ЧИЖИК В РИМЕ

Очень маленький воробьиный путеводитель по городу Риму

Все, написанное в этой истории, является правдой от начала и до конца. Все упомянутые римские боги действительно были известны жителям города — и Мефитис, и Аий Локутий, и Сумман, и даже невообразимая Эйя. Если уважаемый читатель сомневается в существовании бога шкатулок и прочих странных персонажей, пусть прочитает «Античную мифологию» (например, под редакцией К. Королёва), сборник В. Бурлака «Неоткрытый Рим» и все, что он найдет по этому вопросу. Василиск тоже житель Вечного города. Последнее документальное упоминание о Василиске, угнездившемся в Колизее, относится к 1943 году, когда его там случайно встретили солдаты Муссолини. А если все равно не верите — приезжайте в Рим, и вы поймете, что в этом городе возможно и то, что невозможно.

Глава 1

С чего начинается воспитание

— Ибо он должен гордо нести высокое звание санкт-петербургского городского памятника! — закончила фразу Абстрактная Скульптура. — А вместо этого что делает всем печально известный Чижик-Пыжик?

— А что? — невинно поинтересовалась бронзовая птичка с Фонтанки, самый маленький памятник Петербурга.

— Не знаешь, да? Вот хотя бы на прошлой неделе. Что ты сделал в понедельник?

— А что?

— Ну если у тебя склероз, так я напомню. В тебя плюнул какой-то юнец. И ты нахально задрал голову и плюнул в него!

— А что, промахнулся? — встревожился Чижик.

— Нет, к сожалению. Но ты бронзовый, и плевок у тебя тоже бронзовый. Парня госпитализировали с подбитым глазом.

— И правильно, — кивнул Чижик. — Не мог же я позволить на себя плевать. Я гордая санкт-петербургская птица… она же гордая санкт-петербургская скульптура. Я гордо несу… это самое, что ты говорила.

— А что ты сделал во вторник?

— А что? — опять удивился Чижик.

— Напротив Михайловского замка затеяли разборку вороны. И зачем ты полез их разнимать?

— Затем, что десять на одного! — возмутился Чижик. — На одну! На белую! Я защищал честь дамы! Она не виновата, что родилась белой вороной!

— Она не родилась, — вздохнула Абстрактная Скульптура. — Глупая юная ворона вымазалась в побелке — захотела стать блондинкой. Другие вороны убеждали ее искупаться. Немного бурно убеждали, да… Но зачем ты стукнул одну, выдрал хвост у другой, укусил за ногу третью… и так далее?

— Люблю блондинок, — объяснил Чижик.

— А зачем ты бросился в среду спасать из Фонтанки рыбу? Ты что, не знаешь, что рыбы не могут утонуть? Они плавают.

— Я забыл, — потупился Чижик.

— Бедная рыба так удивилась, что от удивления утонула.

— Ты же сказала, что рыбы не тонут! — возмутился Чижик.

— Такова сила самовнушения. А в четверг ты убеждал полетать третьего коня Клодта на Аничковом мосту! Бедное животное вспорхнуло над особняком Белосельских-Белозерских и шмякнулось на крышу. Теперь на реставрации.

— Конь или крыша? — уточнил Чижик.

— Оба.

— Он сам сказал, что в душе Пегас, — оправдывался Чижик. — А раз Пегас, давай летай.

— А зачем ты в пятницу размалевался светящейся краской и порхал над Невским? Тоже мне, бронзовое привидение… на твоей совести три обморока, четыре повышения артериального давления и два описавшихся от страха ребенка!

— Так была же пятница, тринадцатое! — объяснил Чижик. — Я хотел поддержать честь родного Питера! У нас неприлично мало привидений. Зато в воскресенье я ничего не делал.

— Вот-вот, — обреченно сказала Абстрактная Скульптура. — Потому что накануне в субботу вы вдвоем с памятником Остапу Бендеру устроили дебош в кафе «Бродячая собака». И в воскресенье ты без сил лежал на своем постаменте в позе утонувшей Офелии.

— Я объелся, — объяснил Чижик. — Пять булочек — это слишком для бедной бронзовой птички.

— Памятник Остапу Бендеру плохо на тебя влияет, — сказал памятник Екатерине Второй. — Не водись с ним!

— И что мы с ним будем делать? — спросила Абстрактная Скульптура.

— Сослать в Сибирь, — приказал памятник Николаю Первому.

— Отправить в кругосветку, — сказал памятник Крузенштерну.

— Затоптать дикими конями, — предложил второй конь Клодта.

— Да ладно, — махнул рукой памятник Пушкину. — Подумаешь, пошалил немного. Быль молодцу не укор.

— Надо помолиться великому Ра, — сказал Сфинкс.

— Отправить на переплавку, — процедил памятник Александру Третьему. На него зашикали: «переплавка» было слово неприличное и ругательное.

— Эх, батенька, зачем уж так-то, — пожурил императора памятник Крылову из Летнего Сада. — Что с вьюноши взять? Какое нынче воспитание? В наше-то время молодежь воспитывали высоким штилем, на образцах возвышенных. В Италию, к примеру, отправляли, на статуи смотреть, на картины старых мастеров. Приедет такой охламон, поглядит на Давида Микельанджело али на Мадонну Винчиеву и враз перевоспитается. А нонеча…

Статуи молчали — переваривали информацию. Потом все посмотрели на Медного Всадника.

— Быть по сему! — отрезал Медный Всадник.

Глава 2

Будем считать до десяти

Пролететь от Питера до Рима трудно даже живому чижику, не то что бронзовому. Поэтому Чижик-Пыжик решил не ставить в этот раз спортивных рекордов, а скромно попутешествовать самолетом. Он совершенно открыто влетел в салон лайнера «Санкт-Петербург — Рим». Его все видели, но никто не поверил своим глазам. Чижик расположился в свободном кресле и предался невеселым думам.

Путешествие в Италию — это неплохо. Но при расставании памятник Крылову сказал:

— Однако, неслух, ты в италийскую столицу не развлекаться едешь, а перевоспитываться. Потребно устроить оное со всем прилежанием.

— И вот тебе конкретное задание, — подключилась Абстрактная Скульптура. — Из хотя бы десяти увиденных в Риме памятников ты должен извлечь мораль.

— Что извлечь? — поразился Чижик. — Мораль? Может, арматуру?

— Нет, ты должен сделать выводы о добре и зле, о вечном и преходящем, о плохом и хорошем. Десять памятников — десять выводов. А не сделаешь — накажем.

— Пока он там по заграницам шляется, весь Питер на уши встанет, — потер руки памятник Остапу Бендеру. — Решат, что Чижика опять свистнули.

Памятник стулу памятника Остапу Бендеру свистнул в качестве иллюстрации.

— Один ты меня понимаешь, — погладил стул Остап.

— Ты должен вернуться через пару дней, — подытожила Абстрактная Скульптура. — Иначе петербуржцы действительно подумают, что тебя украли, и сделают нового Чижика. Оно и правильно — порядочные памятники не должны бегать по белому свету… и скакать по мостовой во время наводнения…

И покосилась на Медного Всадника. Тот грозно нахмурился.

— А я что? А я ничего, — заторопилась Абстрактная Скульптура. — Я ничего не имею в виду.

— Ужо тебе! — сердито сказал Медный Всадник.

— Ужа тебе! — с восторгом повторил Чижик. — За пазуху! Разобрать бы еще, где у тебя пазуха… одни спиральки да шестеренки.

— Ужа? Ужа обеспечим, — обрадовался памятник Остапу Бендеру. Эти двое хорошо спелись. — А может, я с Чижиком в Рим поеду? Мы будем возвышенно вздыхать у Колизея и думать о вечном…

— Навздыхал один такой… весь Колизей развалился, — сказала Абстрактная Скульптура. — Ты на него тлетворно влияешь. И вообще, Чижик, марш в Италию, кому сказано!

Вот Чижик и оказался в Италии. В аэропорту имени Леонардо да Винчи он первым делом подлетел к статуе на площади:

— Слышь, мужик… и не жарко тебе в длинном платьишке? Как тут короче пролететь к самым воспитательным памятникам?

Леонардо не реагировал.

— Ну и ладно, — обиделся Чижик. — Я, между прочим, из России. Мы везде пройдем. Наш Суворов ваши Альпы напрочь уделал.

— Вообще-то у нас Апеннины, — подумал Леонардо, но промолчал.

— Ничего, — подумал Чижик. — Я им всем покажу, что значит питерский городской чижик. Перевоспитатели… Да я сам этих римских зазнаек перевоспитаю!

И полетел покорять Рим.

Глава 3

Битва в пути

— Фр-р-р!

Он трепыхался, роняя перышки, рвался изо всех сил. Но мощная лапа пригвоздила крыло к асфальту, и обманчиво мягкий голос произнес:

— Мрр! Какой темпераментный воробышек! Мрр! Какая энергия! Он далеко пойдет… вернее, пошел бы… увы… мрр.

— Мяу! Он никуда не пойдет, сейчас мы его съедим, — жизнерадостно поддержал другой голос. — Мяу! Дай поиграть! Ну мяу. Ну мяу-ленько! Ну не будь мяу!

— Сам лови, — огрызнулся первый. — А этот мняу.

Чивио понимал, что сейчас ему придет конец, но все равно бился, клевался, пытался вырваться. И вдруг…

— Бах!

Что-то темное и огромное, вроде камня, со свистом пролетело мимо Чивио и врезалось в лапу кота.

— Мяй! — заорал кот, лапа дернулась, Чивио вырвался и, роняя перья, неровно взлетел на карниз. Крыло болело зверски, но работало. А внизу творились странные вещи. Камень, попавший в кота, срикошетил от лапы прямо в подбородок. Кот закатил глаза и лег на бок. Это Чивио очень понравилось. «Камень» вспорхнул, немного покружил над поверженным злодеем, огляделся и заметил второго кота, удиравшего во все лопатки. С боевым кличем «камень» рванул вдогонку, поддал под зад убегавшему противнику, но сильно наказывать не стал. Видимо, посчитал, что тот меньше виноват — не ловил Чивио, а только смотрел. Сделав красивый разворот, «камень» вернулся к первому коту. Но поле боя опустело. Кот справедливо рассудил, что не стоит длить знакомство.

«Камень» радостно заорал, взлетел и приземлился на карниз рядом с Чивио.

— Просто житья нет от бандитов, — сказал он. — Привет. Меня зовут Чижик. Я — знаменитый памятник из Санкт-Петербурга.

— Ой, — поразился воробей Чивио. — Да ты бронзовый! А я тебя за камень принял.

— Ну, правильно. Я — краеугольный камень законности и справедливости в нашем городе. Всех спасу, защитю… ну… вот. Крыло болит?

— Ерунда, — поморщился воробей. — А я — Чивио, потомственный воробей из клана Навона.

— Навон? Это фамилия твоих родственников?

— Нет… я считаю, что это древний римский император, в честь которого назвали площадь.

— Ого! Ты потомок императора? Какие, однако, мелкие императоры жили раньше в Риме. И все в перышках и с клювиками!

— Да нет, я не потомок. Я — птица, а император — млекопитающее. А некоторые говорят, что его вообще не было. Просто раньше на этой площади происходили всякие игры, гулянья, кавалькады ездили — in agone. Постепенно in agone стало nagone, а потом navone. Мои предки веками жили на площади Навона. Это хорошее место: вода в трех фонтанах, много кафе, много людей, жующих пиццу и мороженое и роняющих крошки. Любой император был бы доволен, не то что воробей.

— Ты здорово знаешь историю, — похвалил нового знакомого Чижик. — А я вообще не знаю. И что делать — ума не приложу. Понимаешь, я влип в воспитательную туфту…

И Чижик рассказал, зачем его отправили в Рим.

— Ну и что ты расстраиваешься? — удивился Чивио. — Да в Риме памятников — не десять, а десять раз по десять и еще на десять, и еще куча останется. Я, конечно, не все знаю. Но римский воробей из клана Навона — это, я тебе скажу, не голубь с площади Сан Пьетро. Это звучит гордо! Мои предки веками изучали этот город… в основном, конечно, на предмет пожрать. Но все равно — мало в Риме уголков, которые я не знаю. Мы с тобой облетим некоторые памятники, я расскажу тебе их историю. Ты же спас мне жизнь… да я завалю тебя памятниками! Я тебя оглушу воспитательными сказками! А моралей будет такая куча, что скроет тебя с головой, только хвостик будет торчать!

— Вот здорово, вот выручил! — обрадовался Чижик.

Глава 4

Первая мораль комом

— Мы начнем с этой площади, — сказал Чивио. — Тут знаешь сколько всего воспитательного накопилось за две тыщи лет? В первом веке до нашей эры здесь был стадион. Тридцать тысяч человек вопило на здешних трибунах, болея за того или другого спортсмена — их называли гладиаторами. А потом в моду вошла другая игра — на этом стадионе убивали христиан. Однажды бросили сюда тринадцатилетнюю девочку Инессу, совсем голую…

— Даже без перышек? — ахнул Чижик.

— Да, чтобы ей было не только больно умирать, но и стыдно. Но случилось чудо, у нее мгновенно отросли волосы до пят и всю ее укрыли.

— И потрясенные зрители обрадовались, отменили казнь, дали ей много золота и выдали замуж за принца! — закончил довольный Чижик.

— Нет, ее все равно убили, — грустно вздохнул Чивио. — Видишь вон ту красивую церковь? Ее возвели в честь святой Инессы, как раз на месте ее гибели.

— Что?! Ну нет, я не согласен! — возмутился Чижик. — Ничего себе, воспитательная сказка про детоубийство! И какую же мораль прикажете вывести из этого зверского преступления? «Мойте голову шампунем «Деу», и в момент казни у вас будут длинные, пушистые волосы»?

— Да, — смутился Чивио. — С моралью что-то не то. Но ведь это правда, а из правды мораль иногда не та получается, какую хотелось бы… Сейчас я расскажу сказку. Может, в ней мораль получше будет.

СКАЗКА О ЛЖИ И ПРАВДЕ

Жили-были в давние времена два архитектора. Строили они в Риме дворцы и церкви, фонтаны и мосты. И никак не могли решить, кто из них более великий. Только и слышно было: «Я лучше!» да «Я лучше!». И вот построили они на площади Навона свои шедевры. Один — архитектор Борромини — построил красивую церковь Санта-Аньезе-ин-Агоне (в честь святой Инессы). А другой — архитектор Бернини — сделал фонтан Четырех рек, со статуями и украшениями. И вражда творцов передалась творениям. Церковь зловеще нависает над фонтаном, словно говоря: «Вот сейчас я упаду и раздавлю тебя!» А одна статуя фонтана Рио-да-ла-Плата в ужасе отгораживается рукой от церкви: «Я не могу видеть это уродливое строение!»

Так враждовали два шедевра с 17-го века. Воробьям это не нравилось. Ну как церковь упадет? Кучу воробьев передавит. Ну как фонтан все затопит? Куча воробьев захлебнется. Наконец один мудрый воробей из клана Навона взялся их помирить. Его звали Чильвио. Он подлетел к статуе Рио-да-ла-Плата и зашептал ей на ушко:

— Вот вы не любите церковь Святой Инессы, а она тайно вас обожает. Только это секрет, вы меня не выдавайте. Видите, как заботливо нависает она над фонтаном! Прикрывает вас от дневного солнца, от ночного ветерка. Да вглядитесь: она просто излучает любовь и нежность!

Статуя вгляделась. А дело было вечером, в сумерках здания на площади Навона красиво подсвечиваются. Смотрит статуя: и вправду свет идет от церкви.

— Излучает, — изумилась статуя. — Надо же… а притворялась, что ненавидит. Ну, ладно. В общем, не такая уж она и уродливая…

Потом Чильвио подлетел к церкви и тихо сказал ей:

— Вот вы не любите фонтан Бернини, а он тайно перед вами преклоняется. Видите, как статуя Рио-да-ла-Плата отгораживается рукой? Она не в силах вынести вашей ослепительной красоты.

— Да? — не поверила церковь. — А что же у нее выражение лица такое… не преклоненное?

— Так преклоняют не лица, а колени, — вывернулся Чильвио. — И вообще… это ее от восторга перекосило. Беднягу пожалеть надо, любовь — штука жестокая. Только это тайна, вы уж меня не выдавайте.

— Надо же, — сказала церковь. — Кто бы мог подумать… в общем-то, симпатичный фонтанчик. Особенно статуя Рио-да-ла-Плата. Лицо такое выразительное…

С тех пор на площади Навона царит мир и согласие.

— Я сразу мораль придумал, — обрадовался Чижик. — «Вовремя сказанное вранье всегда полезно».

— Ой, — смутился Чивио. — Там совсем другой вывод: «Доброе слово предотвращает злое дело».

— Не, моя мораль лучше подходит, — сказал Чижик.

— Ничего, может, другие памятники у нас более воспитательно получатся, — утешал его Чивио. — Вокруг площади Навона много интересного. Полетели, я тебе такое покажу…

Они не заметили, как из дверей церкви Санта-Аньезе-ин-Агоне выглянула странная тень. Выглянула, проводила взглядом улетающего Чижика и скрылась.

Глава 5

О земноводных

На уголочке площади Навона Чивио показал новому другу очень странное нечто.

— Ой… — поразился Чижик. — Ты кто?

Бесформенный кусок мрамора, в котором угадывалась обглоданная временем фигура, молчал.

— Я думал, может, ты догадаешься, — сказал воробей. — С 1510 года никто понять не может, что это такое. Памятник — а кому — неизвестно. Когда строили вот этот дворец Браски, нашли античную скульптуру, всю покалеченную. Кто нашел, сказал: «Не, мне этот ужас не нужен. Сейчас я его подарю кому-нибудь на день рождения». И стал предлагать всем подряд. Но никто уродливую статую не взял. Тогда ее прямо тут поставили, где нашли. А что? Человек старался, делал… пусть стоит.

— Так это памятник древнеримскому мастеру? — спросил Чижик.

— Да нет, ты слушай. Все бы ничего, но на шее статуи стали появляться бумажки с эпиграммами — это такие злые стихи про начальников. Решили, что виноват живший поблизости сапожник Пасквино. Он все время правды добивался. И статую прозвали Пасквино. А эпиграммы клеили уже все, кому не лень. Полиция их спрашивает: «Это вы наклеили гнусный пасквиль на графа N?» — «Нет, это статуя сама», — пожимает плечами обвиняемый. Слово «пасквиль» так и получилось.

— Так это памятник сапожнику? Какие, однако, оригинальные сапожники в Риме… больше на объевшихся амеб похожи, — заметил Чижик.

— Римские сапожники — самые красивые сапожники в мире! — заступился Чивио. — Ты дальше слушай. Однажды на пузе у Пасквино появился листочек с эпиграммой на папу Адриана IV. Такая хорошая эпиграмма получилась, весь Рим хохотал. Папа обозлился. А как же — самый главный христианин на земле, самый большой начальник после Бога — а его просто размазали по этому самому Пасквино. Папа приказал: «Раздробить Пасквино и бросить в Тибр!» «Не надо, — взмолился весь Рим. — А чем мы развлекаться будем? Радио нет, телевидения нет… один Пасквино — милейшее создание, общий любимец, хотя и не гений чистой красоты». Но папа сказал, что он очень обиделся и все равно статую сломает. Рим загрустил — жалко Пасквино. И тут вперед вышел поэт Торквато Тассо и сказал:

— Я спасу Пасквино!

— Ура! — сказали римляне.

До сих пор все в этой истории правда. А дальше начинается сказка.

СКАЗКА О ВЫГОДНОЙ ЖЕНИТЬБЕ

Сидит поэт у памятника Пасквино и думает, как ему статую спасти. Ничего придумать не может. Совсем скис. А у его ног воробьишки прыгают:

— Чив-чив! Что, Торкватушка, невесел, что головушку повесил? Али сказал батюшка (в смысле папа Адриан IV) слово неприветное? Али иная пришла беда неминучая?

— Да вот, пообещал своим словом молодецким, что спасу Пасквино от злого папы. А чегой-то не спасается.

— Чив-чив, — шумят воробьишки. — Мы тебе поможем.

Надо сказать, что воробьи этого Торквато Тассо знали как исключительно порядочного человека. Он всегда им кусочки от булочек крошил. Выступил вперед самый старый, седой воробей из клана Навона и сказал:

— Видишь камешек маленький у подножия статуи? Возьми его и брось в фонтан на площади Навона. И увидишь, что будет.

Не поверил ему Тассо — что глупая птица может насоветовать! Но камешек поднял, поблагодарил учтиво и пошел на площадь Навона. Потому что он с детства любил камешки в воду бросать. Бросил камень в фонтан — тогда фонтан другой был, поскромнее. Забурлила вода, вынырнула оттуда лягушка, во рту камешек держит:

— Бери свою стрелу, добрый молодец, а меня возьми замуж… странная какая-то стрела, каменная. Обратно что ли каменный век вернулся?

— Нет-нет, — перепугался Тассо. — Я не жениться пришел, а совета спросить.

— Все совета спрашивают, а жениться никто не хочет, — вздохнула лягушка. — Будь по-твоему, добрый молодец, расскажи свою беду неизбывную, авось вместе что и надумаем.

Тассо объяснил, в чем дело. Лягушка хмыкнула и что-то пошептала поэту на ушко. Потом залезла к нему в карман, и они ушли с площади.

На следующий день пришел Тассо к папе Адриану.

— Вот сейчас я статую разобью и в Тибр выброшу, — пригрозил папа.

— Нельзя, Ваше Святейшество, — строго сказал Тассо, — есть предсказание: «Если Его Святейшество сделает это, то из вод Тибра выйдут лягухи несметные и станут квакать его голосом и под его указку» (это, между прочим, не сказочные, а подлинные слова Тассо).

Папа ошалел от такого заявления:

— Да ну! Не выйдут!

— Выйдут!

— Не выйдут!

— Выйдут!

— Не выйдут!

— Ква!

Огляделся папа — лягушек нет, а кто-то квакает.

— Это ты квакаешь? — подозрительно спросил он у Тассо.

— Я, конечно, поэт, но не до такой же степени, чтобы квакать, — возмутился Тассо. — Это уже лягухи несметные вылезают из Тибра. Ой, смотрите, лягуха! Несметная-несметная! Какая неожиданность!

И достал из кармана вчерашнюю свою знакомую.

— Да я еще не ломал Пасквино! — обиделся папа. — Чего она приперлась раньше времени!

— Для профилактики, — объяснила лягушка.

И папа не стал разбивать Пасквино и бросать его в Тибр. Тассо добился своего.

— А он женился на лягушке? — спросил Чижик. — У нас в сказке Иван-царевич в похожей ситуации женился.

— Не знаю, — растерялся Чивио. — Наверное. Теперь мораль…

— А я знаю: «Чтобы добиться своего, даже на лягушке женишься».

— Нет, там хорошая мораль: «Обещал — выполняй, не вздыхай и не стенай».

— «Стенай» — это кто? — не понял Чижик. — Ох и труден итальянский язык… даже птичий.

И никто не заметил, что из дверей палаццо Браски выглянула тень. Выглянула — и скрылась.

Глава 6

Лучшие в мире ангелы

— Не ладится у нас мораль, — сказал Чивио. — Наверное, я памятники не те выбираю. Вот что: самые высокоморальные памятники — это ангелы. У нас в Риме много ангелов. Один совсем рядом, у церкви Сант-Андреа-делла-Вилле. Про него рассказывают так: архитектор поручил Ринальди украсить церковь. Но церковь ему не понравилась. «Фу, говорит, какая-то высокая, узкая, еще рухнет». «Не рухнет, — возразил архитектор Мадерна, который делал купол. — Украшай давай». И Ринальди сделал одного ангела и поставил его слева так, словно он подпирает фасад. «Ангел держит вашу падающую церковь, — говорил он. — А иначе все рухнуло бы».

— Это сказка? — спросил Чижик. — Пора мораль придумывать?

— Нет, это правда. А в правде какая мораль… Полетели лучше к замку Святого Ангела. Там на мосту Святого Ангела есть целых десять ангелов, да еще один на крыше. Про них хорошую сказку рассказывают.

СКАЗКА ОБ АНГЕЛЕ И ВОРОБЬЕ

Давным-давно, в 590 году, пришла в Рим Чума. Ох и страшная болезнь: утром здоров, в обед болен, вечером мертв. Сотнями помирали римляне, а по улицам Вечного Города ходила Чума в черном плаще с капюшоном, постукивала посохом, поглядывала пустыми глазницами — кого бы еще погубить. Взмолились люди: «О Господи, спаси нас». И тогда прилетел с неба ангел, сел на крышу мавзолея императора Адриана и вложил меч в ножны. Стали римляне думать, что сие означает.

— Это знак, — говорили одни. — Что Чума ниспослана нам за то, что все время с кем-то воюем. Вот помиримся со всеми врагами — и чума окончится.

— Это знак, — говорили другие. — что надо мечом отрубить голову кому-то, кто сглазил наш город. Как отрубим, так чума и кончится.

— Это знак, — говорили третьи, — что чуму надо лечить хирургическими методами. А меч ангела — это скальпель-переросток.

— В любом случае это знак, что чуме скоро конец, — решили исстрадавшиеся люди.

Был там один юный воробей из клана Навона — Мавзолей-то не так уж далеко от площади Навона. Послушал, поглядел, ничего не понял и полетел спросить, что сие значит. У одного горожанина спросит, у другого — все только шарахаются, говорящего воробья путаются. И видит воробей: идет по улице женщина в черном плаще, посохом постукивает, костями побрякивает, черепом посверкивает.

— Тетенька, а тетенька, — говорит воробей. — Можно я тебя спрошу…

— Можно, — спокойно говорит женщина. — Только я не тетенька, а Чума…

Воробьи чумой не болеют, так что ему все равно было, что Чума, что аппендицит.

— Тетенька Чума, а я что видел! — сказал воробей из клана Навона. — На мавзолей Адриана села птичка. Большая-пребольшая, четвероногая, и крылья у нее в перышках, как положено. Одной ногой она взяла палочку и вложила в другую палочку. Это что значит?

Задумалась Чума.

— А сильно большая птица-то?

— Да с дом будет.

— Тогда это птица Рух, — вспомнила Чума. — Я в прошлом году по Самарканду и Багдаду погуляла, так слыхала про нее.

— А почему четвероногая?

— А про запас. Эти сарацины такие хитрые, везде запасы делают, — объяснила Чума.

— А палочки зачем?

— Наверное, гнездо строит, — сказала Чума. — У рухов сейчас пора гнездования.

— Ой, так она в Риме навсегда останется, деток выведет… А я вот слышал, что птица Рух питается не булками и не червяками, а чумками. Обычно она ловит и ест собачьи чумки, их легче поймать. Но и настоящей, человечьей чумой не брезгует. Сидит сейчас птица Рух на куполе, облизывается… Оттуда, с высоты, нас хорошо видно…

Опять задумалась Чума.

— А пойду-ка я в Венецию, — сказала она. — Говорят, красивый город. Многолюдный.

И пошла, торопливо постукивая посохом.

— Тетенька Чума! — жалобно позвал ее воробышек. — Я пошутил! Ну, чего ты шуток не понимаешь…

Но Чума не услышала и ушла. И эпидемия в городе кончилась. Благодарные римляне поставили на вершине купола Мавзолея фигуру ангела, вкладывающего меч в ножны. И правильно — воробей в качестве памятника на куполе смотрелся бы куда менее эффектно.

— Теперь мораль…

— Знаю! — воскликнул Чижик. — «Одни работают, а другим за это памятники ставят!»

— Нет, ну что ты! Ангел же правильно предсказал окончание эпидемии! Его справедливо увековечили! На самом деле мораль такая: «Всякое зло добра боится». Посмотри, какие ангелы красивые. Их позднее на мосту поставили, в 17 веке. Архитектор Бернини с товарищами делал.

— Большие какие, — уважительно заметил Чижик. — Красивые, беленькие… печальные. Ой, а вот этот веселый! У него в правой руке мороженка! Ой, и в левой тоже мороженка!

— Да что ты! — возмутился Чивио. — Ангелы мороженого не едят.

— Бедняги, — пожалел Чижик. — А что это он держит непонятное? Я думаю, что все-таки мороженое. Поэтому и веселый такой. Очень хорошие ангелы. Особенно этот, с мороженкой.

— Кстати, — сказал Чивио. — Пора и нам перекусить. И на ночлег устраиваться. Я тебе покажу отличное местечко под карнизом дворца Памфила на площади Навона. Но сначала заскочим поесть спагетти.

— Я, конечно, съел однажды пять «бродячих собак»… ну, булок в кафе «Бродячая собака». Но обычно я не ем, — отказался Чижик. — Я бронзовый.

— Что? — изумился Чивио. — Ты не ешь спагетти? А пенне? А равиоли? А лазанью?

— Да я бронзовый!

— Ты можешь быть хоть мраморный. Но в Италии все едят пасту — это разные макароны. Так что полетели в пастицерию.

Птички улетели. Быстро темнело. В замке святого Ангела и на мосту включили подсветку. Тени заметались под мостом, зависли над ангелами.

— Куда они делись? — спросила одна тень мраморного печального ангела. — Портун потерял их, едва они отошли от дверей. А мы полны сил только в сумерках. Где они? Живая птица и бронзовая птица?

— Сгинь, исчадие ада, — надменно сказал печальный ангел. — Мы не выдадим маленьких божьих пташек силам тьмы.

— Ай-я-я-яй! — обиженно заверещал кто-то невидимый.

— Ты, каменный болван! — возмутился второй голос. — Мы были великими, когда ты еще валялся в каменоломне!

— Отстань, Сумман, а то как дам мороженкой! — ухмыльнулся веселый ангел. — У меня их две, так что одной для такой цели не жалко!

— Молнией зашибу! — пригрозила тень.

— А мы обгромоотводенные как ценные памятники архитектуры, — ехидно сказал веселый ангел и лизнул мороженое в левой руке.

— Мы ведь можем вспомнить, что у нас тоже есть крылья! — загремел басом третий Ангел, самый величественный. — Щас как вдесятером взлетим с моста, как нападем…

— Ладно, — вздохнула Тень. — Убедили. Исчезаем. Пошли, братва, нас тут не поняли в натуре.

И четыре тени метнулись от моста Святого Ангела. Или это были летучие мыши?

Глава 7

Памятник мудрым мыслям в крепкой башке

Вам приходилось просыпаться летним утром во дворце на площади Навона? Сверкают фонтаны, улыбаются наяды, статуя Рио-делла-Плата приветливо машет церкви Святой Инессы. Пахнет кофе, рогаликами и цветами. Уличные художники расставляют свои мольберты, торговцы сувенирами раскладывают свой разноцветный товар, путеводители на лотках весело трепещут на ветру. Взъерошенный Чивио слетел с карниза дворца Памфила, Чижик — за ним.

— Сегодня я покажу тебе памятник старому другу нашего семейства, — сказал Чивио.

Между причудливыми палаццо площади Мадам, мимо нарядных домов пьяццы Святого Евстафия, мимо серой громады Пантеона пролетели они на чудесную площадь. Посреди площади стоял мраморный слон.

— Вот! — торжественно сказал Чивио. — Все воробьи из клана Навона чтут его как родственника.

— Но это же слон! — удивился Чижик.

— Естественно, не кошка, — хмыкнул Чивио.

— А почему слон стоит напротив церкви? А почему у него на спине столб вроде телеграфного? А почему…

— «Почему, почему», — передразнил Чивио. — Чтобы было! В Риме нет никаких «потому что», в нем сплошные «чтобы было». Эта площадь — очень странное место. В давние времена здесь стояли храмы римской богини ремесел Минервы и египетских богов Изиды и Сераписа. Потом построили христианскую церковь Санта Мария сопра Минерва. Потом тут, в церковном дворе, осудили Галилея за то, что земля вертится. Хотя не он ее запустил, между прочим. Много чего было. И вот в 1665 году монахи копали огород и нашли вот этот здоровенный египетский обелиск. Как он вырос в огороде вместо морковки — неизвестно. Вроде бы его солдаты Юлия Цезаря сперли в Египте, поставили на Марсовом поле, а он оттуда сбежал и в землю закопался… Папа приказал поставить обелиск на площади. И не просто так, а на слона. И мораль написать: «Чтобы вынести тяжелые мысли, надо иметь крепкую башку».

— Так и написали? — ахнул Чижик.

— Так и написали: «Сколь надобно иметь крепкую голову, символом коей да будет сия бестия, дабы вынести тяжесть мудрости, символом которой да будет сей обелиск». «А я в жизни слонов не видел», — сказал архитектор Бернини. «А кто видел? — возразил папа. — Может, я? Делай смело, никто из римлян со слонами не знаком и не уличит в невежестве. Лишь бы видно было, что не корова».

«На этот счет не волнуйтесь, Ваше Святейшество, я его без рогов сделаю», — заверил Бернини и соорудил симпатичного печального слона со странно вывернутым хоботом, ушами в фестончиках и слегка ослиным хвостом. Он хорошо все рассчитал, чтобы слоник держал обелиск и не уронил его. А архитектор Феррата не поверил расчетам и подставил под пузочко слонику мраморную подставку. Прикрыл попоной — авось Бернини не заметит. Бернини, конечно, заметил, жутко обиделся, хотел слона забрать. В общем, все переругались.

— Но почему же этот слон — друг воробьев?

— О-о, это совсем другой слон… Видишь ли, друг Чижик, Бернини действительно слонов не видел. Поэтому ему дали посмотреть картинку. На картинке был нарисован слон, который попал в Рим за сто лет до описываемых событий. И с этой картинки Бернини сделал своего слоника. Про это в Риме рассказывают так…

СКАЗКА ОБ ОТРАВИТЕЛЯХ, ПРИЗРАКАХ И НАСМОРКЕ

Жил-был в Риме кардинал делла Ровере. Это был человек умный, властный, жестокий, веселый и остроумный. Когда его выбрали папой — главой всего католического мира и наместником Бога, он взял себе имя Юлия Второго.

— Но ведь папы Юлия Первого не было! — удивлялись приближенные.

— Зато был император Юлий Цезарь — Первый. А я второй, сразу после Цезаря, — объяснил скромный папа.

И вот в 1503 году папе подарили живого слона. Папе слон ужасно понравился — такой большой, такой добрый! С ушками! С хвостиком! Папа даже приказал поселить его в Ватикане. Приближенные возразили: святотатство, зверю не место в Священном городе! Папа сказал: «И не такие твари переступали священные чертоги…» И невинно поглядел на своих «коллег» — вот на этого, на того и еще на вон того… «Коллеги» заткнулись.

Римляне полюбили слона. По утрам, когда слон гулял по улицам, его все угощали вкуснятинкой. Но особенно любили его воробьи. Потому что он их катал на могучей спине. А если ты маленький воробей, то тебе очень приятно чувствовать себя выше и сильнее всех.

— Да, — кивнул Чижик. — Я как-то сел на голову Медному всаднику — незабываемое ощущение.

— И вот один воробей из клана Навона однажды влетел в окно какого-то палаццо (оставшегося неизвестным) и подслушал разговор одного господина (оставшегося неизвестным) и второго господина (оставшегося еще более неизвестным). Речь шла о том, чтобы отравить слона! Вообще-то неизвестные господа хотели отравить самого папу. Но это было сложно. А со слоном расправиться проще — подсунуть на прогулке пирожок с мышьяком… Слон ведь привык, что его все любят, и ел все, чем его угощали горожане.

— Кошмар, — подумал воробей, клюнул в нос одного господина, (оставшегося неизвестным), припечатал более весомый след на лысине другого господина (оставшегося еще более неизвестным) и улетел.

Направился он, конечно, прямо к слону. Так и так, дорогой друг, не ешь на прогулке пирожков и булочек.

— А толку-то? — сказал умный слон. — Они могут и в обычную мою еду яду подсыпать. Бежать надо… Прямо не знаю, что и делать.

Собрались все воробьи клана Навона. Судят-рядят, ничего сообразить не могут. Наконец придумали:

— Сделаем так…

И вот утром служители увидели, что слон лежит на боку и не шевелится.

— Помер! — закричали они. — Его отравили!

Через час уже весь Рим знал, что хотели отравить папу, но промахнулись и отравили слона. Перепутали маленько. Или папа потянулся к отравленному пирожку, а слон его отпихнул и героически съел яд сам — чтобы обожаемого хозяина спасти. Проститься с любимым зверем пришел весь город. Его бездыханное тело буквально засыпали цветами. Впрочем, самым наблюдательным показалось, что тело не такое уж бездыханное, бока так и ходят.

— Может, он притворяется мертвым?

— Да что вы! — возражали им. — Животное не может притворяться. Он безусловно испустил дух. Просто слон большой, духа в нем было много… вот он и выходит постепенно.

У морды слона сидел воробей. Когда спрашивали, зачем тут птица, воробей сурово объяснял:

— Почетный караул.

— Душно мне под этими цветами, — шептал притворявшийся слон. — Чего они меня как клумбу засыпали… Долго еще лежать-то?

— Терпи, — шептал воробей. — Уже пол-Рима тебя оплакало. Сейчас вторая половина оплачет — и все.

Воробьиный план был хорош: слон притворится мертвым, ночью тихонечко выберется из Ватикана и, не опасаясь погони, пойдет на родину, в Индию. Но слишком много цветов насыпали на «труп» любимца безутешные римляне. Пряные запахи так и лезли в нос. «Труп» как чихнет! Римляне ахнули. Понимая, что конспирация рухнула, слон вскочил, встряхнулся, сметая охапки роз, и ринулся к выходу с воплем:

— Я призрак! Я призрак! Я призрак!

Следом летел воробей из клана Навона и подтверждал:

— Он призрак! Он призрак! Он призрак!

— Ишь ты! — жалостливо качали головами римляне. — Вот ведь изверги, как допекли зверюшку! Аж призраком заделался, бедолага.

Так слон с помощью воробьев спасся от смерти и убежал на родину. Но во всех путеводителях написано, что слона Аммона, подаренного папе, отравили. Только воробьи знают правду.

— А мораль? — спросил Чижик. — Моя тебе все равно не понравится: «На все начхать! И никакие враги не страшны».

— Мораль такая: маленький друг может спасти от большого врага, — закончил Чивио. — Сколько у тебя уже памятников с моралью?

— Всего четыре, — вздохнул Чижик. — Надо еще шесть.

— Сейчас полетим на палатинский холм, там целых два подходящих памятника, — сказал Чивио. — До свидания, уважаемый слон.

Слон кивнул и грустно оглядел опустевшую площадь. Из дверей церкви Санта Мария сопра Минерва выглянула тень… и спряталась. Воздух слегка задрожал над слоником, и мутный голос произнес:

— Каменный зверь, помоги нам. Мы плохо видим при свете… Куда направились две птицы — живая и бронзовая? Они говорили, куда полетят?

— Ай-я-я-яй! — укоризненно заверещал кто-то невидимый.

Слон подумал — видимо, вспомнил семейную историю, как воробьи спасли от яда его предка, слона Аммона. Потом сморщил нелепо изогнутый хобот и ка-ак чихнул!

Мощным чихом прозрачные тени отнесло в сторону и шмякнуло о стену церкви.

— Вы уж извините, — интеллигентным голосом сказал слоник. — Насморк у меня. На всех чихаю.

Глава 8

Не смотри на этот памятник!

— Вон какой-то памятник, — показал Чижик. — Напротив какого-то странного дворца.

— Не смотри туда, — сказал Чивио. — Это Алтарь Отечества.

— Почему не смотреть? Излучает излучение? Которое радиоактивное и для глаз вредное?

— Да нет, просто некрасиво. Люди-римляне не одобряют эту белую громаду, обзывают то свадебным тортом, то чернильницей, то пишущей машинкой. А воробьям-римлянам все равно.

— Мужик вроде ничего, — вгляделся Чижик. — И конь симпатичный.

— Это не мужик, а король. Виктор Эммануил, первый монарх объединенной Италии. Сначала был древний Рим — единая великая страна. А потом все переругались, передрались и развалились на много-много отдельных государств. Не Италия, а салат какой-то. И только в 19 веке все эти итальянские мини-государства объединились в цельную Италию. И Виктора Эммануила выбрали королем, за что ему вечная слава. Между прочим, статую отлили из бронзы старых пушек замка святого Ангела.

— Ух ты! — обрадовался Чижик. — Так он, наверное, иногда стреляет?

— Не. У него ружья нет.

— Вот мы проверим, — и Чижик подлетел к красивой стройной статуе. Он завис над ухом короля и неожиданно суровым голосом скомандовал:

— Орудие, к бою! Огонь!

— Бабах! — сказал бронзовый король и смутился: — Тьфу ты, опять не выдержал. Ничего с собой поделать не могу — что-то у меня внутри стреляет по команде.

— Э-э, уважаемый король, у всех у нас что-то внутри порой стреляет по команде, — назидательно сказал Чижик. — Условный рефлекс называется. А теперь расскажите нам сказку. С моралью. А то нам сказок до нормы не хватает. А с моралью просто кризис.

— Я не сказочник, я король! — гордо отказался Виктор Эммануил. — Я объединил Италию!

— Вот про объединение и расскажите, — посоветовал Чижик. — Очень назидательно получится.

— Разве что про объединение… — заколебался король. — Ну, ладно. Это очень старая древнеримская сказка. Ее у нас многие народы заимствовали и по-своему рассказывали.

СКАЗКА ПРО ОБЪЕДИНЕНИЕ

Жил-был в древнем Риме один соответственно римлянин. Жил он на какой-то виа рядом с какой-то пьяцца и звали его то ли Публий Корнелий Лукреций, то ли Лукреций Корнелий Публий… в общем, что-то трехэтажное. И было у него три сына, тоже соответственно римлянина. Они все время друг с дружкой ссорились. И дрались, хотя уже большие были. То один другого в лоб, то другой третьему в глаз, то третий первому в неудобо-называемую часть тела. Как в какую? В солнечное сплетение, конечно. Неудобно называть, длинно. Зеленка расходовалась, как компот, а бинты милями покупали. Соответственно, надоело это отцу. Взял он веник и как треснул первого попавшегося сына.

— Ты чего дерешься? — удивились детки.

— Вот, сломайте лучше веник, — сказал отец и подал означенную утварь.

Сыновья ломали-ломали — соответственно, не сломали.

— Импортный, наверное, — говорят они. — Крепкий. Египетский, поди.

Отец разобрал веник по прутикам и сказал:

— Теперь сломайте веник в разобранном виде.

Братья, соответственно, легко поломали прутики и говорят:

— Может, еще чего сломать надо?

— Не надо. Лучше извлеките из этого мораль, — сказал отец.

Братья поворошили кучу прутиков — нет в них морали, ничего нет, соответственно, мусор.

— Поодиночке прутики легко сломать, а веник вы не смогли осилить, — подсказал отец. — Будете все вместе — никто вас не осилит. Вон воробьи из клана Навона всей стаей нападают — будьте и вы заедино.

— Ага, — кивнули братья. — А как же тогда драться?

Подумали они, подумали и пошли, соответственно, в гладиаторы. И всегда побеждали, потому что дрались вместе, втроем против одного. Они всегда помнили про веник. Их и прозвали «братья Веники».

Вот так и с Италией вышло. Отдельные государства — Неаполитанское, Сицилийское, Венецианское и другие — были слабые, хоть и красивые. А все вместе они образовали могучую и великую Италию. Соответственно.

— А мораль? — спросил Чижик.

— В единении — сила! — закончил Виктор Эммануил.

— А я бы сказал так: «его по морде били веником, электробритвой и кофейником, а надо было утюгом…» — процитировал Чижик старую студенческую песню. Он ее тихо пропел, чтобы король не услышал. Вдруг зазря примет на свой счет и обидится. Короли — они такие. А этот Чижику понравился, даром что Чивио его критиковал. Добрый, сказку рассказал. И бабахает душевно. Соответственно…

Глава 9

Кошка с улицы Кошки

— Ой! Кошка! Кошка! — заорал Чижик и сел на карниз дома.

— Ну и что? — зашипел на него Чивио. — Ну, кошка. Ты что, кошек не видел?

— Но она же мраморная! Это памятник кошке! Ура!

— Что мраморные, что живые — все равно гады. Вернее, гатты. Гатта по-итальянски кошка. Эта улица из-за мраморной кошки называется Виа делла Гатта.

— Ура! Гады! — радовался Чижик. — То есть гатты! Бей гадов! То есть гаттов!

Он клюнул в хвост мраморную кошку, сидевшую на карнизе Министерства иностранных дел Италии. И очень удивился, когда кошка зашипела и шлепнула его лапой.

— Будешь дразниться — дам больно, — сказала мраморная кошка и полизала хвост.

— И рад бы не клеваться, да приходится, — вздохнул Чижик. — Кошки и птицы — естественные враги. Мы клюемся, вы кусаетесь и когтитесь… или что вы там делаете с когтями?

— Маникюр, — фыркнула кошка. — Мы с тобой оба памятники. Ты — птице, я — кошке. Что нам делить? Иди поближе, я расскажу тебе чудную сказку.

— С моралью? — оживился Чижик.

— С чудной моралью и стихотворным эпилогом, — сказала кошка и облизнулась. Чижик подскочил поближе, приготовился слушать…

— Не верь ей! — закричал Чивио.

Но было поздно. Мраморная кошка прыгнула… в ее лапах бился бронзовый комочек.

— Так не честно! Так не честно! — верещал Чижик-Пыжик.

— А нападать сзади и клеваться честно? — спросила кошка. — Молчи уж о чести, маленький бронзовый шпион… я тебя насквозь вижу. Впредь будет наука.

Она разжала когти. Чижик вывалился, затрепыхал крылышками и отскочил на соседний карниз. Кошка изогнулась и вылизала спину.

— Чего она все время лижется? — спросил Чижик.

— Это у нее нервное, — предположил Чивио, разглаживая другу перышки.

— Сейчас и ты получишь, — пригрозила кошка.

— А что? Воробьи не вылизываются, потому что у них нервы крепкие. Между прочим, вы обещали сказку с моралью, госпожа кошка. На стихотворном эпилоге я не настаиваю.

— Это была военная хитрость, — объяснила кошка. — Чтобы ты поближе подошел.

— Я сам знаю историю про нее, — сказал Чивио. — Все римляне знают, что в этом доме — дворце Грациоле — не всегда было Министерство. Когда-то здесь жил один богач. Его красавица-дочка полюбила бедного офицера. Отец запрещал им встречаться и даже запер дочь во дворце. А девушки не воробьи, крыльев не имеют. Но зато они хитрые. Девушка выдрессировала своего кота — живого, а не мраморного. Непонятно как — эти зверюги плохо обучаются, не в обиду вам будь сказано, госпожа Гатта. Тем не менее кот исправно бегал от девушки к офицеру и относил любовные записки. Офицер придумал, куда девице бежать из дома, чтобы встретиться с ним и жениться.

Но кот с запиской, где это написано, попал под лошадь. Его задавила карета. И девушка не знала, куда бежать. А куда-нибудь она бежать боялась, потому что боялась прибежать не туда. А жених решил, что она его срочно разлюбила, обиделся и назло невесте погиб на войне. Девушка очень горевала и заказала скульптору мраморный портрет кота…

— Логичнее было бы, если бы она заказала мраморный портрет жениха, — заметил Чижик.

— Ну… может, кот ей больше нравился, не знаю. А может, скульптор умел ваять только котов.

— А мораль? — спросил Чижик.

— Тут нет морали, это же не сказка, а правда, — сказал Чивио. — Ведь это правда, госпожа Гатта?

— Сплошное вранье от усов до хвоста, — сказала кошка и вылизала заднюю лапу. — Я, конечно, могу рассказать, как все было на самом деле…

— Только близко мы не подойдем, — отодвинулся Чижик.

СКАЗКА О КОШКАХ-МЫШКАХ

Это было давно и не здесь, а на пьяцце Минервы. Там сейчас стоит церковь Девы Марии и мраморный слоник. А тогда был иной храм иных богов. И вот однажды вечером внутрь проскользнула маленькая тень. Тень оглянулась, сверкнула зелеными глазками и сказала: «Мяу!»

— Брысь! — поморщилась Изида, хозяйка храма.

— Сама брысь, — оскорбилась гостья. — Зазналась, однако, сестрица богиня. Своих не узнаешь.

— А, это ты, Бастет, — слегка кивнула Изида. — Зачем пожаловала? Хочешь о чем-то попросить?

— Нет, я хочу, чтобы ты меня попросила, — ответила гостья. — Я могу тебе помочь… может, даже спасти… мяу.

И полизала лапку.

— Ты неприличная богиня, все время вылизываешься, — сделала замечание Изида. — И о чем мне просить тебя? Мне — которой молятся тысячи египтян и римлян. Тебя — которую забыли в Египте и почти не знают в Риме?

— О чем? О совете, — сказала богиня-кошка. — Я могу дать совет.

— Не хочу, — дернула плечом Изида.

— А я все равно дам, я вредная, — хихикнула богиня-кошка и вылизала хвост. — Уходи из Рима, сестрица, убегай, пока не поздно. Или найди хорошее убежище, спрячься в подземелья Колизея, там уже есть наши… Катакомбы на Аппиевой дороге тоже неплохое место. Спасайся, всемогущая богиня.

— Да кого мне бояться? — изумилась Изида. — Я самая великая, самая…

— Скоро римляне прогонят всех богов, сожгут и побьют их камнями, — сказала Бастет. — Их сердца иссохли и не вмещают веру во всех богов. Их маленькой души хватает только на одного бога. Тень креста нависла над твоим храмом, Изида…

— Глупости, — скривилась Изида. — Да и чего ждать от богини, которая ловит мышей! Уйди с позором, о негодное млекопитающее!

— Сама земноводная насекомая, — обиделась Бастет. — Ну и уйду. Мяу.

— В моем храме нет места вылизывающимся кошкам! — и Изида величественно указала на дверь.

— Нет места кошкам? Как мило! Пи-пи-пи, — сказала мышка и вышла на середину зала.

— А-а-а! — заверещала Изида. — А-а-а! Бастет, будь хорошей киской, убери этого мыша! А-а-а! Какие у него клыки… ой, боюсь! Съешь его!

— А вот сама ешь, раз в твоем храме нет места кошкам, — сказала Бастет, с сожалением оглядев толстенькую мышку. — Мышь, ты что замерла? Фас! Пиль! Хватай ее!

Мышка радостно бросилась на Изиду. Бастет выскользнула на улицу и пошла по ночному Риму, вдыхая свежий воздух. «Конечно, можно спрятаться в Колизее, — размышляла она. — Там уже Василиск, там стриги и вообще много знакомых. Можно освоить катакомбы… но как жаль покидать эти улицы, не видеть эту толпу, не нюхать эти розы…»

Кошка подняла голову и посмотрела, как воробьи устраиваются на карнизе дома — на ночлег. Воробьи подали ей мысль… Кошка прыгнула на карниз дома и замерла камнем. Мраморное изваяние пережило гибель языческих богов, вселение новых святых в старые храмы и многое другое. Она была не римской, а египетской богиней — но она полюбила Рим и осталась в нем навечно.

— Но этому дому нет двух тысяч лет, — возразил Чивио.

— А кто тебе сказал, что Бастет приклеилась к одному дому? — ехидно спросила кошка. — Пару сотен лет посидишь на одном карнизе, еще пару сотен на другом… Зато здесь, в гуще событий, в римской толпе. А где Изида? То-то. Сама земноводная.

— А стихотворный эпилог? — вспомнил Чижик.

— Да пожалуйста:

Только глупые Изишки

Ловят мышку на мормышку.

— Это в смысле «Изидка дура» — перевел Чижик. — А мораль я сам придумал: «Ешь скорей живых мышей, расцветай и хорошей!» Это реклама.

Мраморная кошка удивленно посмотрела на Чижика:

— Птица, а соображает…

— Но ведь вы не богиня, госпожа Гатта, — грустно сказал Чивио. — Вы просто мраморный памятник безымянному коту.

Кошка полизала лапку и легла на карнизе.

— Мяу, — сказала она.

* * *

— Куда? Куда они полетели?

Кошка презрительно посмотрела на четыре тени, корчащиеся в солнечных лучах.

— Раскудахтались, — проворчала она. — Куда надо, туда и полетели.

— Куда? Мы не успеваем за ними, они живые, — пожаловалась одна тень.

— Ай-я-я-яй! — заверещал кто-то невидимый.

— Ты должна нам помочь, — строго сказала другая тень. — Ты такая же, как и мы. Ты — на нашей стороне, Бастет.

— А что вы им сделаете? — спросила Кошка.

— Мы м-м-м… ничего не сделаем, — замялась вторая тень.

— Отдадим Василиску, — проговорилась первая тень. Третья и четвертая шикнули на нее хором.

— Они полетели налево, — сказала кошка. — Вон туда, вы поняли? Не прямо, а налево. Они проголодались, а там — хорошая пиццерия. Ее содержит замечательный трактирщик Никколо Торнини.

Тени, не сказав спасибо, бросились налево. Кошка ехидно ухмыльнулась и подумала: «Я даже не очень и наврала. Никколо Торнини действительно замечательный трактирщик… был… он умер триста лет назад. Как бежит время-мя-мяу…»

Глава 10

Как ловят богов

— Странно, — сказал Чивио. — Время от времени мне кажется, что за нами следят…

— Кто? — удивился Чижик. — Кошки?

— Не знаю. Вроде бы некому. Конечно, здесь Палатинский холм, чужая территория. На этих землях командуют воробьи из клана Нумы Помпилия. Но мы никогда не враждуем.

— Нума Помпилий — это знаменитый воробей?

— Почти. Это второй царь Рима.

Очень хитрый был дяденька. Про него много сказок рассказывают.

Вот, например, одна из них.

СКАЗКА О ПТИЧЬЕЙ И РЫБНОЙ ЛОВЛЕ

Жил-был в Риме царь Нума Помпилий. Вот однажды взмолились ему подданные: что-то погода в Риме последнее время уральская, а не итальянская, дождь да дождь. Урожай раскис, римляне чихают, зонтики еще не изобрели… Как будто на дворе первобытные времена, а не просвещенный 680 год до нашей эры. Нума сразу понял, что это пакостят два божества — Фавн и Пик, они умели насылать дождь. Вот если бы их поймать, побить да заставить ликвидировать надоевшие осадки… Да бог не бабочка, сачком не словишь. Насчет изобретения сачка я тоже, кстати, не уверен.

Был у царя любимый воробей. Помогал ему в делах государственных — когда советом, а когда и силу применял. Это если политического врага надо было клюнуть или еще что-нибудь физиологически нехорошее ему на голову сделать. Вот воробей и говорит:

— Не парься, Ваше Величество, лучше вспомни, как вы, люди, нас, птиц, ловите. Насыплете зернышек, на землю петельку-силок положите… Птицы соблазнятся, сядут поклевать да ножкой в петлю и попадут. Так и с богами сделай.

— Нешто боги пойдут зернышки клевать, — подивился Нума.

— Зернышки не пойдут. А ты конфет насыпь, — посоветовал воробей.

Сказано — сделано. Насыпал Нума перед дворцом конфет и замаскировал в них петли-силки. Боги сверху, с небес, смотрят — фантики блестят, значит, что-то вкусненькое рассыпалось. Взрыв на кондитерской фабрике, не иначе. Слетели боги на конфеты, только разлакомились — и ногами-то в силках запутались. Ох и много разных богов Нума наловил! Тут тебе и Помона — богиня фруктов, и Асценсус — бог горных тропинок, и Медитрина — богиня виноградной лозы, и Бубона — богиня ягнят… И Фавн с Пиком, конечно, и еще десятка три разных богов. Ходит Нума и радуется, прикидывает, куда какого бога в хозяйстве приспособить. Помону поставил фруктовые сады стеречь, Асценсус пусть трассу прокладывает сквозь Аппенины, Медитрина пусть сделает так, чтобы в водопроводе не вода, а вино текло, Бубона наворожит, чтобы все ягнята рождались с золотым руном… А Фавн и Пик пусть прекратят дождь.

Но не тут-то было. Деловым расчетам Нумы помешал сам верховный бог Юпитер. В гневе сверкая молниями, он спустился с небес и заорал на Нуму:

— Ты что себе позволяешь! Наловил богов, как мух! Вот сейчас я тебя накажу!

Одним движением жезла он освободил богов и приготовился испепелить Нуму.

— Вот насоветовал, — обиделся Нума на воробья.

— Сам виноват. Поймал бы пару богов. А то жадность заела, наловил целую стаю, — отозвался воробей.

— Готовься к смерти! — сказал Юпитер.

— А я что? Я ничего, — забормотал Нума. — Я птичек ловил. Воробушков. А боги, как мухи на сладкое, слетелись на конфеты, воробушков отогнали, сами все сожрали… Я не виноват, что они в воробьиных силках запутались.

— Точно, — подтвердил знакомый Нумин воробей. — Я только на конфету нацелился, как богиня Флора у меня ее из клюва выдрала и в рот запихала. Ты их не кормишь, что ли, там, на небесах? Оголодали напрочь.

— А почему на воробьев такие толстые да прочные петли приготовлены? — спрашивает Юпитер.

— Так мы, воробьи — птицы могучие, из непрочных сетей вырвемся, — объяснил воробей.

— А вы, боги, что скажете? — допросил потерпевших Юпитер. — Вас царь Нума хитростью ловил? Подманивал? Улещивал всяко?

— Да нет, — почесали в затылках честные боги. — Вроде бы мы сами поймались.

Чует Юпитер — дурят его, а уличить не может.

— Ладно, — сказал он. — Не буду тебя наказывать. Но раз ты богов обидел — нужно совершить обряд очищения.

— А как же, — с готовностью подхватил Нума. — Пожалте в баньку.

— Да нет, — поморщился Юпитер. — Обряд очищения требует жертву. Жертве надо отсечь голову.

— Так у меня таки есть то, шо вам нужно, — обрадовался Нума и притащил с кухни луковичные головки. — Вот! Отсек несколько головок!

— Фу, — сказал Юпитер. — Луком воняет. Надо отсечь человеческие.

— Да все для вас! — развел руками Нума и отрезал одну свою кудряшку. — Вот! Я отсек человеческие! Волосы! Самый любимый локон! И как я буду без него обходиться… Но для обожаемого Юпитера ничего не жаль!

— Да что ты меня морочишь! Жертва должна быть живой! — закричал Юпитер.

— Не волнуйтесь, Ваше Всемогущество, а то давление подскочит, — замахал руками Нума. — Сейчас живых жертв получите.

Он запустил руку в аквариум и вынул рыбку.

— Сейчас принесем ее, живую, в жертву, а потом зажарим и съедим, — радостно сказал Нума. — И еще штук тридцать надо бы принести в жертву. Фаршированную щуку давно ели? Божественное блюдо. А пирог с миногами? Господин Юпитер, оставайтесь-ка на ужин — не пожалеете.

— Ну что ж, — сказал Юпитер. — Амброзия с нектаром мне изрядно поднадоела. А уху варить умеешь? Из свежей речной рыбки?

— Ха, спрашиваете, — фыркнул Нума. — Сейчас костерок разведем, удочки наладим. На вечерней зорьке в Тибре хорошо клюет, Ваше Всемогущество.

— А червей накопал? — озабоченно спросил Юпитер.

И они обнялись и пошли на рыбалку.

День, в который это все происходило — 1 апреля — Нума Помпилий предложил праздновать как день шуток и розыгрышей. А воробьи клана Нумы Помпилия гордятся, что происходят прямиком от того мудрого нуминого воробья.

— Теперь мораль…

— Не надо морали, — грустно сказал Чижик. — Это замечательная сказка, но она мне не подходит. Потому что не про памятник, а про Нуму.

— Жаль… ну ничего. Вот мы уже пришли к самому знаменитому памятнику Рима — к Волчице. Тут тебе точно подходящая сказка будет.

Глава 11

Нелегкая жизнь простой волчицы

Черный зверь стоял на столбе и серьезно смотрел на них. Острые уши насторожены, лапы напряжены. Между лап зверя примостились два младенца, они тянутся ручками к брюху, хватают ротиками соски…

— Эй! — предупредил Волчицу Чижик. — Они тебя сейчас укусят за пузо!

— Балда! — развеселился Чивио. — Это же ее дети, она их кормит. По легенде, Волчица нашла брошенных младенцев Ромула и Рема и выкормила их своим молоком. Ромул потом основал Рим. Хотя все воробьи знают, что дело было немножко не так…

СКАЗКА О ВОЛКАХ, ВОРОБЬЯХ, КОШКАХ, МЫШКАХ И ПРОЧЕЙ РИМСКОЙ ФАУНЕ

Получилась очень некрасивая история. Некий непорядочный Амулий, брат Нумитора, царя города Альба-Лонга, позавидовал брату и сверг его с престола. Сыновей брата он убил, а дочку Рею Сильвию сделал жрицей богини Весты. Этим жрицам запрещалось выходить замуж и иметь детей, так что непорядочный Амулий мог спать спокойно — никто не свергнет его с престола. «Ага, — подумала Рея Сильвия. — А вот назло тебе выйду замуж и рожу аж двух мальчиков, чтобы точно тебя, милый дядюшка, сбросить с царского трона».

Сказано — сделано. Вышла Рея Сильвия за бога Марса — по крайней мере, она так сказала всем родственникам и подружкам. И родила двух близнецов. Непорядочный Амулий обиделся и приказал младенцев утопить. И маму тоже утопить, чтобы больше таких шуточек себе не позволяла. Правда, Рея Сильвия оказалась непотопляемой — в процессе утонения она очень понравилась Тиберину, богу Тибра, и он взял ее в жены. Но это уже другая сказка, а мы сейчас говорим о близнецах. Царский раб отнес корзинку с новорожденными на берег Тибра, но в воду не бросил и наврал, что вода-де бурлила так, что подойти было невозможно. Раб поставил корзинку на берег Тибра и убежал домой, потому что ему вдруг стало страшно. А проголодавшиеся детишки подняли крик.

На истошные вопли прилетели жившие в береговых кустах воробьи. Современные воробьи из клана Нумы Помпилия говорят, что это были их предки. Но мы, воробьи из клана Навона, знаем, что до Великого Переселения Народов наши пращуры жили именно в тех местах, куда принесли корзинку с близнецами. Так что в описываемых событиях участвовали именно предки воробьев из клана Навона. Хотя тогда воробьи были нецивилизованные и на кланы еще не делились.

Так вот. Слетелись воробьи и стали думать, что с Ромулом и Ремом делать. Один воробей сунул Ромулу червяка в ротик. Ромул скривился и червяка выплюнул.

— Балованный, однако, — строго сказал воробей. — От такого червяка отказывается! Пирожное, а не червяк.

— Он несоленый, — возразил другой воробей. — Я слышал, что люди еду солят.

Первый воробей слетал до ближайшего дома, обвалял червяка в солонке. Повторили процедуру с кормлением Ромула. Ромул заревел и намочил пеленки.

— Ты с ним что-то сделал, — перепугались воробьи. — Смотри, он весь вымок!

— Я ничего не делал, я только червяка дал, — оправдывался первый воробей. — У него внутри что-то само сломалось! Иначе почему он стал мокрый?

— Давайте разложим на солнышке, пусть подсохнет, — предложил второй воробей.

— Червяков таким маленьким нельзя, — сказал еще один воробей. — Надо с легкой пищи начинать. Мошек каких-нибудь дать, комариков.

Поймали комара, подсунули Рему. Комар вырвался и укусил Рема в щечку. Рем заорал еще громче брата и тоже намочил пеленки.

— Ну вот, — расстроились воробьи. — Теперь и этого ребеночка сломали. Он тоже весь намок.

Что же с ним делать? Сушить или не сушить — вот в чем вопрос.

— А если зернышек дать? — предложил старый воробей. — Зернышки не кусаются.

Принесли зернышки, дали Ромулу. Ромул закашлялся, весь покраснел, чуть не задохся.

— Ох, — испугались воробьи. — Почему он так страшно чирикает? Почему он стал красный? Ой, а вдруг взорвется!

— Надо его в наше гнездо перетащить, — сказал кто-то. — Замерзнут, перьев-то нету. Да еще мокрые. Маленьких мокрых птенчиков надо сушить в гнезде.

Попытались воробьи поднять Рема. Клювиками тянут — кто за пеленку ухватил, кто за волосы, кто за ухо… Рем орал так, что половина воробьев оглохла.

— Нет, — запыхались воробьи. — Этот птенчик слишком тяжелый. И второй, наверное, такой же. Не знаем, что делать. Но так его нельзя оставить, его первая же кошка съест. Даже с учетом того, что кошек в эти края еще не завезли.

— И вообще, птенцов кормить надо, а эти не едят! — волновались другие воробьи.

— Хлопотное дело — воспитание, — подытожил старый воробей. — И нервное. Лучше бы его на кого-нибудь спихнуть.

— У меня есть знакомая мышка, она добрая и сирот пожалеет, — предложил один воробей. — Но эти дети в норку не пролезут. Разве что по частям…

— У меня есть знакомая курица, она насиживает яйца, — сказал еще один воробей. — Она такая глупая, что ей решительно все равно, что насиживать. Пусть насиживает этих детишек.

— Нет, воспитатель должен быть умным, — покачал головой старый воробей. — Зачем нам дураки на берегах Тибра? Они вырастут и будут в нас камнями кидаться.

— У меня есть знакомая волчица, — сказал бесхвостый воробей. — Собственно, она не очень знакомая… она меня чуть не поймала, хвост выдрала, но я улетел. Давайте ей отомстим! Подсунем этих крикливых мокрых детей. Пусть воспитывает.

— Страшная месть, — согласились воробьи. — Будет знать, как хвосты выдирать.

Полетела стая к логову волчицы. Начали воробьи кричать, клеваться, щипаться. Волчица не выдержала — погналась за ними. Заманили ее воробьи на берег Тибра, прямо к корзине.

— Что это? — удивилась волчица. — Мясо? Съесть что ли?

Она принюхалась к мокрым пеленкам.

— Нет, пахнет как-то странно, — решила она. — Есть не стоит. Мы пойдем другим путем.

И стала волчица братиков воспитывать, кормить, заботиться о них. А дальше все знают — как на волчьем молоке выросли братья крепкие и сильные, отомстили непорядочному Амулию, потом поругались, Ромул убил Рема и основал Рим…

Но заварили-то всю эту кашу воробьи, которые никак не могли подобрать Ромулу и Рему подходящую диету.

— Во-во, — согласился Чижик. — Мораль такова: «Хорошее питание — лучшее воспитание!»

— Нет, я имел в виду другое: «Истинные герои скромно уходят в тень».

— Молчал бы уж… «истинный герой», — хмыкнула Волчица. — Как вы меня исклевали тогда… у-у-у, мерзкие птицы. Отомщу.

— Не надо мстить, мы доставили тебе всемирную славу, — возразил Чижик.

— На что мне слава! А знаешь, как трудно было кормить этих двух маленьких обжор, они же гораздо крупнее волчат! А как я намаялась, обучая их бегать на четырех лапах! А как я пыталась отрастить у них хвост! А их нелепые бесшерстные тела! Меня дразнила вся округа — волчица родила двух голых червяков! Карикатуру потом сочинили под названием «Маугли»… У-у-у… отомщу.

Волчица клацнула зубами. Но Чивио и Чижика уже не было. Они решили не ждать мести Волчицы и тихо смылись.

— Отомщу, — грустно повторила Волчица и лизнула одного из бронзовых младенцев. — Когда-нибудь…

— Отомсти сейчас… — прошелестел над ее ухом потусторонний голос. — Скажи нам, куда они полетели. Мы плохо видим днем, ты же знаешь. Мы постоянно теряем их след.

— Ай-я-я-яй! — заверещал кто-то невидимый.

Волчица огляделась.

— Ты нас не видишь, но ты знаешь, что мы здесь, — сказал другой голос. — Нам нужна та, бронзовая птичка. Живого можешь съесть сама.

Волчица принюхалась. Запах живого воробья складывался в ясный воздушный след, уводивший вправо. «Значит, они полетели к Капитолию», — подумала Волчица и сказала:

— Не знаю. Откуда мне знать, куда они полетели.

Глава 12

Путаница с императорами

— А с этим памятником связана черная страница воробьиной истории, — и Чивио указал на лихого бронзового молодца верхом на коне, стоящего на площади Капитолия. — Из-за него воробьев обвинили в преступлении, которого они не совершали. Началась эта детективная история примерно в 160— 180-х годах, когда безвестный скульптор изваял статую императора Марка Аврелия.

СКАЗКА О ЛОЖНОМ ОБВИНЕНИИ

Жил-был в Риме император Марк Аврелий. Очень был умный человек и хитрый политик. А когда с него сделали бронзовую позолоченную статую, она унаследовала его хитрость. Вот только проявить эту хитрость у бронзового Марка Аврелия в благополучные античные времена не было никакой возможности. Стоял он и думал: «Тоска и скучища. Хоть бы что-нибудь случилось. Тогда я показал бы всем, какой я умный».

И накликал! В Средние века христиане сбрасывали статуи языческих богов и знаменитых героев античности. И даже отправляли их на переплавку. Когда толпа заявилась в Латеран, чтобы уничтожить памятник Марку Аврелию, он заявил:

— Тихо! Меня нельзя сбрасывать! И расплавлять тоже нельзя!

— Это еще почему? — удивилась толпа. — Юпитера можно, Юнону можно, Цезаря можно, а тебя нельзя?

— Ни в коем случае, — твердо сказал Марк Аврелий. — Потому что я — памятник императору Константину, первому принявшему христианство. А вовсе не Марк Аврелий, как вы, может быть, подумали.

— Врешь, — не поверила толпа.

— Чтоб я лопнул, — поклялся Марк Аврелий. — Видите, не лопнул. Значит, и вправду Константин.

Толпа оглядела памятник — правда, нигде не лопнул. Значит, Константин.

— А я не верю, — заявил один нахальный тип. — Докажи.

— Легко, — согласился Марк Аврелий. — «Константин» в переводе означает «постоянный». Посмотрите на меня: разве я переменный? Я явно постоянный — поставили, вот и стою.

Обошли римляне статую, потрогали: и вправду постоянный. Вылитый Константин. И памятник Марку Аврелию стали считать памятником Константину и даже поставили перед Капитолием. Там он и посейчас стоит. Одно плохо — позолота с него куда-то делась. Вроде бы никто статую с конем ножиком не скоблил… А позолоты все-таки нету. Римлян спрашивают:

— Куда позолоту-то дели? Сперли?

Римляне невинно разводят руками:

— Да сами удивляемся! Была — и нету! Наверное, она к пальцам сильно липла. Памятник-то душевный, вот всяк и норовил то коня по крупу потрепать, то императорскую ножку погладить. А крупинки золота прилипали к пальцам. За сотни лет все и прилипли. Оно и к лучшему. Говорят, что когда на памятник вернется позолота, наступит конец света.

— Ай-я-яй, — говорили римлянам. — Неправдоподобно.

— Тогда это воробьи, — и римляне кивали на стайки, копошащиеся у подножия статуи. — Они думали, что это зернышки, склевывали золото и постепенно обклевали всего Марка Аврелия. Точно вам говорим — воробьи! Конкретно вот эти.

Так воробьев клана Нумы Помпилия обвинили в воровстве. Уже много веков тащится за ними эта мерзкая клевета. И когда воробьи других кланов повздорят с воробьями клана Нумы Помпилия, то подкалывают их: «Да что с вами говорить! Вы у Марка Аврелия все золото стащили! И в Тибре спрятали».

— Почему именно в Тибре? — удивлялись воробьи клана Нумы Помпилия.

— Потому что от этого вашего гнусного деяния образовался глагол «стибрить», то есть украсть, — отвечают воробьи клана Навона (они самые остроумные в Риме).

Но вообще-то это так, дружеские подковырки. Все знают, что воробьи этого золота не крали.

— Отсюда мораль: невиновность уже сама по себе есть награда, — закончил Чивио.

— Потому что другой честному человеку не дождаться, — дополнил Чижик. — Даже если он воробей.

Глава 13

Четыре в одном

— А сейчас мы посмотрим мост, — сказал Чивио. — Там есть очень странный памятник, ты таких никогда не видел. Мост Фабриция носит неофициальное название Мост Четырех Голов. Этот Фабриций был не то куратор, не то прокуратор в 62 году до нашей эры. Мост сохранился с тех времен и даже не слишком переделан. Про него рассказывают такую сказку.

СКАЗКА О ЧЕТЫРЕХ ГОЛОВАХ

— Прокляну! Утоплю! Разольюсь и затоплю! — бушевал бог Тибра Тиберин в своем подводном дворце. Дворец был так себе — низенький, плоский и длинный, похожий на ряд подводных амбаров. Тиберин туда на четвереньках вползал. Потому что Тибр — это вам не океан, глубина не та. А по обычаю надо, чтобы верхушки дворца водяного божества хотя бы из воды не торчали.

— Ну что ты так расстраиваешься, — ворковала Рея Сильвия, бывшая весталка, а ныне речная богиня и счастливая супруга Тиберина. — Не волнуйся, милый, тебе вредно. Вон позеленел весь, наверное, давление поднялось.

— Эти люди затеяли строить через меня мост! — возмущался Тиберин. — Оскорбление! Наглость! Шантаж и рэкет!

— Ну почему сразу рэкет, — погладила мужа Рея Сильвия. — Люди традиционно строят мосты через реки, это у них народный обычай.

— Но для речного божества это традиционно считается оскорблением, — объяснил Тиберин, тяжело дыша после вспышки гнева. — Мне вообще-то глубоко все равно, будет мост или нет. Но положено гневаться — я и гневаюсь. Сейчас отдохну и еще немного погневаюсь.

— Да лучше быстренько прокляни кого-нибудь и успокойся, — посоветовала Рея Сильвия.

— Строителей, — предложил Тиберин.

— Их-то за что, они люди подневольные.

— Архитекторов, — опять предложил Тиберин.

— Их нельзя, они творческие люди. От проклятья такого натворят — мало не покажется.

— Тогда Самого Большого Начальника, который приказал мост строить.

— Ой, вот уж кого нельзя проклинать, так это его, — воскликнула Рея Сильвия. — Сейчас Римом правит прямой потомок моего сына Ромула. Как же пра-пра-пра-правнучка проклинать…

— Хорошо, — сказал Тиберин, которому надоели эти сложности. — Тогда я прокляну тех, кто через 16 веков решит перестроить этот мост и при этом поссорится со всеми.

Такое хитроумное решение Рее Сильвии понравилось. Во-первых, дело будет через 1600 лет, авось проклятье протухнет и не сбудется. Во-вторых, никого из проклинаемых Рея Сильвия не знала и не видала — они еще не родились. В-третьих, если они перессорились, то, видимо, люди вздорные и жалеть их нечего, сами виноваты. Проклятье было произнесено. И мост был построен.

Прошло шестнадцать веков. Мост обветшал. Папа Сикст V приказал его починить. Четыре архитектора реставрировали этот мост и никак не могли договориться. Они смертельно перессорились, каждый день орали друг на друга. Однажды папа приехал посмотреть, как продвигается работа. И видит такую картину. Один архитектор кричит на второго:

— Кто так опору подводит? Только безмозглый болван так подводит опору!

— А ты что тут такое нарисовал на арке? — не отстает второй. — Это же не маска, а карикатура на Его Святейшество! Ах ты, дубина медноголовая!

Третий ничего не сказал, а вылил на второго ведро с краской. А когда четвертый архитектор обозвал трех предыдущих не просто нехорошими словами, а с упоминанием имени Господа нашего и девы Марии в ругательном контексте, папа содрогнулся. Он открыл рот, чтобы сказать, что он об этом думает, но вдруг из зеленой воды Тибра вырвалась молния, и потусторонний, слегка булькающий голос произнес:

— Слово сказано! Слово услышано! Пришло время проклятья! Буль-буль!

И папа Сикст тут же приказал казнить четырех поссорившихся архитекторов. А из мрамора вырезать столб с четырьмя головами архитекторов, смотрящих в разные стороны и не могущих разделиться. Не хотели мирно работать при жизни — будьте вместе после смерти.

Странный четырехголовый столб поставили на мосту Фабриция. Но история, как ни странно, на этом не окончилась.

Прошло еще сколько-то лет. Сто или двести — неизвестно. Для Вечного Города это не срок. Тосковали четыре головы на мосту. Их существование скрашивали только воробьи клана Трастевере. То сплетни городские перескажут, то песенку прочирикают. Но все равно скучно. И вот однажды четыре головы взмолились:

— Да что же это за судьба у нас разнесчастная! Сколько можно торчать на мосту! Хотим путешествовать! О Великий Юпитер, помоги нам! Отломи нас от моста!

— Вы уверены? — хмыкнул Юпитер.

— Си, синьор, — обрадовались Головы.

— Тогда ладно, — согласился Юпитер, приладился молнией и — ба-бах! — угодил прямо в основание четырехголового столба, где он к мосту крепился. Столб отломился и начал падать в Тибр. И лежать бы ему утопленником до конца света, если бы не воробьи клана Трастевере. Налетели они несметной кучей, подхватили падающие головы, изо всех сил надрываясь, отнесли на бережок. Лежат Головы на берегу Тибра, по колено в воде… ну, не по колено, потому что у голов колен нету. Наполовину в воде лежат. Рядом в обмороке распростерлись переутомленные воробьи.

Загрустили четыре головы: то хоть они на людном месте стояли, толпу видели, разговоры слышали. А теперь валяются в кустах, а как вода начнет прибывать — вообще потонут.

— Нет, это не дело, — сказали воробьи. — Давайте-ка, Головы, учиться летать.

— А у нас крыльев нету, — испугались Головы.

— А вы сперва научитесь, крылья потом отрастут.

И стали четыре головы учиться летать. После года упорных тренировок у них отросли крылья. Стали они не просто Головы, а Головы-с-крыльями. И полетели они путешествовать. Прилетели в далекий русский город — то ли Киев, то ли Владимир, точно неизвестно. А там зима, холода стоят лютые, снегом все замело. Головам-то все равно, они мраморные. А вот местные воробьи просто сотнями мрут от бескормицы. Вспомнили Головы-с-крыльями воробьев из клана Трастевере, которые их спасли. Стали в окрестных деревнях таскать коров да лошадей и складывать перед воробьями — кушайте, птички! Воробьи, конечно, лошадей не едят, они все больше зернышки предпочитают. Но с голодухи можно и мясо употребить.

И все бы ничего, да пару раз Головы-с-крыльями ошиблись — вместо коров притащили местных царевен. Они в русской фауне не разбирались, а по комплекции похоже. Воробьи царевен не клевали, но все равно большой скандал вышел: Змей Горыныч прилетел, царевен похищает! Четырехголовый Змей Горыныч, нетипичный! Местный Иван-царевич вызвал Головы-с-крыльями на бой.

— А мы не хотим, — отнекивались Головы-с-крыльями. — Отпусти нас, сердитый синьор, мы домой полетим, в Рим. И что нас понесло в эту холодную Россию…

Но Иван-царевич попался упертый. Отрубил он одним ударом четыре головы…

— А последнее желание? — спросили Головы.

Иван-царевич растерялся:

— Ну, загадывайте, выполню. Последнее желание — святое дело.

— Отвези нас, четыре головы, в город Рим, на мост Фабриция, да поставь на перила, да сбрызни живой водой — авось прирастем.

Почесал в затылке Иван-царевич: в Рим съездить — не в деревню Гадюкино, далеко. Но слово дал — придется выполнять. Долго ли, коротко ли — приехал Иван-царевич в Рим, вытряхнул из торбы Головы, сбрызнул живой водой (у него запас живой воды еще с прошлого подвига остался). Под радостные крики воробьев из клана Трастевере Головы тут же приросли на старое место и сказали:

— В гостях хорошо, а дома — лучше.

— Это мораль? — спросил Чижик.

— Мораль, — кивнул Чивио.

— А я бы сформулировал по-другому: не руби чужие головы — они могут прирасти к твоей шее.

— О-о-о, — уважительно протянул Чижик. — Я как представил Ивана-царевича с четырьмя мраморными головами архитекторов…

— По крайней мере, я понял, откуда на Руси взялись Змеи Горынычи, — сказал Чижик. — Это импортные враги-завоеватели, из Италии. Но мы в лице Ивана-царевича их победили. Виват, Россия! Как всегда.

— Мы с вами никогда не воевали, — надулся Чивио.

— Тогда виват Италия и Россия, любовь и дружба, — исправился Чижик.

Глава 14

Засада

— Темнеет, — сказал Чивио. — Пора возвращаться на площадь Навона и устраиваться на ночлег.

— Да что ты! — закричал Чижик. — Всего один, десятый памятник остался! Давай быстренько посмотрим что-нибудь рядышком — и утренним рейсом я полечу домой. А то вдруг на мое место нового Чижика-Пыжика поставят. И куда мне тогда деваться?

— Эх, не люблю я по ночам шляться, — поморщился Чивио. — Мы, воробьи, птицы дневные. Вечером мне все время кажется, что за нами кто-то следит… кто-то страшный…

— А я ничего не боюсь, — заявил Чижик-Пыжик. — Мы, питерские памятники, вообще отчаянные. Есть у нас такой Медный всадник, так для него самый крутой кайф — проскакать по городу, когда наводнение. Все пугаются, в домах прячутся — а он скачет прямо по воде, только бульки в разные стороны!

— Хорошо, — сказал Чивио. — Быстро глянем на последний памятник — и все! Тут недалеко церковь Санта Мария ин Космедин, там есть Уста Истины.

Церковь действительно оказалась недалеко. Решетка входа в галерею по вечернему времени уже была заперта, но птички легко просочились между прутьями. Огромная каменная маска немигающе смотрела безумными глазами. Полуоткрытый рот придавал ей туповатое выражение.

— Бр-р, — скривился Чижик. — И кому же это памятник, такому душевному?

— Никто не знает, — сказал Чивио. — То ли это какой-то забытый бог, то ли просто украшение.

— Ничего себе украшение, — поежился Чижик. — Не дай бог приснится… А почему рот открыт?

— Это же Уста Истины — Бокка-делла-Верита. Если человек солгал и потом положит туда, в каменный рот, руку, Уста Истины ее откусят.

— Ой! — удивился Чижик. — Напрочь?

— Не знаю… может, пожуют и выплюнут. Эту штуку вместо следователей использовали в Средние века.

Представляешь, как удобно: не надо вести долгие допросы, сличать показания свидетелей, опровергать алиби… Подозреваемый засовывает руку в пасть, Уста Истины его — ам! И все, преступление сразу и раскрыто, и наказано. Конечно, находились хитрецы, которые умели обмануть даже Уста Истины. Например, в Средние века случилась такая аморальная история.

НЕ СКАЗКА О СРЕДНЕВЕКОВОЙ ЛЕГКОМЫСЛЕННОЙ ЖЕНЩИНЕ

Одна средневековая легкомысленная женщина обманывала своего не менее средневекового мужа — крутила роман с молодым средневековым соседом. Это нехорошо. Муж ее заподозрил (даром что средневековый) и сказал: «Завтра, дорогая, сходим к Устам Истины. Вот я и узнаю, верная ли ты мне жена». Женщина в панике позвонила любовнику… ой, нет, слугу послала, с телефонами в Средние века большая была напряженка. Наутро молодой человек переоделся нищим и сел у входа в галерею церкви Санта Мария ин Космедин. Вот идет к Устам Истины недоверчивый муж с женой. Женщина бросила лженищему монетку, а тот в благодарность поцеловал ей руку. Женщина подошла к Устам Истины, вложила руку в открытый рот божества и сказала: «Клянусь, что за всю жизнь меня целовали только мой муж и вон тот нищий, что сидит у входа в галерею». Уста Истины аж зубами заскрежетали от бессилия — женщина сказала чистую правду, не за что руку откусывать, а так хотелось…

— Но это не сказка, а правда, — закончил Чивио. — Сказку с моралью я тебе потом расскажу, когда мы будем в безопасности на площади Навона. Не нравится мне тут… Посмотри, у входа кто-то стоит… нет, это просто тень колышется… от дерева, что ли? Так нет поблизости дерева… А из углов глаза глядят… ой-ой!

— Подожди минуточку, — попросил Чижик. — Я только загляну туда внутрь. Интересно же, как этот откусывательный аппарат устроен. Может, нам в Питере такой же механизм сделать. Я быстро…

— Не надо! — закричал Чивио, но Чижик уже нырнул в открытый рот.

— Ага! — сказал кто-то совсем рядом с Чивио. Четыре высокие фигуры отделились от каменной стены, выросли до потолка, потом легкими черными шарфиками втянулись в Уста Истины. Уста сглотнули, слегка поперхнулись и замерли снова. Пятая фигура у двери пожала плечами и снова отступила во тьму, сделалась невидимой.

— Чижик… — позвал Чивио дрожащим голоском. — Чижик… вылезай… тут такие ужасы.

Он подлетел к Устам Истины, постучал в щеку, даже заглянул внутрь. Там было темно и тихо. Уста Истины посмотрели на воробышка и ехидно показали язык, которого у них в принципе не было.

Глава 15

Тяготы плена и кто кого ай-я-яй

— Эй! Эй! — крикнул Чижик, озираясь. — Вы куда меня притащили?

Вокруг была тьма. Он вообще не понял, что произошло. Залетел в Уста Истины, поглядел, что внутри нет никакого откусывательного механизма, собрался вылететь… и вдруг через то же отверстие влетели какие-то существа, вроде бестелесные, как ветер, но в то же время ужасно сильные. Они подхватили Чижика, потащили… Волокли довольно долго, причем Чижику показалось, что пару раз они явно прошли сквозь стену. И вот он здесь, в темнице.

— Эй!

— Сумман, зажги свет, — сказал мягкий холодный голос.

— Свет? Это мы мигом, — сверкнула молния. В темноте нарисовалась высокая фигура с молнией в руке. Фигура отломила от молнии кусочек, вставила в факел на стене, отломила второй кусочек, вставила во второй факел… так методично она обошла большое сводчатое помещение. Стало светло.

— Электричество, — удивился Чижик.

— А то, — довольно кивнул Сумман. — Самое электрическое электричество — молния! Я же бог ночных молний.

— Ага, — кивнул ничего не понявший Чижик.

— Ай-я-я-яй! — заверещал кто-то невидимый.

— Это он боится, что про него забудут, — заметил Сумман. — Аий Локутий, Вещий Голос неизвестного божества.

— Ай-я-я-яй! — опять заверещал невидимый.

— А почему орет?

— А он больше ничего не умеет.

— А как он выглядит?

— Ну, птица, ты даешь. Как может выглядеть голос? Никак. А там, в дверях — Портун, бог дверей.

— Ух ты, — удивился Чижик. — Прямо особенный бог для дверей?

— Подумаешь, у нас еще есть бог шкатулок Аркулюс. Древние римляне были методичным народом, у них были боги для всего на свете.

— Я еще по совместительству бог входа и выхода в море, — скромно сказал Портун.

— Я тебя видел, — вгляделся Чижик. — Ты высунулся из дверей той церкви, где мраморный слоник. И из церкви на площади Навона. Я не обратил внимания, а теперь вот узнал.

— Точно, — кивнул Портун. — Я всегда стою в дверях. Причем сразу во всех дверях этого мира.

— Идеальный шпион, — одобрил Сумман. — Жаль, что от дверей далеко не отходит.

— Ребята, я не понял, — сказал Чижик. — Я что, попал на нелегальную сходку римских богов?

— Ты почти права, птичка, — сказал мягкий холодный голос. — Странно, что ты не трепещешь от страха.

— Я бронзовый, — пояснил Чижик. — Мне трепетать технически сложно. И я из Питера. Питерские никого не боятся.

— У нас есть средства напугать тебя, — продолжил голос. — Но пока переговоры развиваются неплохо. Я подожду.

— А ты где? — завертел головой Чижик.

— Вон, за ширмой, — Сумман показал куда-то внутрь помещения. — Это же Василиск, ты не понял? Если ты на него бросишь взгляд, то окаменеешь. А если он бросит взгляд на тебя — то тоже окаменеешь. Правда, некоторые вспыхивают и горят…

— А какая температура его взгляда? — озабоченно спросил Чижик. — Окаменение мне не страшно — был бронзовый, стал каменный, невелика разница. А вот расплавиться не хотелось бы.

— Да как-то никто пока температуру не замерил, — хмыкнул Сумман.

— Тогда пусть сидит за ширмой, — сказал Чижик. — Не будем рисковать.

— Он тут главный, — объяснил Сумман. — Хотя мы — бывшие и забытые боги, а он — просто суеверие. Зато он очень сильный — в него до сих пор верят в Риме. А в нас — нет.

— А мы где? — просил Чижик.

— Это подземелья Колизея, — подал голос Портун. — Очень хорошее место, много дверных проемов, мне легко перемещаться.

— Мне тоже тут хорошо, — кивнул Сумман. — Я — ночной бог, а здесь — вечная ночь.

— Мне тоже Колизей нравится, — произнес простуженный женский голос. — Я Мефитис, богиня вредных подземных испарений. От этих мужчин не дождешься, чтобы они представили даму.

И тонкая женская фигура дунула в сторону Чижика. Тот закашлялся:

— Ничего не скажешь, испаряет. Фу, ну и запах…

— Это мне по должности положено, — объяснила Мефитис, довольная произведенным впечатлением. — Не розами же мне благоухать.

— Есть еще Цекутис — бог, лишающий света глаза умирающего, есть Видуус — отделяющий душу от тела, есть Либитина — богиня похорон…

— Когда-то мы были великими богами, — сказал Сумман. — А теперь люди о нас забыли. Не то что люди — даже мы сами о себе забыли. Вот Эйя, — и он указал на бесформенную тень, зависшую под потолком. — Ты знаешь, кто такая Эйя?

— Нет, — сказал Чижик.

— Я тоже, — вздохнул Сумман. — И Портун забыл. И она сама уже не помнит, богиней чего была в древние времена. Склероз за двадцать веков очень прогрессировал.

— Ай-я-яй! — горестно заверещал Вещий Голос Неизвестного божества.

— Подождите, я не понял, — перебил Чижик. — А при чем тут я? Вы меня-то зачем сюда приволокли?

Сумман замялся. Портун отступил ближе к дверям. Мефитис смущенно дунула в потолок.

— Мы хотим памятников, — застенчиво сказал Сумман и почесал молнией в затылке. — Ты не думай, мы не такие уж тупые и понимаем, что наше время ушло. Никто никогда не будет верить в Портуна, никто не принесет жертву мне, никто не вспомнит об Эйе… Но горько, если нас совсем забудут. Тогда мы развоплотимся напрочь. Видишь, во что превратилась Эйя? Она жива только благодаря единственной надписи, сохранившейся на могильной плите: «Могущественная Эйя, прости и помоги мне». Если надпись сотрется — Эйя развеется совсем. Вот если бы в Риме поставили памятники нам, забытым богам… Я с молнией в руке неплохо смотрелся бы в новом районе ЭУР, где фонтан. А Портун был бы неотразим в каких-нибудь дверях. Цекутиса можно водрузить в районе электростанции. Мефитис будет бесподобно хороша напротив парфюмерной фабрики или салона. А Эйю все равно куда поставить. Люди ходили бы мимо, смотрели бы на нас, помнили бы наши имена… Что в этом плохого? Волчице повезло. И Бастет хорошо устроилась на своем карнизе. Мы тоже хотим.

— Здорово придумано, — одобрил Чижик. — Но при чем тут я?

— А ты все это и сделаешь, — вкрадчиво сказал Василиск из-за ширмы. — Ты думаешь, мы не догадались, кто ты такой?

— Я — питерская городская скульптура, — сказал Чижик. — Самая лучшая, между прочим. Остальные и в подметки не годятся.

— Ха-ха… это неплохая крыша… но мы сразу все поняли. Не надо притворяться. Маски сброшены!

— Эй, ребята, вы меня с кем-то путаете, — забеспокоился Чижик. — Ну и кто я по-вашему?

— Ты — ревизор!

В подземелье наступила тревожная тишина.

— А ревизор — это кто? — осторожно спросил Чижик. — Я такое слово, конечно, знал… но забыл.

— Не притворяйся! — загремел под сводами голос Василиска. — Ты — инспектор международной организации охраны памятников, замаскированный под памятник!

— Ох, — выдохнул Чижик.

— Мы сразу все поняли, — объяснил Сумман. — На самолете прилетает некто, летает по городу с местным сопровождающим из клана Навона (самые вредные твари, между прочим), берет интервью у всех памятников… И что, мы должны верить, что ты прилетел на экскурсию? Мы умеем уважать инкогнито. Но больше оно тебе не понадобится.

— Эй, ребята, я не инспектор и не этот… розарий… резвизарий… Я — простой питерский Чижик, — замахал крыльями Чижик.

— Ты сделаешь так, чтобы нам поставили памятники, — приказал Василиск. — Или хотя бы один, но многофигурный. И с подписанными именами.

— Я не смогу! Кто меня послушает?

— Ты останешься в подземелье, пока не придумаешь, как это сделать, — сказал Василиск. — Взять его!

Сумман и Цекутис схватили Чижика и бросили в железную клетку.

— От гладиаторских боев осталась, — пояснил Сумман. — Ты уж не серчай, птичка. Мы — боги ночные, злодейски настроенные. Каждый день я буду метать в тебя одну молнию. Она расплавит кусочек твоего бронзового тельца. Если не хочешь расплавиться весь — придумай, как нам помочь. И сделай это — вот что главное!

— А я буду дышать на тебя вредными испарениями, — сказала Мефитис.

— А я прищемлю тебя дверью, — сказал Портун.

— А я посмотрю на тебя, — сказал Василиск.

— Ай-я-я-я-яй! — сказал Аий Локутий.

— А я даже не знаю, что сделаю, — сказала Эйя.

— А я все равно убегу, — сказал Чижик.

Глава 16

Курс на Колизей

— И он влетел в Уста Истины, а оттуда не вылетел! И потерялся навсегда! И я не знаю, что делать! И я думаю, пора спасать! — закончил Чивио.

Площадь Навона густым слоем покрывали воробьи. Они сидели на тротуаре, на фонтане, на церкви Санта-Аньезе-ин-Агона, на всех балконах, карнизах и крышах. Люди испуганно обходили площадь и шептали: «Не к добру». У фонтана Нептуна в обмороке лежали два кота. Они не могли выбрать, на какого воробья прыгнуть, и захлебнулись слюной. Чивио, испуганный исчезновением Чижика, созвал Большой Воробьиный Сбор.

— Пусть отчитаются кланы, — сказал главный воробей города Рима, носящий должность Самый Чирик. — Не видал ли кто бронзовую птичку? Клан Навона, я так понимаю, уже отчитался. Клан Нумы Помпилия, район Палатинского холма и Капитолия.

— Нет.

— Клан Полоумного Гладиатора, район Колизея и Золотого Дома.

— Нет.

— Клан Трастевере, район Трестевере.

— Нет.

— Клан Коррида, район Испанской лестницы.

— Нет.

— Суверенный безымянный, единственный и неповторимый клан Ватикана.

— Нет.

— Клан ЭУР.

— Нет.

— Клан Пирамиды.

— Нет.

— Остальные кланы базируются еще дальше. Хорошо. Теперь представители кланов облетят те памятники, которые посещал покойный… м-м-м… я хотел сказать, потерпевший. И спросят, как и что.

Десять воробьев — по числу памятников — взлетели и отправились на допрос. Остальные молча ждали.

Скоро «следователи» вернулись и принесли массу сведений.

— Фонтан Рио делла Плата ничего не видел. А церковь Санта-Аньезе-ин-Агона заметила копошение в дверях — ей было щекотно.

— Ангелы на мосту сказали, что они не ябеды и никому ничего не скажут. Но маленькую бронзовую птичку искали какие-то исчадия ада.

— Пасквино заметили тени в дверях палаццо Браски. Но не уверен.

— Мраморный слон на нас дунул из хобота! И сказал, что будет дуть на всех, кто ловит милую бронзовую птичку. И на того типа, что стоял в дверях церкви, а тела не имел.

— Виктор Эммануил сказал, что короля допрашивать неприлично.

— Волчица сказала, что никому ничего не скажет, потому что неизвестно, на чьей мы стороне.

— Марк Аврелий сказал, что он — император Константин.

— Четыре головы своими восьмью глазами ничего не видели.

— Все понятно, — подытожил Самый Чирик. — За нашим гостем охотились какие-то исчадия ада. Застенчивые исчадия — в дверях стоят, внутрь не проходят. Кстати, а кто допросил Кошку с улицы Кошки?

— Чирикалло, — оглянулись воробьи. — Из клана Пирамиды. Эй, где ты?

Одного воробья не хватало.

— Наши пропадают на глазах, — зашептали воробьи. — Скоро никого не останется. Жуткие вещи творятся в Риме.

— Теперь его придется спасать, — вздохнул было Самый Чирик, но тут прилетел взъерошенный Чирикалло и сказал:

— Кошка дала ценные показания! Нет, сначала она дала мне лапой… но я объяснил, что я не воробей, а инспектор уголовного розыска. Кошка сказала: «Ищите бронзовую птичку в подземелье Колизея. Они потащили ее к Василиску!»

Воробьиный галдеж тут же стих. Все в Риме со времен Нерона знали, кто такой Василиск.

— Я все равно полечу его спасать, — дрожащим голоском сказал Чивио. — А если я окаменею, вы поставите меня на площади Навона. Вот в заморском городе Питере есть бронзовый Чижик, а в Риме будет каменный воробей.

— В Риме будет жуткое количество каменных воробьев, — хмыкнул Самый Чирик. — Потому что мы летим все. На старт! Внимание! Взлет!

И воробьиная туча взяла курс на Колизей.

Глава 17

Дипломатия в действии

— А у нас в Питере тоже была богиня вредных испарений. Звали ее Кикимора Вонючка. Жила она где-то за Охтой, и в виде этих самых испарений испарялась по всему городу. От нее кашляли да болели. И вот однажды питерцам надоело: до каких пор мы будем подчиняться Вонючке? Долой кикимор, да здравствует здоровый образ жизни! И они изобрели противогаз. Это такой хобот, его на лицо надевают и дышат через него. Как у вашего мраморного слона на площади. И вот наступил вечер, пошла Вонючка по городу и видит: весь Невский в противогазах! Никто ее не нюхает! Расстроилась Вонючка, рассыпалась на молекулы и стала весенней коллекцией духов невской парфюмерной фабрики. А у питерцев с тех пор появилась традиция: по субботам гулять по Невскому в противогазах… ой, это я что-то того… ну, ладно, никто не проверит.

Мефитис слушала сказку с горящими глазами. Глаза горели красным, реже — синим.

— Жизненная история, — вздохнула она. — Ну, прямо все правда. Я вот тоже бывалоча как взлечу в сумерках с берегов Тибра, как расползусь по улицам Рима… все кашляют, все кривятся от моих испарений. А сейчас что? Сейчас любой завод по части вредоносности испарений меня за пояс заткнет. Я уж и не вылезаю, не позорюсь. Эх, да чего там! Лучше я тебе расскажу, как помогла одному воробью победить войско Юлия Цезаря.

Мефитис оказалась классной теткой. Она рассказывала анекдоты времен Нумы Помпилия, ругала Ромула, хвалила Нерона и имела только один недостаток: не ложилась спать.

Чижик рассудил, что скоро его стражи уснут, и он как-нибудь исхитрится и вылезет из клетки. В конце концов его бронзовый клюв — не картонный. Но увы! Мефитис развлекала его беседой, Портун размазался по дверце в клетке, Сумман в уголке точил свою молнию. Аий Локутий верещал через равные промежутки времени — забытые боги приноровились определять по нему, который час. Эйя с потерянным видом летала вокруг клетки. Либитина копала в углу могилку, по размерам — на некрупную птичку. За ширмой возился и чесался Василиск.

И вдруг в подземелье влетело что-то вроде бестелесной всполошенной курицы.

— Это кто? — поразился Чижик. — Душа невинно убиенной и сваренной наседки?

— Нет, это стриги, наши слуги, — пояснил Сумман. — Нечто среднее между зловещими мертвецами, летучими мышами, гарпиями и привидениями. Ну, чего надо?

— К Колизею приближаются тучи воробьев, — доложила летучая «курица».

— Ну и что, — не понял Сумман. — Может, у них того… перелет в Африку.

— Или брачный период, — мечтательно протянула Мефитис. — Я про любовь все очень уважаю.

— Мое дело предупредить, — пожала плечами «курица».

— Глупцы, — мягко сказал Василиск. — Они летят освобождать пленника… мы сейчас сделаем из них блюдо по рецепту императора Нерона. Помнишь, Либитина?

— А как же, — отозвалась богиня похорон. — Такое трудно забыть: пирог с воробьиными языками величиной семь на восемь, восемь на семь. Еле в зале поместился. А воробьиные языки жесткие. Сколько народу поутру поносом маялось — не сосчитать. Двоих даже схоронили, к моей радости. Правда, их болезнь только началась поносом, а окончилась кинжалом, хе-хе-хе…

Чижик чуть не закричал от радости. Верный друг Чивио собрал родственников и летит спасать его!

— Глупцы, — нежно повторил Василиск. — Я только посмотрю на них — и они окаменеют.

Чижик похолодел, хотя и так был не теплый, а бронзовый. Ведь воробьи не знают, что здесь Василиск! Его срочно надо обезвредить! Но как?

— Ай-я-я-я-яй! — заорал Аий Локутий.

— Заткнись, не до тебя, — отмахнулся Чижик.

И тут в подземелье влетел воробей.

— Не смотреть! Отвернуться! — закричал он. — Я парламентер, меня нельзя окаменевывать!

— Чивио! — обрадовался Чижик. — Я здесь! То есть Василиск здесь, осторожно! Спасайся!

— Я имею честь предъявить синьору Василиску и его друзьям ультиматум! — гордо провозгласил Чивио.

— Уй ты, какие мы грозные, — ласково проворковал Василиск.

— Маленький, а храбрый, — умилилась Мефитис.

— Из одного воробьиного языка пирог не состряпать, — разочарованно скривилась Либитина. — Ты остальных-то приведи.

— Остальные воробьи осадили Колизей плотным кольцом, — сказал Чивио. — Если вы не освободите нашего друга, то мы…

— Ой-ой-ой, и что же такое страшное вы сделаете, малыши? — заулыбался Василиск. — Ой, мы просто трепещем от ужаса!

— Мы будем на вас какать! Хоть это и неприлично! Наши математики подсчитали, что не пройдет и недели, как Колизей скроется под тоннами… ну, понятно чего. А мы еще послали за помощью к воробьям Остии и отправили гонцов к конгрегации римских голубей. Вы будете навеки похоронены…

— Да, не о таких похоронах я мечтала, — пробормотала богиня похорон.

Боги задумались. Угроза была нешуточная — городские власти тратили много сил на борьбу с птичьим пометом, угрожавшим историческим памятникам. Если птицы возьмутся за дело всерьез…

— Но мы устали быть забытыми тенями, — жалобно сказал Сумман. — Мы хотим памятников! Бастет и Мать Волчица хорошо устроились. А мы…

— Стойте! — воскликнул Чижик.

— Я не могу стоять, я взлетаю все время, — пожаловалась Эйя.

— Да нет, взлетайте на здоровье, я просто придумал! Я придумал! У меня есть гениальный план!

— Ну, давай, — недоверчиво сказал Василиск.

— Надо сначала сделать трубку — любую, хоть картонную, хоть журнал трубочкой свернуть, — начал Чижик. — Приставить ее к ширме Василиска. Получится аппарат забытобогоскоп. Василиск будет по очереди смотреть в этот аппарат на каждого из богов. И боги окаменеют. Потом воробьи отнесут эти статуи в какой-нибудь парк. В Риме есть парки?

— Полно, — сказал Чивио. — Мне лично окрестности виллы Боргезе очень нравятся. Если там расставить статуи, никто ничего не заподозрит. В Риме много памятников, десятком больше, десятком меньше…

— Воробьев — тучи, они утащат даже каменные статуи, — продолжил Чижик, вспоминая историю о Четырех Головах и спасших их воробьях. — И вы станете собственными памятниками, как Кошка и Волчица.

— А что, — сказала Либитина. — В этом что-то есть.

— Парк забытых богов, — сказал Сумман. — Красиво.

— Только меня окаменейте в красивой позе, — попросила Мефитис. — И с одухотворенным челом, подъятым к вечерней звезде…

— Чела поднимайте куда хотите, — сказал Чижик. — Каждый окаменеет в той позе, в какой захочет. Все для вас!

— Ты неплохо придумал, малыш, — грустно сказал Василиск. — Но упустил две вещи. Во-первых, эти боги уже почти развоплотились. А для окаменения нужна материя. Поэтому они смогут побыть памятниками несколько дней от силы, а потом снова станут тенями. А во-вторых, что будет со мной? Как я сам на себя посмотрю?

— Ну, это как раз легко — в зеркало, — отмахнулся Чивио. — А вот первое…

— Я знаю! — воскликнул Чижик. — Я жуть до чего умный. Вам и не надо каменеть, уважаемый синьор Василиск. В Парке Забытых богов вы будете смотрителем…. э-э-э, то есть посмотрителем. Как кто из богов раскаменеется, так вы на него взглянете — и он опять окаменеет. Представьте, вечером по дорожкам парка будет бегать собачка неизвестной породы в темных очках.

— Это еще что такое — очки? — удивился Василиск.

— Да, в Древнем Риме они еще не были модны, — вспомнил Чижик. — Это такая элегантная вещь, которую люди надевают на глаза с неизвестными воробьям целями. Видимо, для красоты. У нас в Питере прямо все в очках… ну, почти все. А вам они помешают окаменевывать всех подряд.

— Ишь ты, — подивился Василиск. — А мне пойдет?

— Я тоже хочу для красоты темные очки, — надулась Мефитис.

— Вы и так очень красивая, вам лишку будет, — выкрутился Чижик. Мефитис утешилась.

— Разве я похож на собачку? — вяло возражал Василиск.

— Не думаю. Но сейчас так много разных пород, — сказал Чижик. — Есть даже совсем лысые. Вы хоть лохматый? Или тоже лысый?

— Еще какой лохматый, — обиделся Василиск. — Я пушистый и очень красивый. Посмотришь?

— Нет, я верю, — поспешно отказался Чижик. — И вообще пора за работу. Чивио, лети к ребятам, скажи, чтобы не расходились. И поищи каких-нибудь ковров-самолетов. Сумман, ищи трубку. Мефитис… э-э-э… подмети тут, а то мусорно. Не оставлять же за собой грязь. Колизей как-никак.

— Раскомандовался, — проворчал Сумман, но полетел на поиски. Через десять минут он вернулся с журналом, оставленным каким-то посетителем Колизея. Свернул журнал трубкой, приставил к ширме, стукнул молнией. Трубка прилипла.

— Надо же, — удивился Чижик. — Приклеилась.

— Молнии от старости липкие стали, — пояснил Сумман. — Как старая резина.

Василиск когтем проковырял в ширме дырку — там, где к ней прилегало отверстие трубки. Забытобогоскоп был готов. Боги долго пререкались, на ком экспериментировать. Наконец Портун в пылу спора нечаянно оказался напротив «окуляра», Василиск радостно на него посмотрел… и Портун превратился в статую. Крупный мраморный мужчина с ключами в руке странно поджал левую ногу — случайная поза была какой-то косой.

— А что, — одобрил Чижик. — Мне нравится. Вот у нас в Питере есть Абстрактная скульптура, так она еще кривее.

— О-о-о! — заверещал Чивио. — О-о, какие же мы глупые!

— Все? — удивился Василиск. — Я всегда считал себя очень умным.

— Я тоже, но увы, — сказал Чивио. — Зачем воробьям тащить прорву мрамора в такую даль? Боги могут прилететь туда своим ходом и окаменеть на месте! Каждый выберет себе место по душе, встанет в позу…

— Хм… — признал Чижик. — Чивио, ты гений. Вели воробьям стащить откуда-нибудь темные очки. Хорошо, что ночь и люди спят.

И вскоре из Колизея к вилле Боргезе двинулась странная процессия. Сначала бесплотной темной стайкой прошмыгнули боги. Потом показалась туча воробьев, тянувших какой-то растрепанный сверток — это Портуна завернули в украденную с балкона простыню. Зрелище было столь жалостливое, что конь Виктора Эммануила не выдержал, поддал задом, сбросил всадника и довез тяжелый груз до парка. Виктор Эммануил обиделся и не стал на него садиться. Так что три дня они стояли на постаменте отдельно и отвернувшись друг от друга, к изумлению туристов. Потом король все-таки залез на коня, но выражения лиц у обоих до сих пор недовольные.

Вслед за свертком меньшая стая воробьев тащила странный предмет, нечто вроде ширмы с приклеенной трубкой из рекламного журнала. И последним, посвистывая, шел крупный черный зверь в темных очках с надписью «Дольче & Габбана». Наверное, это была собака.

Глава 18

Самая короткая

— И зачем тебе улетать? — уговаривал Чижика Чивио. — Все дела закончились, памятники с моралью ты собрал, забытые боги красуются в парке Боргезе, их уже сфотографировали для путеводителя. Мефитис особенно довольна — говорит, что с детства мечтала о карьере фотомодели, а по настоянию родителей пришлось пойти в богини. Василиск познакомился с белой мальтийской болонкой и наладил семейную жизнь. Останься хотя бы на денек. Слетаем к морю, искупаемся, позагораем.

— Во-во, мне, бронзовому, только купаться, — фыркнул Чижик. — Понимаешь, я боюсь. Вдруг дома на мое место поставят нового Чижика?

— А ты тогда к нам вернешься и навсегда у нас останешься, — предложил Чивио. — В Риме нет памятника птице. Вот во Флоренции стоит такая пухлая птичка работы известного современного скульптора… а у нас нет. Оставайся, а?

— Не, у меня там работа, — покачал головой Чижик. — Я исполняю людям желания. В меня бросают монетку, кто попадет — у того сбудется желание. Представляешь, какая у меня прекрасная профессия — исполнять питерские мечты…

— Да, — грустно сказал Чивио. — Это конечно. Тогда прощай.

Чижик влетел в самолет. Чивио помахал крылом. Статуя в аэропорту посмотрела неодобрительно. Как-то не сложились у них с Чижиком отношения.

Самолет взлетел. Летчики тревожились — тучи воробьев окружили самолет, лезли в иллюминаторы. Потом отстали — самолеты летают быстрее, чем птицы. Да воробьи и не собирались улетать далеко, они только провожали. Хорошо, когда есть кому проводить тебя в дорогу.

Эпилог

— А теперь я представлю отчет о проделанной работе, — сказал Чижик. — Вы мне дали задание перевоспитаться. Я, конечно, перевоспитывался вдрызг, как умел. Но в условиях Рима воспитание возвышенных чувств и добродетелей становится очень сложной задачей. Например, памятник на площади Навона учил меня вранью! «Вовремя сказанное вранье всегда полезно» — вот какую мораль вынес я из общения с ним. Памятник по кличке Пасквино советовал мне жениться не по любви, а по расчету. Статуи на мосту Святого Ангела были подтверждением истины: «Одни работают, а другим за это памятники ставят». Очень опасна для молодого поколения мораль, которую проповедовал памятник слону с площади Миневры: «На все начхать!». Во-первых, это воспитывает наплевательское отношение к жизни. Во-вторых, это опасно с точки зрения распространения гриппа. Один памятник вообще на всех с веником кидался. Нет, не в баню приглашал, а дрался. Хотя вообще-то он обаятельный. А какие обжоры эти римские памятники! Помните пиры римских императоров?

— Нет, — ошалело сказала Абстрактная Скульптура.

— Зря, — сурово ответил Чижик. — Так вот. Римские памятники переплюнули даже императоров, они советуют: «Ешь скорей живых мышей, расцветай и хорошей!» Кстати, они считают, что в жизни главное — еда, а не духовные ценности: «Хорошее питание — лучшее воспитание». Конечно, плоды такого воспитания не заставили ждать. Позолоту с памятника — и ту сперли! Да еще и издеваются: «Невиновность — единственная награда за честность, потому что другой не будет». Вообще там взрыв преступности: золото ободрали, головы поотрубали, а вредная женщина, изменившая мужу, выкрутилась, потому что памятник Уста Истины ее оправдал! Разгул бандитизма и подъем аморальности — вот что такое памятники Рима! А вы меня туда на перевоспитание отправили! Да я — невинный младенец по сравнению с этими прожженными циниками! Нет, я согласен с поэтом: «Рим должен быть сожжен!» Только я забыл, кто это сочинил.

— Это не я, — отказался памятник Пушкину.

— Это не я, — отказался памятник Крылову. — Может, Гончаров?

— Ну что же, — после долгого молчания сказала Абстрактная Скульптура. — Я думаю, поездка Чижика имела большое воспитательное значение. Он столкнулся со злом и аморальностью… и я рада, что тебе не понравился Рим.

— Мне? — поразился Чижик. — Не понравился Рим?

Он прищурился, потому что посреди хмурого питерского дня ему в глаза брызнуло солнце площади Навона, отразилось от струй воды, запрыгало по фонтану Рио-Делла-Плата, ворвалось в сумрак церкви Святой Инессы… Рим, веселый и жестокий, лучший в мире город, улыбнулся Чижику. Солнце площади Навона помахало лучиками.

— У питерцев, наверное, много неисполненных желаний накопилось, — сообщил Чижик этому солнцу. — Поэтому я не могу приехать прямо сейчас. Вот разгребу немного завал из невыполненных желаний и несбывшихся мечт — и опять туда, где фонтаны и русалки, и старый веселый Нептун, и друзья… Интересно, как там Мефитис? Испаряет ли вредные испарения в виде статуи или перестала? И надо передать привет от питерских котов самой лучшей кошке в мире — Кошке с улицы Кошки…

— Что с тобой случилось? — испугалась Абстрактная Скульптура. — Ты заболел?

— Со мной случился Рим, — улыбнулся Чижик. — Это бывает.

И солнце с площади Навона услышало его и послало сувенир — один лучик сквозь сумрачное, перламутровое питерское небо.

Content

ЧИЖИК В РИМЕ

Глава 1 С чего начинается воспитание

Глава 2 Будем считать до десяти

Глава 3 Битва в пути

Глава 4 Первая мораль комом

Глава 5 О земноводных

Глава 6 Лучшие в мире ангелы

Глава 7 Памятник мудрым мыслям в крепкой башке

Глава 8 Не смотри на этот памятник!

Глава 9 Кошка с улицы Кошки

Глава 10 Как ловят богов

Глава 11 Нелегкая жизнь простой волчицы

Глава 12 Путаница с императорами

Глава 13 Четыре в одном

Глава 14 Засада

Глава 15 Тяготы плена и кто кого ай-я-яй

Глава 16 Курс на Колизей

Глава 17 Дипломатия в действии

Глава 18 Самая короткая

Эпилог