Пантерой» и некоторыми артиллерийскими орудиями.

Ивану оставалось только проводить злобным взглядом сбежавшую добычу. И так он сегодня сбил два «Юнкерса» – счет, достойный истребителя.

А бой истребителей внизу продолжался.

Иван не стал снижаться, обошел схватку стороной и скорректировал курс. А потом посмотрел на бензиномер и мысленно ахнул: топливо было почти на нуле, и его едва должно было хватить до аэродрома. Но пока мотор работал ровно.

И вот уже вдали показался аэродром. Иван мысленно обрадовался ему, как родному дому.

Едва самолет коснулся взлетно-посадочной полосы, мотор чихнул пару раз и тут же заглох. Но теперь Ивану уже не было страшно.

Штурмовик немного прокатился по инерции, и, когда скорость упала, Иван свернул к стоянке. Не докатившись полусотни метров, самолет встал. Ивану страшно было видеть перед собой неподвижный винт.

А навстречу уже бежали техники, механики и оружейники. Они облепили самолет со всех сторон и общими усилиями закатили его на стоянку.

Иван расстегнул привязные ремни и попробовал сдвинуть фонарь кабины. Но он заклинил, и только совместными усилиями механиков его удалось открыть.

У Ивана холодный пот потек по спине. Он понял, что если бы его сбили в бою, или топливо закончилось бы в воздухе, тогда надежды спастись на парашюте не было бы никакой.

Механики тут же осмотрели фонарь и сделали вывод:

– От попадания пуль и осколков бронекапсула слегка деформировалась, вот полозья фонаря и заклинило. Сейчас поправим кувалдой.

– Наши все сели? – задал Иван традиционный вопрос.

– Двоих нет. И время уже вышло.

Иван направился к комэску.

– Жив? – встретил его Чернобров. – Я не слышал, как ты приземлился!

– Мотор заглох при посадке, топливо кончилось. Кто не вернулся?

– Астахов и Кудряшов. Ты как выкрутился?

– В облако ушел. Только вынырнул – а тут пикировщики. Два «Ю-87» сбил.

– Да ну! Пойду в штаб, узнаю – не наблюдал ли кто? – Чернобров ушел.

Вернулся он через час.

– Да ты просто герой! Наши летчики, что наперехват на истребителях летали, твои похождения видели и немецкие потери в два самолета подтверждают. Сейчас впишу в летную книжку, – Чернобров тут же сделал запись.

– Налет у тебя на «Илах» маленький, а вот поди ж ты – сбитые самолеты есть. Везунчик!

– Случайно получилось, – поскромничал Иван.

– Да брось ты! Все были в равных условиях, а сбил только ты. К медали бы тебя представить, так ведь не наградят.

– Я, конечно, не претендую, однако интересно знать – почему?

– Командующий Западным фронтом маршал Советского Союза товарищ Тимошенко запретил, негласно. Армия отступает, потери в людях и технике большие – за что награждать?

– Понял.

В землянку, как всегда, без стука, вошел политрук.

– Вот он где, герой! Мы про тебя, Кравчук, на собрании личного состава расскажем. Воодушевим, так сказать, на новые победы! А может быть, и в многотиражке нашей дивизии напечатаем. С фото, как положено. А что? Родина должна знать своих героев. Ты комсомолец?

– Так точно!

– Надо тебе подумать о вступлении в партию. Достоин, воюешь хорошо, комсомолец, политику партии понимаешь правильно.

– Так точно, подумаю, – вытянулся перед ним по стойке «смирно» Иван.

Трескучие слова политрука его раздражали, но он не подавал виду, понимая, что лучше выглядеть тупым солдафоном.

Политрук вышел, довольный собой.

Медалью Ивана не наградили, однако в звании повысили, присвоили старшего сержанта, и теперь в голубых петлицах у него рдели три треугольничка.

В полдень свободные от службы собирались у штаба. На стене висел черный репродуктор, передавали сводки Совинформбюро. Новости не радовали, в лучшем случае – «Наши войска ведут упорные оборонительные бои на западном направлении». В худшем же перечислялись оставленные нашими войсками города.

Выслушав сводки, военнослужащие отходили с мрачными лицами.

Ивану, хоть он и знал, что война закончится победой, все равно было не по себе от потерь – людских и материальных. Иногда его подмывало рассказать обо всем товарищам в землянке, но он сдерживался, держал рот на замке. Кто он для них? Пилот Николай Кравчук, один из многих солдат Красной Армии. Да и очень даже может быть, что, услышав от него такое заявление, они решат, что от боев и перенапряжения у человека неладно с головой, будут сторониться его или опасаться. Такой человек в бою ненадежен, непредсказуем и может повернуть оружие против своих. И так некоторые пилоты из других эскадрилий уже кидали на него косые взгляды – выслуживается, мол. Да еще разобраться надо, как это он на штурмовике завалил два «мессера» и два пикировщика. Или того хуже – доложат политруку или особисту. Тогда разборки будут серьезные, могут докопаться до истины. Стоит дать хоть малейшее сомнение, крохотную зацепку – найдут однополчан, служивших вместе с настоящим Кравчуком или обучавшихся с ним в летной школе, и никакие объяснения не помогут. Объявят немецким шпионом – и к стенке. Иначе как понять, зачем он живет под чужим документом? Раз скрывает истинное лицо, значит – есть что скрывать? Тем более что в тяжкие и суровые годы войны времени разбираться нет. За меньшие прегрешения посылали в штрафбат искупать вину кровью, а то и расстреливали – как того же командарма Павлова. Так он генерал, а кто вспомнит старшего сержанта? Для Сталина и его карательного аппарата в лице НКВД, а потом и вновь образованного Смерша человек – только песчинка, пыль на сапогах. Людей и в мирное, довоенное время не жалели, а уж в военное – тем более. Иван сам был свидетелем, как против атакующих немецких танков бросили кавалерийскую дивизию. На конях, с шашками наголо конники контратаковали бронированные машины. Исход очевиден – дивизию просто перестреляли, как в тире. Тысячи человек погибли, не принеся пользы Родине. А их, конников, в окопы бы, да гранаты в руки дать либо бутылки с «коктейлями Молотова». И уж вовсе хорошо было бы парочку «сорокапяток»… Тогда и наступление немецкое удалось бы остановить, и людей сохранили бы.

И об этом эпизоде он умолчал.

Когда на собраниях политрук рассказывал о положении на фронтах и зачитывал статьи из газет, и в первую очередь – «Правды», и кто-то из пилотов спросил, почему у нас не хватает самолетов, политрук сразу обрушился на спросившего:

– Откуда у вас неверие в силу нашего оружия? Немцы напали внезапно, коварно, без объявления войны. Когда с Урала и Сибири подойдут подкрепления, непременно погоним врага. Наше дело правое, враг будет разбит, победа будет за нами!

А ведь человек всего лишь спросил, просто поинтересовался тем, что волновало тогда многих. И убедительного ответа он не получил.

Политрук явно доложил о вопросе, прозвучавшем на собрании, особисту, поскольку за пилотом стали следить. Особист иногда подкатывался к товарищам пилота, угощал их папиросами и выведывал, как ведет себя подозреваемый, о чем говорит в быту, не проявляет ли трусости в бою.

Пилот погиб через десять дней. На глазах у всех его штурмовик был подбит вражеской зениткой и загорелся. Пилот даже не попытался покинуть горящую машину, а направил ее на скопление танков.

Иван понял, что если он выпрыгнет, то и политрук и особист будут довольно потирать руки – не зря подозревали. И дело было не только в жизни его как пилота. Его семья, его родня сразу становились членами семьи изменника Родины со всеми вытекающими отсюда последствиями. Их ждала либо ссылка в Казахстан, либо увольнение с работы и поражение в правах.

После того случая пилоты ходили мрачные, и вопросов политруку больше никто не задавал.

Коммунистических фанатиков среди пилотов не было. Воевали, совершали подвиги – но не за ВКП(б), не за Сталина, а за землю свою, за семьи, за Отчизну. Хотя мозги им промывали здорово. Когда с утра до вечера радио вещало о гении величайшего полководца Сталина, когда об этом же писали все газеты, говорили политруки и комиссары на собраниях, это имело действие. Несогласных или имеющих свое мнение исправляли на Колыме или на лесоповале в Сибири – мощь Советского Союза основывалась на дармовой рабочей силе заключенных.

Ситуация складывалась серьезная. Еще 10 июля вторая танковая группа Гейнца Гудериана нанесла удар из района Шклова на Ельню, в обход Смоленска с юго-запада. Из района Витебска третья танковая группа нанесла удар в направлении Духовщины, обтекая Смоленск с северо-запада. Бои в самом Смоленске продолжались до конца июля, но потом и он был сдан.

К 16 августа фронт остановился на линии Брянск – Дятьков – Людиново – Карачев – Кромы – Фатеж – Севск – Льгов – Рославль – Стародуб. 17 августа немцы заняли Унечу, 18-го – Стародуб, а 21-го – Почеп.

22 августа Гудериан перебрасывает танки в район Клинцы – Почеп. Наши войска окапываются и занимают оборону на восточном берегу Западной Двины, от Осташкова до Демидова.

Пилоты не только слушали сводки – они своими глазами видели продвижение немцев. Еще не мелькали в сводках оставленные города, еще на картах линия фронта проходила западнее, а летчики уже видели, как немцы оккупируют территории. С малой высоты были прекрасно видны угловатые силуэты фашистских танков с крестами на броне.

В один из дней конца августа эскадрилья Черноброва, в которой осталось всего три штурмовика, вылетела на боевое задание. Ими был получен приказ ударить по скоплению танков в районе Почепа. Облачность была низкой, но это было им даже на руку, учитывая отсутствие истребителей прикрытия. Немцы в такую погоду не летали, для истребителей видимости не было, а бомбардировщики не могли бомбить точечные цели.

Летели они развернутым пеленгом, ведущим, как и всегда, шел сам комэск. Пилоты сами осознавали мизерную эффективность своей штурмовки. Поджечь или разрушить танк можно прямым попаданием авиабомбы, или если она угодит в паре метров от бронемашины. Танк – не грузовик, его броня выдерживает попадание осколков. И потому надежда была только на уничтожение автотранспорта, в первую очередь – топливозаправщиков и машин с боеприпасами. Без бензина и снарядов танк – просто груда железа.

Использовать для передвижения железные дороги немцы не могли, западноевропейская колея не совпадала с нашей, а перешить тысячи километров путей – дело сложное и долгое. Кроме того, не было в достаточной мере паровозов и вагонов. Все снабжение велось автотранспортом, на большом удалении от баз снабжения.

В России же дороги были большей частью грунтовые, к тому же разбитые гусеницами танков и тягачей. Уничтожив запасы горючего, можно было сорвать предстоящее наступление. А в том, что оно готовится, сомнений не было ни у кого, иначе зачем было стягивать в один район столько танков?

Однако по всему было видно – немцы уже выдыхались. В упорных боях наши войска перемололи отборные пехотные и танковые части, в батальонах и полках насчитывали большой некомплект, иссякали людские и материальные резервы. Гитлер рассчитывал на войну молниеносную, она получилась затяжной, а запасов ресурсов у Германии на долгую войну не было.

На бреющем полете земля внизу проносилась быстро. Самолет ведущего вдруг натужно сделал «горку», и тут же из-под крыльев у него сорвались реактивные снаряды.

Иван и сам увидел немецкие танки. Надеясь на нелетную погоду, немцы не замаскировали боевые машины. Мало того, на поле стояло несколько бензовозов, у которых сгрудились для заправки танки.

Один из реактивных снарядов со штурмовика Черноброва угодил в бензовоз. Последовал яркая вспышка, вверх поднялся огненный гриб, смахивающий на ядерный. Танки охватило огнем.

Не теряя ни секунды, Иван тоже перебросил предохранитель, наклонил нос штурмовика и пустил ракеты. Чуть промедлишь – и танки пронесутся под крылом. То, что штурмовики вышли точнехонько на группировку – случайность, большая удача. Стоит набрать высоту двести метров, как уже попадаешь в низкую облачность, а с малой высоты обзорности никакой.

Они тут же стали сбрасывать бомбы. Сегодня под брюхами штурмовиков висели небольшие бомбы, по пятьдесят килограммов – зато восемь штук. Такими безопаснее бомбить для самого штурмующего – не заденет осколками.

Немцы спохватились, когда были сброшены все бомбы и выпущены все снаряды. Они открыли вслед штурмовикам огонь из малокалиберных зенитных пушек, но штурмовики уже скрылись из виду.

Чернобров начал разворот «блинчиком». Заложить нормальный поворот, с глубоким креном опасно, высота невелика.

Когда штурмовики развернулись, Иван тут же устремил свой взгляд на компас. Они шли точно обратным курсом, через тридцать секунд впереди будет уже подвергшаяся штурмовке танковая группа.

В голове у Ивана мелькнуло: «Ох, зря Чернобров так рискует! Ракет и бомб нет, наши пушки танковую броню не пробьют, а зенитчики уже готовы. Как бы худого не случилось!»

Так оно и вышло. Едва впереди показались горящие танки и бензовозы, как из нескольких мест к ним потянулись огненные трассеры зениток.

Судя по громкому металлическому звуку, несколько попаданий по бронекапсуле самолет Ивана все же получил, но двигатель продолжал работать и исправно тянул машину. Иван, как и ведущий, и следующий третьим Виталий, открыл пушечный огонь.

По ним палили не только из зениток, но и из пулеметов, винтовок. На крыльях ежесекундно появлялись пулевые пробоины – Иван это ясно видел.

Расположение танковой группировки закончилось, Иван обернулся назад.

За самолетом Виталия тянулся темный след. На дым это было не похоже – не масло ли из пробитого масляного радиатора? Если так, то это плохо. Мотор может протянуть без масла несколько минут – и все. Его заклинит, винт встанет, а летучести у штурмовика никакой. Хоть бы Виталий догадался открыть фонарь кабины!

После того как однажды у него самого заклинило фонарь, Иван не закрывал его полностью, оставляя щель шириной в палец. Задувало оттуда, и пуля при обстреле могла залететь, но зато у него был шанс выпрыгнуть с парашютом.

Вскоре Виталий стал отставать. Иван молил всех богов, чтобы его мотор дотянул до передовой.

И двигатель сдюжил. Штурмовик Виталия медленно терял высоту и скорость, над немецкими траншеями он пролетел уже на высоте полсотни метров. Иван летел сбоку.

Немецкие пехотинцы обстреляли штурмовик из пулеметов.

Иван тут же описал полукруг и прошел вдоль линии траншей, поливая их огнем из пушек и пулеметов. На гашетку жал, не жалея снарядов и патронов, чтобы подавить огонь и отбить у немецких пехотинцев желание стрелять.

Самолет Виталия был уже на нашей стороне, когда Иван развернулся и повторил заход, пока не кончились патроны.

Глава 4. Своих не бросаем

Он успел догнать самолет Виталия как раз в тот момент, когда его двигатель остановился и винт замер, причем сразу. Похоже было, что от масляного голодания мотор заклинило.

Впереди был участок луга у реки. Виталий довернул и посадил самолет на брюхо.

Шасси у штурмовика полностью не убирались, колеса до половины выступали из фюзеляжа, и самолет при приземлении с убранными шасси больших повреждений не получал. Тем более что бронекапсула закрывала двигатель и кабину, действуя при таких посадках, как лыжа.

Иван описал вокруг самолета вираж.

Виталий откинул фонарь, выбрался на крыло и помахал рукой, показывая, что он жив и с ним все в порядке.

Иван качнул крыльями – понял, мол, держись.

До их аэродрома было недалеко, всего десяток километров, и после приземления Иван направился к инженеру эскадрильи. На карте показал точку, где сел на вынужденную посадку штурмовик.

– Пилот жив?

– Жив.

– А самолет отремонтируем.

Тут же к месту посадки был отправлен грузовик «ЗиС-5» с механиком, и уже к вечеру самолет был прибуксирован на аэродром.

Иван обнял Виталия:

– Рад за тебя!

– А уж как я рад! Думал – до передовой не дотяну, плюхнусь на виду у немцев. Тогда хоть стреляйся.

– Пойдем к комэску, доложишь, а то он небось тебя в штабе полка уже в потери занес.

– Рано меня списывать! Я еще хочу в Берлине побывать, в логове фашистской гадины.

Чернобров уже был в курсе, что пилот жив и самолет можно восстановить. На радостях он обнял Виталия, похлопал его по спине. Для обычно сдержанного на проявление чувств комэска такая встреча говорила о его искренности и переживаниях за боевого товарища. А еще – о радости, что самолет подлежит восстановлению.

От эскадрильи сейчас осталось два боеготовых самолета, да и те латаные не раз – весь фюзеляж у обоих в заплатках, как в шрамах у опытного бойца. Со всего штурмового полка едва набиралась полноценная эскадрилья, и в штабе полка поговаривали, что в скором времени полк будет пополняться техникой или убудет в тыл для отдыха и переформирования. В штабах – дивизии, армии – их полк числился, приказы о штурмовках передавались ежедневно, а кому их было выполнять? Поэтому приходилось делать по нескольку вылетов в день.

Их ждал короткий отдых после приземления, пока самолет заправляли да пополняли боезапас. Летчики устали, похудели, но не роптали, понимая, что заменить их пока некем. Враг пока силен, все время на разных участках фронта пытается нащупать слабые места, атаковать, продвинуться вперед.

Из тыла в пехотные части прибывало пополнение, но остро не хватало боевой техники – пушек, танков, самолетов. Кроме того, летчика или артиллериста быстро не выучишь, на это не один месяц нужен. Сроки обучения сократили от довоенных в разы, качество обучения резко упало. Наспех обученные танкисты иной раз не могли читать карту, блуждали по местности.

Пилотов обучали на учебных самолетах и перед отправкой в боевые полки давали краткий теоретический курс по особенностям того или иного боевого самолета да возможность совершить несколько вылетов. Им же противостояли опытные асы люфтваффе, за плечами которых годы учебы, тренировок, бои в Испании, Франции, Польше.

Несколько дней Иван летал в паре с Чернобровом. Построение парой ему понравилось, пара мобильнее звена. И не зря немцы, имеющие боевой опыт, использовали тактику построения парами. После нескольких полетов Иван высказал свои соображения комэску. Тот оглянулся – не слышит ли кто?

– Молчи. Я уже и сам понял. Но в Уставе что записано? Боевое построение звеном из трех самолетов – что истребителей, что штурмовиков, что бомбардировщиков. Скажи об этом командиру полка или дивизии! Скажут – ты умнее тех, кто в академиях тактику разрабатывал?

– У нас командир полка не летает, как и комиссар. Откуда им знать, как лучше? – не сдавался Иван.

– Неприятностей хочешь? Тогда пиши начальству рапорт, а меня от этого дела уволь, – отрезал комэск.

Но, видимо, немецкое построение парой и другие летчики сочли лучшим. Наиболее смелые командиры полков стали внедрять у себя такое тактическое построение, а потом и вовсе оно стало повсеместным. Потом даже было удивительно – как они ухитрялись летать звеном из трех самолетов?

В начале войны наши войска уступали немецким и в технике, и в тактике, причем иногда решение в пользу той или иной модели принималось волевым порядком, учитывая возможность массового производства. Вот что писал уже после окончания войны командовавший с 1942 по 1945 год ВВС маршал А. А. Новиков:

«Ил-2» был недостаточно эффективным. Но он был одномоторным и более дешевым в массовом производстве, чем лучший «Пе-2». «Ил-2» был всепогодным, мог летать при низкой облачности. «Ил-2» был значительно проще в пилотировании, чем «Пе-2», а основная часть летчиков была подготовлена слабо. Давать таким пилотам «Пе-2» было бы слишком накладно.

Только об этом мнении человека сведущего ни Иван, ни комэск не знали. Да и для слов таких подходящее время еще не наступило.

Армия еще терпела неудачи, потому что командиры боялись проявить инициативу. Случись неудача – и обвинят в предательстве. Даже воюя по устаревшим тактическим приемам, командиры полков, дивизий и полевых армий были подвергнуты репрессиям.

Немцы на их участке фронта наступали, но таких больших танковых групп, как в первые дни, уже не было. Каждый день приказы на штурмовку отдавались на новые районы или населенные пункты, еще недавно занятые нашими войсками.

Кое-где немцы узкими полосами вклинивались в нашу оборону, но сил, чтобы с двух сторон взять их в клещи, окружить и уничтожить, у наших войск не было. Наоборот, немцы сами брали в окружение целые полки, дивизии, армии.

Механики между собой поговаривали об окружении наших войск под Смоленском. Сводки Совинформбюро о таком не сообщали, но зачастую эти слухи и разговоры рождались не на пустом месте. В полк приезжали снабженцы, привозили снаряды и бомбы, бензин и продовольствие. И они были в курсе всех фронтовых новостей, поскольку общались с людьми в разных полках.

Околоштабные люди – писари, секретари, телефонисты, радисты поговаривали о передислокации аэродрома, поскольку немцы подошли достаточно близко. В иные дни было слышно далекое погромыхивание на западе – это громыхали пушки, и немцы снарядов не жалели. Нашим же артиллеристам порой выдавали на день по пять снарядов на пушку, а то и вообще по одному.

В конце августа вылетали порой на боевое задание в район Почепа. Разведка донесла, что там сосредоточиваются танки и пехота. Еще на земле они договорились штурмовать одновременно на параллельных курсах – так меньше шансов пострадать от защитного огня.

– Делаем один заход, – обговаривал план комэск. – Сначала накрываем их реактивными снарядами, затем сразу же бомбами и завершаем пушечным огнем. После первого же захода уходим. Полагаю, защитное прикрытие сильное, если вернемся на второй заход – собьют.

Так и сделали.

Линию фронта преодолели на высоте трех тысяч метров, почти сразу снизились до пятисот метров и вышли в указанный район. Пологое пике – через лобовое стекло видны танки, автомашины, тягачи с пушками, бензозаправщики. С обоих самолетов ушли реактивные снаряды, почти сразу же сбросили авиабомбы-сотки – и переключились на пушечные гашетки, когда внизу стали видны немцы. Высота уже была предельно малой, ее хватило только на выход из пикирования. Синхронно развернулись вправо. В соответствии с планом уходили из района штурма другим маршрутом, чтобы немцы не навели истребителей. Знали они за русскими пилотами такую особенность: отбомбят – и прежним, кратчайшим путем возвращаются на свой аэродром. Это уже потом, приобретя опыт, они стали уходить зигзагами, иногда в сторону от аэродрома, и подходили к нему со стороны своего тыла.

Спустя десяток минут Иван заметил на земле необычное. В открытом поле, на земле, усеянной воронками, стоял наш «У-2», видимо – подбитый. От самолета к лесу бежал пилот. А с противоположной стороны, от деревни к самолету мчались на мотоциклах с колясками немецкие автоматчики – да много, даже на первый взгляд с десяток.

Иван сразу оценил обстановку. Пилоту до леса бежать еще метров триста, не успеет, мотоциклисты догонят, а то и расстреляют из пулеметов. Надо помочь пилоту.

Иван заложил вираж и потянул на себя ручку газа, снижая скорость. Пулеметы штурмовику не страшны.

Он снизился до сотни метров и открыл огонь из пушек по мотоциклам. Один из них сразу перевернулся вверх коляской.

Мотоциклисты рассыпались веером. Предвкушавшие развлечение, поимку летчика, они сами мгновенно превратились в легкую цель для русского пилота.

Иван промчался над немцами, сделал разворот.

Чернобров заметил выкрутасы Ивана, вернулся, и вдвоем они стали расстреливать немцев. Бензин в баках еще плескался, патроны и снаряды были – почему же не убить фашистов и не помочь спастись нашему пилоту?

Через пару минут живых на поле не было. Один мотоцикл занялся чадным пламенем, вокруг лежали трупы.

Иван решился на авантюру. Читал он раньше в книгах и видел как-то однажды в кино, как в такой же ситуации пилот сделал посадку и вывез своего товарища. Он пролетел на малой высоте, прицеливаясь – хватит ли длины у поля и нет ли воронок на пути? Получалось. Он выпустил шасси и развернулся.

Пилот на земле понял, чего хочет Иван. Сорвав с головы шлем, он стал размахивать им перед собой. Запрещал посадку?

В наушниках щелкнуло, и раздался голос комэска:

– Не дури! Запрещаю! Гробанешься!

Ответить Иван не мог: машина у него была не командирской, и рация работала только на прием. Но будь что будет! Он подобрал газ и приземлился на основное шасси – так лучше было видно, что перед капотом. И только когда самолет потерял скорость, опустил хвост на дутик.

Откинув фонарь, он отстегнул привязные ремни, встал во весь рост и махнул рукой:

– Бегом, твою мать!

Летчик, застывший на месте и не ожидавший посадки штурмовика, бросился бежать к самолету.

Ильюшин в свое время планировал посадить в самолет заднего стрелка, и потому пространство за сиденьем пилота было. Второй кабины не существовало, было тесно, но уместиться при желании можно. Этим «собачьим» местом иногда пользовались механики при смене дислокации аэродрома.

Пилот подбежал, с трудом переводя дыхание.

– Лезь быстрее за сиденье! Тесно, конечно, но у меня не пассажирский самолет!

Летчик был тщедушного телосложения, но как-то уж неловко забирался. Иван подхватил его за поясной ремень левой рукой и помог вскарабкаться на крыло.

В это время Чернобров, описывавший круги, открыл огонь по невидимой цели. Надо было торопиться.

Иван упал на парашют, лежавший на сиденье, пристегнулся ремнями и полностью задвинул фонарь, не оставляя щели. Теперь, если подобьют, выпрыгнуть было нельзя, только идти на вынужденную посадку. Ведь пилот «У-2» без парашюта.

Он дал газ, резко развернул самолет и с ходу стал разбегаться.

В это время из-за крайних домов деревни показались немецкие пехотинцы.

Самолет трясло на неровном поле, и Иван боялся одного – попасть одним из колес шасси в воронку. Тогда все, конец. Стойка подломится, и им не взлететь.

Он плавно потянул ручку на себя. Толчки прекратились. Это означало одно – шасси оторвались от земли. Фу, взлетели! Иван повернул кран уборки шасси, добавил газ.

Внизу промелькнули дома, грузовик с солдатами в серой форме.

Сзади пристроился штурмовик Черноброва, охраняя его самолет.

Иван набирал высоту, впереди передний край. Он бросил взгляд на указатель топлива – бензина должно хватить.

Четверть часа – и он благополучно сел на своем аэродроме. Следом приземлился комэск.

Иван зарулил на стоянку, заглушил мотор, расстегнул ремни, отодвинул фонарь.

– Все, приехали! Эй, ты там живой?

Человек за сиденьем заворочался – он был в неудобной позе.

Иван выбрался на крыло, перегнулся, ухватил пилота за бедра и вытянул его до половины из кабины.

– Дальше давай сам, становись на ноги! Что я тебя, как девку…

Пилот повернулся к Ивану, и тот увидел, что лицо у него совсем юное, не бреется еще, и волосы русые из-под шлема выбиваются.

– А я девушка и есть! – Пилот стянул шлемофон. У нее была короткая мужская стрижка, но и без шлема Ивану сразу стало видно – девушка перед ним.

Иван смутился, увидеть перед собой молодую девушку он не ожидал.

И тут она сделал неожиданное – обняла его и поцеловала. Но отпрянула сразу и густо покраснела.

Сзади послышался голос Черноброва:

– Николай, да ты, никак, сдурел!

– Виноват, товарищ старший лейтенант! – Иван спрыгнул с крыла, следом – спасенная летчица.

– Сержант Курилова! – звонким голосом доложила она.

У комэска глаза от удивления сделались круглыми.

– Ты… вы… как там?.. – Чернобров замысловато покрутил кистью руки.

– Связной самолет штаба дивизии. Была атакована «мессером», мотор разбит. Пришлось приземлиться, уничтожить пакет. Если бы не вы… – Летчица замолчала, исход был понятен и без слов.

А от хвостового оперения таращили глаза механик, техник и оружейник. Они были удивлены увиденным: ведь Иван вылетал на их глазах один, а вернулся с пассажиркой. И летал ведь не в тыл – на боевое задание.

– Сержант, пойдемте, я вас в штаб полка провожу, – предложил комэск.

Девушка приложила руку к шлему:

– Есть.

И, проходя мимо Ивана, как бы между прочим сказала:

– Меня Ольгой зовут.

Ответить Иван не успел. Воистину – удивительное происшествие.

Когда комэск с девушкой ушли, к Ивану приблизилась троица технарей:

– Николай, что за чудо? Откуда девка?

– Заплутали мы маленько. Сели в деревне – дорогу спросить, да девка понравилась. Вот я ее с собой и взял, – пошутил Иван.

Технари переглянулись. Врет, поди, но ведь девку-то все видели…

Оружейник, как зачастую бывало, сбегал на кухню и принес в котелках обед:

– Кушать подано!

Оружейник был молод, но не угодничал, ходил на кухню в знак уважения. Их техническая работа по обслуживанию штурмовика была важной, но шкурой рисковал только Иван. Учитывая большие потери в полку, на земле Ивана, как и других летчиков, наземный персонал оберегал.

Только Иван уселся с котелками за самодельным столом из-под ящиков для реактивных снарядов, прибежал посыльный из штаба:

– Сержант Кравчук! Срочно к начальнику штаба!

– Старший сержант, – поправил его техник.

Посыльный убежал.

Техник Андреев, мужчина сорока пяти лет, еще с довоенным стажем авиатехника, положил руку Ивану на плечо:

– Ты ешь, сынок, не то суп остынет. А штабные подождут.

Иван быстро доел суп, но к макаронам по-флотски не притронулся, решив доесть их по возвращении. Надел пилотку, застегнул верхние пуговицы на гимнастерке.

Андреев протянул ему сапожную щетку:

– Сапоги почисть.

Штабные иногда придирались к внешнему виду. Летчики, будь они хоть истребители, хоть бомбардировщики, аккуратностью не отличались. Не любили заниматься строевой подготовкой, но на построениях и парадах всегда отличались белоснежными воротничками на красивой униформе. А ныне ходят в зеленых армейских гимнастерках – канула в Лету синяя форма. Летчики люфтваффе высматривали среди отступающих советских войск именно этот цвет формы и гонялись даже за одиноким человеком, пока им не удавалось его расстрелять. Цвет униформы сыграл зловещую роль, привел к потерям.

Иван шел к штабу спокойным шагом. Бежать после котелка супа не хотелось, да и устал он после вылета и волнений.

У штаба стояла черная «эмка» – как называли легковой автомобиль «М-1», с незнакомыми номерами. Иван удивился – легковушек в полку не было вообще.

На крыльце его встретил сердитый политрук:

– Чего так долго?

Иван промолчал. От стоянки самолета до штаба немногим меньше километра, за минуту не пробежишь. А возражать начальству или оправдываться – себе дороже.

Политрук вошел в здание первым, за ним – Иван. Зачем он потребовался? Вины за собой он не чувствовал, хотя начальство всегда найдет к чему придраться.

В кабинете командира полка было многолюдно, присутствовали незнакомые военные.

Иван сразу подтянулся и, приложив руку к пилотке, отрапортовал:

– Старший сержант Кравчук по вашему приказанию прибыл!

Наступила тишина. К нему повернулись все присутствующие. Незнакомый капитан шагнул к нему, протянул руку:

– Спасибо, сержант!

Иван руку пожал:

– За что спасибо?

В комнате засмеялись:

– За то, что летчицу нашу спас. Не всякий на штурмовике сядет на неподготовленную полосу, да под вражеским огнем. Самого ведь подбить могли, рисковал и жизнью, и самолетом.

– Как своего брата-пилота в тылу немецком бросить?

Капитан обнял Ивана:

– Молодец, герой! Я о твоем подвиге командиру дивизии доложу.

– Какой это подвиг? Вот девушка на войне, за штурвалом самолета – это подвиг.

Политрук исподтишка показал ему кулак. Молчи, мол, не возражай, когда старший по должности и званию говорит.

– Лично на тебя посмотреть хотел, поблагодарить, – похлопал его по плечу капитан. – Ну, товарищи, нам ехать пора.

Все вышли проводить капитана и летчицу к «эмке».

Когда машина уехала, Иван спросил:

– А кто этот капитан?

– Начальник связи нашей авиадивизии, – ответил политрук. – Не знал?

– Откуда? Я из руководства дивизии никогда никого не видел.

– Не забудь – вечером собрание по текущему вопросу. Расскажешь, как летчицу спас, и скажешь пару слов о взаимовыручке.

– Да не краснобай я, – досадливо отмахнулся Иван. – Сделал – и сделал.

Политрук от возмущения покраснел:

– Как ты можешь? Политического момента не понимаешь? Надо пилотов воодушевить своим примером. О подвиге Гастелло слышал? В газетах писали, по радио говорили.

– Слышал, не глухой.

– Отставить пререкания!

– Есть.

– Кругом, марш!

Иван шел от штаба полка злой. Капитан за спасенную летчицу поблагодарил – это по-людски, это приятно. И еще он сам ощущал себя на своем месте: помог в беде боевому товарищу – так ведь война, а он пилот. А политруку надо показать, что все это – благодаря его правильной воспитательной работе с личным составом. Можно подумать, без его собраний Иван сам бы не сообразил, что ему делать в той ситуации. На собраниях только мозги промывают. Все время – Сталин, Сталин, Сталин… Да не за Сталина воевали – за страну свою. Родина у человека одна, другой, более сытой и благодарной, не будет.

Ивана догнал комэск:

– Правильно себя вел, капитану ты понравился.

– Я не новый червонец, чтобы всем нравиться.

– А со мной ты чего ерепенишься? Я слышал, что он у командира полка характеристику на тебя затребовал.

– И что из этого следует?

– Ты тупой или придуриваешься? На повышение пойдешь или награду дадут.

– Я разве генерала спас? Рядового летчика, только женского пола. На передовой, небось, каждый день друг друга выручают.

– Нет, ты точно тупой… Ты ел?

– Не успел. Оружейник мой котелки принес, так я только суп съел, а макароны с мясом остались. И кисель.

– Тогда иди к себе, я через пару минут подойду.

Иван пожал плечами.

Придя на стоянку, он доел остывшие макароны и выпил кисель. Почувствовал себя сытым. Как мало человеку на войне надо. Сыт, не стреляют, не бомбят – и ты доволен.

Через несколько минут на стоянку пришел Чернобров – на правом его плече висел армейский «сидор».

– Пошли в землянку.

Усевшись на перевернутый снарядный ящик, комэск вытащил из «сидора» банку тушенки и фляжку с водкой. Водку выдавали официально, по сто граммов в день, но фляжка была полной.

– У интенданта выцыганил, – подмигнул комэск. – Давай отметим сегодняшний полет. Риску было много, и оба в живых остались.

– Видно, берегли нас ангелы.

Чернобров оглянулся – не слышал ли кто, хотя в землянке они были одни.

– Ты комсомолец?

– В личном деле же запись есть.

– Тогда чего про ангелов вспоминаешь?

– Все под богом ходим.

Авиаторы были суеверны – хоть коммунисты, хоть комсомольцы, и бога иногда поминали. В небе, в жарком, иногда неравном бою, только на него одного надежда да на боевого товарища.

– Верно, тезка, только ты об этом помалкивай. Узнает политрук или особист – хлопот не оберешься. Давай по сто! – А сам плеснул в кружки из фляжки щедро.

– Вечером собрание. Политрук приказал речь сказать.

– До собрания еще целых три часа, отойдешь.

– А запах?

– Наркомовские сто грамм, имеешь право.

Но фляжку комэск в «сидор» убрал. Пришьет еще политрук пьянку, разложение летчиков.

Оба набросились на тушенку, благо банка большая, армейская. Потом Чернобров хлебом собрал застывшие кусочки жира.

– Эх, сейчас бы хороший шмат сала, розовенького, с прослойкой мяса – да с чесночком на хлебушке, – мечтательно произнес он.

– Ну да, украинцу только дай помечтать о сале.

– Много ты в жизни понимаешь! – фыркнул Чернобров. – Самая еда! Поел – и сыт, на морозе не мерзнешь. Даже враги наши, немцы, – и те его уважают.

К моменту начала собрания все летчики и наземный персонал уже знали о поступке Ивана, поэтому его короткое выступление на собрании эффекта, ожидаемого политруком, не дало.

Зато после собрания пилоты дружно заявились в землянку второй эскадрильи. И тут Иван обнаружил, что ему и угостить друзей нечем. Хорошо – Чернобров и Андреев не дали опозориться. Чернобров откуда-то из запасов в своей землянке вытащил несколько бутылок водки, а техник Андреев принес хлеб, селедку и соленые огурцы.

Выпить досталось всем по сто пятьдесят, и закуска скромная. Но парни искренне поздравляли Ивана и желали ему удачи в бою.

Поздравлениям он удивлялся. Награды не получил, в звании не повысили да и не обещали, в должности – тоже. Хотя о какой должности можно говорить для боевого пилота? Старший летчик звена? Так и звена нет, в эскадрилье два самолета осталось – его и комэска. Но все равно приятно, что летчики не отнеслись равнодушно, завидовали по-хорошему.

Утром полк подняли по тревоге. Когда Иван выскочил из землянки, стала слышна близкая артиллерийская канонада. Похоже, немцы прорвались, обычно они начинали боевые действия после завтрака. Порядок у них был жесткий, на время обеда прекращали стрельбу, как же – обед остынет. Ночью же вообще не воевали, пехота в атаку без танков не ходила. А еще они панически боялись штыковых атак, считая их варварством. Можно подумать, пуля убивает гуманнее, чем штык.

Опасения Ивана подтвердились – полк было приказано перебазировать на другой аэродром. Кроме того, был получен приказ вылететь на штурмовку прорвавшихся немецких войск, а возвращаться уже на новое место дислокации – техническим службам это было только на руку. Самолеты полка сразу заберут тонны бензина, боеприпасов – меньше всего этого придется перебрасывать на грузовиках.

Боеготовых самолетов в полку набралось десять вместо двадцати одного по штату. Командир полка распорядился комэскам действовать по разным целям. Чернобров, когда вернулся, указал Ивану цель на карте.

– Давайте атаковать парой, как в прошлый раз. Один заход, сразу расходуем все боеприпасы и уходим. Чем меньше времени будем находиться над целью, тем выше будут у нас шансы уцелеть.

До передовой шли всем полком, хотя сказать точно, где сейчас находится передовая, было затруднительно. Внизу танки ползают, стрельба, дым, сориентироваться очень трудно.

Но вот ведущий самолет дал сигнал, качнув крыльями, и штурмовики рассыпались поэскадрильно.

Чернобров отвернул вправо, к северу, курсом 280 градусов. Начали снижение.

Вот и указанный в приказе населенный пункт Валуйки. Только никаких танков или автомашин не видно. А следы от гусениц ведут на восток, к передовой – со вчерашнего вечера разведданные уже устарели.

Чернобров сделал правильные выводы – все-таки он был опытным пилотом. Заложив вираж, он полетел, ориентируясь на следы гусениц.

Через несколько минут лета показалась небольшая колонна танков и десяток бронетранспортеров с пехотой. Высота была небольшая, метров триста, и цели были видны хорошо.

Огонь открыли сразу, не давая пехоте возможность покинуть транспортер. Удача ли была на их стороне, или приноровились они стрелять реактивными снарядами, только пехоту накрыли одним залпом. И тут же – на кнопку сброса авиабомб, по танкам. Даже если не будет прямого попадания, осколками перебьет гусеницы, покорежит катки. Главное – задержать колонну, не дать подойти к передовой, к месту прорыва.

Какое-то шестое чувство заставило Ивана обернуться, и спина похолодела: на них с выгодной позиции, с превышением высоты, пикировали два «мессера». Иван уже видел желтые кокки винтов; похоже, с пилотами этой эскадрильи он уже сталкивался.

Сразу педаль вправо, ручку немного вперед, уйти разворотом – пусть и на снижении. Совсем рядом пронеслись трассирующие снаряды.

Вот же подловили! Штурмовик тяжел, высота маленькая, свободы маневра нет, ситуация проигрышная.

В зеркало ему было видно, как «худой» догоняет, он уже перестал помещаться крыльями в зеркале. Иван рванул кран выпуска шасси и качнул ручку вбок.

У «мессера» скорость выше, чем у «Ила», да еще выпущенные шасси скорость погасят. Истребитель не успеет довернуть за штурмовиком, пронесется мимо. Тогда уже нельзя зевать, наводить по прицелу и бить из пушек вдогон. Получится – удача, а если нет – второй раз на эту уловку немец уже не купится. Надо пробовать.

Штурмовик скользнул влево, «худой» дал очередь, прошедшую рядом, но мимо, и пронесся вперед.

Иван двинул ручку вправо и поймал «мессер» в перекрестье прицела.

Немец понял свою ошибку и рванул ручку на себя, надеясь уйти из-под огня. Но Иван уже нажал на гашетку.

Снаряды попали прямо в центроплан истребителя. Вспыхнуло пламя, истребитель свалился на крыло и стал падать, беспорядочно кувыркаясь.

Насладиться зрелищем его падения Ивану не удалось. Штурмовик затрясло от ударов, на правом крыле появились здоровенные дыры.

Он бросил взгляд в зеркало и увидел – на хвосте висит второй «худой». Уравняв скорость, пилот вражеского истребителя методично расстреливал «Ил», как в тире.

Иван завертел головой. Самолета Черноброва не видно, но позади него от земли поднимался столб дыма. Неужели сбили?

Иван попытался сбить прицел немца – скользил на крыло, снижался и набирал высоту. Тщетно! На крыльях и фюзеляже появились новые пробоины, самолет все хуже слушался руля. А потом запахло дымом.

Иван обернулся – горело хвостовое оперение. Он резко повернул вправо, на курс 90, в сторону передовой. До этого, увлекшись стрельбой по «мессеру», они летели строго на север, параллельно линии фронта.

«Мессер» не отставал. Он висел на хвосте, но не стрелял. Вот истребитель поравнялся со штурмовиком Ивана и шел уже крыло в крыло. Иван хорошо видел лицо немца. Тот погрозил ему кулаком, потом оттопырил большой палец и ткнул им вниз – на манер римлян. Ну да, обещает вогнать в землю, только вот снаряды и патроны у него кончились.

На всякий случай Иван сдвинул назад фонарь кабины. Тянуть до своих? Что случится раньше? Он дотянет или штурмовик рухнет?

Самолет, как и танк, горит очень быстро. Пара минут – и вот уже от машины одни головешки.

Израненные плоскости держали плохо, но мотор тянул исправно, а штурмовик понемногу терял высоту.

Кабину стало заволакивать дымом, огонь грозил уничтожить оперение в ближайшие секунды. Похоже, он не успеет дотянуть до передовой и посадить самолет. Надо прыгать с парашютом.

Иван расстегнул привязные ремни, заложил плоский вираж, направляя самолет к лесу, неловко перевалился за борт и ударился обо что-то ногой. Схватился за вытяжное кольцо парашюта. Рвать его сейчас или выждать?

«Мессера» не было видно, и он решился. Его и так крутило в воздухе, было непонятно, на какой он высоте.

Иван дернул за кольцо. Через мгновение над головой раздался хлопок от раскрывшегося купола, и он почувствовал рывок подвесной системы.

Он поднял голову. Купол был цел, расправился. Посмотрел вниз – там стремительно набегала земля.

Иван слегка согнул ноги и тут же ощутил удар. Он свалился набок, купол ветром поволокло по полю. В этот момент он услышал взрыв – это впереди, в нескольких километрах упал и взорвался его штурмовик.

Иван подтянул нижние стропы и погасил купол. Тащить по земле перестало. Он неловко поднялся, расстегнул ремни и освободился от подвесной системы. Куда идти? На дым от упавшего самолета? Похоже – туда, ведь он направлял штурмовик на восток.

Прятать парашют он не стал, летчик «худого» наверняка доложил по рации о сбитом русском. Сейчас надо как можно быстрее уходить от места приземления. Максимум через полчаса здесь появится поисковая команда, и если его поймают – плен, пытки, а такая перспектива ему не нравилась.

Для начала он побежал к лесу. Но потом сообразил, что там горит самолет, и немцы в поисках его в первую очередь будут прочесывать лес. И потому он, отвернув в сторону, побежал.

Через километр стал задыхаться. Бег в сапогах по неровному полю – это не в кроссовках бежать по тартановой дорожке на стадионе. Внезапно он запнулся и упал в воронку от снаряда большого калибра, отдышался, решил осмотреться и перевести дух.

Расстегнув кобуру, он вытащил пистолет «ТТ» и проверил – есть ли обойма. Затем подполз к краю воронки и осторожно выглянул.

Вдали показался крытый брезентом грузовик. У леса он остановился, из кузова высыпали солдаты – не меньше взвода. Часть из них сразу направилась в лес, рассыпавшись цепью, трое побежали к парашюту – его белый купол был хорошо заметен на фоне пожухлой травы. Черт, если у них есть собака, она возьмет след! Но сколько он ни смотрел, овчарки не видел.

Солдаты подобрали парашют и поплелись к машине.

В лесу ударил выстрел, потом еще и еще, видимо, солдаты обнаружили кого-то. И этот неизвестный отвлек на себя цепь немцев. Со стороны Ивана не видно, но стоит ему выбраться из воронки, как его тут же увидят. И он решил ждать.

Через четверть часа солдаты выволокли из леса человека в советском синем летном комбинезоне. Екнуло сердце – не Чернобров ли? Или это другой пилот из их полка? Летчик был без сознания, его ноги безвольно волочились, голова болталась. Иван не смог разглядеть лица – на голове пилота был летный шлем, даже шевелюры не видно.

Солдаты забросили летчика в кузов, перекурили, весело галдя, уселись в кузов и уехали, сочтя свою миссию выполненной. Жалко пилота, но на его месте вполне мог быть он, Иван.

Иван выждал немного, потом осмотрелся. Никого не было видно, на востоке громыхают пушки. Ему туда, и без компаса не заблудится.

Он выбрался из воронки и пошел к линии фронта. Если немцы прорвали оборону, сплошных траншей, да и передовой быть не могло. Тогда у него есть шанс пройти, просочиться.

Иван перешел поле, за ним снова начинался лес. Он двинулся по опушке – в случае опасности можно было спрятаться за деревьями. Вот же ситуация! Он на своей земле, а вынужден прятаться – как заяц от охотников.

Показалась небольшая деревня. Он постоял, присматриваясь, стараясь понять – есть ли в деревне немцы. Ни машин, ни мотоциклов, ни солдат в чужой форме он не увидел.

Взяв в руки пистолет, Иван направился в деревушку. При падении самолета потоком воздуха сорвало ремень с планшетом, а там была карта. Теперь сориентироваться на местности он не мог. Где восток – понятно, там громыхает. Но где он сейчас конкретно? Знание позволило бы ему, пользуясь особенностями местности, легче перейти к своим, например – по оврагу, в конце концов – плыть по реке.

В деревне тишина полная. Не слышно ни людских голосов, ни собачьего лая. Не знал тогда Иван, что немцы стреляли собак в первую очередь, иначе бы насторожился. Такие тонкости знали разведчики, а он летун, даже окоп полного профиля вырыть саперной лопаткой не умеет.

Иван миновал один дом – ставни на окнах закрыты, калитка заперта. У второго дома ворота настежь.

Он подошел к ним, не таясь, и на мгновение оцепенел: во дворе стоял мотоцикл с коляской, естественно – немецкий. Рядом умывались колодезной водой два немца – один поливал другого из деревянной бадьи. Оба были в одних трусах, мундиры и оружие лежали на мотоциклетной коляске, оба хохотали, мокрые. Один узрел Ивана и замер, а второй все еще взвизгивал, дескать – вода холодная. Иван-то язык у себя в альма-матер изучал, понял.

Немец пришел в себя первым, отшвырнул бадью и кинулся к автомату. Три шага всего надо было ему сделать, но его бросок к оружию сразу толкнул Ивана к решительным действиям. Он вскинул пистолет, выстрелил, тут же перевел ствол на второго и снова нажал спусковой крючок. В ушах зазвенело от выстрелов, со стрехи взметнулись воробьи.

Если бы немец не делал никаких движений к оружию, Иван не выстрелил бы. Одно дело – из самолета пускать ракеты или бросать бомбы – ведь врага вплотную не видишь. И совсем другое – видеть его лицо, испуг в глазах, и выстрелить с пяти метров. Как-то не по себе становится, понимаешь, что надо какую-то грань переступить, черту перейти.

Один немец не шевелился, другой стонал, лежа на земле и прижав к животу руки, из-под которых стекал в пыль ручеек крови.

Иван выскочил со двора, осмотрелся. Никто не встревожился, не бежал к месту стрельбы. Он вернулся во двор и постучал в окно.

– Хозяева!

Никакого ответа.

Иван обошел дом и услышал тоненькое подвывание, доносящееся из сарая. Он подошел к нему, откинул щеколду и распахнул дверь.

Раздался многоголосый вскрик – сидящие внутри думали, что это немец.

– Выходи, селяне!

Первым вышел дед с окладистой бородой. Он подслеповато осмотрел Ивана.

– Сталинский сокол?

– Он самый, дедушка.

– А супостаты где же?

– Как и положено, мертвые лежат.

– Ой, беда! Я уж думал – наши пришли, а ты один.

– Вернемся еще. В деревне немцы есть?

– Только эти двое на мотоциклах примчались. Нас из избы выгнали, дворнягу застрелили. А что он им сделал? Гавкнул только.

– Как деревня называется?

– Сухой Лог. Да не деревня у нас – хутор в четыре избы.

– Карта какая-нибудь есть?

– Глобус только внучкин.

Глобус Ивану не подходил.

– Дедушка, ты людей организуй. Убитых надо куда-нибудь закопать. Не ровен час – немцы нагрянут, тогда дома сожгут и людей постреляют. Да не мешкайте!

– Добро.

Они обошли дом. За ними потянулись женщины и дети – семейство у хуторянина было большим.

– А где же сыновья? – спросил Иван.

– В армии, где им быть? Из мужиков один я на хуторе и остался, – дед покачал головой. – Мотоциклетку-то куда девать?

– Я на ней уеду, – неожиданно даже для самого себя сказал Иван. Еще секунду назад и мысли такой у него не было. Но, видимо, на уровне подсознания замысел такой зрел. Только ехать на немецком мотоцикле в советской форме было смертельно опасно.

Он присмотрелся к убитым. Один был его телосложения, другой поплотнее. Надо надеть на летный комбинезон его униформу. Тогда у него есть шанс быстро промчать по занятой немцами территории, а дальше действовать по обстоятельствам.

Иван снял свои сапоги, натянул чужие бриджи, потом надел кургузую курточку.

Дед смотрел на него во все глаза.

– Ты чего удумал?

– К своим пробираться буду.

– В энтом?

– А какие у меня варианты? В советской форме по дороге идти?

Дед замолчал.

Иван надел свои сапоги.

– Не, не пойдет! У немецких сапог голенище короткое и широкое, опять же подковки на каблуках. Враз погоришь.

– Верно.

Его кирзачи, уже порыжевшие на носках от самолетных педалей, к немецкой униформе не подходили.

Иван примерил немецкие сапоги. Они были великоваты, и нога болталась, как карандаш в стакане. Надел другую пару. Эти пришлись впору.

– Шлем-то свой кожаный снимай…

Иван снял шлем и натянул чужую пилотку. Черт, от чужой формы пахло потом, бензином, оружейным маслом, одним словом – не так.

Дед, хоть и был подслеповат, а заметил:

– Чего носом вертишь? Все надевай – шлем стальной, пояс, воротник застегни. Немец – он порядок любит. Сталкивался я с ними еще в пятнадцатом году… Чего не надо, в коляску положи. Выкинешь потом по дороге, только от хутора подальше. А сапоги свои оставь. Тебе они ни к чему, а в мне хозяйстве пригодятся.

– Понял, – Иван протянул деду свои «кирзачи». Все остальное уложил в коляску. Подумав немного, переложил пистолет в карман брюк, автомат закинул за спину – солдат на войне всегда имеет при себе оружие. Достал из нагрудного кармана «зольдатенбух» – солдатскую книжку. «Ефрейтор Курт Вайсман, четырнадцатый пехотный полк», – прочитал он.

– Ты ехай, ехай! Нам еще телами заниматься надо, – поторопил его дед.

И в самом деле, чего застрял? Иван ногой нажал пик-стартер. Мотор «Цюндапа» мягко заработал. Как часы! «Умеют же гады делать», – отдал про себя должное немецкой технике Иван. Хороший мотор по звуку слыхать.

Рычаг переключения скоростей был на правой стороне бензобака. Иван выжал сцепление, включил первую передачу и плавно отпустил ручку. Мотоцикл тронулся. Шел он легко и мягко, переваливаясь по грунтовой дороге. Сзади висело облако пыли. М-да! Утром был советский летчик, а после полудня – уже немецкий самокатчик. Метаморфоза! Скажи ему кто утром, посмеялся бы или в лоб дал за неуместную шутку.

Иван волновался. Стоит остановить его патрулю, как обман сразу вскроется. Язык-то он учил, но не владел им в полной мере. Тем более в армиях воюющих стран есть жаргонные словечки, обороты. А он даже не в курсе, как общаются между собой немецкие солдаты, как отдают честь. Он же не эсэсман – вскидывать руку вперед в партийном приветствии.

На ходу Иван открутил крышку бензобака – он был наполовину полон.

Через несколько километров Иван загнал мотоцикл в лес и заглушил мотор – надо было выбросить из коляски все лишнее или компрометирующее. Покрутил в руках шлемофон – из хорошей мягкой кожи, еще довоенного изготовления. Жалко. Но выбросил. У немцев сильна полевая полиция – «гехаймфельдполицее», аналог нашего Смерша, созданного позднее. Тут же выбросил второй комплект формы и сапоги. А вот оружие оставил – может пригодиться.

Усевшись в коляску, осмотрел пулемет. Лента была заправлена, случись стрелять – надо просто взвести затвор. Неплохая машинка. Еще бы гранат, но вот чего не было – так это их.

Иван откинул крышку багажника с запасным колесом. Так, банка моторного масла, галеты, коробка с пулеметной лентой, бутылка рома. Он хотел выкинуть бутылку, но потом открутил пробку и щедро плеснул на себя спиртное. Во-первых, запах чужого тела отобьет, а во-вторых, случись патруль – с пьяненького не так строго спросят. По крайней мере, у русских так, как у немцев – он не знал.

Закончив осмотр, снова выехал на дорогу и через километр уперся в большак. По нему шла автоколонна. В здоровенных «Бюссингах» и поменьше – «Опель-Блитцах» – ехали солдаты. В середине колонны – пара легковых машин. Замыкали колонну полугусеничные тягачи с пушками на прицепе.

Штурмовал он подобные колонны, а теперь видит их вблизи.

Иван пристроился за последним тягачом. Со стороны посмотреть – свой, только пыли много. На его каске были мотоциклетные очки – он их натянул.

Ехали медленно, километров сорок в час – дорога была разбита тяжелыми машинами, гусеницами прошедших танков. На обочинах с обеих сторон периодически встречались наши разбитые или сгоревшие танки БТ-26, одна тридцатьчетверка, раздавленная танками артиллерийская батарея. И везде – трупы наших солдат в нелепых позах, как застала их смерть.

Через полчаса езды он весь пропылился и стал похож на других солдат.

Вскоре колонна встала на обочине. Солдаты выпрыгивали из машин размять ноги, оправиться. Иван не стал рисковать, поехал дальше. Солдаты во взводе, роте знали друг друга в лицо, и он явно будет привлекать внимание.

Впереди показался мост через реку, на въезде стоял пост полевой полиции – с бляхами на цепочках.

Иван сбавил скорость, напрягся. Но старший поста, с нашивками фельдфебеля, лениво посмотрел, не стал поднимать круглый красный жезл, и Иван проехал. Лишь тогда он перевел дыхание, почувствовал, что спало напряжение.

После моста дорога разделилась, и он направился по правой – в той стороне был его аэродром. Конечно, теперь он перебазировался в глубь страны, дальше в тыл. Но ничего, он доберется. Сейчас его больше занимал вопрос – как перебраться через линию фронта? На самолете это быстро: промелькнули внизу траншеи, из которых иногда открывали по ним огонь, – и все, ты уже на нашей стороне.

В армии Иван раньше не служил, сразу после школы поступил в университет, поэтому о действиях пехоты имел представление смутное.

Немецкие части стали встречаться чаще, чувствовалось – до передовой было уже не так далеко. То танковая часть в леске замаскирована, то он группу велосипедистов обгонит – на велосипедах обычно связисты перемещались. А еще навстречу несколько санитарных машин попалось.

Внезапно послышался нарастающий свист, причем сверху. Иван завертел головой, пытаясь определить источник, и в этот момент сзади него, в сотне метров, взорвался снаряд. Только сейчас он сообразил, что снаряд пролетел над ним.

С обстрелом Иван сталкивался не впервые и уяснил, что если слышишь свист – надо не прислушиваться, а сразу нырять в укрытие. Все приходилось познавать на своей шкуре.

Зная, что крупнокалиберные снаряды при стрельбе могли лететь на расстояние до пятнадцати-двадцати километров. Иван понял, что до передовой не так далеко. А еще через несколько километров он увидел разгромленную немецкую колонну. Грузовики еще пылали, распространяя вокруг себя невыносимую вонь горящих покрышек, в отдалении сидели и лежали раненые. Наверное, попали под артобстрел русской артиллерии. Если бы бомбили с самолетов, он бы заметил.

Стала слышна пулеметная стрельба, приглушенная расстоянием – как будто далеко шили на швейной машине.

Проехав еще с километр, Иван загнал мотоцикл в лес, под деревья – ехать на передовую на мотоцикле глупо. Какое-то время он обдумывал – что предпринять? Двигаться сейчас или ждать ночи? До немецких траншей лучше добраться по светлому: будут видны особенности местности, расположение пулеметных точек. И идти страшно. Ну, дойдет он до траншей – а потом? «Нейтралку» не перейдешь, если не наши, так немцы ухлопают. Ждать ночи в немецких окопах чревато – что там незнакомцу делать? Взводный или ротный обязательно им заинтересуются.

И все же он решил идти. Рассудил, что если бы он шел от передовой в немецкий тыл, это вызвало бы вопросы. А ведь он к передовой идет, исполнять солдатский долг и приказ фюрера. Вот только мотоцикл жалко бросать, уж больно понравился.

Иван снял с крепления пулемет, положил тяжелую железяку на плечо и деловой походкой направился к передовой. Стрельба становилась все отчетливей, слышались отдельные выстрелы. Встречались группы солдат, перетаскивающих ящики, проехала полевая кухня. На него никто не обращал внимания, никто не заговаривал с ним. Потом он увидел окопы – сплошной линии траншей не было.

Окопы были в сотне метров от него. Слева – кусты, справа виднелась лощина. Внезапно рядом с ним пронеслись по земле фонтанчики пуль. Блин, это же по нему стреляет советский пулеметчик! А он, балда, встал каланчой на одном месте.

Сообразив все это, Иван тут же свалился на землю. Волоча левой рукой пулемет, он пополз к кусткам, влево.

Немцы из окопов тут же открыли стрельбу по русским позициям. Несколько раз хлопнул ротный миномет, и над его окопом взметнулось дымное облачко.

Иван заполз за кустики. Были они редкими, чахлыми, низкорослыми, но от глаз наших воинов его скрывали. Самое обидное будет, если свои подстрелят.

Через несколько минут сзади послышалось пыхтение, возня. Иван в испуге обернулся: из тыла к нему подползали двое немецких солдат. На спине у каждого – по большому, литров на двадцать, зеленому термосу. «С полевой кухни в окопы еду тащат», – понял Иван.

– Ты из какого взвода? – спросил его один из них.

– Второго, – Иван помнил, что написано в документах убитого ефрейтора. И не беда, если и взвод, и рота, и полк другие.

– Если жрать хотите, бери термос и ползи сам. Русский пулеметчик головы поднять не дает, одного подносчика пищи уже убили. – Солдат говорил со странным акцентом.

– Туда? – показал пальцем Иван.

– Ты же сам сказал – из второго взвода. А он там.

– Акцент у тебя странный.

– Я чех.

Тогда понятно. А то Иван подумал было, что это его разговорный немецкий плох.

– Так ты берешь термос?

– Уговорил, камрад.

– А я за хлебом и маслом сползаю. И передай – мармелада сегодня не будет. И шнапс только вечером. Так господин обер-лейтенант Шульц сказал.

– Передам.

Солдат стянул лямки ремней термоса и помог надеть их Ивану – лежа это сделать непросто.

Иван попробовал ползти – термос был тяжел.

– Камрад, а машиненгевер?

Черт бы побрал эту железяку! Иван взял пулемет за ремень и пополз.

Когда лежишь на земле, видимости никакой. Поэтому он проползал несколько метров, осматривался и снова двигался вперед. По пути свалился в воронку. Сидя там, слышал, как из окопа впереди кричали, заметив его:

– Эй, Холек, шевели ляжками! Кушать пора! – А сами ржут.

Помогли бы, выбрались из окопа, забрали бы термос.

Иван решил оставить пулемет в воронке – он не собирался им пользоваться.

Со стороны советских войск прилетели и взорвались два снаряда, поднялась пыль.

Пользуясь случаем, Иван вскочил и бросился к окопам. Он успел упасть в него прежде, чем по брустверу ударила пуля.

Глава 5. Трибунал

В окопе было два пехотинца. Один помог Ивану снять тяжелый термос, второй удивился:

– Да ты не Холек!

– Конечно, нет, я Курт.

– А Холека убили?

– Пополз назад, за хлебом и маслом. Просил передать, что мармелада сегодня не будет, а шнапс будет только вечером.

– Почему?

– Господин обер-лейтенант Шульц так сказал.

– Крыса интендантская! Ладно, раздавай, не будем ждать Холека. А то убьют, а я голодный!

Юмор бы окопный, черный.

Иван откинул крышку термоса. В нос ударил съестной дух, аж в желудке засосало – в термосе парила пшенная каша с мясом. Куски мяса были крупные, без жира и сухожилий. Хорошее мясо.

Солдаты приготовили котелки.

– Пахнет вкусно. Сегодня в меню компот или кофе?

– У Холека спросишь.

– Лицо у тебя грязное, не узнаю никак.

– Я из пополнения, пулеметчик.

– А пулемет на термос променял?

Иван сделал вид, что обиделся.

– Пулемет в воронке лежит, вон там. Тяжело и несподручно тащить и термос и пулемет одновременно.

– Правильно сделал, что оставил. На фронте хорошая еда – первое дело.

Оба солдата принялись есть – быстро и жадно. Иван, глядя на них, едва слюной не подавился. А котелка и ложки нет, обидно. Чтобы как-то отвлечься, он приподнял голову над бруствером, но ничего толком не увидел.

– До русских далеко?

– Метров триста-четыреста, – промычал с набитым ртом пехотинец. – Ты больно не высовывайся, у них пулеметчик очень меткий. Пуля не снаряд, не услышишь. Чик – и ты уже с дыркой в башке.

Иван, изображая усердного солдата, сползал назад, в воронку, и притащил пулемет.

Из-за кустов к ним уже полз Холек с контейнером в руке. Но тут со стороны русских окопов раздалась очередь, и Холек замер у края воронки – френч его был изорван пулями.

– Без хлеба и масла остались, – грустно сказал один из пехотинцев.

– Холек всегда трусоват был, – заметил другой, – вместо себя других старался подставить. Не помогло.

– Это уже четвертый подносчик пищи за два дня. Эдак мы все время голодными будем.

Оба пехотинца повернулись к Ивану:

– Лезь за контейнером и хлебом, ты подносчик.

– Я пулеметчик. Подносчиком был Холек, лезьте сами.

Русский пулеметчик и в самом деле стрелял метко.

– А кто еду в соседние окопы доставит? – не согласился солдат.

– Кто есть захочет, сам приползет.

Из соседнего окопа сделал четыре выстрела подряд ротный миномет. Видимо, его засекли – в ответ прилетел снаряд. Он ударил посередине, между окопами. Солдат присыпало землей, в нос лез едкий тротиловый запах. Думать о том, чтобы ползти с термосом, не хотелось, тем более что наши держали немецкие траншеи под наблюдением.

Сзади, из тыла, открыла огонь немецкая батарея. Снаряды с воем пролетали над окопами, но рвались далеко за позициями русских.

Иван, по примеру солдат, уселся на дно окопа. Надо ждать вечера. Но как он будет пробираться к своим, он не представлял.

Внезапно их оглушил рев моторов, и низко над передовой промчались два штурмовика. Иван, хоть и видел их из окопа всего мгновение, силуэты опознал. Но из его ли полка самолеты? На душе сделалось тоскливо. Парни летают, воюют, а он сидит в окопе противника в ненавистной форме.

Со стороны тыла послышался гул моторов, лязг гусениц.

– Опять в атаку, – вздохнул пехотинец. – Вторая уже сегодня.

Иван приподнял голову. Развернутым строем к передовой шли танки T-III, за ними бежала пехота.

Когда танки прошли ряды окопов, пехотинец толкнул Ивана в бок:

– Чего расселся? Ждешь, чтобы тебя сам фельдфебель пригласил? – и вылез из окопа. За ним – второй. Пришлось выбираться и Ивану. Подхватив пулемет, он выкарабкался из окопа.

Пехоты было много, за десятком танков бежало не меньше батальона.

Танки стреляли из пушек с коротких остановок. Со стороны наших выстрелов не было, наверное – решили подпустить поближе.

Но вот разом ударили две пушки. Один танк тут же развернулся на месте, у него сорвало гусеницу. Второй замер, из башни повалил дым.

Пушки продолжали стрелять. Первыми залпами они как будто дали сигнал, и со стороны русских позиций заработал пулемет, часто захлопали винтовочные выстрелы.

Иван укрылся за танком с перебитой гусеницей, но быстро понял свою ошибку – наши артиллеристы решили добить его. Экипаж может отремонтировать его даже на поле боя, и танк снова будет на ходу.

Несколько снарядов взорвались рядом с танком, осколки звякали о броню. Надо менять укрытие.

Иван перебежал к воронке и залег в ней. Однако сзади появился фельдфебель. Он держал в руке пистолет, лицо было злым.

– Трус! – заорал он. – Немедленно поднимай свою задницу – и вперед, в атаку!

Наверное, это был тот самый фельдфебель, которым пугали Ивана немецкие пехотинцы в окопе.

Ответить он ничего не успел – как и вскочить. Недалеко разорвался снаряд, фельдфебеля подбросило взрывной волной, как куклу, он упал и больше не шевелился. Ивану повезло. Поднимись он во весь рост – осколки достались бы и ему.

Он раздвинул сошки у пулемета и установил его на край воронки. Если прибежит еще какой-нибудь командир, то хотя бы видимость будет, что Иван воюет.

Наши пушкари все-таки угодили в танк. Он затянулся дымом, потом разом из всех щелей рванулось и загудело пламя. Через несколько секунд взорвался боекомплект, башню танка сорвало и отшвырнуло в сторону.

Постепенно наступление захлебнулось, много немецких солдат осталось на поле боя. Три немецких танка было подбито, остальные, пятясь задом, чтобы не подставлять корму, уползли за немецкие позиции.

Иван улегся на дно воронки. Сейчас он находился в середине нейтральной полосы, и это его устраивало – все ближе к своим. Он решил ждать ночи и под покровом темноты ползти к своим.

Время тянулось мучительно долго, хотелось есть и пить. Утром он успел только выпить чаю с бутербродом, и голод давал о себе знать.

В небе появилась «рама» – она кружила над русскими позициями. «Как стервятник!» – подумалось Ивану.

Через полчаса появились «лаптежники». Они заходили в пике и сбрасывали бомбы на невидимую Ивану цель. Громыхали взрывы, тянуло дымом и гарью. Но попыток наступать немцы больше не предпринимали.

Солнце тянулось к закату, и Иван поглядывал на часы. Через сорок пять минут сядет солнце, еще немного будут сумерки, а когда ляжет темнота, можно будет ползти.

Он неплохо отдохнул в воронке. Пули, если и пролетали, то над землей, и причинить ему зла не могли, а снаряд в одну и ту же воронку дважды не попадает – это знает каждый.

Когда достаточно стемнело, Иван решил ползти. Пулемет он прихватил с собой – все-таки трофей.

Несколько десятков метров он полз, периодически натыкаясь на трупы. Потом осмелел, встал на четвереньки – так удобнее и быстрее. Направление он знает, мимо наших не промахнется. Чужую форму решил стянуть с себя и бросить, не доходя до наших окопов, и это было его роковой ошибкой.

Впереди почудилось какое-то движение, и Иван замер.

Неожиданно с двух сторон к нему метнулись тени, лихо заломили руки, затолкали в рот тряпку, и он услышал долгожданную русскую речь:

– Гля, сбрендил фриц, не в ту сторону пополз.

– А может, это их разведка? Смотри, при нем ручной пулемет…

– Тащим его быстрее к нашим.

Иван едва не закричал от досады, но кляп во рту мешал. Его приняли за немецкого пехотинца! Если бы не форма, потом можно было бы объясниться.

Наши солдаты тащили его, не церемонясь, и Иван больно бился коленями о комья земли, брошенное оружие. Потом их окликнули:

– Стой! Кто идет?

– Свои! Федор, ты, что ли?

– Фашиста взяли, к нашим позициям полз.

– Может, перебежчик?

– Командир разберется.

Ивана спустили в траншею. Он задергался, попытался вытолкнуть языком кляп изо рта, но один из солдат тут же врезал ему кулаком в солнечное сплетение, и Иван согнулся от боли.

– Сука фашистская, стой и не выкобенивайся, а то еще получишь!

– Не трогай его, а то сдохнет раньше времени… Веди к командиру.

Они вели его по траншее – один солдат шел впереди, другой сзади. Траншея была извилистая и мелкая, даже плечи были выше уровня бруствера. Потом поворот и вход в землянку, отрытую наспех. Вместо накатов из бревен – дощатая стенка разрушенного сарая.

В землянке горел самодельный светильник, сделанный из гильзы сорокапятки.

– Вот, товарищ младший лейтенант, немца взяли на нейтральной полосе. В нашу сторону полз, с пулеметом.

– В нашу? – переспросил командир, подумав, что ослышался.

– Так точно!

– Кляп! – приказал взводный. Он был лет сорока, явно из мобилизованных. Имея самое маленькое офицерское звание, для кадрового офицера он был откровенно стар.

Один из солдат вытащил изо рта Ивана кляп, и тот вздохнул полной грудью.

– Э… ферштейн… – командир подбирал немецкие слова.

– Да русский я! – не выдержав, перебил его Иван.

Солдаты и командир переглянулись.

– Предатель! К немцам переметнулся! Жалко, я тебя на «нейтралке» насмерть не прибил, – вспылил один из солдат.

– Погоди, Фролов! Может, он из полковой разведки, возвращался, а ты его дубасить.

– Летчик я, штурмовик! Самолет утром сбили, к своим пробирался. А форму немецкую надел, чтобы ловчее получилось. Под ней у меня наша форма, и документы имеются.

– Фролов, развяжи ему руки.

Солдат развязал поясной ремень, которым были связаны руки пленного, и Иван стал растирать затекшие запястья. Руки слушались плохо, пальцы занемели.

Вся троица смотрела на него с удивлением. Советского пилота в немецкой форме, да еще захваченного на «нейтралке», они видели в первый раз. Обстоятельства более чем странные.

Иван расстегнул и снял немецкую куртку, из внутреннего кармана комбинезона достал личные документы и протянул офицеру.

– Так-с! Кравчук, старший сержант, двести пятнадцатый штурмовой авиаполк, летчик. А кто командир полка?

– Майор Рейно.

– Немец, что ли?

– Почему немец? Прибалт, эстонец вроде…

– Надо звонить в дивизию – пусть представителя пришлют. Ежели опознает, то заберут. А пока под охраной посидеть придется. Фролов, ты обыскивал его?

– Виноват, не успел. Сейчас досмотрю.

Солдат сноровисто обыскал Ивана и вытащил из его кармана штатный «ТТ». Потом принялся за немецкую куртку, достал документы убитого пехотинца. Офицер и эти документы забрал, предварительно просмотрев.

– Фролов, головой отвечаешь, если что…

– А куда же я его дену?

– Да хоть в свою землянку.

– Отрыть не успели, только окоп и траншею.

– Да хоть за руку к себе привяжи. Свободен!

– Слушаюсь. Бери, летун, курточку, пошли.

– Зачем она мне? Это камуфляж для перехода линии фронта.

– Бери, выбросишь за бруствер. Чего фашистскому тряпью у командира смердить?

Они вышли в траншею, и Иван забросил курточку убитого немца подальше за бруствер.

Солдат привел его к стрелковой ячейке.

– Располагайся, летун.

– Я штаны фрицевские сниму.

– Валяй!

Иван снял брюки-галифе, забросил их на поле и остался в своем летном комбинезоне. Из немецкого на нем были теперь только сапоги – так ведь босиком ходить не будешь. Пилотку бы еще на голову, но попросить ее у Фролова он постеснялся. Ему хотелось есть, спать – устал он за день, насыщенный событиями денек выдался. Зато на душе спокойно – у своих он.

Немцы из своей траншеи пускали осветительные ракеты. Хлопок – и «нейтралка» ярко освещается мертвенно-белым светом. Опускается ракета на маленьком парашютике медленно, и на полминуты все движение замирает. Высунулся кто неосторожно из окопа – получит очередь от дежурного пулеметчика.

Немцы дежурили по двое – ракетчик и пулеметчик. Рационально, как и многое у практичной немецкой нации.

Когда ракеты взлетают, хуже всего разведчикам. Тела отбрасывают тени, пулеметчики же патронов не жалели, обстреливая любой подозрительный предмет, а то и просто вели беспокоящий огонь по нашим позициям.

С нашей стороны не стреляли, экономя патроны.

Оба устроились в стрелковой ячейке. Было тесно, но Иваном вдруг овладело чувство внутреннего спокойствия. Угодить в ячейку может только минометная мина, пули и снаряды мимо пролетят.

Постепенно обоих сморил сон.

К утру Иван проснулся от холода – над полем висел густой туман.

В окопах и ячейках зашевелились, поднялись, стали разминать затекшие руки и ноги.

– Пожевать бы сейчас да закурить, – мечтательно произнес Фролов. – Небось вас, летчиков, до отвала кормят.

– Я бы так не сказал, – хмыкнул Иван.

– Две недели назад, еще до немецкого наступления, у нас в тылу подбитый немецкий самолет сел. Большой, экипаж несколько человек. Так у них шоколад был, в плитках. Представляешь?

– Думаешь, у нас так же?

– Я в авиации не служил, не знаю, – уклончиво ответил солдат.

– Водичка есть? Пить хочется.

– Это можно.

Солдат отстегнул с ремня фляжку и протянул Ивану. Тот выпил почти всю. Сутки уже, как он не ел и не пил, и только вот сейчас утолил жажду.

По траншее пронеслось:

– Фролов с летчиком к командиру!

Они пошли.

Вошли в уже знакомую землянку.

– Из полка звонили, сказали вести летчика в штаб. Фролов, забирай его документы, пистолет и веди.

– Есть!

По короткому ходу сообщения они направились в тыл. Когда ход закончился, встали во весь рост – в чистом поле.

– Туман, если только случайная пуля, – пояснил Фролов.

До штаба полка добирались километра полтора-два – штаб располагался в нескольких избах небольшой деревушки.

– Летун, ты постой здесь, а я узнаю.

Фролов ушел. Иван остался один и уселся на кусок бревна. Ушел бы сейчас в свой полк, пешком, да документов нет. Иван знал, что в прифронтовой полосе на дорогах стоят заставы НКВД, милиции, а еще – заградотряды. Без документов далеко не уйдешь, и потому он терпеливо ждал.

Вернулся Фролов.

– Сказали – к особисту тебя вести. Третья изба отсюда.

Они подошли к избе. Фролов вошел, а Иван остался на крыльце. Потом позвали и его.

– Повтори все, что только рассказал, – сказал сидевший за столом лейтенант. В углу рта его была зажата папироса, а в комнате накурено.

– Летуна наши бойцы притащили с «нейтралки» – они за оружием и боеприпасами лазили ночью. Вот, товарища старшего сержанта обнаружили. В нашу сторону полз, при нем пулемет ручной был. И форма на нем немецкая. А под ней – наша.

– А форма где же?

– Так на нем.

– Я про немецкую спрашиваю.

– А… так он снял ее и через бруствер выкинул.

Лейтенант внимательно посмотрел на Ивана.

– Сапоги остались немецкие. Обыскали?

– Так точно. Вот документы и оружие его.

– Садись и пиши.

– Что писать?

– Ты что, тупой? Что рассказал сейчас, то и пиши. Погоди. Бери ручку, бумагу и иди в соседнюю комнату.

– Есть! – Фролов вышел.

– Сам признаешься, или сразу к стенке тебя? – взглянул на Ивана особист.

– Я советский летчик, меня сбили над оккупированной территорией. Пробирался к своим.

– Откуда тогда немецкая форма и оружие? Завербовали?

– Как, по-вашему, я должен был в нашей форме через немецкие позиции идти? Убил немца из табельного оружия, переоделся в его форму. Когда немецкая пехота в атаку пошла, присоединился. Наши атаку отбили, и я лежал на поле боя до темноты. Потом к своим пополз.

– Красивая сказка!

– Как было, так и рассказал.

Лейтенант взял со стола документы и медленно прочитал зольдатенбух:

– Ефрейтор Курт Вайсман, четырнадцатый пехотный полк. Вот кто ты есть, сволочь! Сейчас выведу на улицу и шлепну! – заорал он.

– Пусть из моего полка приедут, опознают, – спокойно возразил Иван. – Недоразумение разрешится.

– Здесь я решаю, что делать! Морда фашистская, указывать он мне будет! Да я тебя…

В этот момент в дверь постучали, и ее приоткрыл незнакомый солдат.

– Тут летчик приехал, говорит – из дивизии звонили.

– Пригласи.

Солдат исчез.

– Ну вот и все, сейчас тебя разоблачат. И я тебя без всякого трибунала своей рукой шлепну. Имею право: в прифронтовой полосе, с оружием.

В дверь постучали, и вошел старший сержант в летной форме. Офицер Ивану был незнаком.

– Старший лейтенант Перевезинцев! – четко представился он, подняв руку к козырьку фуражки. – Прибыл по телефонограмме из дивизии.

– Документы предъявите.

Старлей достал документы и показал их особисту. Тот с явным разочарованием вернул их. Наверное, хотел еще одного фашиста выявить.

– Ваш летчик?

– Лицо мне незнакомо. Из какого полка?

– Двести пятнадцатый ШАП, командир – майор Рейно, старший сержант Кравчук! – четко доложил Иван.

– Он вообще не из нашей авиадивизии. Вы бы, товарищ лейтенант, когда звонили, назвали полк, приехал бы их представитель.

– Спасибо! Я так и сделаю.

Старлей пожал плечами:

– Могу я забрать летчика?

– Не можете, – отрезал особист, – у меня есть обоснованные подозрения.

– Товарищ старший лейтенант, пожалуйста, сообщите в мой полк, – взмолился Иван.

– Кто давал тебе слово? – взъярился особист. – А вы свободны, товарищ старший лейтенант.

Представитель авиадивизии козырнул и вышел.

Особисты в армии были на особом положении. С ними боялись связываться, спорить. Собственно, к армии они не относились, были представителями НКВД. Особисты следили за бойцами и командирами, выявляли случаи «морального разложения», попытки измены, проникновения на территорию подразделения шпионов и диверсантов. Особисты, как их называли в армии, относились ко 2-му отделу НКВД. Или, иначе говоря, к военной контрразведке. А были еще территориальные органы НКВД – в каждом районном центре.

Доказательством вины подозреваемого, по постулату Генерального прокурора СССР Вышинского, было признание вины самим обвиняемым. Он называл признание «царицей доказательств». И если учитывать, что бесчеловечные пытки в застенках были официально разрешены с одобрения Самого, то органы выбивали признания. Многие ли могли устоять, не подписать фальшивые протоколы, если на их глазах пытали их собственных детей?

Ивана не били. Заставили написать, как обстояло дело – с подробностями. Во сколько вылетел, как проходил полет, где и как сбили, каким маршрутом добирался…

Иван добросовестно изложил все на четырех страницах.

Лейтенант прочитал написанное и удовлетворенно хмыкнул.

Ивана под конвоем увели в сарай.

Два дня он просидел в сарае. Кормили скудно – хлеб и жидкий чай без сахара.

На третий день его посадили в грузовик и под охраной доставили в большое село. Как он наивно полагал – в штаб авиадивизии, ведь его документы были у лейтенанта-особиста, где был указан полк.

Однако его привезли в трибунал – военнослужащие не подлежали юрисдикции обычных судов. А дальше – как в тумане, настолько сильным был шок.

Иван не чувствовал за собой никакой вины. Воевал не хуже других, в бою не трусил, нанес врагу существенный урон. А что сбит – так не его в том вина. Где истребительное прикрытие? Да и сбивали в воздушных боях не только советские, но и немецкие самолеты. Войны в воздухе без обоюдных побед и поражений не бывает.

Однако его никто не слушал. Спросили фамилию, имя, звание и тут же вынесли приговор – десять лет лагерей и поражение в правах.

Иван поверить не мог в то, что произошло. Когда конвоиры его уводили, он, обернувшись, крикнул:

– За что? В чем моя вина?

Уже в камере, когда он в горячке задал тот же вопрос сокамернику, тот сказал:

– Товарищ Сталин сказал, что у нас пленных нет, только предатели. Надо было застрелиться.

– Я же в плену не был – ни часа, ни минуты! Меня сбили!

– Уймись. Будешь шуметь и бузотерить, надзиратели тебе кости быстро переломают.

Иван замолчал и уселся в угол на нарах. Мозг отказывался верить в реальность происходящего. И обида была. За что? В чем его вина? В верности воинскому долгу? Если так разбрасываться людьми, воевать некому будет.

Вечером принесли ужин – по половинке селедки, два куска хлеба и чай. Иван уже хотел съесть селедку, но сосед остановил его:

– Не ешь, воды потом не дадут. Жаждой мучиться будешь.

Иван послушался и съел только хлеб, запив его чаем.

Ночью, когда осужденные забылись беспокойным сном, дверь с грохотом отворилась:

– С вещами на выход!

В дверном проеме стояли конвойные.

Осужденных из всех камер выгнали во двор тюрьмы и погнали на железнодорожную станцию. На грузовом пакгаузе, подальше от людей, загнали в два грузовых вагона. На них еще надпись была: «Сорок человек или восемь лошадей». Только в вагон загнали человек шестьдесят, было тесно и душно. Маленькие окна под крышей открыты, но забраны частой решеткой.

Еще при посадке, при свете прожекторов Иван заметил человека с голубыми петлицами. Знаки различия у него были сняты, впрочем – как и у Ивана. В вагоне Иван протолкался к нему:

– Летун?

– Летчик. И ты тоже? Как угораздило?

– Сбили над оккупированной территорией. Выше сказали – в немецком тылу был, стало быть – завербован.

– Сколько дали?

– Десять лет лагерей и поражение в правах.

– Еще легко отделался, могли и к стенке поставить. Меня Алексеем зовут. Старшина Скворцов – бывший, – упавшим голосом добавил он.

– А тебя за что?

– Бытовуха. Три года лагерей. Считаю – повезло. Выпил, политруку морду набил.

– На чем летал?

– На «СБ».

– А я на штурмовиках.

– Да ну? Отчаянный парень!

Алексей выматерился и наклонился к уху Ивана:

– Если таких, как ты, в лагеря, на лесоповал, мы войну проиграем.

Ивану стало горько: а ведь правда в его словах есть.

Паровоз подал сигнал, вагоны дернулись и поехали.

– Эй, у окна? Куда хоть везут?

Из-за духоты у окон люди менялись, уступая место желающим подышать свежим воздухом.

Когда поезд набрал ход, стало легче – вагон продувало сквозняком из окон.

Поезд шел, останавливаясь у каждого полустанка. То встречные воинские эшелоны пропускал, то паровоз набирал воду. Потому средняя скорость движения была невелика.

На остановках из вагона охраны выбегали бойцы НКВД, выстраивались в окружение вагонов с заключенными, выставив винтовки с примкнутыми штыками, и покрикивали на конвоиров с других поездов или ожидавших:

– Проходи, запрещено тут!

Сидевшие на узлах и чемоданах желающие уехать на восток, в тыл, смотрели на людей в зарешеченных вагонах – кто с жалостью, а кто и с ненавистью.

Когда поезд остановился на маленьком полустанке, конвоиры приоткрыли дверь:

– Берите воду.

Воду набирали в ведра из водоразборной колонны, откуда бункеровался паровоз.

Однако напиться никто не успел. Послышался рев моторов, и низко над полустанком пронеслись два «мессера». Один сбросил бомбу и угодил в вагон охраны, бомба со второго самолета упала рядом с паровозом. Из пробитого котла паровоза со свистом стал выходить пар.

Конвоиры, стаявшие у вагонов, попытались закрыть двери, но следом за первой пронеслась вторая пара «мессеров» и обстреляла состав из пушек и пулеметов. Летчики вели огонь метко, и конвоиры полегли. Кто-то из них еще стонал, подавая признаки жизни, но никто из заключенных не бросился к ним на помощь.

– Бежим, братцы! – закричал кто-то в вагоне. – Разбомбят всех сейчас к чертовой матери!

Осужденные откатили дверь грузового вагона, образовался широкий проем. Люди стали прыгать на землю и разбегаться.

А «мессеры» сделали второй заход и прошлись по вагонам пушками и пулеметами. Видимо, они приняли эшелон за воинский. Тем более что сверху видно было – все в форме. Только на петлицах формы не было знаков различия да не хватало поясных ремней – не положено.

Снарядами разворотило крышу вагона. Несколько человек упали, крича и обливаясь кровью.

Иван обернулся: старшина Скворцов сидел, прислонившись спиной к стенке вагона. Голова его была размозжена осколком, затылка не было.

Ивана едва не стошнило. Он выпрыгнул из вагона на землю. Осужденные разбегались от поезда, от полустанка подальше в степь и становились сверху отлично видимой целью, и «мессеры» устроили за беглецами охоту.

Иван со всеми не побежал – он попытался оценить ситуацию. К зданию полустанка, где дежурный, – нельзя, «мессеры» могут туда сбросить бомбу. В степь – тоже, одна пара «мессеров» развлекалась стрельбой по людям. И укрыться в степи негде, ни оврага, ни воронок от снарядов.

И Иван принял решение – под вагон, лечь между рельсами на шпалы. Он прыгнул туда. Мешкать было нельзя, пара «мессеров» делала новый заход на поезд.

На рельсах уже лежали двое из осужденных. Один, судя по габардиновой гимнастерке, из бывших командиров, причем старших, не ниже майора. Хотя какой он майор, он сейчас такой же осужденный, как и Иван.

По крышам вагонов ударили разрывы пушечных снарядов, и Иван плотнее прижался к шпалам. Страшно, потому что безоружен, бессилен дать отпор. Пулемет хотя бы сюда!

«Мессеры» описали полукруг и скрылись. На несколько минут наступила тишина.

Иван выбрался из-под вагона. Что делать, куда идти? Или ждать здесь? Но если он чего-то и дождется, так только другой конвойной команды.

Взгляд его упал на развороченный вагон конвоя. И сразу созрел план: надо найти, если удастся, свои документы – их должны везти там.

Он забрался по ступенькам в вагон и отшатнулся – зрелище не для слабонервных. Часть крыши сорвана, небо видно. Внутри месиво из вагонных переборок и мертвых тел. Как понял Иван, бомба была небольшого калибра. «Полусотка» вообще бы расшвыряла обломки, а «сотка» оставила бы воронку.

Он пробрался вперед. В одном из купе, от которого осталась только дверь, находились полки с бумажными наклейками – Пермьлаг, Котласлаг. «Ага, наименования лагерей или лагерных управлений», – понял Иван. И папки, уголовные дела – сотни две.

Он стал лихорадочно вытаскивать папки и читать фамилии. Одна, вторая, двадцатая… Он уже отбросил одну, потом поднял. «Старшина Скворцов». Открыл. Несколько тоненьких машинописных листков, бланки допросов, удостоверение. Скворцов убит, а дали ему три года. Даже если он возьмет себе его документы, сидеть недолго.

Иван отложил папку в сторону и продолжил искать свою.

В вагоне потянуло дымом. Надо поторапливаться, где-то горит.

Нашел он и свое дело. «Старший сержант Кравчук Н. Е., обвиняемый по статье 58». Дальше он читать не стал, надо было уничтожить бумаги.

Иван взял из дела удостоверение Скворцова и сунул его в карман комбинезона. Из дела выдрал лист, где были данные на старшину: фамилия, имя, место и год рождения, когда и каким военкоматом призван, где служил – он решил, что все это надо изучить. Был Кравчуком – отныне станет Скворцовым.

Дым становился сильнее, стало слышно потрескивание.

Иван выбрался из вагона. Его бывший вагон, в котором он ехал, горел – последние очереди с «мессера» подожгли его. Уже были объяты пламенем крыша и боковая стена.

Иван подошел и бросил в вагон две папки с уголовными делами. Постоял минуту, чтобы удостовериться, что огонь уничтожает все сфабрикованные улики.

К полустанку возвращались немногочисленные оставшиеся в живых осужденные.

Внезапно рядом закричали:

– Самолеты! Воздух!

Иван уже хотел снова нырнуть под вагон и поднял голову. К полустанку на малой, не более восьмисот метров высоте, приближались три транспортных немецких «Ю-52». Высоко над ними висела пара «мессеров».

Вдруг из транспортников посыпались фигурки, над ними вспыхнули белые купола парашютов.

– Десант! Немцы! – закричали сразу с нескольких сторон.

Немцы решили перерезать железную дорогу, выбросив десант.

К убитому конвоиру подбежал уже виденный однажды Иваном бывший командир. Он схватил винтовку убитого, расстегнул пояс с подсумком и застегнул его на себе.

– Что рот раззявил? – крикнул он Ивану. – Оружие бери! Надо десант отражать.

Кто-то его послушался. Люди стали брать винтовки конвоя. Но большинство снова побежали в степь, подальше от полустанка, рассудив, что немцам нужны не они, а сам полустанок.

Иван снова полез в вагон конвоя – винтовки в пирамиде стояли там. Он схватил первую, открыл затвор. Магазин был пустой. Но он знал, что патроны должны быть, надо только поискать.

Он схватил обломок деревянной перегородки и напрягся, пытаясь сдвинуть его в сторону. Кто-то ухватился рядом.

– Дружно – раз!

Переборку отодвинули. Под ней лежал убитый сержант, на ремне в кобуре у него был револьвер.

Иван расстегнул ремень и надел его на себя. Он чувствовал тяжесть оружия – в кобуре был «наган». Пошарив по карманам сержанта, он нашел ключи, целую связку.

Помогавший ему осужденный сказал:

– Раз есть ключи, значит – должна быть дверь, которую они открывают. Смотри-ка, как от сейфа. Ищи.

Вдвоем они стали разбирать завалы, отшвыривая в стороны обломки полок и перегородок. Вскоре незнакомый осужденный крикнул:

– Помоги! Тут ящик металлический!

Они освободили переднюю дверцу.

– Дай ключи, попробую.

Осужденный подобрал ключ и распахнул дверцу. В ящике находились патроны – в винтовочных обоймах, в картонных пачках по двадцать штук.

Незнакомец высунул голову в окно:

– Кому оружие и патроны?

Сразу протянулось несколько рук.

Иван и незнакомец быстро раздали винтовки из пирамиды, оставив себе две. Потом стали хватать патроны в пачках и выбрасывать их в окно. Осужденные хватали их на лету и заряжали в трехлинейки по одному патрону.

Почти сразу захлопали выстрелы. Осужденные были фронтовиками и знали, как обращаться с оружием. А враг – вот он, висит в воздухе на парашютах.

Бывший командир решил взять командование на себя:

– Слушай мою команду! Всем к выходной стрелке, занять оборону.

Осужденные побежали к голове поезда, где через осколочные отверстия едва шипел паром паровоз. Парашютисты должны были приземлиться туда, на ровную степь. Но пока они не организовались, не открыли автоматический огонь, следовало их уничтожить как можно больше.

– Прицел на два, огонь!

Захлопали патронные выстрелы. Каждый понимал: не расстреляют немцев сейчас – потом будет не удержать. Численный перевес большой, на беглый взгляд немцев около полусотни против полутора десятка осужденных. К тому же у них автоматы.

Иван залег за семафором, уложил ствол винтовки на решетчатую мачту и стал стрелять. Израсходовав обойму, зарядил вторую.

А немцы уже стали приземляться. Они отстегивали парашюты и с ходу открывали ответный огонь.

Однако дистанция в двести метров давала осужденным выигрыш – на двести метров русская «трехлинейка» била точно, а из «МР-38/40» если и можно было попасть, то лишь случайно. Ствол у автомата был короткий, и немецкий пистолетный патрон сильно уступал по мощности русскому трехлинейному.

Немцы залегли и стали окапываться.

Но вот уже весь десант на земле. Часть из них была убита еще в воздухе, купола парашютов не были погашены, и тела тащило ветром по земле.

Немцы все-таки вояки неплохие, сообразили, что русских немного и их надо отрезать.

Парашютисты разделились на три группы. Две стали расползаться в стороны – окружать осужденных, а оставшиеся затеяли ответную стрельбу, отвлекая их. Короткими перебежками все три группы стали приближаться к полустанку.

Осужденные ситуацию видели, но активно противостоять ей не могли – на одного нашего приходилось по три немца.

Когда фашисты зашли во фланги достаточно далеко, командир подал команду:

– Отходим к паровозу! Половина отходит, другая – прикрывает.

Первые семь человек побежали, а оставшиеся, в том числе и Иван, продолжали вести огонь.

Потом командир скомандовал:

– Пора! К паровозу – бегом!

Дружно поднявшись, люди побежали.

Немцы не могли упустить момент и разом открыли огонь из автоматов.

Боковым зрением Иван увидел, как упал командир – на его брючине расплывалось кровавое пятно. Остановившись, Иван бросился к раненому:

– Уходи, убьют! – приподнявшись, сорванным от крика голосом прохрипел тот.

– Вместе!

Иван перекинул винтовку через плечо, поднял за руку командира и обнял его.

– Теперь уходим. Терпи!

Время от времени останавливаясь и отстреливаясь, они доковыляли до паровоза и залегли.

Один из осужденных завернул гимнастерку, оторвал полосу от нательной рубахи и прямо поверх галифе перевязал командиру раненую ногу.

Немцы в атаку пока не поднимались – они медленно переползали.

Один из осужденных забрался на паровозную площадку, идущую вдоль котла. Как только кто-то из немцев неосторожно приподнимался, следовал выстрел. Почти все выстрелы достигали цели.

– Пулемет бы сюда! Ну хотя бы один пулемет! – проскрипел зубами раненый командир. – Хрена лысого мы бы тогда им полустанок сдали!

– А я не сдам, пока меня не убьют, – ответил один из осужденных. – Все равно у меня срок двадцать пять лет лагерей. Так лучше я умру в бою, чем на лесоповале.

– И я тоже, – поддержал его другой.

– И я…

Никто не собирался сдаваться. Только смерть от вражеской пули могла сломить сопротивление этих людей.

Иван лежал за сложенными шпалами рядом с командиром.

– Думал, закончилась для меня война, – проговорил тот. – Я ведь полковником был, механизированной бригадой командовал. Боеприпасы закончились, топливо. Технику, что не сгорела, сами взорвали, чтобы немцам не досталась. Пробились, из окружения вышли. Из бригады едва ли рота набралась. Но меня обвинили, дальше – трибунал. Думал, расстреляют. Но дали двадцать пять лет. А у меня семья. Каково сыну будет узнать? Он же меня всю жизнь ненавидеть будет!

Чувствовалось, что бывший комбриг не столько переживал за себя, сколько за семью, за сына.

У Ивана слов поддержки не нашлось. Здесь все на равных правах, все осужденные. Правда, сейчас они не под конвоем, не в лагере, но с полноценной перспективой умереть на этом безымянном полустанке.

– Слушай, боец…

– Алексеем меня звать, – отозвался Иван. Взяв себе удостоверение Скворцова, он решил назваться его именем.

– Видел я, как ты бумаги жег. Но я тебя не осуждаю. Выживешь в этой мясорубке, значит – повезло. Если в Москве будешь, зайди к моим, расскажи, как все было. Павлов моя фамилия.

– Адрес назови.

– Большая Татарская, – полковник назвал дом и квартиру.

Иван вслух повторил адрес.

– Запомнишь?

– Уже. На всю жизнь. Останусь в живых – обязательно зайду. Слово даю.

– Верю. Ты ведь не побежал, как другие, в степь, от парашютистов подальше. Тут бы головы сложили, как люди, Отчизне помогли бы. Все равно в лагерях сгниют. – Полковник презрительно сплюнул. Он не признавал высоких слов о Сталине, о партии, чем вызвал еще большее уважение у Ивана.

Немцы тем временем подобрались ближе и в атаку кинулись тихо, молча, без обычной стрельбы, желая выиграть время на внезапности.

Но с паровозной площадки открыл огонь тот самый осужденный, который туда забрался. Стрелял он метко: пять выстрелов – пять пораженных целей.

Следом за ним стали стрелять другие.

Понеся потери, немцы залегли.

– Пакость какую-то затевают, – произнес полковник. – В лоб взять не могут – в обход пойдут, с тыла. Они ведь поняли, что нас мало. Навалятся разом с фронта и тыла, сомнут.

Лежавший за полковником осужденный произнес:

– У меня патронов осталась одна обойма.

– В разбитом конвойном вагоне есть. Пока тихо, попробую принести, – тут же предложил Иван. Он оставил свою винтовку – больно длинна и неудобна, перелез через рельс и пополз под вагонами.

Вот и разбитый вагон. Иван поднялся, вскочил на ступеньку и нырнул в вагон.

Патроны в сейфе еще оставались.

Иван пошарил взглядом, нашел гимнастерку и связал рукава. В импровизированный узел свалил все оставшиеся патроны.

– Ничего, братки, продержимся!

Со стороны хвоста поезда ударил пулемет. Иван уже научился различать оружие по звуку.

Он опустил узел и пробрался к окну.

Со стороны хвоста поезда к паровозу, рядом с которым держали оборону осужденные, короткими перебежками двигалась жиденькая цепь немецких парашютистов.

Ивана охватила паника. Винтовок в вагоне уже нет, их разобрали. У него же из оружия – только «наган» в кобуре.

Он достал револьвер, откинул дверцу и провернул барабан – все семь патронов были на месте. «Шесть в немцев, последний для себя оставлю», – решил Иван.

Со стороны паровоза вспыхнула стрельба. Как и предполагал полковник, немцы зашли с тыла.

Иван убрался от окна. Если его заметят раньше времени, полоснут из пулемета. Стенки вагона тонкие, от пуль не закроют.

Он решил выждать, а когда немцы минуют вагон, стрелять им в спины. Одного-двух застрелить успеет, пока его самого не убьют.

В этот момент раздались тяжелые шаги. Судя по хрусту щебенки, по насыпи шли двое.

Для верности Иван выждал несколько секунд, высунулся и вскинул револьвер.

Немцев было двое. Один был автоматчиком, другой нес ручной пулемет. И дистанция для револьвера подходящая, метров пятнадцать.

Иван прицелился в спину пулеметчику – в первую очередь надо сразить его – и нажал на спусковой крючок.

Выстрела его не услышали – автоматчик в это время открыл огонь. Да и хлопок у «нагана» слабый.

Иван увидел, как падает пулеметчик, и перенес ствол на автоматчика. Тот интуитивно почувствовал угрозу сзади, стал поворачиваться – но не успел, на миг опоздал.

Иван выстрелил в ненавистную серую форму раз, другой, и автоматчик упал. А по вагону, по стенке его уже ударили пули.

Иван пригнулся и по груде мусора прополз к тамбуру, подобрался к двери и осторожно выглянул. Метрах в десяти, спиной к нему осторожно шел немец.

Иван поднял револьвер и выстрелил. Немец упал.

В барабане осталось три патрона, и запасных не было.

Иван выпрыгнул из вагона и побежал к немцу – его интересовало оружие. С ходу упав рядом с убитым, он вырвал из его рук автомат. Вытащив из подсумка три магазина, он убедился, что они полные, и сунул их за ворот комбинезона. Нет, не возьмешь!

По другую сторону поезда пробегали двое немцев – из-под вагона Иван видел только их фигуры ниже пояса. Вскинув автомат, он дал длинную очередь. Автомат клацнул – магазин опустел. Иван быстро поменял его на полный. Надо было торопиться к своим, у них патронов мало. Он перелез через рельсы.

Немцы, числом около отделения, уже прошли вперед, метров на сто, и Иван понял, что патроны поднести у него не получится. Ну так у пулеметчика пулемет есть!

Иван подполз к убитому, раздвинул сошки пулемета, поднял мушку и прицел, прицелился и дал очередь. Получилась она жиденькой, патрона три-четыре. Откинув крышку пулемета, Иван увидел ленту в барабане – она была пуста. Из грозного оружия пулемет превратился в простую железяку. Но дело свое сделать он успел, немцы залегли и теперь сами оказались между молотом и наковальней. Впереди у паровоза – русские, и сзади, с тыла, неизвестный пулеметчик открыл огонь. Только не знали они, что патронов у пулеметчика больше нет. Но задержались, занервничали, боевой порыв угас.

Двое из наступающих попробовали перебежать к вагонам, но Иван дал очередь из автомата. Не попал, но немцы залегли. Подобраться ближе ему не дадут, а своим помочь надо. А если по вагонам? По крышам переползти – не заметят.

Ползком Иван подобрался к поезду, прополз под вагонами и осмотрелся. Немцев не было видно. У них тоже уже выбито изрядно, больше половины.

Забросив автомат за спину, он по железным скобам в торце вагона влез на крышу. Видимость здесь была хорошей.

Иван лег на крышу и пополз. Когда вагон закончился, слез по стенке вниз и забрался на крышу следующего вагона. Конечно, было бы быстрее и удобнее перепрыгнуть с вагона на вагон, но для этого надо было встать и разбежаться. Однако тогда он будет виден и слышен – гулкие удары коваными каблуками по крышам пустых вагонов глухой не услышит. А ему сейчас нужно скрытное передвижение.

Уже была слышна немецкая речь. Но самих немцев еще не было видно, они в «мертвой» зоне.

Иван прислушался – говорили об атаке и о гранатах. «Похоже, надо подниматься и стрелять, – сделал он вывод, – иначе немцы закидают наших гранатами».

Он подполз к краю крыши. В десяти-пятнадцати метрах впереди лежали четыре парашютиста. Все они уже достали гранаты из гранатных сумок, отвинтили фарфоровые колпачки. Когда последует команда, надо только дернуть за шнур. Сработает терочный запал – и можно швырять «колотушку», как называли наши бойцы немецкие гранаты с длинной деревянной ручкой.

Иван встал на колени, перевел автомат на ремне из положения «за спиной» вперед, на грудь, вскинул и дал длинную, в полмагазина, очередь. Цель была видна хорошо, располагалась близко, не промахнешься.

В эту секунду он услышал одиночный винтовочный выстрел со стороны паровоза. Держатся еще наши! Надо помочь. Сейчас он спустится по скобам вниз, заберет оружие убитых и притащит его нашим. Бой уже идет на коротких дистанциях, и автоматы будут в самый раз.

– Сейчас, парни! Продержитесь еще немного, – пробормотал Иван. Встав в полный рост, он побежал к концу крыши, к скобам – чтобы спуститься.

Выстрела Иван не услышал. В левое плечо сильно ударило, потом сразу наступила резкая слабость, потемнело в глазах, и он упал.

Глава 6. Госпиталь

В какой-то степени Ивану еще повезло. Он не скатился с крыши вагона, не упал между вагонами, на рельсы и не свернул себе шею. Он не видел, как на полустанок, вызванные дежурным, на глазах которого протекал бой, приехали на двух «ЗиС-5» солдаты. Они добили нескольких оставшихся в живых парашютистов. Прошли редкой цепью по полустанку, обнаружили на крыше вагона раненого Ивана, лежавшего в беспамятстве. Все остальные осужденные, защищавшие полустанок с оружием в руках, были мертвы.

Ивана перевязали и доставили в госпиталь, а сами вернулись в часть.

Разрезав гимнастерку, медики обнаружили в нагрудном кармане документы на имя Алексея Скворцова и именно так и записали в истории болезни: Алексей Сергеевич Скворцов, старшина, пулевое ранение левого плечевого сустава.

Как его оперировали, Иван не помнил. Очнулся он уже на госпитальной койке. Левая рука в гипсе, и шевелить ею было больно – даже пальцами. Сильно хотелось пить – сказывалась кровопотеря. И тошнило, после эфирного наркоза болела голова.

Палата, в которой он лежал, была маленькая, на две койки. Сосед его заметил, что Иван очнулся, и позвал медсестру.

– Очнулся? Ну вот и хорошо, – улыбнулась она, склонившись над Иваном.

– Пить…

Голоса своего Иван не узнал – хриплый, язык еле ворочается, губы потрескались.

– Сейчас! Пить тебе можно.

Медсестра поднесла к его губам фаянсовый поильник, похожий на кружку с вытянутым носиком. Иван как присосался, так и выпил всю воду. Только потом сделал вдох.

– Сестра, что со мной? – Иван скосил глаза на руку.

– Пуля в плечевую кость угодила. Огнестрельный перелом, кровопотеря. Но жизни ничего не угрожает. Правда, походить с гипсом придется.

– Сколько?

– Доктор скажет. Наверное, не меньше месяца. Кушать будете?

После ее вопроса Иван ощутил острый голод. Он даже не мог вспомнить, когда ел. Похоже, после того, как его сбили, прошло суток трое или четверо, и все это время у него во рту не было ни крошки.

– Буду. А сколько я здесь?

– В госпитале? Позавчера привезли. Сразу на операционный стол. Доктор сказал – шок. Капельницы ставили.

Медсестра ушла и вернулась с подносом, поставила его на тумбочку. От тарелки гречневой каши с тушенкой шел восхитительный запах, и Иван чуть не захлебнулся слюной. Попытавшись сесть, он вскрикнул от боли.

– Ну нельзя же так! Осторожнее надо.

Медсестра приподняла его, взбила подушку, и теперь он полусидел в кровати.

– Сейчас я тебя покормлю, – сказала она.

– Я сам. Тарелку на колени поставьте и ложку дайте.

– Не успел очнуться, и сразу сам. А хлеб как держать будешь?

– А вы положите кусок в тарелку, приловчусь.

Правой рукой Иван владел хорошо, и есть одной рукой у него получилось сразу. Кусок хлеба откусит, в тарелку на край положит, потом ложкой каши зачерпнет. Он старался сдерживать себя, не работать ложкой так быстро, но тарелка быстро опустела.

Сосед подал кружку компота. Он был жиденький, из сухофруктов, но Иван выпил его одним махом и доел кусок хлеба.

Только тут он почувствовал себя сытым. Сразу навалилась сонливость, и он уснул. Впервые за почти неделю он почувствовал себя в безопасности.

Проснулся, когда за окном было уже темно.

– Я твою пайку на тумбочке оставил, – сказал сосед. – Меня Федором зовут.

– А меня Алексеем.

– Я знаю, видел твою историю болезни. Ты летчик?

– Был летчиком, а теперь не знаю. Если рука плохо срастется, могут к полетам не допустить.

– Эка беда! Будешь автомобиль водить. Или танк. Моторы-то ты знаешь!

– На самолете я вреда немцам больше нанесу. А где сейчас линия фронта? Что слыхать?

– Отступаем, – неохотно сказал сосед. – Да скоро сводки Совинформбюро передавать будут, можно послушать.

И в самом деле, через полчаса Федор, как ходячий, открыл дверь палаты. В отделение включили рупор – черную тарелку в полметра диаметром. Послышались позывные, потом строгий голос Левитана стал передавать сводку. На их фронте существенных изменений не произошло.

Раненые стали обсуждать новости.

Федор закрыл дверь.

– Тебе спать больше надо, говорят – во сне быстрее выздоравливают. Я вот, как в госпиталь попал, почти трое суток спал. И сейчас днем прихватываю. Пообедал – и на боковую. Как в санатории! Режим, брат!

Иван снова съел все подчистую, улегся и не заметил, как его сморил сон.

Молодой организм брал свое – через несколько дней он уже ходил по палате. В коридор выбирался только по нужде, в туалет – еще чувствовалась слабость.

Из летчиков в госпитале он был один, пилоты чаще сгорали в воздухе. Или, если самолет был подбит, выбрасывались с парашютом. И если они приземлялись на захваченной врагом земле, попадали в плен, а если на своей – возвращались в полк и продолжали полеты.

Большинство раненых были пехотинцами, также лежало несколько танкистов с ожогами. Для них была отдельная палата – ожоговая. И умирали там часто.

Ходячие раненые до обеда посещали процедуры, перевязки, уколы. А после обеда спали, на фронте иногда и сон – роскошь. После подъема развлекались, как могли. На карте СССР флажками – иголками от шприцев они отмечали линию фронта, травили анекдоты.

Иван заметил, что говорили чаще о довоенной жизни, о семьях и очень редко – о боевых действиях. Нечем было хвастать: немец давил на всех фронтах, наши отступали. Награждали редко, и увидеть медаль на гимнастерке было большой редкостью, а уж орден – вообще событием. Награжденные даже подписывались – орденоносец Иванов или Сидоров.

Тому, что из летчиков он был здесь единственным, Иван был рад. Побаивался он в душе – вдруг однополчанин старшины Скворцова в госпиталь попадет? Обман тут же вскроется. Тогда долечиться не дадут, и с госпитальной койки его отправят на лагерные нары, да еще и срок добавят. А Иван и сейчас чувствовал себя не очень уверенно – вдруг по окончании лечения за ним прибудет конвой? Хотя в этой неразберихе отступления, когда фронт нестабилен, воинские части перемещаются, попадают в окружение, переформировываются, о нем вспомнить не должны. Часть осужденных погибла при налете немецких бомбардировщиков на эшелон, еще часть – при отражении нападения парашютистов, остальные сбежали от полустанка подальше. Фото его в уголовном деле не было – где взять фотографа в прифронтовой полосе? А само дело он собственноручно сжег, вместе с солдатской книжкой Кравчука. Помер старший сержант Кравчук, нет его.

В госпитале было скучно. Если вначале, после переноса в СССР, он был постоянно занят, загружен боевой работой, то теперь время тянулось медленно. Из развлечений было только радио. Изредка в руки попадались газеты – вроде «Правды» или «Красной звезды». Раненые зачитывали их до дыр, а потом пускали на самокрутки.

Постепенно Иван успокоился, и страхи, что его арестуют в госпитале и отправят в лагерь, прошли. Выходит, не так уж всесилен и всевидящ НКВД.

Природа брала свое. Стояла середина октября, и по ночам уже напоминали о себе морозы. Липкая днем грязь к утру превращалась в твердую, как бетон, массу.

У немцев начались проблемы с техникой. Почти все модели немецких танков и бронетранспортеров имели катки, расположенные в шахматном порядке. Такое расположение, с одной стороны, давало плюсы, на неровной поверхности ход танка был ровным, поскольку удельное давление катка было меньше. Но и минусы были: в случае повреждения внутреннего катка приходилось снимать два соседних внешних. Но главное – такая конструкция была нежизнеспособна в русскую грязь и морозы. Грязь к утру сковывала напрочь ходовую часть, и танкисты вынуждены были скалывать ее шанцевым инструментом. Времени и сил уходило много, танки возвращали подвижность только к обеду. К тому же двигатели требовали предварительного разогрева – моторные масла не были рассчитаны на мороз. В некоторых частях поступали проще – они не глушили моторы сутками. Но в этом случае резко возрос расход дефицитного бензина и снизился моторесурс. Генерал Мороз явно помогал русским.

Ранбольные, как называл персонал пациентов госпиталя, гулять по двору почти перестали. Из одежды у них были только видавшие виды халаты, кальсоны и дерматиновые тапочки без задников, прозванные «Ни шагу назад». В такой одежке по морозу не погуляешь. В госпиталь стали поступать обмороженные.

Но сильнее всего морозы ударили по врагу. Темпы наступления немцев снизились. Их армия, одетая и обутая в легкое обмундирование, мерзла и несла ощутимые боевые потери. Немцы стали мародерствовать, отбирать у жителей оккупированных территорий теплую одежду: полушубки, шапки, телогрейки, меховые жилеты, валенки. В газете «Правда» промелькнула карикатура: немец в эрзац-валенках из соломы, поверх шинели – женский платок.

Но немцы, тем не менее, были еще сильны, в основном – боевой техникой, и рвались к Москве и промышленным центрам. Наши эвакуированные заводы еще разворачивались в тылу, и поставки вооружения и боеприпасов ощутимо снизилось. Генштаб, полагаясь на директивы партии, говорящие о войне на чужих территориях, ошибся с определением мобилизационных запасов оружия и патронов. «Шапкозакидательство» вылилось в потери личного состава.

Наступали самые тяжелые военные дни – осень – зима 41/42 года. Из Москвы в Куйбышев, бывший запасной столицей, эвакуировались дипломатические посольства и наркоматы. Сталин, уже собиравшийся сесть в подготовленный поезд, в последнюю минуту передумал – москвичи и так в панике громили магазины и бежали из города.

Грабежи удалось пресечь жесткими мерами. Но Сталин осознавал, что, если он покинет столицу, ее сдадут врагу. Сталин в то время был не только гражданином Джугашвили, но и символом, знаменем. Уехать из Москвы – это как солдату покинуть окоп.

Но русские солдаты всегда были изобретательны. Холодно гулять в халате, кальсонах и тапочках? Сбросились и у местного населения купили теплую одежду – телогрейки или ватники, суконные штаны, валенки. Гуляли по очереди, а одежду прятали в палатах. Начальство переодеваний не одобряло, ведь «сорвиголовы» в цивильной одежде устраивали самоволки, покупали на рынке самогон, соленые огурцы и втихую выпивали вечером в палатах.

С деньгами было туго. Многие, чтобы семьи в тылу не голодали, высылали им свои денежные аттестаты. В госпитале была офицерская палата, но в большинстве палат лежали нижние чины. А какое у них жалованье? Сержант получал 123 рубля, старшина – 300, по современной покупательной способности это равнялось 21 750 рублям.

Командиры получали значительно больше. Так, полковник, командир полка, получал 2200 рублей, или 160 тысяч по современному курсу. Майор, командир батальона, – 1600 рублей, или 116 тысяч, капитан – 850 рублей, или 68 875 рублей, лейтенант, командир взвода – 575 рублей, или 41 700 рублей по современному курсу. Но офицеры в вылазках не участвовали. А цены на рынке были высокие.

Через месяц, когда выпал первый снег, гипс с руки Ивана сняли, чему он был рад несказанно. Под гипсом рука чесалась, мыться в бане неудобно – гипс боится воды. Иван нашел кусок тонкой сталистой проволоки, забирался ею под гипс и, когда чесалось совсем уж нестерпимо, чесал кожу.

Избавившись от гипса, в первый же банный день он с наслаждением тер себя мочалкой. Для солдата на фронте, да и в госпитале тоже, две радости – поесть досыта и вымыться.

Мылись нерегулярно, поэтому вши заедали. Когда части отводили в тыл, устраивали банно-прачечный день. Солдаты мылись в палатках, им меняли нательное белье. В тыловых частях помывки были регулярными, а вот во фронтовых – редкостью. Но солдаты и тут выкручивались – они мастерили вошебойки из пустых бочек. Бочку ставили на кирпичи, разводили под ней костер, бросали в бочку всю одежду – нательное белье, гимнастерки, бриджи, и с чувством отмщения слушали, как трещат, лопаясь, вши. Но важно было вовремя вытащить форму, чтобы не обгорела. На какое-то время такая прожарка спасала.

Ивану назначили физиотерапию и массаж. Он нашел кусок резины и сам тренировал ею пальцы, кисть.

Все закончилось в один момент – ночью в госпитале объявили тревогу. Прорвались немцы, и, чтобы госпиталь не попал в окружение, его срочно эвакуировали. В первую очередь вывозили на грузовиках тяжелых, носилочных раненых – на железнодорожной станции их ожидал санитарный поезд. Потом перевозили ходячих. Торопились страшно. Под покровом ночи был шанс выбраться, а утром такую крупную мишень немцы разбомбили бы. На крышах и стенках вагона были крупно нарисованы красные кресты в белых кругах, но немцев это не останавливало.

Ивану, как выздоравливающему, досталось место на верхней багажной полке, да еще в проходе.

Поезд шел быстро, не останавливаясь, если только для бункеровки углем и водой. Машинист пытался увести поезд как можно дальше, где его не достанут пикировщики «Ю-87» и истребители. Как позже узнал Иван от медсестер санитарного поезда, везли их во Владимир. Тыловые города становились центрами производства оружия, лечения раненых. Под госпитали занимали санатории, дома отдыха, школы.

В полной мере Иван рукой еще не владел – не восстановилась чувствительность пальцев, подвижность плечевого сустава. Но времени в поезде он не терял, тренируясь с куском резины.

До Владимира немецкие бомбардировщики еще не добрались. По крайней мере, следов бомбежек и разрушений, пока их везли на санитарной машине, Иван не увидел.

Госпиталь располагался в школе – во дворе под снегом лежали сваленные грудой парты. В бывших классных комнатах – палаты.

Утром, после прибытия, их поразили завтраком – подали омлет. Иван удивился, а лежавший с ним в одной палате «старожил» пояснил:

– Яйца Черчилля! Не слыхал? По ленд-лизу яичный порошок привозят. Развел водой или молоком – тут уж как повезет – и на сковородку. Ешь, вкусно!

И в самом деле было вкусно. Ивану хотелось попросить добавки, но он постеснялся. А «старожил» продолжил:

– А еще американцы присылают консервированную колбасу в банках. Вкуснятина! Я ничего лучше в жизни не ел.

«Колбасой» называли мясной паштет из индейки, довольно плотный – кусок можно было в руках держать. Ивану потом не раз доводилось есть продукты, присланные по ленд-лизу, – все было вкусным и качественным.

Поставки по ленд-лизу странам, противостоящим гитлеровской коалиции, США начали 11 марта 1941 года. В то время валовый внутренний продукт СССР и Англии был равен ВВП Германии. Но уже к январю 1942 года ситуация резко изменилась. Англия была измучена морской блокадой и массированными бомбардировками, СССР потерял значительную часть земель, заводов и фабрик, на оккупированной территории осталось 78 миллионов человек, ВВП упал на треть.

В октябре – декабре 1941 года Англии удалось поставить морскими конвоями в СССР 669 самолетов и 487 танков. С октября 1941 года по 30 июня 1942-го США поставили Советскому Союзу 545 самолетов, 783 танка, 16 502 грузовых автомобиля.

Всего было пять маршрутов поставки. Тихоокеанский – в порты Дальнего Востока, Трансиранский, Арктический конвои в Мурманск и Архангельск по Черному морю, через Советскую Арктику. С целью облегчить поставки СССР и Англия в августе 1941 года оккупировали Иран. Америка очень быстро построила там два автосборочных завода, где собирали «Доджи» и «Студебеккеры». Часть самолетов своим ходом перегоняли через Аляску, Чукотку, Сибирь – для этого была создана авиаперегоночная дивизия из советских летчиков.

Проценты поставок различной техники рознились. Взрывчатые вещества и порох обеспечивали девяносто процентов потребности СССР, а бронетранспортеров – все сто. Всего по ленд-лизу было поставлено 22 150 самолетов, 12 700 танков, 375 883 грузовых машины, 131 633 автомата, 1981 паровоз. Поставляли бензин – 2 670 000 тонн, так как импортная техника отказывалась работать на наших бензинах и маслах, алюминий для автопромышленности, листовую сталь, двигатели, тракторы, цветные металлы, шины, обувь, одеяла. Продовольствия – тушенки, комбижира, яичного порошка, муки и прочего – 4 478 000 тонн. Смогли бы мы победить без ленд-лиза? Несомненно, но победа пришла бы, по оценкам А. Микояна, на год-полтора позже, и к многомиллионным потерям добавились бы еще многие сотни тысяч погибших.

В 1942 году СССР выпустил 9918 истребителей, потеряв за этот период 7800 самолетов, и по ленд-лизу получил 1815. Германия за этот год смогла выпустить 5515 истребителей. И с каждым военным годом перевес в производстве военной техники со стороны СССР стал нарастать.

Америка, оказывая помощь странам антигитлеровской коалиции, только выигрывала. Пока Англия и СССР сдерживали немцев, перемалывая людские и технические ресурсы, Америка стремительно развивала оборонную промышленность, двигателестроение, судостроение, выпуск автомобилей, загружала государственные и частные компании работой. В войну вступила в самом ее конце, когда исход уже был очевиден – как раз к разделу сладкого пирога под названием Победа, потеряв немного людей. Европейские страны, в первую очередь Германия и СССР, лежали в руинах, нужда была ужасающая. А Америка разжирела, обогатилась на поставках – ведь по договору ленд-лиза страны, получавшие помощь во время войны, еще многие десятки лет после нее платили США долг золотом.

Ситуация на фронтах складывалась для СССР тяжелая. Еще в октябре семнадцатая танковая дивизия немцев захватила Брянск, восемнадцатая танковая – Карачев. В окружение под Брянском попали наши 3, 13, 50-я армии. Спас-Деменск пал 4 октября, 5 октября – Юхнов. Сражение под Вязьмой продолжалось до 12 октября, затем – окружение. Было пленено 688 тысяч наших солдат и офицеров. Попал в плен генерал-лейтенант М. Ф. Лукин и генерал-майор С. В. Вишневский, погиб генерал-майор К. И. Ракутин. Из окружения удалось прорваться к своим только 85 тысячам бойцов.

15 октября Государственный Комитет Обороны принял решение об эвакуации из Москвы жителей, предприятий. 16 октября город уже был охвачен паникой, начались грабежи магазинов и складов. 20 октября ГКО вводит в Москве осадное положение.

Разведка докладывает Сталину, что японцы вступят в войну против СССР, если падет Москва. Сталин снимает с Дальнего Востока и перебрасывает под Москву десять полнокровных дивизий с тяжелой техникой. Сдача Москвы означала бы открытие второго фронта на востоке, которого страна не выдержала бы.

Свежие дивизии переломили ситуацию. 5 декабря войска Калининского фронта перешли в наступление, на следующий день стали наступать войска Западного фронта. 20 декабря наши отбили Волоколамск, 26 декабря – Наро-Фоминск, 19 декабря – Тарусу, 28 декабря – Козельск. Отбросив немцев на 80—250 километров, освободили от оккупантов Московскую, Тульскую и Рязанскую области.

Ранбольные в госпитале не отходили от радио, жадно ловили и обсуждали между собой новости, спорили у карты, как далеко погонят немцев. Успехи наших войск вселили в бойцов и население надежду на перелом в войне, на далекую победу. А в том, что война будет долгой, упорной и тяжелой, не сомневался никто. Эйфория первых июльских дней, когда казалось, что из глубины округов подойдут войска и отбросят немцев, развеялась, уступив место недоумению. А где же знаменитые, воспетые в песнях сталинские удары? Где сталинские соколы, танкисты, так красиво показывающие себя на парадах?

И вот первое контрнаступление – как глоток свежего воздуха, как луч солнца в промозглую погоду. Лица у людей посветлели, не было потухших, безрадостных глаз.

В один из дней, ближе к вечеру, Иван вместе с двумя ходячими ранбольными пошел в самоволку. Они переоделись в цивильное, товарищи вскладчину собрали им деньги. Шли целенаправленно на базар у железнодорожного вокзала – хотелось хоть как-то разнообразить питание. Им наказали купить сала, соленых огурцов, семечек.

Добирались переулками, стараясь не попасться на глаза военному патрулю. У мужчин призывного возраста документы проверяли всегда – не дезертир ли?

Они добрались до базара, потолкались, приценились. Купили сала, бутыль самогона, два больших кулька семечек, соленых огурцов. И тут черт дернул товарищей с дедом поторговаться – самосада купить захотелось. Им бы купить и сразу делать ноги – патрули на толкучке обходы делали часто. Но когда они увидели патруль, было уже поздно.

– Хватайте сидор с едой и уходите, – обратился Иван к парням, – я патруль задержу.

Если уж влипать, так одному, чем всем вместе.

Патруль – два бойца – кинулся за убегающими, но Иван подставил одному подножку, сделал вид, что и сам падает, и уцепился за второго. Так вместе они и упали. Бойцы на снегу барахтаются, командир патруля – младший лейтенант – покраснел от злости. Народ вокруг, а бойцы представление устроили.

Все-таки кое-как поднявшись, они первым делом схватили Ивана под руки.

– Документы! – потребовал командир.

– Нет у меня документов, из госпиталя я, – Иван не пытался врать и сопротивляться.

– В комендатуру! – Младший лейтенант был доволен, но народ вокруг зашумел.

– Чего к раненому прицепился? Сам-то в тылу отсиживаешься!

Лейтенант втянул голову в воротник. Однако – служба.

Ивана привели в комендатуру – раненых из госпиталя задерживали регулярно. Однако на гауптвахту отправить его нельзя. Ну, пожурят, сообщат в госпиталь… Потому Иван сидел спокойно.

Капитан с красной повязкой на рукаве записал его данные, позвонил в госпиталь.

– Есть такой? А что же вы так плохо за ранбольными смотрите? Да, в самоволку сбежал, на толкучке задержали. Нет, выпивки при нем не было. Доставили.

Патруль повел Ивана в госпиталь. Вели с винтовками наперевес, как врага. На проходной сдали на руки дежурному военврачу.

Вроде бы незначительный проступок, но уже на следующий день военврач доложил начальнику госпиталя, а тот сделал выволочку начальнику отделения, где лежал Иван.

Начальник отделения был красен и зол. Он сам заявился в палату, где находился Иван, и принюхался.

– Пил?

– Никак нет. Приварка к столу захотелось – сала, огурцов соленых. Я даже купить ничего не успел, сцапали сразу.

– Тоже мне, вояка! Сцапали его! Убежать не мог? Через три дня комиссия, я вопрос о выписке поставлю. Коли в самоволку бегать здоровье есть, в действующую часть тебя!

– Есть!

Не мог же Иван сотоварищей продать, которые убежали? Тем более что все выпили и съели вместе.

Комиссия была проформой:

– Наклонитесь. Поднимите руки вверх! Присядьте. Болит?

– Вроде нет.

– Готовьтесь к выписке.

А что ему собираться? Как говорится, голому собраться – только подпоясаться. Уже вечером он получил личные и проездные документы, справку о ранении и предписание в запасной авиаполк. Утром получил у каптенармуса обмундирование – сильно потрепанное, но чистое и отглаженное. Не свое, поскольку его гимнастерка была залита кровью и при поступлении разрезана, чтобы проще снять можно было.

Иван полюбовался на четыре треугольничка в петлицах. Непривычно, но Скворцов был старшиной. Зато получил хорошие байковые портянки и сапоги, а не ботинки с обмотками, поскольку каптенармус летчиков уважал. В тощий «сидор» уложил сухой паек на три дня.

– До свиданья!

– Лучше прощай! И не попадай снова!

До запасного авиаполка, или ЗАПа, надо было добираться поездом через Москву. И тогда и сейчас Москва – главный пересадочный узел.

Пассажирские поезда ходили редко и не по расписанию. Их брали штурмом, поскольку даже просто влезть в переполненный вагон уже было удачей. Но Ивану удалось. Почти всю дорогу ему пришлось стоять или сидеть в проходе, благо – до Москвы было не так далеко. Плохо только, что поезд шел медленно и с частыми остановками.

На выходе из вокзала в Москве была сплошная проверка – документы проверяли у всех. Но к Ивану вопросов не было: из госпиталя, не дезертир – фронтовик, документы в порядке, следует к месту службы.

В ЗАП нужно было уезжать с Павелецкого вокзала. Не раздумывая, Иван решил навестить семью полковника, погибшего на безымянном полустанке. Может так случиться, что другого случая не представится. Он ведь слово давал полковнику, а перед мертвыми срамиться, не держать своего слова стыдно. Он спросил у прохожего, как добраться по нужному ему адресу.

– На метро быстрее всего, там спросите.

То, что метро работает, Ивана удивило. Он-то полагал, что оно служит бомбоубежищем. Впрочем, так оно и было, но по ночам.

После выхода из вестибюля Иван еще пару раз спрашивал дорогу. Дом нашел. Дворничиха проводила его подозрительным взглядом.

Адрес Иван помнил точно. Он легко взбежал по ступенькам на нужный ему этаж и постучал в дверь.

Дверь открыла женщина средних лет. В юности она явно была красавицей, но сейчас лицо ее было бледным, а глаза – тоскливыми.

– Здесь Павловы живут?

Женщина кивнула, и лицо ее сделалось испуганным.

– К вам можно?

Женщина отступила в коридор.

Иван вошел и прикрыл за собою дверь.

– Я от мужа вашего.

Он увидел, как удивленно вскинулись брови и как-то вдруг вспыхнули надеждой глаза.

– Вы пройдите, что же мы с вами в коридоре?

Квартира была не коммунальной – отдельной. Иван еще удивился – выселить не успели? Семьи изменников, врагов народа и вредителей уплотняли, превращая квартиры в коммуналки, а то и вовсе выселяя. Но сейчас многие эвакуированы, и квартирный вопрос остро не стоял.

– Вы видели моего мужа?

– К сожалению давно, два месяца назад.

– Как он?

– Я вынужден сказать вам правду – он погиб.

– Его расстреляли? Это так ужасно! Нам сообщили, что он осужден трибуналом. Не могу поверить в его вину.

– Успокойтесь. Он погиб как герой, на моих глазах. Наш эшелон разбомбили, потом немцы выбросили десант на парашютах. Полковник Павлов организовал отпор. Оружие взяли у убитых конвоиров. Он проявил себя, как настоящий, мужественный командир, как патриот.

Женщина заплакала.

– Простите. Так тяжело жить, когда все знакомые отвернулись. А я никогда в его вину не верила. Коленька не такой!

Женщина не пригласила его на кухню – хотя бы попить чаю. Иван понял, что есть в семье нечего, пайки и продовольственные карточки семьям осужденных не выдавались. Да и выглядела женщина не то чтобы изможденной, но нездоровой.

Иван скинул с плеча «сидор» и выложил на столик свой сухой паек – банку тушенки, два брикета гороховой каши, брикет сухого киселя, пакет сухарей и две банки частика в томате.

– Вот, все, что могу.

– Что вы, что вы! Вам нужнее!

– Берите. А лучше всего уезжайте из Москвы, в какую-нибудь деревню – там с питанием проще. Да и пальцем показывать на вас не будут. Окончится война – разберутся, реабилитируют. Только вам дожить надо.

– Он… убит? – Ее глаза смотрели на Ивана с надеждой.

– Честно скажу, сам лично тела не видел. Ранен был, в госпитале лежал. Но в той мясорубке шансов уцелеть мало у кого было. Нас было немного, и патронов на всех не хватало.

– Где это произошло?

– Быстро все случилось – налет, бомбежка… Полустанок маленький, надписи нет, какой-то километр – я толком и не видел. А увезли оттуда без памяти. Но при желании, после войны, думаю – найти можно. Должны же люди помнить, железнодорожники хотя бы. Братская могила быть должна.

– Думаете, мы победим?

– Не сомневаюсь. Пока есть такие командиры, как ваш муж, Россию не победить, не согнуть.

– Спасибо за весть. Вы так убежденно говорите, как будто наперед знаете.

– Не знаю, но верю, – поосторожничал Иван. – Русь тысячелетия стоит, и кто только по наши души не приходил – от татар до поляков. И что? Где они все? Устоим!

– Слышал бы вас сейчас сынок наш, Андрей!

– А где он?

– На толкучку пошел – мои сережки на съестное менять. Может быть, вы останетесь?

– Я проездом. Сами понимаете, военный человек подневольный. В полк надо вовремя прибыть.

– Да-да, я понимаю. Спасибо вам за весточку. Хоть она и горькая, но теперь я знаю и сыну скажу, что его отец в бою погиб.

– Пусть голову не склоняет. Его отец настоящий человек, герой. Прощайте.

– Заходите, если в Москве еще будете.

– Это вряд ли.

Иван вышел. Тяжелую весть он принес в этот дом – весть о гибели мужа и отца. Но и достоинство вернул: не изменник Павлов. Пусть жена и сын гордятся.

Иван прошел двор и вывернул на улицу. А через двести метров к нему кинулась девушка. Обняла. От неожиданности он отпрянул.

Стоявшая рядом ее подруга изумилась:

– Оля, ты чего?

– А помнишь, я тебе рассказывала, как меня сержант на штурмовике спас, вывез? Вот это он и есть.

Тут и Иван вспомнил. Только он ее летом видел, в комбинезоне и шлеме. А теперь она была в шапке и шинели.

Девчонка отступила на шаг.

– Вы же Николай Кравчук?

– Да.

– Только изменились вы.

– Госпиталь не санаторий, не красит.

– Так вы из госпиталя?

– Да, в запасной авиаполк направлен по выздоровлении.

Ольга переглянулась с подругой:

– А идемте к нам. Мы с девчонками на квартире живем, не в казарме. Это недалеко от аэродрома.

Вечер мог быть многообещающим, но Иван сразу сообразил: если будет проверка документов, ему полный… абзац, потому как по документам он никакой не Кравчук, а Скворцов. И тогда все снова: контрразведка, лагерь. А второй раз ему может не повезти, снаряд в одно и то же место дважды не попадает.

– Не могу, – твердо отказался он. – У меня предписание, и я уже опаздываю.

– Жаль, – Ольга выглядела разочарованной. Наверное, Иван в ее глазах выглядел героем. Приземлился, спас от немцев, потом был сбит, госпиталь… Настоящий летчик-фронтовик, не тыловая крыса.

– Может, свидимся еще. До свиданья.

Ольга с подругой еще несколько раз оглядывались, пока Иван уходил. Надо же, какая неожиданная встреча! Но сам Иван испытывал смешанные чувства. Он был рад, что девушка жива. Но наряду с радостью ощущал и некую досаду – ведь он чувствовал себя обманщиком. Чужие документы, чужая жизнь. Вздохнув, он поехал на вокзал.

Здесь снова была проверка документов. Досматривали тщательно. Только потом он узнал, что документы разглядывали только с одной точки зрения – все ли секретные знаки на месте? В его предписании не была пропечатана точка. И это была не ошибка типографии, а знак для проверяющих. И скрепки на документах были ржавые, а не поддельные, изготовленные немцами из нержавейки для своих агентов и разведчиков. Так вычисляли настоящих диверсантов.

Поезда он ждал долго, но сел.

ЗАП был недалеко, в ближнем Подмосковье.

Запасные авиаполки имели постоянный и переменный состав. Постоянный – это штаб, летчики-инструкторы, технический состав. Переменный – это летчики, прибывающие после госпиталей из расформированных частей и авиаучилищ. Контингент был разный – и по налету, и по боевому опыту. Летчиков обучали полетам на новых типах самолетов, формировали из них эскадрильи и полки, укомплектовывали техническим и прочим персоналом и отправляли в действующую армию.

Авиазаводы осваивали и начали массово выпускать новые типы самолетов: «Як-1», «МиГ-1», «Пе-2» вместо устаревших «И-15», «И-16», «СБ». Кроме того, стали поступать самолеты по ленд-лизу – их тоже было необходимо осваивать. Дело усугублялось тем, что все надписи на приборах, тумблерах, ручках были на английском языке. Надписи переводились, тиражировались, и в авиашколах и ЗАПах их заучивали наизусть.

ЗАП, куда попал Иван, обучался на штурмовиках «Ил-2». Конечно, по записям в документах старшина Скворцов прежде летал на «СБ», и для него «Ил-2» был машиной новой. Видимо, в кадрах рассудили именно так.

Иван же, увидев на аэродроме знакомые силуэты «горбатых», чуть зубами не заскрипел от злости и досады. Опять одноместная кабина без заднего стрелка!

Он представился в штабе, был зачислен в переменный состав и поселился, как и все пилоты, в казарме.

Обучение шло по ускоренному курсу: устройство самолета, вооружения, и вкратце – тактика штурмовок.

Буквально через неделю начались полеты, и Иван сразу выделился техникой пилотирования. Еще бы, ведь у него был опыт полетов на этих машинах! А после стрельбы на полигоне его вызвал к себе комэск:

– Скворцов, ты отлично летаешь и стреляешь, прямо дар у тебя! Летал, что ли, на «Илах»?

– Никак нет, товарищ капитан. В документах написано – «СБ».

– Смотрел я их, – махнул рукой комэск. – Предлагаю тебе перейти в постоянный состав.

– Это как? – Иван не понял.

– Экий ты непонятливый! Летчиком-инструктором, пилотов переменного состава натаскивать.

– Кабина же одноместная, товарищ капитан! Спарки нет. И как я учить буду? На пальцах? Нет, не согласен, на фронт хочу.

Капитан вышел из-за стола, открыл дверь, посмотрел в коридор – не подслушивает ли кто случайно, и понизил голос:

– На штурмовиках редко кто больше десятка вылетов делает. Сам видишь, защиты со стороны хвоста никакой. А тут, в тылу, пересидишь, еще мне спасибо скажешь!

– На фронт пойду, – заупрямился Иван.

– Ну, как знаешь, – помрачнел лицом комэск. – Насильно мил не будешь. Свободен.

– Есть «свободен»!

Оставаться в ЗАПе Иван не хотел по двум причинам: во-первых, если он чудом, случаем попал сюда, то не для того, чтобы в тылу отсиживаться. Может, это судьба испытывает его на прочность. Стоит ли он чего-нибудь или слабак? И во-вторых, кормили в тылу скверно, по тыловым нормам, все время хотелось есть. В обед – перловый суп, перловая каша, чай и два куска хлеба. После госпиталя с его усиленным пайком это казалось Ивану скудно. Можно потерпеть месяц, два – всем вокруг тяжело. Но и долго существовать таким образом сложно.

Приказом Главнокомандующего И. В. Сталина № 305 от 20.08.1941 года все штурмовые авиаполки, летающие на «Ил-2», отныне становились двухэскадрильного состава, по 9 «Ил-2» в каждой эскадрилье, и 2 самолета управления полка. Численность самолетов в полку снизилась, поэтому полки формировались быстрее: меньше пилотов – меньше самолетов.

Когда одна из эскадрилий была собрана, сбита, укомплектована, ее отправили на пополнение изрядно потрепанного 65-го ШАП – штурмового авиаполка, воевавшего на Карельском фронте. Иван был в числе ее пилотов.

Перегоняли самолеты своим ходом, кружным путем, забирая к северу от Москвы, от линии фронта. С посадками для дозаправки прошли мимо Вологды, через Онежское и Ладожское озера, где их прикрывала пара наших истребителей. Это были английские «Хаукер Харрикейн». Для всех пилотов его силуэт был незнаком. Если бы их заранее не предупредили, да если бы не красные звезды на крыльях и хвосте, они попытались бы рассыпаться и уйти на бреющем. Конечную цель – свой аэродром – они знали, карты местности у всех были – добрались бы самостоятельно.

Но вот ведущий начал заход на посадку и выпустил шасси. За ним благополучно сели все штурмовики. Пока не прибыли вспомогательные службы, без которых полеты невозможны, – техники, оружейники, мотористы, – они занимались изучением полетных карт, рисовали в штурманском классе линию фронта, довольно причудливую в этих местах. Для большинства летчиков карельские, финские, а также саамские названия населенных пунктов и рек были уху непривычны, в них путались.

Тем временем на «Дугласах» на аэродром прибыл техперсонал. Едва разместившись, они начали готовить самолеты к полетам. Еще часть техперсонала прибыла поездом. Они рассказывали о перенесенном страхе. Железная дорога была проложена по болотам, не застывшим в мороз. Поезд шел медленно, километров двадцать в час, вагоны раскачивались, из-под шпал выступала бурая жижа.

Иван еще не знал, что гладкая полоса аэродрома – это замерзшее озеро, снег на котором расчищали и уплотняли тракторными волокушами. В теплое время года взлетно-посадочная полоса располагалась на земле, покрытой бревнами. При взлете и посадке самолет колотило, как в истерике.

На их аэродроме Колежма, названном по одноименной деревне, базировалось несколько разных полков – их, 65-й ШАП, 80-й бомбардировочный и отдельная разведывательная авиаэскадрилья.

На первый боевой вылет эскадрилью новичков провожал на старте командир полка подполковник Андрей Никифорович Витрук.

Бомбить предполагалось немецко-финские укрепления на одной из сопок, штурмовать траншеи. Ведущим летел старший штурман полка – он великолепно знал местность.

Облачность была низкой, но, собственно, здесь зимой всегда так. Это обстоятельство немного облегчало задачу, невелика была вероятность нападения немецких истребителей. В Карелии против нашей авиации действовал пятый воздушный флот люфтваффе. Вместе с немцами на немецких «мессерах» летали финны, только опознавательные знаки были другие.

Еще перед вылетом Иван поговорил с механиком из старожилов.

– Новичок? – спросил тот, оглядев Ивана.

– Да, из эскадрильи «Илов».

– Понятно. Не побрезгуешь советом технаря?

– Если дельный, то почему бы и нет?

– Случится возвращаться в одиночку, ищи канал. Как пересечешь – наша земля.

Совет поставил Ивана в затруднение. С воздуха канал выглядит узкой ниткой, как автодорога. А если учесть зиму, когда на нем лед, так и вовсе проглядеть можно.

На Карельском фронте были свои особенности. На севере Финляндии располагались и действовали немецкие войска, на остальной территории – финны. Между ними была разграничительная линия – от Улеаборга на побережье Ботнического залива до Беломорска на побережье Белого моря. Сплошной линии фронта, как в других местах, тут не было. Боевые действия велись на пяти направлениях: мурманском, кандалакшском, кестельгском, ухтинском и ребольском. Зазоры между участками были большие, от 50 до 240 километров, где ни наших, ни немецких или финских войск не было. И не потому, что у финнов или немцев сил не хватало – сами условия местности диктовали расположение. В теплое время года болота, реки и речушки, а также многочисленные озера не давали прохода технике, людей заедал гнус и мошка. А зимой заснеженные сопки и тайга становились и вовсе неприступными.

Для наступления на Мурманск немцы доставили в район Нарвика вторую и третью горные (австрийские) дивизии. В Рованиеми из Норвегии перебросили дивизию СС «Норд». Туда же была доставлена 169-я немецкая пехотная дивизия. Немцы планировали выйти к Кировской железной дороге и для этой цели забрасывали многочисленные диверсионные группы. Наши же под давлением превосходящих сил противника отошли на линию старой государственной границы, где и оставались до сентября 1944 года.

Финнам местность была знакома, они действовали здесь в зимнюю войну 39/40 года. Еще летом с озера Оулуярви взлетели гидросамолеты «Хейнкель-115» и приводнились на Коньозере, в нашем тылу. Они высадили группу диверсантов восточнее Беломоро-Балтийского канала с целью взорвать шлюз.

Диверсионная группа финнов, кстати, переодетая в немецкую полевую форму, была уничтожена охраной канала. Но попытки повторялись с маниакальным упорством.

Еще 3 октября финны взяли Петрозаводск. Наши загодя эвакуировали из города население, вывезли оборудование предприятий. Но финны, взяв абсолютно пустой город, устроили в стране торжества. 3 ноября они взяли Кондопогу, а 7 декабря – Медвежьегорск. Самый большой их успех – захват участка Кировской железной дороги в 310 километрах от станции Свирь до станции Масельгская, шедшей с севера на юг, параллельно фронту. Больше успехов финская армия, мечтавшая захватить всю Карелию, не имела. Линия фронта застыла на месте до конца 1944 года, шли лишь упорные бои местного значения.

Держались развернутым пеленгом. Внизу мелькали заснеженные сопки, тайга, и очень редко – небольшие хутора. Дорог не было видно, войск – тоже. Разница со средней полосой России, где раньше воевал Иван, была значительной.

Иван вертел головой, пытаясь запомнить ориентиры, но их не было. Ни характерных изгибов рек – все они сейчас находились под снегом и льдом, ни заводских труб. Везде сплошной снег и режущая глаз белизна. Тут бы и черные очки не помешали – глаза поберечь.

Самолет ведущего вошел в пологое пике, и в наушниках раздалось:

– «Горбатые», работаем!

А где цель, непонятно. Ни пушек, ни танков или автоколонн не было видно. Куда целиться, где враг? И только когда бомбы ведущего самолета взорвались, взрывная волна сбросила снежный покров, и Иван, как и другие пилоты, увидел дот. Может быть, их было несколько, но этот был велик. Над камнями он возвышался незначительно, но наверняка имел несколько этажей, был весь из бетона и выглядел внушительно. Что для его толстых стен их бомбы-сотки? Сюда надобны бетонобойные бомбы по тысяче килограммов, но такой бомбовый груз «Ил-2» взять не мог, норма – четыреста. Если баки не заливать бензином полностью да разбег с хорошей взлетно-посадочной полосы, то можно было подвесить бомбу в пятьсот килограммов.

Тут же, после первых упавших бомб проявила себя финская оборона, огрызнулась малокалиберными «эрликонами» швейцарского производства. Швейцария была нейтральной страной и не примыкала ни к гитлеровской коалиции, ни к антигитлеровской, но оружие продавала обеим сторонам, исходя из принципа «деньги не пахнут».

Иван приметил позицию зенитной установки и отвернул от общего строя. Надо было подавить зенитку, иначе она наделает много бед.

Он вышел на курс, нащупал кнопку бомбосбрасывателя, перевел ее в положение «залп» и одним нажатием сбросил все четыре бомбы. Облегченный от смертоносного груза самолет «вспух».

Иван заложил вираж, полагая встать в общий строй и пройтись по траншеям пушечным огнем. Но снизу, из-за каменных валунов, прямо по брюху низколетящего самолета ударила очередь снарядов другой зенитной установки. Сквозь рев мотора Иван услышал, как рвутся снаряды на фюзеляже, почувствовал, как самолет затрясло.

Он обернулся оценить повреждения. Мама моя! От хвоста остались одни клочья. Самолет стал плохо слушаться рулей, но мотор тянул.

Иван стал «блинчиком» разворачиваться на восток. «Илы» еще штурмовали укрепления, а он вышел из боя. Хватит, хватит, он был уже на оккупированной территории. Но там хоть свои, русские и белорусы, они могли помочь куском хлеба или вареной картофелиной.

На панели приборов моргнула красная лампа. Иван обернулся: за штурмовиком тянулся черный след. Но огня еще не было. «Наверное, пробило масляный радиатор», – решил он. Теперь у него была одна надежда – на двигатель. Дотянет ли мотор, сдюжит ли? Ну еще два десятка километров – и можно прыгать с парашютом! Назад Иван уже не смотрел, только на приборную панель – указатель давления масла и скоростемер.

Периодически мотор терял обороты, но потом снова тянул. Да где же этот чертов канал? Вот вроде бы внизу промелькнуло нечто похожее.

Внезапно с глухим ударом мотор заклинил, винт встал. Страшно было Ивану видеть перед собой неподвижные лопасти. Самолет еще летит, но рева мотора не слышно, и эти лопасти перед глазами.

Иван сдвинул фонарь кабины – тут же ворвался студеный ветер. Иван все тянул падающий самолет, надеясь подальше убраться в свой тыл. Он не знал, что его засекли части ВНОС на канале и уже доложили по телефону, что видят наш штурмовик, из которого идет дым, а двигатель не работает. Даже направление по приборам засекли.

Иван посмотрел на высотомер. Высота была небольшая – 300 метров. Надо покидать самолет, иначе парашют не успеет раскрыться. Страшновато покидать машину и жалко. Новая, до этого вылета на ней ни одной пробоины или заплатки не было.

Он расстегнул привязные ремни, встал на сиденье и неловко перевалился за борт. Тут же рванул кольцо вытяжного парашюта.

Его крутило, как щепку в бурном море, потом раздался хлопок – это раскрылся купол парашюта.

Иван успел осмотреться. Внизу была поляна, засыпанная снегом, из-под которого торчали камни.

Земля надвигалась быстро. Он успел лишь слегка согнуть ноги, и тут же раздался удар, смягченный снежным покровом. Ивана повалило, и купол протащил его несколько метров, пока он не исхитрился захватить и подтянуть стропы.

Купол погас. Иван встал, расстегнул привязную систему, огляделся.

Вокруг простилалась девственно-чистая снежная пелена, безмолвие. Что делать, куда идти?

Для начала он обрезал стропы, скомкал парашют. Если что, им ночью обмотаться можно, все теплее. Хотя от шелка какое тепло? Только защита от ветра. Одно радует – вес маленький, не надорвешься.

Он сориентировался по низко стоящему солнцу и определил, что надо идти назад, к каналу. Там охрана, люди. Иначе можно бродить по этой тундре, пока не замерзнешь или не обессилеешь от голода. Обожгла мысль: есть ли в этих местах медведи или волки? Не зря ведь один из городов Медвежьегорском назвали.

Иван вытащил из кобуры пистолет, передернул затвор, и, придерживая курок, нажал на спусковой крючок. Теперь стоило лишь снять курок с предохранительного взвода большим пальцем – и сразу можно стрелять.

Унты глубоко проваливались в снег, идти было тяжело. Уже через сто метров он вспотел в меховом комбинезоне, запыхался. С ужасом представил, что идти придется не один и не два километра. Или остаться здесь? Его штурмовик упал неподалеку, еще дым от пожара виден. Может быть, пришлют за ним «У-2» с лыжным вариантом шасси? Однако, поразмыслив минуту-другую, он решил на везение не полагаться, а упорно идти вперед.

Иван обмотал вокруг туловища полотнище купола, освободив руки – так удобнее идти. Шел по снежной целине, пока не чувствовал, что устал. Тогда садился в снег, отдыхал и снова шел вперед. Хуже всего было то, что день в этих местах зимой очень короткий. Еще полчаса – и солнце сядет. Тогда ориентироваться сложно. А ему не хватало только заблудиться.

Глава 7. «Торпедоносец»

Иван наметил впереди как ориентир, как маяк, одиноко растущее дерево. Деревца тут были чахлые, низкорослые. Он брел до него, пока солнце не село за сопки. Сразу стемнело, как будто свет выключили. Но до деревца Иван добрел, уселся рядом с березкой.

Метра два высотой деревце, ствол изогнут под ветрами, корявый. Но Иван решил ночевать здесь.

Внезапно вдалеке послышался гул. Иван насторожился, прислушался. Почудилось? Он вскочил, снял шлемофон. Гул мотора, точно! И причем звук напоминает голос мотора «М-11», стоящий на самолете «У-2». Не может быть такого, учебные самолетики не летают ночью так низко, в сопку врезаться можно. Однако следом мелькнул луч света. Галлюцинации, что ли?

Из-за деревьев показался свет одинокой фары.

Иван вначале крикнул:

– Эй! Вот он я!

Но потом понял, что его не услышат за шумом двигателя. Эх, балда! Надо было веточек набрать, костерок развести, обозначить себя. Недолго думая, он выхватил пистолет и выстрелил в воздух два раза.

Фара развернулась в его сторону. Что за диво? Ему отчетливо был слышен характерный шум винта.

Иван кинулся навстречу, и только когда они сблизились, понял, что это аэросани. Фанерная открытая кабина на лыжах, сзади мотор и толкающий винт. Эти аэросани охрана канала выслала на его поиски. А Иван и не подозревал о наличии в армии таких технических диковин.

– Это ты с подбитого штурмовика? – прокричал водитель аэросаней.

– Я.

– Садись позади меня!

Иван влез через борт. Мотор взревел, подняв сзади тучу снега, сани развернулись и направились на запад, к каналу.

Разговаривать из-за шума было невозможно. Как водитель ориентировался в снежной круговерти, осталось для Ивана загадкой, но уже через час они подъехали к нескольким избам. Мотор заглох.

– Все! Прибыли, выбирайся!

Иван вылез из саней, дождался водителя.

От изб навстречу ему шагнул часовой в тулупе и валенках. На плече – винтовка с примкнутым штыком.

– Федотов, ты?

– А ты Деда Мороза ждал? Вот, летчика нашел.

– Веди к командиру, с аэродрома ихнего звонили уже два раза.

Ивана завели в избу. Там горела керосиновая лампа, было жарко натоплено.

Из-за стола поднялся старшина в армейской форме:

– Начальник поста старшина Изметьев. Ваши документы!

Негнущимися с мороза пальцами Иван расстегнул комбинезон и из кармана гимнастерки вытащил удостоверение. Начальник поста прочитал его и удовлетворенно кивнул.

– Тут уже звонили, тебя спрашивали. Садись. Федотов, чаю налей пилоту.

А сам принялся звонить по полевому телефону, накручивая ручку.

Водитель саней снял с печки чайник, сыпанул в кружку заварки и залил ее кипятком.

– Подожди маленько, пусть заварится, – и достал откуда-то кусок сахара-рафинада. – Чем богаты…

Пока Иван разглядывал избу и слушал разговор начальника поста по телефону, Федотов, в свою очередь, разглядывал парашют на Иване:

– Из шелка?

Иван кивнул.

– Продай.

– Не могу, казенное имущество.

– Скажешь – порвался.

– Да зачем он тебе?

– Как «зачем»? Бабе своей подарю. Она из него кофту или платье себе сошьет. Износу ведь не будет!

– Ладно, дарю.

Иван размотал купол и протянул его Федотову.

– Э – нет, так не пойдет. Самогону? Летчиков спиртом не удивишь. – Федотов выбежал из избы.

Старшина Изметьев засмеялся – он уже закончил телефонный разговор.

– Приказали быть здесь. А утром на аэросанях отправить на аэродром. Федотов проводит в казарму, там переночуете.

В этот момент в избу ворвался Федотов. В руке он держал меховой жилет из лисы – мехом внутрь.

– Честная мена! В таком жилете зимой сроду не замерзнешь. Три лисы на него пошло.

– Не равноценно, – запротестовал Иван. Да и зачем ему жилет, коли обмундирование форменное?

– Бери, от подарка отказываться грех. Под свой комбинезон наденешь, тогда хоть на снегу спи.

Изметьев кивнул:

– Правду говорит, бери.

Иван поблагодарил и взял жилет.

– Федотов, отведи товарища летчика в казарму. Переночует, позавтракает, а утречком на аэродром отвезешь.

– Куда?

– В Колежму.

Федотов присвистнул:

– Далеко! Полсотни верст будет.

– Не слышу ответа! – гаркнул Изметьев.

– Есть отвезти товарища летчика на аэродром! – вытянулся Федотов.

– Совсем разболтались! Смотри у меня!

Федотов сграбастал парашют и подмигнул Ивану:

– Пошли ночевать!

Казарма оказалась деревянной избой с деревянными же нарами в два этажа. На них лежали матрасы, подушки. От печи веяло теплом, и Ивану даже уютно стало.

– Занимай любое место. Из караула только утром вернутся.

Иван с наслаждением стянул с ног унты, меховой комбинезон, шлемофон и улегся на нары. За окном завывал ветер, поднималась поземка.

Но утром они никуда не поехали: сильно мело, и видимость была от силы на десять шагов. Изметьев по телефону доложил обстановку с погодой.

– Разрешили переждать. По такой круговерти только заблудитесь. Отдыхайте, товарищ пилот.

Иван застрял на канале на двое суток. Он отоспался, перезнакомился с бойцами. В караул к каналу они уходили на коротких, подбитых камусом лыжах. Без них тут никуда – ни к каналу, ни на поиски диверсантов.

И только на третий день Ивана на аэросанях доставили на аэродром. Здесь он тепло попрощался с Федотовым и сам прошел в штаб полка.

– Докладывал штурман, как ты отбомбился, как сбили, – встретил его командир полка. – Действия ваши считаю грамотными. Но только отправлю я тебя в ЗАП.

– За что? – удивился Иван.

– Машин нет, а безлошадному в полку чего болтаться? К тому же приказ пришел, с седьмого февраля наш полк становится семнадцатым гвардейским. Часть людей – пилотов и техперсонала – передается вновь формируемому семьсот шестьдесят седьмому истребительному полку. На английских «Харрикейнах» летать будут. Я уже бумаги на тебя смотрел. На «СБ» летал, на «Илах» – какой из тебя истребитель?

Получалось – не прижился Иван в полку, неделю только и пробыл.

– Документы на тебя я уже оформил, получи в канцелярии. Через… – Полковник отогнул рукав гимнастерки. – Через два часа грузовой борт в Москву идет, можешь с ним убыть.

– Слушаюсь.

Ивану было обидно. Только один вылет сделал, сразу сбили – и снова в ЗАП. А там как повезет. Можно неделю нового формирования ждать, а можно и два месяца. И с пилотами своей эскадрильи Иван сдружиться так и не успел.

Из личных вещей в тощем «сидоре» – только смена нательного белья да бритвенный прибор. Так и побрел к «Ли-2», лицензионной копии «Дугласа ДС-3». Для военных перевозок на фюзеляж водрузили стеклянный колпак заднего стрелка.

К самолету подтянулись еще двое военнослужащих.

Грузопассажирские борты ходили в Ленинград или Москву нечасто, и возможности быстро добраться до центра страны старались не упускать.

Подошел экипаж транспортника.

– Садитесь, вылетаем!

Трое пассажиров заняли места, летчики запустили моторы. На настоящих «Дугласах» моторы были «Райт», на «ПС-84», как назывался раньше лицензионный вариант – уже отечественные двигатели. Стрелок занял место на подвесном ремне.

Самолет развернулся и пошел на взлет. Был он грузопассажирским, имел по бортам жесткие откидные скамьи. В фюзеляже прохладно, если не сказать холодно. Но Иван, пододевший под комбинезон подаренный легкий жилет, чувствовал себя комфортно. Он привалился к борту и даже придремывать стал.

И вдруг со стороны стрелка раздался грохот пулеметной очереди. Все пассажиры встрепенулись, а стрелок прокричал:

– Пара «мессеров» на хвосте! Финны, мать иху так!

Пассажиры, сами летчики, прильнули к окнам. Один «мессер», державшийся немного в стороне от ведущего, был виден.

Стрелок снова открыл огонь. Крупнокалиберный УБТ грохотал, почти не переставая. По фюзеляжу распространился едкий пороховой дым.

Пилоты начали снижаться со скольжением на крыло.

По фюзеляжу горохом ударили пули. Пассажиров не задело, а вот пулемет замолк.

Иван и еще один пилот вскочили, сняли с подвесных ремней убитого стрелка. Через разбитое стекло огневой точки тянуло ледяным воздухом.

Иван взобрался на подвеску – сейчас спасение самолета и их самих было только в ответном огне. Хвостовой стрелок не давал «мессеру» подойти близко и, как в тире, расстрелять транспортник.

Пулемет был готов к стрельбе, от ствола еще шел дымок. А «мессер» уже недалеко, в сотне метров. Но вести по нему огонь невозможно, он точно в створе за хвостовым оперением.

Иван ухватился за рукоятки. В прицеле – киль транспорта, за ним – «мессер». Он крикнул вниз:

– Скажите летчикам, пусть выполняют «змейку».

Пассажир внизу понял, кивнул и кинулся к открытой двери пилотской кабины.

Иван держал «мессер» на мушке. Вот на хвостовом оперении пошел в сторону вертикальный руль. На несколько секунд «мессер» открылся, и Иван нажал на спуск.

Крупнокалиберный пулемет, хоть и на турели, дергался сильно. Сделав несколько выстрелов, Иван отпустил гашетку, подправил наводку и снова дал короткую очередь. На темном фоне лобовой проекции немецкого истребителя засверкали огоньки – это немецкий летчик открыл огонь по транспортнику, в первую очередь – по кабине стрелка. Пули ударили по хвостовому оперению, по фюзеляжу.

По спине Ивана потекли ручейки холодного пота. Страшновато, когда по тебе с расстояния сто метров ведет огонь истребитель.

Пилоты транспортника стали поворачивать самолет в другую сторону, выполняя «змейку». «Мессер» снова приоткрылся, и Иван использовал момент – его трасса ударила прямо в фюзеляж истребителя. «Мессер» сразу отвалил в сторону, из-под его капота потянулась жиденькая струйка дыма. Стал виден весь силуэт «худого».

Иван поймал его в прицел и надавил гашетку. Очередь дал длинную – когда еще подвернется такой удобный случай?

Второй истребитель попыток приблизиться не делал. Он отвернул в сторону, за ведущим, и теперь оба уходили со снижением на запад, в сторону Финляндии.

Истребитель дымил, но не горел.

Некоторое время Иван еще наблюдал за истребителями, пока они не скрылись из виду. Большая часть полета была еще впереди, и он постоянно вертел головой из стороны в сторону, стараясь охватить взглядом как можно большее пространство за бортом самолета. У пилотов транспортника заднего обзора нет, и потому вся надежда – на хвостового стрелка. Но обошлось, через три часа они приземлились в Тушино. Летчики зарулили на стоянку, заглушили моторы, вышли из кабины и встали у тела бортстрелка.

– Не везет, второго стрелка за десять дней теряем. Толком и сойтись не успели. Спасибо за стрельбу, парни! Думали – собьют.

– На такой корове лучше по ночам летать, – сказал один из пассажиров.

– Мы люди подневольные, когда приказали, тогда и летим.

Конечно, отправлять транспортник без прикрытия было рискованно. Хоть бы один истребитель дали! Они летели над своей территорией, но немецкие и финские истребители забирались довольно далеко в наш тыл. Такую «охоту» наши пресекли в 1943 году, когда появились свежие полки на современных по тому времени самолетах «Як-3», «Як-9», «Ла-5», «Аэрокобра».

Запасной полк, куда отправили Ивана, расположился на окраине Москвы – туда Иван добрался на трамвае. Доложился в штабе, а на выходе, прямо на крыльце, к нему подошел командир в морской форме.

– Пилот?

– Так точно, товарищ капитан.

– На чем летал?

– На «СБ», на «Ил-2».

На «СБ» Иван не летал, но так было записано в документах Скворцова.

– Вот ты-то, старшина, мне и нужен. Ну-ка, отойдем в сторонку, разговор есть.

Иван удивился – зачем он нужен моряку?

Капитан перехватил его взгляд и засмеялся:

– Ну да, в армии думают – я моряк. А я морской летчик, у моряков форма другая.

Иван молчал. Надо послушать, что предложит ему капитан.

– Самолеты надо получить. Их после приемки из Персии, нынешнего Ирана, в Азербайджан перегоняют. Вот оттуда их и надо гнать. А нам двух пилотов не хватает. Штурманов и бортстрелков набрал, а с пилотами беда.

Иван даже не раздумывал. Раз речь идет о штурманах, стало быть, самолет большой. Он же на таких еще не летал.

– Извините, товарищ капитан, не могу я.

– Это прочему?

– Я же в этот ЗАП направлен.

– Ерунда! Сейчас пойду в штаб и все улажу. – Капитан был напорист.

– И самолеты для меня новые, – не уступал ему Иван.

– Самолеты? Это да. «Бостоны», «Дуглас А-20», двухмоторные. Да ты не бойся, управляются они просто, не сложнее «горбатых». К тому же в Азербайджане время будет подучиться. Там тоже ЗАП, летчики-инструкторы, вывозные полеты устроим. У меня вся эскадрилья такая, никто «Бостонов» этих в глаза не видел. Зато в Азербайджане побываешь. Тепло, фрукты, никаких тебе бомбежек – красота!

Капитан нахваливал город, как цыган на ярмарке самоварное золото.

Иван слушал его, слушал, и вдруг неожиданно для себя махнул рукой:

– Ладно, уговорили.

– Во! Сразу бы так, а то ломался, как девица. Не на фронт ведь зову – отдохнешь, загоришь. Как твоя фамилия?

– Старшина Скворцов.

– Стой здесь, я быстро. – Капитан убежал в штаб.

К удивлению Ивана, он вернулся через четверть часа, тряся бумагами в руке:

– Держи!

Это было новое предписание. Чем-то капитан напомнил Ивану коммерсантов девяностых: напористый, хваткий, своего не упустит.

– Иди ужинать, а то столовая закроется скоро. Потом в казарму. Личный состав перегонной эскадрильи слева от прохода, к дальнему углу. С утра все на продпункт, получать паек. Потом вылетаете. А мне еще здесь торчать, еще один пилот нужен.

Иван направился в столовую. Во фронтовых частях кормили лучше. А здесь, в ЗАПе – жиденький супчик, вермишель с куском отварной костлявой рыбы, чай и хлеб. За день – вся еда.

Он прошел в казарму, и дежурный показал ему на свободную койку:

– До утра твоя.

Соседом оказался молодой парень, сверстник Ивана.

– Привет! Ты тоже из команды Еременко?

– Это кто такой?

– Капитан в морской форме.

– Тогда да. Только он говорит, что это не морская форма, а морской авиации.

– Один черт над морем летать придется, а я плавать не умею.

– Как над морем? Он же сказал – самолеты перегнать надо, из Азербайджана.

– Это правда, да не вся. Из Закавказья в Москву, на авиаремзавод – там что-то переделывать будут. А потом – на Балтику или Севера.

Иван так и плюхнулся на кровать. Обвел его вокруг пальца капитан, на сладкие посулы купил – на юг, фрукты, загар. Мягко стелет, да как бы жестко спать не пришлось.

Первые партии «Бостонов А-20» так и поступали в СССР – через Иран. Потом стали использовать и другие пути – через Аляску и Архангельск.

Утром они получили сухие пайки на трое суток. «Завербованных» проворным капитаном оказалось много, на три ПС-84. Сразу же и вылетели.

Опасаясь атак немецких истребителей, сначала летели на Горький, потом пересекли Урал и уже держали курс на юг. Летели с посадками для дозаправки, поэтому в Закавказье прилетели поздно вечером, довольно уставшие. Первое, чему они удивились, – так это жаре. В своих зимних комбинезонах они выглядели нелепо и потому сразу принялись переодеваться. И второе, что привело их в легкое замешательство, – небо над городом. Оно было чистое, ясное, и звезды крупные и яркие.

Вновь прибывших отвели в казарму на краю аэродрома. Без обычных для них шуток они молча улеглись спать. За ночь Иван вставал несколько раз и подходил к бачку с водой – с непривычки пить хотелось ужасно.

Утром их разбили на группы. Летчиков отдельно от штурмовиков, техсостав – в свою группу. С утра до вечера, с перерывом на обед и ужин непрерывным потоком шли занятия. К вечеру от смещения часовых поясов, смены климата и большого объема знаний гудела голова.

Так продолжалось несколько дней. Город – вот он, за колючей проволокой аэродрома, а ни один человек за нее так и не вышел.

А потом начались полеты. Курсанты сидели на кресле пилота, инструкторы мостились рядом. Кабины пилота и штурмана были просторными, с хорошим обзором. И что еще радовало – они обогревались в полете. Ни на «Илах», ни на «Пе-2» такой роскоши не было.

К приборам приходилось привыкать. Внове был гирокомпас, радиокомпас, хорошая радиостанция. Несмотря на то что надписи на приборах были на английском, Ивану было легче, чем остальным. Но он побаивался первого вылета – на двухмоторных самолетах он никогда не летал. «А-20» «Бостон» был относительно небольшим, с хорошим тяговооружением, в случае необходимости мог продолжать полет на одном моторе, был прост в управлении, и его могли освоить летчики невысокой квалификации военных выпусков по ускоренной программе. Он во многом, кроме скорости, превосходил наш «Пе-2». И еще – он имел небольшую дальность полета, до 1600 километров.

Со стороны Иван наблюдал, как взлетали и садились пилоты из его группы. Мысленно в это время дублировал их действия. И вот настала его очередь.

– На чем летал? – спросил его летчик-инструктор.

– На «горбатых».

– Тогда освоишь быстро. Все отличие – в двух ручках управления двигателями. Запускай.

Когда моторы заработали, Иван пробежал глазами по приборной панели. Непривычно было наличие двойных приборов – левого и правого двигателей: температуры и давления масла, температуры головок цилиндров.

– Обе ручки сразу вперед – и выруливай.

Иван осторожно вырулил на ВПП, запросил разрешения на взлет и, получив его, дал газ. Что понравилось сразу – носовое колесо, как на «Як-52», а не хвостовой дутик. После небольшого разбега самолет легко взмыл в небо.

В первом самостоятельном полете летали по кругу – освоиться.

После посадки Иван вытер вспотевший лоб. И чего он боялся? Самолет в управлении прост, в воздухе устойчив, обзор отличный. Размеры больше, чем у «горбатого», и вес, а скорость почти такая же.

Всего в СССР было поставлено 3128 самолетов «Бостон». По мере насыщения полков ВВС флотов он стал основным в минно-торпедных полках. В армии его использовали в качестве разведчика и ближнего бомбардировщика.

Конкретно их самолеты имели характерную окраску, применявшуюся в морской авиации, – коричневые и синие пятна. Так самолет был меньше заметен сверху на фоне воды.

Две недели ушло на полеты, стрельбы, бомбометание уже в составе полного экипажа. Для Ивана несколько человек в составе экипажа самолета тоже было в диковинку. Первые дни он даже пугался, когда в наушниках раздавался голос штурмана или воздушного стрелка. Но человек быстро ко всему привыкает, и после дубоватого «Ил-2», где кабина продувалась насквозь изо всех щелей, «А-20» ему нравился. Только вслух об этом он старался не говорить, могли «пришить» преклонение перед Западом.

Предусмотрительные американцы даже снабдили самолеты кожаными куртками и перчатками для экипажей. Большую часть их успели разворовать предприимчивые аэродромные люди, но экипажу Ивана куртки достались.

В город им удалось сходить только один раз, когда получили увольнительные перед убытием.

Восточный базар ошеломил. От изобилия фруктов разбегались глаза. Многие авиаторы впервые увидели воочию виноград, удлиненные овальные дыни, гранаты. Стоили фрукты недорого, и летчики набрали всего, потом пробовали в казармах. И лепешек взяли, испеченных на их глазах в тандырах – низких круглых печах.

Иван давно понял, что развел их капитан Еременко. Впрочем, он стал комэском, а командиров не обсуждают.

Рано утром, еще затемно, десять «Бостонов» покинули Азербайджан, 4-й ЗАП. Летели тем же маршрутом, что и сюда на «ПС-84», трижды садились на дозаправку, пока вечером не сели в Москве. Когда зарулили на стоянку, вокруг самолетов столпился аэродромный люд – пилоты и техники. Такую модель самолета они видели впервые. Американские опознавательные знаки были запрещены, а советские звезды на самолеты еще не нанесли.

Самые любопытные забрались в кабину.

Удовлетворить любопытство людей у экипажа уже не было сил. Кабины и кресла удобные, но в полете пятнадцать часов, вымотались. Хотелось не столько есть, сколько спать.

Утром после завтрака они с удивлением увидели, что их самолеты трактором, по очереди увозят в ангар на дальнем конце аэродрома.

– Спокойно, самолеты нуждаются в небольшой подготовке, – успокоил их Еременко. – Будут менять пулемет в кабине стрелка и подвешивать торпедный мостик, а еще менять бомбодержатели.

Пулемет для защиты задней полусферы на «Бостоне» был откровенно слаб – «Браунинг» калибра 7,62 мм. Вместо него была установлена турель с крупнокалиберным отечественным УБТ 12,7 мм. Торпедный мостик позволял брать торпеду. Заводские бомбодержатели, на которых можно подвешивать бомбы малых калибров, от 10 до 50 килограммов, менялись на наши – на них можно было подвешивать бомбы в 100, 250 и 500 килограммов. Только такими мощными бомбами можно было бороться с кораблями.

Экипажи весь день отъедались и отсыпались. Следующим днем их переодели в форму морской авиации – черную, похожую на морскую.

Иван, когда увидел себя в зеркало, едва узнал. На него смотрел бравый моряк в фуражке с крабом. Непривычно, да еще и звания на морской манер, не капитан, а капитан-лейтенант.

В казарме только и разговора было, что о новой форме, а главное – о том, куда они попадут. Вариантов было три: Балтика, Черное море или севера. Самые ожесточенные бои шли в центре и на юге.

После споров решили, что их ждет Черное море. Однако, когда через десять дней все изменения на самолетах были закончены, Еременко объявил, что эскадрилья летит на север.

Настроение у пилотов упало. Лето на севере короткое, месяц всего. А что еще хуже для пилотов и штурманов – ориентироваться плохо. Вокруг сопки да заснеженная тундра.

– Парни, не о том говорите, – вмешался штурман Пичугин. – Торпедные мостики видели? Над морем летать будем, а вы все о сопках да о тундре. Зуб даю, в минно-торпедном полку служить будем!

Но после этих слов настроение пилотов упало еще ниже. Плавать в эскадрилье мало кто умел. Да если бы и умели, что толку? Если собьют, в ледяных водах северного моря умрешь от переохлаждения через двадцать минут. А кто успеет подойти к месту падения самолета за двадцать минут?

– Парни, надо было на гидросамолеты проситься, – сказал кто-то. – У них поплавки, корпус водонепроницаемый. Хотя бы шанс есть.

– Кто бы тебя спросил? Не, я бы летал над землей. На море меня укачивает.

Все засмеялись.

Перед вылетом самолеты взяли боезапас к пулеметам. Бомбами не отягощались, это лишний расход топлива. Но к возможной встрече с неприятельскими истребителями надо быть готовым.

Вылетели рано утром. В это время погода спокойнее, нет болтанки, восходящих потоков воздуха. Ведущий – Еременко. Пилотам спокойнее, у каждого на борту есть штурман. Вот только после теплого Ташкента холодно, снег везде лежит. Зима 41/42 года вообще выдалась морозная, снежная. И чем дальше они забирались на север, тем холоднее становилось. Вот где пригодилась обогреваемая кабина!

На посадках для дозаправки пилоты обменивались мнениями.

– Как в теплой избе сижу! – радовался тщедушный Фадеев.

Летчики одобрительно кивали. Они в полете расстегивали комбинезоны, снимали перчатки или летные меховые краги.

К вечеру приземлились в Ваенге, на берегу моря. На посадку заходили против ветра, со стороны моря – многие его видели впервые, да еще с высоты. Огромная, серая, колышущаяся масса воды с плавающими на поверхности льдинами. Зрелище непривлекательное.

Благополучно сели все, что для посадки на незнакомом аэродроме можно было считать везением. Часто именно при перегонах случались аварии – ломали стойки шасси, «козлили», а то и переворачивались. Каждый такой случай расследовали особисты – не специально ли устроено? Не от боевых ли действий летчик увильнуть пытается?

Экипажи отправились в казарму. На Ваенге базировались сразу несколько авиаполков – в том числе и их, минно-торпедный. Он был оснащен самолетами «Ил-2», этими тружениками войны, мало приспособленными к полетам над акваторией.

Пилоты занялись изучением полетных карт – делом первейшим. Особенно корпели над ними штурманы. А потом поступил приказ – эскадрилью позвенно раскидывали по разным полкам, но одной, смешанной авиадивизии. По мнению пилотов, это было непродуманное решение. Однако, действуя в режиме нехватки самолетов и пилотов, командование так поступало вынужденно.

Основных советских аэродрома было два – Ваенга-1 и Ваенга-2. Был еще аэродром для гидроавиации в Грязной Губе. Кроме этого, были запасные аэродромы, скорее – взлетно-посадочные полосы в Зубовке и Мурмашах. Для оперативных действий, как аэродром подскока, использовались оперативные площадки.

Недостатком всех аэродромов было то, что ВПП были грунтовыми. Аэродромы противника, Хебуктен и Луостари были соответственно в 160 и 105 километрах от Ваенги, и взлетно-посадочные полосы их имели твердое покрытие, позволявшее самолетам взлететь с максимальной нагрузкой. Подальше, в 355 километрах от Ваенги, был аэродром Банак, с которого немцы производили противоконвойные операции против союзных караванов. На Ваенге Иван, как и его товарищи, впервые увидел оленьи упряжки, которые подвозили боеприпасы, бочки с горючим.

И вот первый вылет на штурмовку. Разведка доложила о конвое судов в море. Немцы вывозили из Норвегии, Швеции, Финляндии металлы для легирования стали – хром, никель. Германия остро нуждалась в этих металлах, без них невозможно было изготовить коленчатые валы для двигателей, броневую сталь для танков, пушечные стволы.

Немецкий конвой шел почти на пределе радиуса действия «Бостонов». Раньше для этих целей использовали тихоходные английские «Хемпдены». Бомбовая нагрузка максимальная, баки залиты бензином под пробки.

Пилоты волновались. Действовать придется над морем, транспорты-рудовозы охраняются военными судами с зенитным вооружением. Как-то пройдет вылет?

Иван летел правым ведомым. На первоначальном этапе полета его задача была простой – держаться в строю, не отстать от ведущего. На случай непредвиденных обстоятельств была запасная цель – Киркенес.

Погода на северах неустойчива. Солнце светит, легкий ветерок. Внезапно может подняться ветер, нагнать тучи, посыпаться снеговые заряды. На этот случай и давали запасные цели.

С высоты казалось – по морю идет легкая рябь, белые барашки волн. Только потом, когда уже перед атакой опустились ниже, стало понятно: это не рябь, а высокие, балла на 3–4 волны.

Забрались подальше от побережья. У немцев тут были посты наблюдения, они следили за воздухом и морем. Потом, по расчетам ведущего штурмана, повернули к земле.

Вдоль берега шли два транспорта-рудовоза, два тральщика и сторожевой корабль. Издалека они выглядели как игрушечные, но при сближении открыли огонь. Крупнокалиберных зениток на «немцах» не было, только вездесущие «эрликоны». Но и броневой защиты на «Бостонах» тоже не было.

Высота была шестьсот метров, по мнению Ивана – высоковато, разлет бомб будет велик. Да еще заход был неудачным – перпендикулярно курсу каравана. Корабли к самолетам шли боком, половина зенитных автоматов с бортов была задействована. Уж лучше бы с кормы заходить или с носа каравана, тогда немцы не смогут задействовать все зенитные средства. И вероятность поражения кораблей бомбами будет выше. Но Иван простой пилот, командуют другие.

Штурманы самолетов открыли огонь из носовых пулеметов по кораблям, стремясь подавить зенитные огневые точки. Немцы тоже начали вести интенсивный огонь – трассы пролетали рядом. Страшно, кажется – вот-вот в тебя попадут.

Ведущий сразу сбросил несколько бомб, но все они взорвались с перелетом, уже за судном. Ведомые сбросили бомбы – и тоже неудачно, недолет, перелет…

Звено заложило вираж, разворачиваясь для новой атаки. Но два самолета пошли влево, а Иван – вправо.

По рации тут же раздался голос командира звена:

– Третий, Третий, ты куда?

Только сейчас Иван понял причину его тревоги: в той стороне, куда он повернул, была финская земля. Неужели решил, что Иван к финнам перелететь хочет?

А Иван решил разделиться – и огонь зенитчиков на две стороны разделится. Кроме этого, он решил атаковать конвой с носа. И потому по самолетному переговорному устройству приказал штурману:

– Выверяй направление, заходим с носа транспорта. Бросай бомбы залпом. И смотри не промахнись. Времени на второй заход не будет, горючки в обрез, только чтобы вернуться.

– Понял.

Штурманом был молчаливый татарин Равиль. Парень с опытом, воевал на «ТБ-3», пока не сбили. Из всего экипажа тогда он один и уцелел, хотя обгорел немного.

Иван лег на боевой курс. В его сторону стреляла только одна зенитная установка с носа сторожевика. Один снаряд угодил в крыло, небольшой кусок обшивки вздыбился, но на поведение самолета это не повлияло.

Иван полого снижался – так было легче попасть. А сторожевики все ближе… Пора! Он уже нажал кнопку СПУ – крикнуть штурману, но тот опередил его на мгновение, и бомбы пошли вниз. Иван это понял, потому что облегченный самолет «вспух».

В шлемофоне раздался радостный вопль хвостового стрелка Игоря Володина:

– Попали! Наблюдаю два взрыва на корабле!

А впереди уже надвигалось судно-рудовоз, цель более крупная.

– Равиль, не промахнись!

И снова бомбы пошли вниз.

Стрелок, которому была видна задняя полусфера, снова закричал:

– Командир, ура! Попали! Одной бомбой в нос прямо!

Уже хорошо, стало быть – его тактика, его прием в данном случае помог. А два других «Бостона» штурмовали с перпендикулярного курса. И с тральщиков по ним продолжали вести интенсивный огонь. Помочь бы им, да курсовое вооружение на их модификации слабое. Это потом уже станут поставлять мощно вооруженные «Бостоны», на которых вместо кабины штурмана будут стоять счетверенные пулеметные установки.

Оба «Бостона» отбомбились. Иван, находясь в развороте, видел, как одна бомба угодила в рудовоз, вызвав сильный взрыв.

Пора было ложиться на обратный курс, и чем скорее, тем лучше.

Иван пристроился на свое место в боевом порядке. Первая бомбежка на новом для него самолете не вышла комом.

Сели на аэродроме почти на сухих баках.

После приземления к Ивану на стоянку пришел явно рассерженный командир звена. Лицо его было красным, глаза злые.

– Ты, Скворцов, почему своевольничаешь? Нарушил строй!

– Зато вышло лучше. Зенитный обстрел при заходе с носа или кормы судна меньше, а вероятность поражения бомбами выше.

– Я на тебя рапорт напишу! – пригрозил командир звена.

В эту минуту проходящий мимо незнакомый пилот в летном обмундировании услышал последние слова командира звена и остановился послушать.

– Шел бы ты своей дорогой, товарищ! – попытался спровадить любопытного незнакомца командир звена. – Вы кто такой? Представьтесь!

– Я командир истребительного полка майор Сафонов.

– Виноват, товарищ майор! Командир звена лейтенант Фамусевич.

– Что такого натворил пилот?

Фамусевич коротко доложил.

Майор усмехнулся:

– Правильно сделал. Вы бы его поблагодарили за инициативу. Наши летчики из девятого и сорок шестого полков атакуют транспорт в бок только при торпедных атаках или топ-мачтовом бомбометании.

Фамусевич растерялся, злость его мгновенно улетучилась. Напиши он сейчас рапорт – самому бы влетело за неправильную тактику. Был он, как и все летчики звена, с боевым опытом, но армейским. Бомбил и штурмовал на «СБ» танковые или автомобильные колонны, поезда, скопления войск. Опыта боевых действий над морем не имел, а здесь своя специфика. Опытные летчики ВВС Северного флота нюансы эти знали, правда – воевать им приходилось на «Ил-2» и «Хемпденах». Иван тоже не был семи пядей во лбу, но он читал в мемуарах о подобной тактике и видел на компьютерных играх. Однако не скажешь же об этом…

– Вы бы провели какой-то обмен опытом, поговорили с опытным экипажем. Я подскажу командиру вашего полка.

Майор козырнул и ушел. Спокойно сказал, без разноса.

Иван едва скрыл улыбку. Кто его знает, этого Фамусевича? Может – он злопамятный, хотя белорусы этим качеством не отличались.

Но и лейтенанту терять лицо не хотелось.

– Старшина Скворцов, приказываю изучить наставления по производству полетов. Об исполнении доложить!

– Есть!

Экипажи отправились в столовую. Вылет оказался долгим, напряженным, и потому хотелось есть.

После обеда Иван отправился на стоянку «Хемпденов». Самолет этот сильно уступал по техническим и боевым характеристикам «Бостонам». Но тактика ведения боя одна, и летчики на северах давно знают местные условия.

Ему удалось познакомиться с пилотом.

– Так ты с «Бостона»? Красивая машина.

– Мне нравится. Сегодня на штурмовку летали.

– Ага, видел я, как вы садились.

Они поболтали о том о сем: погода, кормежка, ситуация на фронтах. Потом Иван перевел разговор о тактике ведения боя.

– Не, парни. Бомбами малых калибров только порты бомбить и живую силу. А против судов реально только два способа бороться. Лучше торпеду сбросить. Снижаешься до двадцати пяти – тридцати метров, с дистанции шестьсот-восемьсот метров сбрасываешь ее, естественно – с упреждением. Но это штурман решает – в этот момент он главный – и отваливаешь сразу.

– Зачем?

– Так на боевом курсе ни градуса влево или вправо, точно держи. А по тебе изо всех стволов с кораблей палят. Думаешь, нервы железные? Руки аж зудят – так отвернуть хочется. Зато если уж попал, судну каюк, после попадания редко кому удастся на плаву остаться.

– А второй способ?

– Топ-мачтовое бомбометание. Для него подвешивают бомбы по пятьсот кило. Выходишь на курс, скорость не больше трехсот, высота двадцать пять – тридцать метров. И за двести метров сбрасываешь бомбу.

– Так ведь до корабля далеко!

– Ты в детстве камешки в воду бросал? Ну, так, чтобы блинчики по воде – камень отскакивает раз, другой, третий…

– Думаю, в детстве все мальчишки этим занимались – ну хоть раз в жизни.

– Вот! И чем больше скорость, тем дальше камень летит, и тем больше касаний. Когда бомбу бросаешь, она от воды отскакивает, а скорость ее большая. Раз коснулась, два, три – и прямиком в борт судна. И как ахнет! Но и тут зевать нельзя. Сбросил – и отваливай быстрей. Во-первых, враг по тебе лупит из всех стволов, во-вторых, можешь сам получить осколки – от своей же бомбы. Ты когда-нибудь ФАБ-500 кидал?

– Не приходилось.

– У! Сила! Причем скажу – из трех сброшенных бомб две обязательно в цель угодят. Дистанция до цели мала, ни одно судно увернуться не успевает. А вот от торпед бывает, если капитан опытный и хитрый.

– А почему все на топ-мачтовое бомбометание не перейдут, если оно такое эффективное?

– Сам с трех раз догадаешься?

– Опасно?

– Угадал. Ты же не шаланды или баржи атакуешь. Ты противника потопить хочешь, он тебя – сбить. У немцев зениток хватает, да и подготовка у них неплохая. Каждый вылет – потери. Хорошо, если экипаж спасти успевают.

– Это как же?

– Если в тебя угодили, тяни в нашу сторону. А там наши катера. Если комэск увидел, что не дотянешь, он по рации на берег сообщает. Главное – ближе к нашему берегу упасть, чтобы помощь подошла быстрее. Иначе замерзнешь в воде к чертовой матери. Пятнадцать-двадцать минут – и ты уже холодный труп.

Иван поежился:

– Страсти, блин!

– При чем тут блин? – не понял его пилот.

– Да это я так, присказка у меня такая. Спасибо. Про такую тактику читал, однако сам не видел со стороны никогда и не применял.

– Главное – на курсе не дрейфь, штурмана слушай. Хороший штурман – половина успеха.

– Вроде штурман нормальный. У меня весь экипаж с боевым опытом. Одно плохо – никто раньше над морем не летал, опыта борьбы с морскими судами ни у кого нет.

– Такая же цель, как и другие. Только более подвижная, и прикрытие зенитное имеет. Да ты на каких машинах раньше летал?

– На «СБ», «Ил-2».

– И как тебе после них «Бостон»?

– Мне нравится. Кабина просторная, теплая, обзорность хорошая. А вооружение слабое, пулеметы стояли винтовочного калибра. В Москве пулеметы заменили на наши, крупнокалиберные УБТ. Но все равно не то, пушек не хватает. А что кораблю пулемет?

– Верно. И у нас «Хемпдены» не без греха – тихоходные очень. Я раньше на «И-153» летал. Машина верткая, да вооружение слабое.

Незаметно для себя они перешли на боевые действия Северного флота.

– Немцы совершенно обнаглели. Подводные лодки так и шастают в наших водах, совсем близко к портам подходят.

Пилот достал папиросу, закурил, затянулся, сплюнул и продолжил:

– Каждый конвой с потерями в судах приходит. А представь, сколько на каждом корабле грузов – танки, самолеты, продовольствие… И все на дно. Сердце кровью обливается.

– Мы еще дадим им по зубам, юшкой умоются.

На прощание Иван предложил пилоту захаживать к ним в звено.

В казарму он вернулся в хорошем настроении. Пилот «Хемпдена» подсказал ему нужные моменты, потребные в бою. Конечно, воинскую дисциплину надо соблюдать, на то она и армия. Но чтобы топить корабли врага, будь он хоть немцем, хоть финном – да хоть румыном, – действовать в каждом полете нужно максимально эффективно. На Черном море румынские суда плавали, как у себя по Дунаю. И Крым Гитлер подарил румынскому фюреру Антонеску за союзнические заслуги – нефть и бензин шли в немецкую армию из румынского Плоешти.

На следующий день объявили вылет на немецкие укрепления под Янискоски. В прикрытие звену дали тройку «Як-1».

Пилоты «Бостонов» приободрились. Если над морем немецкие истребители не рисковали удаляться от земли, то над оккупированными землями они действовали нахраписто, тем более их аэродром Луостари был недалеко, в нескольких минутах полета. На подвески «Бостонов» взяли ФАБ-100, по наземным целям в самый раз.

Все три пилота «А-20» проявили себя лучшим образом, поскольку действовали над сушей и опыт в этом имели. Отбомбились с малых высот, сделав два захода, и, опустошив бомбовые отсеки, повернули домой.

И тут нагрянули две пары «мессеров». Они попытались прорваться к «Бостонам», но наши «Яки» связали их боем. Немцы превосходили их в численности, к тому же наши действовали тройкой, а пара, как у немцев, маневренней в бою. Но наши пилоты не оплошали.

Вот из клубка дерущихся истребителей вывалился дымящийся «BF-109» и со снижением пошел на запад. Потом сбили второго. Пилот его так и не выпрыгнул, а самолет в отвесном пике врезался в каменистую сопку и взорвался огненным шаром.

Все штурмовики и истребители вернулись на Ваенгу. А потом три дня сидели, поскольку погода была нелетная: низкая облачность, дождь и сильный ветер.

Механики возились с самолетами, личный состав слушал сводки Совинформбюро, замполиты затеяли проводить партийные и комсомольские собрания.

Иван, как и другие, на собрания ходил – ведь по документам он был комсомольцем. Только на собраниях скукота, одна говорильня, промывание мозгов – лучше бы провели обмен опытом. У опытных летчиков есть свои наработки, нестандартные приемы ведения боя. Однако со своими предложениями Иван не лез – ни к замполиту, ни к Фамусевичу. Не зря в армии есть пословица: «Кто проявил инициативу, тот и будет ее исполнять». Для Ивана проще было самому разговаривать с опытными пилотами других эскадрилий.

Когда погода прояснилась, последовал приказ бомбить Супру, город на финской территории. Наша авиаразведка донесла, что немцы перебрасывают туда из портов Ботнического залива пехоту.

После непогоды грунтовую, хоть и укатанную до каменистой плотности взлетно-посадочную полосу развезло. Не то чтобы она превратилась в кашу, но взлет затрудняла. Грязь липла к колесам шасси, из-под носового колеса летела на двигатели. В таких условиях брать полную бомбовую нагрузку рискованно, пробег самолета значительно возрастал. Не удержись самолет на полосе – недалеко до аварии. А если учитывать, что в отсеке бомбы, так вообще ситуация чревата взрывом.

Однако же оторвались, построились, взяли курс 270 – Супра была почти на одной линии с Ваенгой.

Через сорок минут полета начал греться правый двигатель. Иван с тревогой смотрел на указатель температуры масла и головок цилиндров. При полных бомбоотсеках продолжать полеты опасно, а запасные цели на подобные случаи были не определены.

Иван решил не рисковать самолетом и экипажем. Он связался по рации с Фамусевичем и доложил о технической проблеме.

Рация минуту молчала, видимо, Фамусевич выяснял у своего штурмана местонахождение. Потом в наушниках зашипело.

– Приказываю продолжать выполнять боевое задание. Как понял, прием?

– Есть выполнять задание.

Иван убрал обороты правого мотора до средних. Убирать до минимума было нельзя, самолет будет уводить в сторону.

Через несколько минут температура немного снизилась. Но, как следствие, снизилась и скорость, самолет Ивана начал отставать. Понемногу, но дистанция до звена увеличилась.

– Игорь, посмотри на правый двигатель, – связался Иван с бортстрелком. – Дыма не видно, масло не течет?

– Все в порядке, командир, – доложил тот.

Оба самолета звена уже оторвались метров на пятьсот. Ситуация плохая. Если немцы поднимут истребители, его собьют. Одиночный штурмовик или бомбардировщик – легкая добыча. Благо – местность пустынная, ни населенных пунктов, ни узлов обороны, откуда могли бы подать сигнал тревоги на немецкие территории.

Иван чувствовал себя неуютно.

– Штурман, место?

– Печенгу прошли, – последовал ответ.

Значит, большую часть пути до цели прошли.

– Что случилось, командир? – Равиль понял, что что-то идет не так. Не зря же они отстали от звена.

– Мотор плохо тянет, правый.

– Фу, а я уже было подумал, что оглох на правое ухо, – пошутил Равиль.

При сбросе оборотов звук мотора меняется. И потому и штурман, и стрелок поняли, что с самолетом проблема. Но они не стали досаждать вопросами, пока Иван сам не вышел на связь.

Уже показался город. Первые два самолета долетели туда первыми, и Иван увидел, как в небе вокруг самолетов появились разрывы зенитных снарядов. Стреляли из крупнокалиберных орудий, не менее 88 мм – уж больно разрывы мощные. Впрочем, до высоты три тысячи метров малокалиберные «эрликоны» не дотянут. Иван видел, как самолеты звена легли на боевой курс и сбросили бомбы – они легли внизу одна за другой. Командир решил отбомбиться с одного захода, чтобы до минимума сократить время пребывания под зенитным огнем.

Сбросив бомбы, самолеты стали разворачиваться на обратный курс, и огонь зениток сосредоточился на самолете Ивана. Это было все равно что раздразнить осиное гнездо.

На карте было отмечено, в каком районе города сосредоточилась немецкая техника.

– Штурман, курс!

– Два градуса влево!

– Выводи на обозначенную цель, просто по городу сбрасывать не хочу.

– Сам так думаю.

А разрывы снарядов были все ближе. Похоже, зенитчики пристрелялись. Скорее бы отбомбиться, собьют ведь!

Штурман в СПУ крикнул:

– Сброс залпом!

Иван сразу добавил обороты правому мотору. Даже если его заклинит, облегченный самолет долетит до аэродрома на одном моторе, лишь бы тот не подвел.

На полной тяге двух двигателей Иван стал догонять звено.

– Третий, Третий, как у тебя дела? – запросил Фамусевич.

– Отбомбился, лег на обратный курс, – ответил Иван.

– Добро! Конец связи.

Мотор проработал минут десять, потом задергался, его затрясло. Иван выключил зажигание.

– Штурман, место!

– Прошли Западную Лицу. Мне прокладывать курс на запасной аэродром? До Мурмашей уже не так далеко, курс 120.

– Должны дотянуть.

Иван исходил из того, что в Мурмашах нет импортного бензина, а отечественный заправлять в «А-20» нельзя. Нет запчастей, механиков – надо тянуть в Ваенгу.

Самолеты звена уже скрылись из виду.

Однако Иван дотянул до Ваенги, и, пусть с опозданием, но сел. Весь аэродромный люд сразу обратил внимание, что лопасти винта правого мотора застыли неподвижно.

Иван приземлился, зарулил на стоянку. Не успел он спрыгнуть на землю, как увидел встревоженные лица механика и техника самолета. А к их стоянке уже бежал инженер эскадрильи.

– Снаряд? – спросил техник, указывая взглядом на лопасть винта.

– Неисправность. Греться стал, а потом и вовсе заглох.

Техник и механик с каменными лицами приставили к мотору стремянки и открыли капоты. Неисправность обнаружили сразу. Не рассчитывавшие на наши условия работы американцы установили шланги, дававшие на морозе трещины. К слову, у «Бостонов» это было характерной болячкой.

Технари заулыбались. Если бы обнаружилась их вина, допросов у особиста было бы не избежать – а не подстроили ли они диверсию?

Глава 8. Спасение из пучины

Рано утром летчики были подняты по тревоге – к нашим берегам шел немецкий конвой. Подводники, несшие боевое охранение в Баренцевом море и всплывавшие по ночам для подзарядки аккумуляторов и радиосвязи, сообщили на базу, что видели немецкие боевые корабли, выходящие из портов. Днем суда можно было легко выявить по многочисленным дымам из труб – котлы топили углем.

Пока летчики готовились к вылету, взлетел самолет-разведчик «ДБ-3 Ф». Механики прогревали моторы, оружейники подвешивали торпеды. На торпедном мостике вполне можно было подвесить две торпеды, но у «Бостона» не хватало грузоподъемности, и потому подвешивали одну, как правило – по правому борту.

Через полтора часа авиаразведчик доложил по рации, что видит военные суда противника, идущие к конвою. Вылетали эскадрилья за эскадрильей, почти все полки – «Пе-2», «Хемпдены», истребители, «ДБ-3 Ф», потому как пикировщики «Пе-2» успеют отбомбиться, только потом подойдут тихоходные «Хемпдены», затем и «ДБ-3 Ф». А истребителям придется сменять друг друга, за «Харрикейнами» поднимутся в воздух «Як-1». Только так можно прикрыть караван, но только от действий немецкой авиации и судов. А еще реальная угроза – подводные лодки, эти волчьи стаи Деница.

За «Хемпденами» взлетели «Ил-2» – в полете они опередят английские самолеты.

После неудачи с конвоем PQ-17, когда было потоплено много судов, когда английские военные корабли предательски бросили конвой, испугавшись выхода в море немецких линкоров и крейсеров, защита была усилена.

На аэродром Африканда прибыла эскадрилья английских бомбардировщиков, а конвой сопровождали английские подводные лодки. Для СССР груз конвоя был в то время бесценен. Оружие, топливо, боеприпасы, танки – вот что везли транспортные суда.

По сигналу ракеты взлетело звено «Бостонов». Над Баренцевым морем их обогнали «Хемпдены». К месту встречи с конвоем спешили советские корабли.

Наши истребители в основном барражировали между берегом и конвоем, стараясь не допустить прорыва немецких пикировщиков «Ю-87» и истребителей к транспортам. Но истребители не могли бороться с военными кораблями немцев, для этого вылетели бомбардировщики и торпедоносцы.

Позади остался норвежский Киркенес, внизу – свинцовые воды. А впереди уже видно, как пикируют ранее вылетевшие «Ил-2».

Когда подлетели ближе, стало видно, что они атакуют эсминец и несколько сторожевиков, а эсминец и корабли сопровождения ведут плотный защитный огонь. В лобовом стекле все отчетливее становились видны силуэты кораблей.

«Горбатые» закончили штурмовку и повернули к востоку. Запас топлива у них невелик, и долго висеть над целью они не могут, тем более что все бомбы уже сброшены.

– Снижаемся! – услышал Иван в наушниках голос Фамусевича.

Начали пологое снижение. Высота 25 метров, и кажется, что крупные волны вот-вот заденут фюзеляжи. Дистанция километр, и она стремительно сокращается. Восемьсот метров, ведущий сбросил торпеду. Иван видел, как она с плеском нырнула в воду – он летел позади и правее ведущего.

Фамусевич стал разворачиваться. Боевую задачу он выполнил, а о попадании или промахе доложит бортстрелок – ему хорошо видна задняя полусфера. А с эсминца по ним вели огонь, но задействован был только правый борт. К тому же по низколетящему самолету попасть трудно.

Штурман подправлял Ивана:

– Вправо два градуса, хорошо… Еще один!

Эсминец не стоял на месте, и торпеду надо было сбросить с некоторым упреждением.

Вдруг в кормовой части корабля раздался взрыв. Сверкнул огонь, вода столбом поднялась выше бортов – это взорвалась торпеда, сброшенная экипажем Фамусевича.

– Сброс! – крикнул штурман.

Сброшенной торпеды Иван не видел, только самолет стал легче и скорость возросла. Для него сигнал штурмана о сбросе торпед был приказом к развороту.

А до эсминца оставалось уже меньше полукилометра.

Иван взял на себя штурвал, набрал сотню метров высоты и стал разворачивать машину.

В этот момент по крыльям раздались звонкие удары – попали все-таки зенитчики. Но самолет слушается рулей, моторы работают.

– Игорь, осмотрись.

– Пожара нет, – сразу доложил он.

– На эсминец смотри, самый крупный корабль.

Над морем гулко прокатился взрыв.

– Попали! Прямо в середину корпуса угодили! – закричал бортстрелок.

Пока они разворачивались, свою торпеду сбросил третий «Бостон», хотя для уничтожения эсминца хватило бы и двух. Тем более что он потерял ход и на борту начался пожар.

К эсминцу направлялись сторожевики – снимать экипажи. Было понятно, что эсминец очень скоро затонет.

Навстречу «Бостонам» подлетали к цели «Хемпдены», а выше их были видны силуэты «ДБ-3 Ф».

Сердце от такой картины радовалось – не все немцам довлеть на поле боя. И хотя Иван знал, что победа будет за нами, но знал он также и то, что до нее еще долгих три года.

Бомбардировщики «ДБ-3 Ф», уходившие с места бомбежки последними, доложили в штаб о результатах бомбардировки, причем не только своей.

На аэродром вернулись с малыми потерями: в воздушном бою немцам удалось сбить два истребителя, и зенитным огнем был сбит один «Хемпден». Но если учитывать, что вылет был массовый и немцы активно противодействовали своей авиацией и защитным огнем, то они еще легко отделались.

За припозднившимся обедом выпили по сто фронтовых грамм, а после еды не расходились, принялись обсуждать все перипетии штурмовки.

– Скворцов, ты слишком приблизился к эсминцу, раньше торпеду надо было сбрасывать, – заметил командир звена. – Потому и улетел с простреленной плоскостью.

– Опыт – дело наживное, – пошутил Иван. – Зато точно в цель уложили, прямо в середину корпуса.

Бортстрелки рассказали, кто что видел. В этом вылете они были заняты меньше всего, да и видимость у них в задней полусфере хорошая.

На другой день снова был вылет. Командир собрал экипаж в землянке.

– Вылетаем на бомбардировку аэродрома Алакуртти. Достали карты.

Кто-то присвистнул – Алакуртти пользовался дурной славой. Располагался аэродром на оккупированной земле, его строили еще наши. Немцы на грунтовую полосу уложили перфорированные железные полосы, превратив ВВП в полноценную, с твердым покрытием. Полоса была длинная, 1250 метров при ширине 120 метров, и могла принимать тяжелые самолеты. На Алакуртти базировались 25 истребителей «BF-109», 25 пикировщиков «Ю-87» и несколько самолетов-разведчиков «Ю-88».

Снабжение горючим и боеприпасами шло от одноименной железнодорожной станции.

В сотне километров или пятнадцати минутах лета от аэродрома проходила Кировская железная дорога. Немцы часто совершали на нее налеты, жгли эшелоны, разбивали пути, разрушали станционные постройки. Причем местность была глухой – тайга, болота. Наших постов ВНОС, заранее предупреждавших о налетах, не было, поэтому появление бомбардировщиков было неожиданным, и потери – ощутимыми.

Аэродром этот сильно досаждал нашему командованию, был, как прыщ на заднице. Наши регулярно направляли на его бомбардировку самолеты – даже диверсионные группы.

Аэродром располагался вдоль реки, с востока и запада – сопки по 350 метров высотой, поэтому зайти на посадку или штурмовку можно было только с севера или юга. Но две горловины между сопками немцы нашпиговали зенитками – и крупно– и малокалиберными. От их огня наши самолеты всегда несли тяжелые потери.

Несколько раз аэродром Алакуртти бомбил 80-й ближнебомбардировочный авиаполк, дислоцировавшийся на аэродроме Африканда, – он располагался ближе всех. Теперь вылет решили нанести бомбардировщиками из Ваенги. «Бостоны» должны были подавить зенитную артиллерию, а шедшие второй волной штурмовики «Ил-2» – уничтожить вражеские самолеты и полосу. Прикрывать бомбардировщики и штурмовики должны были истребители «ЛаГГ-3 609» истребительного полка из Африканды.

Когда экипаж подошел к самолету, Иван спросил у оружейников:

– Какие бомбы подвесили?

– По полсотни, восемнадцать штук.

– Половину снимите, подвесьте две по двести пятьдесят.

В таком варианте нагрузка была максимальна.

Оружейники сноровисто начали работать – надо было успеть до сигнала на вылет.

Они успели. Однако штурман Равиль спросил:

– Зачем четвертушки подвесил?

«Четвертушками» называли авиабомбы в четверть тонны.

– Там сопки вокруг. От четвертушек ударная волна мощная, от сопок отразится. Солдаты-зенитчики по-любому если не убиты, так ранены или оглушены будут.

– Хм, сомневаюсь.

Иван спорить не стал. Конечно, бомб стало меньше, зато оставшиеся были мощнее.

«Бостоны» взлетели первыми, за ними стали прогревать моторы «горбатые» из их полка. К означенному времени истребители из Африканды должны висеть над Алакуртти и не дать подняться «мессерам».

Еще при постановке задачи командир звена решил зайти на цель с юга, сделав крюк. Обычно наши самолеты заходили с севера, но надо было нарушить стереотип, а для «Бостона» десяток километров – не расстояние.

Внизу промелькнул Шангуй, потом небольшие селения. Показалась Африканда. На глазах пилотов взлетели наши истребители – они должны были занять высотный эшелон и сбить «мессеры», если те попытаются взлететь. На взлете самолет наиболее уязвим – мала скорость и высота, маневрировать невозможно.

Вот только «мессеры» на Алакуртти стоят в ангарах из бетона, да еще сверху замаскированы. И разнести такой ангар может только прямое попадание полутонной бомбы.

Немецкие бомбардировщики были укрыты на опушке леса – из-за их величины не было ангаров подходящего размера.

Показалось озеро Суонимоярви, поселок Алакуртти. «Бостоны» обогнули сопку Кюнситунтри, сделали резкий поворот и оказались в горловине между сопок.

Ведущий сразу открыл бомболюк и стал пикировать.

Немцы открыли огонь с задержкой. Атаки с этой стороны они не ожидали и потому замешкались.

Фамусевич высыпал все бомбы разом, залпом, покрыв «сотками» большую площадь. Вторым произвел бомбометание левый ведомый.

Внизу бушевало море огня, клубился дым.

На время зенитный огонь стих. Но с северной горловины открыли огонь крупнокалиберные зенитки, знаменитые 88-мм. Такие стволы затем устанавливались в башнях «Тигров». Пушки мощные, дальнобойные, с высокой начальной скоростью снаряда.

Командир звена и левый ведомый стали набирать высоту. Иван понял их замысел: стоит подняться на четыреста метров – и можно свернуть в сторону, пройдя немного выше сопок, чтобы в северной горловине не напороться на шквальный огонь крупнокалиберных зениток. Бомболюки «Бостонов» пусты, им можно уходить, они выполнили боевой приказ. Иван же не сбросил пока ни одной бомбы, поэтому он только крепче сжал зубы.

Трассы малокалиберной артиллерии пролетали рядом, крупнокалиберные снаряды рвались белыми облачками по курсу – то выше, то ниже. И казалось, что они вот-вот угодят в самолет. Иногда осколки стучали по фюзеляжу, плоскостям.

– Штурман, как увидишь цель – бросай залпом!

– Есть!

Плохо, что нельзя маневрировать, менять высоту, иначе штурман не сможет отбомбиться. А самолет, летящий по струнке, – лакомая цель для зенитчиков. Минута-другая – и пристреляются, накроют. Страшно ожидать прямого попадания, по спине текут струйки холодного пота, губы пересохли. Те, кто говорит, что на войне не страшно, – лгут.

Иван посочувствовал бортстрелку. Штурман занят делом, Иван – тоже, а Игорю приходится пассивно ждать – и так еще хуже, еще страшнее.

Но вот щелкнули замки бомбодержателей, и облегченный самолет стал набирать высоту. Тут уж Иван дал полный газ моторам, штурвал на себя, левую ногу на педали рулей вперед. Бомбардировщик с глубоким креном вправо стал обходить сопку.

И в это время сзади тяжело грохнуло, и взрывная волна даже подбросила самолет.

Иван представил, что сейчас творилось внизу, на земле.

Все зенитки разом смолкли. Ага, не понравилось!

В эту секунду в наушники ворвался голос бортстрелка – Игорь кричал от избытка чувств:

– Здорово! Сплошное поражение! Вижу перевернутую зенитку, везде дым. Отлично сработали!

И следом – голос ведущего истребителей:

– Бомберы! Пять баллов! Наблюдаю сверху.

Иван стал догонять своих и увидел – на подлете опять «горбатые». В знак приветствия он покачал крыльями. Теперь штурмовикам будет легче работать. Конечно, не все зенитки подавлены, но основная масса их уже стрелять не будет.

Иван запел тихонько, настроение поднялось. Задание выполнено, экипаж жив, самолет цел – а что еще бомберу на войне надо?

Он пристроился к своему звену, и тут же услышал голос своего штурмана:

– У Второго левый движок не работает, наблюдаю неподвижный винт.

Иван связался с пилотом по радио:

– Андрей, как ты?

– Тяну. Движок заглох после атаки. А у правого температура вверх лезет.

Но до своего аэродрома Андрей не дотянул. Южнее Мурманска был запасной аэродром Мурмаши – туда он с ходу и сел.

Фамусевич сделал над аэродромом круг, чтобы убедиться, что все в порядке.

– Второй, доложишь в полк по телефону, пусть механики запчасти привезут. На месте отремонтируют. Конец связи.

Сели на своем аэродроме благополучно. Когда Иван с экипажем выбрался из самолета, техник только покачал головой. Вместе они обошли машину, техник считал пробоины:

– Восемьдесят! Ну ничего, два дня – и подлатаем.

За два дня не уложились, понадобилось три.

Когда Иван осматривал самолет после ремонта, от заплаток рябило в глазах, и он повернулся к неотступно следовавшему за ним технику:

– До цели-то хоть долетит? Не развалится?

– Должен.

Хм, должен… Иван не поленился, залез в кабину, подвигал рулями, запустил двигатели – все работало. Придраться было не к чему, и он, заглушив моторы, выбрался из самолета.

Все отечественные самолеты имели хвостовое колесо-дутик, а на «Бостоне» оно было носовым. Фюзеляж стоял высоко, забираться-выбираться было неудобно. Зато при рулежке обзорность великолепная, не так, как на «горбатом», где длинный капот впереди заслоняет взлетную полосу. Еще бы на «Бостон» броневую защиту!

Иван пошел к Фамусевичу – доложить, что самолет исправен и к вылету готов.

На следующий день с аэродрома Мурмаши перелетел «А-20» Андрея, у которого был поврежден при атаке левый двигатель. Наши механики умудрились перебрать его в полевых условиях, чего американцы не предусматривали. Звено снова было в сборе и готово к выполнению боевых заданий.

Аэродром, как и всю местность, закрыла непогода. Три дня не утихал шквалистый ветер с дождем, было холодно. Из-за размокшей взлетной полосы полеты прекратились, но во всех эскадрильях тут же стали проводить собрания политруки. Как же, солдат без дела – почти пособник врага. Значительно интереснее было послушать сводки Совинформбюро, которые пока не радовали.

После контрнаступления наших войск под Москвой немцы стали наступать в центре и на юге. В сводках стали мелькать все новые и новые наши сданные города. Было очень тревожно, немцы уже оказались рядом с великой русской рекой Волгой. Эта водная артерия являлась важной транспортной составляющей, по ней на танкерах везли на фронт бензин из Баку.

Сеть железных дорог во многом была не продумана, большинство перевозок шло через московский транспортный узел. Прямых линий с юга на север не было, и Волга в этом плане играла важную роль.

За время вынужденного безделья пилоты отдохнули и выспались, однако, как только полоса просохла, полеты возобновились.

Первыми вылетели самолеты-разведчики. Возвратившись, пилоты доложили, что видели в море немецкие транспорты и корабли сопровождения. Подтверждение поступило и от наших лодок тоже. На Северном флоте наши подводники действовали успешнее и эффективнее Балтфлота или Черноморского. На Балтике немцы перекрыли Финский залив боновыми сетями и минными заграждениями, фактически заперев флот в Кронштадте.

Почти сразу после возвращения воздушных разведчиков последовал приказ готовиться к вылету. Дозаправлялись баки, укладывались пулеметные ленты, подвешивались бомбы в бомболюки.

Однако потом приказ переиграли. С «Бостонов» сняли бомбы малых калибров и подвесили одну пятисоткилограммовую. Мощности двигателей хватило бы нести две такие бомбы в перегруженном варианте, но при условии взлета с бетонной полосы.

Но Фамусевич не стал рисковать, поскольку разбег самолета с двумя бомбами такого веса мог привести к аварии, полосы для разбега могло не хватить.

Командир звена собрал пилотов и штурманов:

– Транспорты, наша цель, были обнаружены здесь! – Он ткнул карандашом в карту. – Вероятнее всего, они сместились западнее миль на пятьдесят. Наша задача – обнаружить противника и уничтожить его методом топ-мачтового бомбометания.

Пилоты и штурманы молчали. Все слышали о таком способе, но никто еще не применял его на практике. Уж лучше бы торпеды подвесили. Никто не знал, как поведут себя сброшенные бомбы.

– Вылет по сигналу, готовность номер один. Разойдись!

Экипажи разошлись по стоянкам. Готовность номер один – это значит занять места в кабинах, но двигатели не запускать.

Они ждали около получаса, и Ивану уже надоело таращить глаза на ВПП. Навалилась сонливость, веки отяжелели и смыкались.

Вдруг по фюзеляжу замолотил кулаком механик:

– Зеленая ракета! Вылет!

Командир звена на стоянке слева запустил двигатель – ветер донес запах сгоревшего бензина.

Иван задвинул форточку и запустил моторы. По расписанию он должен был выруливать третьим, после Фамусевича и Андрея.

Вот командир уже на рулежной дорожке. За ним, покачиваясь на неровностях, шел другой «Бостон».

Иван добавил газу, выехал на рулежную дорожку и повел самолет к началу взлетной полосы. Командирский самолет уже начал разбег, и его место на полосе занял самолет Андрея.

Взлетали с пятнадцатисекундным разрывом, чтобы не жечь зря топливо на круге ожидания в воздухе. Сразу выстроились в боевой порядок. Набирая высоту, шли курсом 270 градусов, чтобы обойти Киркенес восточнее, и только потом уже командирский самолет ляжет курсом строго на запад. Крюк получается, расход бензина лишний, но лучше держаться подальше от этого города, иначе немцы сообщат на аэродром Луостари и вдогонку вышлют истребители. У «мессеров» скорость в полтора раза больше, чем у «А-20», догонят. Даже если «худых» будет пара, отбиться будет трудно. Маневренность с бомбовым грузом плохая, а защита – только пулеметы против пушек немецких истребителей.

Внизу плескались свинцовые воды Баренцева моря.

– На траверзе Варде, – известил штурман.

Они шли еще четверть часа, когда вновь раздался голос штурмана:

– Вижу подводную лодку, чья – не знаю. Долбануть бы по ней!

– А если своя?

– Пусть живет. Впереди – Берлевог.

Впереди будут мысы Нордкин и Нордкап, самые северные земли Норвегии и Европы. Но их цель должна быть ближе.

Только Иван подумал об этом, как в наушниках раздался голос Фамусевича:

– Второй, Третий, вижу цель. Снижаемся!

Они начали снижаться. От быстрого перепада давления заложило уши. Иван сглотнул, в ушах раздался легкий хлопок, и слышимость восстановилась. На «Бостонах» были кислородные маски, но ими никто не пользовался, на трех тысячах метров можно было дышать и без нее.

Высота уже тысяча. Впереди показались дымы – один, другой, пятый… Вот уже и сами транспорты видны. Сверху – как будто на месте стоят, но за кормой виден след от винтов. Их размеры увеличивались на глазах.

– Второй, третий, снижаемся до тридцати метров, скорость триста. Беру на себя средний транспорт. Второй – слева от него, третий – справа. Как поняли?

– Есть, – по очереди доложили Иван и Андрей.

С кораблей открыли огонь из всех видов зенитного оружия.

Пока не легли на боевой курс, Иван выполнял противозенитный маневр – «змейку».

Снаряды и трассы пока щадили звено, пролетали мимо.

В наушниках раздался голос штурмана по внутренней связи:

– Хватит болтаться, как пьяный матрос. Держи ровно. Так, вправо два градуса, так держать!

Транспорты быстро приближались. Когда по тебе долбят из всего, что может стрелять, ощущения были не из приятных. На самих транспортах только малокалиберные «эрликоны», зато корабли охранения имеют орудия калибром крупнее.

Два снаряда, один за другим, взорвались недалеко. Самолет тряхнуло.

– Открываю бомболюк, – проинформировал Равиль.

Стало быть, недолго осталось.

И вот, несколько секунд – и долгожданное:

– Пошла!

Свою бомбу Иван не видел, но как сбросил ее Андрей, смотрел. Его бомба ударилась о волны и отскочила. Со скоростью самолета она мчалась вперед, подскакивая, со стороны – подскоки, как у камня.

Внезапно заорал штурман:

– Выше, выше бери, твою мать, и отворачивай!

Иван засмотрелся и не заметил надвигающуюся мачту транспорта. Казалось, еще мгновение – и она пропорет самолету брюхо.

Иван резко потянул штурвал на себя и дал газ до упора.

И тут рвануло. Одна вспышка – и тяжкий грохот по ушам, вторая… Зенитный огонь сразу ослабел.

Корабли уже остались позади, высота – двести метров, а самолет упрямо лез вверх.

Внезапно в наушниках послышался мат – это ругался бортстрелок Игорь.

– Ты чего?

– «Раму» вижу над нами! Километрах на трех.

Двухфюзеляжный самолет-разведчик немцы называли «совой», а наши – «рамой». И если висит «рама», жди неприятностей.

Набрав высоту, они стали разворачиваться на обратный путь. Все самолеты целы, задание выполнено. Вот только почему взрывов было два, а не три?

На обратном пути они видели, как один транспорт горит, а второй лег на бок. Кто же из них троих промахнулся? Впрочем, два транспорта – очень неплохо.

«Рама» висела не зря. На траверзе Хамнингберга Игорь ответил:

– Командир, вижу «мессеров» со стороны земли, пока – пара.

Вот же сволочной самолет эта «рама»!

Бомбардировщики плотнее сомкнули строй. Когда на нападающих будет направлен огонь сразу трех пулеметных установок, отбиться от пары истребителей есть шанс.

– Вот они, ястребы! – заорал Игорь.

«Мессеры» сначала набрали высоту, а потом стали полого планировать.

Вот первый истребитель открыл огонь. Одна трасса прошла мимо, другая… Истребитель подобрался ближе.

И тут бортовые стрелки одновременно открыли огонь.

Немец не выдержал и отвернул в сторону, за ним последовал ведомый. С переворотом оба ушли вниз.

Иван сразу понял их замысел – атаковать снизу. Там тоже была стрелковая установка, и ее обслуживал все тот же Игорь, только вести огонь из нее было неудобно, приходилось это делать лежа.

Истребители стали подбираться снизу, с набором высоты, задрав носы.

Снова загрохотал пулемет Игоря, его поддержали другие стрелки. Они целились в ведущего, а угодили в ведомого, вероятно – случайно.

Штурман сказал, что видел, как от ведомого истребителя полетели клочья обшивки – он наблюдал за боем через блистер, плексигласовый колпак на борту. В этой ситуации штурман мог только наблюдать, помочь он ничем не мог.

С каждой минутой «Бостоны» приближались к своей земле, и теперь вопрос времени играл важную роль.

Лейтенант Фамусевич по радио вызвал помощь истребителей. Сопровождать бомбардировщиков весь путь они не могли, топлива не хватило бы. Но теперь бомбардировщики приближались к Варде. Еще сотня километров, и покажется мыс Кекурский на полуострове Рыбачьем. А это уже наша земля.

Иван понимал, что даже если наши истребители прилетят через четверть часа, немцы успеют расправиться со всеми «Бостонами», поэтому радость от потопленных транспортов противника сменилась тревогой.

Немцы тоже осознавали, что время еще есть, и сила на их стороне. Ведомый немецкой пары хоть и получил повреждения, но они были незначительны, поскольку он держался за ведущим и не уходил к норвежскому берегу.

Неожиданно пара истребителей разделилась, и оба с задних ракурсов пошли в атаку на самолет Андрея. Ботовые стрелки открыли огонь, но вместо одной цели теперь было две – скоростные и маневренные. Хвостовые пулеметы бомбардировщиков грохотали почти беспрерывно. Пилоты выдерживали полный газ, стараясь скоростью приблизить встречу со своими истребителями. «Бостоны» заметно полегчали: бомбы сброшены, большая часть топлива выработана, в баках – едва одна треть. Из потрепанных в боях самолетов выжимали почти максимум – 470 километров в час.

В этот момент Игорь закричал:

– Андрея подбили! Левый двигатель дымит!

Иван повернул голову вправо: из мотогондолы соседнего «Бостона» вырывался черный дым, потом показалось пламя.

– Андрей, горишь! Левый двигатель!

– Вижу, – ответил пилот. Он заглушил двигатель и привел в действие систему пожаротушения.

Огонь исчез. Но винт остановился.

«Бостон» мог лететь на одном моторе, не теряя высоты, но скорость при этом уменьшилась.

Сбавил обороты моторов и Иван – нельзя бросать товарища. Игорь своим пулеметом помогает держать вражеские истребители на расстоянии.

Заложив вираж, немцы нырнули вниз.

– Игорь, смотри снизу, немцы туда ушли, – приказал Иван.

Снова стала слышна стрельба. Плохо, что Ивану не было обзора вниз или назад – где истребители, что предпринимают?

След трассирующих снарядов прошел совсем близко, едва не задев крыло, – где-то рядом «худой».

В эту минуту послышались длинная очередь пулемета Игоря. Потом по фюзеляжу «Бостона» ударил град пуль, пулемет замолчал, и Иван сразу заподозрил неладное:

– Игорь, ответь!

Тишина.

– Игорь, что у тебя?

Но в ответ – еще одна очередь, и теперь пули прошлись уже по крылу бомбардировщика. Штурмана бы послать в кабину стрелка, да невозможно это.

Иван не знал, что немец дал прицельную очередь по кабине бортстрелка, и Игорь уже мертв, несколько пуль поразили его.

– Штурман, место!

– До Кекурского полсотни километров, держи сто шестьдесят градусов.

Бортстрелок самолета Андрея еще вел огонь, и, поворачивая голову, Иван видел вспышки его выстрелов.

На правой мотогондоле самолета Ивана разорвалось несколько снарядов, мотор захлебнулся и заглох. Немцы где-то сзади, а отбиваться нечем. Но второй мотор тянул, и Иван дал полный газ левому двигателю – пусть хоть десяток минут протянет, лишь бы к своим поближе.

В хвосте самолета послышались разрывы снарядов авиапушки, и самолет сразу начало побалтывать. Руля поворотов он слушался, но вяло. «Хвостовое оперение повреждено», – понял Иван.

Немцы решили добить его самолет. Бортстрелок огонь не ведет, бомбардировщик идет на одном моторе – лакомая цель.

В наушниках прозвучал голос Андрея:

– Скворцов! «Худые» на хвосте!

Иван элеронами дал скольжение на крыло, и очень вовремя – дымная трасса прошла совсем рядом.

Далеко на горизонте показалась узкая полоска земли. «Неужели не дотянем?» – подумалось Ивану.

По левому мотору ударила пушечная очередь. Мотор работать не перестал, но из мотогондолы вырвалось пламя.

Иван рванул ручку пожаротушения. Тщетно! Огонь стал меньше, но потом вспыхнул с еще большей силой.

– Равиль, один мотор скис, другой горит. Похоже, до земли не дотянем. Буду держаться, пока есть возможность. Приготовься покинуть самолет.

– Понял, жду команды.

Впереди показались три точки, быстро приближающиеся.

– Наши! – закричал в наушниках Андрей. – Держись, Скворцов!

Пожар разгорался быстро. Казалось бы, чему там гореть – алюминий, сталь. Но огнем уже охватило крыло.

– Скворцов, немцы отвалили, – поддержал его Андрей.

Мимо, поддерживая моторы на форсаже, пронеслись наши «Яки».

По радиосвязи Фамусевич сообщил:

– В нашем направлении идет торпедный катер – «ястребки» сообщили. Держитесь, парни!

Самолет Андрея тянул на одном двигателе, но не горел. А у Ивана огненный факел доставал уже с крыла до хвоста, и жар чувствовался через стекло пилотской кабины. А главное – высота быстро падала, тяга отсутствовала. А без нее бомбардировщик – что камень.

На высоте восемьсот метров Иван скомандовал:

– Равиль, пора! Прыгай и удачи тебе!

В кабину ворвался холодный воздух – это штурман открыл нижний люк и выпрыгнул. Пора было покинуть машину и Ивану. Самолет уже не спасти, как бы самому не сгореть.

Иван отстегнул привязные ремни, распахнул люк. Ну, была не была! Он перекрестился и головой вперед бросился в проем люка.

Лицо сразу обожгло холодным воздухом. Иван нашарил кольцо на груди, дернул. Раздался легкий хлопок вытяжного парашюта, хлопок и динамический удар основного купола. Слава богу, раскрылся.

Иван покрутил головой из стороны в сторону – парашют Равиля был в полукилометре от него.

Неуправляемый «Бостон» пролетел еще немного. Потом у него отвалилось левое крыло, самолет перевернулся и, беспорядочно вращаясь во всех плоскостях, стал падать. Раздался удар о воду, всплеск, брызги!

Бомбардировщик продержался на воде несколько минут – его фюзеляж медленно наполнялся водой. Но вот ушла под воду кабина, потом резко поднялся хвост, и весь самолет скрылся под водой. Все это происходило у Ивана на глазах.

Наступила тишина, нарушаемая только шумом ветра. Внизу была вода, и приближалась она стремительно.

«Бостоны» звена Ивана ушли к земле.

Иван нащупал сосок нагрудника. Тем, кто летал над морем, выдавались американские: одна лямка надевалась на шею, а вторая обвязывалась вокруг пояса. Носился нагрудник в сдутом состоянии, автоматически не надувался. И вот теперь надо было его надувать.

Иван старался, но сделать это в воде было затруднительно. Воротник, поддерживающий на плаву голову, надувался сзади, а сам нагрудник, держащий на воде верхнюю половину туловища, расправляться не желал, мешала привязная система парашюта.

Иван успел обернуться, чтобы увидеть парашют Равиля – но увы… Видимо, тот уже успел приводниться. Их парашюты были с круглым куполом, без вырезов, и практически не управлялись, как современные.

Секунда – и Иван с шумом и плеском вошел в воду. Мгновенный шок от ледяной воды – от неожиданности он даже сделал глоток морской воды, взмахнул руками, с трудом вынырнул и сделал вдох.

По морю катилась мерная зыбь с редкими волнами.

Иван расстегнул ремни подвесной системы, избавившись от парашюта. Он делал гребки одной рукой, работая ногами, и, чтобы удержаться на поверхности, стал изо всех сил надувать нагрудник – он поможет сэкономить силы. Прорезиненная ткань, наконец, раздулась и стала удерживать тело на воде. «Если я замерзну насмерть, не утону», – подумалось Ивану. Все, что он мог сделать для своего спасения, он сделал.

Он посмотрел на часы – пятнадцать двадцать две. Успеют ли подойти катера, а главное – смогут ли их экипажи обнаружить его? Торпедные катера быстроходны, но они могут пройти мимо. И кричать бесполезно, за ревом двигателя его с катера не услышат. И он решил при появлении катеров стрелять в воздух. Хотя и в этом случае закралось сомнение – будут ли стрелять патроны, ведь он сейчас в воде?

На надувном нагруднике имелось два кармашка. В одном был свисток, считалось, что его звук был способен отпугивать акул. Американцы делали нагрудники для своих пилотов, воюющих с Японией на Гавайях или в Восточной Азии, и для России эта вещь была бесполезной, в северных морях акул не было.

А во втором кармане был эбонитовый пенал, похожий на старинный солдатский медальон, только более крупный. Там находился порошок оранжевого цвета – при приводнении его следовало высыпать вокруг себя. Порошок не тонул и окрашивал воду в яркий цвет, хорошо заметный с воздуха. Летчики могли его легко увидеть. Только у американцев полно гидросамолетов «Каталина», могущих приводниться в море и подобрать тонущие или терпящие бедствие экипажи самолетов или судов. Они применялись англичанами и американцами с 1941 года для разведки, спасательных работ и постановки морских мин. Поставки этих самолетов в СССР по ленд-лизу начались позже.

Спасению летчиков все воюющие стороны – немцы, англичане, американцы – придавали большое значение. Отбор и обучение летчиков стоили казне очень дорого, за такие деньги можно было обучить батальон танкистов. В танкисты старались брать трактористов и механиков, поскольку у трактора и танка много общего – двигатель, трансмиссия, ходовая часть. А летчиков обучать долго, затратно, и опыт к ним приходит с налетом.

На первых порах, в самом начале войны пилотов погибло много. Даже такая, казалось бы, мелочь, как цвет формы, могла сыграть роковую роль – снайперы, пулеметчики и истребители отстреливали в первую очередь летный состав.

Уступающие по техническим и боевым характеристикам немецким наши самолеты тоже сыграли роковую роль. СССР вступил в войну, имея на вооружении «И-153» и «И-16» в истребительных полках, фронтовые бомбардировщики СБ, тяжелые бомбардировщики «ТБ-3» – все морально устаревшее. Была новая техника – «ЛаГГИ», «Яки», «Пе-2», «Ил-2», «Ту-2», поступившие в полки весной 1941 года, но в малых количествах, которые летчики толком освоить не успели.

Промышленность, эвакуированная на Урал, Поволжье, Сибирь путем титанических усилий и трудового героизма, стала выпускать больше военной техники – самолетов, танков, пушек. А профессионалов катастрофически не хватало, сказались сталинские предвоенные чистки в армии и на флоте.

Сталин спохватился. В приложении к знаменитому приказу «Ни шагу назад», вышедшему в 1942 году, самом тяжелом году для страны, вводились жесткие меры – заградительные отряды. Вводились штрафные роты для солдат и сержантов, а для офицеров – штрафные батальоны. Для летчиков были введены штрафные эскадрильи – штурмовые, бомбардировочные. Кстати, пальма первенства по введению в войска подобных боевых единиц принадлежала вовсе не Сталину, а Гитлеру, только у него были штрафные полки и даже штрафная дивизия.

Иван почувствовал, что начал замерзать. Промокшая одежда не грела, а забирала тепло и тянула вниз. Если бы не нагрудник, он уже бы пошел на дно. Долго удерживаться на воде в летном обмундировании – меховом комбинезоне и унтах – невозможно. Руки и ноги сильно мерзли, зубы стучали. Через десять минут конечности перестали подчиняться, как будто онемели, и сделались непослушными.

Иван с тоской посмотрел в небо – не хотелось умирать в двадцать с небольшим лет. Ладно бы еще от пули – мгновенно. Но вот так, мучительно, замерзая – и врагу не пожелаешь. Он попытался двигаться, заработал руками и ногами, но эти усилия лишь отняли последние силы. Сколько он еще продержится в ледяной воде? Пять минут, десять? Все равно торпедные катера так быстро не подойдут.

Иван решил не мучиться, и, пока еще руки как-то слушаются, лучше застрелиться. Может, это было малодушие – раньше в душе он сам осуждал таких. А теперь понимать стал. Лучше ужасный конец, чем ужас без конца. Говорят, что те, кто замерзает в снегу, перед смертью чувствуют тепло и засыпают. Но попробуй уснуть в воде!

Непослушной рукой Иван дотянулся до кобуры, расстегнул клапан, но вдруг понял – пальцы не слушаются. Ну не может он пистолет вытащить! Он клял себя последними словами. «Слабак, даже застрелиться не можешь!»

По лицу, смешиваясь с солеными брызгами, потекли слезы. Развязать пояс, сбросить нагрудник и уйти на дно? Он посмотрел по сторонам: везде свинцовые волны – и никого. Хоть бы какой-нибудь корабль на горизонте!

И так Ивану стало жалко себя, что он заорал в голос:

– Ну ты, старуха костлявая с косой! Вот он я, приди и забери!

Но в ответ только плеск волн.

Перед глазами Ивана с быстротой киноленты пронеслись картинки прежней жизни – родители, университет, друзья. Не ценил он того, что было в его жизни, того, что имел. Полагал – так бывает всегда и у всех. А теперь никто и никогда не узнает, где и как он погиб, – даже могилы не будет. Почему-то этот факт показался ему особенно обидным.

Иван опустил голову: жить оставалось считаные мгновения, и надежды на спасение не было.

Вдруг в глубине морской воды показалась темная тень. Иван испугался. Акула, кит? Хотя, какая к черту, акула в ледяных северных водах?

В полусотне метров от него, разрезая воду сначала перископом, а потом рубкой, показалась подводная лодка. Вот уже корпус ее виден. Чья она? Если немецкая, лучше утонуть. Ни флага на ней нет, ни звезды или свастики на рубке. Может, спереди что-то и было, но лодка стояла к Ивану боком. Настоящий моряк, тем более – подводник узнал бы модель по очертаниям надстройки, понял бы, флоту какой страны она принадлежит.

Надежда на спасение вспыхнула в душе Ивана с новой силой. Продержаться бы еще чуть-чуть, но сил уже нет даже на то, чтобы крикнуть.

В рубке наверху показались люди – все в черной форме, почти одинаковой у всех моряков. Поди узнай – кто?

Один из них почти сразу увидел Ивана и показал остальным рукой.

Лодка отработала задним ходом и остановилась. Пахнуло соляркой – лодка запустила двигатели для зарядки аккумуляторов.

Из рубки на корпус выбралось несколько подводников.

– Держи! – к Ивану полетел фал – тонкая веревка. Она упала недалеко от него, и Иван в отчаянии понял, что и рядом вроде она, но дотянуться он не может.

Моряки бросили фал еще, и на этот раз удачнее, зацепив Ивана его концом по голове.

Иван уже зубы стиснул, но достать все равно не мог – руки не слушались. Однако он решил ухватить фал зубами. Он сделал несколько попыток, но все они были безрезультатны, только соленой морской воды наглотался.

И тут он увидел, как один из моряков сбросил бушлат на палубу, схватил в руку фал и прыгнул в ледяную воду. Подплыв к Ивану, он обвязал его фалом.

Моряки на подлодке сразу поняли и потянули их к себе. Первым подняли Ивана, за ним – моряка. Иван попытался крикнуть, но получилось только прошептать:

– Штурман рядом, ищите!

Один из моряков встал на колени и наклонился к Ивану:

– Повтори.

– Штурман мой где-то рядом, найдите, – повторил Иван и впал в беспамятство. Он уже не чувствовал, как его на фале спустили через шахту в центральный пост, куда-то тащили… На мгновение он очнулся и почувствовал, как его раздевают, а рядом грохочет дизель, и от него веет теплом. Теплом! И снова забытье.

Очнулся он в небольшой каюте, рядом находился моряк во флотской форме.

– Жив?!

– Покамест. Рук-ног не чувствую.

– Отойдут! Мы тебя спиртом растирали, в тепле рядом с дизелем отогревали. Считай, чудом спасли. Запомни этот день, как второй день рождения.

– Запомню. Штурмана нашли?

Моряк отвел глаза:

– Нашли. Только не живой он, замерз. В кормовом торпедном отсеке тело. Как фамилия твоя?

– Скворцов, старшина с аэродрома Ваенга. Командир… – Иван снова впал в беспамятство.

Документы его, лежавшие в нагрудном кармане, обнаружили, только прочитать ничего не смогли – от морской воды чернила и оттиск печати поплыли.

Моряк, сидевший рядом с ним, санинструктор по совместительству, а по основной должности торпедист, сразу доложил командиру услышанные от Ивана сведения. Тот, пока шли надводным ходом, сообщил на базу. Личность пилота подтвердили и поблагодарили.

Когда Иван снова пришел в себя, его знобило. На рундуке трясло так, что зуб на зуб не попадал.

Моряк заметил, что Иван пришел в себя.

– Горячего чайку глотнешь?

Иван кивнул. Говорить он боялся, впору язык было прикусить от озноба.

Чай был горячий, терпкий, с сахаром – моряк тоже его выпил.

– Полегчало?

– Немного.

– Я тебе самого лучшего лекарства дам, – моряк подмигнул. – По распоряжению командира дали, от всех болезней средство. Только выпей залпом и потом не дыши несколько секунд.

Он влил в рот Ивану половину стакана технического спирта, вонючего, как самогон. Во рту обожгло.

– Не дыши, занюхай, – моряк поднес к носу Ивана кусок черного хлеба.

Иван вдохнул его запах и почувствовал, как спирт растекся по желудку, добрался до кончиков пальцев рук и ног. Показалось – а может и на самом деле так, что знобить меньше стало, согрелся.

– Ну как?

Похоже, санинструктор всем другим лекарствам предпочитал спирт. Да и какие в те времена были на фронте лекарства? Стрептоцид да аспирин.

– Вроде полегчало.

Трясти и знобить Ивана и в самом деле перестало, но голову повело.

Санинструктор достал измятый лист бумаги и карандаш.

– Командир приказал узнать фамилию штурмана, база запрашивает. Были ли на самолете другие члены экипажа?

– Нас на «Бостоне» трое было. Я – командир, пилот, штурман Равиль Бекмурзов, казанский татарин – это он замерз. Вместе с самолетом на моих глазах под воду ушел бортстрелок Игорь Володин.

– «Бостон» – это что?

Иван удивился – неужели моряк не знает?

– Самолет такой, бомбардировщик; их нам американцы по ленд-лизу поставляют. Конвой немецкий мы бомбили, на обратном пути истребители нас перехватили, подбили.

Моряк вздохнул:

– У летчиков, выходит, судьба тоже не сладкая. Моряка утопят – ни тела, ни могилы, и у вас так же. Ладно, я к командиру пошел, доложиться. Скоро под воду уйдем, тогда уже с базой не свяжешься, только когда всплывем в очередной раз, чтобы аккумуляторы зарядить.

– А лодка куда идет?

– Так на боевое задание, чудак-человек. И на базу вернемся недели через две – если повезет.

Ничего себе, две недели! А ему все это время находиться в чужой каюте, голым. Одежду с него стянули, когда растирали, и где она, он не знал.

– Погоди, морячок, звать тебя как?

– Старшина второй статьи Федор Лапшин, – отрапортовал моряк.

– Одежда моя где? А то неудобно голяком…

– Так сушится у дизелей. Сейчас на подлодке это самое теплое место. А как под воду уйдем, тепла уже не будет. Я к командиру, на обратном пути к мотористам загляну. Если высохло что-нибудь, принесу.

– Спасибо.

Федор ушел, а Иван стал размышлять. То, что рядом всплыла лодка, – случайность, дикое везение, какое бывает раз в жизни. А вот Равилю не повезло. Приводнился он на пару минут раньше его, Ивана, а нашли его на несколько минут позже. И минуты эти круто развели их судьбы. Иван в импровизированном лазарете, а Равиль… А ведь и с ним такое могло случиться.

Через полчаса вернулся Федор с ворохом одежды.

– Высохла твоя одежда, только в разводах от соли. Но это уже на базе простирнешь в пресной воде. А вот пистолетик твой у командира, не положено на лодке при себе личное оружие иметь. Получишь, когда на берег сходить будешь. И документы твои у командира, вернее – то, что от них осталось. Слиплось все, записи размыты, мы и разобрать ничего не смогли. Сначала сомневались – русский ли ты? Да звездочки на пуговицах гимнастерки подсказали, пистолет опять же наш, советский.

– А что, и немецких летчиков подбирали?

– Наткнулись раз, да он уже замерзший был. Мы его и на лодку поднимать не стали.

– Однако!

– В море чего только не попадается! Мы один раз ящик апельсинов выловили, наверное – с потопленного транспорта. Обрадовались, а их есть нельзя, соленой водой пропитались. Так жалко было! Не все подводники апельсины те видели в своей жизни. Ты есть хочешь? По расписанию – ужин, кок уже приготовил. Печь-то у него электрическая, и тоже работает, когда дизель тарахтит. А как под воду уйдем – все, всухомяточку.

Иван и не подозревал раньше о таких тонкостях быта подводников.

Федор помог Ивану одеться. Высохло все, но одежда была в соляных разводах, а меховой комбинезон съежился, усох, стал размера на два меньше, и натянуть его Иван не смог. Но в подлодке-то еще ничего, ветра нет и брызг тоже, и температура нормальная. А как в базу придут? В гимнастерке и брюках куда как холодно будет, все-таки высокие широты, не средняя полоса. На северах лето – один месяц, все остальное время – осень и зима. Но это все мелочи, главное – он выжил. Правда, чувствовал он себя неважно, ощущение было, как будто бы внутри все замерзло, заледенело и отогреваться не желает.

– Сейчас подхарчимся!

Федор вышел и вернулся с двумя тарелками гречневой каши с тушенкой. Одну тарелку он вручил Ивану.

– Ешь, тебе силы нужны. У нас, конечно, не госпиталь с медсестричками, но жить можно.

Каша оказалась вкусной. Кок на кухне хороший, или есть сильно хотелось, но Иван съел все с аппетитом.

– Молодца! – одобрил Федор, принимая от него пустую тарелку. Он тоже съел свою порцию, забрал тарелки и ушел. Вернулся с компотом из сухофруктов.

– Кок привет тебе передавал, спрашивал, не нужно ли чего?

– Передай спасибо, все вкусно.

После еды захотелось спать. Иван натянул одеяло до подбородка, угрелся и уснул. А проснувшись, не понял, что происходит. Дизель, который до этой минуты мерно сотрясал лодку своей работой, молчал, а палуба уходила из-под ног, как у лифта, идущего вниз. От непривычного ощущения Иван непроизвольно сел в постели. «Наверное, лодка уходит под воду», – догадался он, услышав, как за железным корпусом журчит и булькает вода.

Потом движение лодки прекратилось. Тускло светили фонари – лампочки были закрыты стеклянными колпаками и забраны решетками. Федора рядом не было.

Иван поднялся, намотал на ноги портянки, обул сапоги и выбрался из каюты. В корме работал электромотор, щелкали и гудели какие-то механизмы. Было сумрачно, влажновато и очень тесно.

Иван повернул влево и почти сразу же наткнулся на переборку. Круглый люк был закрыт, и сбоку была ручка. Иван потянул за ручку. Тяжелый люк распахнулся, и он попал на центральный пост. Освещение здесь было ярче, и люди в одинаковой рабочей робе, не поймешь, кто из них кто.

– А, летун! – привстал один из них. – Капитан-лейтенант Савченко! – человек протянул руку Ивану.

– Старшина Скворцов!

– Знаю-знаю. Мы уже отбили радио на базу, получили подтверждение. Как ты?

– Оклемался. Знобит немного.

– Немудрено. Сколько ты в воде пробыл?

– Приводнился в пятнадцать двадцать две.

– Ого! А на борт мы тебя подняли в пятнадцать пятьдесят! Почти полчаса в ледяной воде! Много! Шел бы ты, старшина, в каюту, отдыхал.

– Мешаю?

– Пока нет, но посторонним на центральном посту находиться не положено.

– Есть.

Прежним путем Иван вернулся в каюту. Если лодка две недели будет в походе, свихнуться можно. Ни окон, ни общения – тоска! Уж лучше быть летчиком, чем подводником. Каюта – как тюремная камера, так в тюрьме хоть на прогулки выводят.

По громкой связи сначала объявили «Отбой», и Иван улегся спать. Он почувствовал, что устал, было слишком много волнений. А еще давило на психику то, что самолет сбили, а он не смог уберечь экипаж – хотя бы штурмана. Своей вины он не чувствовал, но все равно было обидно.

Согревшись под одеялом, Иван уснул.

Сколько он проспал, непонятно. После морской купели его карманные часы остановились, а другого способа определиться у него не было – ни окна, ни часов в каюте.

Проснулся Иван от ощущения, что рядом с ним находится посторонний.

– Это я, Федор. Мы в надводном положении, аккумуляторы заряжаем. Экипажи по очереди выходят на палубу – воздухом подышать, покурить.

– И мне можно?

– Ты же не заключенный, старшина. Я за тем и пришел. Надень бушлат.

Черный бушлат висел в узком шкафчике. Иван надел его и уже знакомым путем в сопровождении Федора прошел в центральный пост. Оттуда вела вверх шахта. Цепляясь за скобы, Иван полез. Потянуло свежим морским воздухом, и сразу стали слышны плеск волн, разговоры.

Он выбрался в рубку.

– Здравия желаю!

В открытом до пояса пространстве ходового мостика стояли командир, штурман и матрос-наблюдатель. Штурман по приборам вычислял положение лодки, командир курил папиросу, матрос осматривал море в бинокль.

После теплой каюты было прохладно, свежий ветер забирался под бушлат и холодил лицо. Но небо было чистым, хорошо были видны звезды. Тарахтел дизель, периодически заносило выхлопом, удушливой соляркой – лодка не стояла, двигалась.

Вдруг матрос закричал:

– Слева двадцать десять кабельтовых наблюдаю след перископа!

– Всем вниз! Срочное погружение! – скомандовал командир.

Моряки – штурман и матрос, съехав вниз по поручням, мгновенно исчезли в рубочном люке. Иван замешкался и был буквально схвачен командиром за шиворот и сброшен в шахту. Он успел только схватиться за поручни руками и притормозить падение, но все равно приземление получилось жестким.

Командир быстро закрутил люки – рубочный, потом прочного корпуса. Дизель уже заглушили.

– Средний вперед! Боцман, погружение тридцать метров!

Лодка двинулась вперед и стала быстро погружаться. Пол накренился, стал уходить из-под ног, и Иван схватился за какую-то железяку, чтобы устоять на ногах.

– Летун, в каюту! – приказал командир.

Это немного позже Иван узнал, что когда подлодка идет под дизелями, гидроакустик, глаза и уши лодки, слеп и глух. Потому в надводном положении в рубке несет вахту матрос-наблюдатель, а то и два.

Пол выровнялся, и лодка стала маневрировать. Потом – легкий толчок, шипение воздуха и бульканье воды.

Иван не понимал происходящего. А это командир, получив доклад гидроакустика, что слышит чужую лодку, выпустил торпеду. Для него было удивительно, как из глухой коробки, где нет окон, можно стрелять по противнику. Самолет можно пилотировать по приборам – слепому полету обучают. Но стрелять вслепую?

Взрыва торпеды не последовало. Стало быть – промах. Потом лодка снова стала погружаться, несколько раз меняла курс.

Иван по-прежнему был в полном неведении по поводу того, что происходит. Боевого приказа он не знал – да и кто он на лодке? Случайный пассажир, балласт. Даже помочь при всем желании, скажем – заменить заболевшего, помочь на вахте – он не сможет.

У матроса-наблюдателя, глядевшего по сторонам, служба простая – смотри себе в бинокль. Однако для того, чтобы звездной ночью углядеть вдали перископ, тоже нужен навык.

Глава 9. Дуглас, да не тот

Подводная лодка имела задание патрулировать определенный район. Она должна была вести разведку, наводить на чужие конвои бомбардировщики и топить вражеские суда.

Днем они шли под водой, ночью всплывали. Заряжали аккумуляторы, вентилировали отсеки свежим воздухом, связывались по радио со штабом, передавали информацию и получали приказы. Одновременно в море находилось несколько наших лодок.

Точно так же делали и немцы. Им было проще: больше подводных лодок, базы рядом, не тратят драгоценное в условиях войны топливо на переходы. Вели они себя нагло и дерзко, не зря их называли «волчьей стаей». Но с появлением у союзников гидросамолетов «Каталина», часами висевших над морем, они стали вести себя осторожнее, поскольку с воздуха пилоты гидросамолетов хорошо видели подлодки на глубинах до тридцати метров. Обнаруженные лодки забрасывали глубинными бомбами и торпедами, которые сбрасывали на парашютах. Немцы стали нести ощутимые потери.

Однажды их атаке подверглась и лодка, на которой находился Иван.

Они всплыли в сумерках, на ходовом мостике в рубке находился командир, штурман, матрос-наблюдатель и Иван. На море полный штиль, от поднимающейся луны дорожка идет. Дизели ревут, обеспечивая лодке ход и зарядку батарей.

И за их шумом никто не услышал, откуда появился гидросамолет. Просто рядом с лодкой, параллельно ее корпусу, прошли фонтанчики пулеметной очереди. И только потом все услышали нарастающий рев.

Иван сразу опознал характерный силуэт «Каталины» – видел ее на фото, а один раз – вживую.

– Командир, руль круто в любую сторону, – успел он опередить командира, – это американцы.

– Лево руля девяносто, – тут же приказал капитан-лейтенант.

Лодка стала отписывать циркуляцию.

Иван знал, что говорил. Когда цель быстро уходит влево или вправо, довернуть самолет бывает уже невозможно. Секунда-две, и цель уже позади.

– Сигнальщик, пускай зеленую и красную ракеты, – приказал командир.

На такой случай существовали сигналы, в определенной последовательности пускались сигнальные ракеты.

Хлопнула ракетница – раз, второй.

Самолет разворачивался для новой атаки. С него могли не увидеть сигналов, ведь самолет был к лодке хвостом.

– Сигналы еще раз! – приказал командир.

Самолет уже развернулся, намереваясь атаковать лодку еще раз.

Хлопнула ракетница, и в темное небо взвились зеленая и красная ракеты.

На этот раз выстрелов с самолета не последовало. Он прошелся низко, покачал крыльями.

Иван в первый раз видел, как атакует гидросамолет.

– А если бы он лодку повредил? – спросил Иван, ни к кому конкретно не обращаясь.

Ответил командир:

– Пулеметы – даже пушки авиационные – нам не страшны. Прочный корпус имеет толщину пятьдесят миллиметров закаленной стали. Вот если бомбу рядом с корпусом положит либо торпеду – тогда другое дело.

Уже позже, в каюте, Федор объяснил Ивану, что снаружи лодка имеет легкий корпус, повреждения которого не страшны, а под ним – прочный, который не даст раздавить лодку на глубине. Век живи, век учись!

Иван в свое время бредил небом, полетами. Морем, и уже тем более – подлодками, он не интересовался никогда. И чем больше он узнавал о жизни и службе подводников, тем сильнее становилось его уважение к ним. Подбитый самолет можно посадить, покинуть его и воспользоваться парашютом. С подлодкой такие трюки не получаются. Либо все победили и вернулись на базу, либо подлодка – это одна братская могила на всех.

Лодка возвращалась на базу. Топливо почти выработано, подходит к концу питьевая вода и провизия. И, наверное, Иван, как никто на лодке, ждал этого момента. Подводники заняты боевой службой, он же чувствовал себя нахлебником, пассажиром. Вынужденное безделье наводило на него унылые мысли.

И вот настал тот час, когда лодка днем всплыла в надводное положение, огласила бухту ревуном и причалила к пирсу.

Лодку встречало несколько офицеров штаба. Доклад командира, приветствия встречающих…

Иван, одетый в морской бушлат, сошел на берег. Какое же это удовольствие – стоять на твердой земле, а не на качающейся палубе, уходящей при погружении из-под ног, дышать свежим воздухом, а не спертым и сырым в отсеках лодки. Даже вымыться наконец, сменить белье! Оценить эти маленькие радости может только тот, кто сам прошел через это.

Ивана ждал лейтенант Фамусевич, прибывший на полуторке.

Из лодки перенесли тело штурмана, завернутое в брезент. Ивану вернули пистолет и документы. Хотя назвать документами расползшиеся, слипшиеся, с разводами чернил странички было сложно, и он понимал, что придется их менять.

– А что с бортстрелком? – спросил Фамусевич.

– Погиб, ушел под воду вместе с самолетом. А штурман замерз в воде – меня подобрали первым. А как экипаж Новикова?

– Целы все, но самолет под списание пошел. Живого места нет, восстановлению не подлежит. Как вообще долетел до аэродрома, непонятно.

От причалов до аэродрома ехать было недалеко, километров пятнадцать.

Прибыв на место, Фамусевич занялся с политруком организацией похорон штурмана. Иван же писал в штабе рапорт, потом бегал по поводу обмена документов. Непросто было сделать фотографию, пришлось уговаривать фотолабораторию, которая проявляла и расшифровывала фотоснимки с самолетов-разведчиков. Потом – похороны, прощальный залп из личного оружия…

Летчиков хоронить приходилось редко. Они либо падали и сгорали вместе с самолетами, либо раненые дотягивали самолет до своего аэродрома и попадали в госпиталь.

Уже через день Иван получил в штабе предписание убыть в ЗАП.

– Зачем в ЗАП? Неужели здесь самолетов нет?

Приказы в армии не обсуждаются, но Иван возмутился.

– Самолетов действительно нет, и так уже оставшиеся латаем до последней возможности. И указание ВВС строгое, всех безлошадных летчиков отправлять в запасные авиаполки. Не хватает летчиков, – развел руками кадровик.

Иван попрощался со своим техником, мотористом и оружейником, выпили на прощание. На попутном «ПС-84», лицензионном «Дугласе ДС-3», затем переименованном в «Ли-2», добрался до подмосковного аэродрома, где дислоцировался ЗАП. Сдал документы в штаб полка. Здесь были собраны летчики с разных фронтов, как истребители, так и штурмовики и бомбардировщики. Кормили скудно, по тыловым нормам. С голоду не умрешь, но есть хотелось постоянно.

Состав запасного полка все время менялся. Набрав команду, ее отправляли на авиазаводы для получения новой техники.

Летчики, разбившись по интересам, по военным специальностям, обсуждали, кого куда отправили и как идут боевые действия. Находились общие знакомые, в общем – в курилках кипела жизнь.

Через три дня к пилотам подошел незнакомый капитан.

– Здравия желаю, летуны! Кто-нибудь летал на «Дугласах»?

Иван вскочил:

– Старшина Скворцов! Я летал на «Дугласе»…

Он не успел продолжить, что полное наименование его самолета было «Дуглас А-20 Бостон», но капитан его и не дослушал:

– Отлично! Давай документы.

Забрав удостоверение Ивана, он ушел.

Пилоты переглянулись:

– Скворцов! Ты бы узнал сначала, куда он тебя забрать хочет! Ты же видишь, он не команду набирает, ему один летчик нужен.

– Да мне все равно, – смущенно отбивался Иван, – но это все равно лучше, чем в ЗАПе сидеть.

Капитан вскоре вернулся и вернул документы Ивану:

– Забирай вещи, даю тебе пятнадцать минут.

А какие у Ивана вещи? Тощий «сидор» со сменой белья и бритвенными принадлежностями.

Вернулся он через десять минут – долго ли сбегать до казармы.

– Идем.

Они двинулись к стоянке самолетов. Иван высматривал «Бостон», а капитан подвел его к «ЛИ-2», окрашенному в камуфляж и с кабиной стрелка на верху фюзеляжа.

– Вот наша машина!

– Так это же «ДС-3»! – удивился Иван.

– Ну да, «Дуглас». Ты же сам сказал, что летал на «Дугласах»…

– На «Дугласе А-20 Бостон».

Капитан думал недолго:

– Да один черт! Приборы на всех «Дугласах» почти одинаковые, двигателя два. У меня второго пилота нет, прямо с аэродрома в госпиталь увезли. Сказали – язва открылась, оперировать надо. Сам понимаешь, это надолго.

Иван махнул рукой. Ну, посидит он в правом кресле. Командир судна есть, будет время присмотреться. Одно смущало: у «ЛИ-2» хвостовой дутик, а не носовое колесо, как на «Бостоне». Но обзорность из кабины хорошая, тем более – опыт взлетов и посадок на «Ил-2» есть, а там именно хвостовое колесо.

Они забрались по лестнице в фюзеляж. Салон показался Ивану большим.

Их поприветствовал бортмеханик:

– Машина к полету готова! – доложил он.

– Где бортстрелок?

– Да вон он.

В фюзеляж влез бортстрелок, поднял стремянку и закрыл дверцу.

В грузовой кабине стояли ящики, много.

– Двигатели для танков! – похлопал по ящику бортмеханик.

– Знакомься, Илья! – представил Ивана капитан. – Наш новый второй пилот, старшина Скворцов!

– Доброго здоровьичка!

– В кабину, запускаем! И так с вылетом задержались, как бы не влетело нам.

Иван прошел за капитаном в пилотскую кабину, бросил «сидор» в угол и сел в правое кресло. Блин, парашюта нет, непривычно. Он пристегнул привязные ремни.

Капитан улыбнулся:

– Выпасть боишься?

– Привык – на боевых самолетах-то. И парашюта нет.

– Привыкай.

– Я же боевой летчик, а теперь получается – воздушный извозчик.

– Наша служба не менее нужная, а зачастую – еще и опасная. Впрочем, сам все увидишь. Запускаем!

Бортмеханик, протиснувшийся в кабину, запустил поочередно моторы. Иван уставился на приборы. Давление масла, температура – все в порядке.

– В Челябинск летим! – сказал командир. Он запросил разрешение на рулежку, потом на взлет.

Когда они уже вырулили на взлетно-посадочную полосу, капитан убрал руки со штурвала, а ноги с педалей.

– Давай, Скворцов, покажи, на что способен.

Иван такого не ожидал. Машина была ему незнакома, к тому же он знал, что даже два новых одинаковых самолета ведут себя по-разному. Нюансы тонкие, но они есть. А тут – и вовсе неизвестная ему машина.

Однако он взял себя в руки: штурвал, педали – все на месте.

Бортмеханик двинул вперед рычаги газа, моторы взревели, и Иван отпустил тормоза. «Дуглас» начал разбег. Скорость нарастала, но не так быстро, как на «Бостоне».

Механик стал вслух отслеживать скорость:

– Пятьдесят, восемьдесят, сто…

Движением штурвала Иван поднял хвост, потом легонько потянул штурвал на себя. Главное – выдержать направление, не уйти с полосы.

Стук колес прекратился, и Иван понял, что самолет оторвался от взлетно-посадочной полосы.

– Убрать шасси!

Механик двинул рычаги уборки шасси. Самолет набирал высоту.

– А говорил – самолет незнакомый! – сказал командир. – Взлетел, как по ниточке.

Бортмеханик кивнул:

– Хуже видали.

Полет проходил спокойно. Иван все приглядывался к карте. Заметив это, командир улыбнулся:

– Смотри-смотри. Мы уже всю европейскую часть Союза облетели, пригодится.

Иван достал планшет с картами прежнего второго пилота. Обычно в планшете находятся полетные карты того района, где производятся полеты. А в планшете было полно карт от Урала до прежней западной границы. У Ивана еще мелькнула мысль – зачем?

В Челябинске приземлились вечером. Экипаж, за исключением бортмеханика, направился в дом отдыха экипажей. Поужинав, все пошли в отведенную им комнату. Иван обратил внимание, что обстановка здесь была лучше, чем в казарме.

Вскоре пришел механик, доложил командиру:

– Груз выгружен, самолет заправлен.

– Вот и славно, отдыхай.

Иван долго крутился на кровати, сон не шел. Как его угораздило попасть в эту отдельную эскадрилью? А все его язык. Не зря говорят: язык мой – враг мой. Теперь придется летать на «Ли-2», возить грузы. Не этого он хотел. Воевать трудно, порой страшно, но он понимал, что уж коли попал сюда, должен внести свою лепту, приблизить победу своим участием. Тем более что в душе у него появилось чувство, что он не погибнет. Выжил же после ранения на неизвестном полустанке, не замерз в ледяной воде Баренцева моря. Обидно ему стало: другие воевать будут, а он – грузы возить. С тем и уснул.

Утром их самолет загрузили мешками и ящиками. Они вылетели и снова приземлились на уже знакомом Ивану аэродроме, где базировался ЗАП. Зарулили на дальнюю стоянку, и Иван огорченно вздохнул – к казарме и столовой теперь идти далеко. Но командир не торопился, и экипаж оставался у самолета.

Вскоре подъехала полуторка, на которой привезли обед в термосах. Никто не удивился, видимо, для экипажа это было делом уже привычным.

Все поели и улеглись в фюзеляже на брезентовые чехлы от моторов – часа два удалось вздремнуть. Потом подъехал топливозаправщик и залил бензином полные баки.

Затем подошла черная «эмка» – как называли «ГАЗ М-1». Двое военных без знаков различия беседовали с капитаном, что-то показывая на карте. Когда беседа закончилась, из «эмки» вышли двое в гражданской одежде. Они были при оружии, а у одного на плече – рация.

При виде их Иван попытался скрыть удивление.

Незнакомцы заняли места в фюзеляже на откидных креслах.

Капитан поднялся в самолет.

– Экипаж, к взлету!

Бортмеханик втянул лестницу, захлопнул дверь.

– Запускаем!

Взревели моторы. Пока они прогревались, капитан сказал:

– Летим на оккупированную территорию. Прикрытия истребителями не будет. К линии фронта мы должны подлететь в темноте.

– Куда? – поинтересовался Иван.

– После узнаешь.

Не доверяют ему или это военная тайна? Оказалось, капитан и сам знал только предполагаемый район. Указать точку посадки должны были при подлете эти двое гражданских. Хотя какие они гражданские? Переодетые военные.

Иван почувствовал себя неуютно. Опыта ночных полетов у него не было, впрочем – как и полетов «вслепую», по приборам. Как ориентироваться на местности, когда ее не видно? Как садиться в темноте? Ведь всех приборов – только компас и высотомер. Ни приводных станций, ни радиокомпаса – до них еще много лет впереди. А о бетонной посадочной полосе в тылу врага даже и мечтать смешно. Но командир вел себя спокойно, видимо, ему такие полеты были не в диковинку.

Взлетев, они направились на запад.

Через полчаса полета стало темнеть – довольно непривычно. Бортмеханик щелкнул тумблером, включив подсветку приборов.

Через полтора часа полета в кабину вошел гражданский пассажир.

– Идем сюда! – Он ткнул пальцем в карту. – Надо искать три огня в линию – это сигнал. И быть на месте в двадцать три часа.

Командир посмотрел на часы – свои часы Иван бросил в «сидор». После купания в соленой морской воде они стояли, и их надо было отдавать часовщику. Да где его найдешь?

Иногда внизу мелькали огоньки, но в целом земля под ними была черной, не как в мирное время. Немцы соблюдали светомаскировку, у населения не было керосина для ламп, а про электричество забыли с самого начала войны и оккупации.

В кабине было непривычно темно, только приборы мерцали.

– Скворцов, смотри вниз. Где-то здесь огни быть должны.

Внизу было темно, только речка давала серебристый отблеск. И почти сразу, как по команде, вспыхнули в ряд три огня.

– Наблюдаю огни! – доложил Иван.

– Принято, я сам увидел.

Самолет стал описывать круги, снижаясь. Моторы работали на малом газу. Оба пилота вглядывались вперед – где же посадочная полоса, поскольку при неаккуратной посадке можно разбить самолет, угробить экипаж и пассажиров.

Неожиданно на земле вспыхнула одинокая фара, осветившая луг, и «Дуглас», шедший на малой высоте, притерся к земле. Колеса запрыгали на неровностях, самолет трясло. Но все же они сели, развернулись.

К самолету на нескольких бричках подъехали партизаны. Они были разномастно одеты, вооружены и немецким и отечественным оружием. Бортмеханик, стрелок, да и сам Иван через широко распахнутый люк передавали ящики и мешки – в них были боеприпасы, медикаменты, консервы. Также же была пара ящиков с винтовками.

Капитан сидел за штурвалом, моторы молотили на холостых оборотах – в случае опасности командир мгновенно пошел бы на взлет.

Они выбросили весь груз, и в самолет тут же стали грузить тяжелораненых на самодельных носилках. На свободные места сажали раненых, которые могли передвигаться сами.

Самолет быстро заполнился, а их «гражданские» пассажиры остались в отряде.

Только Иван и Илья заняли свои места, командир дал газ и начал разбег. Место посадки самолета могли засечь, выслать солдат и полицейских, и потому надо было убираться как можно быстрее.

Самолет раскачивало и трясло на кочках и ямах, и Иван испугался: если стойки шасси сломаются – быть беде. Однако тяжело груженный самолет оторвался от земли и стал набирать скорость и высоту.

В четыре утра, когда на востоке еще только начало сереть, предвещая рассвет, «Дуглас» миновал линию фронта. Только сейчас, находясь в относительной безопасности, Иван перевел дух. Вот тебе и «транспортник», вот тебе и воздушный извозчик! Адреналина не меньше, чем на штурмовике или бомбардировщике.

Самолет зарулил на стоянку. Довольно быстро к нему подъехали две «санитарки» и крытые грузовики «ЗиС-5». Раненых выгрузили и увезли в госпиталь, но в самолете еще долго присутствовал запах крови, гноя и перевязочных средств.

Экипаж отправился обедать, а командир уселся писать рапорт о выполненном задании. Вот ведь бюрократия, ничего ее не берет, даже война.

На краю поля был отдельный домик на несколько экипажей. Иван понял, что экипажи, выполняющие полеты во вражеский тыл, жили обособленно из-за повышенной секретности.

Комната, где располагались, была небольшой, койки стояли близко друг от друга. Привычного по Уставу режима – подъем, отбой – здесь не было, каждый экипаж ел, отдыхал и вылетал на задание по индивидуальному плану, согласно заданию.

Иван разделся и с наслаждением упал в койку, жалобно скрипнувшую просевшими пружинами. Сразу не уснул, прокручивал в голове ночной полет, а главное – взлет и посадку на неподготовленную землю. Смог бы он вот так? Капитан сажал «Дуглас» здесь впервые, но ухитрился разглядеть полосу в свете костров и единственной мотоциклетной фары, ничего при всем при этом не сломав. Выходит – ас, самый настоящий, Ивану до его мастерства еще расти и расти. Он успокоил себя тем, что ему повезло, есть у кого учиться, набираться практического опыта. Только странно: на гимнастерке у него – ни одной награды. Надо бы поинтересоваться завтра у бортмеханика Ильи, почему это. С этой мыслью он уснул. Рев взлетающих самолетов, прогревавших двигатели, его не беспокоил – эти шумы для авиатора привычны.

Проснулся Иван уже в сумерках.

– Ну и здоров ты спать, старшина! Мы тебе обед оставили, остыл давно. Снедай.

М-да, когда же бортмеханик спит?

Иван встал, размялся затекшие мышцы, умылся. Прошел к столу, поел холодного супа, макароны по-флотски, запил все это жиденьким чаем. Зато увидел на куске хлеба – белого! – кусочек масла.

Он не успел доесть, как снаружи послышались звуки музыки.

Иван пробыл на войне год и два месяца, но музыку слышал впервые. Нет, конечно, когда он слушал по радио сводки Совинформбюро, передавали песню «Вставай, страна огромная…». Как-то раз духовой оркестр играл «Прощание славянки» – это в Ваенге было. А тут – вальс «На сопках Манчжурии».

Иван вышел из дома, как был, в нательной рубахе и кальсонах, потому как ни одной женщины он здесь ранее не видел. И попал впросак: за углом дома, на табуретке, стоял патефон. Там же были девушки, молодые женщины – аж четверо. Они разбились на две пары и кружились в танце. Все в форме – юбках, гимнастерках, сапогах. А тут – явление Христа народу, Иван в исподнем. Немая сцена!

Женщины перестали танцевать.

– Вот и кавалер, девчата!

– Хоть бы ремень надел, а то кальсоны спадут!

– И хорошо! Поглядим, если есть на что!

Они бы еще продолжили подначивать Ивана и насмехаться над ним, да он не дослушал и опрометью кинулся в дом. Оделся-обулся по форме, но, чувствуя некую неловкость, стыд, выйти не смог, щеки полыхали огнем.

В комнату вошел Илья:

– Чего сиднем сидишь? Сегодня полетов не будет. К девушкам шел бы, потанцевал…

– Откуда тут женскому полу взяться?

– Так летчицы же! Экипаж «Ли-2», рядом с нами на стоянке стоит.

– Весь экипаж женский?

– А ты не знал?

– Так они и в немецкий тыл летают?

– Так же, наравне с мужиками. А командиром у них боевитая такая, палец в рот не клади. До войны на пассажирских самолетах летала, в гражданском флоте. А остальные – кто откуда. Второй пилот летчиком-инструктором была, Галиной зовут, бортмеханик – Ирина Мячина, курсы в Горьком закончила. Олеся, борт-стрелок – из-под Харькова.

– Ты, как я посмотрю, со всеми знаком.

– А то! Да ведь они в соседней комнате квартируют. Так что не удивляйся, ежели на веревке за домом белье женское увидишь после стирки.

– Белья не видел. Музыку услышал и вышел, как был, – в исподнем. Обсмеяли только.

– А ты не ходи как чучело.

– Так предупреждать надо!

– И клинья не подбивай. Нюра, командир ихний, за девчатами как мамаша смотрит. В случае чего и в глаз засветить может, были прецеденты.

– И в мыслях не было! – помотал головой Иван.

– Правильно. Девкам-то на войне тяжелее, чем нам. А тут еще каждый норовит под юбку заглянуть. А сходить потанцевать можно, не возбраняется.

Но Иван не пошел, а открыл окно и стал слушать музыку. Господи, как, оказывается, давно он ее не слушал! Увлекался раньше роком, Макаревича слушал, Шевчука, Цоя, а о вальсах-мазурках слышать не хотел. А тут услышал вальс, и сердце растаяло, душа музыки запросила. Да не Цоя или Гребенщикова, а напевное что-нибудь, вроде «Вьется в тесной печурке огонь…».

Патефон смолк, и девушки начали петь. Голоса у них были хорошие, звонкие. Спели «Синий платочек», потом уже военную, про танкистов – «Моторы пламенем объяты, а башню лижут языки…».

Иван слушал-слушал и потихоньку сам начал им подпевать.

Вдруг снаружи раздался голос:

– Что же это вы один сиднем сидите? Голос у вас хороший, присоединяйтесь.

В окно заглянула девушка, одна из тех, кто танцевал вальс.

Иван смутился и замолчал. Он зачастую пел у себя раньше, в свое время. Пел в полете, когда летал один – на штурмовике, возвращаясь с задания. А вот в «Бостоне» молчал, не один в салоне был.

– Меня Ириной зовут, – представилась девушка.

– Скворцов Алексей, старшина! – Иван встал в полный рост.

Девушка засмеялась:

– Фу, как официально! Мы не в строю.

Ивану было неудобно за выход в кальсонах, и он подумал, что, если выйдет сейчас, его снова засмеют.

Но девушка не отставала:

– А вы какие песни знаете?

– Военные, какие же еще? Я на войну с института попал, со второго курса, – начал Иван и тут же, как говорится, прикусил язык. Не стоит о себе рассказывать. Ведь старшина Скворцов в институте не учился, как бы не спалиться.

– Я до войны тоже училась, в библиотечном техникуме. Я горьковчанка. А вы новенький? Я раньше вас не видела.

– Раньше меня здесь не было. Я на Севере служил, на американских «Бостонах» летал. Когда сбили, сюда направили, в ЗАП. Тут меня капитан присмотрел, сказал – у второго пилота язва открылась, в госпитале он.

– На Севере? Ой, как интересно! Только страшно.

– Война везде одинакова.

– А если над морем собьют?

– Нас и сбили над морем. Бортстрелка еще в воздухе с «худого» расстреляли, а мы со штурманом выпрыгнули. Он в воде замерз, буквально несколько минут помощи не дождался. А я – вот он.

– Насмерть замерз? – поразилась девушка.

– Ну да. При тех температурах человек может продержаться в воде минут пятнадцать-двадцать, и все.

– Вам повезло.

– Наша подлодка рядом всплыла, случайно, для подзарядки аккумуляторов. Меня на палубу подняли. Немного припоздали бы – и все, конец.

– Ужас какой! Над землей летать лучше.

– Лучше, не спорю. Я службу подводников вблизи, изнутри увидел. Вот где сложно! Я на «Ил-2», на «Бостоне» возвращался: на одном двигателе, фюзеляж в дырах – но до аэродрома дотягивал. А представь себе подлодку! Глубинная бомба рядом разорвется – и весь экипаж гибнет. Там парашютов нет. Вот кто герои!

– А у вас почему наград нет? – полюбопытствовала Ирина.

– Не сподобился. На штурмовиках летал – в госпиталь попал. На «Бостонах» – сбили, в ЗАП отправили. А для начальства с глаз долой – из сердца вон. Не исключено – не лучше других летал, потому и не отметили.

– Обидно?

– Нет, я обиды не держу. Не за награды воюю – за страну.

– Я тоже добровольно пошла – на курсы. Хотела в снайперы – не взяли, на медсестру опоздала, курсы уже половину программы прошли.

Из-за окна, совсем рядом раздался голос – женский, властный:

– Ирина, вот ты где. Опять кавалера нашла?

– И поговорить нельзя! – Ирина насупилась. – До свиданья, увидимся еще.

Девушка ушла. Сколько их таких – милых, домашних, не изведавших любви – воюют сейчас на фронтах и в партизанских отрядах? Обидно и жалко, что не все вернутся домой. Ладно – мужчины, это их святая обязанность – защищать дом, семью, страну.

Вечером в комнате собрался весь экипаж. Командир выглядел сумрачным. Он разостлал на столе полетную карту, что-то измерял курвиметром и вздыхал. Экипаж его не беспокоил, человек занят подготовкой к полетам.

На северах, в Ваенге, пилоты, способные к рисованию, рисовали полетные карты на потолке. Ляжешь отдохнуть, а полетная карта перед глазами. Поневоле изучишь характерные особенности местности, расположение знакомых аэродромов, высоты. А тут каждый пилот эскадрильи карты прячет, чтобы посторонние проложенный курс не увидели. Хотя какие они посторонние? Из своей же эскадрильи, только другие экипажи.

Следующий день выдался без полетов. Но вечером все изменилось – капитан пришел озабоченный из штаба.

– Вылет через полчаса. Механик, как машина?

– Аэроплан к полету готов! – шутливо доложил Илья.

– Чтобы баки под пробки были, на максимальную дальность идем. Лишь бы встречного ветра не было.

Уже в сумерках к самолету прибыл крытый грузовик. Из кузова выпрыгнули парни в комбинезонах, покидали в фюзеляж груз и сели сами. Старший подошел к капитану:

– Можем взлетать.

– Запускаем!

Несколько минут ушло на прогрев моторов, и «Дуглас» вырулил на взлетно-посадочную полосу. На несколько минут зажегся прожектор, освещая полосу, но как только самолет взлетел, прожектор погас. Немцы и по ночам беспокоили, их «FW-189» или «рама» летали, высматривая. Прожектор же на земле издалека да еще и с высоты виднее.

«Дуглас» набирал высоту. Иван обернулся и посмотрел в открытую дверь кабины. Парни надевали парашюты, их с мешками не спутаешь. На груди у них уже были приторочены увесистые рюкзаки, на них – автоматы. Парашютисты!

Летели долго. Иван с беспокойством начал поглядывать на бортовые часы и указатели топлива. Самолет уже четыре часа был в пути, пора было ложиться на обратный курс. Но капитан был невозмутим.

Судя по времени, они уже должны были пролететь всю Белоруссию, дальше – польские земли.

Наконец командир отдал команду подготовиться к выброске. В фюзеляже, в грузовой кабине замигала желтая лампочка, и бортмеханик открыл дверь. В отсек ворвался сильный ветер и капли дождя.

Парашютисты встали и повернулись лицом к двери. Загорелся зеленый сигнал, и Илья заорал:

– Пошел! Первый – вперед!

Парашютисты прыгали один за другим. Вот последний из них покинул самолет, и Илья захлопнул дверь. Сразу стало тише, по кабине перестали гулять сквозняки.

Иван посмотрел на высотомер – восемьсот метров. Не низковато ли для такой погоды?

Командир как будто прочитал его мысли:

– Кучно сядут, не придется друг друга три дня искать.

Самолет продолжал свой полет на запад. Надо было разворачиваться, на восток двигаться, на аэродром.

Иван не сдержался:

– Командир! Топлива на обратный путь в обрез. Поворачивать надо.

– Еще километров двадцать, а потом разворот. Не понял?

– Пока нет.

– У немцев свои посты наблюдения есть. Наш самолет засекли небось. Обычная ошибка экипажей: где сбросили груз или парашютистов, развернулись, там немцы и искать будут. Своего рода подсказка врагу. Я же немецким пособником не был и не буду. Пролетим дальше, развернемся – пусть они там ищут, далеко от места выброски. Усек?

– Дошло.

Вроде мелочь. Для экипажа все равно, где развернуться, а для парашютистов – лишние проблемы, а то и потерянная жизнь, сорванное задание.

После разворота на обратный курс командир убрал обороты двигателей. Максимальная скорость «Ли-2» была 320 километров в час, но для такой скорости расход топлива большой, и потому им приходилось экономить, держать скорость 240–250 километров. До рассвета они успеют пересечь линию фронта, зато гарантированно сядут на своем аэродроме, а не совершат аварийную посадку с пустыми баками. Пустой самолет, легкий попутный ветер, высота шесть с половиной тысяч метров… В таких условиях расход топлива меньше, а главное – встреча с вражескими истребителями маловероятна. Обычно и наши и немецкие истребители летали на высоте от трех до четырех километров. Таким образом, хотя за бортом и ночь, встреча с вражескими самолетами была возможна.

В качестве ночных истребителей немцы использовали двухмоторные «Ме-110», оснащая их одним мощным прожектором. Применяли их в основном для воздушной обороны городов. Но бывало, выпускали их на перехват наших транспортников и бомбардировщиков. В начале войны немцы о ночных перехватчиках не думали, но когда в начале войны наши «ДБ-3 Ф» нанесли удар по Берлину, спохватились.

Иван смотрел на приборы и думал, что ему повезло. Капитан Савицкий – летчик отличный, у него есть чему поучиться. Вроде бы мелочи, но они существенно влияют на выполнение заданий. До тех пор, пока он не стал летать вторым пилотом, Иван сам себе был и командир, и второй пилот, учился на своих ошибках. А теперь слушал, наблюдал. Такой опыт передается от пилота к пилоту, ни из одного официального наставления его не приобретешь.

Они пересекли линию фронта, когда уже начало светать. Еще час полета – и Подмосковье, аэродром. Самолет коснулся полосы, начал тормозить – и вдруг двигатели, сначала один, а через пару секунд и второй, заглохли. Но капитан сидел невозмутимо, как будто ничего не произошло.

С полосы на свою стоянку их уже утащил грузовик.

Полет был долгим, экипаж устал. Капитан отправился в штаб – на доклад о выполнении задания, а остальные потянулись в домик. Хотелось просто растянуться на койке и спать, спать, спать…

Улегшись в койку, Иван сразу отключился. Все-таки человек – существо дневное, и ночью спать должен. А служба требовала ночного бдения.

Проснулись все почти одновременно, и, приведя себя в порядок, потянулись в столовую. А когда вернулись, обратили внимание на то, что в доме тихо.

Иван поинтересовался у Ильи:

– Что это женщин не видать?

– Понравились? А ты что, не заметил, что их самолета на стоянке нет? На задании, наверное.

– Это днем-то?

– А ты думаешь, что полеты только ночью и только в тыл? Могли груз куда-нибудь транспортировать – в Пермь или в Архангельск. Мы ведь тоже в Челябинск летали, когда ты в экипаж пришел.

– Верно.

Пришел командир, лицо у него было довольное.

– Хорошая новость! От парашютистов радиограмма пришла: «Высадка прошла успешно, все в сборе, приступаем к выполнению задания».

– Вот смелые ребята, – подал голос бортстрелок Савелий. – В чужом тылу, помощи ждать неоткуда, а еще ведь задание выполнять надо, и наверняка рискованное.

О таких заданиях, о выбросе парашютистов, посадках у партизан обычно говорить было не принято. Эскадрилья подчинялась штабу ВВС, но большую часть полетов выполняла в интересах НКВД или партизанского штаба.

Бортмеханик ушел обслуживать самолет, а капитан, бортстрелок и Иван от нечего делать уселись за стол – переброситься в картишки. В карты играли редко, командованием это не поощрялось.

Только они сыграли партию в «дурака», как вошел комэск. Иван видел его второй раз, поэтому узнал не сразу.

– Дурака валяем? – Майор неодобрительно покачал головой.

Комэск попусту не зайдет – это понятно, для получения боевого задания капитан сам ходил к нему. Стало быть, что-то случилось.

Майор снял фуражку и сел на свободную табуретку.

– Хочу вам сообщить не очень хорошую новость.

Однако экипаж это и так понял.

– Сегодня ночью при посадке во вражеском тылу у самолета женского экипажа подломилась стойка шасси. Груз-то они доставили, но сами взлететь не могут. Отбили радио. Есть вариант: доставить шасси, запасной винт и поменять их в полевых условиях. Самолет партизаны замаскировали, но сами понимаете, шила в мешке не утаишь. Мальчишки могут увидеть, немцы случайно наткнутся. Поэтому предлагаю лететь только добровольцам, риск очень уж велик.

Вызвались сразу все, не раздумывая, и капитан сразу внес предложение:

– Кроме запчастей, надо еще двух механиков с собой взять – тогда ремонт быстрее завершить можно будет. Женский экипаж сел, значит – и наш приземлится. Немцы проверить могут, и значит, ремонт необходимо будет завершить за час, от силы – полтора.

– Согласен.

В самолет погрузили запасной винт – его заменить несложно. А вот с ремонтом шасси сложнее. Надо вывешивать самолет или крыло на домкраты или подставлять козлы, подпорки – а это все потери времени.

Собравшись, механики обсудили, какой инструмент или оборудование с собой брать. В итоге взяли и домкраты, и лебедку ручную, и бревна. Не забыли и о фонарях. Без света никак нельзя, хоть это и демаскировать будет.

Вылет предстоял непривычный. Обычно после посадки двигатели не глушили – десять минут на разгрузку, столько же на погрузку раненых, захваченных документов, иногда ценных пленных – и сразу взлет. В окрестных деревнях могли быть полицаи или немцы, и в таких условиях время было решающим фактором. Как только самолет взлетал, партизаны уходили в лес и – все, луг или поляна пустые, только пепелища от сигнальных костров.

Волновались все, стараясь спрятать чувства от сослуживцев. Дело было не столько в возвращении самолета, сколько в спасении летного экипажа, тем более – женского. Фактически это было делом чести.

Лететь было недалеко, пятьсот километров. Конечно, недалеко – это по авиационным меркам. Для пешего, да через линию фронта – долго и чревато пленом или гибелью. Но и их вылет – дерзость, авантюра.

Загодя по рации они решили не связываться, чтобы немцы не запеленговали – делали они это мастерски. Савицкий решил связаться с экипажем уже перед самой посадкой и очень коротко, лаконично, чтобы самому не попасть в ловушку.

Полет проходил спокойно, единственное – чаще приходилось определять по местности свое местоположение.

Через два часа командир сказал:

– Где-то рядом.

И тут же Иван увидел левее курса три костра, выложенные треугольником, сигнальный знак. Он только протянул руку, как командир сказал:

– Вижу.

Запищала рация, и в наушниках послышался женский голос:

– Слышу шум моторов самолета.

– Это мы, пора.

Ни позывные, ни фамилии не назывались из-за опасности перехвата. Немцы горазды на трюки, ведь разговоры шли открытым текстом. Иван помнил, когда он еще летал на штурмовике, как немецкий радист, вышедший на нашу волну, на чистом русском языке пытался навести их на советские войска. Линии траншей – немецкой и русской – в том месте разделяла неширокая «нейтралка».

– Полосу подровняли, чужих нет, – сказала командир женского экипажа. – Подсветить?

– Сам.

Командир выключил рацию, сделал вираж и начал снижаться. Когда до земли оставался десяток метров, он включил посадочные фары и притер самолет к земле.

По неровной земле застучали шасси. Торможение, впереди вырос силуэт «Ли-2». Фары сразу погасили.

Савицкий развернул «Ли-2», подрулил к аварийному самолету и выключил двигатели. Надо беречь топливо, да и звук авиамоторов далеко разносится, глушителей ведь нет.

Дверь открыли сразу, и механики спешно покинули самолет. Оказалось, что в ожидании их и экипаж и партизаны не теряли времени даром: веревками через козлы они подняли крыло в горизонтальное положение, а умельцы из местных уже открутили поломанное шасси.

Механики спешно вытащили запасную стойку и начали устанавливать. Им помогали партизаны – многие из них раньше работали трактористами, электриками и знали, как крутить гайки.

Темнота мешала, но фонарями подсвечивали только участок работы.

Через полтора часа стойку шасси заменили, опустили крыло, поставив самолет на колеса. Всей гурьбой принялись за замену винта.

Что хорошо было на американских самолетах, так это отличный доступ для ремонта.

Механики спрыгнули с мотогондолы и крыльев.

– Ремонт закончен! – доложили они. Руки их были в масле, но лица довольные: – Надо опробовать.

Командир женского экипажа Селезнева подала команду:

– В машину, запускаем!

Правый двигатель, на котором меняли винт, чихнул пару раз в глушитель, завелся, пустив облако отработанных газов, и загудел ровно. Его опробовали на разных режимах. Двигатель не трясло, как иногда случалось из-за дисбаланса.

На коне примчался партизан из дальнего дозора.

– Немцы! – закричал он. – Броневик и два грузовика с солдатами!

Бежать к самолету с женским экипажем было некогда, и, уже не скрываясь, Савицкий по рации предупредил Селезневу:

– Нюра, немцы близко, они по нашу душу. Взлетай по готовности!

Девушкам еще надо было запустить левый мотор.

Едва услышав о появлении немцев, механики с технической базы и члены экипажа кинулись в самолет – попасть в переделку никому не хотелось. Тем более что механики уже все были люди в возрасте, под пятьдесят, а личного оружия у них ни у кого не было. Да и что даст пистолет или револьвер против пулемета на бронеавтомобиле?

Тонко завыл стартер, запустили левый двигатель – в это время самолет Селезневой уже дал полный газ, выруливая на заросшую травой и кочками полосу.

Конечно, полоса – это условность, просто партизаны подобрали местечко поровнее. Но самолету с его скоростями даже кочка может повредить – как это и случилось с женским экипажем. Однако сейчас их «Ли-2» уверенно разогнался, поднялся в воздух и исчез в ночной темноте.

Послышались хлопки – это партизаны, выдвинувшись навстречу противнику, пытались его задержать. Но их было мало, и вооружение стрелковое, легкое – они просто давали возможность взлететь второму самолету.

Грузовики партизаны остановили. Солдаты покинули кузова и вступили в перестрелку. Однако бронеавтомобиль, похожий корпусом на гроб с гусеницами, упорно полз вперед, поливая огнем из пулемета пространство перед собой.

Капитан дал полный газ. В таком режиме, в ночной темноте стали видны огненные языки выхлопов из труб сбоку мотогондол. Немецкий пулеметчик засек цель и перенес огонь на нее. По фюзеляжу защелкали пули. Бортовой стрелок Савелий открыл ответный огонь. Его крупнокалиберный пулемет УБТ бил короткими очередями – ведь бронетранспортер тоже обнаружил себя дульным пламенем пулемета.

Самолет начал разбег. Трясло немилосердно, и бортстрелок прекратил стрельбу. Стрелять при такой тряске значит попусту жечь и без того скромный боезапас.

Иван держал руки на штурвале, а ноги на педалях, как и положено. Самолеты той поры не имели сервоприводов, электро– и гидроусилителей, и на неровном покрытии надо было приложить усилия, чтобы удержать машину при разгоне.

Внезапно самолет потянуло вправо, и Иван вцепился в штурвал, стараясь парировать отклоняющее усилие. Да что же командир не помогает?

Он бросил взгляд на капитана и увидел, что тот упал головой на штурвал и не двигается.

– Илья, убери командира! – закричал Иван.

Бортмеханик схватил командира за плечи, откинул его на спинку кресла, а потом и вовсе вытащил его тело назад, в проход, и дальше – в грузовую кабину.

Держать штурвал стало легче.

Когда самолет достиг скорости отрыва, Иван потянул штурвал на себя – тряска и стук шасси прекратились. Иван убрал шасси – они тормозят, мешают набрать скорость – и поставил закрылки в нормальное положение.

Самолет набирал высоту. Немцы с бронетранспортером, партизаны – все осталось позади.

В наушниках послышался голос Селезневой:

– Парни, что у вас?

– Взлетели, были обстреляны немцами, командир ранен, – коротко ответил Иван.

В кабину вошел Илья. Даже в слабом свете приборов было видно, что руки у него в крови.

– Что? – крикнул Иван.

– Наповал, в голову.

Иван не мог сдержать эмоций и выматерился.

– Остальные как?

– Живы, только дырки в фюзеляже есть.

– Должны долететь!

Иван стиснул зубы. Теперь от него зависит, останутся ли в живых остальные пятеро.

Он довернул педали, положив стрелку компаса на сорок градусов, и стал смотреть в окно. Впрочем, еще рано. Линию фронта они пройдут через полтора часа.

Он поднял самолет на высоту пять километров. Без кислородной маски дышалось уже тяжеловато. Но у остальных членов экипажа и механиков с техбазы масок не было, и значит, выше забираться нельзя.

На этой высоте был порывистый ветер, самолет болтало, и Иван опустил его на пятьсот метров ниже. А в голове билась одна-единственная мысль: «Несправедливо получилось. Женский экипаж спасли, все члены экипажа живы, а наш командир погиб». Иван только-только стал ценить опыт Савицкого, перенимать его навыки – и вот, невосполнимая потеря. Конечно, по возвращении им дадут другого командира, но как он приживется в экипаже? Савицкий был немногословен, летчик от бога. Очень жаль. В груди саднило – Иван привык к капитану.

Он решил по прилету идти в штаб с рапортом о переводе в боевые части. Уж лучше на штурмовике летать, чем видеть, как на беззащитном самолете гибнут боевые товарищи.

К моменту посадки уже рассвело. Иван ювелирно притер самолет к посадочной полосе, зарулил на стоянку и заглушил моторы. Сразу отправился в штаб, как и решил, где написал два рапорта. Один – о выполнении задания, с кратким изложением случившегося, а другой – с просьбой перевести его в действующую боевую часть.

Капитан в кадрах, прочитав его рапорт, очень удивился:

– Скворцов, ты уже в боевой части! У тебя командир погиб на боевом посту, какого рожна тебе еще надо?

– Отпустите! В штурмовики пойду, в бомберы… Душа горит, отомстить хочу.

– Доложу командиру – как он решит.

Наземный люд эскадрильи принялся за организацию похорон. Одни копали могилу на краю аэродрома – там уже было небольшое кладбище погибших летчиков, бортстрелков. Из ящиков для двигателей механики сколотили гроб.

На похороны собрались свободные экипажи, техническая обслуга. Комэск сказал речь, потом взял слово политрук. Женский экипаж рыдал навзрыд. Дали залп из личного оружия, на свежий холмик поставили скромный обелиск со звездой наверху и надписью краской – фамилия, инициалы и звание погибшего, годы жизни.

Люди стали расходиться, а Иван застыл у памятника. Всего ничего летал он с капитаном, два месяца. Особой дружбы вроде не было, в первое время опасался даже, что капитан его хитростью в эскадрилью заманил. А потом оценил высокий профессионализм Савицкого, практический опыт. И теперь ощущение невосполнимой утраты больно сжимало сердце.

Сзади подошел Илья, обнял за плечи:

– Пойдем, помянем командира по русскому обычаю. Все уже собрались, нехорошо, если второго пилота не будет.

Действительно, надо.

В домике где они обычно отдыхали, набилось человек тридцать. На столе – скромные закуски из столовой, водка, что положена, наркомовские сто на брата за боевые действия. Технари принесли спирт. Налили в стакан водки, сверху положили кусок хлеба. Комэск сказал короткую речь, выпили, не чокаясь.

И тут Ивана, что называется, сорвало. Он пил, что наливали, не закусывая, как будто горе спиртным залить хотел. Напился вдрызг и уже слабо помнил, как Илья увел его, стянул сапоги и уложил на кровать.

– Не убивайся ты так-то! Твоей вины в смерти командира нет, это война! А она без потерь не бывает.

И еще что-то говорил, только Иван уже не слышал – вырубился.

Утром голова раскалывалась, во рту было сухо. Он выпил воды из графина, прямо из горлышка. Голова закружилась, и он снова упал в кровать.

Очнулся уже после обеда. Вышел во двор по пояс голый, в кальсонах, буркнул бортмеханику:

– Полей.

Вокруг ходили люди, здесь же были две женщины из экипажа Селезневой, только теперь над Иваном никто не смеялся.

Вечером посыльный вызвал его к комэску. Иван по-быстрому побрился, оделся, начистил сапоги и заторопился к штабу.

В комнате комэска было накурено, хоть топор вешай.

– Здравия желаю! Старшина Скворцов по…

– Садись, – прервал его доклад комэск. – Будешь? – и вытащил из стола бутылку водки.

Но от одного ее вида Ивана замутило.

– Нет, видеть не могу.

– Правильно. – Комэск убрал водку назад в стол и вытащил рапорт Ивана.

– Рассмотрел я твой рапорт, Скворцов. Желание отомстить за командира по-человечески понимаю, но как командир хода твоему рапорту не дам. Летать некому, потери. Сам знаешь, из твоего экипажа второго пилота в госпиталь отправили. Месяц назад бортстрелка «мессер» расстрелял, вчера… – Комэск замолчал, закурил папиросу. Придавив окурок ко дну пепельницы, он решительно хлопнул ладонью по столу:

– Значит, так, Скворцов. Слушай мой приказ: назначаю тебя командиром самолета.

Иван вскочил с места – приказы положено было слушать стоя.

– Подыщем второго пилота из ЗАПа, слетаешь с ним в наш тыл, притретесь, – продолжал комэск.

– Я на фронт хочу! – упрямо заявил Иван.

– В армии приказы положено не обсуждать, а исполнять! – повысил голос комэск. – Я тоже много чего хочу! И потом – Савицкого что, в нашем тылу, на параде убили?! Кругом марш!

Иван сделал поворот через левое плечо и вышел. Через дверь услышал, как матерится комэск. Дверь была тонкой, и слышно было все, слово в слово.

– Каждый день, твою мать, ходят с рапортами! А кто в эскадрилье летать будет? Эх, что за жизнь!

Потом звякнуло стекло, послышалось бульканье – похоже, комэск решил выпить в одиночку.

Когда Иван вернулся в дом отдыха экипажей, Илья поинтересовался:

– Не подписал?

– А ты откуда знаешь?

– Наши пилоты после каждой передряги рапорта о переводе в боевые части пишут. Вот и Савицкий писал, пусть земля ему пухом будет.

– Так никому и не подписал?

– Было дело, подписал одному – чтобы от трибунала уберечь. Один из заезжих начальников к девушкам нашим клеиться стал – я имею в виду женский экипаж. Да еще на виду у других пилотов. А один из командиров не сдержался и морду ему набил. Вот, чтобы избежать скандала, и отправили его на Север, в полк бомбардировочный. Комэск сказал – пусть на северах поостынет.

– Да? А это вариант. Осталось только найти, кому морду набить. Шучу, шучу, – усмехнулся Иван.

Внимания военной контрразведки или НКВД к своей персоне Иван не хотел – документы-то не его. Если начнут копать, обязательно докопаются. И лагеря для него будут не самым тяжким наказанием, могут и шлепнуть. Осторожничал Иван. В бою не боялся, товарищей не предавал, за их спинами не прятался, но в своей части остерегался, даже друзей близких не заводил. Сболтнешь что-нибудь невзначай – и пиши пропало.

– Комэск не сказал, кого командиром назначили? – между тем не унимался Илья.

– А я разве не сказал? Меня.

– Да ну?! – поразился Илья. – Так чего же ты молчишь? Обмыть надо назначение.

Иван поморщился – одно упоминание о выпивке вызывало у него рвотный рефлекс.

– А вторым пилотом кто же?

– Не знаю. Но свято место пусто не бывает.

Илья стал шушукаться с бортстрелком Савелием. Вообще в их экипаже Илья был самым информированным, знал, что и когда случалось в других экипажах. Вроде парень хороший, но уж очень любознательный.

Два дня экипаж не летал, потому как недоукомплектован был, не положено такой в полет выпускать. А утром следующего дня Ивана вызвали в штаб.

Комэск сиял, как новый пятак:

– Вот, Скворцов, знакомься, второй пилот в твой экипаж.

Со стула поднялся молодой, от силы лет двадцати, паренек со знаками отличия старшего сержанта. «Похоже, не бреется еще», – подумал Иван, глядя на его розовые, поросшие пушком щеки.

– Старший сержант Никифоров. – Мужчины пожали друг другу руки.

– Никифоров, подождите меня в коридоре.

Второй пилот вышел, а Иван повернулся к комэску. Тот поднял руки:

– Знаю, что хочешь сказать. Молод, не спорю. Так ведь этот недостаток со временем проходит. Ты на себя посмотри. Тоже ведь не старик, вон, девки из женского экипажа заглядываются.

У Ивана слов возражения не нашлось.

– Он хоть летал сам когда-нибудь?

– А как же. В летной книжке написано – налет двадцать два часа на «У-2».

Иван за голову схватился: немецкие пилоты в авиаполках по двести пятьдесят часов налета имеют, а этот – двадцать два! Но потом остыл. У него у самого налета вообще не было, когда он в 41-й год попал. Первый самостоятельный вылет – и катастрофа. Крыть было нечем. Единственно – полеты у них сложные, ночные, посадки на необорудованные полосы. Ну так кому сейчас легко?

– Зато как и обещал – полеты пока в наш, а не в немецкий тыл, и днем! Заметь! – Комэск поднял указательный палец. – Слетаетесь, притретесь. Посмотришь, выйдет ли из него летчик. Все. Иди, Скворцов, дерзай. Посади его за изучение материальной части, все-таки не «У-2».

– Есть.

В принципе, комэск прав, не боги горшки обжигают. Но он и сам пока не чувствовал себя опытным пилотом, асом. У Савицкого учился, а теперь самому учить другого надо.

Никифоров ждал его в коридоре.

Увидев Ивана, выходящего из кабинета комэска, он пристроился рядом, и они пошли к себе, в дом отдыха экипажей. Из вещей у Никифорова был лишь тощий «сидор» на плече. По дороге он с любопытством вертел головой по сторонам.

– Меня Сашей зовут, то есть Александром, – поправился он.

– Алексей, – буркнул Иван.

– Вы не обижайтесь, товарищ старшина, но я слышал ваш разговор с комэском. Я не подслушивал, просто дверь тонкая.

– И что?

– Налет у меня маленький, это правда. Но я стараться буду, не подведу.

– Ага, ты еще забыл добавить – честное пионерское.

Парень покраснел. Ивану и самому неудобно стало за колкость, за холодный прием. Год с небольшим назад он сам сопливым был, а вот своим трудом дорос до КВС, иначе – командира воздушного судна.

Когда они зашли в комнату, Иван представил нового члена экипажа:

– Старший сержант Александр Никифоров, второй пилот! Прошу любить и жаловать.

Илья присвистнул.

– Илья, не свисти. Примета плохая, денег не будет.

– У меня и так их нет. Я денежный аттестат матери отослал.

– Сейчас ты покажешь второму пилоту самолет, стоянку, столовую. Потом объяснишь все основное по материальной части, но считать заклепки на фюзеляже не надо. Основные приборы, ручки управления – что пилоту в полете знать необходимо.

– Есть!

Новичок оставил «сидор» на свободной койке – раньше на ней спал Савицкий, и они с Ильей вышли.

А немного погодя Иван услышал через открытое окно женский разговор:

– Ой, девчонки! У нас такой новичок появился, прямо красавчик!

– Олеся, остынь!

По голосу – Нюра, командир женского экипажа.

– Это второй пилот на самолет Савицкого.

– А Скворцов куда делся?

– Командиром поставили.

– Во новости! Пойду девчонкам расскажу!

Иван тихонько прикрыл окно, а то получилось, что он вроде бы подслушивал. Хорошо – комэск мужик с понятием, полеты обещает днем и в свой тыл – что-то вроде вывозных полетов. Должности как для Ивана, так и для Александра новые, пообвыкнуться надо.

До вечера бортмеханик занимался с новичком – опыты полетов на двухмоторных самолетах у того не было. Но война, спрашивать никто не будет, готов ли ты.

И на следующий день поступил приказ на вылет. Лететь предстояло днем, да и недалеко, в Пермь – прямо отдых.

Когда уселись в кабину, Иван сказал Александру:

– Ты присматривайся к тому, что делает бортмеханик, что делаю я. На взлете и в полете руки на штурвале держи, а ноги на педалях, чтобы почувствовать машину. Но не мешай.

– Понял.

Вырулили на взлетную полосу, взлетели.

– А теперь попробуй сам, – предложил Иван. – Курс тридцать пять градусов, эшелон три с половиной тысячи метров.

И демонстративно убрал руки от штурвала и снял ноги с педалей.

Саша вцепился в штурвал.

– Да чего ты за него ухватился? – едва заметно усмехнулся Иван. – Легче держи.

Штурвал Саша доворачивал понемногу – привык на легкомоторном «У-2». Но на «Ли-2» движения требовались размашистые, этот самолет в десять раз тяжелее поликарповской машины. Однако приловчился новичок быстро, потеть перестал. Снижался тоже он, уже перед самой посадкой Иван взялся за штурвал и посадил самолет.

– На стоянку заруливай. Наша седьмая, КДП передал.

КДП – контрольно-диспетчерский пункт. На земле, во время рулежки, при взлете и в полете пилоты обязаны выполнять все указания диспетчера, иначе быть беде.

Самолет разгрузили, заправили и снова набили фюзеляж ящиками.

За погрузкой следил бортмеханик, чтобы ненароком не нарушилась центровка самолета. Самый тяжелый груз – к кабине пилота, полегче – в хвост.

В диспетчерской попросили:

– Двое офицеров-летчиков от своего полка отстали. Сам понимаешь, не догонят – под трибунал пойдут. Подбросишь до Москвы?

– Место есть, возьму.

Самолет у Ивана не пассажирский, и эскадрилья особая, отдельная, поэтому диспетчер навязывать ему никого не имеет права.

– Лейтенант и старшина у КПД стоят.

Держа в руке полетные документы, Иван вышел из диспетчерской и обратил внимание, что недалеко от входа стоит летчик в военной форме, но один. Пилот повернулся и… Ба! Знакомое лицо! Это же Витька Фирсов, из ВВС Северного флота, с аэродрома Африканда. Пересекались они как-то.

И Виктор его узнал, обнялись.

– Ты как здесь? – спросил Иван.

– А, хуже не бывает. В Хабаровск, в командировку ездили. Наши перегон самолетов с Аляски наладили. Перегонщики ведут самолеты до Хабаровска, а дальше уже мы должны. Вышли на станции – у бабушек яблок купить, у нас на Севере их нет, сам знаешь, а поезд-то и ушел. А нам в Москве край как надо быть до его прибытия, иначе… – Виктор махнул рукой. – А ты как? Слышал я – сбили тебя, из экипажа один остался?

– Правда. Штурман в воде замерз, бортстрелок в бою убит был. Мне одному спастись посчастливилось.

– Ты извини, друг, я на КДП побегу. Обещали словечко замолвить, на самолет посадить.

– А зачем бегать? Я командир этого самолета. Случайно попал в отдельную эскадрилью. Вроде на один полет брали, а получилось – на постоянную службу.

– Да ну? Вот здорово!

– Да, мне сказали, что вас двое. Где второй-то? А то нам вылетать пора.

– Он у проходной с яблоками. Подожди, я сейчас, одна нога здесь, другая там.

Виктор вернулся быстро – вдвоем они несли мешок яблок.

– Не себе брали – парням в полк, витаминчиками подкормить.

Конечно, с мешком яблок разве догонишь уходящий поезд? И бросить жалко, деньги уже уплачены.

Они прошли к самолету, и Виктор восхитился:

– Здорово ты пристроился! «Ли-2», полеты в тыл… Ни тебе «мессеров», ни тебе зениток. И летаешь над землей, не то, что мы.

Иван помрачнел. Это было его больное место, но ведь всем не объяснишь.

– Садитесь, нам пора.

Запустили моторы и, получив разрешение, вырулили на полосу, взлетели.

Виктор зашел в кабину:

– Эх, благодать, не то что у нас на «Хемпденах». Простор, тепло!

– Сам говоришь – повезло.

– Давно командиром?

– Три дня. Вторым пилотом летал, пока командира не убили.

Улыбка медленно сползла с лица бывшего сослуживца.

Глава 10. Особое задание

Чувствовалось приближение осени. По ночам стало прохладно, начали желтеть листья на деревьях, жухнуть от ночных заморозков трава. За месяц, что Иван летал с новичком, сделали восемнадцать вылетов. Иван уже вполне освоился в качестве командира и натаскивал Александра. Доверял ему самостоятельно, под своим приглядом, взлетать и садиться. Постепенно старший сержант влился в экипаж. Летчиком он оказался хватким, а человеком простым и общительным.

Ивана вызвал комэск:

– Время присмотреться было. Как тебе Никифоров?

– Оботрется – толк будет.

– Вот и отлично. Дал я вам время, но курорт закончился. Экипажей не хватает. Сегодня ночью в немецкий тыл летите. Смотри сюда. – Комэск разложил на столе карту. – Здесь, южнее Минска, партизаны подготовили площадку. Условный сигнал – крест из пяти костров. Садишься и ждешь.

– Чего?

– В Минске немецкий полковник есть, артиллерист. Наши в его окружение своего человека внедрили. По радио он шифровку передал, что полковник в Берлин ездил, в Генштаб, привез план нового наступления и документы. Его сегодня вечером выкрасть должны, полковника этого – вместе с документами. Так что будешь ждать сколько надо. Но за три часа до рассвета улетай. Недалеко от места посадки шоссе проходит. Ночью движение по нему немцами запрещено – из-за активных действий партизан. А рассветет – тебя обнаружат.

Комэск помолчал.

– Пароль при встрече – «Дедушка приехал». Только ты не пугайся.

– Партизаны с рогами будут, что ли? – улыбнулся Иван.

– Тебе бы все зубы скалить… Они в немецкой военной форме будут. А то вы с перепугу стрельбу устроите. Как полковник этот с документами на борт поднимется, головой за него отвечаешь. Хочешь – на бреющем иди, твое дело. Но живым доставь.

– Легко сказать! А вдруг немецкие истребители?

– Когда в досягаемости наших истребителей будешь, дай сигнал.

– Какой?

– Не будем мудрить, сигнал тот же – «Дедушка приехал». Наши эскадрилью поднимут, прикроют.

Ого, эскадрилью истребителей! Видимо, в полковнике и документах наша разведка очень заинтересована.

– Товарищ майор, сопровождение ни к чему. Будут «мессеры» – дам сигнал. А если нет – под покровом ночи к линии фронта подойду, а уж потом пусть эскортируют. Немцы и над нашей территорией сбить могут.

– Верно, – вздохнул комэск, – только имей в виду, об операции никому ни полсловечка. О ней лично там знают! – комэск ткнул пальцем вверх. – Вывезешь – наградим, так и сказали. Ну, ни пуха!

– К черту! – Иван вышел. Задачу ему задали трудную.

На стоянке он нашел Илью.

– Проверь самолет, будет ночной вылет.

– Туда? – сразу понял бортмеханик.

– Именно! И оружие личное проверьте, а то небось паутиной уже все обросло.

– Обижаешь, командир.

От исправности самолета зависело все – жизнь экипажа, выполнение задания. Илья смотрел за самолетом, как мать за ребенком, и нареканий никогда не было.

Почему-то перед этим вылетом Иван волновался. Саша парень хороший, но опыта ночных полетов и посадок на неподготовленную полосу у него не было, да и задание какое-то необычное. Было ли чувство страха? Конечно! На фронте не боятся только дураки! Но человек должен преодолеть страх, смерть может прийти, откуда не ждешь.

Вылетели они в сумерках, и пока добрались до линии фронта, совсем стемнело. Иван рассчитал подлетное время, и выходило, что на точку они прибывают плюс-минус пять минут. Он часто поглядывал в окно, чтобы сориентироваться на местности. Минск обошел с юга.

– Вижу сигналы! – разом закричали бортмеханик и второй пилот.

Высота была невелика, пятьсот метров. Иван начал планировать загодя, убрав газ моторам – так на земле меньше слышен шум двигателей. Но совсем его не уберешь.

Он прошел низко над кострами и перед первым приказал второму пилоту:

– Считай секунды!

И потом:

– Конец.

Прикинули – полоса получилась около четырехсот метров. Вполне пригодна для посадки, а главное – взлета. Иван развернул самолет осторожно, «блинчиком», и сел у первого костра.

После пробега самолет встал. Двигатель Иван не глушил.

– Илья, открой дверь, осмотрись. И Савелию скажи, пусть он от пулемета не отходит.

– Есть.

Илья вернулся через несколько минут.

– Костры потушили. Какие-то люди возле них были видны, но они не подходят.

– Ладно, я сам. Саша, с кресла не вставай. Если стрельба начнется, сразу по газам – и взлетай.

Иван выбрался из пилотской кабины, прошелся по грузовой кабине и дернул за ногу бортстрелка:

– Не зевай!

По спущенной лестнице он спустился на землю. Костры уже погасли, только луна светила.

Навстречу Ивану, в зыбком мертвенном свете луны шел человек. Иван вытащил пистолет из кобуры, передернул затвор и, когда фигура приблизилась, приказал:

– Стой! Пароль!

– Дедушка приехал.

Иван успокоился и опустил пистолет.

Перед ним возник человек, и, если бы комэск не предупредил, Иван выстрелил бы.

Человек был в немецкой полевой форме с автоматом поперек груди. Видимо, он не торопился подходить, боясь получить пулю от кого-нибудь из членов экипажа.

– Фу ты, как немец!

– Вас же предупредили. Ты, летун, пистолетик-то убери…

Иван поставил курок «ТТ» на предохранительный взвод и сунул оружие в кобуру.

– И мотор глушите, ждать придется неизвестно сколько.

Иван забрался в самолет и заглушил мотор.

– Саша, сиди на месте. Если что, запустишь.

К Ивану подошел бортмеханик:

– Командир, там немец у самолета. – Голос бортмеханика срывался от волнения.

– Спокойно, Илья, это наша разведка. Еще не то будет.

– Фу! – облегченно выдохнул Илья.

Потрескивали, остывая, двигатели. Тишина полная.

Иван посмотрел на часы – половина второго ночи. Еще часа два, от силы – два с половиной можно подождать. Он выбрался из самолета.

Теперь людей в полицейской форме было двое. Один – в стальном шлеме; на цепочке, поперек груди поблескивала латунная бляха полукруглой формы. Ни дать ни взять – фельдполицай. Ряженые или служат у немцев на самом деле? Вопросы задавать было не принято, да никто бы и не ответил.

– Командир, закурить есть? – обратился к Ивану «фельдполицай».

– Не курю, – развел руками Иван.

«Немец» говорил по-русски чисто.

– Жаль, у немцев сигареты – дерьмо полное. «Беломора» бы или моршанской махорки…

В экипаже курил только бортстрелок.

– Савелий, – крикнул Иван, – закурить дай!

Бортстрелок подошел к открытой дверце и остолбенел. В темноте его глаза уже адаптировались, и картинку он увидел сюрреалистичную: стоящий у борта самолета командир преспокойно беседует с немцами.

– Не бойся, свои, – уловив его замешательство, невозмутимо отреагировал Иван. – Угости товарищей.

Савелий протянул едва начатую пачку «Беломорканала».

– А можно две? – протянул руку «фельдполицай».

– Бери всю пачку!

– Всю нельзя, вдруг увидят? Сгорю.

«Фельдполицай» прикурил и спрятал папиросу в кулак – огонек был виден издалека.

Время шло. Иван с тревогой посматривал на часы. Еще полчаса – и надо улетать.

«Немцы» тревожились тоже, переминались с ноги на ногу, и так же, как и он, поглядывали на часы. Видимо, заминка случилась, а может – и захват оберста сорвался.

«Даже если они привезут этого полковника, – думал Иван, – похищение не останется незамеченным, немцы выставят на дорогах посты. Как нашим «немцам» возвращаться? Все-таки смелые они люди, наверняка он так не смог бы – работать среди чужих».

Время истекло. Если он задержится еще хоть на четверть часа, то не успеет затемно перелететь через линию фронта.

– Все, парни, время вышло! Ждать больше не могу. А то и экипаж, и самолет угроблю.

Иван поставил ногу на стремянку.

– Илья, заводи! – крикнул он в чрево фюзеляжа. Повернувшись к «немцам», он уже хотел на прощание пожать руки этим мужественным людям, как вдруг заметил, что вдали, на грунтовой дороге, показался свет фар. Машину раскачивало на ухабах, но она не снижала скорости.

С дороги водитель свернул на поле и подъехал к самолету. Водительская дверца распахнулась, и оттуда выскочил немецкий офицер.

– Парни, оберста в самолет, я с ним. Машину отгоните подальше и прострелите ее из автомата. Надо подстроить все так, как будто партизаны напали.

«Немцы» выволокли связанного, с кляпом во рту полковника, и, не церемонясь, зашвырнули в фюзеляж. Привезший его офицер сказал:

– Спасибо за службу, бойцы. Даст бог – свидимся, – и сам залез в самолет.

Иван захлопнул дверцу – двигатели уже работали на холостом ходу. Пробежав в пилотскую кабину, он уселся в кресло.

– Экипаж, взлетаем! Илья, закрылки на взлет, двигатели на полный!

Взревели моторы, и самолет стал разбегаться. Толчок, другой – и «Ли-2» оторвался от земли и начал набирать высоту.

– Успеем до солнца? – спросил Саша.

– Должны. Если «мессеры» появятся, передашь на аэродром по рации открытым текстом «Дедушка приехал». Тогда наши истребители на помощь вылетят.

– Ни фига себе! Вот такая служба по мне! – заявил Саша. – А то – ящики в тыл возить!

Иван держал скорость почти максимальную – триста километров. Топлива достаточно, экономить его не было необходимости, а вот выгадать время – получится.

Едва они перелетели линию фронта, как на востоке показалось солнце. И почти сразу появились наши истребители, две пары.

Иван встретил их появление с тревогой, но Саша опознал силуэты и звезды на крыльях. Видимо, важная птица этот оберст, если его встречают с эскортом.

Без происшествий они добрались до своего аэродрома, сели и зарулили на свою стоянку.

Ведущий истребителей покачал крыльями на прощание, и истребители умчались.

На стоянке их уже ждали – черная «эмка» и крытый грузовик.

Когда Саша через окно увидел, как из самолета выходят немцы, он от удивления потерял дар речи. Ведь он, исполняя приказ Ивана, не выходил из пилотской кабины и не видел, кто садился в самолет.

– Фрицы? Настоящие?

– Один точно вайнахтсман.

– Это что, звание такое? Не слыхал.

– Эх, ты! Вайнахтсман – это Дед Мороз, только немецкий. Подарок привез нашему командованию.

– Быть не может, до Нового года еще далеко.

Экипаж дружно рассмеялся. Смеялись долго, утирая слезы, и не столько было смешно, сколько спадало нервное напряжение.

Два дня им дали на отдых, а потом были полеты в наш тыл – Архангельск, Горький, Саратов.

Ситуация на фронтах осенью сорок второго года складывалась очень тяжелая. Немец дошел до Волги, бои шли в Сталинграде, на Кавказе немцы штурмовали Моздок. С его взятием открывалась дорога к бакинской нефти и кавказским перевалам, за которыми уже была Грузия.

Уже год в блокаде был Ленинград. Немцы замкнули кольцо вокруг города 8 сентября 1941 года, бомбардировщики сожгли продовольственные Бадаевские склады. Людей зимой эвакуировали по льду Ладожского озера. В город шли машины с продовольствием, а обратно на Большую землю вывозили людей, в первую очередь женщин и детей.

Положение с питанием осажденных было катастрофическим. Осенью 41-го года воин получал 500 граммов хлеба, рабочие – 250 граммов, служащие и иждивенцы – по 125 граммов, и кроме хлеба – ничего.

Пока шли полеты в наш тыл, прошло полмесяца. Зарядили дожди. В один из пасмурных дней, когда тучи висели низко, угрожая разразиться ливнем, весь экипаж вызвали в штаб.

К начальству положено являться по форме, поэтому быстро подшили свежие воротнички, надраили сапоги. Иван, как командир, надел кожаный реглан, полученный несколькими днями ранее. Разноса не ожидалось, вроде не напортачили нигде.

В кабинете комэска, кроме самого майора, был политрук. У Ивана сердце екнуло – неспроста! Однако комэск выглядел довольным, улыбался, что бывало с ним редко.

Политрук встал и зачитал приказ по воздушной армии, где перечислялись награжденные, в том числе – весь экипаж Ивана. Он, как командир, получил медаль «За отвагу», остальные – «За боевые заслуги». Комэск каждому вручил удостоверение к медали и прикрепил медали к гимнастерке.

– Догадываетесь, за что? – спросил он у Ивана и подмигнул.

Иван понял – за доставку плененного полковника и нашего разведчика с документами.

– Давненько нашу эскадрилью не отмечали! – Комэск потер руки.

– Ради такого случая весь личный состав собрать бы, да это дело нереальное. Экипажи кто где, – вставил политрук. – Но на первом же общем собрании доведу до сведения всех. Есть у нас свои герои, на кого остальным равняться надо!

Политрук говорил казенными словами, прямо цитатами из газеты «Правда».

Комэск поморщился – политрук не так его понял. Воодушевлять массы на священную войну надо, но не так, а по-человечески, тепло.

– Торжественная часть закончена, приступаем к неофициальной. Награды отметить надо, положено по воинским традициям, чтобы не последние награды были. Начало положено.

Политрук протестующе дернулся, но майор не дал ему вставить слово:

– Только фронтовые сто грамм, наркомовские!

Поскольку политруку нечего было возразить, он только махнул рукой.

Майор достал из стола две бутылки водки и разлил ее по железным кружкам, коих оказалось шесть. Четыре – для экипажа, а оставшиеся две – политруку и комэску.

– С почином вас, парни! Он всего сердца поздравляю! Звонили мне оттуда! – Комэск ткнул пальцем вверх. – Очень ценный груз оказался, очень! Нами довольны.

Они чокнулись и выпили. В кружках было много больше ста граммов, но кто их на радостях считать будет? Закуски не оказалось, занюхали рукавами.

У парней из экипажа рты до ушей.

– Отдыхайте, парни, но пить больше не советую. Завтра вылет в Ленинград, правда – ночью. С утра грузиться будете, – предупредил майор.

Парни, гордые собой, вышли из штаба. В 1941–1942 годах награждали редко, и наградами заслуженно гордились. Это уже с 43-го года медали и ордена почаще вручать стали. Поэтому парни не застегивали ватники, а Иван оставил распахнутым реглан. Медали новые, блестят, внимание привлекают.

Аэродромный люд медали заметил сразу. Намеки на «обмыть надо» кончились застольем. Тут уж Илья подсуетился, технический спирт добыл, закуски немудрящей из столовой принес.

Иван пить не стал. Помнил он еще свои мучения, когда Савицкого хоронили. Поздравления пилотов, стрелков, механиков и техников других экипажей были приятны, чего скрывать. Допытывались они – за что же такие награды? Но награжденный экипаж, предупрежденный Иваном, отмалчивался или отшучивался, еще больше подогревая интерес.

В разгар застолья пришел их поздравить женский экипаж – они только что прилетели. Но, как водится, слухи расходятся быстро.

Девушки не пили, лишь пригубили. Повод для общения хороший, большинство молодые. Патефон принесли – гордость эскадрильи, танцы затеяли до самой полуночи.

С утра Илья развил кипучую деятельность. Едва проснувшись и приведя себя в порядок, он подошел к Ивану:

– Деньги давай.

Деньги у Ивана были – по денежному аттестату получал. Другие, у которых семьи были, им отослали. А ему куда отсылать? И тратить особо некуда было. Хоть довольствие и невелико, а за несколько месяцев скопилась изрядная сумма.

– Сколько и зачем?

Иван подумал – не похмелиться ли хотят? Однако Илья его приятно удивил:

– Сколько можешь, сколько не жалко. Но учти – без отдачи.

– Да ты объясни, зачем?

– Чудак-человек! Мы в Ленинград летим, там люди от голода умирают. Картошки хочу купить. Мешок, два – как получится. Деревня-то рядом.

Иван поразился – как же он сам не додумался? Ну, Илья, мудрая голова! Он вытащил из кармана все деньги, которые были у него в наличии – целую пачку, и отдал Илье, не считая.

– Держи.

– Многовато тут, – начал сомневаться Илья. – Может, хоть немного себе оставишь?

– Бери-бери. И Савелия возьми в помощь, все равно дурака валяет.

– Уже припряг. Он тележку возить будет, на которой авиабомбы подвозят – не на себе же картошку тащить?

Илья ушел. А Иван в душе корил себя – ведь они с Ильей почти одногодки. Почему же Илья додумался, а он, Иван, – нет? Даже как-то обидно стало. Он командир самолета и сам должен был пример подать. В Ленинграде люди от голода на улицах падают, дети умирают от дистрофии. А на поверку оказалось, что Илья-то почеловечнее будет, подушевнее.

Часа через два Илья заявился вместе с Савелием:

– Картошку в хвост загрузили.

Был в хвосте маленький отсек за дверью – почти треугольный. Там хранились чехлы для моторов, колодки для стоянки, нехитрый инструмент.

На грузовиках подвезли груз – ящики с патронами Тульского патронного завода. Илья груз по самолету распределял. Груза немного, но тяжелый! Под конец еще два больших, но легких ящика с медикаментами на патронные ящики уложили.

– Командир, я немного отлучусь, – попросил Илья.

Иван кивнул.

Илья вернулся вскоре и принес ящик американской тушенки.

– Украл? – насторожился Иван.

– Обижаешь, командир. Купил, не все деньги на картошку потратил. Места знать надо.

Ну да, места. Только с покупкой так быстро не обернешься. Небось у интенданта же и купил. Всегда найдутся люди, готовые на любой беде нагреть руки. Воистину – кому война, а кому мать родна.

Иван направился на дальнюю стоянку – туда недавно зарулил самолет, экипаж которого в Ленинград уже летал.

С началом блокады все аэродромы рядом с городом оказались под немцем. Руководство города решило построить аэродром в поселке Сосновка, что на окраине был, – ранее там располагался летний лагерь Осоавиахима. А вокруг дачи, красивейшие места отдыха. Силами рабочих и саперного батальона оборудовали взлетно-посадочную полосу. Аэродромом эту площадку назвать было трудно: бетона на полосе нет, да и заход на нее непростой, особенно ночью. Немного промахнулся с заходом – как раз над немцами. Не успел высоту при взлете набрать, а перед носом уже городские дома стоят. К тому же немцы, услышав звук авиационных двигателей, зачастую стреляли по Сосновке из орудий. В общем, одна головная боль.

Командир рассказал, что в Ленинграде и пригородах действуют несколько аэродромов.

– На полетной карте они обозначены. На нескольких из них я был, скажем – в Янино. Там «транспортник» укрыть негде. Истребители – те в капонирах. Потому сел – быстро груз выкидывай, грузи что дают и улетай к чертовой матери. Есть Комендантский, но не советую. Все время немцы или из орудий обстреливают, или бомбят, если какое-то движение заметят. Паршиво. Сосновка лучше, но там полоса плохая. Когда взлетаешь или садишься, тучи пыли поднимаешь, себя демаскируешь – тогда жди снарядов. По мне же, если сел там, сразу глуши моторы, меньше пыли будет.

– М-да, картина безрадостная.

– Ночью лучше в Сосновку. При посадке синими фонарями подсвечивают, и пыли не видно. Но опять же, пыль – только в сухую погоду. Если моросит, что в Ленинграде часто бывает, никакой пыли нет. Сама ВПП – от Ольгинского пруда в направлении Суздальских озер протянулась.

Пилот достал карту и разостлал ее на земле.

– Смотри, вот здесь. Со стороны Ладоги заходишь, тут вираж – и полоса перед тобой. На малом газу подходи. После полосы на небольшом удалении здания лесного института и Политехнического. Как сел – бей по тормозам.

– Сложновато, особенно ночью.

– А ты думал! Но наши туда летают.

Как позже узнал Иван, в Сосновке базировались 44-й бомбардировочный авиаполк, 159, 44 и 26-й истребительные, 22-я отдельная эскадрилья связи, 13-я отдельная разведывательная, 6-й транспортный авиаотряд. Именно там приземлялся легендарный Г. К. Жуков и улетал оттуда А. А. Жданов.

По обеим сторонам от взлетно-посадочной полосы, в лесу, укрывались самолеты, были отрыты землянки для летчиков и технического состава, располагались склады горючего и боеприпасов. А летом 42-го года рядом с аэродромом, в лесу, разместилась спецшкола № 2, готовившая диверсантов. Часть их планировалось забросить в немецкий тыл, других оставить в городе в случае захвата его немцами – им готовили тайники с взрывчаткой, взрывателями, оружием. Зачастую все это размещали в ложных могилах на кладбищах.

Иван рассчитал полетное время. Если лететь напрямую, то Ленинград недалеко, чуть более шестисот километров, два часа с четвертью лета. Но сейчас придется обходить Калинин с северо-востока, выходить на Ладогу, лететь на бреющем и с севера подходить к аэродрому. Крюк получался изрядный. Курвиметром по карте измерил, и выходило, что без десяти километров – восемьсот. Но, как говорится, гладко было на бумаге, да забыли про овраги…

Вечером получил «добро» на вылет. Было еще светло, полосу хорошо видно.

Поднялись на три тысячи метров. Кучевая облачность, в воздухе болтанка. Но облака – к лучшему. Случись нападение «худых», можно спрятаться в облако.

По расчетам, поскольку местами летели вслепую, уже должна быть Ладога. Озеро большое, что море.

Начали снижаться, увидели отблески воды. Солнце уже село, звезд за тучами не видно. Шли над самой водой, ориентируясь по высотомеру. Пятьдесят метров высоты для «транспортника» мало, при неосторожном маневре, слегка потеряв скорость и высоту, можно задеть крылом за воду. Это с виду вода мягкая, а на скорости становится твердой, как бетон. Задел – и крыло отлетит. Видел уже Иван на северах, как случались такие происшествия.

К пригородам Ленинграда выскочили неожиданно. Внизу – ни одного огонька, благо – в городе и возле полно рек и каналов.

Иван убрал скорость до минимума и сориентировался. В Сосновку уже сообщили по телефону о его прибытии, поэтому Иван вышел в эфир и сообщил номер борта. Посадочная полоса должна была быть где-то совсем рядом, но пока он видел только темные громады зданий.

Слева вспыхнули, скорее – неярко зажглись синие лампы, обозначив полосу. Иван немного довернул и аккуратно притер шасси к полосе.

Лампочки тут же потухли.

Помня наставления пилота в Москве, Иван сразу же нажал на тормоза. Плохо, что нельзя самолетные фары включить, аэродром демаскирует.

Но тут перед «транспортником» возникла фигура с фонариком и лучом света указала направление, куда следовать на стоянку.

Едва заглушили двигатели, самолет накрыли маскировочной сетью, и голос из темноты произнес:

– Огонь не зажигать, охрана аэродрома будет стрелять без предупреждения.

Строго у них, да ведь ситуация напряженная.

К самолету подъехал грузовик, и два солдата стали перегружать ящики с патронами в кузов. Одним рейсом не обошлись, пришлось делать три. Но за разгрузкой было потеряно время, наступал рассвет.

С аэродрома взлетали и приземлялись самолеты.

Когда глаза Ивана привыкли к темноте, он увидел замаскированные самолеты – да много. Он отправился в штаб, сдал документы на груз.

– К вечеру детей привезут, ночью вылет, – предупредили его в штабе. – А вы можете пока отдыхать, землянки рядом со стоянками.

Иван вернулся к стоянке и предупредил экипаж о ночном вылете и о детях, которых им предстояло вывезти отсюда.

– Кстати, командир, картошку и консервы определить куда-то надо, – напомнил Илья.

– Точно! Пойду снова в штаб.

– Да сами вывезем! Выпросим тележку – и все дела.

– С аэродрома? А если охрана задержит? У тебя документы на картошку есть? То-то же!

Иван вернулся в штаб и объяснил ситуацию.

– Сразу бы сказал, мил человек! Продукты – это хорошо! А сколько картошки?

– Три мешка. Да еще тушенка – экипаж на свои деньги купил. Хотели бы отдать в детский дом, или… ну, я не знаю… в школу, может быть…

– Знаешь что, старшина, дам я тебе, наверное, грузовичок. Водитель местный, город знает – с ним и отвезете. Через два квартала детский дом есть, не возбраняется визит всем экипажем. Детишкам радость, а вы посмотрите, как ленинградцы живут.

Вскоре к самолету подъехала «полуторка» – еще довоенного выпуска: с круглыми крыльями над передними колесами, двумя фарами. Машины военного выпуска крылья имели прямоугольные, и фара была одна – на левом крыле. Водитель был из БАО – батальона аэродромного обслуживания. Был он худ, кожа лица бледная, под глазами отеки. Однако и старым, с точки зрения Ивана, назвать его было нельзя, так, лет сорока.

– Меня начштаба прислал. Вас, что ли, в детдом везти?

– Нас.

Экипаж живо перегрузил мешки с картошкой и ящик тушенки. Иван уселся на сиденье в кабине на правах старшего, остальные забрались в кузов. Дороги были разбиты, все в воронках от снарядов и бомб.

Иван осматривал город. Первое, что его удивило, даже поразило – так это надписи на стенах домов: «Граждане! При артобстреле эта сторона улицы опасна!» Ни в Москве, ни в других городах он такого не видел.

Недалеко от перекрестка стоял на рельсах трамвай. В городе электричества не было, электротранспорт стоял. С одной стороны трамвай был обложен мешками с песком, делающими его похожим на баррикаду.

Людей на улицах было мало, магазины закрыты, оконные стекла крест-накрест были заклеены бумагой. На крышах некоторых домов видны зенитные установки.

Чувствовалась близость фронта: некоторые здания были полностью или частично разрушены, по улицам ходили милицейские и военные патрули. Но их машину никто не останавливал – на лобовом стекле висел пропуск.

До детского дома добрались быстро.

– Вам сюда? – спросил водитель.

– Нам все равно.

Иван выбрался из кабины, поднялся по ступенькам и вошел в здание. Коридор был пустынный и холодный. А ведь в детских учреждениях всегда шумно – крики, визг, топот. Странно. Не эвакуированы ли дети?

Иван прошел по коридору, читая вывески. Ага, «Директор». Он постучал. Помедлив секунду-другую и не дождавшись приглашения, толкнул дверь и вошел.

За столом сидела молоденькая девушка, одетая в пальто. Голова ее была покрыта шалью.

– Простите, мне бы директора, – начал разговор Иван.

– Я директор.

Господи, да сколько же ей лет?

– Я летчик, из Москвы. Мы привезли важный груз, а с ним – немного продуктов. Возьмете?

– И вы еще спрашиваете? – сразу оживилась девушка. – Конечно! Несите.

– Куда?

– Я покажу. – Директриса вышла на крыльцо.

Экипаж выгрузил мешки, коробку, груз перенесли в подсобку.

Грузовик уехал.

– Что здесь?

– Картошка подмосковная, как видите – три мешка. А в ящике американская тушенка.

По щекам девушки покатились слезы.

– Даже не знаю, как вас благодарить! Мне где-нибудь надо расписаться?

– Нет, мы сами все это купили.

– Спасибо. Хотите с детьми познакомиться?

– Хотим, – Иван просто хотел удостовериться, что дети в доме есть.

Они поднялись на второй этаж.

– Мы всех детей в одну большую комнату собрали. Так теплее и проще одной «буржуйкой» натопить.

Девушка открыла дверь, ведущую в комнату, и экипаж вошел.

Это был шок.

На кроватях лежали маленькие скелеты. Головки детей были стрижены наголо, тела не просто худые – изможденные, ручки – как спички.

У Ивана ком в горле застрял. Он не ожидал, что будет настолько плохо. Но одновременно понимал, что он командир, на него подчиненные смотрят. И потому он очень быстро взял себя в руки:

– Здравствуйте, дети! – поприветствовал он малышей.

В ответ – тишина, только слабое шевеление под одеялами. Потом раздался тихий голос:

– Дядя, вы поесть принесли? Хоть кусочек хлеба?

И взгляд у ребенка такой, что Иван едва не заплакал. Он повернулся и вышел, а следом за ним – и весь экипаж. О чем можно было говорить с голодными детьми? Можно не есть день, два, неделю – они терпели недоедание год с лишним. А ведь растущие организмы требуют еды… Потому в детдоме и тишина такая, что сил бегать нет.

Иван повернулся к директрисе:

– Просьба у меня…

– Да, я вас слушаю.

– Не давайте сейчас детям много еды. Знаю, звучит кощунственно. Но если сейчас картошку сварить и накормить их, может случиться заворот кишок, и они умрут.

– Ну что вы! Мы понемногу. Суп замечательный сварим – картошечка, банка тушенки. Лука бы еще или зелени… Им витамины нужны, они ведь дистрофики все. Мы теперь с едой, недели на три растянем. Вы не думайте, нам макароны привозят, крупы – не часто, правда. Но сейчас всем трудно, особенно тем, кто на фронте.

– Вывезем понемногу всех, – постарался ободрить директрису Иван.

– Да, я слышала. То один детдом закроют, то другой, потому как детей эвакуировали. А их меньше не становится. То родителей снарядом убили, то взрослые от голода умерли. Так их всех жалко! Спасибо вам за продукты.

– Это вам спасибо за то, что держитесь, – Иван обнял девушку. Даже сквозь пальто чувствовалось, какая она худая.

Экипаж покинул детдом.

Они долго шли молча, переживая увиденное. Никто не ожидал увидеть вместо детей маленьких старичков, истощенных и с потухшими глазами.

– Эх, зря, не додумали мы! – вдруг сказал Илья.

– Ты о чем?

– Яблочек бы еще мешок купить надо было. Витамины детскому организму полезны.

– Если еще раз полетим, луку прикупим, – добавил Савелий. – От цинги хорошо, я читал.

Иван полагал после детдома в центр сходить, на Исаакиевский собор поглядеть, на Невский проспект. Не был он в Ленинграде, или, по-современному говоря – в Санкт-Петербурге – никогда, и потому хотел воспользоваться случаем. Но после посещения детдома все желание пропало, и потому, не сговариваясь, они направились к аэродрому – все были потрясены увиденным.

У аэродрома Иван предупредил:

– Для тех, кто здесь служит, увиденное нами – не новость. А на своем аэродроме молчите. Дойдут разговоры до политрука или особиста – пришьют пораженческие настроения.

– А… – попытался что-то сказать Саша, но Иван жестко перебил его:

– Отставить! Я сказал – языки проглотить!

Ужин в летной столовой был скудным. Жиденький супчик, серые, слипшиеся макароны, чай с хлебом. Но Ивану кусок в горло не лез.

После ужина занялись подготовкой самолета. Заправили, Илья проверил моторы.

Едва начало темнеть – а в Ленинграде темнеет поздно, около одиннадцати вечера, и ночь короткая – на грузовиках привезли детей, закутанных в пальто, шали, какое-то тряпье. Экипаж помог перенести детей в самолет. С детьми были женщины со скромными узлами.

– Вещи? – спросил Савелий.

– Документы на детей, вещей нет.

Как только стемнело, экипажу дали команду на взлет. Детей разместили в грузовой кабине, заполнив ее до отказа. Однако весу в них оказалось очень мало, и самолет поднялся легко.

Над Ладогой снова полетели низко.

Видимо, ориентируясь на звук моторов, немцы выпустили очередь, но трассирующие снаряды прошли мимо.

Над своей территорией Иван дал полный газ. К черту экономию топлива, детей быстрее доставить надо. Еще на подлете он сообщил по радио, чтобы к стоянке пригнали транспорт.

После посадки, уже в три часа ночи к стоянке пригнали автобусы довоенной постройки. И снова экипаж помогал перегружать бесценный груз.

Только после всего Иван направился в штаб – доложить о выполнении задания.

Комэск выслушал его, помолчал.

– В городе был?

– Пришлось, – не стал кривить душой Иван.

– Как там?

– Мы в центр не ходили, но на улицах пустынно. Голодно там, – неожиданно вырвалось у Ивана.

– Продукты брал? – понизил голос комэск.

– Брал. Картошки купили, в детдом отвезли.

Иван решил говорить правду – не преступление же он совершил. И не из закромов Родины взяли, на свои кровные купили.

– Молодец! – Майор вышел из-за стола, пожал руку Ивану.

– Это не я молодец, бортмеханик мой надоумил, – признался Иван.

– Все экипажи провизию туда возят. И молчат, как партизаны. Можно подумать, я не человек, осуждать буду. Ты знаешь, Скворцов, для меня это – как проверка экипажа. Если в Ленинград летел и продукты взял, стало быть – человек, не только о себе или службе заботится. Вроде как проверка на наличие душевных качеств.

Иван в первый раз слышал такие слова от майора. Полагал – перед ним кадровый военный, службист до мозга костей. А вот сейчас майор открылся ему с другой стороны, и это приятно удивило. Не очерствел человек душою на войне, а это не всем дано.

– Передай экипажу мою благодарность. А теперь иди, отдыхай, заслужили.

Экипаж и в самом деле устал. Две бессонные ночи и полет отобрали много сил и нервов.

Утром их никто не беспокоил. Ревели моторы, по коридору ходили люди, но экипаж отсыпался.

Днем бортмеханик проверял самолет, готовил его к полетам – ему на стоянке работы было больше всех.

Иван поглядел на небо: хмурое, вот-вот дождь пойдет. По ночам уже прохладно, чувствуется приближение зимы. В прошлом, 41-м году зима была ранней, очень снежной и морозной. Какой она будет в нынешнем году?

Полосатый «чулок» у КДП надулся ветром и лежал горизонтально.

Иван отправился к метеорологам:

– Погоды на два дня не будет! – заявила полковой специалист по погоде. – Сильный ветер, облачность, дождь.

– Порадовали, – хмыкнул Иван.

– Все ходите и ходите, как будто погода от меня зависит. Вы сегодня уже двадцатый, – в сердцах бросила женщина.

И в самом деле, зарядили дожди. Два дня экипаж просидел в комнате – кому охота мокнуть? Травили байки, каких у авиаторов всегда много – о везунчиках, об интересных и смешных случаях.

Авиаторы – так уж издавна повелось – были людьми суеверными. Они, например, никогда не говорили слова «последний», заменяя его словом «крайний», не фотографировались перед полетами, не брились, перед вылетами не подшивали свежих подворотничков.

В столовой после обеда прослушали сводку Совинформбюро. Везде, по всем фронтам велись тяжелые оборонительные бои. После таких сводок лица пилотов мрачнели.

Ивана после прослушивания иногда прямо-таки подмывало сказать, как пойдут дела на фронте дальше и когда мы войдем в Берлин. Но скажи об этом – и можно прослыть дурачком или сумасшедшим. Немцы на Волге – о каком Берлине речь? Поэтому, несмотря на то что ему хотелось парней обнадежить, он держал язык за зубами.

Воспользовавшись непредвиденной передышкой, они сходили в баню и поменяли белье. На фронте возможность помыться выпадала редко и потому была радостью, событием. На полевых аэродромах мылись в палатках, воду грели в бочках на пусковых подогревателях, похожих на большие паяльные лампы. Каждому выдавался маленький кусочек мыла. В такие дни работал парикмахер из БАО.

После помывки сидели в предбаннике. Мужики мечтали о пиве с рыбкой или раками. На войне Иван пива не видел ни разу – не до того стране было.

Наконец распогодилось, возобновились полеты, и стоянки наполовину опустели – из самолетов остались только те, экипажи которых выполняли ночные полеты в немецкий тыл. Да и экипажи уже получили задания.

Ивану предстояло лететь в Белоруссию, в леса под Могилевом. Предполагалась посадка, высадка радистов, выгрузка боеприпасов и в обратный путь – загрузка раненых. Ничего необычного, сколько уже таких полетов выполнено.

Ящики с патронами загрузили еще днем, а к вечеру, после ужина, привезли радистов. У каждого было по два увесистых «сидора»: рация, запасные батареи, оружие и боеприпасы. Парни были молодые, необстрелянные, похоже – сразу после курсов. Они нервничали, хотя и пытались это скрывать. Для них это был первый вылет, и сразу – в немецкий тыл. Тут и люди постарше да и поопытнее нервничать будут.

Уселись в самолет, получили разрешение на вылет и взлетели. Радисты сразу прилипли к окнам – но что в них увидишь? Темень, в населенных пунктах – светомаскировка.

Иван забрался повыше, на четыре тысячи метров – над облачностью шел.

В расчетное время снижаться стал, привычно заложило уши.

Весь экипаж прильнул к окнам, высматривая условные сигналы.

Пять костров, разложенных в ряд, первым увидел второй пилот. Садиться надо было справа от них, как было сообщено в радиограмме.

Иван сделал полукруг, выходя в створ сигналам, аккуратно притер самолет возле первого костра, убрал обороты у моторов и нажал на тормоза.

Однако земля на поле была пропитана влагой, трава стояла высокая, мокрая, скользкая, и скорость самолет снижал медленно. Хуже всего было то, что фары включать было нельзя, а без них невозможно было увидеть, что впереди.

Они остановились, оставив костры далеко позади. Иван хотел развернуть самолет и подрулить к кострам, да не тут-то было. Колеса шасси по ступицы увязли в земле и держали самолет, как якорем.

Иван сначала попытался дать газ моторам. Они ревели, хвост самолета поднимался, но сам самолет с места не двигался.

Холодный пот пробил Ивана с головы до ног. Если бы это случилось на аэродроме – не страшно. Тягач подогнали бы, или трактор, и моментом вытащили бы. А где их в тылу немецком возьмешь?

Он заглушил моторы – чего шуметь попусту? Видно, место для посадки подыскивал человек неопытный. Луг широкий и длинный, а земля влажная, последствий не учли, вот и вляпался экипаж.

Бортмеханик открыл дверь, и к самолету подбежали партизаны.

– Эй, летуны, чего так далеко от костров укатились?

Илья не выдержал и в сердцах обматерил спрашивающих:

– Самолет десять тонн весит! Кто же такое влажное и гиблое место для посадки выбрал? Чего теперь делать?

– Разгрузим, лошадей подгоним и выдернем.

К самолету подогнали подводы, перегрузили ящики с боеприпасами.

Иван с Сашей тем временем осмотрели шасси, обошли вокруг самолета. Еще бы сотню метров вперед прокатились – и в деревья уткнулись бы. А теперь один вариант: самолет лошадями вытащить – это если получится, конечно, потом развернуться и по своим следам взлетать. Колеи видны, там земля уже немного уплотнена. А вот как раненых брать? Груженый самолет с влажной площадки может и не взлететь.

Когда партизаны вернулись с лошадьми, Иван объяснил командиру ситуацию.

Лошадей привязали за постромки к общей веревке, которую зацепили за дутик – хвостовое колесо. И моторами ведь не поможешь, винты в другую сторону тянуть будут.

Лошади стали тянуть самолет, партизаны и экипаж тоже толкали.

Общими усилиями продвинув самолет метра на два-три, они выдохлись. В колею, под колеса досок бы бросить, только где их взять в этих условиях?

Несколько партизан побежали в лес и срубили жердины. Но при попытке вытолкнуть самолет они ломались.

Общими усилиями да с пятой попытки, когда Илья бросил под каждое колесо по брезентовому чехлу от моторов, удалось продвинуть самолет еще метров на тридцать назад.

Илья обошел самолет.

– Надо попробовать развернуть.

Они завели лошадей с правой стороны, благо – дутик мог поворачиваться. Поднять хвост руками нечего было и думать: и людей мало, и хвост тяжел. У них получилось поставить самолет колесами в колею, только вот все в грязи вывозились и устали.

Иван решил запустить двигатели и продвинуться вперед, где посуше, откуда уже взлететь можно было.

Завели моторы, Илья встал впереди самолета. Иван дал газ, и самолет медленно пополз вперед. Увидев это, Илья тут же поднял над головой скрещенные руки. В авиации это сигнал – глуши двигатели.

Иван послушно выключил моторы и открыл подвижную форточку.

– Колеса не едут, – прокричал снизу Илья. – Грязью все забило, юзом идут.

Бортстрелок, механик и партизаны принялись счищать с колес налипшую грязь. Инструментов не было, и делать это им приходилось руками. Ну хоть бы одна лопата в отряде была!

Иван с тревогой посмотрел на часы: если через час они не вызволят самолет из грязи и не взлетят, через фронт затемно не перебраться. Вот же дрянная ситуация!

Партизаны посовещались между собой.

– Сейчас мы еще лошадей пригоним.

Двое ушли в лес, а к Ивану подошел командир отряда, видимо – из кадровых военных. Армейская форма сидела на нем ладно, без морщин и складок, но была без знаков различия.

– Сейчас выпрягут лошадей из повозок, на которых лежат раненые. Если самолет вытащим на сухое, вы их заберете, и повозки уже будут не нужны.

Иван в ответ только вздохнул. А если не удастся? Бросать исправный самолет и всему экипажу уходить в партизаны? Ну, самолет можно и сжечь, чтобы врагу не достался. Но поднимется ли рука уничтожить исправный самолет? Он ведь не раз вывозил их из опасных ситуаций, жалко машину.

Через полчаса партизаны вернулись на лошадях. Трое – верхом, а одна лошадь тянула пустую повозку.

– Повозку-то зачем? – не понял командир.

– А мы с других повозок борта сняли. Доски хорошие, мы их под колеса подложим.

Идея была верной.

Они уложили в колею доски – к тому времени колеса уже очистили от грязи.

Грязный, как трубочист, Илья крикнул Ивану:

– Командир, пробуй!

Иван забрался в кабину и запустил моторы. Прогрев моторы пару минут, он добавил газ, и самолет натужно пошел. Основное шасси шло по доскам, но дутик юзом волочился по земле, тормозя ход.

Когда самолет выбрался на сухое место, Илья принялся очищать хвостовое колесо. Маленькое по сравнению с основным колесом, оно было просто не видно под огромным слоем липкой грязи.

Иван выбрался из самолета.

– Везите раненых, только быстро. Время уходит, скоро рассвет.

Пока привезли раненых и разместили их в фюзеляже, миновал час. Иван только головой качал от огорчения: они уже явно не успевали пересечь линию фронта до рассвета. Он надеялся на подходе к линии фронта опуститься до бреющего полета. Тогда с немецких истребителей, если таковые появятся, засечь самолет будет сложно.

Немцы любили барражировать на трех-четырех с половиной тысячах метров. Правда, была опасность поражения от пулеметного огня, но Иван надеялся, что угловая скорость велика и они не успеют прицелиться. Самолет-то броневой защиты не имеет, не штурмовик. Пара попаданий в главные узлы или моторы – и конец. Пожар на самолете – дело страшное. А парашютов ни у кого из экипажа или раненых нет.

Они взлетели. Тяжко разбегались: грунт паршивый, влажный, самолет нагружен. Но в воздух поднялись. Илья на радостях закричал «Ура!».

Иван дал моторам полный газ. Был небольшой встречный ветер, но триста километров самолет выжимал. Потрепанному ветерану трудновато было выдерживать такую скорость: моторы ревели, по фюзеляжу периодически пробегала дрожь.

Затемно они успели миновать Чериков, Кричев и уже были над Смоленщиной.

Пока Саша держал штурвал, Иван уткнулся в карту. На ней синим крестиком, согласно данным нашей агентурной и авиаразведки, были отмечены немецкие аэродромы, и их лучше обойти стороной. Там и зенитное прикрытие сильное, и истребителям взлететь и догнать практически безоружный самолет много времени не надо.

Рославль Иван решил обойти с юга – там аэродром. Потом курс на девяносто, на Брянщину, через Вербежичи, параллельно шоссе Брянск – Калуга, только севернее держаться надо. А там уже и фронтовая полоса. Затем Московская область. Крюк получался, но зато безопаснее было, и топлива хватало.

Солнце предательски вставало и било лучами в лобовые стекла. Хоть бы пасмурно было, тучи бы набежали – так нет, на небе ни облачка, все ветром унесло.

Если уж не везло, так по-крупному. Сначала при посадке чуть в грязи не утонули, а потом из Козельска пара «мессеров», промышлявших свободной охотой, взлетела. На беду Ивана, они направились на север и как раз пересеклись курсами над Павлищево.

Немцы сначала глазами своим поверить не могли – как это так? Русский «Ли-2» внаглую, посветлу? Высоту набрали, осмотрелись – не видно ли истребителей в качестве прикрытия? Но поскольку опасности не увидели, то решили атаковать – цель-то уж больно заманчивая. Тихоходный «транспортник» над оккупированной территорией. Если русский вызовет по рации подмогу, так она не успеет, и личный счет пилотов люфтваффе пополнится – как и кошелек.

Иван, сидевший в левом крыле командира, увидеть приближавшиеся справа «мессеры» не мог, а Саша прозевал. Их увидел только бортстрелок Савелий, когда они набрали высоту.

– Командир, – раздался в наушниках его голос, – сверху два «мессера»! Полагаю – атаковать собираются.

Иван чертыхнулся – до своих меньше получаса лету, и отдал от себя штурвал. Сейчас их спасение было в малой высоте, немцы снизу атаковать не станут. Кроме того, расцветка «Ли-2» сверху камуфляжная, увидеть и прицелиться тяжелее.

Он успел снизиться до ста метров, когда услышал, как загрохотал крупнокалиберный пулемет Савелия. Значит, немцы близко и атакуют. Управляя элеронами, он попытался скользнуть влево. Трассы пронеслись правее, а над «транспортником» с ревом промчалась пара «худых». И тут же с набором высоты – крутой вираж.

Савелий стрелял короткими очередями, экономя патроны, но что один его пулемет против четырех пушек «мессеров»?

Немцы зашли сзади, и теперь стрелять по ним мешал киль.

– Командир, отверни немного! – закричал бортстрелок.

Иван начал выписывать «змейку» – так на короткое время открывался «мессершмитт». Тут же заработал УБТ Савелия.

Ведущий немец не выдержал огня в лоб и отвернул, но на его место встал ведомый.

Иван снова сделал плавный поворот – и вновь заработал УБТ.

Немцы решили взять «транспортник» в клещи, и разошлись в стороны.

– Илья! Давай в нижнюю стрелковую точку! Не попадешь, так отпугнешь.

Немцы прекрасно знали, что бортстрелок на «Ли-2» один. Истребители начали сходиться, держа «транспортник» в перекрестье прицелов.

Илье и Савелию договориться бы, но они оба одновременно открыли огонь по правому борту.

Нижняя стрелковая установка была калибром 7, 62 мм – там стоял пулемет ДА – Дегтярев авиационный. Для авиации он был слабоват, винтовочного калибра.

Но самое поразительное было то, что они оба попали. Трассы их пулеметов сошлись на «мессере». От него полетели куски обшивки и сразу повалил дым. С переворотом «мессер» ушел от огня, но ему не хватило высоты, и он, врезавшись в землю, взорвался.

Зато второй, пользуясь превосходством в скорости и вооружении, подобрался к «транспортнику» совсем близко и открыл огонь из всех стволов. Снаряды и пули ударили сначала по фюзеляжу, и находящиеся в нем раненые получили новые ранения. Из грузовой кабины доносились крики боли, стоны и проклятия.

В последний момент перед тем, как отвернуть, немец успел из пушки попасть по кабине пилотов. Боковое стекло не было бронированным и не защитило от снарядов. Грохот, вспышки!

На какой-то миг Иван потерял сознание, а пришел в себя в кабине «Як-52». Впереди, перед лобовым стеклом торчала неподвижная лопасть винта, а за ним вращалась земля. Нет, не земля – это штопорил самолет, а в наушниках раздавался крик:

– Выводи! Ручку на себя, правая нога вперед!

Все действия он выполнил моментально и автоматически. Высота была маленькой и стремительно сокращалась, но самолет вышел из штопора.

Иван довернул нос самолета на взлетно-посадочную полосу, успел выпустить шасси и притер самолет на полосу. Обычно за ревом двигателя никаких других звуков не слышно, но сейчас ему был слышен шорох шин и скрип в кабине – как у старого автомобиля.

Он притормозил, повернул на рулежную дорожку и остановился – докатиться до стоянки инерции уже не хватило. Открыв фонарь кабины, Иван с наслаждением вдохнул воздух. Неужели с перепугу или от волнения все события ему пригрезились?

К самолету бежали люди – инструкторы и курсанты. Как же, можно сказать – чрезвычайное происшествие, чудом трагедии не произошло.

Иван отстегнул привязные ремни, потом подвесную систему парашюта и хотел уже выбраться из кабины, но почувствовал, что ему что-то мешает. Это был кожаный реглан. Стало быть, он на самом деле на войне побывал. И штурмовик, и «Бостон», и «Ли-2» ему не пригрезились.

Расстегнув пуговицы, он раздвинул полы реглана, выбрался на крыло и спрыгнул на землю. Тут уже и толпа подбежала.

– Ты чего… – хотел наброситься на него инструктор и оторопел. Перед ним стоял Иван, но не тот, который уходил отсюда в свой первый самостоятельный полет. Не юноша, едва скрывавший радость и волнение в ожидании своей первой встречи с небом, а волевой и решительный молодой человек.

Инструктор оглядел Ивана: кожаный реглан, под ним военная форма, на петлицах четыре треугольничка – старшина, на груди медаль. Улетал же он, как и другие курсанты, в темно-синем комбинезоне. Его форма смутила многих, поскольку люди понимали, что переодеться в тесной кабине самолета, да еще и в полете невозможно. Вид Ивана вызвал у присутствующих шок.

Иван стянул с головы шлемофон и положил его на крыло самолета.

– Похоже, лентяй твой техник, топливный фильтр вовремя поменять надо было, – и сделал резкое движение кулаком, как будто хотел ударить инструктора в солнечное сплетение. Тот отшатнулся.

– Саечка за испуг!

Иван повернулся и пошел к воротам. Ну их к черту, эти полеты. Сыт по горло, налетался. Мальчишество кончилось, надо просто жить.

Content

Корчевский Юрий Григорьевич
Пилот-смертник. «Попаданец» на Ил-2

Глава 1. Катастрофа

Глава 2. Особист

Глава 3. «Лаптежники»

Глава 4. Своих не бросаем

Глава 5. Трибунал

Глава 6. Госпиталь

Глава 7. «Торпедоносец»

Глава 8. Спасение из пучины

Глава 9. Дуглас, да не тот

Глава 10. Особое задание