ЛОШАДИ ЛЕТАЮТ ПОЛТОРЫ МИНУТЫ

Прости меня, Сиена. Я была с тобой только десять тысяч секунд. Я мало видела, мало поняла и, конечно, все переврала. Большое нахальство — писать сказку после столь краткого знакомства. Но мне очень хотелось.

И получился город цвета охры, с мальчишками, погонями, призраками, с капитаном Гвидориччо в плаще с синими ромбами и золотыми листьями, с лучшим в мире мороженым… И с палио, конечно.

29 июня

Глава 1

Откуда берутся сестры

— Мама, мама! Черепахам опять досталась лучшая лошадь!

Маттео вбежал в кухню, прыгая через ступеньки.

— О Cristo porko Madonna! — взвыла Франсуаза и швырнула поварешку в кастрюлю с готовым мороженым. Мороженое утробно чвякнуло, засасывая поварешку.

— Дорогая, ты опять ругаешься при ребенке, — мягко упрекнул папа.

— Молчи, негодное отродье черепахи! — воскликнула мама. — Кстати, ребенок уже привык за двенадцать лет, так что переживет. Маттео, а почему ты решил, что их лошадь лучшая?

— Мама, это Черный Горбун! — сказал Маттео, наблюдая, как поварешка медленно погружается в пучину мороженого. Мама застонала. Про Черного Горбуна ходили легенды.

— Окаянные Черепахи подкупили судей при жеребьевке, — неуверенно предположила она, понимая, что это невероятно. Жеребьевка, по-местному тратта, обставлялась так, что обман был технически невозможен.

— А что досталось Улиткам? — поинтересовался папа.

— Что-то мелкое, тощенькое, белобрысенькое, — скривился Маттео. — Крылышки худэсеньки, ножки тонэсеньки… ее затопчут на полдороге.

Поварешка уже практически утонула. Когда над поверхностью осталось миллиметра два никелированного краешка ручки, Франсуаза подцепила его ярко-алыми наманикюренными ногтями, вытянула из мороженных глубин и отдала Маттео.

— Можешь облизать.

Маттео с удовольствием схватил обмазанную мороженым поварешку. Он очень любил облизывать все после маминой готовки. Конечно, он мог съесть потом хоть сколько маминого мороженого, но вкуснее всего было облизывать.

— Стоп, — мама отобрала завазюканную поварешку. — Я забыла. Джаноцца, может, ты хочешь облизать?

Только теперь Маттео заметил незнакомую девчонку, сидевшую на табурете в углу кухни.

— Наверное, — растерянно сказала девочка. — Не знаю. Я никогда еще не облизывала поварешек.

— Ужас! — воскликнула Франсуаза. — В этой Флоренции воспитание детей никуда не годится! Они голодают! Познакомься, Маттео, это твоя новая сестра.

Маттео ошарашенно посмотрел на девочку.

— Пока я бегал на жеребьевку, ты соорудила мне сестру? — спросил он. — Папка, а ты куда смотрел? Мама совсем распоясалась.

— Я смотрел в газету, — объяснил папа.

— Это дочь моей двоюродной сестры Амалии из Флоренции, — сказала мама. — Она приехала на четыре дня, посмотреть палио. Ты ей все покажешь и расскажешь.

— Я и не знал, что у тебя есть сестра во Флоренции, — удивился Маттео.

— Я тоже, — отмахнулась мама. — Но она говорит, что есть. Ей виднее.

Мама взяла мутовку и стала энергично взбивать мороженое с фруктами.

— Теперь все убирайтесь из кухни, — скомандовала она. — Я в расстроенных чувствах из-за Черного Горбуна и скоро начну швыряться мисками и кастрюлями. Джаноцца, ты облизала поварешку? Как медленно, сразу видно, что практики нет.

— Она в рот не влазит, — пожаловалась девочка, тщетно пытаясь натянуть свой рот на черпак поварешки.

— О чтоб тебя… Маттео, покажи технологию. И быстро вон! А то не успею сделать мороженое к вечеру.

Мама была лучшим кондитером контрады Улитки. За ее мороженым приезжали даже из пригородов. Вечером, после сиесты, соседи будут толкаться в лавчонке Франсуазы, ругать Черепах, сетовать на судьбу… Значит, мороженого потребуется много.

Маттео хотел улизнуть, но окрик матери настиг его в дверях:

— Возьми девочку с собой и все ей покажи! Пусть надменные флорентийцы не думают, что Сиена забыла законы гостеприимства!

Глава 2

Немного об утопленниках

— Я ничего не поняла, — призналась девочка. — Почему флорентийцы надменные?

— Ну нельзя же сказать, что они паразиты и сволочи, мы же вежливые люди, — объяснил Маттео, обдумывая, как бы избавиться от девчонки — некогда было с ней возиться.

— А… а что, все флорентийцы… это самое… нехорошие? — осторожно спросила Джаноцца.

— Да нет, нормальные люди, хорошие… но мы с ними враждовали более 800 лет. Помнишь, как мы вам надавали по шеям в 1260-м в битве при Монтеапетри?

— А потом мы вас присоединили, — парировала Джаноцца. — Великий Герцог Тосканский и Флорентийский правил Сиеной.

— А, эти Медичи, — отмахнулся Маттео. — Они все колдуны были… а сиенцы — добрые католики. Знаешь, сколько ведьм сожгли? Ужас. Мою пра-пра-сколько-то-раз-прабабку тоже сожгли в XIV веке.

Девочка хотела что-то возразить, но вместо этого сказала:

— Покажи мне все интересное, ладно? Я немного знаю, читала. Знаю, что в городе 17 контрад-районов, которые соперничают, как на войне. Знаю, что на скачки-палио по жребию выходят десять контрад. Знаю, что коней распределяют по жребию…

— Ну да! — воскликнул Маттео. — И вот сегодня наши враги, контрада Черепахи, получила лучшего жеребца, Черного Горбуна! А нам досталась какая-то Белька… Белика… тьфу, даже имя дурацкое. Слабая лошадь.

— А наездники?

— Наездники уже приехали, их обычно вызывают из Сардинии, — сказал Маттео. — У нас какой-то Гвидо… не знаю, что за Гвидо. Из Сардинии, а выговор местный, тосканский. Капитан говорит, что он слишком длинный, тяжел для такой слабой лошади, какую мы вытянули. Будут менять, наверное, — жокеев можно менять, не то, что лошадей. Попытаются перекупить у Слонов, у них очень хороший жокей, Сеппио. Знаешь что, мне ужасно некогда. Давай так: я буду везде ходить, где мне надо, а ты можешь быть со мной, только не мешайся и не ной.

— Я не буду ныть, — тихо сказала Джаноцца. — А лошадей можно посмотреть?

— Вообще-то всем нельзя, — сказал Маттео. — А мне можно. У моего друга Джованни брат — барбарески, они ухаживают за лошадьми. Через полчаса мы встретимся с нашими и пойдем глядеть лошадей и думать, чем можно помочь родной контраде. А пока надо съесть что-нибудь. Мама не в настроении, поэтому пошли к бабушке. Она тоже Улитка. А папа — Черепаха.

— А ты кто? — фыркнула Джаноцца. — Помесь?

— Балда, я — Улитка! — гордо сказал Маттео. — Я родился в контраде Улитки. Вообще-то я чуть было не стал презренной Черепахой. Когда мама с папой поженились и я должен был родиться, мы жили в бабушкином доме. Дом стоял на границе двух контрад. Окно спальни находилось в контраде Черепахи, а дверь — в контраде Улитки. А кровать, где мама собралась меня рожать, как раз посредине. Ну, маме не до контрад, она увлеклась процессом моего рождения и ни на что внимания не обращает. А папа, пользуясь тем, что она занята, потихонечку начал двигать кровать к окну. Незаметно так, по несколько сантиметров. Чтобы я родился в контраде Черепахи. Ну, время идет, все заняты делом: мама — рождением меня, папа — двиганьем кровати, которая уже на три четверти в контраде Черепахи… и тут входит бабушка! Она сразу все просекла и как закричит: «Ах ты, негодный Черепах! Мой внук должен родиться Улиткой!» И как дернула кровать к двери! Папа спинку кровати не выпускает, тянет на себя, бабушка — на себя. Папа сильнее, а бабушка темпераментнее. Кровать трясется, как отбойный молоток, мама кричит: «Потише, меня уже укачало!» И тут бабушка и папа одновременно дернули кровать на себя. Несчастная мебель разломилась пополам, мама свалилась, я решил, что с меня хватит, вылетел из мамы и полетел по синусоиде прямо в контраду Улитки. У самой двери бабушка поймала меня в броске и чуть было автоматически не отбила пас, но опомнилась и закричала: «Улитка!» А потом: «Мальчик!» Это в смысле, что я мальчик, а не девочка.

Джаноцца с горящими глазами слушала это эпическое повествование.

— Маттео! Маттео! — прервал его громкий голос откуда-то сверху. — Куда ты ведешь эту недокормленную синьориту? Она же совершенно голодная! Быстро заходите, лазанья стынет!

— Мы уже идем, бабушка, — и Маттео помахал кому-то в окне. — Пошли, моя бабка классно готовит. Это от нее мама унаследовала свой кулинарный талант.

Джаноцца представляла бабушку огромной и могучей старухой, с громовым голосом. А в доме их встретила маленькая, кругленькая и совсем не старая женщина. От нее пахло горячей пастой, перцем, изюмом и чем-то еще острым и вкусным. Она шмякнула на тарелку шмат лазаньи величиной чуть поменьше Палаццо Публико, опрокинула сверху гору тертого пармеджано размером с Везувий и сказала:

— Ешь, детка. А то твои ребра скоро проткнут твою синюю кожу. Маттео, где ты взял такую истощенную синьориту? Ты устроил ей побег из темницы?

— Между прочим, это моя сестра, — сказал Маттео, уплетая лазанью. — М-м-м… бабушка, дай еще пармеджано, этот уже весь куда-то съелся.

— Сестра? — удивилась бабушка. — Твоя мать позволяет себе совершенно недопустимые вещи! Нельзя рожать сразу такого большого ребенка, это опасно для здоровья. Или она родила ее раньше и много лет прятала под кроватью?

— Она не родная сестра, а троюродная, из Флоренции, — объяснил Маттео. — Как вкусно, баба, а панфорте есть?

Бабушка достала горячую ковригу. Над ковригой завис густой дух сухофруктов и пряностей.

— Глупости, — сказала она, отрезая ломоть. — У тебя не может быть троюродной сестры, потому что у твоей матери нет двоюродной сестры, потому что у меня нет родной. Тем более во Флоренции. Нашла где сестру иметь! Это какая-то интрига.

Она оглядела совершенно багровую от этих разговоров Джаноццу и удовлетворенно заметила:

— Ну вот, поела так хоть порозовела, а то зеленая была, аж синяя, как утопленник. Ты плавать умеешь?

— Да, немного, — пролепетала Джаноцца.

— Ну и хорошо, значит, ты не утопленница, а живой человек, — кивнула бабушка. — А то я ходячих утопленников не люблю и вообще шустрых мертвяков не одобряю. Умер — так лежи в земле или в воде, нечего шляться. С живыми проще и приятнее. Ешь, детка, а то твой живот прилип к позвоночнику, и как его отделить без хирурга — ума не приложу.

— Сейчас модно быть худой, — робко возразила Джаноцца. — Все девочки худеют.

— Все девочки дуры, это закон природы, — заметила бабушка. — Так было при Медичи, так есть и сейчас. Женщины умнеют годам к пятидесяти, а тогда уже поздно. Ешь и срочно толстей. Если у женщины одни локти и колени, то это не женщина, а паук-косиножка. Кстати…

Она оглядела гостью еще раз.

— Что-то с тобой не так… Эй, Мурио!

Из угла вышел толстый черный кот. Приблизился неспешно, обнюхал Джаноццу, лизнул ей руку и кивнул головой: мол, мое почтение.

— Надо же, — удивилась бабушка, — Мурио тебя признал. Еще и поклонился. Значит, ты не то, про что я думала… может, и вправду человек…

— А про что ты думала? — хмыкнул Маттео. — Что она привидение?

— Что-то вроде, — уклончиво сказала бабушка. — Но тогда Мурио ей бы глаза выцарапал… или что там у нее вместо глаз. Он у меня на призраков натасканный. А он ей руку лизнул. Хотите добавки, ребята?

Джаноцца опасливо отодвинулась от кота.

— Нет, — отказался Маттео. — Нам пора. Мы с ребятами сейчас подумаем, что можно сделать с Черепахами.

— Наведите порчу на Черного Горбуна, — быстро предложила бабка. — Это же надо — опять Черепахам повезло! Такой конь! Опять не видать нам победы!

— Вот ты и наведи, — предложил Маттео. — Мы не умеем.

— Мне нельзя, я обещание давала, — отказалась бабушка. — Ну, идите, спасайте родную контраду…

Уже в дверях Джаноцца обернулась и спросила:

— Это ведь вас сожгли в XIV веке?

Бабушка засмеялась и махнула рукой:

— Э-э, внученька, кто же упомнит такие старые дела… тут программу телепередач на завтра забываешь, а ты про XIV век… склероз, он даже колдовством не лечится.

ВЫПИСКА ИЗ ПЛОХОГО ПУТЕВОДИТЕЛЯ ДЛЯ ТУРИСТОВ

Сиена, основанная при римском императоре Октавиане Августе на месте старого этрусского поселения, до сих пор сохранила свой средневековый облик. Узкие улицы цвета охры, старые палаццо, живописные тупики и переулки придают городу неповторимое своеобразие. Более всего знаменита Сиена своими скачками — палио, проводимыми с незапамятных времен. Когда в XVI веке герцоги Тосканские подчинили Сиену, они стали всячески культивировать конкуренцию контрад — семнадцати районов города. Пусть лучше сиенцы сражаются друг с другом, чем с Флоренцией, — решили Медичи.

Два раза в год, 2 июля и 16 августа, в городе проводятся скачки. Лошадей распределяют по жребию. Они должны сделать три круга по главной площади города — Кампо. Если всадник упадет, то лошадь может и одна победить: ведь в палио самое важное — это лошадь. Скачки длятся около девяноста секунд. Победившая контрада по традиции имеет право в следующие после палио дни безнаказанно издеваться над соперниками. Потому что главное — это победа, и победителю прощается все.

В Сиене сохранилось много интересных архитектурных памятников, в музеях города хранятся жемчужины мировой живописи. Посетив Сиену, вы увезете с собой незабываемые впечатления и интересные сувениры.

Глава 3

Первое появление лошади

Затертая в толпе Джаноцца почти ничего не видела. Она стояла очень неудачно. К тому же прямо перед ней возвышался здоровенный тип в красной рубашке, пахнущей бензином. Он закрывал весь обзор. Мальчишки, скорее всего, что-то видели, потому что комментировали:

— Мелисенту повели. Ну и ляжки!

— А вон Сеппио на Рыжей Оглобле. Эх, хороша, повезло Слонам!

— А наша где? Нашу вообще не видно.

Они встретили друзей Маттео почти сразу после того, как вышли от бабушки. Друзей было трое, они подозрительно оглядели Джаноццу.

— Вот, — развел руками Маттео. — Это моя новая сестра. Мать велела ей все показать.

Мальчики вздохнули — они прекрасно понимали, как чужой человек может нарушить всю компанию.

— Значит так, — решительно сказал старший. — Мы скидываемся, покупаем тебе много-много мороженого и пирожных, и ты сидишь в кондитерской и ешь. А мы подберем тебя на обратном пути.

— Значит, так, — не менее решительно возразила Джаноцца. — Не пойдет, и фиг вам.

Мальчишки вздохнули еще раз и покорились. Все пятеро пошли туда, где должны были состояться первые пробные скачки. Теперь до палио тренировочные заезды проводились утром и вечером. Джаноцца быстро запомнила новых знакомых. Тот, что хотел запереть ее в кондитерской, звался Стефан, он был высокий и красивый. Второй, Паоло, был толстый, вертлявый и болтливый. Третий, Джованни, был никакой, без особых примет. Они все ей не очень понравились.

Толпа заволновалась. Кусочком южной ночи, сгустком темноты проплыл Черный Горбун, сын Колдуньи и Грома, фаворит скачек. Черепахи надулись от важности. Маттео выдохнул, Паоло сплюнул с досады, Джованни сказал:

— А вон наша лошадь. Вон мой брат рукой машет.

Джаноцца опять ничего не увидела — тип в красной рубахе просто распухал на глазах и заслонял весь горизонт. Прозвучал сигнал, лошади рванули с места. Это был пробный забег, он ничего не значил. Черный Горбун пришел первым с большим отрывом. Белика, лошадь контрады Улитки, пришла предпоследней.

Совсем сникнув, ребята выбрались из толпы.

— Пошли в конюшню, — сказал Стефан. — Поглядим поближе. Твой брат нас пустит, я надеюсь.

В конюшню обычно не пускали вообще никого — боялись, что конкуренты повредят лошади. Но брат Джованни, такой же невыразительный и без особых примет, провел ребят прямо в стойло.

Джаноцца прислонилась щекой к жердям загона. Маленькая изящная кобылка, не белая, а цвета топленого молока, удивленно посмотрела на девочку, скосила глаза, будто узнавая. Она заволновалась, переступая копытцами, развернула сложенные на спине крылья, словно собралась взлететь…

— Грустно тебе? — спросила Джаноцца.

— Нет, ничего, — сказала лошадка. — Они все добрые. Только трудно не летать. Почему нам нельзя летать, моя госпожа?

— Не знаю, — пожала плечами Джаноцца. — Люди не любят, когда кто-то летает…

— Старая Мелисента говорит, что летать неприлично, — сказала лошадка. — Мы же не дикие кони долины реки По, мы — благородные берберийские скакуны для палио. Упряжь так больно прижимает крылья… и захочешь — не взлетишь. Прикажи им, госпожа. Пусть нам разрешат летать, сколько мы захотим.

— У меня нет власти над ними, — сказала Джаноцца и погладила лошадку по крылу.

— Эй! Девочка! Трогать нельзя! — закричал Джакопо, брат Джованни.

— Почему лошадям запрещают летать? — спросила его Джаноцца. — Они же умеют.

— Умеют, — кивнул Джакопо. — Еще как. Но считается, что нельзя. Я думаю, чтобы навоз сверху не падал на головы зрителей.

— Еще судить скачки было бы трудно, — подсказал Джованни. — Все летят кто куда, и кто первый — непонятно. А когда по земле — все это… регламентировано.

— Странно… — протянула Джаноцца. — Этак лошади совсем разучатся летать, и крылья у них отпадут.

— Как люди, — сказал Маттео. — Моя бабка говорит, что люди тоже умели летать. Но считалось, что это нехорошо, неприлично. Крылатых жгла инквизиция. И люди разучились, и крылья у них отвалились.

— Ладно, идите отсюда, — сказал Джакопо. — Сейчас жокей придет, господин Гвидо. Нельзя к лошадям, я уж так пустил, по знакомству. Лошадь хиленькая, ноги слабые, иммунитет никакой, еще заразите чем-нибудь или сглазите. Да-да, господин Гвидо, проходите…

Он ворвался в конюшню, как маленький черный ветер — быстрый, гибкий, горбоносый, глянул зло и весело:

— Посторонних гнать! Что, опять младшие братья деверя шурина соседа старшего конюха?

— Брысь, малышня, — заторопился Джакопо.

Ребята ринулись к дверям, Джаноцца последняя. Гвидо дернул ее за руку, развернул к лампе:

— Синьорита, кто вы?

— Я сестра из Флоренции, — объяснила Джаноцца, вырывая руку. — Пустите, господин Гвидо, больно.

— Обознался… — пробормотал жокей и повернулся к лошади. Он что-то сказал ей тихо и радостно, и она ответила и засмеялась, дернув крыльями.

Мальчишки вышли на улицу расстроенные. Лошадь и вправду была слабая.

— Капитан контрады сейчас заседает с лейтенантами, вырабатывает стратегию, — сказал Паоло. — Может, перекупят Сеппио у Слонов.

— Не надо менять жокея, — вдруг сказала Джаноцца. — Это очень хороший всадник. Он все понимает…

— Ты-то откуда знаешь? — скривился Стефан. — Ладно, давайте думать, что делать.

Глава 4

Спасти родную контраду!

Ребята сели на ступеньки в каком-то переулке.

— Ну, — сказал Стефан. — Кто что надумал?

— Порча или сглаз, — предложил Маттео. — Сглазим Черного Горбуна — он ослабнет и захиреет. И проиграет скачки. Нехорошо, конечно. Но главное — победа.

— Порчу наводить — не мужское дело, — заметил Джованни, и все посмотрели на Джаноццу.

— Я не умею, — пискнула та.

— Ты же из Флоренции? Раньше флорентийские ведьмы на всю Италию славились… Ну ладно, порча — дело сложное, а сглазить любой человек сможет, — продолжил Стефан. — Нужно только хвалить коня и смотреть на него дурным глазом. У кого из нас дурной глаз?

— У меня аж два глаза дурные, потому что близорукие, — похвастался Паоло.

— У меня левый глаз почти дурной, — сказал Маттео. — Потому что на нем ячмень был, только вчера прошел. Наверное, глаз еще немного дурной — «остаточные явления» называется.

— У меня тоже глаз должен быть дурной, потому что черный, — сказал Стефан. — По традиции все сглазивали… сглаживали… черными глазами.

— Это что, у меня одного глаз не дурной? — обиделся Джованни. — Ну уж нет, так не честно. Я тоже хочу.

— Ладно, все пойдем и сглазим, — подытожил Стефан. — Оптом, наверное, лучше выйдет. Еще что?

— Слабительное подсунуть, — придумал Паоло. — Я вчера по телеку комедию смотрел.

— Коню или жокею? — уточнил Стефан.

— Лучше жокею. Если накануне скачек вечером первого июля дать торт со слабительным, то он ничего не заметит, а утром будет того… ослабленным.

— Хорошо. Ты, Паоло, обеспечиваешь слабительным, а ты, Маттео, делаешь торт из мороженого.

Паоло был сыном аптекаря.

— Еще можно побег устроить, — сказал Паоло. — Я кино смотрел, «Железная маска». Если прокопать подкоп, то Черный Горбун убежит.

— Эй, ты как себе представляешь, лошадь по своей воле лезет в подземный ход? — изумилась Джаноцца.

— А ты не встревай. М-м-м… может, он любознательный и любит по подземельям лазать. Или можно крышу разобрать.

— Зачем?

— Ну… чтобы Черный Горбун вылез на крышу и ушел.

— От погони он уходил по крышам, — пробормотал Маттео, вспоминая последний шпионский боевик.

— Лучше дверь взорвать, — предложил Джованни. — Коню не придется лезть на крышу или под землю, он мирно уйдет по горизонтали.

— Взрыв — это громко, — возразил Стефан. — Все прибегут, нас поймают и побьют. Я не боюсь, конечно, но Черного Горбуна тоже поймают.

— Мы тихонечко взорвем, — уговаривал Джованни, который уже давно ничего не взрывал, а очень хотелось.

— Ладно, все строительные работы — взрывы, подкопы и разборки крыш — на Джованни, — сдался Стефан. — Инструмент у отца возьмешь.

Отец Джованни был строителем.

— А что ты придумала? — спросил Маттео Джаноццу.

— Я не знаю… ну вот можно ласку запустить в конюшню… — неуверенно сказала девочка. — В старые времена бывало: хозяин заходит утром в конюшню, а конь весь в мыле, храпит и бьется. И потом весь день плохо ездит. «Это на нем черт катался», — думает хозяин. А на самом деле в конюшню залезла ласка, такой маленький хищник, меньше кошки. Ласка бегает, мышек ловит. Конь ей без надобности — больно велик. А конь лесного зверя чует, боится, всю ночь бесится… конечно, утром он не работник. Если накануне палио запустить ласку…

— Где ж я тебе посреди города ласку возьму? — развел руками Маттео. — Они у нас и не водятся. Одни кошки.

— А если кошку запустить? — предложила Джаноцца.

— Глупости все это, — сказал Стефан. — Если мы накануне палио запустим в конюшню ласку, то как Черный Горбун будет есть отравленно-слабительное мороженое? У него аппетит пропадет, он будет на ласку отвлекаться и ничего не съест.

— А может, они подружатся и вместе поедят мороженого? — сказала Джаноцца. — И вообще вы торт собирались жокею давать, а не коню…

— Тьфу, я перепутал. Ты меня так заморочила своими ласками… то есть зверем лаской, я имел в виду. Ласки у меня, конечно, нет, но вот как сделаем: я принесу из дому кошку, и мы ее запустим сегодня в конюшню. Для репетиции. Если завтра на утреннем заезде Черный Горбун не придет первым, значит, кошка подействовала, и можно будет повторить на следующий день.

— Кошка лучше, чем ласка, — одобрил Джованни. — Больше и страшнее.

— А еще можно кошку раскрасить в пугающие цвета, — предложил Паоло. — Я по телеку смотрел: безобидная гусеница раскрасилась красными и желтыми полосками, и все птицы в обморок от ужаса попадали. «Отпугивающая окраска» называется.

— Если я нашу кошку раскрашу красными и желтыми полосками, то в обморок от ужаса упадет моя мама, — фыркнул Стефан. — Потому что это ее любимая кошка. Так что раскрашивать не бу… о-о-о!

— Что о-о? — подозрительно переспросил Паоло.

— Мы раскрасим ко-ко-коня! — Стефан аж заикался от собственной гениальности. — Зеленкой! Утром придут за Черным Горбуном, а он зеленый! Его не узнают! Или снимут с состязаний как заболевшего ветрянкой! Или чумой и оспой!

— И холерой, — подсказала Джаноцца.

— И холе… холера такая, как мы сразу не придумали! Если даже Горбуна не снимут со скачек, то все равно над Черепахами все будут смеяться!

— Я зеленку принесу, — обрадовался Паоло. — У нас много.

— Здорово, — одобрил Маттео. — Но нас в конюшню не пустят.

— Так Джованни все равно дырку в потолке будет делать, когда дверь взорвет и подкоп выроет, — сказал Стефан. — А мы через эту дырку в потолке просунем это самое… чем брызгают… ну пш-ш-ш…

— Чего?

— Я забыл, как называется, такое из него пш-ш-ш получается, когда красят…

— Пульверизатор? Краскопульт? — сообразил Джованни. — У отца есть! Заправим зеленкой, и Черный Горбун станет нежно-фисташковым!

— Все, пишем план, а то половину позабываем, — и Стефан порылся в карманах. Ручку он нашел, а бумажку дал Паоло — какой-то старый рецепт, в который он пирожное заворачивал. Стефан усердно трудился над документом, потом огласил:

«План сами знаете чего.

29 июня. Сглаз и запустить ласку.

30 июня. Утром смотрим, сработала ли ласка. Вечером Джованни роет подкоп, разбирает крышу, взрывает двери. Еще вечером полить сами знаете кого зеленкой.

1 июля. Вечером подсунуть мороженое жокею или коню. Ответственный Маттео. Все».

— Утро второго июля еще свободно, — заметил Маттео. — Может, еще что запланировать?

— Я думаю, хватит, — сказал Паоло. — Несчастный Черный Горбун будет зеленым, сглазенным, слабительным, испуганным страшной кошко-лаской и убежавшим из конюшни!

— Мы использовали химическое оружие (слабительное и зеленку) и биологическое оружие (ласку), — сказал Маттео. — Осталось ядерное.

— Ладно, уговорил, — кивнул Стефан. — Тебе, Маттео, поручается за три дня изобрести ядерное оружие и применить его в отдельно взятой конюшне. Но смотри — не очень ядерное, чтобы конь не пострадал!

Маттео почесал в затылке.

— Пошли сглазивать… сглаживать… сглазить, короче, — сказал он. — А то темнеет, скоро и не разглядишь, у кого какой глаз — дурной или не очень.

Глава 5

Практические советы по сглазиванию

Сиена — очень подходящий город для коварных планов и преступных заговоров. Злодейские тупички, каменные мешки дворов, зловещий красноватый колорит улиц и прочий средневековый антураж весьма располагает пырнуть кинжалом или преподнести яд в золотом бокале врагу из соседней контрады. Когда ребята торопились по узкой, чуть шире бедер, улице к Черепаховой контраде, Джаноцца чувствовала себя так, словно шла по крайней мере свергать Медичи с тосканского престола. На повороте она столкнулась с монахом в рясе, подпоясанной веревкой… вернее, столкнулась бы, но монах в низко надвинутом капюшоне прошел сквозь нее, не заметив.

— Не бойся, это Инквизитор, — «успокоил» Маттео. — Уважаемый был человек в XIV веке, столько ведьм и еретиков пожег в Сиене… и чего ему в могиле не лежится? Ходит и ходит… Мать ему мороженое в блюдечко выставляет на крылечко — не ест! Гордый! Ага, вот и конюшня.

Ребята заняли стратегически выгодную позицию в переулке: их не видно, если не приглядываться, а им вход в конюшню виден хорошо. Внутрь, конечно, было не пробраться. И то удивительно, что вокруг не стоял пикет из мальчишек-Черепах.

— Все, начинаем сглаз, — скомандовал Стефан. — Ах, какой сильный этот Черный Горбун!

— Как он быстро бегает! — подхватил Паоло. — Обгоняет ветер… м-м-м… и ламборджини тоже обгоняет… когда у нее бензин кончается.

— Какой он классный, клевый и крутой, — сказал Джованни.

— Какой он длинноногий, длинногривый, длиннохвостый, — сказал Маттео.

— Какой он м-м-м… черный и горбатый.

— Какой здоровый и могучий… и сильный…

— И быстрый…

Ребята явно стали повторяться.

— Он летит над Сиеной, как ураган над яблоневым садом, — подсказала Джаноцца. — Он падет на своих врагов, как Тин на лазов. Глаза его мечут молнии, из ноздрей вылетают громы, бег его — бой барабанный, на крупе его стоит небесный свод, в гриве его запутались звезды…

— О-о! — потрясенно выдохнул Паоло. — Во дает!

— Ну, если и сейчас не сглазили, то я уж и не знаю, что ему надо, — развел руками Стефан.

И тут…

— Ага! А-а-а! Улитки! Бей Улиток! — из конюшни выскочила ватага чужих мальчишек и бросилась на Стефанову компанию. Наверное, они тоже «по знакомству» ходили смотреть Черного Горбуна.

— Отступаем, — скомандовал Стефан, но все и так уже отступали очень быстро, как могли. Со свистом и улюлюканьем мальчишки-Черепахи бросились за врагами. Маттео, Паоло, Джованни и Стефан отработанным приемом брызнули в разные стороны — они всегда так уходили от погони во враждебных контрадах. Джаноцца бежала быстро, но чужой мальчишка уже схватил ее за рукав, как вдруг…

Вдруг сильные руки подняли ее вверх, практически вырвав у догонявших. Еще мгновение — и она сидит на высокой, теплой лошади впереди незнакомого всадника. Глаза его темны, как ночь, и ясны, как звезды, на одежде — темно-синие ромбы и золотые виноградные листья. Что-то знакомое чудится в быстром взгляде, в прищуре. Преследователи растаяли, будто их и не было.

— Куда отвезти тебя, маленькая донна? — ласково спросил всадник, глаза его сияли.

— Где-то здесь мой брат с товарищами, — оглянулась Джаноцца.

— Твой брат? Твой брат не здесь, — сказал всадник. — Далеко ехать… тебе еще рано туда, маленькая прекрасная донна. Хочешь, я вызову кого-нибудь на смертный бой ради тебя?

— Нет, — быстро отказалась Джаноцца. — Я не люблю смертные бои. Мне бы найти Маттео и ребят.

— Найдем, — пообещал всадник. — Мы же в Сиене. Здесь все находят… ненадолго… и все теряют навсегда… как, впрочем, и везде. Держись, маленькая донна, держись и смотри. Такую Сиену ты еще не видела.

И они поскакали в ночь, не быстро и не медленно, продираясь сквозь сгустившийся воздух веков. Вокруг тяжело вращались контрады, обшарпанные палаццо, булыжные мостовые, на которые из окон выливали помои; вращались кони с усталыми всадниками, балконы с замершими на них красавицами, художники с кистями и шпагами, слуги с кувшинами вина, кавалеры в масках, торговки сластями, ведьмы, летящие на шабаш, костры с еретиками, черно-белые больцаны, тягучие песнопения, бесконечные процессии монахов, нищие с оспинами на лицах… или это проказа?

— Это прошлое? — уточнила Джаноцца, у которой закружилась голова.

— Это Сиена, — поправил всадник. — У нее нет прошлого или будущего, одно бесконечное «сейчас»… разве ты не поняла, маленькая донна? А вот тот сгусток материи и духа, который ты называешь «Маттео». Очень кстати.

Конь остановился, всадник бережно ссадил девочку прямо перед ошарашенным Маттео.

— Спасибо, — сказала она.

— Спаси и тебя Бог, маленькая донна, — серьезно ответил всадник и тронул поводья. — Ибо всем нам нужно спасение и милосердие Его…

И уехал в ночь, заворачивая за собой шлейф из всадников, ведьм, красавиц и инквизиторов…

— Это кто был? — спросила Джаноцца, с тоской провожая всадника взглядом. Ощущение было, словно она лишилась чего-то невероятно важного, без чего жизнь пресна.

— Я-то откуда знаю, это ты с ним каталась, тебе виднее. У него что на одежде? Синие ромбы и золотые листья?

— Да, — кивнула Джаноцца.

— Тогда это капитан Гвидориччо, — сказал Маттео. — Он вообще-то нарисованный. В Палаццо Коммуна висит картина «Осада замка Монтемасси капитаном Гвидориччо да Фольяно». Нарисованные всадники не должны сходить с полотен. Но этот и при жизни был беспокоен. Вот и не сидится ему на полотне. С XIV века все бродит по Сиене, спасает попавших в беду. Я проголодался, давай-ка двинем домой ужинать.

— А где остальные ребята?

— Стефан пошел за кошкой, исполняющей обязанности ласки. Паоло и Джованни оторвались от Черепах и уже, наверное, дома. Это ты задержалась, чего так медленно бегаешь-то? Сразу видно — из Флоренции.

Глава 6

Зачем котлеты ловят пролетающих фрикаделек?

Если вы никогда не выносили кошку тайно из дома поздно вечером, то и не старайтесь представить себе всех трудностей этого мероприятия. Во-первых, кошка наелась и гулять не расположена. Во-вторых, мама тоже не расположена, чтобы вы гуляли, хоть с кошкой, хоть без. И не соглашается на довод, что главное — это победа, а не распорядок дня.

Сначала Стефан попытался все кошке объяснить.

— Ты должна спасти родную контраду, — сказал он.

— Мя, — презрительно сощурилась кошка.

— Ты должна напугать Черного Горбуна.

Кошка дернула усом.

— Ты должна бегать по нему, — закончил инструктаж Стефан. — А он будет биться в мыле… и в панике. Очень интересно.

Кошка вылизала хвост.

— Там, на конюшне, есть мыши, — попытался соблазнить ее мальчик.

«На что мне сдались мыши, я только что рыбку съела, — подумала кошка. — Если бы хоть сосиски… Интересно, бывают ли конюшни с сосисками?»

— Бывают, — убежденно врал Стефан. — Это как раз такие конюшни. Там по углам в сене копошатся сосиски, на подоконнике свила гнездо колбаса, а в углу, в паутине, сидит жирная котлета и ловит маленьких глупых фрикаделек, пролетающих мимо в ночи…

«Хм… — задумалась кошка. — Звучит неплохо».

Воспользовавшись ее минутным колебанием, Стефан схватил кошку, засунул под рубаху и рванул было на улицу… но у дверей стояла мама:

— Ты куда это животное потащил?

— Выгуливать! — закричал Стефан, уворачиваясь от мамы. — Вон собак выгуливают перед сном, а кошки чем хуже?

«Мурр, — подумала кошка. — И правда. Я не хуже, я лучше».

До конюшни Черепах добрались без приключений.

— Дальше сама иди, — и Стефан поставил кошку на мостовую. — Вон дверь.

Кошка, конечно, могла убежать от Стефана и вернуться домой. Но соблазненная видением летающих фрикаделек и ползающих в сене сосисок, она пошла в конюшню. Зашла — там как раз удобная дырка была. Принюхалась. Сосисками не пахло, а пахло лошадьми.

— Ну и где сосиски? — громко спросила кошка.

Ей навстречу выдвинулась огромная черная морда.

— Иго-го? — спросила морда. — Как жизнь?

— Да так себе, — осторожно ответила кошка, не зная, с кем разговаривает. — Иногда без сосисок тоскливо.

— У меня только мышки, — огляделась морда. — Да и тех немного. Сторож их все время ловит.

— О-о! — застонала кошка, потрясенная таким коварством. — Отбирать мышек у бедных кошек!

— Наверное, он все время голодный. Но он с вами поделится, он добрый, — заступилась за сторожа морда. — Хлеб с солью дает… иго-го какой!

«Хм, тоже мне добрый, — подумала кошка. — Хлеб с солью, естественно, дает, он невкусный, вот ему и не жалко. А эта морда, по всему видать, простофиля».

— Вы кто? — спросила она. — По-моему, вы немного лошадь.

— Ну, разве что совсем чуть-чуть, — ответила морда. — Вообще-то я конь. Черный Горбун, лучший из здешних лошадей.

— А! — вспомнила кошка. — Мне велено по вам бегать и вас пугать.

— Зачем? — изумился Черный Горбун.

— Я не поняла. Эти люди так глупо объясняются — ни тебе мяукнуть, ни тебе мурлыкнуть. Можно я все-таки по вам побегаю?

— Сделайте одолжение, — согласился Черный Горбун. — Только чур без когтей.

— Само собой, — и кошка изящно вспрыгнула на круп, прошлась по спине туда-сюда…

— Все, я исполнила свой долг перед родной контрадой, — торжественно сказала она и спрыгнула обратно в сено. — Теперь мне обещали летающие фрикадельки, котлету в паутине и колбасу в гнезде.

— Ой, вам так наврали! — огорчился Черный Горбун. — Этого ничего нет. Впрочем…

Он заржал призывно. Тут же из боковой двери прибежал сторож:

— Ты чего, Горбунушко? Ну, не балуй.

— Мурр, — кошка потерлась о ноги сторожа.

— Ой, здесь киска… Может, это происки врагов-Улиток?

Но мягкая, пушистая кошка совсем не походила на поиски врагов. Она мурлыкала и умильно заглядывала в глаза.

— Бедная, голодная, бездомная зверюшка, — растрогался сторож. — Сейчас я тебе принесу колбаски.

Кошка одобрительно кивнула и удвоила мурлыкательные усилия. Сторож принес огромный бутерброд, колбасу отдал кошке, а хлеб — коню. И пошел спать… э-э, то есть сторожить дальше.

— Мурр, — сказала кошка, доедая колбасу. — Порядочный у вас сторож, хоть и ест чужих мышей. В смысле кошкиных мышей. Теперь можно и спать лечь. Я уж домой не пойду, тут устроюсь до утра. Вы ложитесь, а я у вашего теплого бочка…

— Мне жаль вас огорчать, прелестная мохнатая донна с хвостом, но я не могу лечь, — сказал конь. — Лошади спят стоя.

— Как неудобно, — сказала Кошка. — А вы попробуйте. Вдруг понравится.

— А как это?

— Ну, наклоняйтесь на бочок, на бочок, еще, еще…

ШМЯК!

— Экий вы неловкий… нет, не надо вскакивать, раз уж улеглись наконец, то и лежите, а я устроюсь у вас на пузочке… муррр… и крылом меня накройте… мр-р-р… наконец-то я поняла, зачем коням крылья… правда, уютно?

— Ох… наверное… но мне немного непривычно. И копыта болтаются, ноги совершенно непонятно куда загнулись. Вообще иго-го.

— Ну и хорошо, а вы не болтайте копытами, а сложите их куда-нибудь. Вот так, вот умница, переднее копыто можно под щечку подложить, как мило… мур-р-р…

Так Черный Горбун стал первым в мире конем, который спал лежа на боку, с подложенным под щечку правым передним копытом и с кошкой на животе.

30 июня

Глава 7

Потому что летать неприлично

На утренней тренировке Черный Горбун показал рекорд, обойдя главную конкурентку Рыжую Оглоблю на три корпуса.

— Сглазили, называется, — фыркнула Джаноцца.

— Кошка была недоброкачественная, — сказал Маттео. — Бракованная.

— Кошка была слишком хорошая, — заступился за свое животное Стефан. — Черный Горбун так быстро бежал, потому что ему чудилось, что кошка за ним гналась. Облом… ладно, может, у Джованни что-нибудь получится с подкопом. Хотя это глухо — подкоп под коня.

На самом деле план Джованни был не так плох. Он просто не раскрыл его ребятам, потому что хотел заграбастать всю славу себе. Дело в том, что у отца Джованни было хобби — он собирал старые карты и планы подземных ходов и коммуникаций. Увлечение началось еще в детстве, когда он провалился в открытый люк, набил шишку и заинтересовался этим вопросом (не набиванием шишек, а подземными ходами). И Джованни увидел на плане, что один отводок от канализационного люка на соседней с конюшней улице шел примерно в нужном направлении, под конюшню. И даже вроде как выходил прямо туда, внутрь! «Мне бы только в конюшню попасть, — размечтался Джованни. — А там я легко затащу Черного Горбуна в люк, пропихну его в подземный ход, выпущу на улицу и ускачу на нем! Я спасу контраду Улитки, и все будут меня прославлять и запишут в почетные граждане, и дадут медаль… нет, две медали…»

Так, предаваясь приятным мечтам, Джованни дошел до нужного люка. Он делал вид, что просто прогуливается, наслаждается городским пейзажем. Из всего пейзажа ему больше всего понравился канализационный люк, вокруг которого он сделал уже три круга. К сожалению, залезть в люк помешала пожилая торговка сластями в лавке напротив. Она, видимо, не поверила, что Джованни просто гуляет, изящно размахивая небольшим ломом. Торговка позвала другую, и они стали наблюдать за Джованни вдвоем. Мальчику требовалось минуты две, чтобы поддеть ломом люк и спуститься вниз. Но под бдительным оком двух бабушек ему как-то не хотелось этого делать. Ой, бабушек уже стало три! «Они там размножаются!» — в панике подумал Джованни, представив, как через пять минут за ним будет смотреть целая дивизия бабушек. Требовалось отвлечь их внимание. Джованни вспомнил последнее кино про рухнувший небоскреб, задрал голову и посмотрел на ободранный двухэтажный дом, в первом этаже которого находилась лавка — место дислокации бдительных бабушек. «Падает, — подумал он. — Ей-богу, падает. Ну, почти падает… слегка».

И заорал изо всех сил, указывая на крышу дома:

— Падает! А-а-а! Падает!

Бабушки вихрем вылетели из лавки и тоже посмотрели на крышу. А Джованни отковырнул крышку люка и спрыгнул вниз. Уф! Успел.

Бабушки, не найдя ничего, что падает, обернулись к Джованни, но его тоже уже не было на улице.

— Это что упало? — спросила одна.

— Кто-то с крыши упал, — предположила другая. — Или из окна.

— А куда упал? Здесь же нет никого.

— А-а-а! Это вредная Маргерита. Она такая вредная, что упала не вниз, а вверх.

И бабушки задрали головы, чтобы увидеть, куда именно упала вверх вредная Маргерита. А Джованни тем временем продвигался в канализационном ходе, который, видимо, служил для отвода весенних грунтовых вод, потому что сейчас он был сухой.

«Немного… уф-ф… тесно, — пыхтел Джованни. — Ох… не вздохнуть. Как же Черный Горбун полезет, он же толще меня? Ну, ничего, он растянется и заузится».

В общем-то Джованни очень повезло, по дороге он встретил только одно ответвление влево и не заблудился. Наконец показалась небольшая шахта вверх со скобами-ступенями. «Ну, куда-то приполз, — обрадовался Джованни. — Вот будет номер, если вылезу прямо в объятья конюхов-Черепах! Или люк замуровали, когда строили конюшню». Но Джованни опять повезло. С трудом поддев и отведя в сторону крышку люка, он высунул голову… и встретился взглядом с Черным Горбуном.

— Иго-го? — спросил Черный Горбун.

— Сам такой, — парировал Джованни. — Значит, так. Быстро лезешь за мной в этот просторный, уютный подземный ход. А то что это за дело: торчишь в душной конюшне. Пора улетать.

— Летать неприлично, — заметил Черный Горбун.

— Такой героический конь, а тебя заперли… караулят… — продолжил уговоры Джованни.

«Я, конечно, героический, но не до такой степени, чтобы лезть в эту подозрительную дыру», — подумал Черный Горбун.

— Разве ты не хочешь полетать? — искушал его Джованни.

Черный Горбун заглянул в подземный ход.

— Там тесно летать, — сказал он. — Крылья не развернуть даже. Иго-го ваще.

Тут послышался шорох. Джованни испугался, что придут конюхи, схватил коня за копыто и потянул в подземный ход. Горбун обиделся и лягнул копытом. Джованни полетел вниз.

— Ну и дурак! — крикнул он коню. — Ну и сиди тут. А я пойду летать над контрадой!

«Летать неприлично, — подумал Черный Горбун. — Какой невоспитанный подземный человек».

Потом из люка высунулся призрак — тот самый, которого Джованни прогнал по дороге. Видимо, он крался за мальчиком.

— Иго-го? — опять спросил Черный Горбун.

Призрак язвительно заметил: «У-у-у!», показал язык и спрятался обратно. Что он хотел этим сказать, осталось неизвестным.

Глава 8

Дырка для души

Во время сиесты Джованни продолжил похищение Черного Горбуна. Теперь он пошел верхним доступом — через крышу. Крыша была плоской, мальчик распластался на ней и его было снизу не видно. Он поковырял черепицу, простучал стыки… отец говорил, что даже в прочной поверхности бывают слабые места — на стыках. Но здешние слабые места не знали, что они слабые и не поддавались Джованниным усилиям. Сделать дыру в крыше оказалось неожиданно сложно.

Сначала Джованни ковырял потихоньку, а потом увлекся и стал долбить изо всех сил.

— Ты что делаешь? — спросил его кто-то. Джованни обернулся. За его спиной сидел Повешенный Трубочист.

— Надо же! — удивился Джованни. Повешенный Трубочист был самым редким городским привидением и показывался раз в десять-пятнадцать лет, не чаще.

— Ты что делаешь? — повторил Трубочист.

— Дырку, — объяснил Джованни… и тут послышался шорох и приглушенное ворчание. Это кто-то из конюхов решил посмотреть, что за стук и грохот на крыше конюшни.

«Сейчас поймают», — Джованни размазался по крыше, надеясь на чудо. Повешенный Трубочист быстро перелетел — заслонил мальчика. Голова конюха, лезшего по боковой пожарной лестнице, показалась над поверхностью крыши, и он сразу увидел Повешенного Трубочиста.

— О-о! — удивился конюх. — Ты что делаешь?

— Дырку, — ответил Трубочист. — Это я делаю дырку, а вовсе не рыжий мальчик с буравчиком.

— А зачем? — уточнил конюх.

— А что нельзя, да? — пошел в наступление Повешенный Трубочист. — Одну разнесчастную дырочку сделать нельзя, да? Бедному одинокому трубочисту нельзя даже дырку сделать для утешения его неприкаянной души, да?

— Да, — автоматически сказал замороченный конюх. — То есть нет. То есть да. Делай дырку. А ты думаешь, твоей неприкаянной душе поможет одна дырка?

— Не знаю, — честно признался Трубочист. — Не пробовал. Но если одна не поможет, я вторую сделаю.

Конюх кивнул и полез с крыши. Джованни возликовал: теперь он мог шуметь сколько угодно, конюх будет думать, что это стучит Повешенный Трубочист.

— Спасибо, — от души сказал он. — Вы просто суперкласс.

Трубочист приосанился.

— У тебя плохой инструмент, — заметил он. — Тут нужен чертов палец. Ты большую или маленькую дырку делаешь?

— Большую, чтобы конь пролез.

— О-о! Такого толстого чертова пальца у меня нет. Но можно сделать несколько дырок… конюх нам разрешил.

Трубочист достал откуда-то из своих недр пригоршню черных палочек. Джованни пригляделся: это были черные мохнатые пальцы с длинными окровавленными когтями. Пальцы были живые и слегка шевелились. Джованни отодвинулся.

— Вот этот самый толстый, — Трубочист выбрал один палец. — Эй, вы что делаете?

Три отдельных пальца попытались сложиться в кукиш, но конструкция развалилась.

— Бери вот этот, — посоветовал Трубочист, указывая на одного участника несостоявшегося кукиша.

— Я не могу, — Джованни аж передернуло. — Я лучше паука возьму, честное слово, я не могу это взять в руки… Ой, гадость какая…

— А, ну да, ты же верный католик, — сказал Повешенный Трубочист. — А это все-таки пальцы черта. Ладно, я сам. Где сверлить-то?

И он ткнул один из жутких черных пальцев в шесть мест на крыше. Получились шесть дымящихся дырок. Трубочист убрал свои кошмарные инструменты.

— Ты думаешь, конь разделится на шесть длинных макаронин и пролезет в эти шесть дырок, как в дуршлаг? — спросил Джованни.

Трубочист хмыкнул и плюнул в окружность, очерченную шестью дырками. Кусок крыши величиной с Джованнину голову провалился вниз… и упал прямо на Черного Горбуна.

— Иго-го? — спросил Черный Горбун. — А, это тот невоспитанный подземный человек… Теперь он пришел сверху, с неба.

Джованни свесился вниз.

— Привет, — сказал он. — Давай-ка вылезай. Погуляем по крышам, полетаем…

— Летать неприлично, — терпеливо повторил Черный Горбун. — Я благородный конь, а не задрипанный голубь. Иго-го все-таки.

Джованни опустил руку в отверстие, ухватил коня за прядь из гривы и попытался втянуть его вверх.

— Ну, это уже наглость, — заметил Черный Горбун. — То за ногу дергает, то за волосы… Иго-го ваще.

Он заржал — позвал конюха. Пусть прогонит этого нахального подземно-воздушного человека. Конюх прибежал, посмотрел вверх, увидел дырку.

— А-а, — успокоено сказал он. — Все нормально. Это Повешенный Трубочист сделал дырку для успокоения души. Пусть душа его упокоится в мире… бедняга.

Глава 9

Зеленый цвет — цвет надежды

— Я сделал хороший подкоп, но вредный Горбун почему-то в него не полез, — докладывал Джованни. — Потом я сделал хорошую дыру в крыше, но вредный Горбун почему-то туда не вылетел. Потом я сделал хорошую бомбу…

— Но вредный Горбун почему-то не взорвался, — подсказал Маттео.

— Нет, он бы взорвался как миленький, но я сделал бомбу в жестянке из-под пива. Классная такая взрывчатка получилась, почти нитроглицерин. Но отец нашел жестянку и решил, что это пиво… и выпил…

— И что? — спросила Джаноцца. — Взорвался?

— Типун тебе на язык, — рассердился Джованни. — Нет, конечно. У отца иммунитет от взрывов, потому что он уже на работе взрывался несколько раз, его организм привык и больше не взрывается.

— Нитроглицерин ведь не только взрывчатка, но и лекарство от сердца, — сказал Паоло. — Теперь твой отец никогда не заболеет всяким там инфарктом.

— Десятью инфарктами не заболеет, — поправил Джованни, — там такая доза…

— Ешьте наши бомбы — это лучшая профилактика инфаркта, — заметил Маттео.

— Ладно, тогда будем брызгать на Черного Горбуна зеленкой, а где твой этот… «пш-ш»?

— Отец отобрал краскопульт и сказал, что дети с краскопультами по улице не бегают. Я думаю, отцу пиво с нитроглицерином не понравилось, вот у него настроение и испортилось.

— А я зеленку принес, хватит? — потом потряс пакетом, в пакете забренчали пузырьки.

— Зеленка, что ли, в пузырьках?

— Ну да. Ее почему-то литрами не разливают.

— Так, сейчас будем конструировать краскопульт. Тетя Феличита, дай ведро, пожалуйста. Это твой долг перед родной контрадой. Без твоего ведра мы проиграем палио.

Продавщица в посудной лавке засмеялась и принесла большое ведро.

— Это будет краскопульт новейшей конструкции… время космических технологий, — сказал Стефан. — Торговая марка ВЕДРО… э-э-э… то есть ВУДРО — Великолепное Устройство Для Раскрашивания Объектов. Объект — это Черный Горбун. Пошли заправлять краскопульт. Лучше у Дуомо, там ступени удобные.

Многочисленные туристы, бродившие по Пьяцца Дель Дуомо, с изумлением наблюдали своеобразную картину: четыре мальчика и девочка, расположившиеся на черно-белых ступенях всемирно известного кафедрального собора достают из большого пакета по малюсенькому пузыречку, открывают и выливают в ведро. Туристы с удовольствием фотографировали живописную группу. Гиды, отвечая на их вопросы, быстро сориентировались и объясняли на разных языках:

— Вы видите древний обряд разливания зеленки, широко распространенный на второй день палио. Своими корнями он уходит в глубокую древность, когда на жертвенники языческих богов лилась кровь ягнят и козлят. Сегодня, в 21 веке, ее заменила зеленка, символически разливаемая на ступенях Дуомо. Зеленый цвет — цвет жизни и надежды — хорошо соответствует жизнерадостному характеру сиенцев и их надежде на победу в Палио.

— А почему ваша церковь такая полосатая? — спросила Джаноцца, откручивая тугую крышечку.

— Это в честь лошадей, — пояснил Маттео. — Ты что, не знаешь? Это самый крутой боевик древности, с убийством, погоней, кражей и страшной местью. Когда Ромул построил Рим, его брат-близнец Рем стал над ним смеяться. Мол, городишко маленький, паршивенький, метро нет, аквапарка нет… Ромул обиделся, достал базуку и — тра-та-та-та! — застрелил Рема. А у Рема было два сына, тоже близнецы, Сенио и Аскио. Ромул решил: «Раз уж я все равно достал базуку, надо еще пострелять, когда такой случай выдастся». И прицелился в племянников. Но тут его отвлекли какие-то государственные дела. А Аскио и Сенио, не будь дураки, сбежали от любящего дядюшки и основали город Сиену — в честь Сенио, он был пошустрее. Правда, там, где они ее основали уже был город Сиена, в нем этруски жили. Но братья еще раз ее основали, чтоб уж наверняка. А на память о счастливом детстве они сперли из Рима бронзовую римскую Волчицу — символ Вечного Города. Это была страшная месть коварному дяде Ромулу. Теперь волчица — символ Сиены. Есть даже контрада Волчицы.

— А собор-то почему полосатый? — не поняла Джаноцца.

— Так Сенио и Аскио приехали на черно-белых лошадях!

— На зебрах?

— Нет, Аскио на черной, Сенио на белой. Или наоборот. С тех пор черно-белый щит — больцана — это герб Сиены. И кафедральный собор тоже черно-белый.

— Очень красивый, — похвалила Джаноцца. — Только недостроенный. Вон там стена какая-то, с пустыми окнами, без отделки.

— А это все из-за вас, флорентийцев. Мы построили в тысяча сто каком-то году самый большой и красивый в Тоскане собор, и все было хорошо. А потом вредные флорентийцы в конце тринадцатого века построили свою Санта Марию дель Фьоре! Так не честно! Она оказалась больше! Это свинство с их стороны! Ну не могли же сиенцы уступить надменным флорентийцам. Мы все равно должны победить! Наши сказали: а мы все равно круче! Мы расширим наш собор так, что нынешний Дуомо будет только одним его маленьким кусочком — трансептом. И стали строить стену. Длинная стена, высокая… Строят, строят, строят… А тут чума. Умерли каменщики и землекопы, плотники и резчики, священники и прихожане… И самый большой собор Тосканы остался недостроенным 650 лет![1]

— Значит, Флоренция победила? — спросила Джаноцца. — А Сиена проиграла?

— Сиена никогда не проигрывает, — сказал Стефан. — Такого огромного полосатого недостроенного собора, умершего от чумы, нет не только в Тоскане — во всем мире! Это самый большой недоделанный собор… причем никакой надежды, что его достроят, и он станет обычной достроенной церковью!

— Да, — уважительно признала Джаноцца — Сиенцы и тут учудили.

— А то! Уф, наконец-то последний пузырек. Ведро почти с краями, несите осторожно. Эх, как же мы его на крышу поволочем…

Выручила пожарная лестница, та самая, по которой днем лез конюх. Ведро подняли на крышу, почти не пролив.

— Только не лейте на голову, — волновалась Джаноцца. — Зеленка едкая, если в глаза попадет, коню больно будет.

Джованни свесил голову в дыру и осмотрелся.

— Иго-го? — спросил Черный Горбун.

— Привет, — сказал Джованни, подтаскивая ведро и прицеливаясь.

— А, это опять ты, — обреченно вздохнул Черный Горбун. — Сразу договоримся — летать неприлично.

— Слушай, встань чуть-чуть левее, — примерился Джованни. — Ага, вот так… Теперь шаг назад.

— Какой ногой? — уточнил Черный Горбун.

— Какая тебе больше нравится.

Черный Горбун замолчал — соображал. До сих пор он как-то не задумывался, какая из ног ему больше нравится.

— Теперь закрой глаза, — сказал Джованни.

— Зачем? — удивился Черный горбун.

— Будет сюрприз, — объяснил Джованни. — Когда сюрприз, всегда глаза закрывают.

Черный Горбун послушно закрыл глаза.

«Интересно, какой сюрприз?» — подумал он. Джованни с ребятами осторожно опрокинули ведро. Зеленка вылилась прямо на Черного Горбуна, брызги полетели в разные стороны.

«Ага, это меня купают, — подумал конь, подставляя под прохладную влагу другой бок. — Очень мило. Действительно сюрприз».

«Можно уже открывать глаза?» — спросил он. Но ему никто не ответил — ребята торопливо слезали с крыши.

«Я так и не решил, какая нога мне больше нравится, — вспомнил Черный Горбун. — Сейчас буду думать. А то отвлекся на сюрприз».

— Завтра увидим, что получилось, — радовались ребята, сворачивая в переулок. — Завтра Черный Горбун превратится в Зеленого! Завтра над Черепахами все будут смеяться! Завтра, завтра, завтра!

Минут через десять Стефан пришел домой. На пороге сидела абсолютно зеленая кошка.

— Ох! — сказал Стефан. — Мама, что с кошкой?

Мама выскочила, ахнула, запричитала… Кошка попыталась вылизаться, но зеленка была невкусная.

«Сходила в гости, называется, — думала она, с отвращением озирая зеленые бока. — Поспала в сене, называется. А проснулась вот такая… То ли меня заколдовали, то ли сглазили… Не буду больше дружить с Черный Горбуном. Непорядочное животное оказалось. Разве можно так гостей принимать?»

1 июля

Глава 10

О трудностях выгоняния пап в период палио

Дзынь-блям, дзынь-блям, дзынь блям-ба-бам… это скачет за Маттео Черный Горбун! Ослепительно зеленый Черный Горбун с оранжевым хвостом и сиреневой мордой, громко блямкая, мчится за Маттео, вот-вот настигнет… «Это не я! — хочет закричать Маттео. — Это не я красил тебя зеленкой! Это Джованни!» Но рот только открывается беззвучно, а сиренево-оранжево-зеленый конь приближается… приближается… приближается… Блямс! Приблизился напрочь.

Маттео в холодном поту слетел с кровати.

— Блям-блям-дзинь!

Блямканье из сна ворвалось в реальность и сопровождалось высоким маминым речитативом.

«А, все нормально, — понял Маттео, успокаиваясь. — Это просто мама выгоняет папу».

Он оделся и спустился в кухню. Мама обычно ругалась там, чтобы не отрываться от процесса изготовления мороженого. Блям-блям — это она брякала ложкой об кастрюлю. Полагалось, конечно, бить тарелки, но тарелок маме было жалко.

— Будь проклят тот день, когда я вышла замуж за этого гнусного Черепаха! Да пусть он покроется горестным пеплом в череде черных календарных дней!

— Кто? — заинтересовался Маттео. — Кто покроется горестным пеплом? Папа?

— Не папа, а день, когда я вышла замуж, — пояснила мама. — Папу-то зачем покрывать пеплом? Мне же потом этот пепел отстирывать.

— А если его голого пеплом покрыть? — предложил Маттео свежее решение проблемы. — Тогда стирать не придется.

Мама замолчала, глядя на папу: видимо, представляя его голого и в пепле… Папа, воспользовавшись затишьем, потянулся за утренней газетой, но не тут-то было.

— Ах ты презренное земноводное пресмыкающееся! Ах, мерзкий тортиллоид! Слушай, когда тебя ругают и не отвлекайся на газету! На чем я остановилась… ах да. Немедленно убирайся из дома, коварный лазутчик и шпион Черепах! Враг мне в доме не нужен! Иди к любовнице!

— Дорогая, а надо непременно к любовнице? — спросил папа. — Можно я лучше на работу пойду? У меня отчет…

Папа работал бухгалтером в мэрии. Его очень уважали.

— Нет, только к любовнице, гнусный изменник и обольститель, — заявила мама.

— А у меня нет любовницы, — развел руками папа. — Не могу же я ее за пять минут заиметь.

— У тебя был целый год с прошлого палио, чтобы обзавестись любовницей, а ты, как всегда, вовремя не позаботился! — возмутилась мама. — Почему я всегда должна думать за тебя? Почему…

— А почему? — кротко спросил папа. Мама сбилась с ритма и какое-то мгновение молчала. Папа воспользовался этим, чтобы прочитать передовицу — он очень быстро читал. Но не успел. Мама включилась снова:

— Немедленно убирайся из дома!

— Повторяешься, дорогая, — заметил папа. — В прошлое палио ты была более изобретательна.

— Конечно, сколько лет я выгоняю тебя из дому в палио, а ты не уходишь, — пожаловалась мама. — Поневоле начнешь повторяться.

— А она его взаправду выгоняет? — шепотом спросила Маттео испуганная Джаноцца. Она тоже проснулась и пришла выяснить, что за шум.

— Нет, конечно, только на время палио, — объяснил Маттео. — Они же из разных контрад: мама — Улитка, а папа — Черепаха. На время палио все члены семей из враждебных контрад расходятся по разным домам. Иначе бывают бурные ссоры[2]. Но папа никогда не уходит. Он говорит, что даже ругающаяся мама все равно лучше, чем любая смирная не-мама. Пошли, не будем мешать — пусть ругаются.

— А вы его каждый день выгоняете или только во время палио? — робко спросила маму Джаноцца.

— Что я, дура, что ли, выгонять такого замечательного мужа? — удивилась Франсуаза. — Не пьет, не курит, по бабам не шляется, собой красавец, меня любит, ребенка любит, дома помогает, деньги хорошие зарабатывает… это только во время палио страсти накаляются. Ах ты, изверг перепончатолапый!

— Мама, у черепах нет перепонок на лапах, — поправил Маттео.

— А он — морская черепаха, — вывернулась мама. — И вообще, быстро поешьте что-нибудь съедобное и выметайтесь — я вся на нервах!

— В Гондурасе опять волнения, — заметил папа, глядя в газету. — Наше правительство по этому поводу повысило налоги. На побережье засуха…

— На нашем или на гондурасином? — против воли заинтересовалась мама.

— Не знаю, тут не уточняется… так, что ты там говорила про перепонки на лапах? Я внимательно слушаю…

Стащив по паре бутербродов, ребята побежали смотреть очередной тренировочный заезд.

— Сейчас все ахнут! — предвкушал Маттео. — Сейчас все увидят зеленого Черного Горбуна, скажут: «Фу, какая гадость» и будут смеяться над Черепахами…

Стефан, Джованни и Паоло были уже на площади.

— Где вас носит, уже выводят лошадей, — бросил Стефан. — Сейчас, сейчас…

Уже вышли Мелисента и Федора Саура, Рыжая Оглобля и Окс, легкой тенью проскользнула Белика… Жокей Гвидо что-то говорил ей нежное, хорошее. Белика улыбалась и кивала. Где же Горбун?

— Сейчас, сейчас, — подпрыгивали мальчики. Толпа заволновалась. Мощный, слегка надменный и фантастически прекрасный прошествовал Черный Горбун. Темно-зеленая шкура отливала малахитовыми бликами и, казалось, светилась удивительным потусторонним светом. Солнце погладило атласную спину и шею, отсвечивая изумрудами.

— Чудо! — ахнула толпа. — Зеленый цвет — цвет победы! Viva la Tartuca!

Черепахи важно задирали нос. Их конь из заурядного черного стал волшебным, изумрудным… Это было чудо. В толпе сидела зеленая кошка и думала: «Да, мы такие, мы — чудо».

Прозвучал сигнал… девяносто секунд… конечно, Черный Горбун пришел первым. Белика была восьмой.

Глава 11

Рецепт лучшего в мире торта

— А молоко? У тебя есть молоко? — спросил Маттео, собирая ингредиенты для мороженого со слабительным.

— Я не люблю молоко. У меня есть кефир, — и Паоло достал упаковку из холодильника.

— Балда, какое же мороженое из кефира?

— Кисленькое такое, освежающее…

Конечно, у Маттео на кухне были все ингредиенты для мороженого. Но к сожалению, кроме ингредиентов там была еще и мама. Она ни за что не разрешила бы делать отравленное мороженое — честь профессии не позволила бы. Даже ради победы. Поэтому Маттео делал слабительный торт-мороженое у Паоло.

— А сливки?

— Сливки есть. Лучшие датские косметические сливки для снятия макияжа. Женщины их раскупают тоннами.

Маттео понюхал — флакончик пахнул клубникой и еще какими-то фруктами. Он вылил сливки в миску с кефиром.

— Теперь фрукты давай. Ананасы, персики, абрикосы… что есть. Джаноцца, порежь их помельче, и в миксер.

— Можно вместо ананаса — морковку? — предложил Паоло. — А вместо абрикосов помидоры… персик где-то был…

Маттео с сомнением посмотрел на кефирно-помидорную смесь, которая должна была изображать торт.

— Теперь надо эмульгатор, — сказал он. — Это такое вещество: если с ним все это взболтать, то все разобьется на мельчайшие капельки, и будет гомогенное мороженое, а не кефир отдельно, помидоры отдельно.

— Взболтать… ага! — Паоло принес из отцовой аптеки коричневый бутылек. — Вот тут написано: «Перед употреблением взбалтывать». Вот я взбалтываю — и все равномерно взбалтывается.

— Ладно, валяй, — и Маттео влил подозрительную микстуру в мороженое.

— Тут на пузырьке маленькими буковками написано «Наружное. Смазывать пораженные участки», — докопалась въедливая Джаноцца. — Это ничего?

— М-м-м… ну ладно, все равно уже положили, — махнул рукой Маттео. — Будем надеяться, что у того, кто это съест, все пораженные участки находятся внутри, в животе. Теперь размешаем — и в морозильник.

— Предлагаю на всякий случай добавить настоящего мороженого, — сказал Паоло. — У нас есть пол-упаковки пломбира. Кстати, а ты про слабительное не забыл?

— Тьфу, — хлопнул себя по лбу Маттео. — Ради чего все затеяно! Давай слабительное. Паоло вывалил на стол кучу таблеток.

— Вот эти, розовые — от запора. Вот эти, красные — очень от запора. Вот эти, зелененькие — для очистки всего организма. Вот эти, голубенькие — если организм очень давно не чищенный. Вот китайский чай, тоже очищает и тонизирует. Можно сверху торт посыпать вместо орехов.

— Нам не надо, чтобы тонизировал, — забраковал чай Маттео. — Если этого Черного Горбуна еще и тонизировать… бр-р.

— Мы же жокею даем, — напомнила Джаноцца. — Коню это вредно. Да и не будет конь есть кефир с помидорами. Если он не совсем псих, конечно.

— Ох, не придирайся, кто съест, тот и съест. Конь так конь, жокей так жокей. Паоло, а как я буду таблетки вмешивать? Их растолочь?

— Ни в коем случае, их глотать надо, — возразил Паоло, — Целиком.

— Можно торт украсить сверху, — предложила Джаноцца, втайне надеясь, что конь таблетки выплюнет.

— Хорошо, пусть пока мороженное застывает, — кивнул Маттео. — Эх, вот если бы мы выиграли… мы бы тогда после палио так издевались над Черепахами, так смеялись бы…

— Мы бы рисовали зеленкой на их дверях зеленых черепах, — размечтался Паоло.

— Зеленых черепах, только что съевших слабительный тортик, — уточнил Маттео.

— Зачем? — не поняла Джаноцца.

— Это старый обычай: победившая контрада несколько дней после палио может издеваться над проигравшими врагами. Победа — главное в жизни, и победившим можно все. Это очень весело. Помнишь, когда победила контрада «Слон»? Хи-хи-хи…

— О-о! — оживился Паоло. — Это было супер! И где они взяли живого слона? Хи-хи-хи…

— Они привели настоящего слона в контраду «Волна» (ее еще «Дельфин» называют), — продолжил Маттео. — И слон того… ну, запора у него явно не было. А Слоны еще каждую ночь обматывали дома, где жили Дельфины, рулонами туалетной бумаги.[3]

Джаноцца прыснула, потом строго сказала:

— Это очень неприлично.

— А победителям после палио можно все, — махнул рукой Маттео. — А помнишь историю с гусями? Гуси — наши союзники, а не враги, как Черепахи. А у Гусей враги Слоны. И вот в 1961 году Слоны победили! Чтобы уязвить врагов — Гусей, они ощипали 43 живых гуся и выпустили в контраде Гусей. Голые гуси с возмущенным гоготом ходили по улицам и ругались! Гуси — люди обиделись смертельно — такая насмешка над их контрадой! И прокляли Слонов страшным проклятием: «Сколько голых гусей вы выпустили, столько лет вам не видать победы в палио!».

— Ого! — одобрила Джаноцца. — Ну и поделом, нечего над животными издеваться.

— Ага. Между прочим проклятие накладывал кто-то знающий…

— Говорят, что твоя бабка, — перебил Паоло. — Она тогда еще девчонкой была, но в деле уже разбиралась. А что… Улитки с Гусями всегда дружили. Прикинь, проклятье сбылось! Только на один год бабка ошиблась — не 43, а 44 года Слоны проигрывали палио, и только в 2005 году проклятье выдохлось и Слоны победили[4].

— Моя бабка никогда не ошибается, — гордо возразил Маттео. — Она нарочно этот год накинула, на всякий случай, про запас.

— Не нравятся мне эти Слоны, — сказала Джаноцца. — Все время животных мучают — то слона, то гусей.

— Мне тоже не нравятся, но я Улитка, мне положено, — сказал Маттео. — А вообще-то все люди равны: черные и белые, богатые и бедные, Слоны и Улитки, Гуси и Черепахи. Это нам учительница в школе говорит.

— Все-таки учителя ничего не понимают в жизни, — вздохнул Паоло.

— Ну, давайте торт украшать, — и Маттео достал из морозилки здоровенную смерзшуюся лепеху тошнотворной окраски. — Кто как предлагает украсить?

— Можно из розовых и красных таблеток выложить маргаритки, а из зеленых листики, — предложила Джаноцца. — А вокруг голубенькие — это будет небо.

— Нет, дайте я сделаю, — отобрал «лепеху» Паоло. — Ну дайте! Маттео мороженое делал, Джаноцца фрукты терла, а я хоть украшу!

— Да пожалуйста, — пожал плечами Маттео. — только быстро, чтобы не растаял.

Паоло с озабоченным лицом втыкал таблетки туда-сюда.

— Вот! — гордо сказал он. — Узнаете?

— Ну… — пригляделся Маттео. — На мозаичный пол в Дуомо явно не тянет.

— Это зеленые звездочки? — неуверенно предположила Джаноцца. — А вот это амеба с сосиской в ручке. А с краю синенький кактус…

— Сама ты амеба с сосиской! — оскорбился Паоло — Это фреска «Битва при Монтеапетри», когда мы победили Флоренцию в 1260 году. Это не зеленые звездочки, а позеленевшие от ужаса флорентийцы, бегущие с поля боя! А это не амеба, а национальная героиня Сиены, торговка Узилия Трекола. Она лично взяла в плен 36 флорентийцев и связала их одной веревкой![5] Это не сосиска, а как раз эти 36 флорентийцев!

— Как они сплющились! — удивилась Джаноцца.

— А то! Веревка оказалась коротковата… А с краю не синий кактус, а осел Узилии Треколы! К его хвосту привязали знамена побежденных флорентийских полков и проволокли по улицам!

— Нет, мне не нравится, — сказала Джаноцца. — Что вы все нападаете на бедных флорентийцев!

— Это они на нас напали тогда, — возразил Маттео. — Они первые начали. Молодец Паоло, красивая картина. Теперь понесли это в конюшню. Надеюсь Черный Горбун любит историческую живопись. Позвони Джованни и Стефану, пусть встречают. Наверное, торт лучше закинуть через дыру в крыше?

— Лично я бы не обиделся, если бы на меня с потолка свалился торт, — заметил Паоло. — Пусть даже и с помидорами.

Глава 12

Сколько ног у двух голов?

Жокей Валентино обнял Черного Горбуна за зеленую шею и говорил, какой он замечательный. Черный Горбун и сам знал, что замечательный, но иногда сомневался.

— Сейчас я пойду на банкет в честь завтрашней победы, а ты отдыхай и развлекайся, — сказал он и ушел. Обычно вечером накануне палио народ праздновал и ликовал — заранее, а то вдруг завтра придется огорчаться, а они уже всех перехитрили и все отпраздновали.

— «Отдыхай и развлекайся, — подумал Черный Горбун. — Иго-го, конечно. Ему хорошо. А я тут один… и кошка чего-то не пришла. Отдохнуть можно, а вот развлечься…»

Джованни уже привычным движением просунул голову в дыру в крыше.

— Иго-го? — спросил Черный Горбун. — А, это ты! Что-то давно не заглядывал.

— Я торт принес, — объяснил Джованни. — С помидорами! Вкуснотища! Тебе и твоему жокею.

— Жокей ушел, — объяснил Черный Горбун. — Весь торт мне достанется. А что такое торт?

Джованни прицелился и метнул торт прямо к копытам коня.

— Иго-го? — обрадовался Черный Горбун. — Это начинается развлечение? А что с этим делают?

Он осторожно тронул торт копытом, потом понюхал.

— Это едят, — объяснил Джованни.

— Нет, — убежденно сказал Черный Горбун. — это точно не едят. Может, к ушибам прикладывают? Холодненькое.

— Едят, точно едят! — заволновался Джованни. Паоло сзади подсказывал:

— Все крутые кони это едят и назавтра побеждают в палио.

— Может, я не крутой конь? — жалобно спросил Горбун, которому решительно не хотелось есть косметические сливки с помидорами. — Может, я жидкий конь? Или всмятку?

— Тебе жокей велел развлекаться, вот и развлекайся, — приказал Джованни.

— Или хоть таблетки выковырни и съешь, — сказал Паоло, пытаясь тоже просунуться в дыру.

— О-о! У тебя и вторая голова есть! — удивился Черный Горбун глядя на Паоло. — А ноги у тебя есть?

— Съешь тортик — и я скажу, есть ли у меня ноги, — пообещал Джованни. — Мой ответ тебя изумит.

Черный Горбун был любознательным конем. Ему очень захотелось узнать, есть ли у его двухголового гостя ноги. Он осторожно отковырнул с торта торговку Узилию Треколу и засунул в рот.

— Ну, съел, — сказал он. — Отвечай.

— Отвечаю: есть! А если ты съешь еще этих разноцветных таблеток, то я скажу, сколько их у меня.

Горбун взял бархатными губами 36 связанных пленников.

— Отвечаю: восемь! А если ты съешь еще, то я тебе их покажу!

Заинтересованный Черный Горбун подобрал с подтаявшей поверхности «торта» синего осла и всех зеленых бегущих флорентийцев. Мальчики быстро сунули в дыру все свои ноги. И правда оказалось восемь. Джаноццины ноги в дыру не вошли.

— Все! — шепнул Джованни. — Он все таблетки сожрал. Сейчас начнется такое… Линяем срочно!

И мальчики убежали.

— Ну и иго-го, — сказал Черный Горбун. — Странный зверь этот двухголовый тип с восьмью ногами. Жалко, что ушел. Один, опять один…

И задумчиво выплюнул в угол торговку Узилию Треколу, 36 пленников, 3 полка зеленых флорентийцев и синего осла. Он их за щекой держал.

2 июля

Глава 13

Девяносто секунд

— Это что?

— Это ядерное оружие, — пояснил Маттео. — А если кто думает, что не ядерное, пусть плюнет мне в глаза. Еле допер из старой крепости.

У порога конюшни лежало старинное чугунное ядро. На боку белой краской было старательно выведено: «Ядерное оружие».

— А как оно работает? — спросила Джаноцца.

— Боюсь, что никак, — грустно сказал Маттео. — Разве что конь об него споткнется.

— Ну… будем надеяться, что Черный Горбун так ослаб от слабительного тортика, что взорвется просто от ядра, — вздохнул Стефан. — Эх, все пропало…

Дверь в конюшню отворилась.

— Вы чего тут? — спросил конюх. — А ну, идите отсюда.

— Да мы ничего, — сказал Стефан. — Вот ядерную бомбу вам принесли. Пошли ребята, пусть они без нас взрываются.

И вся компания печально ушла, справедливо сомневаясь в эффективности ядерного оружия. Конюх обозрел ядро, прочитал надпись и позвал другого:

— Эй! По-моему это ерунда какая-то.

— По-моему, тоже, — согласился второй конюх. — В любом случае до палио от облучения мы не умрем. А после победы будет уже все равно. Потому что главное — это победа.

И Черный Горбун пошел к победе. Сначала был пробный заезд — он первый, потом Рыжая Оглобля, потом неожиданно Каро Амико, который даже не числился в фаворитах, потом Мелисента, потом Белика…

Потом священник благословлял лошадей[6]. Глупые туристы и жители других городов считали это необычным и даже кощунственным — чтобы лошадь вошла в церковь! Но сиенцы знали, что лошадь ничуть не хуже человека, а то и лучше: лошади не бывают убийцами и ворами, лошади не развязывают мировые войны, лошади не наживаются на торговле наркотиками… лошади даже не пьют, не курят и не ругаются! Они служат людям в течение тысячелетий, они погибают на войнах, они задыхаются от тяжелой работы… неужели они не заслужили, чтобы два раза в год добрый священник прочитал над ними божьи слова, окропил их святой водой и сказал: «Ступай и возвращайся с победой!» Потому что сиенцы всегда считали, что главное — победа.

— Ступай и возвращайся с победой! — сказал священник маленькой белой лошадке.

— Я не смогу, — ответила Белика.

Священник в контраде Улитки прожил долгую жизнь и понимал всех — и людей, и лошадей. Он улыбнулся и сказал тихо, чтобы никто больше не слышал:

— Только не думай, что главное в жизни — победа. Они все так считают в Сиене — и люди, и лошади — но они ошибаются.

— А что в жизни главное? — удивилась Белика.

— Не знаю, — честно ответил священник. — Вернее, знаю, но не скажу. Каждый должен сам решать — хоть человек, хоть лошадь.

Потом было шествие контрад — ах, как это красиво и странно, когда от префектуры до Дуомо и далее к Кампо, по улицам Капитано, Сан Пьетро, дель Касто ди Сопра, дель Казато ди Сотто идут горожане в средневековых костюмах и разукрашенные кони, и кричат мальчишки, и реют флаги, а сзади, в «боевой колеснице», запряженной быками, — самый главный флаг — палио, штандарт с изображением Девы Марии, который вручат победителю.

И вот уже Кампо, забитая народом так, что еще немного — и люди начнут выдавливаться из толпы через верх. Они все там, в этой толпе, — Джаноцца, Маттео, Стефан, Паоло, Джованни, их родители, бабушка Маттео, тетя Феличита из посудной лавки, три бдительные бабушки из контрады Черепахи — все, так или иначе упомянутые в этой сказке. Зеленая кошка нашла себе очень удобное место на карнизе: сверху все видно и не затопчут. Рядом присел жирный лохматый голубь.

— Чур, перемирие, — предупредил голубь, опасливо косясь на кошку. — Не забыла, что на время палио перемирие?

— Да полно, — проворчала кошка. — На что ты мне сдался, весь в орнитозе.

Голубь успокоился и стал следить за участниками. Толпу трясло — сейчас все решится. Лошади тоже волновались и никак не могли встать в линию. Гвидо, уже на Белике, был спокоен.

— Ты моя красавица, — сказал он. — Мы сейчас им покажем.

И тут Белике захотелось победить. Она знала, что она слабая лошадь, что у нее слабые ноги, ей четыре дня об этом говорили все кому не лень. Она и не рассчитывала на победу. Но тонкий, терпкий яд палио вдруг проник в кровь и вскипятил ее, возбуждая безумную надежду: а вдруг. Она заржала громко, страстно… старт! Она немного засиделась на старте, но не сильно, и сразу ушла вперед. Где-то внутри нее тикали секунды — или это сердце. 10 секунд, 20 секунд, 30 секунд… один крут позади, она третья. 40 секунд, 50 секунд… ага, она уже вторая… 60 секунд… но Черный Горбун, роскошный, непобедимый, был впереди. Что-то мешало… ага, эта глупая упряжь… ну ладно. Белика выдохнула, вдохнула и развернула крылья. Упряжь лопнула, Гвидо слетел с нее. Белика этого не заметила. Крылья, не спеленутые больше упряжью, затрепетали на ветру. Один взмах, другой… 75 секунд, 80 секунд…

Она летела над Кампо, над замершей толпой, над лошадьми, ветер обнимал ее как-то по особому, не так, как на земле. Она закричала, как кричат журавли. Кажется, прошло 90 секунд…

— Эй! — закричала она. — Эй, идите сюда, тут небо!

Она позвала всех — и людей, и лошадей. Но отозвались только лошади. Они пошли на незапланированный четвертый круг.

В небе над Сиеной летели крылатые кони, вспомнившие о своих крыльях.

Эпилог

Джаноцца незаметно выбралась из толпы. Ее ухода никто не заметил — на Кампо все кричали, спорили, кто победил, смеялись, плакали, смотрели в небо. Она пошла по направлению к Дуомо — быстро, чтобы опередить толпу: ведь после окончания скачек все пойдут в храм.

— Можно, я провожу тебя?

Гвидо, прихрамывая, нагнал ее. Видок был еще тот: костюм в пыли, рукав разорван, на щеке кровавая ссадина.

— Конечно. Тебе больно?

— Нет, мне жалко, — улыбнулся Гвидо. — Если бы я удержался, я сейчас летел бы над Сиеной… жаль, что свалился.

— А кому присудили победу?

— Не знаю. Вообще-то по земле первым пришел Черный Горбун. Но Белика опередила его по небу по крайней мере на полкорпуса.

— Они до сих пор летают?

— Наверное. Я бы летал. И почему считается, что летать неприлично? Кстати, а кто ты? Я так и не понял.

Джаноцца улыбалась. Исчезли джинсы и футболка, откуда-то взялось платье до пола, длинный развевающийся подол… Она стала выше, старше…

— Мне надо было проверить… — сказала она. — Знаешь, люди не всегда хорошо относятся к лошадям. Бьют их, загоняют… летать не разрешают…

— Кто ты? — повторил Гвидо, уже догадываясь.

— В Греции меня называли Потвиа — «хозяйка коней», в Индии Дрваспа — «хозяйка благоденствующих лошадей», кельты дали мне прозвище Эпона — «госпожа лошадей». Были и другие имена.

— Аритими, — вспомнил Гвидо. — Ее почитали этруски, наши предки.

— Люди не верят в старых богов. И это правильно: каждому времени — свои боги. Но кони — это моя работа, я за них отвечаю, не могу же я бросить своих подопечных в этом мире автомобилей и самолетов, — оправдывалась Джаноцца. — Теперь я ухожу успокоенная. По крайней мере в Сиене люди и лошади понимают друг друга. Все, дошли. Дальше я пойду одна.

— А ничего, что ты язычница, а храм христианский?

— Ну, я там не выпендриваюсь, не веду себя как богиня.

— А можно я буду подглядывать? — спросил Гвидо.

— Конечно, — улыбнулась Джаноцца, чуть помедлила на полосатых ступенях собора, одной рукой придержала улетающее от ветра платье, другой помахала Гвидо. И вошла внутрь. Гвидо заглянул. Маленькая богиня быстро шла по узорчатому полу к кафедре Николо и Джованни Пизано. Там на одной стороне был горельеф «Поклонение волхвов»: много людей и коней, вырезанных из мрамора с фантастическим искусством. Один всадник на горельефе выглядел растерянным: куда-то исчезла его лошадь. «Вот была же, — говорило его обиженное выражение. — А уже четыре дня как нету!»

Джаноцца подошла к кафедре, легко взлетела, дотронулась до мрамора и перетекла в него. Мраморный всадник ощутил привычное тепло лошади и успокоился: она вернулась, все хорошо. Можно опять поклоняться младенцу Христу, как он это делал с 1268 года. Лошадь под ним улыбнулась Гвидо знакомой улыбкой.

Гвидо вышел из собора. Почти совсем стемнело. Вдали нарастал шум: видимо, на Кампо наконец решили, кто победил в палио, Белика или Черный Горбун. И шли в Дуомо благодарить Деву Марию за победу, которая для них важней всего на свете. Гвидо свистнул, конь оказался рядом мгновенно, будто ждал за углом. Гвидо набросил плащ и ускакал туда, где в нем нуждались. Только блеснули в свете фонарей темно-синие ромбы и золотые виноградные листья.

Примечания

1

Действительный факт.

2

Действительный факт.

3

Действительный факт.

4

Действительный факт.

5

Действительный факт… или легенда.

6

Действительный факт.

Content

ЛОШАДИ ЛЕТАЮТ ПОЛТОРЫ МИНУТЫ

29 июня

Глава 1 Откуда берутся сестры

Глава 2 Немного об утопленниках

Глава 3 Первое появление лошади

Глава 4 Спасти родную контраду!

Глава 5 Практические советы по сглазиванию

Глава 6 Зачем котлеты ловят пролетающих фрикаделек?

30 июня

Глава 7 Потому что летать неприлично

Глава 8 Дырка для души

Глава 9 Зеленый цвет — цвет надежды

1 июля

Глава 10 О трудностях выгоняния пап в период палио

Глава 11 Рецепт лучшего в мире торта

Глава 12 Сколько ног у двух голов?

2 июля

Глава 13 Девяносто секунд

Эпилог

Примечания